Олег Викторович Батлук

Мистер Эндорфин

© О. Батлук, 2019

© ООО «Издательство АСТ», 2019

Апология жанра. Вместо предисловия

Писательская муза — это Золушка, и ей подходит лишь одна-единственная туфелька жанра.

Хорошо, если эта туфелька лежит прямо на лестнице перед дворцом. Многие авторы искали ее всю жизнь…

В первое утро своего писательства я свесил ноги с кровати и попробовал роман. Так малыши напяливают папины ботинки сорок третьего размера и волочат за собой внезапно отросшие копыта.

Затем я сунул ступни в новеллу. Она была удобна, как домашние тапочки. Я едва слышно шаркал к финалу, не разбудив даже тараканов под плинтусом.

После этого я решил примерить поэзию. Поэзия, как лакированные туфли, сверкала даже в ненастную погоду. Это было как минимум эффектно. Правда, рифмы меня страшно стесняли. Я не мог пройти и метра без стонов (что для лирических стихов неплохо). Досочинявшись до кровавых мозолей, я оставил поэзию поэтам.

И вот, наконец, я нашел своей Золушке жанр по размеру. Правда, им оказалась не хрустальная туфелька, а кроссовки. Пружинистые и легкие, в которых можно пробежаться перед работой.

Я говорю о жанре миниатюры. В кино существует похожий формат — короткометражки.

Аналогия с кино неслучайна. Я вообще считаю, что мы сейчас живем в эпоху посткинематографа, когда кино существенно преобразует все прочие виды искусства.

Литература «пострадала» от кинематографа больше всего. Джойс заметил угрозу еще в тридцатые годы прошлого века: он внимательно смотрел «Броненосец Потемкин», изучая приемы монтажа. Стремительно слепнущий ирландец понимал, что новое искусство, умеющее оживлять написанные тексты, может легко выиграть конкуренцию у слепой литературы.

Чтобы добиться успеха в эпоху посткинематографа, литература должна быть киногенична. Отныне ее главная добродетель — это умение усадить читателя в режиссерское кресло и помочь ему снять кино в своей голове. На авансцену литературы выходит изобразительная техника кинематографа: монтаж, смена планов, флешбэки и саундтрек. Роль последнего играет звукопись письменной речи.

Между кино и литературой остается одно различие: в первом случае ты — зритель, во втором — режиссер.

Режиссер — это, конечно, увлекательно: можно создать свой город солнца на ощупь, — но энергозатратно. Работа зрителя легче и в бытовом плане комфортнее.

При этом на воображение современного человека претендует не только литература. Кто только не норовит залезть нам в голову. Даже среднего ума «умный» дом скоро станет умнее нас.

У литературы больше нет бескрайних русских просторов, беспросветных ночей, безвылазных зим, чтобы наслаждаться монополией на наш досуг. Где ты, блаженное бестелевизорье, безынтернетье и безайфонье? Пропало не за понюшку биткойна.

На высказывание современному писателю оставили в разы меньше времени, чем его предшественникам. Наши будни — это мелкий винегрет. Мы перестали проживать большие эпические жизни и перешли на экспресс-судьбы, малолитражные участи и компактное мироздание. Мы стали королями эпизода.

И тут выхожу я, весь в белом, со своими миниатюрами — короткометражками.

Я не претендую на вашу душу. Только на ваши пять минут за чашечкой кофе.

Олег Батлук

Предисловие

Данный сборник миниатюр рекомендован для самолечения «Всемирной Организацией Практикующих Эльфов и Человеколюбивых Гномов». Он составлен из текстов — «эндорфинок». «Эндорфинка» — это гибрид зефирки и валентинки: нежная, тающая на языке зефирка, отправленная с любовью в конверте от валентинки. Если вас уже стошнило от уменьшительно-ласкательных суффиксов, значит, вы не знакомы с Мистером Эндорфином. Но это поправимо.

Мистер Эндорфин учит нас зефирьей нежности и валентинковой сердечности. Он способен электрифицировать самую отдаленную тмутаракань нашей души.

Ученики Мистера Эндорфина словно проглотили лампочку. Есть такие энтузиасты, на спор глотающие лампочку и ставящие в тупик специалистов в травмпунктах. Последователей Мистера Эндорфина от упомянутых энтузиастов отличает то обстоятельство, что у них в животе эта лампочка приживается. Питомцы Мистера Эндорфина светятся изнутри.

Мистер Эндорфин скачет по жизни с торшером наперевес. Ведь современные ветряные мельницы можно победить только светом.

1. Невезучий. Автопортрет

Когда в двадцатом роддоме города Москвы, где я родился, младенцам выдавали кармы, мою уронили.

С тех пор моя карма с трещиной. У меня все валится из рук. Я — ходячий полтергейст.

Если я сажусь на стул, он ломается. Если я открываю бутылку колы, она брызжет во все стороны. Если я встаю в очередь за чем-то, на мне это что-то заканчивается.

Друзья активно пользуются мной, спрашивая на перепутьях, куда бы пошел я, чтобы самим направиться в противоположную сторону.

Мне нравится эпитет «невезучий» из одноименного фильма с Пьером Ришаром, но те же друзья называют меня жопоруким. Я — человек повышенной пьер-ришаровости.

Всего один пример, чтобы показать глубину проблемы.

Однажды я ехал с компанией в автомобиле на переднем пассажирском сиденье. Мы направлялись на пикник отмечать покупку этого самого автомобиля товарищем. Внезапно сзади ко мне на сиденье прибежала собачка, маленькая такая, тойтерьер или как они там называются, из серии этих вечно трясущихся созданий, всем своим видом как бы говорящих «мне хана». Ее хозяйка, сидевшая за моей спиной, попросила передать песика обратно назад. Я поймал собачку и передал. Ничего сложного.

В следующую секунду хозяйка начала орать. За ней владелец машины начал орать. За ними весь салон начал орать.

На меня. Передавая собачку, я ее головой снес зеркало заднего вида. Напрочь. Вырвал с корнем.

Единственным живым существом, кто тогда не издал ни звука, была собачка. Животные чувствуют это. Стихию, с которой лучше не связываться.

2. Мае укеми

С такой пьер-ришаровой грацией я пошел заниматься айкидо. Мне захотелось окончательно загнать свой организм в тупик.

Какое-то время я честно посещал тренировки и даже сдал экзамен на некий младенческий «пояс». У них в айкидо это называется «кю», почти как в фильме «Кин-дза-дза». Правда, красных штанов мне не выдали.

На одной из тренировок мы отрабатывали базовый элемент — кувырок вперед. В айкидо он именуется не так топорно, как у нас, у славян, «кувырок», а, напротив, поэтично, как все у японцев, «мае укеми». Кувырок производится из нижней стойки, с колен. Одна ладошка ставится на пол от себя, другая — к себе, толчок — и ты перекатываешься вперед, красивый, элегантный, и даже, по собственным наблюдениям, немножко сексуальный.

И вот во время очередного кувырка я внезапно задумался. О работе, о мире во всем мире, о бабах или о феноменологической редукции у Гуссерля — неважно, у меня бывает. Крепко так задумался, тотально, всеобъемлюще и весьма, весьма некстати. Потому что в момент неожиданного прихода мысли в мою голову, голова эта была в неестественном положении вверх тормашками: кувырок «мае укеми» был в самом разгаре.

Мозг, занятый Гуссерлем, мгновенно перестал посылать сигналы в тело, и я осыпался в себя. Все мышцы одновременно расслабились, и в итоге вместо кувырка вперед я неуклюже встал на голову и упал на бок, врезавшись в стену спортзала. Вместо поэтичного японского «мае укеми» получилось наше славянское «ё-моё».

«Знаешь, на что это было похоже? — философски заметил наш тренер (он же «сэнсэй», он же «сихан»), соскребая мои останки со стены, — как будто колесо от телеги отвалилось и укатилось в кювет…»

«Как будто колесо от телеги отвалилось» — вот наиболее точное описание меня в любом спорте.

3. Из жизни дятлов

Я какая-то передвижная аномальная зона. В меня приземляются и из меня взлетают НЛО, причем без моего ведома. Техника в радиусе моей вытянутой руки неизбежно выходит из строя. Правда, возможно, дело как раз в вытянутой руке.

Старые пишущие машинки — живые существа. У них есть собственное мнение и, что неожиданно, литературный вкус. Например, моя первая пишущая машинка положила свою короткую жизнь на то, чтобы отучить меня писать. Ей катастрофически не нравилось мое творчество. Она стояла на письменном столе насмерть, чтобы спасти мир от такого автора.

Сначала я творил на бумаге. Но у меня был ужасный почерк, который во время графоманских припадков становился и вовсе неизвестной науке клинописью. Когда наутро наступало похмелье после очередного вдохновения, я ничего не мог разобрать.

Видя мои мучения, папа подарил мне на день рождения пишущую машинку. Она была подержанной, впрочем, как и моя муза. Машинка сразу невзлюбила мой размашистый стиль. Я подозреваю, что в своей прошлой жизни до меня она работала в какой-то безликой советской конторе и каждый день печатала одинаково-правильное. Это была нелюбовь с первого взгляда.

Машинка саботировала свои базовые функции, как могла.

Во-первых, она никогда не пропечатывала буквы с первого раза. Чтобы добиться оттиска, мне приходилось подпрыгивать на стуле и обрушиваться на нее всем весом. В то время я умел печатать только двумя указательными пальцами (впрочем, как и по сию пору). Уже через месяц я накачал их настолько, что мог протыкать бетонные стены, как каратист. Стук моей пишущей машинки напоминал движение поезда: все было очень громко и даже грохочуще. «О, кажется, наш дятел проснулся», — каждый раз ласково говорил мой папа, когда я приступал к очередному опусу.

Во-вторых, этот странный агрегат научился втягивать клавиши в себя. Когда я попадал пальцем между ними (а я попадал, поскольку со временем указательные пальцы распухли, как сардельки, и в мои лучшие годы занимали добрую половину руки), клавиши слипались и намертво застревали в недрах машинки. Поэтому я печатал, как до революции, с ятями.

«..ять!..ять!..ять!» — неслось над нашим садовым товариществом (я часто творил на даче), когда машинка в очередной раз вероломно уходила в себя.

«Ох, у Олежки опять творческий кризис», — причитала моя интеллигентная бабушка, спеша на кухню, чтобы приготовить мне что-нибудь расслабляюще-вкусненькое.

Но однажды пишущая машинка превзошла сама себя. Я как раз дописывал последние страницы своей остросоциально-эротической эпопеи «Слеза куртизанки», этакой смеси романа «Преступление и наказание» и фильма «Эммануэль» (безвозвратно утрачена, к огромному, огромному сожалению). И вот я в очередной раз разогнался, не успевая за скачущей канканом по моей фантазии куртизанкой, от души долбанул по полустертым клавишам, и палец намертво застрял в недрах клавиатуры. Несколько минут я честно пытался выдернуть его обратно, даже вставая на стул и используя ноги как рычаг, — безрезультатно. Машинка схватила меня железной хваткой и ни в какую не хотела отпускать в большую литературу.

«Папа! — истошно завопил я, — папа!!!»

На мой крик прибежала перепуганная бабушка (дело было на даче):

«Что, Олежка? Приготовить что-нибудь вкусненькое?»

«Позови папу…» — простонал я.

Через минуту в комнату умиротворяюще вплыл отец (он всегда так передвигался, в режиме круизного лайнера).

«Что там?» — услышал я с улицы встревоженный голос мамы.

«Все нормально, — крикнул ей отец, — кажется, у нашего дятла клюв застрял».

На следующий день рождения папа подарил мне мой первый компьютер.

4. Родовое проклятье

Моя пьер-ришаровость начинается с фамилии. Вот уж неиссякаемый источник катаклизмов. Наградили предки, от души.

Однажды утром гороскоп сказал: а вот тебе, козий рог, сегодня лучше посидеть дома. А я не послушался и пошел покупать телевизор.

Я стоял посреди большого сетевого магазина электроники, подслеповато вглядываясь в разнотравье красивой плазмы, на которой демонстрировалось поле, и за этим занятием меня застукал продавец-консультант. Прекрасный выбор, сказал он мне, хотя я успел разглядеть только один пиксель. Пискель был и правда неплох.

Я постеснялся при плазме признаться, что она не очень-то мне и нравится, и мы отправились к компьютеру выписывать товар.

Продавец поинтересовался, нужна ли мне дополнительная страховка на телевизор.

«Нет, — ответил я уверенно, — а сколько стоит?»

Это типичное поведение среднестатистического отечественного покупателя: сначала наотрез отказаться, а затем дотошно выяснять от чего.

«Э-э-э-э, если вдруг сломается», — расплывчато объяснил продавец.

Я давно заметил, что у продавцов-консультантов в больших сетевых магазинах развиты паранормальные способности. Не исключаю, что их набирают туда прямо из «Битвы экстрасенсов». «Вдруг сломается» — это прямо-таки словарное определение моего маленького сына Артема. Я, собственно, и пришел за новой техникой, потому что старый телевизор мой сынок полил из лейки, когда там показывали сады Англии по какому-то видовому каналу.

Я согласился на страховку. Для нее потребовались мои личные данные.

«Ваша фамилия?» — спросил продавец.

«Батлук. Первое «бэ». Борис», — выдал я.

Я всегда выдаю подобное, когда спрашивают мою фамилию. Я считаю, что такой фамилией ставлю людей в неудобное положение и стараюсь по мере сил сделать для них это неудобное положение чуть более удобным.

«Ага. Батлук. Борис. А отчество?» — поинтересовался продавец, вбивая данные в компьютер.

«Нет-нет, я не Борис, — пролепетал я, — я так сказал, чтобы вы не перепутали первую букву фамилии. Ну, там, Борис, Богдан».

Продавец несколько секунд стоял, растопырив пальцы над клавиатурой, как Мацуев перед началом концерта.

«Я не понял, так вы Борис или Богдан?» — уточнил продавец.

На мне его экстрасенсорные способности трагически сломались.

«Я — Олег», — сказал я истинную правду, от которой продавца почему-то передернуло.

«Олег…» — продолжил заполнять он анкету.

Я на всякий случай заглянул ему через плечо, чтобы перепроверить.

На экране в графе «фамилия» я прочел «Батдук». Еще один несчастный сломал пальцы об мой древний род. А мог бы и язык.

«Ой, простите, — обратился я к продавцу, — у вас там неправильно. Надо „эл”, Леонид, а сейчас написано „дэ”, Дмитрий».

Даже со спины было видно, как у парня задергался глаз.

«Сейчас написано „Борис”, — произнес басовитый продавец фальцетом, — я собирался исправить на „Олег”. Исправлять на „Леонида”? Или на „Дмитрия”?»

В этот момент его кто-то позвал.

«Минуточку», — извинился продавец и куда-то отлучился.

Пока его не было, я изучил анкету более внимательно. Для страховки требовались только имя и телефон.

В моменты стресса я начинаю парадоксально мыслить — не раз за собой замечал. Я решил, что, поскольку паспортные данные в анкете нигде не фигурируют, теоретически я могу назвать любые ФИО — никто же не проверит.

И когда продавец вернулся, я уже точно знал, как ему помочь.

«Давайте напишем „Иванов Иван Иванович”, — объявил я с сияющим лицом.

Продавец мгновенно побледнел и идеально совпал по цвету с холодильником, возвышавшимся на заднем плане за его спиной. Я слышал, как крошатся его зубы.

«У вас есть настоящее имя?» — прошипел продавец.

Я почувствовал себя персонажем шпионского триллера.

«Да…» — неуверенно протянул я.

«Вот давайте его и запишем, — сказал продавец, — отчество?»

«Викторович», — признался я как на духу.

Сразу после моего чистосердечного признания продавца снова отвлекли.

Он опять отбежал куда-то, через минуту появился и наспех закончил заполнение анкеты, уже ни о чем меня не спрашивая и даже, как мне показалось, изогнувшись в дугу так, чтобы оказаться подальше от меня.

Наконец продавец распечатал страховку вместе с товарным чеком и протянул их мне, дежурно поздравляя с покупкой. При этом в слове «поздравляю» он потерял все гласные. Прозвучало даже немного угрожающе.

На кассе я передал документы веселой беззаботной девушке, не подозревавшей, через какие круги интеллигентского ада мне только что пришлось пройти.

«Батдук Борис Иванович? — спросила веселая беззаботная девушка, заглянув в страховку, — все верно?»

На мгновение я представил себе лицо продавца-консультанта, к которому я приду исправлять бумажки.

«Да, все верно», — ответил я, запихивая паспорт поглубже в карман.

5. Невероятный Халк

Пьер-ришары хороши в кино. В жизни подобное амплуа тяготит. Время от времени ты предпринимаешь попытки выскочить из него, но путаешься, как клоун в штанах не по размеру, и падаешь на арену. Публика хохочет пуще прежнего…

Я люблю фильмы про супергероев. Они ненадолго уравновешивают мою карму.

Как-то вечером в деревне я устроил себе марафон мужественности — посмотрел подряд целых три нетленки про супергероев: Халка, Человека-паука и Тора.

Под впечатлением от увиденного я вышел на крыльцо отдышаться. Скрипя половицами, я подслеповато вглядывался в свой внутренний мир.

А там как раз развернулась широкая кампания по героизации меня. Через несколько минут я уже чувствовал себя довольно смелым и даже немного отважным: зеленые мышцы под рубашкой бугрятся, паутина в ладонях чешется, и молоток зудит. Правда, на улицу за калитку я всё-таки выйти не рискнул: это было бы форменным безрассудством.

В тот момент мне почему-то вспомнилась военная кафедра в Университете, и подполковник Загорулько, который на полигоне очень переживал, что перед стрельбой из автомата Калашникова я снял очки. Зато он заметно воодушевился, после того как я ни разу не попал в него. Я и по мишеням ни разу не попал, но всё же окрылен подполковник был именно тем, что я не попал в него.

Я стоял на крыльце по колено в сумерках, в которые уже начали подмешивать чернила мрака, и ощущал себя отчасти Чаком и отчасти Норрисом. В пропорции где-то 50 на 50. И вдруг в разгар своего героического стояния я услышал, как тяжелая металлическая калитка с лязгом задрожала. Я мужественно присел — точнее, ножки в коленках самопроизвольно подкосились сзади. Но я не упал, отнюдь! Я же Халк! И даже в чем-то Тор.

Несколько мучительно долгих секунд я ждал, что из темноты на меня набросится нечто чудовищное: беглый каторжник, Годзилла, дикий вепрь, Никита Джигурда. Я снова стал маленьким-маленьким, как в детстве во время прогулки в лесу.

Наконец, прямо перед крыльцом что-то угрожающе зашуршало. Я зажмурился, оставив узкую щелочку-бойницу в правом глазу. Из клокочущего Виями мрака на авансцену вышел довольно упитанный еж.

Еж был размером с маленького поросенка. Такой сильно небритый поросенок-карлик. Очевидно, он пролез к нам во двор под калиткой, зацепив ее своей выдающейся задней частью и произведя тем самым тот громогласный лязгающий звук.

Я не стал больше искушать судьбу и поспешил вернуться в дом.

«Не боятся только дураки», — бурчал я себе под нос.

Я запер дверь изнутри на два оборота: местные поговаривали, что кто-то видел в округе лягушек размером с крокодилов.

А молоток у меня всего один. Да и паутина не казенная.

6. Издержки воспитания

«А что подумал Кролик, никто не узнал, потому что он был очень воспитанный».

Воспитанность для пьер-ришаров — настоящая ахиллесова (кроличья) пята. Она усложняет и без того сложное, затормаживает заторможенное и делает таких сложносочиненных кроликов беззащитными перед прямолинейностью мироздания.

У меня есть одна вежливая навязчивость: я не могу не поздороваться. Даже если это незнакомец. Даже если это кот или голубь, черт побери.

Однажды у себя в офисе я зашел в туалет (разговоры про воспитанность почему-то часто заканчиваются туалетом — неоднократно это замечал). Там над раковиной склонился кто-то из моих коллег: из-за некой анонимности позы я не смог разобрать, кто именно. Коллега мыл руки.

Поприветствовать его классическим ортодоксальным способом было невозможно. Я уже собирался на сей раз изменить своему кодексу, но моя прабабушка-дворянка дернула меня за гены: ты должен поздороваться любой ценой!

И я нашел элегантный выход из положения.

«Извини, не могу поздороваться, не узнаю тебя сзади», — сказал очень воспитанный Кролик.

И как только я произнес это вслух, мой внутренний филолог упал в обморок.

Я молился про себя, чтобы у раковины оказался один из моих корешков, знающих все мои кащенки, аха, аха, как поется в песне.

Человек у раковины выпрямился, обернулся и посмотрел на меня.

Нет, передо мной стоял не один из моих корешков. Более того, это был вообще не наш сотрудник.

А какой-то посторонний, незнакомый мне мужчина, видимо, пришедший на встречу к кому-то из коллег.

Да, я забыл упомянуть одну важную деталь: человек у раковины выпрямился, обернулся и недоуменно посмотрел на меня. Недоуменно, именно, это точное слово.

Сразу вслед за внутренним филологом в обморок попадали мой внутренний трус, внутренний пессимист и внутренний (получается — дважды внутренний) интроверт, один за другим, как домино. Последним в обморок с жутким грохотом упал мой внутренний стержень.

Я сдал задом в отдельную кабинку, куда изначально заходить не планировал, шумно захлопнул дверь и затаился.

Снаружи было тихо.

Я чувствовал себя как плохой актер, забывший текст и сорвавший спектакль.

Я решил как-то разрядить обстановку и спустил воду. Три раза.

Снаружи ни звука.

Я начал нервничать. Мне показалось, что незнакомец замыслил против меня какую-то каверзу. Ну, там, прыснуть туалетным освежителем в лицо, кто знает, на что способны эти невоспитанные люди.

Наконец, здравый смысл начал возвращаться обратно из пяток в мозг, и я предположил, что незнакомец давно ушел: наверное, в тот момент, когда я показательно смывал воду. А я за звуком льющейся воды просто не расслышал, как хлопнула входная дверь.

Я решил немедленно проверить эту восхитительную гипотезу. Между кабинкой и потолком было большое расстояние.

Я встал на унитаз и осторожно выглянул из кабинки сверху.

Незнакомец по-прежнему стоял перед раковиной и вытирал руки бумажными салфетками. Он смотрел прямо перед собой в зеркало. Кабинка, где я нашел приют, располагалась ровно за спиной гостя. Моя голова плавно всплыла в отражении точно над ним.

Наши взгляды в зеркале встретились.

Незнакомец от неожиданности подпрыгнул.

Я нырнул обратно в кабинку и замер, присев на крышке унитаза на корточках.

Даже по моей довольно растянутой десятибалльной шкале фриковатости это была почти десятка.

Входная дверь туалета с грохотом хлопнула. На этот раз сомнений не оставалось: незнакомец бесславно сбежал.

Я вышел из кабинки.

На полу одиноко лежали бумажные салфетки, которые выронил гость.

Ну, что же, сам виноват.

Нечего было подпрыгивать и убегать, не попрощавшись, ведь это так невоспитанно!

7. О важности геометрии

Общественные туалеты — это вообще моя нескончаемая сансара, в которой я мучаюсь всей своей тонкой душевной организацией. Какова карма, такова и сансара, по утверждению сведущих индусов, а карма у меня еще с двадцатого роддома бэушная.

Однажды в моей жизни выдался особенно не тронутый здравым смыслом отрезок. Это было утро.

Тем утром я дважды, с разницей в полчаса, натыкался на женщин в общественных мужских уборных.

В первом случае в мужском туалете одного торгового центра сотрудница в строгом деловом костюме проверяла график уборки, висевший на стене. Увидев меня, она стушевалась и быстро вышла.

Во втором эпизоде женщина попалась мне в мужском туалете уже в кинотеатре. Ее незначительно оправдывало то обстоятельство, что туалет был все-таки не мужской, а женский. Это я перепутал. На дверях висели обозначения в виде таких дурацких перевернутых треугольников: острие вверх — девочка, острие вниз, что характерно, мальчик. А у меня в школе с геометрией было плохо. Пока я пытался на ходу сообразить, куда смотрит острый угол, вспоминая тангенсы и гипотенузы, бац! — и я уже монументально вздымаюсь посреди женского туалета.

Но в первые минуты я нисколько не сомневался, что туалет мужской. На мою беду, женщина внутри дамской уборной, куда я вломился, тоже была одета в строгий деловой костюм, как и сотрудница торгового центра полчаса назад.

«Уже проверили? — спросил я ее уверенно. — Можно заходить?»

«Что проверила?» — ответила женщина испуганно.

Краем глаза я заметил, что вокруг нет ни одного писсуара. Я мгновенно похолодел. Вот за что, спрашивается, мне, застенчивому невротику, такие квесты.

«Писсуаров нет», — пискнул я беспомощно вслух.

Кризисный менеджмент — не мой конек.

«И не будет, — уже более уверенно ответила женщина, в глазах которой я моментально переквалифицировался из сексуального маньяка в несексуального идиота, — потому что это женский туалет».

Хорошо все-таки, что это случилось в Москве, в России. Русские женщины терпимы к убогим. Например, в Америке в похожей ситуации их женщина меня уже давно пристрелила бы и в унитаз спустила. И ей бы ничего за это не было.

Потому что геометрию в школе надо учить.

8. Склад Афродит

Вот уж что точно противопоказано любому урожденному пьер-ришару, так это женщины. Чисто по медицинским соображениям: в женщинах содержится слишком много пыльцы, которая вызывает у пьер-ришаров аллергию. Во время приступа они могут напрочь вычихать себе мозг.

Как-то раз я очутился по делам в Останкино. На телевидении.

Меня привезли сниматься в передачу «Дежурная часть», под конвоем.

Шутка. Хотя, пожалуй, подобный вариант — мой единственный шанс попасть в телевизор.

В поисках нужного кабинета я заблудился.

Это и немудрено: свою знаменную фразу из «Чародеев» «Ну кто так строит?», как известно, Семен Фарада придумал, заплутав в тех же самых коридорах Останкино, что и я.

Наконец, я вроде бы нашёл подходящую под описание дверь.

Я распахнул ее и уверенно шагнул внутрь. Я предполагал, что в Останкино, на этой ярмарке тщеславия, все нужно делать размашисто, широкими жестами и без рефлексии.

За дверью оказалось крохотное, непропорционально бескрайним коридорам, помещение, битком набитое красотками. Они теснились в той каморке, как сельди в бочке, если такое сравнение уместно в случае с красотками.

С ногами, с талиями, с ростом, с каблуками — со всеми аксессуарами, словно с пылу с жару прямо из Инстаграма. Одним словом, от педикюра до кончиков мелирования красотки были прекрасны — форменные богини!

Видимо, умопомрачительницы собрались в той комнате для какого-нибудь кастинга (телевидение же) мне на погибель.

В обществе и одной такой отдельно взятой красавицы я обычно мгновенно распадаюсь на атомы. А тут целый склад Афродит.

Абсолютно машинально, помимо своей воли, я начал красавиц разглядывать. Конечно, не как доктор на приеме, без фанатизма, но, поскольку их там было штук тридцать, у меня ушло по две секунды любования в среднем на каждую. И в итоге получилось, что я безнаказанно пялился на них почти минуту. Молча, не говоря ни слова и не моргая.

Все эту бесконечную минуту девушки, все как одна, в свою очередь, выжидательно смотрели на меня. Когда я это понял, мой конфузомер опасно зашкалил. А тут еще одна из красоток театрально кашлянула и недовольно подбоченилась, слегка изогнувшись в талии и качнув бедром. От этого ее движения мои очки моментально запотели. Надо было как-то размораживаться и спасать положение.

Не знаю, зачем я сказал то, что сказал в следующую секунду. Можно подробно описать, как работает последний айфон. Но как работает доисторический телефон-автомат с дисковым набором и торчащими наружу проводами в сельпо глухой деревушки, науке не известно. Вероятно, в моем отказавшем мозге всплыло нелогичное дискретное воспоминание о каком-то советском фильме про сельское хозяйство.

Одним словом, я сказал:

«Здорово, бабоньки!»

И, услышав сам себя, тут же вспотел весь целиком вслед за очками.

«А вы Артур?» — спросила ближайшая ко мне красавица и пальнула в меня таким взглядом, что я потом неделю хромал на одну ногу.

«Нет, Артур не стал бы говорить „здорово, бабоньки”», — ответила ей вторая красотка.

«И майку в джинсы не стал бы заправлять», — добавила третья.

«И вообще», — подытожила четвертая.

Все они одновременно посмотрели на меня так, как будто это я убил Лору Палмер.

Кое-как я выбрался из комнаты на негнущихся ногах обратно в коридор.

Вот так выпал мне в жизни один-единственный шанс побыть Артуром — и я его бездарно профукал.

А майку в джинсы с тех пор я больше не заправляю.

9. Пока грохочущая слякоть

Женщин следовало бы ограждать от пьер-ришаров законодательно: власти не представляют реальный масштаб этой проблемы.

Я не помню, когда именно случилась эта история. Тогда на улицах Москвы впервые появились фонари с датчиком движения. Подходишь к столбу — лампочка включается. Фонарь рад твоему появлению и аж светится в твоем присутствии.

Стояла поздняя осень, ноябрь. «Стояла» — правильное слово, хорошее. Оно довольно точно передает ощущение поздней осени в Москве. Все застывает, коченеет, включая кровь в жилах. Мир вокруг затихает. Но только это такое своеобразное затишье, затишье перед каким-то неведомым тотальным коллапсом. Голубям и то лень гадить на тебя сверху.

Я шел от метро домой. На душе было слякотно, под ногами тоже.

Я поравнялся с этим новым чудо-фонарем. Чудо-фонарь включился, и я на мгновение поверил, что мир распахнул мне навстречу свои объятья. В следующее мгновение чудо-фонарь снова выключился. Все как в жизни.

Я сделал шаг, за ним второй и сослепу вошел обеими ногами в гигантскую лужу, на дне которой клокотала какая-то хищная первобытная жижа. Когда я попытался выбраться на берег, то неожиданно обнаружил, что на правой ноге нет ботинка. На мне были штиблеты «лодочками», без шнурков. Один вынырнул, а второй исчез в гримпенской трясине.

Я стоял по щиколотки в холодной воде, поджав ногу в беспризорном носке. Я пошарил рукой в луже вокруг себя, но ничего не нашел. Я вернулся в позу цапли и, наконец, впервые за весь этот адский форс-мажор, задумался.

Ход, точнее, панический бег моих мыслей был прерван стуком каблуков по асфальту. Стук приближался. Кто-то, судя по каблукам, женщина, приближался ко мне из темноты. Женщина шла к метро, то есть навстречу мне, так что я неизбежно оказывался к ней лицом. Я еще не успел толком просчитать все катастрофические последствия этой встречи, как все произошло.

Отреагировав на движение очередного пешехода, чудо-фонарь включился и мгновенно выхватил из темноты меня, раскорячившегося посреди лужи. В луче света я увидел подпрыгнувшую женщину. Дело, конечно, не в том, что она шла вприпрыжку. Несчастная подпрыгнула от неожиданности, ведь я стоял в луже тихо, и для нее ничто не предвещало встречи со мной.

На свете не существует такой безвыходной ситуации, которую я бы не сумел сделать еще безвыходней.

Моим первым благородным порывом было оградить бедную женщину от того артхаусного зрелища, которое на тот момент представлял из себя я.

Поэтому сразу вслед за ее эффектным прыжком я громко крикнул из своей лужи первое, что пришло мне в голову:

«Вы только не волнуйтесь!»

Что в первую очередь сделает человек, которого просят не волноваться? Естественно, начнет волноваться.

После моей фразы женщина принялась испуганно меня разглядывать. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы обнаружить, что человек, который призывает ее не волноваться, стоит посреди лужи на одной ноге без ботинка. Понимая всю апокалиптичность ситуации, я постарался минимизировать для незнакомки психологический ущерб и принял максимально непринужденную позу. То есть, я подбоченился.

До того дня я и представить себе не мог, что можно так быстро бегать на высоких каблуках.

10. Самый неуклюжий флирт в истории

Пьер-ришары известны еще с Древней Греции. Прометей знаменит неосторожным обращением с огнем, Икар думал, что у него руки-крылья, а у него оказались руки-крюки, наконец, Сизиф таскал стройматериалы на себе, в то время как египтяне, по свидетельству Геродота, уже давно использовали лестницы. Древнегреческие женщины, и в особенности богини, очень страдали от таких мужчин. Я происхожу напрямую от древнегреческих пьер-ришаров. Я — избранный наоборот, худший из худших.

Казалось бы, современные технологии должны были поправить дело. Но они только все усугубили.

Однажды я купил модные беспроводные наушники. Они позволяли не только слушать музыку, но и разговаривать по мобильному телефону в режиме гарнитуры. Наушники — из серии тех, что дороже ушей, в которые они вставляются, и умнее мозгов, в которые они транслируют звук. По крайней мере, моих.

Кроме того, мои новые наушники умели разговаривать со своим владельцем. В частности, когда батарея оказывалась на нуле, они женским голосом по-английски просили зарядить их. Правда, об этом я узнал не сразу, а через какое-то время после начала использования. Это знание досталось мне дорогой ценой.

Я третий день дефилировал этаким Терминатором с инопланетным гаджетом в ушах, когда раздался очередной телефонный звонок. Я уже привычно принял его через беспроводные наушники. Мне позвонила незнакомая девушка из автосервиса, где я накануне ремонтировал машину, чтобы узнать мое мнение о качестве их услуг. И у меня с ней состоялся один из тех диалогов, после которых я обычно сразу вне конкурса получаю премию «идиот года».

Девушка долго рассказывала мне что-то дежурное, запыхалась, сделала короткую паузу, и в этот момент умные наушники невероятно сексуальным голосом произнесли:

«Charge me».

«Простите, что вы сказали?» — переспросил я девушку.

Девушка, естественно, повторила свое последнее предложение перед «charge me».

И невозмутимо продолжила.

«Charge me», — снова эротично шепнули наушники.

«Извините, я не понял, что с вами сделать?» — не унимался я.

«Ничего. Я не говорила что-то со мной делать», — недежурно опешила девушка.

«Но вы мне сейчас по-английски что-то сказали…»

«Нет, я не говорила. Я в школе немецкий учила», — довольно логично уточнила девушка.

И вновь вернулась к теме своего звонка.

«Просьба по шкале от одного до пяти оценить качество выполненных работ. Charge me. Где «один» — это очень плохо…»

«Ну, вот опять! Вы только что попросили подзарядить вас».

«Что я попросила сделать?»

И только тут я сообразил, что мне не следовало выдавать в эфир последнюю реплику. Впрочем, как и предпоследнюю, и вообще все мои реплики из того разговора. Меня внезапно осенило, что девушка ни при чем.

Я сослался на вторую линию, извинился и положил трубку. А сам опустился на стул и затих. Моя жизнь была кончена. В моей голове поселился голос, отдающий приказы. Наверняка всему виной эти дурацкие книжки, которые я последнее время глотал пачками. Прав был сосед-алкоголик Вадик: чтение ни к чему хорошему не приводит. Вот он ни строчки после школы не прочел, и в полном порядке. Ужасную новость о моей внезапной шизофрении немного скрашивал тот факт, что голос, поселившийся у меня в голове, оказался женским.

Я разобрался, в чем дело, только через несколько минут, когда наушники отчаялись договориться со мной человеческим языком и жалобно запищали.

Еще раз проиграв в памяти свой недавний диалог с девушкой, я внутренне поседел.

Скорее всего, она решила, что это был самый неуклюжий флирт в истории.

11. Тартар из языка тела

Коль скоро от таких, как я, страдают посторонние женщины и даже некоторые посторонние богини, то можно себе представить, как мучаются со мной знакомые девушки.

В девяностые я устроился в Москве на первую полноценную работу в офис и получил свои первые деньги. Астрономическую сумму. Триста долларов. Вместе с ними я получил и свои первые понты.

Первые понты еще не успели всосаться в кровь и поразить жизненно важные органы, как меня на втором месяце работы взяли в загранкомандировку. Кажется, это был Амстердам. Прямо из аэропорта по решению начальника мы сразу поехали работать. В казино. Мой начальник был очень работоспособным, и мы просидели в казино до вечера. Мне выдали пять долларов, чтобы я не баловался и не мешал взрослым. К концу дня я выиграл пятьдесят баксов. Начальник, выигравший пятьсот, расщедрился и мой выигрыш мне оставил. Как премию за тяжелейшую командировку.

После Амстердама во мне сидело уже триста пятьдесят понтов. Я считал себя серьезным бизнесменом, маленьким магнатиком и средненьким босиком. В офисе у меня в подчинении были стул и фикус.

В то время я ухаживал за девушкой. Биоритмы моей сексуальности в ее глазах находились в нижней точке. Что немудрено, ведь как-то раз я серьезно прокололся: пригласил эту девушку в ресторан, а привел в Макдоналдс. Тогда вся молодежь так делала, ведь формально Макдоналдс назывался рестораном. (Нынешние юнцы, кажется, до сих пор это практикуют, прокладывая путь к большой любви через бигмак).

Вернувшись из загранкомандировки, я решил реабилитироваться и вздыбить свои биоритмы. Я пригласил избранницу в ресторан-ресторан. Для меня в те годы это был даже ресторан-ресторан-ресторан. Одно пафосное место в центре Москвы: шапка была явно не по Сеньке. (Названия не помню: оно навечно погребено в трясине травмирующего воспоминания.)

Но триста понтов открывают любые двери. Как триста спартанцев. А триста пятьдесят — тем более.

Мы с моей спутницей сели за столик.

«Заказывай, что хочешь!» — щедро провозгласил я и попытался отодвинуть меню подальше от девушки.

Она заказала котлеты, как сейчас помню. Я тоже хотел их заказать: это было единственное понятное блюдо во всем меню посреди мильфеев, штруделей и прочей кулинарной нечисти. Чтобы не ударить в грязь лицом, я выбрал нечто под названием «мясной тартар».

«Ой, а что это?» — спросила моя спутница.

Я фыркнул с такой экспрессией, что у меня чуть не оторвались ноздри. Она стушевалась.

Через полчаса девушка сидела уже полностью раздавленная моими понтами и местными канделябрами, тихая, как камбала. Она даже моргала неуверенно.

Рыбалка удалась, клев был хороший, оставалось только подсечь — так мне казалось (мы, мужики, на свиданиях всегда в таких терминах про себя рассуждаем, в режиме «Диалогов о рыбалке» Затевахина).

И я подсек. Спутница сама дала мне повод.

«Может, вина больше не будем заказывать? — прошептала она. — Уж слишком дорого здесь все».

Хорошая, еще советская девушка. Готовая жена, в подарочной упаковке.

Я снова фыркнул, придержав ноздри.

«Да ладно», — сказал я.

Точнее, я сказал «да лана», как говорят профессиональные понторезы через хорошо раскатанную губу. И добавил, контрольным в голову:

«Не парься, я позавчера в Амстердаме сто долларов в казино выиграл…»

«Позавчера» было важной деталью. Я ведь действительно вернулся из своей первой командировки накануне, и это «позавчера» намекало на то, что я активно мотаюсь по миру, так что ей невероятно повезло застать меня в Москве.

По взгляду спутницы я понял, что она прочитала мою фразу именно так.

Мы с ней сидели напротив друг друга. Столики были маленькими (видимо, чтобы микроскопические порции казались на них больше), и я видел ноги девушки внизу. После слов о казино и Амстердаме моя спутница положила ногу на ногу, и носок ее туфельки указал прямо на меня. Все. Мышеловка захлопнулась.

Еще в моем отрочестве старшие товарищи во дворе, дворняжки-ловеласы, рассказывали нам, салажатам, про женский «язык тела». И мы на всю жизнь запомнили и пронесли в горячих пылких сердцах священное знание о том, что если туфелька девушки носком указывает на вас, то девушка ваша.

Я разволновался от этого чистосердечного признания ее туфельки под столом и пошел в туалет. Не для чего-то конкретного, а просто постоять успокоиться: полить воду из крана, пошуршать бумагой.

Когда я вернулся, за соседним столиком сидели четверо мужиков.

Это были бандиты. У них разве что пулемет «максим» на столе не стоял.

Я понял, что сейчас они убьют меня и заберут мою женщину. Я мужественно прокручивал в голове план спасения: надо сказать браткам, что это женщина не моя, пусть забирают так, не убивая меня.

Но бритоголовые парни сидели хмурые, уткнувшись в меню, и не смотрели по сторонам.

Столы в том ресторане стояли близко друг к другу.

«Чего киксуешь?» — спросил один шкаф другого.

Тот скрипул створками — пожал плечами. Потом, через паузу, ответил.

«Вчера пол-лимона просрал в „Метле”!».

«Пол-лимона, да ты гонишь. Шняга!»

«Баксов!»

«Оп-па…»

Я моментально вспотел. Даже если шкаф и загнул, как и я, в два раза, это все равно было двести пятьдесят тысяч долларов. Перед моим умственным взором жалкой стайкой пролетели мои сто долларов из казино Амстердама, которые на самом деле пятьдесят долларов из казино Амстердама.

Как только я отер со лба пот, то сразу вспотел вторично.

Я увидел, как туфелька моей спутницы изменила направление и теперь указывала носком точно в бандита с половиной лимона. Если бы женские туфельки умели стрелять, шкаф был бы убит наповал прямо в лоб.

В природе нет ничего глупее мужика, который пытается заскочить на подножку уходящего от него трамвая.

Я попытался спасти ситуацию, естественно, способом, наиглупейшим из возможных.

«Смотри, — прошептал я спутнице, — за соседним столиком. Вроде с виду солидные мужики, а на самом деле то ли продавцы с рынка, то ли дворники: только про лимоны да метлы говорят…»

Девушка вдруг выпрямилась и посмотрела мне прямо в глаза, да так, что я вздрогнул (меня всегда было легко напугать).

Чеканя каждое слово, она сказала мне как-то подчеркнуто зло и сухо:

«Этот дворник сказал, что вчера в казино «Метелица» он проиграл пятьсот тысяч долларов США».

Я опустил голову и принялся ковыряться в своем тартаре.

«Слушай, — промямлил я, — пойдем отсюда, а? Готовят они здесь хреново — вон, у меня котлета совсем недоваренная…»

12. Леша Невидимка

При всей моей грации в неуклюжести и удачливости в невезении, я лишь кандидат в мастера этого спорта. Настоящий мастер, чемпион мира по пьер-ришаровости, это мой друг детства по прозвищу Леша Невидимка.

Он достиг недосягаемых высот застенчивости.

Люди до сих пор натыкаются на него в очередях и наступают на пляжах.

Стоит подойти к нему на улице, когда он не ожидает, и Леша Невидимка впадает в ступор. Нужно какое-то время, чтобы вернуть его к людям.

Прибавьте к этому плохую память на имена.

Приправьте отвратительной памятью на лица.

И сверху водрузите вишенку — просто плохую память, с возрастом лишь регрессирующую.

Мы получаем такой ходячий несъедобный торт. Родную мать на улице он еще, конечно, узнает, но это максимум.

Одним словом, это вылитый человек-невидимка из романа Герберта Уэллса, если по отношению к невидимке вообще применим эпитет «вылитый». Но у нашего человека-невидимки было имя, Леша, поэтому во дворе его так и прозвали — Леша Невидимка.

Как-то раз, уже в наши зрелые годы, мы с Лешей Невидимкой прогуливались по родному московскому дворику, в котором вместе выросли. Невидимка дефилировал свободно и даже, я бы сказал, вальяжно: на этом маршруте он знал в лицо всех голубей и котов и не стеснялся их.

Навстречу нам шла женщина. Она двигалась прямолинейно и равномерно, но внезапно изменила траекторию и кинулась наперерез, как курица под КамАЗ.

«Ого!» — воскликнула она.

Ни «здравствуйте», ни, там, «простите». Сразу — «ого!».

Это довольно неожиданно даже по меркам самоуверенного человека. Мне, например, стало немного не по себе. А про Лешу Невидимку и говорить нечего — он моментально притворился мертвым.

«Надо же, какая встреча!» — воскликнула женщина, явно обращаясь к моему приятелю.

Леша Невидимка моргнул.

«Сколько лет, сколько зим!» — не унималась та.

Леша Невидимка моргнул, вдохнул.

«Вижу-вижу, ты меня узнал!»

Леша Невидимка моргнул, вдохнул, вспотел.

«Ой, как же ты изменился. Ты прости, конечно. Да и я не помолодела…»

Женщина выжидательно смотрела на Лешу Невидимку. Леша Невидимка самопроизвольно выдохнул, так как вдыхать дальше было некуда. Звук получился неестественным, как у чайника со свистком. Что пришлось весьма кстати, потому что женщина восприняла этот писк как возражение и доказательство того, что она все-таки помолодела.

«Ой, спасибо, ну, это я в прошлом году в бассейн ходила. Да что мы все обо мне, да обо мне, как ты-то? А я замужем, двое детей. Дочка сейчас в институт поступает, шалава».

И хотя последняя реплика женщины была и вовсе не логичной, Леша Невидимка кивнул. Я уверен, что это самопроизвольно сократились перенапряженные мышцы его шеи.

«Ты знаешь, я до сих пор тебя иногда вспоминаю. Как ты тогда красиво ухаживал. За мной даже муж потом так красиво не ухаживал, а я за него вышла. А эти пионы, да, да? Где ты их нашел тогда, ума не приложу. Ой, пуговица…»

Женщина заметила пуговицу, висевшую на нитке на пиджаке Леши Невидимки.

«Не женат, да?»

Леша Невидимка утвердительно кивнул. На этот раз осознанно. К слову, он был женат, но не сумел возразить от застенчивости. Собственно, по причине той же застенчивости из него отовсюду торчали нитки. Невидимка постоянно крался вдоль стен и цеплялся за выступы и водосточные трубы. Его героическая жена самоотверженно сшивала этого Франкенштейна обратно.

«Знаешь, и все-таки я виновата перед тобой. Ты так красиво ухаживал. Но я не могла ответить тебе взаимностью, понимаешь? Ну, конечно же, ты все понимаешь. У меня же был Антон Христофорович…»

От неловкости момента у Леши Невидимки был такой потерянный и несчастный вид, что женщина решила его как-то приободрить и сочувственно взялась за пуговицу на нитке. Пуговица осталась у нее в руке.

«Если бы все вернуть, наверное, я бы поступила иначе. Какие были пионы… А может, еще не поздно, как думаешь? Эх, Саратов, Саратов, наша молодость…»

И тут на мумифицированной физиономии Леши Невидимки проступила первая узнаваемая человеческая эмоция. Он искренне удивился, всем лицом. За свою жизнь застенчивый Леша Невидимка, коренной москвич, ни разу не выезжал из столицы. Хотя нет, однажды он был в Мытищах.

Женщина внезапно отшатнулась и испуганно взглянула на Лешу Невидимку так, словно перед ней выпрыгнула Годзилла.

«Не Саратов?» — упавшим голосом спросила женщина.

Леша Невидимка трагически покачал головой.

«Не Саратов?» — еще на октаву ниже спросила она меня, впервые за весь разговор заметив мое присутствие.

Я подтвердил приговор.

Женщина вздохнула, сунула пуговицу в безжизненную ладонь Леши Невидимки и понуро поплелась дальше.

Все-таки застенчивость — опасная черта.

Хорошо, что для Леши Невидимки все так безболезненно закончилось.

А ведь мог уйти с того места с двумя детьми и Антоном Христофоровичем в придачу.

13. Белый лебедь

На Лешу Невидимку, эту помесь Фауста с осликом Иа-Иа, неприятности слетались, как мухи на прекрасное.

Он мог опростоволоситься на ровном месте. Более того, конфузы случались с ним и вовсе без его непосредственного участия, настолько кособока была у парня карма.

На выпускной вечер родители купили Леше Невидимке костюм. Хороший, но белый. Девяностые годы, с черными в стране была напряженка: страна ударно хоронила братков. В то время, очень некстати для Леши Невидимки, гремела песня «а белый лебедь на пруду качает павшую звезду». На дискотеке по случаю выпускного эту песню для Леши у диджея не заказал разве что глухой.

Несмотря на это, Леша Невидимка трепетно полюбил свой единственный выходной костюм и носил его не только в выходные, но и в будни. Фактически круглые сутки. Злые языки утверждали, будто он даже спал и мылся в нем, настолько они сроднились. Вероятно, Леша полюбил этот костюм как своего полного антипода — броского, вызывающего, эпатирующего. Возможно, в нем он чувствовал себя реальнее, более четко прорисованным.

Белый костюм Леши Невидимки настолько примелькался у местных бабушек, коротавших свою предсмертную вечность возле дома на лавочке, что они узнавали его за километр на подходе ко двору: светлое пятно каждый раз грандиозно выплывало из-за горизонта.

Мама Леши Невидимки невзлюбила этот белый костюм всей душой, потому что, во-первых, его часто приходилось отдавать в чистку, а во-вторых, он позорил ее, как мать, якобы не способную купить сыну что-то другое. На самом деле, в родительском доме у Леши Невидимки были целые шкафы чего-то другого, как у современной модницы-инстаграмщицы, но мой странный приятель упорно облачался в свои белые одежды. Мама Леши неоднократно угрожала выбросить костюм на помойку, когда он заснет. Но так как Леша спал в костюме, это было сделать не просто, а выбросить ненавистный предмет гардероба вместе с любимым сыном женщина так и не решилась.

Ни мама, ни, тем более, бабушки у подъезда не знали, что белый костюм был для Леши Невидимки не отдельно стоящим изолированным фетишем, а всего лишь орудием завоевания девочки из дома напротив. Он ухаживал за ней, сколько себя помнил. Ну, как ухаживал… За неприхотливым кактусом в горшке в своей комнате Леша и то ухаживал активнее. Сутки напролет эти двое наматывали круги по району, держась за руки. Сначала вокруг дома. Потом вокруг двора. Потом вокруг квартала. Кто-то рассказывал, что видел их гуляющими вдоль московской кольцевой. Леша Невидимка со своей зазнобой были как камень, брошенный в тихий пруд: круги расходились все дальше, булыжник тонул все глубже.

Поскольку Леша Невидимка жил по соседству со мной, я хорошо знал его возлюбленную. «На любителя», — говорил про таких шовинист Сема. А он однажды точно так же высказался и про «Зубровку», после которой его стошнило, так что в его устах это вряд ли подразумевало комплимент. У (номинальной) девушки Леши Невидимки были огромные глаза, причем огромными их делала не природа, а очки с толстыми стеклами.

Леша Невидимка был подлинно романтической натурой. Я не исключаю, что в его воображении этот одиозный белый костюм рисовался чуть ли не белым конем. В любом случае никакого другого белого коня наш местный принц позволить себе не мог: от него и люди-то шарахались, не говоря уже про животных.

Несмотря на всю свою надмирность и бесплотность, а может, как раз благодаря им, Леша Невидимка сделал блестящую научную карьеру. Уже ко второму курсу он, белый лебедь среди серых мышек, стал восходящей звездой своего института, вопреки пророчеству той самой песни группы «Лесоповал».

Как-то в один из летних месяцев Леша Невидимка уехал на несколько недель в экспедицию на археологические раскопки.

Он вернулся оттуда тихим теплым вечером. В кармане у Леши Невидимки топорщилась гигантская невероятно ценная древняя гайка, опознанная им как женское кольцо пятого века до нашей эры. Леша откопал этот артефакт для истории и тут же вероломно отнял у нее в корыстных целях. Тяжеленную гайку неправильной формы неисправимый романтик собирался подарить даме своего сердца.

Леша Невидимка прибежал во двор прямо с поезда и сразу метнулся в подъезд к своей возлюбленной. Девушка оказалась дома. Они поговорили ровно одну минуту. За эту минуту Лешиной избраннице удалось сделать то, чего за полгода не сумел добиться сам Леша — развить их отношения. Близорукая нимфа сообщила Леше, что они расстаются.

Девушка объяснилась. Всему виной — его вранье. Она знает, что ни в каком институте Леша не учится. Что он опустился, пьет, валяется под деревьями и шарится по помойкам. Она сама лично это видела. Леша успел заметить, как по ту сторону аквариумных стекол блестят слезы. В следующую секунду возлюбленная захлопнула перед его носом дверь.

Леша Невидимка поплелся домой, ничего не понимая.

Пройдя через двор и меланхолически, за два часа, поднявшись к себе на второй этаж, он, наконец, догадался. Очевидно, дело было в белом костюме. Леша Невидимка впервые явился пред светлы очи своей дамы сердца без него, фактически в неглиже.

Леша вошел в квартиру и вместо «здрастье», вполне уместного после нескольких недель разлуки с родными, попросил у мамы принести его костюм. А мама, вместо того же «здрасьте», сообщила, что этот «дурацкий» костюм благополучно выбросила, как давно мечтала, на следующий день после его отъезда в экспедицию.

Леша вышел из дома и сел на лавочку перед подъездом.

Невероятно ценная древняя гайка неправильной формы больно вдавилась в ногу. Но Леша Невидимка этого не замечал. Другая боль, эфемерная, бесплотная, захлестывала его волнами. Он брошен. Как та самая павшая звезда из песни. Все-таки она оказалась пророческой.

«Ой, — воскликнула старушка-соседка на скамейке рядом, — а я тебя только что у помойки видела».

Леша Невидимка поднялся и, не глядя, поплелся в никуда.

«Как же они достали, — бормотал он себе под нос, — что за бред они все несут».

Леша Невидимка дошел до окраины двора и оглянулся на родные пенаты. Как он считал, в последний раз. Справа, чуть поодаль, у помойки он увидел себя. В белом костюме. Копающегося в мусорном баке.

Леша вздрогнул всем телом (а это при его раскоординированности было не просто) и навел резкость.

Сомнений не оставалось: белый костюм — точно его. А вот организм внутри — какой-то посторонний.

Леша еще пристальнее пригляделся.

Это был бродяга.

Раньше Леша его во дворе не видел.

Он подскочил к незнакомцу.

«Кто ты такой? Откуда у тебя мой костюм?»

«Тю! — резонно заметил бродяга, щедро обдав Лешу винными парами. — Твой! Ща! Я его недавно вот тут, на ентой самой помойке, самолично нашел».

Пока Леша Невидимка соображал, алкаш на всякий случай отбежал на безопасное расстояние и оттуда крикнул:

«Сам себе костюм найди! Бомжара!»

Бродяга-алкаш был в чем-то прав: после экспедиции на Леше толстым слоем лежала пыль веков.

Леша Невидимка не стал преследовать бродягу. В сущности, родная душа, тоже в чем-то археолог.

Леша сжал в кармане кольцо и помчался к своей непоправимо близорукой принцессе. Вся нерастраченная решительность разом ударила ему в голову. Вместе с теплом летнего вечера в придачу.

Они поженились через несколько месяцев. Я присутствовал на их свадьбе.

У Леши Невидимки было время в подробностях рассказать мне про все события того памятного летнего вечера, пока его теща, тесть и еще несколько родственников пытались вытащить из невероятно ценной древней гайки неправильной формы распухший синий палец его жены.

14. Пикник на Этне

В своей пьер-ришаровости я долгое время чувствовал себя одиноким. Мне казалось, что тогда, в СССР середины семидесятых, я был выпущен в единственном экземпляре, и после того, как сотрудник ОТК в конце конвейера разрыдался надо мной, немедленно забракован. Все подходили к моей кроватке со словами: «Ух ты, на фиг, ё-моё». Такое на памятнике не напишешь. Я страдал.

Пока не встретил похожую пьер-ришаровость и аналогичную чудесность в перьях, причем там, где меньше всего ожидал, — в девочке. Девочка-Пьер-Ришар училась в моем Университете на другом факультете. Мы были ровесниками.

Какая потрясающая пара, искрометная, точно оборванные провода, взрывная, как кока-кола и «ментос», могла бы из нас получиться, но нет. Не в этой книжке и не в этой жизни. Законы физики действуют и в любви: одноименные заряды отталкиваются.

Мы отдали должное аутентичной придурковатости друг друга и стали друзьями.

Родители моей подружки в свое время не придумали ничего лучше, как окончательно испортить девочке карму и назвали ее Фёклой. Папа был каким-то недораскулаченным старообрядцем и махнул от души. Представляясь новым знакомым, Фёкла каждый раз неизбежно краснела, стесняясь своего имени, поэтому всю школу она естественным образом проходила Свёклой. В университете, на ее счастье, публика подобралась интеллигентная, поэтому имя несчастной никто пародировать не стал, посчитав, что Фёкла — уже достаточно смешно.

Самый интересный и в чем-то клинический случай произошел с Фёклой на втором курсе.

Однажды подружка на бегу поймала меня в одном из коридоров Университета и между прочим спросила:

«Ты не знаешь, где здесь девственность теряют?»

Даже по довольно резиновой шкале Фёклиной чудаковатости это был перебор. Я экстренно затормозил, сковырнув несколько половиц в паркете и оттащил подружку в сторону: она задала свой вопрос слишком громко, так что на нее оглянулись сразу несколько человек.

За пять минут, остававшихся до начала следующей пары, Фёкла рассказала мне о своей проблеме. Правда, в итоге я ничего не понял, и нам понадобилось еще полчаса, так что пара в результате была благополучно прогуляна.

Фёкла призналась, что она заржавела. Что пора доставать бутон из нафталина. Что она из девочки рискует стать сразу бабушкой, но вязать носочки ей будет не для кого. Что в ее случае Афродита вышла из морской пены, но споткнулась и сломала ногу. Что она еще никому не испортила жизнь, а уже пора. Что ее биологические куранты уже давно пробили время парада, а ракеты на горизонте все нет.

Фёкла несла какую-то дельфийскую ахинею: говорила, как Пифия. Она вообще обожала Беллу Ахмадулину и периодически включала ее в своей речи. В тот момент это было совсем не вовремя.

«Фёк (так я ее называл, уменьшительно-ласкательно), ты чего, это же я!»

«Мне нужно срочно потерять невинность, — сдалась Фёкла, — я покрылась мхом».

Выяснилось, что на их курсе среди девочек только и разговоров, что о романах да о романах, ее саму мама родила в девятнадцать, а бабушка, к которой она ездила летом на каникулы в деревню, заявила внучке, что та, собственно, покрылась мхом.

А я на своем факультете как раз начал проходить логику. Так что мне понадобилось меньше минуты, чтобы снести Фёклин самострой с дороги здравого смысла. Во-первых, девочки на ее курсе могли сколько угодно говорить о романах, вот только большинство из них скорее всего даже не представляют, как выглядит библиотека. Во-вторых, я видел папу Фёклы, и от такого красавца я бы и сам родил хоть в девятнадцать, хоть во все восемнадцать. В-третьих, бабушка не показатель, так как, возможно, внучка просто плохо причесалась, отсюда такая неуклюжая метафора про мох.

Все эти сияющие аргументы я выдал Фёкле под аплодисменты Аристотеля из глубины веков. Моя подружка дважды моргнула.

«Ты не знаешь, где здесь девственность теряют?» — обнулившись, повторила свой вопрос Фёкла.

Возможно, при другом раскладе, если бы это была не Фёкла, мы нашли бы для ее проблемы элегантное решение. В конце концов, я бы мог предложить ей свою неочевидную кандидатуру: ну, а что такого, если оглушенная динамитом весны и юности рыба сама плывет к берегу в руки.

Вообще-то, Фёкла была весьма эффектной девушкой, высокой и лохматой. Глаза у нее иногда лучились, как колчедан. Такое тихое дыхание углей задремавшего костра: огня не видно, но он угадывается.

У моей подружки была всего одна проблема, которую однажды довольно точно сформулировал наш общий знакомый:

«Фёкла классная, но с пулей в голове».

Роман с ней — это пикник на Этне. Вулкан вроде бы дремлющий, но зад припекает, и шашлык зажаривается прямо в кастрюле.

То есть подыскать пару этому лохматому танку было той еще задачкой. Но я знал, что Фёкла не отстанет.

Под луной существовало лишь одно место, где Фёкла могла бы легко решить все свои проблемы: знаменитый квартал красных фонарей без красных фонарей и без квартала, форменное пекло для юных дев.

«Известно, где, — ответил я Фёкле, — в общаге».

Фёкла кивнула, развернулась и пошла. В общагу. У нее там были какие-то подружки. Как, в общем, и у всех нас: у каждого в общаге был кто-то, свой Харон, свой Данте, своя шенгенская виза в Амстердам. Мне даже показалось, что Фёкла на прощание исполнила мне реверанс.

Подруга ушла в разврат, в чем была. А была она не очень: джинсы, бесполая кофта без грудей. Хотя, о чем вообще речь, это же общага: одежда никогда не имела там никакого значения, во всех смыслах.

Всю ночь я не спал, грыз ногти и смотрел на часы. Перед рассветом я задремал, и мне приснился ровно один короткий сон: полчища татаро-монголов во главе с Чингисханом гонятся за моей перепуганной Фёклой, несмотря на ее бесполую кофту…

Мобильных телефонов в то время еще не было, зато был мобилен я. В девять утра я уже торчал перед первым гуманитарным корпусом в ожидании своей подруги. Я всматривался в людской поток, взглядом выискивая носилки: по моим представлениям, Фёклу должны были принести из общаги именно таким образом.

Фёкла появилась только к одиннадцати, сонная и какая-то особенно лохматая.

Увидев меня, она сразу все поняла.

Фёкла улыбнулась, не то майскому солнцу, не то моему взъерошенному тревожному взгляду, и сказала вместо приветствия:

«Не волнуйся, мох не поврежден».

Я выдохнул так, что в километре качнулся шпиль главного здания МГУ.

Мы пили кофе в кафе на втором этаже, и Фёкла рассказывала:

«Вечером я приехала к подружке в общагу, и нас сразу затащили на чей-то день рождения. Потом еще на чей-то. Там в этой общаге постоянно кто-то рождается, знаешь. Я побывала на трех разных этажах. Мне постоянно совали какие-то чайные чашки, и только один раз в них оказался чай. В итоге меня забыли в какой-то комнате. Я сидела, как в „Сталкере”: кругом чернобелость и посередине прямо на полу чайник. Такой старый, никелированный, с инвентарным номером на боку. Вытянул свой мерзкий хобот, принюхивается. Словно бормочет себе под носик: „вот еще одна дурочка попалась, вот еще одна”, противный старикашка. И я подумала: „все, Фёкла-Свёкла, здесь ты и похоронишь всех своих кукол. Под взглядом отставного чайника”. И так мне сразу захотелось стать ряженкой…»

«Ряженкой?» — переспросил я в этом месте.

Если образ отставного чайника я еще смог вместить, то ряженка после интенсива по логике уже ни с чем не монтировалась.

«Ну, да. Помнишь, родители в детстве вывешивали продукты в форточку за окно в авоське? У меня мама так молоко охлаждала, ряженку. Захотелось мне смыться из той страшной комнаты в общем, понимаешь? Через форточку, как ряженка. Но тут дверь скрипнула, и на пороге возник он. Мой принц. Явился. В косухе, майке „Kiss” и пьяный, в точности как я мечтала в девичьих грезах. „Меня ждешь?” — спрашивает. „Да” — говорю я с интонацией „нет”. Ну, ты знаешь, как я это умею говорить, когда да, но не вздумай решить, что я согласна. Такое „да”, которое стоит тысячи „нет». Но принц в майке „Kiss” не собирался разбираться в тонкостях моего болгарского и сразу снял косуху. Чтобы заявить о серьезности своих намерений, как я поняла. А там одна рука как твои три. Ну, ладно, без обид, как твои две. И я поняла, что эти руки мне не уговорить: вымесят мое тесто в сто тысяч маленьких булочек. Принц направился ко мне, а у меня даже револьвера нет, чтобы застрелиться. И эта надпись „Kiss” на майке настолько недвусмысленно намекает на его намерения, что у меня даже губы свело. У тебя когда-нибудь сводило губы? Ну, нет, нога это другое, а вот губы… Короче, принц дошел до середины комнаты и остановился. Стоит лыбится, как будто перемотал вперед на полчаса. Или мной восхищается. А что, я в темноте ровно в два раза прекраснее. Дальше он поднял с пола чайник и давай хлебать прямо из носика: видно, от моей красоты горлышко пересохло. Закончил хлебать, поставил чайник обратно, выпрямился, побледнел и рухнул ничком вперед. Прямо к моим ногам. В других обстоятельствах было бы даже романтичненько. Я несколько минут посидела, подождала, будет ли тело ползти в мою сторону или нет. Никаких поползновений. Я пульс у принца проверила — есть. Хотя можно было не проверять: после падения он сразу так захрапел, что у меня от этого храпа волосы встали дыбом, вертикально до потолка. Я через тело перешагнула и побежала домой».

Я не удержался и порывисто обнял Фёклу, словно она только что вернулась с войны.

«Вот только немножко стыдно», — в заключение призналась Фёкла.

«Тю, перед кем, перед принцем?» — возмутился я.

«Нет, перед чайником, — ответила Фёкла, — я в старике ошиблась. Добрый оказался дедулька, хоть и с порядковым номером».

Я непонимающе смотрел на подругу.

«Ну, это же он, чайник, меня в итоге и спас! Принц же был бухой, еле на ногах стоял, а старичок его окончательно добил, понимаешь? Я же, перед тем, как уйти, проверила: в чайнике почему-то водка оказалась».

15. А не странен кто ж

Пьер-ришарам, конечно, живется не сладко. И каждый второй норовит завязать им крылья узлом. А судьи кто, спрашивается?

Забавно, когда кто-то начинает рассуждать о чужих странностях. Обычно такой человек возвращается домой, переодевается в костюм эльфа, двадцать три раза включает-выключает свет и зашторивает окна от снайпера, приговаривая «какие же они все странные».

Вообще, ничего странного в странностях нет. Странности есть у всех. Просто потому что мы не произведены конвейерным способом, как бы ни хотелось обратного государству. На душе, как и на теле, тоже есть родинки. Они делают нас личностями.

Я сам долгое время отрицал собственную избранность, не верил в то, что я Нео.

Прозрение выдавалось мне гомеопатическими дозами.

В узких кругах я известен тем, что громко пою в ду́ше. Отставить, как говорят военные. Я ОЧЕНЬ громко пою в ду́ше. Некоторые капли от страха начинают лететь обратно вверх.

За границей я пою в ду́ше особенно громко. Генетически заграница для русского человека — это путевка к джинну в лампу на три дня. Лицензия на убийство, как у агента 007. Справка о всемогуществе. За границей русскому человеку все дозволено: отечественный Бог так далеко не видит.

А уж Америка — так вообще форменное Зазеркалье: там можно вести себя произвольно, как во сне.

Однажды в Америке, и это я не фильм пересказываю, утром в своем номере в отеле я, как обычно, принимал караоке-душ в режиме шоу «Голос». Выгляжу я почти как его ведущий Нагиев, жаль только жюри с креслами в ту маленькую ванную не влезло. Попел, заодно и помылся.

Полчаса спустя после своего сольного выступления перед зубной щеткой и рулоном туалетной бумаги я вышел из номера и в гостиничном коридоре столкнулся с соседом. Он покинул свою комнату одновременно со мной. Типичный техасец, ковбой, разве что лошадь дома оставил. Мы поздоровались, и вдруг он показал мне большой палец, мол, типа «здорово». Я не пошел с ним к лифту, притворившись, что копаюсь в сумке. Которой у меня, кстати, не было.

Какие же все-таки эти америкосы странные, подумал я. Вот зачем он мне этот палец показал? Что «здорово»? Хорошо еще, что большой палец вверх, а не вниз. Ведь на фоне современной геополитической обстановки от них чего угодно можно ожидать… Ну, странные, вот странные.

Перегородки! — наконец, осенило меня. В том отеле были очень тонкие перегородки: когда в номере на втором этаже чихали, в номере на десятом говорили «будь здоров». Сосед-американец просто слышал мое триумфальное выступление в ду́ше. Вот что означал его жест.

«Нет, нет, все равно странные», — бормотал, копаясь в невидимой сумке, нестранный русский в костюме эльфа.

16. Родная земля

В ту американскую поездку фея-крестная несколько раз предпринимала попытки вылечить во мне подобное подобным.

В разгар путешествия мы с товарищами взяли машину и отправились из Лос-Анджелеса в Лас-Вегас через Долину Смерти.

В моем воображении этот вояж-вояж рисовался мне жутко романтическим, как во французской песенке. Одно название местности, через которую пролегал наш путь, чего стоит. В душе я надеялся, что нас застрелят индейцы или похитит НЛО из зоны 51.

На деле оказалось довольно скучно. Дорога как дорога. Пустыня как пустыня. Мы остановились перекусить в придорожном заведении. Я ковырял пухлый безвкусный блинчик, когда рядом со мной беззвучно материализовался бородатый мужик.

«Земля нужна? — спросил он меня, — могу продать».

Я подавился. Вот оно, началось, подумал я. И сразу — такая удача: не какое-то банальное НЛО, а местный житель предлагает мне купить землю. Собственный участок земли в Америке! Наверняка где-нибудь здесь поблизости. Земли вокруг много, пустыня же, участок может оказаться большим и недорогим. А я уже к тому моменту убедился, что в Америке все невероятно дешево — еда, шмотки, ну, и земля, почему нет. Туман в моей голове окрасился розовым: я представил себе ранчо, ковбойскую шляпу, погреб с виски и Памелу Андерсон. Надо же, был Батлук — прыщ из Измайлово, а теперь в одночасье Батлук — землевладелец из Невады. Кому долина смерти, а Батлуку из Измайлово дом родной.

«Да, — ответил я бородачу быстро, насколько позволял застрявший в горле блин, — мне интересно. Можно землю посмотреть?»

А сам прикидываю: сейчас отъедем ненадолго вместе с этим дядькой, он покажет мне владения, много времени это не займет, была не была.

«Конечно, — радостно оживился дядька, — сейчас».

Что значит «сейчас», стремительно пронеслось у меня в голове.

«Вот! — торжественно объявил бородач и поставил на наш стол картонную коробку с землей, — хорошая земля, жирная, червяков много».

Насчет червяков не знаю, я не проверял. Но тараканов в голове у бородача было явно предостаточно. Я тогда еще не знал, что в Америке много сумасшедших, которые свободно разгуливают по улицам.

Какие же они там, в Штатах, все-таки беспринципные. Вот так вот запросто готовы продать родную землю первому встречному.

17. Летящей походкой

Заграничные поездки обостряют восприятие. В заграничных поездках ты словно снимаешь домашнюю кожу и надеваешь что-то непривычное, жмущее в подмышках. Вдали от родины, вынутый из родных стен, особенно чутко ощущаешь разнообразие человеческой фауны. На чужбине можно встретить такие экземпляры, по сравнению с которыми твоя собственная пьер-ришаровость покажется скучной пыльной нормой. Одно время мне казалось, что мой американский землевладелец с пядью родной земли в кармане — это удача энтомолога. Но в Италии мне попался по-настоящему редкий экземпляр.

Говорят, глаза — зеркало души. Ненадежный измеритель. Ведь бывают такие неглубокие тарелки вместо глаз: ничего не отражают, хоть борщ в них наливай.

Другое дело — походка человека. Может многое рассказать. Для иного опытного сыщика походка — уже повод для задержания. Жаль, что на собеседованиях не принято просить людей пройтись, если только наниматель — не модельное агентство.

Я за годы прямохождения повидал немало людей с экзотичными походками. После созерцания некоторых самому приходилось заново учиться ходить.

К примеру, вспоминается один довольно высокопоставленный человек, который передвигался вдоль стены. Практически, крался. Он заработал почти все деньги мира, и, возможно, ему просто было смертельно скучно. Поэтому этот человек искал портал в параллельную реальность. В стенах своего офиса.

Другой мой приятель, Леша Невидимка, в совершенстве освоил технику бесшумного перемещения. Если первый был крадущийся тигр, то этот — затаившийся дракон. Леша Невидимка беззвучно приближался к тебе и вставал за спиной. Ты безмятежно поворачивался, и, если до этого момента тебе не посчастливилось посетить уборную, все заканчивалось плачевно. Причем Леша Невидимка был ниндзей поневоле и вовсе не хотел никого пугать. Напротив, он был крайне застенчив, что в сочетании с навыком левитации в результате давало смертоносную смесь. Застенчивое привидение телепортировалось в чью-то слепую зону и тихонько стояло там, не востребованное живыми, не решаясь начать разговор.

Но итальянский экземпляр был вне конкуренции. Правда, в его случае речь идет не о походке, а о беге. Будем считать, что бег — это вариант быстрой походки. Так что, в тему.

Итак, Италия, пляж, одиннадцать часов утра, многолюдно. Я полулежал на шезлонге, любуясь буйством жизни на берегу. У кромки воды копошились детишки. Красивые девушки в купальниках грациозно заходили в пену, как Афродиты наоборот. Вдали на горизонте в дымке над гладью скользили однорукие чайки парусников. Открыточный вид несколько пострадал по вине одного русского дядьки. Я точно знал, что он русский: это был турист из моего отеля. Дядька очень странно купался, чем прославился на весь курорт. Обычно он надевал маску с трубкой, но плавал исключительно у самого берега, пугая детишек. Неясно, что там можно было разглядеть на расстоянии сантиметра от дна. Возможно, дядька просто так спал. Волны периодически выносили его тело прямо на пляж. Даже не тело — тушу: турист был полноват. На берегу дядька некоторое время неуклюже кувыркался как тюлень, прежде чем ему удавалось встать на ноги. За манеру плавания русская диаспора отеля прозвала его Кусто. В то утро Кусто также был на своем привычном месте — традиционно взрывал носом дно.

И вдруг весь пляж встрепенулся. Вдали появился он. Нет, не так — Он. Нет, снова не так, вот так — ОН. Криштиану Роналду. Плюс Джеральд Батлер. Плюс Джуд Лоу. Плюс Том Харди. Плюс Дуэйн Скала Джонсон. И это не парад из женского эротического сна. Все эти персонажи воплотились в одном человеке. Огромном мускулистом длинноволосом красавце-итальянце, который бежал вдоль берега по кромке воды. Я решил, что он итальянец из-за трусов. Да, на нем были трусы, повторюсь, я не пересказываю эротический сон. Красные. И на этих красных трусах красовалась эмблема «Ferrari». Кроме трусов на полубоге ничего не было. Только фитнес-трекер на запястье, солнцезащитные очки, айфон, закрепленный на бицепсе, и наушники в ушах. «Двадцатый, — промелькнула у меня мысль, — у такого может быть только двадцатый айфон».

Лошадь на эмблеме «Ferrari» усиливала сходство полубога с кентавром. Красивые девушки в купальниках гадали, сколько же в нем лошадиных сил, и синхронно падали в обморок, по мере того как он пробегал мимо них. Солнце играло на его мускулах, брызги летели из-под его копыт тире ног. Я сам с тревогой ощутил, как у меня начала меняться ориентация.

Несмотря на красные трусы, мускулатуру, копыта и даже двадцатый айфон (а может, как раз благодаря им), мужик выглядел очень фриковато. И, прежде всего, из-за того, как он бежал. А бежал он строго по прямой, игнорируя все препятствия, не замечая никого вокруг, не поворачивая головы, как-то высоко поднимая колени и с какой-то нешуточной для человека скоростью. Детвора у берега врассыпную разлеталась из-под его ног, как голуби перед «Гелендвагеном». Итальянец представлял популярный типаж I’m sexy and I know it. Моя ориентация вернулась на место. Меня даже начало слегка подташнивать.

Вселенная все видит. В чем я неоднократно убеждался. И этот раз не стал исключением. В какой-то момент океан вдохнул полной грудью, выдохнул чуть сильнее обычного — и очередная волна внезапно вынесла на берег тюленью тушу Кусто. Прямо под ноги полубогу.

Полубог на своей крейсерской скорости рухнул через Кусто, как мешок с картошкой. Возможно даже, где-то неподалеку в маленьком итальянском городке случилось землетрясение.

Какое-то мгновение они так и лежали рядом на песке — итальянец в красных трусах и русский в дедушкиных семейниках. А детвора, эти маленькие крабики, уже растаскивали в стороны их нехитрый скарб — резиновую маску и двадцатый айфон.

18. День сурка в «Твин Пиксе»

И все же, несмотря на различия в ДНК почвы, из которой произрастают люди, между материками и даже полюсами есть нечто общее: черти везде одинаковы.

Самый опасный из ядов, который быстрее всего впитывается в кровь, — власть. Если надеть на мышь фуражку, в зеркале она увидит царя зверей.

Встречи с рядовыми вампирами, укушенными властью, особенно неприятны. Чем ниже у них должность, тем шире наполеоновская треуголка.

И вот тут пьер-ришаровость может выступить неожиданным противоядием.

Помимо кентавра, Италия удивила меня еще одним персонажем, внешне на него непохожим, но похожим внутренне: оба с одного куста волчьей ягоды.

Мы с женой путешествовали на электричке из Сиены в Рим, мирно сидя рядышком и любуясь проплывающей за окнами Тосканой. Я приметил его еще издали — контролера в аляповатой игрушечной форме. Он громко выговаривал что-то по-итальянски одному из пассажиров, гневно указывая ему ручкой на выход. При этом пассажир вовсе не сопротивлялся, поэтому причин так убиваться вроде бы не было. Все то время, пока контролер повизгивал у него над ухом, бедолага кантовал огромный черный футляр, пытаясь вытащить его с соседнего сиденья. Как человек, не особо глубоко сведущий в музыке, допущу, что это был контрабас.

Разобравшись с музыкантом, контролер пошел дальше между рядами и вскоре добрался до нас. Я успел про себя пошутить, что с таким придурком лучше иметь в кармане два билета на всякий случай — один запасной. И накаркал. С нашими билетами обнаружилась проблема. Я не проштамповал их в какой-то шайтан-машине на вокзале, и формально они были недействительны. Контролер объяснил мне все это на сносном английском и зачем-то предложил пройти с ним в тамбур. Я на секунду напрягся, предположив, что он собирается выкинуть меня на ходу из поезда за мое преступление против человечности и итальянского РЖД. Но все равно послушно поплелся за ним. У нас в стране это в крови у любого интеллигента — животный страх перед мундиром. Даже игрушечным.

Мы с контролером вышли в тамбур. Там уже стоял мой товарищ по несчастью со своим контрабасом. Он ждал следующей станции, чтобы сойти. Чинуша зачем-то еще раз демонстративно указал ему на двери. Видимо, это был контрольный выстрел. Затем контролер начал что-то занудно мне втирать. Он постоянно повторял look, look с жутковатым акцентом. В какой-то момент мне даже захотелось его осадить: уважаемый, не лук, лук, а Батлук. Внезапно меня осенило, что именно все это время бубнил итальянец: он намекал на взятку. Мол, официальный штраф столько-то, но если ему здесь лично в руки, то вполовину меньше. Я даже опешил. Я инстинктивно оглядел контролера в поисках полосатой гаишной палочки. Мы с ним стояли напротив друг друга, лицом к лицу. За его спиной у дверей печально покачивался контрабасист.

Между тем электричка мягко вкатилась на станцию. Контролер продолжал громоздить намеки, страшно пуча глаза. Но я уже отвлекся и почти не слушал, потому что за его спиной происходило что-то интересное. Поезд остановился, двери открылись. Музыкант попытался выйти, но замешкался со своим футляром и попал под встречный пассажиропоток. Это было странно, но факт: толчея в электричках одинакова что в Тоскане, что в Лианозово. Забежавшие в вагон люди пригвоздили оркестранта к стене его же собственным контрабасом. Из-за инструмента остались торчать только ручки да ножки контрабасиста. Он стал похож на неуклюжего майского жука, придавленного веткой. В итоге музыкант так и не смог выйти. Двери закрылись, сохранив в тамбуре статус- кво. Контролер, стоявший к входным дверям спиной, ничего не видел. Меня начало перекашивать от смеха. Поезд тронулся.

Ладно, сказал мне контролер. Подожди здесь, я пойду проверю новых пассажиров, вернусь, и мы продолжим. Я не сводил с него глаз. Игрушечный мундир развернулся и решительно двинулся в вагон. Сделав несколько шагов, он застыл как вкопанный. Видимо, перефирическое зрение не сразу доставило в его маленький динозаврий мозг картинку из тамбура. Контролер снова поменял направление и метнулся к дверям. Музыкант втянул в себя лапки по максимуму и пытался спрятаться за футляром. Чинуша подпрыгнул на месте и начал орать на него. Билетер настолько интенсивно размахивал руками, что у него начали отрываться пальцы. Так мне показалось.

Почти весь перегон до следущей остановки контролер проорал на жука с контрабасом. За несколько минут до прибытия он вдруг вспомнил про меня. Власть предержащий продолжил плести вокруг меня сети международного заговора. Я все понял еще две станции назад, но, по всей видимости, для чинуши это было искусством ради искусства. Прелюдия к взятке значила для него больше самой взятки. При этом он немилосердно нарушал дистанцию, почти касаясь моего лица своими длинными немытыми волосами. Возможно, расчесывая утром колтуны садовыми граблями, контролер даже мурлыкнул себе под нос, какой же он красавец.

Электричка снова остановилась у перрона. Естественно, я моментально уставился на контрабасиста, глядя мимо контролера, который продолжал стоять к дверям спиной и опять все пропускал. Музыкант искренне хотел выйти. Для этого он даже сделал несколько шагов назад от входных дверей, чтобы разбежаться. Но это ему не помогло. Народу на новой станции оказалось вдвое больше, чем на предыдущей. Маэстро отважно врезался в толпу с футляром наперевес, и толпа мгновенно поглотила его. В какой-то момент он и контрабас болтались в противоположных концах тамбура. Когда эти двое, наконец, воссоединились, двери уже снова захлопнулись. До Рима, между тем, оставалось совсем немного. Я подумал, что этак контрабасист и проскочит.

Ладно, сказал мне контролер. Подожди здесь, я пойду проверю новых пассажиров, вернусь, и мы продолжим. Да, я просто скопипастил кусок из предыдущего абзаца. Но чего зря городить, если ситуация повторилась под копирку. Потихоньку все это стало напоминать день сурка в Твин Пиксе. Контрабасист не стал ждать повторения прошлой станции. До того, как контролер повернулся в его сторону, музыкант просто шмыгнул из тамбура в вагон. Без контрабаса. Не знаю, на что он рассчитывал. Когда контролер увидел одинокий контрабас у дверей вагона, он так рванул на себе волосы, что частично ухитрился помыть себе голову. С диким воплем силовик ломанулся в вагон.

Их долго не было. Если бы электричка замыкалась в кольцо, я бы предположил, что они бегают друг за другом по кругу. Я уже собирался возвращаться на свое место в вагон, как вдруг они нарисовались. Контролер едва не тащил музыканта, как зайца, за уши. К слову, со стороны я так и не разобрался, что в итоге было не в порядке с маэстро. То ли он ехал безбилетником, то ли его контрабас, то ли оба.

А электричка тем временем не могла ждать, пока у нее внутри восторжествует здравый смысл, и неминуемо приближалась к очередной остановке. Ругаясь с музыкантом, контролер жестикулировал так красноречиво, что я легко понял, о чем он говорил. Сальноволосый объяснял зайцу порядок выхода на станции: сначала из вагона выйдет сальноволосый, затем заяц передаст ему свой контрабас (говорю же — Твин Пикс) и после этого сойдет с поезда сам.

План был не лишен административного изящества, я тогда это сразу оценил. Электричка остановилась. Все шло как по нотам, что в этом конкретном случае не могло обрадовать музыканта. Контролер ловко выскочил на перрон. Маэстро без промедления протянул ему контрабас. И в этот момент встречная толпа снова благополучно внесла музыканта обратно в вагон. Вместе с контрабасом. Без контролера.

Я видел, как на перроне, на заднем плане маленького людского моря в отчаянии торчат дыбом сальные волосы. Контролер был вынужден протискиваться обратно в поезд на общих основаниях в последних рядах. В какой-то момент он, видимо, испугался, что не успеет, и принял самое мудрое решение в своей жизни: побежал вдоль вагона к другим, дальним дверям. Пока он бежал, сальные волосы назад, двери благополучно закрылись.

Весь народ схлынул в вагон. В тамбуре остались двое — я и контрабасист. Мы, не сговариваясь, уставились в окно и молча провожали взглядом стремительно удалявшуюся фигуру в игрушечном мундире на перроне. Когда фигура скрылась из виду, мы, наконец, взглянули друг на друга и торжествующе улыбнулись.

Имели право: только что мы случайно победили систему.

19. Кто убил Лору Палмер

Диагностированному пьер-ришару со справкой не интересно смотреть «Твин Пикс»: это его будни. Сюжет сериала Линча элегантно продолжается в жизни таких, как я, линчуя реальность.

У меня есть два доказательства.

Много лет назад, когда я с родителями смотрел по ТВ финал первого «Твин Пикса», у нашей соседки случился пожар. У нее загорелся телевизор. Это была первая странность. «Твин Пикс» смотрели мы, а телевизор загорелся у нее.

Соседка эта, одинокая немолодая женщина, умело манипулировавшая своим одиночеством, всю жизнь привыкла полагаться на нас, ее соседей. Поэтому сразу после возгорания она решила уведомить о нем не пожарных, а моих родителей. С этой целью старушка принялась стучать шваброй со своего балкона в наше окно. На конце швабры была намотана половая тряпка (видимо, чтобы не разбить стекло). За окном стоял беспросветный осенний вечер. Швабру видно не было. И получилось так, что в тот момент, когда агент Купер начал бегать по красной комнате наперегонки с Лорой Палмер, в наше окно снаружи раненой птицей стала отчаянно биться половая тряпка. Чистый Линч, без примесей.

Мама с папой сразу побежали к соседке. Они были удивлены и взволнованы. Я — нет. Для меня стук тряпки в окно был логическим продолжением «Твин Пикса» в реальности. Я еще несколько секунд понаблюдал за конвульсиями тряпки и отправился вслед за родителями в горящую квартиру. Там соседка, моя мама и мой папа, взрослые вроде бы люди, почему-то хаотично скакали вокруг полыхающего телевизора, словно это было ритуальное сожжение масленицы. Передвигаясь с грацией зомби, я на автомате проследовал на кухню, взял с плиты кастрюлю с водой, вернулся в комнату и опрокинул кастрюлю на открытое пламя. Телевизор потух. Правда, он весь моментально покрылся пельменями, которые старушка собиралась отварить в той кастрюле. Я там их внутри не заметил. Фактически я потушил телевизор пельменями. И, опять же, чистый Линч, прозрачный, со слезой.

Прибывшие пожарные, которых все-таки успел вызвать мой отец, потом долго допытывались у соседки, не подожгла ли она телевизор намеренно, чтобы отварить на нем пельмени.

Годы спустя на экраны вышел новый, последний сезон сериала «Твин Пикс». Тот самый, за который Линча в качестве наказания следовало бы запереть в его красной комнате вместе с Лорой Палмер на веки вечные. Тот самый, который напоминает встречу выпускников через сорок лет, куда одна половина гостей пришла с бодуна, а другая — мертвая. Я так эмоционально реагирую, потому что вопрос «кто убил Лору Палмер» для моего поколения означал то же самое, что для предыдущего «кто убил Кеннеди», и для меня это личное.

Досмотрев финальную серию, я отправился в ближайший магазин за едой заесть стресс.

Едва войдя внутрь, я сразу понял, что «Твин Пикс» продолжается. Как тогда, в далекой юности в квартире у моих родителей. В магазине не было ни одного нормального человека: все, как один, странные.

В углу ругалась парочка, швыряя друг в друга батоном хлеба, надкушенным. Подросток ехал на самокате вдоль стеллажа с овощами. Полная дама в отделе кулинарии что-то шептала маленькой девочке, скорее всего, дочке. Малютка держала в руках какое-то готовое блюдо со стеллажа готовых блюд (вот оно, первое краткое вкрапление логики в безумие). Я зачем-то прислушался к шепоту женщины, как будто у меня имелась запасная психика.

«Что это у тебя?» — «Сосиска в тесте». — «А ты уверена, что там внутри есть сосиска? Вот они прямо так взяли и положили туда сосиску, да? И о чем ты только думаешь!»

Кассирша лупила, очевидно, уже сломанным пальцем по клавиатуре, повторяя нехорошее слово, а бабулька перед ней бормотала «погоди, милая, я только за кошельком домой схожу».

Пока не начался пожар, а я понимал, что для этого в магазине были созданы все условия, я по-быстрому накидал всякой всячины в свою корзинку. Уже у самой кассы я на бегу схватил с полки бутылку с напитком из Черноголовки, ту, в которой под названием «Байкал» плещется коричневая жидкость, что, видимо, должно сигнализировать о плохой экологической ситуации на знаменитом озере.

На кассе я пробил все товары у кассирши со сломанным пальцем и напоследок поставил на ленту «Байкал».

«Паспорт с собой? — спросила раненая кассирша. — Вы совершеннолетний?»

Линч. Нет, дважды Линч, не меньше.

У сорокалетнего человека, по которому честно промаршировали все его сорок и оставили свои кирзовые следы, спрашивают паспорт при попытке купить безалкогольный напиток «Байкал»! Ну, хорошо, на мне было модное (как я считаю) кепи, и лысина сразу не бросалась в глаза. Но под кепи-то широко раскинулась ботвой все та же самая сорокалетняя щекастая репа!

«На что паспорт? На „Байкал”?» — попытался я вернуть сюжет в жанр соцреализма.

«На какой [то самое нехорошее слово], „Байкал”? — заорала кассирша и снова стала лупить распухшим пальцем по клавиатуре, — на водку!!!»

Я посмотрел вниз на ленту. Там стояла водка.

Возможно, повторяю, возможно, и это если отбросить Линча, на полку с безалкогольными напитками некоторое время назад кто-то из покупателей волюнтаристски поставил бутылку водки, отказавшись от покупки. Или же, возможно, повторяю, возможно, один из работников магазина по ошибке поместил не ту емкость не туда. А я, не глядя, схватил и побежал.

Я еще раз в отчаянии с последней надеждой посмотрел на ленту. На ней по-прежнему громоздилась все та же бутылка водки с издевательским названием «Белочка» с белочкой на этикетке (вот оно, второе краткое вкрапление логики в безумие).

«Извините, водку я случайно взял», — промямлил я.

Парочка с надкушенным батоном в очереди за мной с интересом меня разглядывала. Их можно понять. Потому что как, спрашивается, ка-а-а-ак можно случайно взять водку?

Кассирша снова рассыпалась мелким горохом брани и убрала водку в сторону. Я расплатился за все, кроме водки, и направился к выходу. У дверей я обернулся.

Белочка с бутылки задорно подмигнула мне нарисованным глазом. Уж она-то точно знала, кто убил Лору Палмер.

20. Постельная сцена

Кино и реальность в моей жизни близко подружились и часто ходили друг к другу в гости. Как между Италией и Францией по трассе вдоль побережья нет границ, так и я легко пересекал границы художественной условности. Не из каждого фильма мне удавалось вернуться целиком. А однажды я сам чуть не оказался по ту сторону экрана, вполне физически.

У меня есть друг — продюсер. Мы дружим много лет.

И все эти годы я отчаянно уговаривал его снять меня в одном из своих фильмов. В эпизодике. Ну, если эпизодик — это слишком, хотя бы в эпизодульке. Я даже в массовке согласен, лишь бы массовка состояла из одного меня.

Одно время я даже сопровождал свои уговоры заламыванием рук и падением ниц, так мне хотелось.

Вообще-то я мечтал сняться в кино из скромности.

Это же мечта интроверта: на старости лет на встрече одноклассников все примутся громогласно подводить жизненные итоги и тщеславиться мелочами, а я буду тихонько сидеть в сторонке, победоносно грызть ногти и скромно возвышаться над этими неудачниками, зная, что я — киноактер.

И как-то раз, как снег на голову, друг-продюсер написал мне в WhatsApp:

«Могу снять тебя в эпизоде, в постельной сцене».

От неожиданности я взвизгнул, не в силах удержать свою поросячью радость внутри. Люди в вагоне метро, где я в тот момент находился, понимающе посмотрели на еще одного фрика подземелья.

Я расстегнул куртку и стал всматриваться в свое отражение в окне вагона: а не великоват ли у меня мамон для постельной сцены? Актерский инстинкт подсказал мне втянуть живот. Я втянул, так что сзади на спине выступил горб.

Люди в вагоне начали понемногу отодвигаться от меня. Я выглядел как списанный трансформер: в любой момент мог превратиться в тыкву.

Вдоволь наглядевшись на себя сквозь надпись про беременных и инвалидов, я пришел к выводу, что никогда в жизни еще не находился в такой идеальной форме для постельной сцены, как в те минуты.

Интересно, с кем мне предстоит играть постельную сцену, гадал я. Боярская? Самбурская? Климова? Я аж вспотел в эротическом угаре.

Следом за первым в WhatsApp пришло второе сообщение от друга-продюсера:

«У меня там в одном эпизоде бухой алкаш в постели лежит, на заднем плане. Если хочешь — роль твоя!»

Живот моментально вывалился из меня обратно.

А горб сзади при этом остался.

Я был идеально готов к предложенной постельной сцене.

21. Король вечеринок

Бывали моменты, когда кино и реальность в моей судьбе опасно сближались.

Несколько раз в жизни я попадал в орбиты звезд. Я стоял рядом с ними, как перед Саграда Фамилия, чувствуя, что обременяю их своей никчемностью.

Все мои встречи с великими были каким-то мелочными.

Как у Дельвига с Державиным (по воспоминаниям Пушкина):

«Дельвиг вышел на лестницу, чтоб дождаться его и поцеловать ему руку, руку, написавшую „Водопад”. Державин приехал. Он вошел в сени, и Дельвиг услышал, как он спросил у швейцара: „Где, братец, здесь нужник?” Этот прозаический вопрос разочаровал Дельвига…»

Однажды после лекции Юрия Борисовича Норштейна, режиссера «Ежика в тумане», о мультипликации в живописи я проник к нему в какое-то административное помещение, где мэтр отдыхал, чтобы спросить про время у Дали.

Я научился преодолевать свою застенчивость, как «Ока» горку, — с разгончика. Я влетел в комнату, щедро уставленную комодами и людьми, подскочил к Юрию Борисовичу и выпалил ему свой вопрос, подготовленный мной заранее на пяти страницах и заученный наизусть. Когда я закончил, то обратил внимание, что знаменитый мультипликатор как-то странно пучит глаза. Оказалось, в момент моего вторжения он скромно обедал бутербродом с докторской колбасой. Оным мэтр и подавился от неожиданности. Я испугался, что доктор может понадобиться не только колбасе, но и Норштейну. Во взгляде Юрия Борисовича читалось, что он знает ответ на мой вопрос о времени у Дали, но ему нечем его озвучить по причине закупоренности рта колбасными массами.

Но самое искрометное фиаско случилось со мной в Лос-Анджелесе. Неуклюжий светский лев в Голливуде — жалкое зрелище.

В отеле, где мы с друзьями остановились, проходила какая-то полузакрытая гламурная вечеринка. Полу — так как постояльцев гостиницы на нее пускали. Я и попал-то на эту тусовку случайно: мы с компанией зашли в местный бар выпить (в моем случае — кефира перед сном).

На вечеринке среди прочих колоритных личностей я заметил Винни Джонса, британского актера из «Карты, деньги, два ствола», в прошлом — футболиста «Челси».

А я тоже выступал за «Челси», правда, не за настоящий, а за игрушечный — за любительскую футбольную команду российских болельщиков английского суперклуба. У нас даже была своя детская лига, где мы играли в мячик, как взрослые.

Подогретый парами кефира, я вообразил, что у нас с Винни много общего, о чем решил немедленно ему сообщить.

Я ненавязчиво выпрыгнул у актера из-за спины.

Заметив меня, Винни сначала дежурно улыбнулся, ожидая просьбы о фотографии. Но затем он напрягся, не обнаружив в моих руках телефона наизготовку.

«Привет, — сказал я максимально непринужденно, смело заикаясь, — я тоже играл за „Челси”!»

Винни Джонс взял меня за плечи и деликатно развернул в сторону направленного на него айфона, который поднял перед собой мой находчивый приятель.

Пока мы фотографировались, мне даже показалось, что громадный саблезубый Винни сострадательно погладил меня своей огромной лапой по спине.

«Коктейли здесь очень хорошие, приятель, — сказал Винни Джонс мне на прощание, — но и закуской пренебрегать не стоит».

22. Актерская профессия

Актеры — прирожденные пьер-ришары. Ведь метафизическая неуклюжесть — это первооснова актерской профессии.

В 60-х — 70-х годах прошлого века в Малом театре служил замечательный русский актер Никита Владимирович Подгорный-Лебедянский из «Два билета на дневной сеанс» и Веригин из «Осеннего марафона».

Однажды Никита Владимирович крепко выпил. Как попал домой, он помнил смутно, штрихпунктиром. Проснулся актер в своей квартире, в собственной постели. Рядом стояла жена. У нее в руках был телефонный аппарат, который она принесла Подгорному на длинном шнуре из коридора в кровать. Жена протянула актеру трубку: «Тебя». И ушла на кухню. Даже со спины было заметно, насколько она злится.

Никита Владимирович осторожно поднес трубку к уху.

«Привет, — раздался оттуда как будто знакомый голос, — это Миша».

«Какой Миша?» — робко поинтересовался Подгорный.

«Какой, какой, трезвый, в отличие от тебя. Ульянов».

«О, Миша, привет», — обрадовался Никита Владимирович.

Они с Михаилом Ульяновым приятельствовали.

«Ну, ты дал вчера», — сказал Ульянов.

«Ну…» — протянул Подгорный нейтрально, чтобы случайно не взять на себя лишнего.

Видимо, интонация получилась больше вопросительной, чем утвердительной, потому что Ульянов спросил:

«Помнишь хоть что-то?»

«Да-а-а…» — ответил Никита Владимирович, посередине расплескав уверенность.

«Что помнишь?» — не отступал Ульянов.

«Миша, прости, очень смутно, — сдался Подгорный. — Ну, помню, как недалеко от театра поймал такси. Таксист привез меня в какую-то тмутаракань. То ли адреса не расслышал, то ли я его и не называл… Я выгрузился, познакомился с какой-то бабой (тут Подгорный перешел на шепот, чтобы не услышала из кухни жена). Она говорит — пошли ко мне. Я говорю: а пошли. В итоге проснулся я все равно дома. Чудеса…»

«А теперь слушай сюда, — сказал Подгорному Ульянов. — Ты, идиотина, не такси поймал — это я мимо на своей «Волге» проезжал. Увидел, как ты качаешься на ветру, и подобрал тебя. Ты меня, естественно, не узнал. Адреса ты, конечно, не называл: сложно разговаривать, когда спишь. Я знаю, где ты живешь, отвез тебя. Ты еще напоследок мне вместо денег контрамарки в свой сраный театр совал…»

«А что за баба?» — с последней надеждой на мужественно-романтический финал истории робко поинтересовался Подгорный.

«Что за баба, что за баба, — возмутился Ульянов, — жена твоя — вот что за баба. Она уже час у вашего подъезда стояла, ждала тебя с банкета. Ты у нее прикурить попросил, а она ответила, что спички дома, чтобы тебя заманить. Радуется, небось, сейчас, от счастья светится, что ты не узнал ее, да?»

Жена Никиты Владимировича громыхала чем-то на кухне, похоже, сковородкой. Подгорный повесил трубку и забрался с головой под подушку.

Не столько для сна, сколько для самообороны.

23. МГУ

Пьер-ришары и так не слишком устойчивы в жизни, поэтому пьянство — не их конек. А уж если их конек, то горбунок — неказистый и странный.

В девяностые годы пьянство в моем родном Измайлово носило эпический размах. Над районом, от Измайловского парка до Щелковского шоссе, висело марево пьяного угара. Даже коты ходили спотыкаясь.

Как-то под вечер я возвращался из университета после занятий домой. На подходе к родным пенатам неподалеку от своей школы, где я когда-то учился, мне на пути встретился Казак. Не наш современный казак из ТЮЗа с нарисованной лошадью и такой же нарисованной родословной, а Казак с большой буквы, наш местный хулиган, известный всему миру именно под этой кличкой.

Казак шел мне навстречу скорее не казачьей, а матросской походкой, заметно покачиваясь. В одной руке он держал полную рюмку водки, в другой — тарелку пельменей. От пельменей поднимался пар. От Казака — тоже. Казак был сильно пьян.

«Выгнали, падлы», — вместо приветствия промычал Казак.

Я сразу понял, что его выгнали из нашей местной забегаловки, где он периодически зависал и порой устраивал профилактические дебоши. Свой заказ бережливый хулиган захватил с собой на улицу.

«Подержи», — сказал Казак и сунул мне тарелку и рюмку.

А сам шмыгнул в кусты по малой надобности, которую он, видимо, тоже прихватил с собой из забегаловки.

Я остался стоять посреди тротуара с тарелкой дымящихся пельменей в одной руке и полной рюмкой водки в другой.

Только бы не встретить никого из взрослых, промелькнуло в тот момент у меня в голове. Времени было часов пять пополудни, мои родители возвращались с работы не раньше семи. Вокруг ни души, только вдалеке маячили три фигуры. Я расслабился и со скуки начал разглядывать пельмени.

Три фигуры вдалеке приблизились, и я чуть не выронил тарелку с рюмкой из рук.

Это были завуч, классная руководительница и учительница биологии из моей школы. Очевидно, они расходились по домам после уроков.

«Батлук?» — воскликнула завуч, взглянув на пельмени.

«Ты ли это?» — добавила классная, уставившись на водку.

«А говорили, будто ты в МГУ поступил…» — резюмировала учительница биологии, сразу разглядевшая и пельмени, и водку.

И они пошли дальше, трагически покачивая головами и перешептываясь.

Странное у людей представление о МГУ.

Человек с тарелкой пельменей в одной руке и рюмкой водки в другой в масштабах МГУ — это самый невинный персонаж из тех, которые там обитали.

24. Шпиль в заднице

Первый раз я крупно напился после второй лекции. Я подчеркиваю, не сессии, а именно лекции: «И жить торопится, и чувствовать спешит», — писал про меня князь Вяземский, правда, имея в виду несколько другое.

В то время мы утоляли жажду знаний чем придется. И чаще не книжками. Напился я в гостях у мальчика из хорошей семьи. В гостях у мальчика из плохой семьи я бы держал ухо востро и не напился. А тут расслабился. Сначала мы пили что-то очень дорогое со вкусом елки. Потом что-то еще дороже со вкусом дуба. В итоге мы выпили маленький такой лес. До того дня я не был знаком с экзотическими напитками. И в какой-то момент, когда я открыл рот, чтобы что-то сказать, мозг через него вышел проветриться. И не вернулся.

За несколько последующих часов я совершил множество скромных безымянных подвигов. Мальчик из хорошей семьи жил возле Университета. И мне, кто бы сомневался, срочно понадобилось взглянуть на ночную Москву с верхних этажей главного здания МГУ, знаменитого «ГЗ». Возможно, я даже собирался покорить его шпиль. Да, тогда я ходил в мечтах по-большому, молодой, отважный, пылкий. Так вот, мне в таком невменяемом состоянии каким-то чудом удалось миновать штатный кордон милиции у входа в «ГЗ», причем, по-моему, вместо студенческого я показал им пустую ладонь, так как больше из кармана ничего извлечь не удалось. Далее, я тем же чудесным образом сумел выйти из «ГЗ» обратно, а это не у каждого трезвого с первого раза получалось.

На станции метро «Университет» я три раза садился на поезд до своей станции, конечной «Черкизовской», и три раза выходил на противоположной конечной, «Юго-Западной». Не иначе, это ворожили выпитые дубы-колдуны. Наконец, в четвертый раз звезды сошлись. Поднимаясь по эскалатору на «Черкизовской», я честно признался себе в том, что за полдня так и не протрезвел: я ехал спиной вверх. Женщина в стеклянной будке с тоской провожала меня взглядом. Возможно, у нее у самой рос такой же оболтус: когда я прошел мимо ее поста, стекла мгновенно запотели. Ели по-прежнему шумели в моей голове и раскачивались на ветру, увлекая меня за собой.

Оказавшись на улице, я перемещался осторожно, по-кошачьи, чтобы не перенапрячь свой натруженный вестибулярный аппарат: то передние лапы на землю поставлю, то задние. Собираясь переходить проезжую часть, я, о зоркий и осмотрительный, краем глаза заметил милицейскую машину, которая ехала по дороге в моем направлении.

Я застыл у обочины, ожидая, пока «воронок» проедет мимо, от греха подальше. Время, в отличие от меня, шло. Милицейская машина двигалась очень медленно. Тогда я еще не представлял весь кармический масштаб своего невезения: дело в том, что милицейская машина стояла.

Она была припаркована у тротуара в ожидании таких вот нетрезвых ночных мотыльков. Видимо, сотрудники органов устали смотреть на то, как юная тушка уже полчаса демонстративно стоит перед ними, раскачиваясь и нагло косясь в их сторону. Двое милиционеров подошли ко мне гораздо быстрее, чем они ехали. Занимательный факт: звук от захлопнутых ими дверей долетел до меня уже после того, как они приблизились. Видимо, алкоголь каким-то образом деформирует радиоволны. Пока один из стражей порядка проверял мои документы, я незаметно привалился ко второму, чтобы не осыпаться в ботинки. Я тогда еще не знал слова «лайфхак». Но, похоже, это был именно он, так как милиционеры почему-то меня отпустили. Правда, оставалась опасность, что, когда они отойдут, я без опоры немедленно упаду.

Но я устоял.

Видимо, благодаря национальной супергеройской способности русских пьяниц держаться за воздух.

Хотя, возможно, меня морально поддерживал шпиль главного здания МГУ в заднице, на который я так и не забрался…

25. Как я был трамваем

Особенно разрушительные формы мое пьянство почему-то принимало в поездках. Возможно, совесть имеет радиус действия, и вдали от дома сигнал ослабевает.

В юности я много путешествовал. Влюблялся в разные города. Изменял одним с другими. Очаровывался — охладевал. Но один город остался в жабрах — глубоко, как первая любовь. Сан-Квирико-д’Орча, в Тоскане. Красиво было бы, конечно, но нет, не он. А Петербург, как ни странно.

«В Питере — пить» — это же не Сергей Владимирович придумал, это что-то исконное, почвенное, эпическое. В Питере даже под трезвенником мосты разводятся, и он летит в пучины игристые и пенные.

Я люблю Петербург в том числе и за это: за деликатность к своим пьяным. Однажды я почувствовал ее на себе.

Дело было в девяностые, я вовсю студенчествовал. Мы с друзьями находились в Питере уже несколько дней. Наше турне официально называлось «культурной программой» и проходило под эгидой ЮНЕСКО, хотя со стороны больше походило на классический среднерусский запой. Гостиница, в которой мы остановились, располагалась на отшибе. Я запомнил только, что там ходили трамваи. Утром трамваи дребезжали тобой в кровати, подбрасывая к потолку. Ласковое похмельное пробуждение.

В одну из ночей у нас все закончилось. Тут бы и лечь спать, но ведь сон для алкоголика — моветон и рудимент бытия. Мы наспех собрались, оделись в то, что примерно налезло, перепутав гардеробы друг друга, и вышли на улицу до палатки. Мы словно сбежали из Московского цирка на Цветном бульваре: длинные рукава не по росту волочились за нами по земле, парад клоунов-эксцентриков. Через несколько минут после выхода из гостиницы внезапно выяснилось, что я не транспортабелен. Веселый Бахус, повелитель выпивох, резко отпустил марионеточные веревочки, с помощью которых он удерживал меня на ногах, и я обрушился. Ушел в себя. Точнее не ушел, а сложился. Потерял вертикаль власти. Случилось это прямо на трамвайных путях. Мои друзья сумели доковылять до противоположной стороны проезжей части, но слишком дорогой ценой — ценой меня.

Мерфи, автор знаменитого одноименного закона, согласно которому — если на горизонте показалась правая половина жопы, то за ней непременно последует и левая, скорее всего, придумал его, наблюдая за русскими пьяницами. В моем случае этот закон жопы сработал не то чтобы быстро — молниеносно. Едва я растянулся на трамвайных путях, как вдалеке показался милицейский «газик». Друзья корчили мне страшные рожи с бесконечно далекого тротуара. Но я и сам уже все разглядел. В то время я боялся только двух вещей — красивых женщин и милиционеров. Однажды в метро я встретил красивую женщину-милиционера и чуть не упал в обморок.

Слева от себя я заметил канализационный люк.

«Ты — черепашка-ниндзя», — сказал внутри недавний портвейн.

Я пополз в сторону люка, но у меня подкосилась лапка, и я снова упал. Звук милицейского газика приближался, если только это не была слуховая галлюцинация.

«Балтика 3» мудрее портвейна. И она была после, то есть еще не успела окончательно впитаться в кровь, поэтому сохранила некоторую трезвость восприятия.

«Затаись», — шепнула «Балтика 3».

Не знаю, на что я рассчитывал. Был молод, чудеса казались ближе. Все происходило ночью, вокруг темень, наверное, я надеялся, что меня не заметят. В итоге я встал на четвереньки на трамвайных путях и затаился. И еще я успел удивиться, как точно мои ладони оказались каждая на своем рельсе. Как колеса трамвая, подумал я.

«Вот бедолага, смотри, пассажиров высадил, а сам уехать не смог».

«Эй, уважаемый, вы по какому маршруту следуете?»

«Да ладно, чего, не видишь, товарищ следует в депо».

Я поднял глаза, чуть не сломав себе шею. Надо мной склонились два милиционера. «Газик» пыхтел рядом.

Питерские милиционеры — большие профессионалы. Всего пара хитрых вопросов — и им удалось расколоть меня, крепленого орешка, выяснив, что я и группа товарищей на той стороне дороги — одна банда. Моих друзей попросили подойти.

Милиционеры расспрашивали их о многом, они были очень пытливы и любознательны, эти интеллигентные петербуржцы в форме: о них и обо мне, об алкоголе, о двух столицах, об Эрмитаже и даже о котах (о котах?!), хотя это могли быть те самые запоздалые галлюцинации. Пока собравшиеся беседовали и обсуждали, в том числе, и мою скромную персону, я продолжал стоять на четвереньках. Рельсы сильно жали мне руки: они были мне явно не по размеру.

Милиционеры тем временем решили проверить наши документы. Им удалось заботливо и тактично изъять из меня мой паспорт, не нарушая моей монументальности.

«Ну понятно, посмотри: у парня фамилия сложная, поэтому и жизнь непростая».

Старший интеллигентный милиционер сказал это младшему интеллигентному милиционеру.

Потом он повернулся к мои друзьям и напутствовал их добрым словом, как богатырей на распутье в русских сказках:

«Вы это, зачем выпали из гостиницы-то? («Выпали из гостиницы» — о, Петербург, только через много лет я сумел оценить всю элегантность и тонкость этой реплики!) Давайте поднимайте свой паровозик из Ромашково с рельсов и дуйте все обратно. Спокойной ночи, малыши».

Конечно, в тот вечер я не был никаким паровозиком из Ромашково. И трамваем тоже не был. А был я синим троллейбусом. Последним. Случайным.

26. Сомелье

Несмотря на близкое знакомство с Бахусом, я никогда не разбирался в вине.

Каждый мужчина, конечно, хотя бы раз в жизни на свидании в хорошем ресторане пучил глаза и надувал щеки, оценивая в присутствии официанта заказанную бутылку, а в его взгляде при этом читалось отчаянное «ты бы мне лучше водки принес, голубчик».

А ведь есть истинные ценители. И это им не так, и то не этак. Пока всю администрацию ресторана не изнасилуют — глотка не сделают. В этой моей оценке чувствуется что-то сермяжное, рабоче-крестьянское, а также классовая вражда — не спорю.

Но однажды я вдоволь поглумился. На всю жизнь хватило, так что теперь я к этому винному эстетству терпим.

Случилось это в начале девяностых на одной попойке. В нашей большой компании появился парнишка, чей-то общий знакомый, недавно вернувшийся в Россию с родителями из-за границы. Он происходил из семьи дипломатов и большую часть своей короткой жизни провел в Европе. Инвалид комфорта и достатка, одним словом. «Фирмач», — немедленно квалифицировал его мой друг Сема и пришпилил в свой виртуальный гербарий странных бабочек.

Фирмач ничего не пил. На вопрос, чего это он, юноша отвечал, что у него немного другие гастрономические предпочтения. Деликатно выразился, конечно. Наши гастрономические предпочтения были очевидны: все жрали водку.

Я давно заметил, что жизненно важные для человека ресурсы заканчиваются всегда некстати: туалетная бумага, чернила в ручке и водка. Когда водка закончилась на той попойке, мы собрали со всех по кругу последнее и отправили за догоном самого пьяного и бесстрашного — меня. На водку собранного не хватило, и я купил «Кубанского крепкого». Я намеренно не называю этот напиток вином. Это была алкогольная жидкость. На этикетке изображалась невероятно красивая долина, птички и розовые облака: видимо, рай. После пары стаканов «Кубанского крепкого» вероятность попасть туда увеличивалась в разы.

Когда я вернулся к компании с несколькими бутылками этой амброзии неустановленного происхождения, фирмач внезапно оживился.

«О, вино!» — радостно воскликнул он.

Видимо, я угадал с его «гастрономическими предпочтениями».

Фирмач сразу разморозился и взял инициативу в свои руки. Это был его звездный час. Он открывал бутылку «Кубанского крепкого», приговаривая, в каких винных шато Прованса и Бретани он побывал.

«Как интересно — пробки нет», — весело констатировал он.

Естественно, там не было пробки: ее бы моментально разъело ядовитыми парами.

Фирмач легко справился с нехитрой упаковкой. Кто-то протянул ему стакан.

«Да вы что, ребята, это же вино!»

На этих словах Сема, стоявший рядом со мной, поперхнулся. Фирмач попросил бокал.

Как ни странно, бокал в том доме нашелся. Фирмач протер с него вековую пыль и налил на донышко.

«Какой любопытный рубиновый цвет», — восхищенно произнес фирмач, разглядывая содержимое на свет.

Удивительно, как он сумел различить хоть какой-то цвет в том непрозрачном мазуте.

Вокруг фирмача собралась вся тусовка. Даже те, кто уже не мог стоять на ногах, приковыляли, сшибая дверные косяки. Большинство не понимало, что он делает, но всем было интересно. Особенно девочкам. Девочки восторженно сверкали глазками. Чужестранец не мог этого не видеть.

Воодушевленный таким вниманием, фирмач повертел «Кубанское крепкое» в бокале и поднес к носу. Вертеть эту смесь с его стороны было опрометчиво — она могла элементарно взорваться. А уж нюхать — и подавно.

После того как фирмач сделал вдох, его глаза заметно выступили из орбит, а ноздри так и не вернулись в исходное положение.

Но он понимал, что процесс запущен, и девочки следят за каждым его движением.

«Что он делает, самоубийца…» — прошептал Сема мне на ухо, и в следующую секунду фирмач сделал глоток из бокала.

«Тащи-ка ты таз этому сомелье», — приказал мне Сема.

Я метнулся в ванную, на ходу поражаясь тому, что Семе известно слово «сомелье», и вернулся с тазом в руках. Он посмотрел на меня и начал ржать:

«Да ты чего, я же пошутил».

Между тем фирмач стоял неподвижно, и из его ушей шел пар. Даже на расстоянии было видно, как вся его короткая жизнь в комфорте и достатке пронеслась у него перед глазами.

С тех пор, когда кто-то в моем присутствии начинает исполнять все эти винные мистерии, я вспоминаю фирмача с его «Кубанским крепким», и мой пролетарский гнев сходит на нет.

А таз пригодился.

27. Лошадиная болезнь

В тридцать лет я завязал с алкоголем. Полностью. Повесил печень на гвоздь, как говорим мы, спортсмены, завершая карьеру в этом виде спорта. Причины банальны: просто в какой-то момент я вдруг не обнаружил у себя второй печени, на которую очень рассчитывал. А первая постоянно скандалила со мной, истеричка.

Мое веселое бухое «я» торжественно ушло в закат, держа под мышкой альбом с засвеченными фотографиями за десять лет.

Не пить в России — больше, чем не пить. В результате этого судьбоносного решения во мне высвободилось чудовищное количество энергии, как при ядерной реакции. Она искала выхода, и она его нашла. Моя трезвость стала продолжением моего пьянства, на новом качественном витке.

В детстве я благоговел перед терминами. Термины казались мне редкими бабочками, которых непременно нужно поймать и исследовать. Сложносочиненные словечки моментально прилипали ко мне.

У нас в семье был родственник. Родители как-то сказали про него, что он ипохондрик.

Я немножко подумал и решил для себя, что этого родственника называют ипохондриком, потому что он часто ходит на ипподром (хотя на ипподром он не ходил, что в данном случае не имело никакого значения). Я еще немножко подумал и понял, что мне тоже надо на ипподром. Я спросил родителей, когда родственник сможет взять меня с собой посмотреть на лошадок. Родители не придумали ничего лучше, как сказать мне правду, злодеи, и объяснили, что ипохондрия не имеет отношения к лошадям. Они добавили, что это у родственника такая болезнь.

Все последующее детство я очень жалел того родственника. Еще бы — у него была редкая лошадиная болезнь от частого посещения ипподрома. Так в моей детской голове замкнуло после взрослых объяснений.

Я и представить себе не мог, что, когда я вырасту, лошадиная болезнь настигнет и меня. Килотонны бесхозной энергии были брошены на служение неоязыческому современному божеству — здоровью. Какое-то время я был несчастливо женат на этой даме с красивым древнегреческим именем — Ипохондрия. Из пьер-ришаров получаются первоклассные ипохондрики.

Я отправлялся к врачам с маленьким узелком с вещами, как ежик в тумане. Каждый раз я был уверен, что не вернусь. Что меня госпитализируют. Или даже — сразу похоронят, тихонько прикопают во дворе районной поликлиники, под бузиной.

Я шел к кардиологу за инфарктом, к неврологу — за инсультом, к окулисту — за катарактой. А эти коновалы, хотя у меня и была лошадиная болезнь, по их профилю, прогоняли меня прочь с флакончиком валокордина. А кто-то и с матом. Как тот терапевт, которого я посетил трижды с вопросом: «Доктор, ну, может, все-таки на этот раз я помру?»

Я столкнулся с редким непрофессионализмом врачей, учитывая, что симптомы у меня были очень серьезными. Например, красное лицо. Как можно выставить за дверь человека с красным лицом? Это же стопроцентно отправить его на верную гибель. Красное лицо — не шутки. Вон, у Конан Дойла в «Этюде в багровых тонах» Холмс по красному лицу даже вычислил преступника.

Конец моим мучениям положил клещ.

Как-то раз я загорал на даче на траве и задремал. Очнулся я от ощущения укуса в правой руке. Я вскочил. По руке полз клещ. Я немедленно поместил его в прозрачную баночку с крышкой. Я знал, что клещей после укуса надо сохранять, чтобы затем показать специалисту. Я это знал, потому что не мог больше полагаться на непрофессиональных коновалов и перелопатил тонны медицинской литературы. Далее я внимательно изучил место потенциального укуса и обнаружил нештатное покраснение. Не того критического уровня бордовости, как мое знаменитое в узких медицинских кругах Измайлово красное лицо, но все равно тревожного цвета.

Я собрал маленький узелок с вещами и отправился в «Центр Эндохирургии и Литотрипсии» на шоссе Энтузиастов. Я был уверен, что лишь это медицинское учреждение со сложным названием способно помочь в моем исключительном случае. Возможно, на мне даже защитят докторскую диссертацию. Посмертно.

В регистратуре долго придумывали, к какому врачу отправить меня с Геннадием. Геннадий — именно так моего клеща прозвали злобные бесчувственные родственники, к которым я обратился за первой помощью. Дело в том, что я загорал в воскресенье, а медицинское учреждение со сложным названием по воскресеньям не работало. Мне пришлось почти целый день ждать понедельника. Я боялся, что Геннадий скончается в банке и не принесет свою никчемную жизнь в жертву на алтарь науки. Я скоропостижно гуглил в интернете информацию, как продлить этому извергу жизнь. Собственно, именно после того, как мой ехидный младший брат подглядел, как я вбиваю в поисковую строку запрос «чем кормить клеща», он и придумал это неуместное прозвище. В итоге нас с Геннадием отправили к кожнику. Я не сказал в регистратуре, что я с Геннадием, иначе нас отправили бы к психиатру.

Когда я вкратце, за полчаса, изложил суть своих жалоб (врачи меня сами первые спрашивают «на что жалуетесь», самоубийцы), я заметил у кожника этот странный взгляд. Я встречал этот взгляд и раньше: он появлялся у каждого специалиста, к которому я обращался, после изложения мной сути своих жалоб. В нем читалась попытка к бегству, вопреки клятве Гиппократа.

Кожник, женщина, принялась осматривать место потенциального укуса на моей руке. Я остановил ее в районе своего затылка, сказав, что она заблудилась.

«Странно, — сказала очередная некомпетентная женщина в белом халате, — я ничего не вижу».

«Если вы не видите, — произнес я свой дежурный текст, который выдавал в прошлом каждому второму врачу, шипя и кроша зубы, — то это не значит, что там ничего нет».

«Ну, вы можете сдать анализы в инфекционном центре…» — наконец попыталась она спасти мою жизнь.

«Я его поймал», — прошептал я ей заговорщицки.

Я не хотел шептать, просто от волнения у меня запершило в горле.

«Кого вы поймали?» — спросила женщина.

«Клеща, который меня укусил, — ответил я. — Показать?»

Доктор даже как-то отпрянула после этого моего предложения. Странная реакция для кожника, которому наверняка показывали вещи и пострашнее, подумал я.

«Понимаете, мне нет большого смысла на него смотреть, — заметила она, — клеща нужно сдать в лабораторию для проведения анализов…»

Мы помолчали. Доктор взглянула на мое красное лицо с некоторой тревогой.

«Ну, если хотите, давайте посмотрим», — сдалась она.

Я достал баночку. Открыл крышку. Вот он, успел подумать я, тот роковой момент в моей жизни, когда мне поставят долгожданный диагноз энцефалит. Не хватало только симфонического оркестра и «Кольца Нибелунгов».

Я перевернул баночку. Геннадий упал на листок бумаги, который предусмотрительно положила на стол доктор.

Мы оба склонились над телом.

Эта гнида сдохла. Никаких признаков жизни. Я был обречен.

И в этот момент Геннадий побежал. Прямо сходу, с разгоном до ста за несколько секунд, как «Порше». За весь предыдущий день я ни разу не видел Геннадия в движении. Он тихонько дремал на дне своего замка Ив. И только сейчас я впервые обратил внимание на то, что для клеща Геннадий несколько продолговат.

Доктор ловко поймала его обратно в прозрачную баночку, поднесла емкость к глазам, встряхнула.

«Знаете что, коллега, — задумчиво произнесла она, разглядывая Геннадия, — мы с вами только что чуть не отправили на казнь честного муравья».

28. Анализируй это

Ни одно общественное место не предоставляет столько шансов опьерришариться, как поликлиника. На полях своей медицинской карты я мог бы написать не один роман.

Особенно разрушительны для кармы встречи с врачами-женщинами.

Однажды во время диспансеризации я столкнулся сразу с двумя врачами-женщинами, которые пришли в систему здравоохранения непосредственно с подиума конкурса красоты. У первой из них, окулиста, еще сверкала в волосах корона, хотя, возможно, это была просто яркая заколка.

Окулист, рыжая бестия на высоких каблуках, принялась вальяжно тыкать указкой в буквы. Тем самым она неосторожно совместила в себе два древнейших архетипа мужского порнографического подсознания — образы медсестры и училки. У меня моментально запотели очки. Я не то что нижнюю строчку, здоровенные Ш и Б не увидел.

Я вышел из ее кабинета и закурил. Хотя десять лет, как бросил. Покурив и отдышавшись, я направился к следующему специалисту. Там все обещало быть пристойно и даже скучно. Мне предстояло сделать энцефалограмму.

При слове «энцефалограмма» воображение рисует образ старухи Шапокляк. Ну, не может Моника Беллуччи делать энцефалограмму. Как только я вошел в кабинет и взглянул на вторую женщину-доктора, то понял, что может. На всякий случай я сразу снял очки, памятуя конфуз у окулиста. Предо мной стояла Моника Беллуччи. Ее кинематографическая красота пробивала даже сквозь мою близорукость.

Я взял себя в руки, представляя, что перед мной все-таки старуха Шапокляк. На прикосновение ее ласковых пальцев к моей лысине во время надевания диодов я мужественно не реагировал. Мурлыканье — не в счет. И в этот момент она выключила свет, чертовка.

Хорошо, что это была не электрокардиограмма. А то все пришлепки вмиг поотчпокивались бы от моей взволнованной груди…

В другой раз я попытался блеснуть на приеме у женщины-стоматолога. Правда, кроме запущенного кариеса блеснуть перед ней мне было нечем. Женщины-стоматологи — это вообще мечта любого мужчины: ты ничего не говоришь, а она все равно тебе в рот смотрит. Мои замороженные губешки беспомощно повисли слоновьими ушами. Я был не в лучшей форме для флирта.

Но красавица в белом сама дала повод.

«У вас тут скол на переднем зубе. В хоккей играете?» — спросила она меня.

«Да…» — промычал я максимально маскулинно сквозь слюну и ватные тампоны.

А сам внутри ликую, вот это да, детка, да ты подставилась, теперь я в твоих глазах — почти Овечкин, а не какой-то там очередной неудачник с пародонтозом.

«В КХЛ играете?» — клюнула красавица, вытянувшись в струну и блеснув роскошной чешуей.

«Нет, — ответил я честно под воздействием обезболивающего, — на коробке во дворе».

«Откройте рот пошире», — совсем другим тоном произнесла врач, и глаза ее как-то сразу погасли…

Но особенно лихо в незапамятные времена я отчебучил в кабинете приема анализов.

В том кабинете баночки нужно было самостоятельно оставлять на специальном столике в «предбаннике». Проще простого. Я легко справился.

Внезапно из глубины кабинета раздался голос лаборантки:

«Пописал?»

Я немного смутился. Ладно, решил я, видимо, это такой дополнительный врачебный контроль: система здравоохранения хочет удостовериться, что я все сделал сам, а не украл.

«Ну, да, пописал, вот, принес…» — ответил я честно, слегка заикаясь от смущения.

Лаборантка даже вышла из кабинета в предбанник, только чтобы взглянуть на меня. При этом смотрела она на меня, как на идиота, ни разу не иначе.

«ПОДПИСАН? — переспросила она снова очень громко, — анализ подписан? Фамилия ваша там указана?»

Конфуз — это такая длинная цепочка из домино: упадет первая, за ней повалятся и все остальные.

Я выскочил из аналитического кабинета, красный от стыда и смущения. Я даже присел на стульчик в коридоре отдышаться и собрать с пола осколки разбитого зеркала своей личности.

Я разглядывал себя, криворукого, колченогого, с ощущением «откуда ж ты такой взялся на мою голову» и внезапно похолодел. В руках я держал баночку с анализом мочи. В порыве самоликвидации я зачем-то забрал ее со столика обратно. Уничтожил следы преступления, как заправский рецидивист.

Науку всегда интересовал вопрос, можно ли похолодеть дважды. Клянусь своей криворукостью и колченогостью: можно.

На баночке с мочой значилась фамилия. Чужая.

В порыве самоликвидации я схватил со столика чужой анализ мочи.

«Вы последний?» — услышал я чей-то голос с небес.

Я поднял голову. Надо мной стоял морщинистый старичок. Он указывал пальцем на роковой кабинет-мочеприемник.

«Нет, я уже все», — трагически выдавил я.

Дедушка кивнул и пошамкал к кабинету.

«Простите, — обратился я к старичку неожиданно даже для самого себя, — вы не могли бы им передать…»

И с этими словами я сунул ему в руку злосчастную баночку с анализами.

«Не волнуйтесь, — успокоил я пенсионера, — это не моя моча».

Я бежал прочь по коридору, и подо мной горел паркет.

В самом конце я остановился и обернулся.

Дедушка по-прежнему стоял на том же месте, задумчиво разглядывая две баночки в руках (одну — свою).

Его лицо вытянулось от удивления настолько, что морщины чудесным образом разгладились.

29. Хроники хроника

После того как я ушел из большого алкоголя, наша пьющая компания протянула недолго. И дело было даже не во мне. Просто алкоголь — дешевое топливо для дружбы, далеко на нем не уедешь. Мои бывшие собутыльники один за другим перешли на светлую сторону ряженки и расползлись по своим семьям.

Мой лучший друг Сема, с которым мы вместе не раз взлетали петардами в раскрашенное алкоголем небо, протрезвел на несколько лет позже меня, но не менее радикально. Он не досчитался парочки не самых последних органов и принялся скоропостижно жить. Доктор Малышева радушно распахнула Семе свои объятья.

Старый друг и бывший собутыльник сразу обратился ко мне, прошедшему все круги медицинских сайтов. Я к тому моменту уже истоптал весь интернет в поисках диагнозов. Первое время при встрече с Семой мы читали по ролям справочник фельдшера и рыдали над анализами друг друга. Но вскоре это общество анонимных ипохондриков из двух человек накрылось медным тазом, потому что Сема неосмотрительно выбился в большие начальники. С тех пор времени на личное общение у моего друга практически не осталось. И наша ипохондрическая нервно-паралитическая дружба с Семой переместилась в скайп.

Высокая должность не только не излечила Сему от ипохондрии, но еще и усилила ее. Оно и понятно, ведь ипохондрия поставляется в одном комплекте с величием: великому кажется, что он чуть более вечен, чем все остальные, поэтому великий особенно остро реагирует на тщедушие человеческой природы.

Поскольку на тот момент я был уже доктором ипохондрии, в то время как Сема только делал первые неуверенные шаги в этой науке, наше с ним общение в скайпе носило несколько односторонний характер. Сема круглосуточно без остановки присылал мне свои анализы. И хотя они приходили в электронном, а не в натуральном виде, легче от этого не становилось.

От другого такого я бы уже давно отрекся. Но между нами был медовый месяц беспробудного пьянства длиною в годы. Я чувствовал себя в ответе за человека, который доверил мне тайну своего холестерина. Я понимал, что его воинствующая ипохондрия — это продолжение алкоголизма. С бывшими алкоголиками вообще надо осторожнее. Их алкоголизм часто принимает новые, безалкогольные формы. Мне ли было не знать.

Драматургия нашей электронной переписки была скучной и однообразной. Я выступал в роли отрезвляющего холодного душа. Сема каждый раз писал, что умирает. Я реанимировал его дружеским сарказмом.

Сема отправлял мне свой многотомный анализ мочи, в котором действительно барахлило пару параметров (я, как доктор ипохондрии, определял это мгновенно методом экспресс-диагноза по Google), с комментарием:

«В интернете сказали, что это конец».

Я отвечал:

«Ого, какая классная моча, наваристая!»

Или же Сема мог внезапно прислать паническое сообщение:

«Ой, у меня что-то потемнело в глазах».

А я уравновешенно писал ему в ответ:

«У всех потемнело, сейчас десять вечера».

Наконец, Сема спешил сообщить мне о том, что он выпил простокваши, и у него теперь страшно пучит живот. А я парировал:

«Знаешь, старик, а вот это уже довольно серьезно! Есть знаменитый „Медицинский Центр Страшной Вспученности Живота имени Матроскина” в Простоквашино, я тебе пришлю адрес».

Как ни странно, такая терапия сарказмом другу помогала. Я же, со своей стороны, не боялся лечить его по скайпу, не имея медицинского образования, поскольку знал, что Сема неоднократно посещал разнообразных врачей, и те каждый раз отпускали его с миром доживать до ста. Ничего серьезного у него не было.

Но однажды мой вечно умирающий приятель озадачил даже меня, его фейкового скайп-доктора.

«Слушай, у меня голову в сиськах сдавило», — написал мне Сема (лексика оригинала сохранена).

Я несколько раз перечитал сообщение. Попытался представить, что сейчас происходит на той стороне скайпа. Даже вспотел немного.

«Ну, так это же здорово, — ответил я Семе в нерешительности, — продолжай в том же духе».

«Ой, прости, — пришло от него новое сообщение, — автозамена, зараза, исправила: не в сиськах, а в висках».

«Первое, конечно, было лучше, — ответил я ему рассудительно, — но и второе не страшно».

Я отложил телефон, а сам подумал: лучше бы, Сема, у тебя, и правда, в первом сдавило. Может быть, хоть тогда бы ты от меня отстал.

Это неживое общение с лучшим другом меня угнетало. Современные технологии для таких, как я, аналоговых динозавров — яд. Можно хоть обложиться айфонами и укрыться айпедом: все равно внутри будет адски пищать модем и со скрипом вращаться телефонный диск.

Современные технологии выключают чужие глаза, отворачивая нас друг от друга и разлучая взгляды. А это благоприятный климат для цветения всех форм лжи — и маленькой бесполезной, и большой дорогостоящей. Врать, не глядя в глаза, в разы проще.

Как-то раз я обновил «операционку» своего айфона до последней версии. Точнее — айфон сам себя обновил, в ночи, у меня за спиной, не в силах больше ходить, как лох, с предпоследней «айос». Это обновление сделало мой телефон еще более интерактивным: я не успевал захотеть, а он уже исполнял желаемое.

На следующее утро после установки новой «айос» я получил по скайпу очередное сообщение от агонизирующего Семы. Он в сто первый раз бубнил что-то невнятное про свое очередное артхаусное докторхаусное заболевание. В доказательство друг прислал мне полное собрание сочинений своих последних анализов (как в организме одного человека может скапливаться столько жидкости?).

Мне очень не хотелось отвечать Семе — только транжирить на него все дорожающую с возрастом валюту своего времени. Меня уже давно заждались в анналах (пусть звучит не слишком благозвучно, но ведь заждались же), а тут он отвлекает своим земным и желтым.

Пока я ломал голову над тем, как отшутиться, айфон ушел в спящий режим, и его экран заблокировался. «Даже техника не выдерживает этого Сему», — успел подумать я, как вдруг телефон снова самопроизвольно включился. На заблокированном экране высветилось два слова: «ответить» и «превосходно». Я, как человек с наивысшим образованием (аспирантура же идет после высшего), догадался, что мой не по годам поумневший смартфон таким элегантным образом предлагает мне на выбор несколько вариантов реакции на сообщение Семы в скайпе: либо написать ему ответ вручную, либо воспользоваться предустановленным выражением «превосходно». Обрадовавшись такой внезапной помощи, я, конечно, выбрал опцию легко отделаться от друга и нажал «превосходно», имея в виду показатели белка и билирубина в его моче, на которые, понятное дело, даже не взглянул.

«Чего это ты мне такое прислал?» — написал Сема.

Я опешил и полез с заблокированного экрана внутрь телефона, в скайп, открыл нашу переписку и обнаружил, что под словом «превосходно» айфон подразумевал отнюдь не слово «превосходно», тупая железяка, а нечто иное: рисунок большого пальца вверх. И вот именно этот рисунок большого пальца вверх я в результате и отправил Семе.

Казалось бы, в чем проблема. А проблема была. Дело в том, что Сема, вдобавок к ипохондрии, начальственному величию и прочим своим недостаткам, еще и страшный пошляк. Как только его земля носит и на руках жена (а она его носит на руках и пылинки сдувает). Поручик Ржевский из анекдотов с него, родимого, писан. Сема способен опошлить неопошляемое, даже черный квадрат Малевича. Я всегда старался писать ему максимально нейтрально, чтобы не подставляться. А он, зная мой тонкий литературный вкус, каждый раз норовил обдать меня этаким, дабы мне было не повадно дефилировать в белом.

А тут целый палец отправился. Еще и большой.

«Палец», — ответил я Семе честно.

Молчание. Неужели проканало, думаю. Точнее — подействовало, «проканало» — это словечко из его, вражеского, лексикона. Ну, да, натурально молчание, видимо, не просто подействовало, а именно что проканало.

И тут на моих глазах этот злосчастный большой палец начал двигаться. Прямо в моем ответном сообщении в скайп. Динамичный оказался палец, анимированный. И двигался он настолько неоднозначно, что даже у меня, в белом, промелькнула скоромная мысль. И не одна.

Я досчитал в уме до трех.

И мне в скайп повалилось. Сообщение за сообщением. Так Сема еще не изощрялся. В его цифровом монологе было только два приличных слова — палец и Батлук. Причем несколько раз они весьма неосторожно встретились в одном контексте.

Все-таки все эти современные технологии — не мое, решил я тогда. Пылесосы все умнее, я все глупее.

А еще я подумал, что нам с Семой надо на бумажные письма переходить. Там, как ты палец ни нарисуй, он двигаться не сможет.

И снова здравствуй, «Почта России»!

30. Хождение по почтам

И прощай. Потому что для пьер-ришаров «Почта России» — идеальное минное поле.

Как-то раз жена попросила меня получить на почте свою посылку.

Она написала на меня доверенность от руки. Мол, прошу выдать этому красивому молодому человеку все.

В то время как раз начали ходить разговоры о том, что «Почта России» стала лучше. А мне как-то не верилось. Это как сказать, что ад стал лучше.

В общем, шел я туда скептически настроенным.

Здание оказалось старым, советским. Ручки на двери не было. А так как я никогда не угадываю, в какую сторону открываются двери, то какое-то время я скребся снаружи окровавленными пальчиками. Наконец, мне удалось попасть внутрь.

А внутри — электронная очередь. И это меня убило наповал. Как в сказке Гауфа про Карлика Носа: снаружи страшная лачуга, а внутри мрамор с колоннами и белочки на золотых скорлупках.

Белочек в скорлупках, по счастью, не наблюдалось. А вот тетушки в фирменных фартучках присутствовали.

Расстроенный тем, что я оказался не прав на их счет, я взял талон и принялся ждать. Народу в очереди было прилично. Я настроился на полчаса минимум.

И тут случилось чудо. Электронная очередь начала двигаться сама собой.

«Талон П021», — объявил электронный голос, и номер высветился на табло.

Никто не подошел к стойке.

«Талон П022».

Никого.

«Талон П023». «Талон П024». «Талон П025».

Никого. Никого. Никого.

На этом электронная женщина замолчала. Как будто подавилась последним талоном.

Несколько минут вообще ничего не происходило. Люди вокруг начали тихонько роптать.

«Так, кто там следующий в очереди, подходите!» — громко объявила тетушка в фирменном.

Ну, а это же мой выход. Я, может быть, всю жизнь к этому моменту готовился.

«А что, электронная очередь не работает?» — грозно пискнул я.

И вот он, ответ «Почты России». Гениальный и беспощадный.

«Работает. ПРОСТО Я ЕЙ ПОМОГАЮ».

Наконец, подошла и моя очередь, «П030».

Я отдал сотруднице уведомление, доверенность, паспорт.

«Это не доверенность, — объявила миссис я-просто-помогаю-электронной-очереди, — такую не приму. Вот это от кого доверенность?»

«От жены…», — ответил я.

«Вот с ней вместе к нам и приходите…»

Как говорил Карандышев в «Жестоком романсе», даже тихого человека можно довести до бешенства.

И я взорвался, как забродившая банка с компотом:

«С кем приходить? С женой приходить? Мы с ней уже в ЗАГСе были. Нам с ней у вас тоже нужно зарегистрироваться?»

«Такую доверенность не приму…» — электронно повторила живая женщина.

Я обратил внимание, что моя эскапада прошла незамеченной: работница почты и не удивилась, и не обиделась. Видимо, здесь, как в горячей точке, они повидали всякое. А тонкие колкости слоновьей коже не страшны.

Я отошел от стойки и угрюмо встал в углу. Зачем я там угрюмо встал, до сих пор не пойму. В тот момент я сам себя испугался. Не знаю, что я там обдумывал. Может, хотел проникнуть на их склад и перемешать все посылки. Карандышев в гневе ужасен…

В тот момент внезапно пропукалась электронная очередь. И опять началось:

«Талон П031». «Талон П032». «Талон П033».

И снова никто не подходил к стойке.

Не исключено, что это были призраки бабушек, умерших в ожидании в том отделении еще до эпохи электронной очереди. Они научились брать талоны, но проклятие «Почты России» преследует их и в мире ином: призраки бабушек дисциплинированно подходят к стойке по своим талонам, но там их никто не видит…

31. О вреде здорового образа жизни

Мой внутренний «Веничка», которого я, как балерину, отправил на пенсию в тридцать, хоть и доставлял много неудобств, но имел одно неоспоримое достоинство: он был свой. Во всех сакральных смыслах слова «свой» в нашей стране.

Демонстративная трезвость в России — до сих пор эпатаж на грани подвига. Это, конечно, уже не так опасно, как в девяностые или в СССР. Тогда это считалось общественным вызовом и приравнивалось к измене родине.

При современной популярности ЗОЖа с веганами, марафонами и фитнесом пить вроде как стало немодно. Но именно что «вроде как». Не стоит забывать про наследственность, причем наследственность в национальном масштабе. Советский Союз по наследству от царской России Бога не принял, а водку — с удовольствием. Внутри у каждого из нас дремлет ген алкоголизма. Чуть поскреби этикетку ногтем, и под однопроцентным кефиром покажутся «Три семерки».

Жизнь у непьющего человека в России часто бывает не менее интересной, чем у пьющего. Особенно интересной жизнь непьющего человека становится в те моменты, когда он встречается с пьющим человеком.

Самые незабываемые встречи — в замкнутом пространстве, например в поезде. Тут нельзя просто развернуться и уйти от неприятного контакта. То есть можно, конечно, но далеко не уйдешь — упрешься в туалет.

Я не люблю ездить в поездах с пьющими. Они ведь просто так не отстанут. Как продавцы дорогих пылесосов, которые бродят по домам. Весь мозг из тебя высосут.

Этот вопрос «почему не пьешь?» в России какой-то гамлетовский.

Людям страшно интересно. Их отчего-то совсем не интересует, почему ты валяешься пьяный на лавочке в десять утра, это нормально. А вот почему не пьешь, вынь да положь.

Рядом с трезвым некомфортно. Мало ли что у трезвого на уме. Что на уме у пьяного, как бы общеизвестно, потому что оно же и на языке. А трезвый человек подозрителен.

Устав от постоянных допросов, я придумал для себя парочку легенд, как у разведчика-нелегала, и без них в поезд не садился.

К несчастью, они все благополучно разбивались о логику пьющего человека, как волны о скалы.

Например, я ссылался на важную встречу утром.

«Мы только по пивку, только по пивку», — успокаивали меня.

Или же я «признавался», что совсем слетаю с катушек, когда выпью.

«О, я тоже такой, давай попросим проводницу запереть нас снаружи» — парировали в ответ.

Наконец, я мог упомянуть аллергию на алкоголь.

«Да ладно, давай начнем, а я буду смотреть: когда ты станешь покрываться пятнами, остановимся», — невозмутимо предлагали мне.

Если в поезде мне попадались неизлечимо упертые товарищи, я применял запрещенный прием. Вот он действовал в ста процентах случаев. Я говорил, что я гей, и не пью потому, что под воздействием алкоголя моя нежная кожа начинает шелушиться и кончики волос секутся. Попутчики не только моментально отвязывались, но и сами не пили и всю ночь тревожно ерзали, поглядывая в мою сторону.

Из-за этой ахиллесовой пяты трезвости первым делом после попадания в поезд я начинал сканировать своих попутчиков. На предмет общей алкогольности личности. У меня мощный сканер, так как я сам из бывших.

Если попутчиками оказывались мужчины, почти всегда мой алкогольный сканер истошно пищал. Каждое путешествие превращалось в манифестацию в защиту трезвых. В половине случаев я на одну ночь становился геем, как бы двусмысленно это ни звучало.

Устав от классовой борьбы, как-то раз перед очередной поездкой я принял соломоново решение: купил билет в СВ с маркировкой «смешанное купе». Это означало, что ты оставляешь Купидонам право подселить к тебе женщину. Правда, я в этом случае использовал Купидонов не по назначению — лишь как средство против Бахуса. Не знаю, куда там мои Купидоны целились, вот только руки у них росли явно из их толстых задниц: войдя в купе, я обнаружил там мужчину.

Присмотревшись, я обнаружил, что на этот раз все не так страшно. Солидный, молчаливый мужчина лет пятидесяти, со стопкой кроссвордов. Такой не то что выпить, просто познакомиться не предложит. Мой любимый типаж. Скорее всего, решил я, мне, наконец, все-таки повезло, и попутчик не представляет опасности. Я мысленно извинился перед Купидонами. Значит, не надо будет ломать голову и грешить на отказывающие органы и блуждающую ориентацию.

В том СВ в стоимость билета входил ужин. К нам пришла проводница принять заказ по меню. Она дошла до пункта «сладкое».

«Пиво или ананас?» — спросила она.

Странный, конечно, выбор десертов, но спасибо, хоть ананас есть.

«Ананас», — сказал я первым и выжидательно посмотрел на попутчика.

Это было последней проверкой. Контрольной закупкой. Моментом истины.

«Мне тоже ананас», — ответил сосед.

Я улыбнулся ему так добродушно, как только хронь может улыбаться друг другу. Родная душа.

Проводница вышла.

«Ананас же гораздо лучше, — резонно заметил попутчик, — будет, чем закусить».

И с этими словами он поставил на стол литровую бутылку водки.

32. Жираф

И все-таки пьющий сосед в поезде — не самая большая проблема для непьющих пьер-ришаров.

Порой на пути встречается настолько не подходящий попутчик, что кажется, будто вы с ним едете в разные стороны.

Для пьер-ришара встретить хорошего попутчика — большая удача. Это как минимум экономия на последующих визитах к психологу. Причем для обоих. И еще непонятно, кому выйдет дешевле.

Одно время я часто путешествовал поездом. В какой-то момент я решил минимизировать риски и стал покупать купе СВ. Да, недешево, да, гарантии нет (история с ананасом в шампанском), но психологи нынче еще дороже. Правда, в классическом четырехместном купе остается призрачный шанс, что вас хотя бы разнимут. А так — один на один, словно в клетке. Если встретились два хомячка, тогда ладно. А если два тигра? А если тигр и хомячок (спрашиваю я риторически, почесывая себе шерстку)?

Но как-то раз я встретил своего идеального попутчика. Наверное, каждому на роду написан один такой. Жаль, нельзя его взять, сложить в чемодан и возить с собой перманентно.

Первую часть пути мы с ним тактично промолчали. Он смотрел в окно, я — в зеркало на двери. Поняв, что не представляем друг для друга угрозы, мы оттаяли.

Попутчик оказался не просто идеальным: это было мое альтерэго от РЖД. Он подходил к вопросам совместных путешествий не менее щепетильно, чем я.

Попутчик жаловался на разных «неадекватов», как он сам их назвал, неоднократно попадавшихся ему в поездах.

Один расчленяет курицу, не взирая на соседа, с энтузиазмом Джека Потрошителя. Другой пристает со стаканом. Третий без конца тараторит по мобильному телефону, так что к концу поездки тебе про него известно больше, чем его собственной жене. А четвертый ночью стоит над тобой, спящим, и смотрит.

Последний пример из его рассказа меня особенно заинтересовал. Я попросил попутчика поделиться подробностями.

«Понимаете, — рассказал тот, — однажды я ехал в купе СВ с мужчиной, как сейчас с вами. С виду нормальный вроде мужчина, тараканы по голове не бегают. Легли мы спать. Посреди ночи я открываю глаза — а он стоит надо мной и смотрит. Прямо в лицо заглядывает. Представляете? Как жираф».

Я, конечно, представил. И мне сразу стало не по себе. Я даже поежился и поддержал попутчика в его благородном гневе. Сколько же на свете фриков, надо же.

Мы еще побеседовали с попутчиком о том о сем, без расчлененной курицы и стакана, и, довольные друг другом, легли спать.

Посреди ночи я внезапно проснулся. Я открыл глаза.

Купе дрожало. Занавески и стены ходили ходуном. Стаканы выпрыгивали из металлических подстаканников.

Мой попутчик храпел так, что кровь стыла в жилах. Казалось, своим храпом он втягивал в себя пространство и время, как черная дыра.

Внезапно попутчик взял самую высокую за ночь ноту, странно захрипел, и у него внутри как будто что-то разорвалось. И все. Наступила полная тишина.

Я полежал несколько секунд, пока не начал потеть от страха.

На свете есть столько разных увлекательных историй про расстройство дыхания и смерть во сне. Я, как заслуженный ипохондрик всея Руси, все про это знал из надежных источников, от анонимов в интернетах.

Я встал и осторожно, на цыпочках, подошел к соседу. В темноте я не нашел на столике своих очков. Я подслеповато наклонился к попутчику, чтобы посмотреть ему в лицо.

И когда я, наконец, разглядел, что глаза попутчика благополучно закрыты, он их благополучно открыл.

«Ой!» — сказал он другое нехорошее слово матом.

Я нырнул обратно под свое одеяло и притаился.

Попутчик поворочался немного, и через какое-то время сбоку снова раздался спасительный храп.

Я лежал и думал о том, что не таким уж и фриком он был, тот мужик из давешней истории моего попутчика. Тоже, скорее всего, хотел спасти человеческую жизнь.

А еще в моей голове сама собой возникла и монотонно повторялась, убаюкивая меня под истошный храп соседа, бессмертная строчка Гумилева:

«Послушай: далеко, далеко, на озере Чад изысканный бродит жираф».

33. Закон Вегаса

Для нас, дипломированных пьер-ришаров, поезд вообще — не самая идеальная локация. В замкнутом пространстве наша неловкость приобретает убойную силу, подобно взрыву петарды в кулаке.

В поездах я люблю сидеть у окна и следить за маршрутом движения по карте в мобильном телефоне. Это лечит самомнение. Даже самый гордый человек скукоживается на фоне бескрайних русских просторов.

Правда, высокий настрой держится недолго. Рано или поздно названия окрестных поселков, деревень, рек начинают обращать на себя внимание. Особенно ярко бесчинствуют деревни, но и реки тоже не отстают. Матыра, Вобля, Негомож, Пощупово, Бражкино, Врачово — просто какой-то праздник футуриста. Возникает серьезное подозрение, что все названия населенных пунктов русский мужик придумывал исключительно с бодуна. Ну, не могут такие слова рождаться в среднестатистическом здоровом мозге.

В чем-то еще шевелится здравый смысл. Например, «Врачово» после «Бражкино» вполне объяснимо. Даже в реке Вобля мерцает какая-то логика. Шли-шли мужики чистым полем, и вдруг перед ними, откуда ни возьмись, возникла водная преграда: у ребят эмоции, объяснимо. Но «Негомож»… Что это? Что-то из горькой женской доли? Так и слышится сквозь века, как одна женщина жалуется другой у плетня: «Да какая, бабоньки, это жизнь. Ведь у меня муж — негомож…»

В поездах судьба нависает гроздями. Концентрация случайностей на квадратный сантиметр биографии зашкаливает. Порой заходишь в вагон и сразу с порога понимаешь: что-то пошло не так.

Однажды в такой ситуации я написал другу Семе алармическую СМС-ку:

«Только что мимо моего купе прошел мужик в одних семейных трусах. Мне страшно».

«Может, это вагон для свингеров?» — немедленно ответил жестокосердный Сема.

А я подумал: не так уж далека его шутка от истины. Многие люди склонны воспринимать поезда как индульгенцию на разврат, как Вегас. Мол, все, что случается в вагоне поезда, остается в вагоне поезда.

В поездах я не сплю, а лежу с глазами-фарами и коллекционирую ночные шорохи.

Как-то раз ночью в СВ я бодрствовал таким нехитрым способом, расположившись на полке на боку лицом к соседу. Я медитировал с открытыми глазами, невежливо уставившись в ночь. В дополнение ко всем своим многочисленным достоинствам, я еще и близорук. В какой-то момент, когда свет фонаря снаружи вырвал из мрака мое купе, я вдруг разглядел, что попутчик на соседней полке лежит точно так же: лицом ко мне с открытыми глазами. Видимо, все это время он тоже смотрел на меня, бесцеремонно разглядывая мою беззащитную близорукость. «Все это время» — имеется в виду полночи, на секундочку.

Разгадка этой страшной тайны так и затерялась в складках прошлого: я вышел из поезда рано утром на две станции раньше попутчика. Возможно, сосед просто умер, и мне не о чем было беспокоиться.

Истоки моих пьер-ришаровых злоключений в поездах лежат в далекой юности. Первая серьезная история приключилась со мной в поезде «Курск — Москва» в начале девяностых. Мне было двадцать, и я возвращался от родственников домой.

В моем купе ехали дед с бабкой, муж и жена, и круглый румяный мужичок лет пятидесяти. Мужичок был настолько румяным, что в комплекте с дедом и бабкой выглядел вылитым колобком. Правда, к старикам он не имел никакого отношения. Бабка еще в Курске сразу закинула своего деда на верхнюю полку, чтобы тот не отсвечивал, а сама уселась внизу сторожить закрома родины: под сиденьем неутомимые аграрии разместили целую батарею банок с пленными овощами.

Колобок предложил всем пивка для знакомства. Я согласился. Дед тоже, но его руки с верхней полки оказались коротки, а бабка слезть не позволила. И сама отказалась, собака. Которая на сене.

Колобок достал двухлитровую баклажку (в те годы в народе ее нежно прозвали «сиськой») и пластиковые стаканчики — классический набор для беспощадного русского пикника.

Пока мы с ним пили пиво, все шло прекрасно. Разговор плавно катился под стать вагонам, без резких поворотов. Шелестящий дождик беседы двух незнакомых людей, приятный ниочемчик. Но тут Колобок выудил из сумки шкалик водки и плеснул себе в стакан с пивом.

«Иначе не успею отдохнуть», — объяснил он мне свой поступок, виновато моргнув.

«Ишь ты, уважаю», — оценил на верхотуре дед и вкусно причмокнул.

Бабка испепеляюще посмотрела на него снизу: если бы дедушка умел, он бы причмокнул обратно.

После того, как Колобок махнул ерша, румяные круги на его пухлых щеках стали пунцовыми. Его глаза сразу стали глазками и некрасиво забегали.

«Пойдем, студент», — позвал он меня в тамбур.

Там мы закурили, и Колобок притянул меня к себе за ворот куртки.

«Слышь, ты это, следи за мной, я при исполнении», — громко зашептал мне попутчик.

А я вот страшно не люблю всего этого, хотя все это неизбежно липнет ко мне, как клеем намазанное.

Ерш пришел к Колобку явно из какой-то другой сказки и моментально превратил его в тесто. Румяный добряк на глазах превратился в хищного подозрительного хмыря с колючим взглядом. Он был сильно пьян.

«Здесь у меня пистолет, — признался злой Колобок и хлопнул себя сзади по пояснице, — табельное».

Я инстинктивно отодвинулся от собеседника.

«Показать?» — угрожающе спросил Колобок.

Я отрицательно замотал головой.

«То-то же», — зачем-то резюмировал Колобок.

Вагон сильно шатало, но моего собутыльника шатало сильнее.

«Ты знаешь, что такое Курская магнитная аномалия?» — спросил он.

Спросил так, словно имел к ней какое-то отношение по долгу службы. Я сделал вид, что знаю, чтобы не провоцировать ненужный диалог. Хотя это была излишняя предосторожность: к диалогу Колобок был не способен, поскольку уже не вязал лыка.

Я дотащил руины попутчика до купе и свалил его хмельные останки на нижнюю полку, напротив бабки. Это было мое место, но в моменты стресса у меня обостряется альтруизм. Сам я забрался наверх, к деду в мансарду.

«Напоил дядьку?» — ехидно спросил дедулька.

«А я при чем… я при чем», — начал оправдываться я.

«Молодец», — закончил свою мысль дед, не слушая меня, и через минуту блаженно захрапел.

Я проснулся от воплей бабульки. Кругом темнота, и только внизу какое-то пыхтение и визг.

Я включил ночник у изголовья.

Бьюсь об заклад, только мне в поездах показывают такие диафильмы. Они у богинь судьбы стоят на отдельной полочке, меня дожидаются.

Внизу по полу ползал Колобок. Бабка, стоя на своей полке, лупила его подушкой.

Я посмотрел на дедушку. Он тоже проснулся и наблюдал за происходящим, приподняв голову. Я испугался за пожилого человека: как бы у него не случился инфаркт от переживаний за супругу.

«Слышь, Петровна, у вас чего там, этот, секес?» — спросил дед, и я понял, что насчет инфаркта я погорячился.

«Чего ты мелешь, придурок, не видишь, банки наши воруют!» — визжала бабка.

Тут Колобок вскочил, схватился за голову и завопил:

«Пистолет! Где пистолет? Табельное!»

С этими словами он распахнул дверь и выбежал в коридор.

Некоторое время беспризорная дверь билась в истерике. Бабка властной рукой прервала ее мучения.

«Слышь, студент, чего это твой дружок там про табельное-то говорил?» — спросил меня дед с задорной ухмылкой.

Я рассказал. И про «при исполнении», и про курскую магнитную аномалию, и про пистолет за поясом сзади. Бабка внизу тоже внимательно слушала.

«Надо же, — задумчиво произнес дед, — за поясом сзади. Как это он еще жопу себе случайно не отстрелил, дружок твой?»

Он зашелся в беззубом квакающем смехе. Но вдруг осекся и закричал:

«Ты куда Петровна, куда ты, бестолковая?»

После моего рассказа бабка действительно внезапно засуетилась и выбежала из купе.

Минут через десять она вернулась и решительно заперла дверь изнутри.

Я засыпал, представляя, как пьяный Колобок, ушедший и от дедки, и от бабки, неприкаянно катается где-то там по просторам поезда.

Я не проснулся — очнулся. Так приходят в себя приговоренные утром в день казни.

Поезд стоял. Было светло. В окне я узнал Курский вокзал. Я посмотрел вниз.

У столика сидел Колобок. Напротив него расположился милиционер. Он что-то писал на бумажке.

Дед с бабкой стояли в коридоре и с интересом наблюдали оттуда за происходящим через открытую дверь купе.

Я не сразу заметил второго милиционера, который ползал на четвереньках по полу, заглядывая под нижние полки.

Неизвестно, из каких сусеков выскребли нашего Колобка, но было ясно одно: он так и не протрезвел. Пунцовый румянец по-прежнему алкогольно пылал на его щеках.

«В каких органах вы служите? Где именно вами были потеряно табельное оружие?» — монотонно спрашивал милиционер за столиком, очевидно, не в первый раз.

Колобок безуспешно пытался собрать глаза в кучу.

«Опа, есть!» — вдруг сказал второй милиционер, вылезая из-под нижней полки.

В руках он держал пистолет. Черный, увесистый, похожий на ТТ, насколько я мог судить со своими скудными познаниями.

Второй милиционер повернулся к бабке с дедом, которые просунули головы в купе и уже почти свернули свои лебединые шеи.

«Женщина, это вы нас вызвали?» — обратился он к старушке.

«Да, это я!» — гордо ответила бдительная гражданка.

«Дед, занял бы ты уже чем-нибудь свою бабку», — сказал второй милиционер, направил пистолет в стену и нажал на курок.

Старушка взвизгнула.

Из дула черного увесистого пистолета, похожего на ТТ, вылетела струя воды.

«Это что же это, водяной, что ли, детский, что ли, игрушка, что ли», — запричитала старушка, постепенно осознавая бездну своего падения.

Первый милиционер в сердцах швырнул ручку об стол.

Колобок выпрямился и довольно отчетливо произнес, внезапно протрезвев:

«Сыночку вез. Гостинчик».

И зарыдал.

За спиной причитающей бабки в беззубом хохоте беззвучно зашелся дед: я испугался, что на этот раз он дохохочется до инфаркта.

34. Цигун

Наши детские фобии — как вкрапления болот в лакированных проспектах взрослости.

Вся моя пьер-ришаровость — родом из детства. Она соткана из множества маленьких фиаско лучезарных Аленов Делонов.

Сколько себя помню, я боялся милиции. С пеленок. Нет, я не угонял чужие коляски, не уклонялся от уплаты алиментов своим многочисленным детсадовским женам, не беспредельничал в песочницах. Но, видно, родительские страшилки про «дядямилиционер тебя заберет» сделали свое дело. Уже в четыре годика я панически ныкался в кусты при виде милицейского уазика. Такой конченый четырехлетний урка-рецидивист.

Во взрослой жизни эти страхи только усилились. Милиция в нашем районе лютовала. По рассказам моих дворовых товарищей. Я сам милицейской лютости на себе не испытал, так как ныкался по кустам, благо навык был отполирован с младых ногтей.

Однажды волки позорные замели моего кореша Сему. Замели почти в буквальном смысле. Сема беспробудно квасил три дня, и милиция обнаружила его на спортивной площадке, лежащего ничком в шесть утра. Предполагаю, что теоретически у правоохранителей могла возникнуть версия про спортсмена, сорвавшегося с турника. Но запах неспортивного поведения, исходивший от Семы, ее немедленно опроверг. Сему замели в «уазик» с земли вместе с первыми желтыми листьями и окурками: дворник, подметавший палисадник неподалеку, наверняка оценил технику милиционеров.

Сема вернулся во двор через сутки, к большому разочарованию его матушки: она надеялась, что его продержат пятнадцать.

«Били?» — спросил я друга.

«А то!» — гордо ответил Сема.

Я пристально рассматривал приятеля в поисках следов насилия бездушной системы над лирическим героем. Но не смог обнаружить ни синяков, ни кровоподтеков. Более того, Сема выглядел в несколько раз лучше, чем до попадания в милицию. Похоже, дружок на киче неплохо отоспался.

По неписаным законам мироздания, любой страх рано или поздно притягивает к себе свой предмет. У меня постоянно спрашивали документы. Это у меня-то, фантика от конфеты «батончик», незлобивого и шуршащего. Моя самая эпическая встреча с милицией состоялась благодаря Семе.

Зная про мою фобию, Сема как-то раз поведал мне один милицейский секрет, про который он узнал от знакомого стража порядка. Оказывается, у милиции есть специальная техника для выявления правонарушителей в зимнее время. Постовой смотрит вслед проходящему мимо него подозрительному человеку, и если от прохожего через какое-то время поднимается обильное облако пара, его останавливают для проверки документов. Обильное облако пара в морозном воздухе означает, что гражданин при виде милиции инстинктивно задержал дыхание, испугавшись разоблачения, а потом, миновав постового, облегченно выдохнул.

В один из погожих зимних дней я вышел из метро и сразу заметил милиционера, дежурившего у станции.

«Врешь, красноперый, не возьмешь», — подумал я, сделал глубокий вдох и задержал дыхание.

То есть я решил вообще не дышать в радиусе ста метров от постового, чтобы не дать ему повода.

Я благополучно миновал сержанта (погоны я разглядел сразу, не лох какой-нибудь).

Все шло отлично: я удалялся от милиционера, дыша кожей.

«Гражданин!» — внезапно услышал я за своей спиной, как выстрел, как приговор.

Я замер на месте.

Даже сквозь непроницаемые лапы шапки-ушанки я слышал, как громогласно скрипит снег под ногами приближающейся судьбы.

Через секунду передо мной возник сержант, весь в сиянии то ли справедливо карающего правосудия, то ли яркого зимнего солнца.

«Гражданин!» — повторил он мне в лицо, чем не оставил никаких сомнений в адресате своей казенной фразы.

Я стоял, раздувшись, как жаба. Воздух предательски рвался наружу. Я чувствовал, как округлились мои щеки. Глаза трещали в орбитах, выталкиваемые внутренней турбулентностью наружу. Я по-прежнему не дышал.

«С вами все в порядке? — с тревогой в голосе поинтересовался сержант, — может, «скорую» вызвать?»

Я отрицательно покачал головой. Видимо, от этого движения мои глаза выпучились еще больше (как-никак физическая нагрузка), потому что милиционер инстинктивно сделал шаг назад.

«Гражданин, вы перчатку уронили,», — сказал сержант, протягивая мне мою перчатку.

Цыганка с картами, уже успевшая заселиться в мое воображение, спешно собирала манатки: дорогу дальнюю и казенный дом.

Я выдохнул так, что милиционер тут же стал младшим сержантом, потеряв по одной полоске с погон.

«А-а-а-а, — облегченно протянул сержант, — дыхательная гимнастика? Ну, правильно, я тоже занимаюсь. Цигун, да?»

Я кивнул, забирая перчатку.

Это был полный цигун, да.

35. Небожитель

Если я при встрече с полицией пытаюсь самоиспепелиться и этим пеплом посыпать главу, то Сема, напротив, любит общаться со всякого рода силовиками. Он утверждает, что это улучшает его коммуникационные навыки.

Для меня эти душещипательные беседы с дядьками в форме — аттракцион над бездной. Мне кажется, что мой дружок вот-вот договорится до расстрела.

Но Сема юридически подкован, плюс он тоже в чем-то власть имущ. Правоохранители отдают ему должное и нередко уступают.

Например, однажды мою машину остановил инспектор ДПС.

В машине находилось пять человек, включая меня, водителя. И все они были пьяны, исключая меня, водителя. За несколько месяцев до описываемых событий я благополучно ушел из большого алкогольного спорта: даже от кефира шарахался. Друзья лишь плотнее сомкнули ряды и пообещали отомстить за меня. Мстили они часто, поднимая бокалы в мою честь и гробя свое здоровье за мое здоровье. В тот день я как раз развозил бывших собутыльников по домам после очередной такой мести. «Трезвый водитель» — я стоял у истоков этой профессии.

Когда инспектор махнул жезлом, я прижался к обочине, собрал вещи, включая жвачки и мелочь из подстаканника, и приготовился с вещами на выход. Я хотел открыть дверь и кинуться блюстителю в ноги. Я всегда так делал.

Но Сема, полулежавший рядом на переднем пассажирском сиденье, схватил меня за руку.

«Чу (или тю, или фу — он невнятно произнес, я не разобрал), сиди, все решим», — слюняво пробормотал мой друг.

Я открыл окно. Инспектор подошел, козырнул, представился и локтями облокотился на дверь, засунув голову внутрь. Козырек его фуражки моментально свернулся в трубочку.

«У-у-у-у», — протянул инспектор, принюхавшись.

«Не согласен!» — немедленно взял быка за рога Сема.

Я вцепился в руль. Началось.

«Все пили?» — задал вопрос с подвохом инспектор.

«Все! — ответил Сема так, что инспектор заметно просиял. — Кроме него».

Сема указал на меня, и страж порядка помрачнел. Сема специально так сказал, потянув интригу, как кота за нехорошее место, чтобы позлить органы, я в этом уверен — его фирменный стиль.

«Тут такой духан, я сомневаюсь, — парировал инспектор, — вон, птички на сто метров вокруг уже летают бухие».

Сотрудник ДПС оказался не прост, ой, не прост. Тяжело с ним будет Семе, решил я.

«Дунем?» — продолжил наступление инспектор, обращаясь ко мне.

«Инспектор, — ответил за меня Сема, как харизматичный адвокат из фильма „Страх и ненависть в Лас-Вегасе”, — вот честно, поверьте в искренность глубоко пьяного человека: зря потратите время. Мой друг, этот маленький человек с огромной печенью, завязал. Давайте не будем насиловать трубочку».

«А чего завязал?» — поинтересовался инспектор, рассматривая мои документы и явно обращаясь не к Семе, а ко мне, уже во второй раз.

«Гонял перламутровых чертей», — снова озвучил меня Сема.

«Надо же, — заметил инспектор мечтательно, — даже я перламутровых не гонял. Обыкновенных, серых, как мышки, бывало…»

Я хотел было возразить, для протокола, что никаких перламутровых чертей я не гонял. Впрочем, и серых, как мышки, тоже. Я вообще не понимал, зачем Сема такое ляпнул. С печенью действительно у меня были некоторые медицинские проблемы, но весь прочий Вий являлся чистым воспалением Семиного алкогольного мозга.

Мне казалось, что Сема уверенно ведет нас в пропасть. Я порылся в сумке и достал оттуда заключение гепатолога. Я был у врача накануне и не успел выложить медицинские документы. Я протянул справку инспектору. Пока он изучал мою бумажку, я сидел и тренировался для трубочки, складывая губы бантиком.

Бинокулярным зрением я заметил, что инспектор перестал читать бумажку и внимательно наблюдал за мной. Я вздрогнул и закатал губы обратно.

«Что это?» — спросил инспектор, тяжело вздохнув.

«Справка от гепатолога», — ответил я.

Сема шлепнул себя ладонью по лбу, даже как-то слишком театрально, на мой взгляд.

Инспектор вернул мне бумажку.

«Анализ мочи при вас?» — спросил инспектор.

Я судорожно начал припоминать, где оставил свой последний анализ мочи.

«Дядя шутит», — услышал я голос Семы справа.

«Ладно, езжайте, счастливого пути», — сказал инспектор, и я увидел, как его покер-фейс впервые за время нашего разговора расплылся в улыбке.

Но это был еще не конфуз. Так, легкое шапито.

Настоящий цирк дю солей случился в Монте-Карло. Это такой курорт в Италии, где на крохотном пятачке земли сконцентрирована вся дольче вита мира.

Мы также ехали на машине, только на этот раз за рулем был Сема. Трезвый и, в общем-то, совершенно другой Сема, разделенный с тем Семой из истории про инспектора не только десятком лет, но и парой промежуточных личностей.

Новый Сема, сидевший в Монте-Карло за рулем арендованного авто, был зашит и женат: по своей природе это близкие друг к другу статусы.

Жена Семы расположилась на заднем сиденье: она не отпускала Сему от себя ни на шаг, даже в соседнюю с их домом «Пятерочку», не говоря уже о Монте-Карло.

В какой-то момент мы выехали на дорогу с круговым движением. Сема разговаривал по мобильному телефону. Внезапно с обочины навстречу нашей машине шагнул небожитель. Небожитель был весь в кромешно-черном, в солнцезащитных очках на монументальном загорелом лице, в белоснежном шлеме, в высоких сапогах, с отчаянно золотой, блестящей на солнце пряжкой ремня, огромный и многометровый, что вверх, что вширь. При ближайшем рассмотрении небожитель оказался местным полицейским.

Он сделал нам знак рукой, и Сема остановился.

«Простите, господа, — сказал небожитель на прекрасном английском знаменитым голосом диктора из трейлеров к голливудским фильмам, — у нас запрещено разговаривать по мобильному телефону во время движения».

Сема убрал телефон.

Небожитель козырнул, скрипнув бицепсом под латексом.

Я незаметно для остальных выдохнул, поправив рукой пошатнувшуюся ориентацию.

Сема плавно тронулся. Он сделал полный круг по дороге с круговым движением и вновь поравнялся с полицейским.

Сема ехал со скоростью ноль целых восемь десятых километра в час. Я посмотрел на него. Мой друг, не отрываясь и не моргая, восхищенно разглядывал небожителя.

Наконец, Сема прибавил газу. Он сделал полный круг по дороге с круговым движением и вновь поравнялся с полицейским. Во второй раз. Точнее, в третий, если считать первую встречу.

Полицейский опять сделал нам знак рукой, и Сема послушно остановился. Так послушно Сема не останавливался ни перед кем и никогда.

Небожитель заглянул к нам в машину.

«Господа, вы в курсе, что это круговое движение?» — спросил он.

«Давай уже съезжай с круга, придурок», — пробурчала с заднего сиденья жена Семы.

Она явно начинала ревновать.

Сема тронулся, причем, судя по его поведению, не только с места.

Через пару метров он благополучно вырулил с круга на трассу.

Если бы мы зашли на третий вираж, не исключено, что Сема сделал бы небожителю предложение.

36. Инерция зла

Я бы никогда не мог подумать такое про Сему.

Успешный бабник и успешный алкоголик, он всегда представлялся мне эталоном экстраверта. Как в роддоме его шлепнули под зад, выбив пробку из его шампанского, так он и фонтанировал, ничего не оставляя на потом, на старость.

Зашившись от баб с помощью жены и сбежав от водки к ряженке, Сема сильно удивил публику, которой так удобно верить в нарисованное по трафарету.

Но я бы никогда не мог подумать про Сему, что в детстве он тоже рос сущим пьер-ришаром. Под стать мне и даже намного хуже.

Старый друг рассказал мне об этом как-то походя, в один из первых теплых весенних вечеров, когда мы с ним вышли в наш двор посидеть на лавочке. У Семы в руках было мороженое, у меня — газировка. Два пожилых тополя, знававшие нас еще веселыми забулдыгами, тыкали вниз трясущимися старыми ветками и о чем-то перешептывались, там, на верхотуре, в кронах.

Нас обдувало чем-то ласковым, кот у подъезда лакал закатное солнце с лапы, у мусорных баков неподалеку неторопливо витийствовал бомж.

Сема рассказывал мне про свой детский сад. Он сам завел про него разговор. За годы нашей дружбы Сема упомянул об этом впервые.

Он признался, что в детском саду над ним смеялись. Был в его группе мальчик со злым вороньим лицом. Имени Сема не запомнил, запомнил только это колючее птичье лицо.

Тот вороненок постоянно издевался над Семой. Шпынял его и подначивал остальных мальчишек.

Формальный повод был: оказывается, Сема обожал играть в куклы. Он проводил время с девочками на их игрушечных кухнях, ходил гулять с их игрушечными колясками, укачивал их игрушечных детей — одним словом, вел нормальную игрушечную взрослую жизнь. Вороненок называл моего друга «девочка Сема».

Мой приятель запомнил одну деталь: вороненок без устали повторял ему, что, когда Сема вырастет, он будет «жрать на помойке». Из-за того, что он водится с девочками, возит коляски и нянчится с пластиковыми детьми. Это взрослое выражение вороненок, вероятно, притащил в детский сад из дома.

Другие дети, подстрекаемые вороненком, подбрасывали Семе в кровать грязные тряпки, обрывки газет, землю — всякий мусор.

Несколько раз Сему били. Девочки потом играли с Семой в больницу, умывая его и покрывая тройным слоем зеленки, которую им выдавала нянечка. По воспоминаниям друга, девочки играли с ним в больницу как-то не по-детски, всерьез заглядывая в его раненые глаза.

Потом вороненок доставал Сему в школе. И, хотя они учились в разных классах, подросший воронолицый все равно не давал ему прохода. Сема уже давно не играл в куклы, но это не имело для птицеклювого мальчика никакого значения. И снова Сема слышал за своей спиной про «жрать на помойке». Они дрались, но от этого лицо обидчика становилось еще чернее. Так продолжалось вплоть до восьмого класса, когда кое-как оперившийся ворон улетел из их школы в ПТУ.

«И знаешь что, — философски заметил Сема, — в этом и состоит инерция зла. Впоследствии, во взрослой жизни, когда у меня что-то не получалось, когда я нырял с головой в теплое, у меня в ушах постоянно звенело это: жрать на помойке, жрать на помойке».

Сема привстал и выбросил обертку от мороженого в урну.

«И, надо же, как интересно все повернулось», — неожиданно закончил свой рассказ Сема.

«Ты о чем?» — переспросил я.

«Да я чего, собственно, про это вспомнил, — задумчиво сказал Сема, — вон он, мой герой, шурует, я его сразу узнал».

И Сема кивнул в сторону мусорных баков.

В этот момент бомж у помойки повернулся в нашу сторону.

На меня смотрело злое, колючее, черное воронье лицо.

37. Словоохотливый лошадник

Кем могут работать пьер-ришары? Вопрос не тривиальный, ведь пьер-ришаровость — это своего рода плоскостопие. Вроде бы в глаза не бросается, но в армию с ним не берут.

Я всегда знал, что моя работа будет связана с литературой.

Свои первые деньги я заработал в десятом классе, разгружая книжки на ярмарке в «Олимпийском». Именно тогда, сгибаясь под тяжестью чужих слов, я и присягнул краткости. Я поклялся, что подо мной не будут горбиться и потеть — ни будущие грузчики, ни будущие читатели.

На ярмарке в «Олимпийском» я заработал поистине феноменальный стаж — ровно один день.

В то прекрасное время — десятый класс, позади лужица детства, впереди океан взрослости — я ходил подшофе. Почти круглосуточно. Ведь окружающий мир поставляется подросткам в виде концентрата, и его требуется разбавлять. Одна бутылочка пива в день, а лучше шесть, еще никому не вредили. Сколько моих пьющих сверстников сделали блестящие карьеры в подворотнях.

Матушка за меня переживала. А я старался лишний раз не травмировать ее своим видом. Я либо приходил домой под утро, либо тайно (не через дверь), либо не приходил вовсе. Однажды я забрался к себе в квартиру через балкон и вынужденно продолжил пьянку, потому что по ошибке перепутал окна и залез к пьющему соседу.

В тот свой первый и единственный рабочий день на ярмарке в «Олимпийском» я шел вечером домой от метро, покачиваясь от усталости, как вдруг услышал сзади знакомый трагический вздох. Меня догнала матушка, которая возвращалась с работы.

«Ну, это уже ни в какие ворота! — сказала мама мне вместо приветствия. — Прямо посреди бела дня!»

И демонстративно ускорила шаг, чтобы не идти рядом с блудным сыном.

Я попытался догнать ее, но ватные ноги честного работяги не слушались.

В тот вечер я впервые за последние недели был кристально трезв…

И все же мой настоящий трудовой дебют, состоявшийся много позже по окончании Университета, тоже имел отношение к литературе.

Я устроился в крупный российский холдинг, который выпускал фильмы на видеокассетах. Не тех подпольных, с озвучкой из-под прищепки, коряво приклеенными корешками и пятьюдесятью боевиками на трехчасовом «басфе». Напротив, это были первые лицензионные кассеты, в красивых обложках, с одной-единственной картиной внутри.

Меня взяли писать аннотации для красивых обложек. Рекламные тексты, убеждающие покупателя в том, что вся его предыдущая жизнь без этого фильма была роковой ошибкой. Так меня мотивировали. На меньшее начальник не соглашался. Банальной покупкой он бы не удовлетворился. Предполагалось, что я стану властителем глубоких эстетических обмороков. Одним словом, меня приняли на должность «писаря-эксцентрика» или, говоря языком бизнеса, «копирайтера».

Мне предстояло творить в условиях жесткой конкуренции с так называемыми пиратами. Вот там точно работали подлинные мастера своего дела. За месяц до моего прихода в контору на рынке как раз отгремела эпопея с фильмом Роберта Редфорда «Horse whisperer». Официально его перевели «Заклинатель лошадей», и он продавался скромно. Пираты на своей обложке написали «Словоохотливый лошадник». Контрафактные кассеты мгновенно сметали с неофициальных лотков: люди подумали, что это порнуха. Если бы Роберт Редфорд однажды узнал, что он снялся в нетленке под названием «Словоохотливый лошадник», возможно, он бы на этом немедленно завершил карьеру.

Я полагал, что к реальным текстам меня допустят не сразу, ведь дело-то ответственное: наверняка сначала на пару лет отправят учиться в Литературный институт имени Горького.

Но в первый же рабочий день я получил задание написать аннотацию. Я пробормотал что-то про вдохновение — мне в ответ пробормотали что-то про сроки. Этот конфликт тянется еще со времен Древней Греции: на пути у музы эпической поэзии Каллиопы вечно стоит скучный несговорчивый Хронос.

Я спросил, где я могу посмотреть фильм, про который мне предстоит написать. Если бы все было так просто, заявили мне и добавили, что копий в офисе еще нет, а текст нужен сегодня.

Я получил текст английской аннотации, небольшой, в четыре предложения, и два часа времени.

Муза эпической поэзии Каллиопа нервно курила в углу. Это был чистый капитализм, как в стихотворении про Мистера Твистера, бывшего министра. Мне срочно захотелось обратно в СССР, а еще к маме. Призрак моего будущего с работой согбенным грузчиком на ярмарке в «Олимпийском» внезапно материализовался рядом с Каллиопой в углу, стрельнул у нее сигаретку и тоже закурил.

Я сидел над бумажкой с текстом английской аннотации, не в состоянии разобрать ни слова. Меня уколола прекрасная невротическая догадка о том, что все эти годы в Университете я учил какой-то неправильный английский. Обычно в моменты стресса я потел в формате ладошек. В ту минуту мои ладошки были идеально сухими. Правда, потным оказался весь остальной я.

Я пошел к начальнику сдаваться, оставляя за собой в коридоре мокрый след, как улитка. Начальник меня несколько успокоил, обратив внимание на то, что текст английской аннотации на самом деле является текстом французской аннотации, поскольку фильм французский.

Из французского я знал только «Гитлер капут».

Поэтому начальник отправил меня к своему заместителю, который, по его словам, прекрасно владел несколькими языками, в том числе и французским.

Аудиенция у заместителя заняла тридцать одну минуту. Тридцать минут полиглот отчитывал меня за то, что я знаю всего один иностранный язык. Мол, в современном мире это неприлично. Знать английский, язык Макдоналдсов, невелика заслуга, другое дело — французский, язык Гете (меня уже тогда это должно было насторожить). И ровно за минуту заместитель перевел мне аннотацию с листа.

Фильм назывался «Пауки». Про пришельцев, похожих на пауков, которые прилетели из космоса поработить землю.

И я написал, уложившись в отведенные два часа.

«Гигантская тень легла на притихшую землю. Несметные полчища пауков приближались к планете в гулкой тишине. Женщина загородилась от солнца рукой, чтобы взглянуть на небо. Но незачем было прикрывать глаза: солнца не было. Ребенок рядом с женщиной горько заплакал».

Да, «несметные полчища» и «гулкая тишина». Я знаю, знаю: меня ждет филологический ад.

Я проверил текст на ошибки (восемь раз), распечатал и трясущимися руками понес бумажку с аннотацией начальнику.

Начальник отправил меня с ней к своему минус четвертому подчиненному.

В крупном холдинге существовал регламент утверждения для каждой закорючки. Еще ни разу за всю историю человечества здравому смыслу не удалось выжить в канцелярии. В том холдинге бюрократия также носила кафкианский размах.

Пройдя со своей бумажкой минус четыре инстанции под руководителем, включая зама-полиглота, а затем и самого начальника, я был уверен, что на этом Данте закончился. Правда, результат рисовался туманным: все проверяющие, как один, морщились, но ничего в тексте не меняли. Начальник попытался было переставить запятую, но не нашел подходящего места и вернул ее обратно.

«Ну, ладно, — сдался босс, многозначительно потрясая в воздухе моей аннотацией, — теперь наверх».

Я думал, что верх — это он, и выше него — только крыша и голуби. Но вертикаль власти стремительно и неумолимо удалялась от меня в небо, бездонное, каким оно всегда и бывает в случае с вертикалью власти. Я снова весь вспотел, на этот раз — вместе с ладошками.

«Понимаешь, какая ответственность? — решил отправить меня до заката в обморок начальник, — даже ОН будет смотреть».

За полдня на новом месте я был уже наслышан про НЕГО. Супербосса. О НЕМ все говорили и думали исключительно в режиме capslock. Не понять с первого раза, кого имеют в виду, многозначительно выдыхая в тебя «ОН», приравнивалось к должностному преступлению и измене малой капиталистической родине отдельно взятого холдинга.

Оставшиеся несколько часов первого рабочего дня я просидел перед компьютером, уставившись в выключенный монитор. Все ладошки давно отпотели, я смиренно ожидал приговора.

Я не мог потерять эту работу, только не в первый день: на кону был конфликт с матерью. Матушка считала, что я не создан для мира чистогана и наживы и настойчиво подталкивала меня в библиотекари. Я планировал доказать ей, что в погоне за длинным рублем смогу его догнать, не переломав при этом своих аристократических ног.

Я вжался в стул, режиссируя, как бумажка с моими «пауками» ложится на ЕГО стол. Как он достает немилосердно красный карандаш и заносит его над беззащитными букашками букв. Главный начальник рисовался мне некой эпической конструкцией вроде Мойдодыра, того, что умывальников начальник и мочалок командир.

В офисной комнате не хватало только раковины и незавернутого крана. Судорожная капель над ухом могла бы элегантно оттенить напряженность моего ожидания.

Внезапно по коридору забегали. Бегали все: мой начальник, зам-полиглот и все минус четыре инстанции.

Я вцепился побелевшими пальцами в самого младшего затрапезного клерка, на две позиции выше меня, умоляя рассказать мне всю правду. Оказалось, Мойдодыр только что потребовал себе просмотровую кассету с тем фильмом, аннотацию к которому я написал. Поскольку кассеты в офисе не было (от чего я первый и пострадал), за ней экстренно послали куда-то на завод.

«А это хорошо?» — спросил я затрапезного клерка.

Тот сделал такие глаза, что я сразу понял всю наивность своего вопроса: в этих стенах хорошо ничего быть не может.

Я вернулся в комнату и собрал вещи. Это заняло семь секунд: чтобы упаковать в школьный ранец тетрадку, ластик и карандаш больше времени не потребовалось.

Я притих за уже очевидно не своим рабочим столом, гадая, спустят ли меня с лестницы или выкинут через окно.

Наконец, меня вызвали к начальнику.

В дверях его кабинета я столкнулся с замом. Он был вылитый я: красный и страшно потел. Зам даже не взглянул в мою сторону и выбежал вон.

Начальник протянул руку, и я зажмурился, полагая, что он собирается швырнуть в меня пепельницей (мои представления о мире чистогана и наживы все-таки изрядно отдавали «МистеромТвистером»). Но босс всего лишь жестом предлагал мне присесть.

Я неудобно устроился на краешке стула. В воздухе повисла пауза и половина моей попы.

«Гигантская тень легла на притихшую землю», — прочитал вслух начальник с моего листа.

И она таки натурально легла. Или же это потемнело у меня в глазах.

Бумажка с моей аннотацией была изрядно помята. Я попытался представить, где она побывала и куда, а главное — кому, ее засовывали.

«Несметные полчища пауков приближались к планете», — продолжал линчевать меня начальник.

Я втянул голову в плечи так, что наружу осталась торчать одна макушка.

«Хорошо!» — неожиданно сказал он.

Я вылупился из себя обратно и быстро заморгал.

«Правда, хорошо! — подтвердил начальник в ответ на мой изумленный взгляд. — Вот только в фильме нет ни одного паука».

Я икнул.

«Как ни одного? Совсем ни одного?» — попытался защититься я, словно появление в картине хотя бы одного паука меня в корне реабилитировало.

«Пауки» — это название молодежной банды байкеров, — продолжил босс. — Нет ни космоса, ни пришельцев, ни нашествия. Это социальная драма. Про трудных подростков».

Я сглотнул слюну и чуть не захлебнулся: слюны скопилось порядочно.

«Причем все это выяснилось там, на самом верху. После того, как ОН прочитал твою аннотацию и попросил принести ему кассету», — закончил начальник.

Я встал. В руках я держал узелок «ежика в тумане».

«Меня куда сейчас, в Бутырку или сразу…» — говорил я всем своим видом фразу Груздева из «Место встречи изменить нельзя».

«Чего ты вскочил, садись», — как-то совсем миролюбиво и даже по-дружески вдруг сказал босс.

Он предложил мне конфеты, сигареты, кофе. С перепугу я засунул в себя все предложенное одновременно.

«Будем считать испытательный срок законченным», — объявил начальник и предложил мне условия в два раза лучше тех, на которые я рассчитывал.

И уж точно несоизмеримо лучше лестницы и окна, нарисованных пугливой ланью моего воображения.

«Ы-ы-ы-ы?» — промычал я сквозь кофе, конфеты и сигарету.

Мудрый руководитель справедливо расценил мое мычание как просьбу объясниться:

«ОН сказал, что первый раз в жизни после прочтения аннотации ему захотелось посмотреть и сам фильм».

Зама разжаловали из полиглотов. Когда в резюме пишешь «читаю со словарем», надо как минимум не забывать приносить этот словарь с собой на работу.

В тот день я взял неприступный бастион «словоохотливого лошадника».

Я всегда знал, что моя работа будет связана с литературой.

38. Парад мурашек

Современный офис — это такой скандинавский эпос, место не для слабонервных. Даже викинги иногда трещат по швам, что уж говорить про пьер-ришаров.

Как-то раз мы с Семой обсуждали узкоспециальную научную проблематику: от чего у нас могут побежать по спине мурашки. Взрослые умные мужики, понятное дело, и темы соответствующие.

Сема припомнил одну историю из своего далекого прошлого, когда он еще в условном подгузнике только делал первые поползновения вверх по карьерной лестнице. В ситуации, им описанной, любой иной фигурант мгновенно испепелился бы в горниле неловкости. Хорошо, что это был именно Сема — человек, рожденный с двухслойной кожей.

Сема только что окончил институт и в белых перчатках попал сразу на целину — на Дикий Запад русского офиса девяностых. Он решительно не понимал, чего все вокруг от него хотят. Я — мальчик, я ничего не хочу решать, как бы говорил Сема всем своим видом, дайте много денег, мотоцикл, пива, телок и отстаньте.

Свою первую работу Сема тихо ненавидел. В двадцать с небольшим у него вероломно украли детство.

Однажды Сема засиделся в офисе допоздна. Ну, как засиделся. Скорее, его засидели. Босс попросил срочно совершить очередной капиталистический подвиг на ночь глядя. Помимо Семы, в офисе оставался еще один менеджер и сам босс, их общий начальник. Все трое трудились плечом к плечу: контора была небольшая, скромная, так что дворовые и барин ютились в одной дворницкой.

Сема сидел мрачный, под стать сумеркам за окном: по его мнению, продолжительность производственных любовных утех была несопоставима с вознаграждением за оные. Одним словом, он чувствовал себя дешевой путаной. Сема метал в сторону босса огнедышащие взгляды: все сидишь, король ленинских субботников, не манит тебя Крупская, один «Капитал» Маркса на уме.

Наконец, Сема не выдержал и решил поделиться своим горем со вторым менеджером, оставленным, как и он, в ночное. Сема порывисто напечатал ему на компьютере гневное сообщение в «аське» (Семин рассказ датировался доисторическими временами «аськи» и «Масяни»).

«Когда же этот м…к уже домой пойдет?» — написал Сема коллеге и отправил.

И моментально вспотел. Как потеют после слов «у вас тройня», когда вы еще и с одним-то морально не смирились.

Сема вспотел, потому что звук от полученного в «аське» сообщения (такой характерный, как будто мышонку на хвостик наступили) прилетел не из того места. Не справа, где располагался рабочий стол второго менеджера, которому и предназначалась депеша. А слева, где возвышался царственный трон их босса.

Сема синеющими непослушными пальцами проверил «аську». Так и есть: он по ошибке отправил сообщение про м…ка-начальника м…ку-начальнику. Видимо, все мысли Семы в тот момент были о нем, родимом, вот он рефлекторно и выбрал имя босса в списке контактов.

Тут, по словам Семы, по его спине и промаршировал парад мурашек. Полноценная первомайская демонстрация с Буденным и его конармией. Мурашек было так много, что они организовали встречное движение по его спине. Мурашки даже перебегали с его пальцев на стол, хотя, скорее всего, это были Семины галлюцинации на почве стресса.

Он втянул все выступающее обратно внутрь себя, как черепашка, которой уже не суждено стать ниндзя. Для Семы наступила такая кристальная тишина, что он слышал топот этих самых мурашек по своей коже. Увольнение, суд Линча, кастрация, анафема, конфискация — стремительно пронеслась в его голове вереница приговоров, один кровожаднее другого. Что-то из списка было явно лишним, но в тот момент Семе так не казалось. Он не мог поднять голову с импровизированной плахи, чтобы взглянуть в сторону босса. Сема был уверен, что там, слева, на железном троне восседает огнедышащий дракон Дейнерис Таргариан.

И вдруг на его компьютере пискнула «аська». Это было ответное сообщение от босса.

«Уволен», — прочитал Сема.

А он боялся. Никакой кастрации, анафемы и конфискации.

Сема, наконец, впервые за последние несколько минут моргнул, обмяк и внезапно осознал, что написанное в ответном сообщении начальника вроде бы подлиннее короткого «уволен». Сема протер глаза и перечитал еще раз, уже не под диктовку страха над внутренним ухом:

«Этот м…к пойдет домой скоро. Его жена уже спрашивает, где он», — на самом деле ответил ему начальник.

По заверению Семы, таких отборных, крупнокалиберных и сочных мурашек в его жизни больше не было.

А с тем начальником Сема впоследствии подружился.

39. Артистичный опоздун

В каждом человеке есть доза артиста. В конце концов, все мы играли зайчика или снежинку в детском саду. Зайчик — это уже вполне себе уровень, дошкольный Гамлет.

Взрослея, мы нередко обращаем это дарование ко злу: например, все талантливые лжецы артистичны.

В незапамятные времена под началом у моей мамы работал один такой сотрудник.

Очень нерадивый молодой человек. Постоянно опаздывал. Есть такая порода людей: хронический опоздун. В их настройках нет опции прийти вовремя. Стрелки их часов с рождения переведены на полчаса назад. При этом большинство представителей этой касты легко придумывают извинения для своих опозданий, буквально вытаскивая их из-за пазухи, как фокусник кроликов.

То они в лифте застрянут, то бабушек через дорогу недопереведут, то кота-самоубийцу с подоконника первого этажа снимут. А этот мамин сотрудник в свое время не стал распыляться и сразу выбрал себе одну-единственную характерную роль: он постоянно опаздывал, потому что лечил зубы.

Великолепное по элегантности решение! Сколько в природе может быть застрявших лифтов, переведенных бабушек и спасенных котов? А зубов — аж 32. Это если по зубу в день, уже можно месяц безболезненно опаздывать. А ведь на какой-нибудь особенно злобный кариес порой требуется несколько визитов: так и до полугода благовидных предлогов накапает.

Мама страшно злилась, но ничего поделать не могла. Она оказалась в ситуации начальника из «Берегись автомобиля»: «У товарища Деточкина очень много болезненных родственников…» А у маминого сотрудника было очень много болезненных зубов.

Но, самое главное, что этого Штирлица невозможно было расколоть: он играл безупречно.

Опоздун все рассчитал верно: будучи интеллигентной женщиной, моя мама никогда бы не прибегла к карательным мерам, таким, например, как принудительное заглядывание к нему в рот в поисках следов лечения.

Время шло, и наступил рубеж, когда у сотрудника начали заканчиваться зубы. Самое интересное, что оба, и мама, и опоздун, это прекрасно понимали. Приближался Рубикон, катарсис. Мама потирала руки в предвкушении того момента, как сотрудник, наконец, перейдет к бабушкам и котам, и уж тут она молчать не станет и развернется по полной. Мне со стороны было жутко интересно наблюдать за этим шпионским триллером: еще чуть-чуть, и вражеский лазутчик будет схвачен. Я попросил маму держать меня в курсе развязки.

И вот однажды на моем мобильном телефоне раздался звонок. Я ответил и услышал грустный голос мамы. Я сразу понял: человек хочет поделиться болью.

«Представляешь, что мой сотрудник учудил, — начала рассказывать мама (она его за глаза так всегда называла — «сотрудник», вкладывая в это слово весь свой сарказм), — позвонил сегодня утром и сказал, что задерживается у зубного. Я уже собиралась его испепелить, ну, сколько можно, я же не жена, мои уши столько лапши не выдержат, но он меня опередил. Понимаете, говорит, Наталья Георгиевна, у меня форс-мажор…Я перед работой гулял в парке Царицыно, а они вылезли из фонтана и выбили мне несколько зубов…»

«Кто они?» — перебил я маму, заинтригованный.

Она всегда так долго рассказывает, ей бы сценарии к латиноамериканским сериалам писать, я не выдерживаю.

«Вот и я его спрашиваю, кто они-то, кто? Десантники, отвечает. Сегодня же день ВДВ».

Я напрягся и припомнил: все верно, на календаре было 2 августа.

«Ну, мама…» — попытался я утешить ее, судорожно перебирая в голове варианты оправдания опоздуна в режиме адвоката дьявола.

«Да не утешай ты меня, — сразу заблокировала мое напускное милосердие мама, — вот ты мне одно скажи: он что, полный идиот? Во-первых, я не Георгиевна, а Григорьевна, пора бы уже запомнить. Во-вторых, если ему зубы выбили, это опять у него фора, что ли? Это сколько же ему теперь нужно будет к стоматологу ходить, чтобы все вылечить? А в-третьих, ну не в парке Царицыно, милый мой мальчик, а в парке Горького, Горь-ко-го! Это даже я знаю».

Мама еще что-то говорила, возмущаясь, но я уже не слушал.

Я живо представил себе маминого сотрудника, лежащего 2 августа в 9:01 утра дома в пенной ванне с бокальчиком Château Mouton-Rothschild 1945 года, улыбающегося белоснежной улыбкой в 32 зуба и тихо шепчущего себе под нос:

«Слава ВДВ!»

40. Собеседование

Бедная моя матушка, трепетная лань, рожденная при социализме, куда ей было справиться с новой менеджерской порослью. Для этого нужен звериный оскал капитализма и его ручная акула, волк с Уолл-стрит из Измайлово, мой друг детства Сема.

Сема — большой начальник. В Москве есть заповедные зоны, где его называют Семеном Валентиновичем.

Таких артистичных опоздунов мой Сема ест на завтрак под кофеек. Об этом я знаю не понаслышке. Как-то Сема рассказал мне про похожий случай у него на работе.

Однажды мой Сема в лице Семена Валентиновича спешил к себе в офис. Он опаздывал на собеседование с кандидатом на какую-то позицию в его компанию. В бусидо Семена Валентиновича опоздание к равным по должности считалось невежливостью, а опоздание к подчиненным — хамством. Поэтому он спешил, как мог.

Правда, даже при всей спешке Семен Валентинович не мог отказать себе в утреннем кофе. Кофейные зерна были для него маленьким языческим божком, которому он регулярно молился одной чашкой в день по пути на работу.

Очередь в кофейне неожиданно застопорилась на парне прямо перед ним. Парень все делал в рапиде. Сначала долго что-то изучал. Видимо, девушке за стойкой в какой-то момент показалось, что покупатель заснул, и она его окликнула. Потом парень долго расплачивался. Даже отходило от кассы это чудо очень медленно, как-то по частям, оставляя за собой оттопыренные части тела. Парню не хватало только дерева. В остальном он был вылитый ленивец.

Семен Валентинович потерял в кофейне минут десять.

Схватив свой кофе на вынос, он побежал к офису, расположенному в двух минутах ходьбы. Семен Валентинович взглянул на часы. Он успевал. До здания бизнес-центра ему оставалось пересечь одну дорогу по пешеходному переходу.

Семен Валентинович уже занес ногу над зеброй, но был вынужден отступить. Он повторил трюк с заносом ноги, но машины и не думали останавливаться. Семен Валентинович не мог понять, что происходит. Что это за минутка водительского беспредела. Наконец, он посмотрел налево, откуда шел поток, и сразу понял причину. Рядом с ним стоял тот самый парень из кофейни, ленивец. И это чудило зачем-то пропускало автомобили один за другим, показывая им рукой, чтобы они проезжали. Такая вот пешеходная щедрость.

Этот аттракцион бессмысленного альтруизма в исполнении ленивца стоил Семену Валентиновичу еще пяти драгоценных минут. Он уже начинал опаздывать.

Семен Валентинович вприпрыжку поскакал к бизнес-центру. Там в фойе его ненадолго задержал кто-то из его сотрудников, они что-то на ходу обсудили, и мой друг побежал дальше.

Семен Валентинович заскочил в лифт на первом этаже бизнес-центра и нажал кнопку своего этажа. Двери уже начали закрываться, когда в него меланхолически вплыло чье-то тело. Створки приплюснули тело почти до состояния камбалы и отпружинили обратно.

Тело принадлежало ленивцу из кофейни. Он невозмутимо зашел в лифт и встал перед Семеном Валентиновичем. Двери снова начали закрываться, но тут в сокращающемся проеме снаружи мелькнул какой-то человек. Ленивец нажал кнопку принудительного открывания. «Ой, спасибо», — сказал человек, запрыгивая в лифт.

Так повторилось еще пять раз, пока стараниями ленивца кабина не забилась до отказа. Семен Валентинович опаздывал уже прилично. Точнее — неприлично.

На своем этаже он протиснулся сквозь толпу и с грацией пробки вылетел из лифта наружу.

Секретарша в его приемной сообщила, что кандидат еще не приходил. Семен Валентинович облегченно вздохнул и нырнул к себе в кабинет. Он снял пиджак. На рубашке под мышками предательски образовались два темных пятна: спешка и нервотрепка сделали свое дело. Семен Валентинович надел пиджак обратно.

«К вам кандидат», — сообщила секретарша минут через двадцать, когда Семен Валентинович уже успел отдышаться и прийти в себя.

Кандидат зашел в кабинет.

Это был ленивец.

«Двадцать минут, — подумал Семен Валентинович про кандидата, — он где-то катался на лифте двадцать минут».

Семен Валентинович зачем-то слушал рассказ соискателя, хотя решение он принял сразу.

Только один раз Семен Валентинович прервал ленивца. Точнее — не прервал, а просто в какой-то момент начал говорить сам. Паузы в рассказе кандидата были настолько гигантскими, что в них могла спокойно поместиться чья-нибудь нобелевская речь, к примеру.

«А как у вас с оперативностью, — спросил Семен Валентинович, — вы быстро все делаете?»

«Да, — ответил тот, — я даже на спортбайке гоняю».

Семен Валентинович мгновенно представил спортбайк, плетущийся в левом ряду Московской кольцевой на скорости 20 км/ч.

«Понятно, спасибо, мы вам перезвоним», — соврал Семен Валентинович.

Когда мы идем на интервью в какое-нибудь место, лучше перевести себя в демо режим за несколько кварталов до него. Ведь мы можем даже не подозревать, что собеседование уже началось…

После мутации в начальники Сема порассказал мне немало удивительных историй про нас, Одичалых, из-за своей стены Дозора. До его рассказов у меня было вполне обывательское отношение к властителям моего кошелька: классовая вражда, гоголевская акакиевщина и мелкий кабацкий бунт по пятницам. Однако Сема показал, что начальники в чем-то схожи со священниками и врачами: люди часто поворачиваются к ним темной стороной луны.

К своим сорока Сема собрал уникальную коллекцию типажей. Он представлял собой магнит для аномалий: странные люди притягивались к нему вагонами (один я чего стою). Если бы Твин Пикс существовал в реальности, Сема наверняка был бы его мэром. Причем этот природный магнетизм обнаружился в нем задолго до начальственных должностей, еще в детстве. Из чудаковатых приятелей Семы мог бы получиться потрясающий театр, собери он их всех однажды под одной крышей. В его паноптикуме особенно выделялся один экземпляр.

Этот человек, с которым я никогда не был знаком, открыл мне глаза: оказывается, пьер-ришаровость — это не последняя станция на железнодорожных путях сансары, не краснорожий кирпич в тупике, не депо эволюции.

Пьер-ришаровость, которую я прятал по чуланам и по карманам и которой так тяготился, это всего лишь кокон. Бабочка еще впереди.

41. Мистер Эндорфин

Однажды во время дальнего автопутешествия мы с Семой остановились перекусить в придорожном кафе. Сема заказал хот-дог. Я воздержался, хотя страшно проголодался. В рейтинге Мишлена это кафе получило бы минус три звезды, и я опасался, что хот-доги тут понимают буквально и подают разогретых собак.

«Как ты можешь это есть, — пошутил я, — зоозащитников не боишься?»

«Мистера Эндорфина на тебя нет», — ответил Сема.

«Кого-кого?» — переспросил я.

Так я узнал про Мистера Эндорфина.

Пока Семе готовили его хот-дог, он рассказывал. Хот-дог готовили довольно долго, видимо, сначала им все-таки пришлось ловить собаку.

«У меня на первой работе был мужичок. Бухгалтер. Ну, такой, как сказать, в розыск его не объявишь — без особых примет. Моль средних лет. Когда я его впервые увидел, подумал, фу, какой плоский, неинтересный дядька. Пока однажды не услышал его тихий комариный смех. Он сидел перед своим монитором и хихикал. Я проходил мимо и из любопытства заглянул в экран. А там какой-то бухгалтерский отчет в экселе. И он над ним ржет. А ты не прост, чувак, сказал я себе тогда. И еще прикинул, а может, уже пора из той конторы валить, раз бухгалтер хохочет над финансовыми документами.

Короче, персонаж оказался что надо. У него всегда все было превосходно. Это его фишка. Понимаешь? Всегда. И все. Даже осенью. Когда любому порядочному человеку хочется, чтобы дворник закопал его поглубже в листву. «Превосходно». Не «нормально». Не «хорошо». И даже не «отлично». Именно — «превосходно».

Погода у него — только прекрасная. Иду как-то раз на работу, дождь как из ведра, ветер, зонтик надо мной сложился, отбиваюсь спицами от капель, настроение паршивое. Вижу, перед входом в контору стоит этот перец по колено в воде, смотрит себе под ноги. Сливные стоки забились, вода хлещет по мостовой ручьями по его ботинкам. Гляди, кричит он мне, как будто горная река, и лыбится.

Машина у него — самая лучшая. Однажды он меня подвозил. Едем на его перпетуум-мобиле. С виду вроде «копейка», но зад подозрительно напоминает «Москвич-412». Франкенштейн какой-то. Послушай, как двигатель работает, говорит он мне. Песня, да? Я послушал. Если и песня, то этакий Стас Михайлов в старости — кашель и спорадические попукиванья. А он не унимается: и ведь не скажешь, что девочке тридцать лет. Узнав про возраст девочки, я попросил остановить, мол, мне отсюда до дома рукой подать. Вышел на каком-то пустыре и потом час брел пешком до ближайшего метро.

Курорты у него — все как на подбор невероятные. Я как-то поехал по его наводке в Турцию. Он мне полдня ворковал про лучший отдых в жизни, про космический отель, про вкуснейший шведский стол. У него даже слюна из уголка рта стекала. Я и купился. Из самолета нас выкинули чуть ли не с парашютом над какой-то долиной смерти. Посреди лунного пейзажа — три колючки и один отель (так что про космический — не обманул). До моря можно добраться только в мечтах, отель в кукуево. Шведский стол — для рабочих и крестьян: сосиски, макароны и таз кетчупа. Я взял у них книгу отзывов. Там после десятка надписей на русском про «горите в аду» и «по возвращении на Родину передам ваши координаты ракетным войскам», выделялась одна, размашистая, на пол-страницы: «ВОСТОРГ!!!» Не с одним, не с двумя, а именно с тремя восклицательными знаками, и всеми большими буквами. И знакомое имя в подписи.

У нас в то время вокруг офиса приличных заведений не было. Приходилось испытывать судьбу в общепите. Я всегда брал его с собой на обед. Какой потрясающий суп, как крупно порезали морковь, сколько отборной картошки, а приправа, приправа, причитал он в гастрономическом полуобмороке, над тарелкой с пойлом из половой тряпки. Ну, что же это за беляш, это же чудо, а не беляш, нежнейшая телятина (каждый раз в ответ на это нежнейшая телятина внутри удивленно мяукала), тесто воздушное, сок, сок ручьями, и так далее. Послушаешь его, послушаешь, и глядь — и суп вроде уже мылом не отдает, и беляш провалился и не расцарапал когтями пищевод. А, главное, после обедов с ним я ни разу не отравился — видимо, организм в его присутствии выделял какие-то защитные вещества.

И это была не маска, вот что интересно. Сто процентов — не маска. Все естественно и органично. Его вштыривало от жизни, как годовалого ребенка. Возможно, в детстве он упал в чан со слезами восторга, наплаканный поклонницами Валерия Ободзинского, как Обеликс — в котел с волшебным зельем.

Мы в конторе прозвали его Мистер Эндорфин. В курилке часто можно было услышать: чего-то сегодня хреново, пойду с Эндорфином поговорю. Мистер Эндорфин сверкал лысиной, как маяк.

Знаешь, что самое забавное? У него и семейка такая же, под вечным феназепамом. Он как-то раз пригласил меня в гости. Я впопыхах купил какой-то неприлично дешевый торт, вафельный, ну, с таким еще первоклашки на свидание к девочкам ходят. Мы сели за стол, с ним, его женой и сыном, разрезали этот деревянный торт, затупив два ножа и погнув один, разложили по тарелкам и понеслась. Какое потрясающее чудо, застонал ребенок. Какое чудесное потрясение, подхватила жена. Вот суки, издеваются, подумал я. А потом пригляделся: нет, у людей натуральный экстаз. При прощании чуть ли руки мне не целовали, все трое».

В этом месте Семе принесли хот-дог, и он закончил рассказ.

«Вот ты спросил, как я это буду есть, — сказал Сема, — очень просто: включу Мистера Эндорфина».

Сема взял хот-дог, поднес его ко рту и зашептал:

«Какая румяная сосиска, с пылу с жару, с пряностями. О, да тут не только кетчуп, из отборнейших томатов, да еще и горчица, пикантная, сладковатая. Пышная, свежайшая булочка…»

«Девушка! — крикнул я через все кафе хозяйке заведения. — Можно мне тоже хот-дог!»

42. Про п…ц

С самого детства я был полным антиподом Мистера Эндорфина.

Власть в моем характере узурпировали, пытаясь усидеть толстыми попами вдвоем на узком троне, две отрицательные черты.

Первая — нетерпеливость. Так проявлялась моя базальная пьер-ришаровость.

Матушка вспоминает, как в детском саду я умудрялся бежать впереди хоровода. Я с усилием тянул за собой предыдущих и толкал последующих, так что все заканчивалось коллективным падением на пол. Я вечно куда-то спешил. Куда можно спешить в хороводе, неясно.

Вторая — уныние. Тут к чистой пьер-ришаровости примешивалось нечто более вязкое и тягучее — оховость из советского мультика про Оха.

Я легко падал духом. Даже не падал — обрушивался. Матушка вспоминает, как я открывал свои первые подарки на день рождения. Я открывал их с таким лицом, словно мне подарили гильотину. То есть я унывал даже от радости, подобно ослику Иа-Иа в его грустный праздник.

И в юности, наконец, эти две отрицательные черты во мне благополучно поженились, составив правящую чету.

Психологически это стало выражаться в том, что на все события, на любые визиты мира внешнего ко мне в мир внутренний я реагировал односложно: торопливо говорил про себя «п….ц» и моментально падал духом.

Мое восприятие реальности напоминало первый публичный показ фильма братьев Люмьер «Прибытие поезда», когда аудитория падала в обморок от несуществующего паровоза.

Зимой я бормотал про себя «п….ц — я замерзну», летом «п….ц — я обгорю».

При знакомстве с мальчиками я говорил «п….ц — мальчик», при знакомстве с девочками «п….ц — девочка».

Я был как советский автомат с газированной водой, только вместо воды я выдавал стресс. В меня достаточно было закинуть копеечку — и я наливал целый стакан. А если три копеечки — то еще и с сиропом.

В те годы я упустил много прекрасных возможностей, потому что окружающие видели этот перманентный непрекращающийся п….ц на моем лице в качестве первой быстрой реакции и, в конце концов, не воспринимали меня всерьез.

Все это тянулось до второго курса Университета, когда случай открыл мне глаза на самого себя.

На втором курсе мы впервые писали курсовые работы по итогам года. Я работал над темой по античной философии. В то лихое время безынтернетья (начало 90-х) всю необходимую научную литературу можно было найти только в одном месте — в читальных залах больших библиотек.

И мне была до зарезу нужна одна книжка. В нашей университетской библиотеке ее не нашлось. Я сунулся в несколько других — безрезультатно.

Умные люди посоветовали мне поискать эту книжку в «Иностранке». Они утверждали, что там она точно должна быть.

Я устремился туда. Это был вопрос жизни и смерти, потому что без той книжки я не смог бы раскрыть тему курсовой.

И вот удача: в каталоге «Иностранки» раритет значился! Дрожащими пальцами я выписал все данные с карточки и побежал на выдачу. На стойке меня встретила статная седая дама в очках. Я протянул ей бумажку. Она кивнула и ушла в недра. Через некоторое время библиотекарь вернулась к стойке и, перебирая перед собой какие-то бумажки и не глядя на меня, сказала:

«Извините, книга на руках».

В моей голове мгновенно промелькнула сценка, как я вылетаю со второго курса Университета и иду в армию. И я сказал:

«П….ц».

Впервые в жизни — не про себя. Вслух. Громко.

Статная седая дама в очках посмотрела на меня.

Посетители читального зала Всероссийской государственной библиотеки иностранной литературы имени М. И. Рудомино, сидевшие поблизости от стойки выдачи, подняли от книг головы, многие убеленные сединами, чтобы посмотреть на меня. Интеллигентные голуби, обитавшие в окрестностях «Иностранки», пролетая мимо окон свернули свои и без того свернутые шеи, чтобы посмотреть на меня. Моя офигевшая душа на мгновение покинула тело, чтобы посмотреть на меня.

Я судорожно перебирал в голове варианты спасения ситуации, вспоминая имена античных философов на букву П, которыми можно было замаскировать мое высказывание, мол, вы не так меня поняли. Но Парменид, Платон, Плотин, Плутарх и даже Пифагор были очень далеки по звучанию от слова «п….ц».

Мне оставалось только стоять и неинтеллигентно потеть.

«Абсолютно с вами согласна», — внезапно ответила статная седая дама в очках.

Я сглотнул слюну.

«Я неоднократно просила руководство заказать дополнительные экземпляры этой книги».

Пока я соображал, что же это, люди добрые, такое делается, позади меня кто-то вежливо кашлянул.

Я обернулся.

У меня за спиной стоял пожилой мужчина с седой бородой, в очках в роговой оправе, сияюще-интеллигентный. Скорее всего, это был профессор. Возможно, даже академик.

Я не сомневался, что сейчас он вызовет меня на дуэль.

«Простите, молодой человек, что вмешиваюсь», — начал он.

Нет, подумал я про себя в своем классическом нетерпеливом стиле, он меня сразу на месте пристрелит, без всякой дуэли. Как бешеную собаку.

«Я абсолютно разделяю ваши чувства, — столь же неожиданно, как и библиотекарь, продолжил профессор-академик, — со мной также неоднократно случались подобные казусы. Если вы позволите, в качестве альтернативы я мог бы порекомендовать вам вот этого автора…»

И профессор-академик написал на бумажке каллиграфическим почерком какое-то имя.

И я вдруг понял, что окружающие меня люди живее, чем я думал. И вовсе они не тени на белом полотнище в кинозале на первом сеансе фильма братьев Люмьер.

«П….ц» оказался просто нехорошим словом у меня в голове, от которого каждый раз вздрагивала интеллигентная старушка моей психики. В мире снаружи все было гораздо светлее, богаче и гостеприимнее, чем рисовалось мне в кромешной категоричности моего внутреннего «п….ца».

После того случая я все же остался достаточно нетерпеливым. Я по-прежнему порой бежал впереди хоровода.

Зато я стал гораздо менее унылым. Я научился приправлять черствую горбушку уныния домашним вареньем оптимизма. Рецепт прост: толстый-толстый слой варенья оптимизма на горбушку уныния, в пропорции 10 к 1, так чтобы по краям стекало и потом еще пришлось бы облизывать пальцы.

Фактически я начал медленно превращаться в бабочку Мистера Эндорфина.

43. Бодипозитив

Эндорфины повсюду. Они летают в воздухе, невидимые, так же, как и бактерии. Цветущие легкие вдыхают первых, увядшие — вторых.

Как-то раз я отдыхал на море, за границей, на острове. В смысле — не как Робинзон Крузо, а цивилизованно. Все было включено, кроме мозга. Он, как и полагается на отдыхе, был выключен.

В лобби отеля я ждал своих, которые замешкались. Замешкались где-то на полчасика, как обычно мешкают свои, если в их состав входит хотя бы одна жена.

Наблюдая за неспешной пандообразностью курортной жизни, я обратил внимание на странную мизансцену. В одном из нескольких лифтов, расположенных в лобби, стоял мужчина. Он был один. Судя по виду, иностранец. То есть он был трезв и не кричал «Спартак-чемпион». Точно, иностранец.

Мужчина был очень полным. Не просто милым толстячком или стройняшкой с брюшком (есть такой распространенный тип мужской фигуры), а внушительно полным. Он стоял в этом лифте на первом этаже и никак не мог уехать наверх. Потому что двери лифта, начав закрываться, каждый раз останавливались на полпути и открывались обратно.

И я понял, что лифт не был рассчитан на большой вес этого огромного человека.

Огромный человек явно не понимал, что происходит. На его лице читалось недоумение. При этом он стоял, не шелохнувшись, тихонько, покорный судьбе. В гигантских шортах-парашютах, в необъятной майке с каким-то веселым принтом, розовощекий, круглый, будто рисованный персонаж из доброго мультика. Беспомощный и непоправимо одинокий.

Мне вдруг стало невероятно жалко круглого человека из мультика. Я страшно разозлился на администрацию этого глупого отеля, в котором сделали такие непрактичные лифты. Я вскочил со своего диванчика и направился к стойке ресепшн, чтобы посыпать пеплом их главу и не оставить камня на камне. Но не дошел.

Потому что краем глаза я заметил, как застрявший заживо человек вдруг протянул руку в ту часть лифта, которая не была мне видна, и вытащил оттуда такого же круглого мультипликационного человечка, свою точную копию, только маленькую — ребенка.

Я остановился на полпути к справедливости.

«Сынок, перестань, — сказал большой кругляш по-английски, — не нажимай больше эту кнопку, видишь, мы никак не уедем».

Маленький кругляш послушно кивнул, постоял секунду и опять потянул ручку в ту часть лифта, которую я не видел, и где, очевидно, располагалась панель с кнопками, в том числе с кнопкой принудительного открывания дверей, с двумя стрелками в разные стороны.

Папа хлопнул его по руке.

Несколько секунд они постояли между небом и землей, между лобби и своим этажом. Наконец, двери закрылись.

Последним, что я увидел перед тем, как створки триумфально сомкнулись, был улыбающийся блин большого кругляша и грустный оладушек маленького.

44. Чебурек

Всеми своими эндорфинами я обязан маме. Тот еще кладезь.

Как-то раз родители путешествовали на теплоходе по Волге.

Раздался звонок от мамы.

Мне не хотелось брать трубку, потому что я был очень голодный. Время приближалось к обеду, а я в рабочей суете еще даже не позавтракал. Но если не ответить, мама решит, что я лежу в Измайловском парке в канаве с простреленной головой.

Казалось бы, какая связь между звонком мамы и чувством голода. В некоторых семьях — прямая.

Дело в том, что любимый город моей мамы — Чебоксары. Чебоксары входили в программу родительского круиза. Я опасался, что мама в разговоре может случайно упомянуть это географическое название. Ведь при слове «Чебоксары» я моментально представляю себе чебуреки. Автоматически. Помимо своей воли. Так вот топорно у меня в голове соединены нейроны — чебуреки напрямую с Чебоксарами. Возможно, меня замкнуло еще в детстве после мультфильма про Чебурашку.

Я люблю чебуреки так же самозабвенно, как мама любит Чебоксары. Едва мой желудок слышит это слово (а мой желудок слышит, доказано), он начинает выделять желудочный сок, как полоумный. И мне сразу хочется есть.

Таким образом, услышать «Чебоксары» накануне обеда непозавтракавшим желудком было чревато для меня голодным обмороком.

«Але…» — неуверенно поднял я трубку.

«Сынок, — раздался счастливый мамин голос, — знаешь, где мы сейчас?»

«В Нижнем?» — с надеждой предположил я.

«Нет! В Чебоксарах!»

Я сглотнул слюну.

«Какое же это чудо — Чебоксары!»

Я сглотнул слюну.

«Представляешь, я дремала сегодня утром, папа вернулся в каюту с прогулки по палубе и кричит мне с порога: угадай, к какому городу мы сейчас подходим? Я даже подпрыгнула от радости и завопила, как девчонка: Чебоксары! Чебоксары! Чебоксары!»

«Мам, у меня вторая линия, я перезвоню», — сказал я и бросил трубку.

Мне показалось, что я проглотил гланды.

45. Дождь на КЗТЗ

Мистер Эндорфин — прекрасный попутчик в дальних путешествиях. Я имею в виду не живого человека (к сожалению, живой человек навсегда остался в рассказе Семы), а его учение, его кодекс.

У Мистера Эндорфина развита редкая дальнозоркость на местный колорит. Местный колорит есть в любой провинции. Это Москва, как жертва пластической хирургии, вся в подтяжках и ботоксе, уже давно утратила собственное лицо.

Этот колорит заметен везде: в архитектуре, наружной рекламе, подземных переходах, магазинах, освещении. Колорит даже в том, как висит над городом небо. Над каждым городом оно висит по-разному. Но больше всего колорита — в таксистах. Именно сквозь таксистов широко течет река народной жизни.

Однажды я ехал на такси из деревни на вокзал, к поезду. Прямо по простоволосой вечерней красоте.

Великолепие лугов и равнин не то что портил — под ноль уничтожал музыкальный репертуар таксиста, который он воспроизводил с флешки.

В большинстве песен слезливые дальнобойщики страдали по неприступным путанам.

Мое чувство прекрасного цеплялось за окрестные виды, повиснув над музыкальной бездной шансона. Я решил сосредоточиться только на видах, свернув уши в трубочку, что было несложно, так как они и без моей помощи сворачивались от блатных аккордов.

Закат был нарисован небрежно, в два мазка. Дым от костров лениво стелился по земле: ему, в отличие от меня, спешить было некуда. Одинаковые поля-близнецы мелькали мимо, некоторые с проседью каких-то белых трав. Холм с роскошной шевелюрой леса никак не мог разглядеть себя в маленьком зеркальце обмелевшего озера. Поправляя шелка на груди.

Последняя фраза проникла ко мне в мозг с элегантностью разрывной пули.

Никакое чувство прекрасного не могло больше удержать моего внимания на видах. Даже если бы рядом с моим такси бежал сам Ван Гог лично, показывая мне в окно что-нибудь свеженькое, я бы и на него не отвлекся.

Смертельно укушенный шансоном, я целиком отдался песне и следил за судьбой юной студентки, которая ранним утром уходила в туман неопределенности из постели коварного дальнобойщика, поправляя шелка на груди…

В другой раз, в Сочи, я вызвал такси, чтобы отправиться к местной достопримечательности — горе Ахун. Ко мне приехал обычный с виду молодой парень, как говорят в беллетристике, уроженец здешних мест. Он спросил, не помешает ли мне музыка.

«Нет», — ответил я, располагаясь на заднем сиденье.

А надо было сказать «помешает» и немедленно выйти. В тот момент это выглядело бы нелогично, но как много спасительных решений выглядят нелогично в первую минуту.

Таксист нажал на газ.

Мы доехали до подножия горы Ахун, я бы сказал, на несколько дней раньше срока. Таксист гнал с какой-то феноменальной сверхзвуковой скоростью, ни разу толком не притормозив, хотя иногда мы попадали в глухие пробки. Я чувствовал себя, будто в томике Пушкина: то, как зверь, она завоет, то заплачет, как дитя. Такой коктейль из тошноты и адреналина.

Долетев до подъема на гору и резко остановившись, таксист внезапно повернулся ко мне и сказал, словно продолжая наш светский разговор (которого не было):

«„Такси” — мой любимый фильм. Не смотрели?»

Мог бы и не уточнять, право. Понятно, что не «Поющие в терновнике». А фильм «Такси» я, конечно, смотрел, но не подозревал, что однажды снимусь в нем в качестве статиста.

Я перевел дух и поправил под рубашкой вздыбленные кишки. Я не сомневался, что вверх, в гору, по серпантину, таксист не сможет ехать быстро, это же физика, дружок!

«Ну, а здесь уже можно и пристегнуться», — деловито сказал таксист, и сам начал пристегиваться.

Он сказал уже пристегнуться, УЖЕ! Да я в самом начале этого рвотного заезда не то что ремень безопасности, пардон, резинку от трусов поперек себя от страха натянул.

В панике я пристегнулся вторым ремнем заднего сиденья и стал напоминать революционного матроса с патронташем крест-накрест. Мысленно я перечитывал «Письмо матери» Есенина, как бы прощаясь.

Таксист, видимо, почувствовал мой животный, поросячий ужас.

«Да вы не бойтесь, — решил упокоить меня водитель, — сейчас в горку с ветерком поедем. Тут как раз трасса раллийная проходит, я ее хорошо знаю — пару раз выигрывал на ней».

И с этими словами таксист начал прокачивать педальку газа до истошного рева из-под капота и проверять, как ходит вверх-вниз ручник.

За секунду до того, как мой совершенно обычный сочинский таксист с бешеными буксами и свистом рванул по серпантину на скорости 120 км/ч на вершину горы Ахун, я, совершенно ахуневший, успел крикнуть ему:

«Вы кто?»

«Раллийный гонщик я, призер Краснодарского края», — ответил он и вдавил педаль газа в пол.

Однако самый колоритный таксист встретился мне в Курске.

Мой поезд прибыл туда рано утром. Я взял такси на площади у вокзала.

Почти сразу нас остановил инспектор ДПС.

«Куда так рано? На рыбалку?» — спросил таксиста инспектор.

«Да не, жена с утра любви захотела, — сострил таксист, — а какая в моем возрасте любовь, меня укачивает. Вот я и сбежал побомбить от греха».

«Это правильно. Ишь чего захотела. Какая любовь с утра — мы ж не в Америке».

«Во-во, гомосеки».

«Счастливого пути».

Вот так они и поговорили — инспектор ДПС и мой таксист.

Логики в их диалоге было минимум.

Но оба остались довольны друг другом.

Мы поехали дальше.

«Вот брехун!» — вдруг в сердцах воскликнул таксист.

Я напрягся: может, я не точно назвал адрес.

«Володька брехун!!!» — словно прочитав мои мысли, уточнил водитель.

Ничего себе, думаю. А у них тут в Курске гнездо оппозиции.

«Мой приятель Володька брехун», — снова конкретизировал таксист в ответ на мои домыслы.

У таксистов вообще развит навык телепатии, я это не раз замечал.

«Понимаешь, сегодня ночью сильная гроза была, ливень. У меня теща на даче, надеюсь, ее затопило к ядреной фене. А Володька, дружок мой, тоже таксист, только сейчас на площади мне втирал, что у него на КЗТЗ даже не покапало. А вот оно, КЗТЗ, мы по нему едем, смотри, какие лужи. Ну, брехун, вот брехун. И чего зря горбатого лепить — денег-то не прибавится».

Прав был мой таксист. Глубоко копнул в русский характер.

Русского человека хлебом не корми — дай обмануть ближнего по мелочи.

Маленькая бесполезная ложь — есть в меню русского человека такой десерт.

46. Старый конь

С каждым годом эндорфинов в крови все меньше, ворчунов все больше. «Ворчун» — это такой гормон старости. Он белит сединой, копает траншеи морщин и выкорчевывает эндорфины.

В каждый мой день рождения у меня с мамой происходит один и тот же разговор. Много лет подряд. Она меня поздравляет и спрашивает, как настроение у именинника. Я говорю, что настроение хреновое, ведь мне уже 42 (к примеру), я еще ничего не успел сделать, а Высоцкий в 42 уже умер (на любой возраст найдутся соответствующие примеры: люди крайне нестабильные существа). В ответ матушка незамедлительно выдает текст про то, что, мол, при чем тут Высоцкий, вон, Пушкин и Маяковский в 37, да ладно они, Лермонтов аж в 27 (к счастью, она не знает про знаменитый рокерский «Клуб 27», в противном случае наш разговор растягивался бы на полдня), да что Лермонтов, Веневитинов — тот вообще в 21!

Фирменная тирада моей мамы. Согласно ее деформированной любовью ко мне логике список рано ушедших и все успевших гениев каким-то магическим образом должен был утешить меня, уже достаточно пожившего и еще ничего не успевшего.

Сорок лет — это рубеж. Линия Маннергейма. Рубикон.

Я уверен, что если уважающий себя интеллигентный человек к сорока не спился, не ушел в монастырь (или хотя бы не женился — вариант монастыря лайтс) и не запутался в самооценке, как алкоголик в брюках, то он зря гонял эритроциты по венам. Внутренний мир каждого уважающего себя интеллигентного человека к сорока должен быть сложен, как у школьницы статус «ВКонтакте».

После сорока я стал старой жопой. Причем внезапно.

В последний вечер тридцати девяти я был молодой жопой, а в первое утро сорока — уже безвозвратно старой. В моей голове принялся без остановки причмокивать какой-то неприятный дедулька. Фабрика негодования со всеми цехами осуждения молодых перешла на круглосуточный режим работы.

Допустим, идет по улице хипстер. Обычный такой, нормальный, в трусах на босу ногу. А у меня в мозгу уже крутится-вертится:

«Тьфу, сколько их развелось, бородачей! Как будто из Ясной Поляны сбежало сразу сотни три юных Львов Толстых. Бездельники! Дармоеды! Вот сейчас как подбегу к нему сзади с пустым листком бумажки и спрошу: «Простите, молодой человек, это не у вас повестка в военкомат выпала?»

Полный коллапс для пенсионной космогонии — это парочки, целующиеся в метро. Тут же в череп изнутри стучится дедушка-дятел:

«Что за мерзость! Давай, давай, выгрызи ей гланды. Мама вообще знает, что твой язык сейчас не у тебя во рту?»

Все биеннале отгремели — тянет к Шишкину в тенечек и к Поленову в ряску.

Партизанка-старость подкрадывается незаметно. Только успевай замечать первые седые ласточки.

Однажды на хоккейной площадке перед началом игры я перепутал два близких по смыслу слова. Вместо «давайте без фанатизма» я произнес «давайте без энтузиазма». Товарищи по команде посмотрели на меня и сказали:

«Постой-ка ты лучше сегодня на воротах, дружок».

В другой раз меня обескуражил старый друг Сема. Я планировал купить машину и поинтересовался его мнением, подойдет ли мне двухдверный джип-Wrangler. Сема ответил, что Wrangler — это авто для молодых понтарей, чтобы в Калифорнии возить в багажнике на пляж доски для серфа и телок.

«Лучше «уазик» возьми», — добавил мой тактичный друг.

Из Семиного совета в тот день я сделал для себя сразу четыре вывода, один неутешительнее другого:

1. Я немолод.

2. Я не понтарь, то есть понтиться мне нечем.

3. Серфинг не для меня.

4. Я выгляжу как человек, которому можно посоветовать «уазик», не боясь при этом обидеть.

И еще я почему-то подумал о пасторе Шлаге, неуклюже уходящем на лыжах вдаль…

В какой-то момент я понял, что отстаю от жизни. Не успеваю за громыхающим трамваем современности. После нулей мир поменялся радикально. Нам, сорокалетним, сложно до конца осознать насколько. Чаты, боты, Инстаграм, селфи, фото еды…

Если бы тридцать лет назад кто-нибудь рассказал нам о советском студенте, который бродит по дворам своего микрорайона и распихивает по почтовым ящикам в подъездах только что проявленные снимки кабачковой икры и килек в томатном соусе, мы бы решили, что это личность масштаба Кащенко, не меньше.

Мне отчаянно захотелось запрыгнуть в последний вагон этого аэроэкспресса с зализанными контурами. Как перфекционист, я решил начать сразу со сложного — с молодежной онлайн-игры «League of Legends».

Это компьютерная игра по сети в реальном времени команда на команду. Из начинающих «геймеров», таких как я, система случайным образом формирует команды новичков. По сценарию игры нужно общими усилиями убивать врагов и захватывать их базы. Не овощные, а виртуальные, с башенками. Все персонажи в «League of Legends» — фантазийные. Лучники, маги, орки, драконы, одним словом, неземная красота. На этой красоте я, собственно, и погорел.

Я благополучно, за три с половиной часа, зарегистрировался, выдав системе всех своих родственников до пятого колена и предъявив анализы мочи за последние десять лет, и был с фанфарами зачислен в одну из команд.

Я размял пальцы, точь-в-точь Мацуев перед фортепиано, и уже собирался заварить себе чайку в ожидании начала битвы, как вдруг осознал, что битва уже пять минут назад началась. По экрану истерически мелькали разнообразные мифические создания. Я взялся за мышку и осторожно повел своего персонажа, брутального лучника, по экрану.

В «League of Legends» существует внутренний чат. С его помощью игроки общаются друг с другом. В этом чате мне почти сразу пришло сообщение:

«Ты почему, придурок, нам не помогаешь? Ты чего, упырь, там делаешь? Цветочки, дебил, нюхаешь?»

Мой корреспондент не озаботился знаками препинания (война же все-таки) и написал мне все это в режиме джойса, щедро приправив грамматическими ошибками.

Своим вопросом брат по виртуальному оружию поставил меня в затруднительное положение. Я не знал, как лучше ему ответить. Дело в том, что я действительно нюхал цветочки. В буквальном смысле. Точнее не я, а мой персонаж, брутальный лучник.

Попав внутрь игры, я аж ахнул от восхищения. Вокруг загадочно гудел древний лес, неверные тени колдовали под кронами, диковинные растения тянули ко мне свои тонкие пальцы. И все это под медитативную музыку. А я же человек впечатлительный. Естественно, я моментально впал в эстетический транс и вместо смертоубийства антиподов принялся медленно перемещать своего лучника от дерева к дереву, от цветка к цветку. Через минуту от моего кровожадного головореза не осталось и следа: по экрану порхал пылкий менестрель. Он романтично блуждал взглядом по сторонам, осматриваясь и даже любуясь. Возле озера, курящегося розовым, мой лучник почти потерял сознание от экстаза: так там было красиво. А в это время моих товарищей по команде в другом месте игровой карты, за десятки виртуальных километров от озера, цветов и деревьев, беспощадно истребляли враги. Кровь лилась рекой, отрезанные руки и ноги складировались в штабели: товарищам было не до романтики. Оказалось, в этой «League of Legends» на счету каждый игрок и каждая секунда времени.

Осознав глубину своего предательства, я вышел из игры. И тем самым, по меркам «League of Legends», совершил еще большее преступление. Ведь до окончания битвы покидать игру категорически запрещено: этим я поставил под удар свою недорезанную команду и мир во всем мире. Система не преминула немедленно сообщить мне об этом. А также о том, что я забанен по IP до третьего колена.

Я сидел перед компьютером, потерянный, и пытался представить, что в ту минуту творилось с другим членом нашей команды, моим собеседником в чате. Тем, который отважно бился за меня с врагами. Тем, которого по моей вине топтали ногами злобные орки. Ведь система немедленно доложила ему, что я не только проигнорировал его сообщение, но и банально смылся с поля боя.

Этот несчастный должен был как минимум лежать на своей клавиатуре с инфарктом. Хорошо, что основная аудитория «League of Legends» — школьники. А у школьников инфарктов не бывает.

Неприятно чувствовать себя динозавром. Глаза загребущи, а ручки коротки, и ходить тяжело: сзади постоянно что-то мешается.

Старый конь борозды не портит. Потому что он в ней лежит.

В начале 2000-х я купил в Лиссабоне портвейн.

Портвейн не совсем обычный: бутылка была моей ровесницей, 1975 года.

Долгие годы она стояла у меня дома на самых выставочных местах, за стеклом.

На каждой попойке тире празднике тире все-таки попойке друзья неизменно интересовались, когда же я этот раритетный портвейн открою.

А я в ранние годы вел довольно расхристанный образ жизни, жил с фундаментом набекрень, и все системообразующие события были у меня впереди.

Сначала я отвечал, что на тридцатилетие.

Потом, что на свадьбу.

Затем, что на рождение ребенка.

Вариантов было множество. Я не предусмотрел лишь одного: что однажды я брошу пить.

Бутылка до сих пор со мной, за стеклом.

Теперь мы стареем параллельно.

47. Праздник, как в кино

С возрастом эндорфины выветриваются даже оттуда, где их концентрация максимальна — из Нового года. В моем случае этот канонизированный в России праздник с годами сдулся, словно гигантский телефон из знаменитой миниатюры «Асисяй»: я сидел перед желтой тряпкой, по которой уже было невозможно дозвониться в детство.

В одну из особенно бесснежных и чернеющих воронами зим я решил войти в Новый год на цыпочках, чтобы не спугнуть праздник в душе.

Вдоль дороги, ведущей к пансионату, лежал снег, что для декабря было довольно странно. При нынешнем климате снег зимой в Москве скоро можно будет увидеть только в морозилках.

На стойке регистрации женщина с навечно уставшим лицом, какие обычно носят женщины на стойках регистрации подмосковных пансионатов, спросила, на каком этаже я бы хотел получить номер.

«А что, есть выбор?» — поинтересовался я.

«Да, — ответила женщина грустно, как будто выбора не было, — можно на первом».

Потом вздохнула и добавила:

«Можно на втором. Можно на третьем. Можно на четвертом. Можно на пятом…»

Это был большой, многоэтажный пансионат.

«…Можно на шестом. Можно на седьмом. Можно на восьмом».

За спиной женщины я заметил стройные ряды ключей в специальных ячейках (это был пансионат еще советских времен, и там пользовались обыкновенными ключами).

«А где вид получше, не подскажете?» — спросила жена.

«На первом хороший», — ответила женщина.

Потом вздохнула и добавила:

«На втором. На третьем…»

«Я понял, спасибо, давайте восьмой», — прервал ее я.

Моя ставка на безлюдность сорвала джекпот: в пансионате, кроме нас, не было ни души.

Мы втроем с женой и сыном Артемом завтракали, обедали и ужинали в огромном ресторане с колоннами, где добрые эльфы сервировали для нас шведский стол, в гордом одиночестве. «Добрые эльфы», потому что персонала нигде видно не было.

Мы гуляли по огромной территории с соснами и елями, и с каждой новой прогулкой сосны и ели обступали нас все плотнее.

Артем катался по длинным коридорам пансионата на самокате.

Наше авто сиротливо ютилось на гигантской парковке.

Все складывалось прекрасно, но меня не покидало чувство тревоги.

Ощущение дежавю пробегало вдоль позвоночника холодными лапками.

Эта идиллия мне что-то напоминала. Отчаянно напоминала, до зубной боли.

И на третий день я вспомнил.

«Сияние».

Фильм Стэнли Кубрика по Стивену Кингу с Джеком Николсоном.

Там главный герой тоже оказывается зимой с женой и ребенком в огромном отеле в полном одиночестве.

Сначала все идет хорошо, а потом он начинает бегать за ними с топором.

В моем случае было много фактологических совпадений.

Одинокая машина на парковке. Это раз.

Жена и сын. Это два.

Катание по коридорам (мальчик Николсона — на велосипеде, мой — на самокате). Это три.

Наконец, и герой фильма, и я думают, что они писатели.

После этого озарения с «Сиянием» я решил присмотреться к пансионату повнимательнее.

Женщина с грустным лицом больше на стойке регистрации не появлялась.

Людей вокруг не было.

В игровой комнате никто не играл. В библиотеке никто не читал. В бассейне никто не плавал (что, кстати, было неплохо, потому что там, по логике фильма, вполне мог плавать труп).

В один из вечеров во время прогулки вокруг пансионата кто-то промелькнул у нас впереди. Я побежал за незнакомцем, пока не сообразил, что гонюсь за собственной тенью: фонарь светил мне в спину.

К счастью, в ресторане я приметил повара. Он стоял возле горячего. Я подошел к нему и поблагодарил за вкусное меню. Повар ничего не ответил. Это было странно. Но, возможно, он мне улыбнулся в ответ: я забыл очки в номере и не разглядел выражение его лица. Я вернулся за столик и пожаловался жене на невежливого повара:

«Представляешь, я ему сказал „спасибо”, а он ничего не ответил. Странные они тут все».

«Вот и хорошо, что не ответил», — сказала жена.

«Почему это?» — едко спросил я.

«Потому что это не живой повар, а скульптура».

Я обернулся и растянул правый глаз, чтобы навести резкость. Наводить пришлось сильно, так что часть моего скальпа даже сползла набок.

Действительно, скульптура. Розовощекий повар в колпаке, в человеческий рост. В очках я бы ее разглядел, конечно.

«Странные они тут все…» — задумчиво повторила мою фразу жена.

Чтобы раз и навсегда развеять мрачные аллюзии, на улице у входа в пансионат я вылепил снеговика. Даже воткнул ему в качестве носа настоящую морковку, которую я утащил у ненастоящего повара в ресторане. На этом проклятое сходство с «Сиянием» заканчивалось: в фильме снеговика не было.

Утром в день отъезда в окно нашего номера заглянуло солнышко. Не в стиле «Сияния», не круглый блин с нарисованными глазами заглянул в номер, все по-человечески: первые еще не оперившиеся лучи-птенчики впорхнули в комнату из-за шторы.

И я подумал о том, как был несправедлив к этому прекрасному месту.

Я оделся и спустился на первый этаж, в фойе.

Там стояло пол-елки.

Рядом с наполовину собранной искусственной елкой громоздилась большая длинная коробка.

Проходя мимо, я машинально заглянул в коробку.

В коробке лежал мужчина, вытянувшись в полный рост. Его глаза были закрыты.

Я хлопнул себя по щеке, уверенный, что все еще сплю.

От звонкого хлопка, разлетевшегося по фойе, мужчина в коробке открыл глаза.

«Я елку собираю — не пугайтесь», — сказал он.

Но я не последовал его совету. Напротив, я испугался так, что язык моментально пришкварился к нёбу. Я был уверен, что мужчина в коробке сейчас скажет, что его зовут Влад и что он родом из Трансильвании.

Я побежал в номер по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, опасаясь, что лифт увезет меня в подвал к Джеку Николсону.

На пороге номера меня встретил сын Артем.

Он посмотрел на меня исподлобья и изменившимся грудным голосом несколько раз повторил:

«Ме-сто-ран! Ме-сто-ран!»

Точно так же (один в один!) сын Николсона в фильме инфернально чревовещал: «Red-rum! Red-rum!», что означало «murder» (убийство) наоборот.

Я крикнул жене, чтобы она собиралась, так как мы уезжаем раньше.

Мы втроем выбежали на улицу. Я в полуобмороке нес чемодан, а жена несла меня.

В пятый раз за декабрь наступила весна.

Ошалелые птицы, в очередной раз вернувшиеся с юга, нервно дергали маленькими игрушечными головами.

Внутренний голос подсказывал мне, что всему произошедшему есть логическое объяснение. Мужчина в коробке банально прилег в нее передохнуть, устав от монтажа гигантской елки в фойе. Артему очень понравилось в ресторане, где он по моему примеру мило беседовал со скульптурой повара, и сынок просто попросил отвести его туда. Букву «р» он плохо выговаривает и незатейливо заменяет ее на другие буквы, которые выговаривает. Отсюда этот пугающий речитатив «месторан, месторан».

Я уже был готов поверить в естество абсурда, но тут мой взгляд упал на снеговика у входа в пансионат.

Точнее, на оплывшую бесформенную груду снега на месте снеговика, из которой сиротливо торчала морковка.

Морковка торчала по направлению к Москве.

Это был знак, в который не поверил бы разве что слепой.

А очки на сей раз были на мне.

Смерть автора. Вместо заключения

В современных сериалах принято в конце убивать главного героя. Это живенько и позволяет спрятать концы в воду, если концы не сходятся.

Я так жестоко не поступлю. Тем более, раз повествование ведется здесь от первого лица, в моем случае это было бы самоубийством.

Но автор во мне действительно мог умереть однажды, от молчания луны в ответ на мою волчью исповедь.

«Как это было бы прекрасно», наверняка заметили бы в этом месте некоторые разочарованные читатели. Но они не заметят, потому что это заключение, а сюда разочарованные читатели обычно не добираются.

Всю жизнь я волок за собой чемодан собственного творчества в попытке запрыгнуть с ним на поезд в вечность.

Во время учебы в университете я был особенно активен. Я решил, что вот он, наконец, мой звездный час, сейчас какой-нибудь старик Державин меня таки приметит и, в гроб сходя, благословит.

Я подсовывал свои нетленки всем значимым харизматикам, даже под двери в туалете, пардон. Порой нетленки не возвращались. Но, судя по тому, что я по-прежнему прозябал в безвестности, их использовали не по назначению. То есть — не читали.

В те годы я бродил по Москве с выпученными глазами и нагло набивался в гении.

Стыдно вспоминать.

Сколько прекрасных людей были зачитаны моими стихами до полусмерти…

Я не смущался даже перед авторитетами.

Однажды я приперся на открытую лекцию одного знаменитого профессора.

Сама лекция меня не интересовала, я и сидеть-то на ней не собирался. Меня интересовал лишь доступ к известному телу.

Народу в аудитории было еще немного, публика только собиралась. Но даже если бы и много, меня бы это не остановило: для нарцисса в период цветения все окружающие — сорняки.

Я четким строевым шагом уверенного в себе маньяка подошел к знаменитому профессору и протянул ему свою рукопись.

«Что это, молодой человек?» — спросил ученый.

Я специально не стал комментировать свои действия и протянул рукопись в гробовом молчании: ведь и без слов было понятно, что в папке — будущий шедевр. Но пока шедевр повис в воздухе между мной и славой: хватательный рефлекс у профессора не сработал, и папку он не взял.

«Это художественные произведения», — снизошел я до недогадливого лектора, едва не добавив — высокохудожественные.

«А вы автор?» — уточнил профессор.

«Да», — ответил я и воссиял.

«Вы, вероятно, не обратили внимание на название моей лекции, молодой человек…»

С этими словами профессор указал мне на гигантскую доску за своей спиной, где была написана тема.

Лекция называлась: «Барт и Фуко о смерти автора».

Я кивнул.

«Ну, тогда не обессудьте, — сказал знаменитый профессор, мягко отстраняя рукой мою назойливо красную папку. — Все. Автор умер. Не возьму».

Content

Олег Викторович Батлук
Мистер Эндорфин

Апология жанра. Вместо предисловия

Предисловие

1. Невезучий. Автопортрет

2. Мае укеми

3. Из жизни дятлов

4. Родовое проклятье

5. Невероятный Халк

6. Издержки воспитания

7. О важности геометрии

8. Склад Афродит

9. Пока грохочущая слякоть

10. Самый неуклюжий флирт в истории

11. Тартар из языка тела

12. Леша Невидимка

13. Белый лебедь

14. Пикник на Этне

15. А не странен кто ж

16. Родная земля

17. Летящей походкой

18. День сурка в «Твин Пиксе»

19. Кто убил Лору Палмер

20. Постельная сцена

21. Король вечеринок

22. Актерская профессия

23. МГУ

24. Шпиль в заднице

25. Как я был трамваем

26. Сомелье

27. Лошадиная болезнь

28. Анализируй это

29. Хроники хроника

30. Хождение по почтам

31. О вреде здорового образа жизни

32. Жираф

33. Закон Вегаса

34. Цигун

35. Небожитель

36. Инерция зла

37. Словоохотливый лошадник

38. Парад мурашек

39. Артистичный опоздун

40. Собеседование

41. Мистер Эндорфин

42. Про п…ц

43. Бодипозитив

44. Чебурек

45. Дождь на КЗТЗ

46. Старый конь

47. Праздник, как в кино

Смерть автора. Вместо заключения