Блонди Елена

АТЕЛЬЕ

Вступление

Большой город растет всегда. Широко раскидывая на окраины жесткие лапы жилых высоток, мегаполис загребает под себя бывшие села и остатки некогда дремучих лесов. Дальняя окраина становится частью столицы, и дома — высокие и длинные, отделяют каменные джунгли от прочего мира. Спальные районы смотрят на мегаполис, но, совсем рядом, за их квадратными спинами, все еще, вперемешку с городом, сонно живут малые села, грунтовые дороги, обширные пустоши и перелески.

Большие дома щерятся квадратными дырами подъездов, куда люди стекаются вечерами и откуда торопливо выскакивают ранним утром. Ездят вверх и вниз гудящие лифты. А еще в жизнь домов спального района вплетена отдельная жизнь — первых этажей. Жизнь-работа. Там, за окнами, придавленными стопочками верхних квартир: небольшие мастерские, продуктовые и промтоварные магазинчики, врачебные кабинеты, юридические консультации. Школы танцев, студии йоги, курсы ковроткачества, детские учебные центры. И жители дома, покидая по утрам свои гнезда, берут за заметку, глядя вывеску на окне первого этажа — надо же, у нас тут открылся новый салон ремонта мобильников, надо будет зайти. Но через месяц, сжимая в руке умерший телефончик, абориген ткнется в дверь бывшего салона, и вдруг окажется, — это уже склад-магазин нераспроданных остатков обуви. А когда понадобится примерить очередные ботинки — на месте склада — цветочная студия, украшенная корзинками и охапками. Постоит горожанин, ошеломленно вертя головой, и пойдет восвояси, наказывая себе — надо будет тут прикупить цветочков для тещи (порыться в винтажных курточках сэконд-хенда, принести в ремонт любимые сапоги).

Первоэтажники переезжают часто: стоит владельцу поднять аренду, и прежние хозяева, вздыхая, собирают свои короба, подыскивая что-нибудь подешевле. Или наоборот, торопясь истратить внезапные деньги, арендуют помещение побольше и постатуснее, ближе к центру столицы. Это случается реже. А жителям дома остаются раскиданные в подъезде на подоконниках флаера, отпечатанные на ксероксе, в которых владелец маленького бизнеса сообщает свой новый адрес. Или не сообщает, устремившись к своему личному светлому будущему.

Огромный семнадцатиэтажный дом, рядом со старым Преображенским кладбищем, был так длинен, что казался извитой квадратно-белой гусеницей, занимающей улицу от одной остановки трамвая до другой. И в шестом, ничем не примечательном подъезде, за пятью окнами первого этажа, забранными суровой чугунной решеткой, притулилось маленькое ателье, даже не ателье, а так — мастерская по пошиву и ремонту одежды, о чем сообщала еле заметная вывеска за пыльным стеклом. После утомительно частых смен предыдущих арендаторов скромная мастерская как-то незаметно прижилась, к неудовольствию консьержек. Они, попивая чай и более крепкие напитки, досадливо убирали ближе к старому дивану толстые ноги, чтоб не отдавили их непрерывным потоком идущие через проходную комнату вахты женщины с объемными пакетами — к железной двери с приклеенным бумажным листочком «Мастерская». В пакетах они несли повседневную жизнь — подшить мужнины брюки, удлинить дочке юбку, расставить себе любимое платье в боках. И несли будущую красоту — наряд ко дню рождения, вечернее платье на корпоратив, меховую жилеточку к новым ботикам — доверяя ее создание мастерам. Портным, швеям и закройщикам.

Глава 1. Даша и Патрисий

В которой появляется Золушка и начинаются трудовые будни

Будильник прозвенел, когда Даша уже проснулась. А тяжело не проснуться, если за стенкой беспрестанно лязгает лифт — с шести утра. Даша обреченно открыла глаза и стала смотреть в белый потолок. Потолок ей подмигивал. Внутренняя гипсокартонная стеночка доверху не доставала и из крошечного холла всю ночь пролезал свет нервной люминесцентной лампы. Укладываясь, Даша отворачивалась к стене, обклеенной картинками из старых журналов и, разглядывая в полумраке длинноногих красоток, размахивающих подолами, старалась заснуть. Красотки тоже подмигивали в такт лампе.

Вечерами было одиноко и себя жаль, но утром, серым и гулким, жалость была почти невыносимой.

Даша нахмурилась и, подбивая ногами в толстых шерстяных носках старый плед, вскочила, быстренько убрала в тумбочку спальный прикид, чтоб глаза не мозолил, захлопнула дверцу.

— Утро, все, финита! — грозно сказала себе и пошла в туалет умываться.

Сумрачная безлюдная мастерская тускло светила белыми стенами и была на вид холодной, как операционная, но батареи грели хорошо, и Даша снова напомнила себе — повезло, повезло, что Галка разрешила им с Патрисием тут ночевать.

В маленьком туалете, стукаясь локтями о холодный кафель, умылась и почистила зубы, пряча щетку в плоский шкафчик, рассмотрела себя в зеркале. Серьезное продолговатое лицо, темно-серые глаза, с чуть поднятыми к вискам углами, четко очерченные, но бледные губы (чтоб стали поярче, Даша их время от времени машинально покусывала). Усыпанный бледными веснушками нос с небольшой горбинкой, которая раньше очень расстраивала ее, и летом Даша не снимала темных очков, чтоб нос выглядел попрямее — сильно завидовала девочкам с короткими ровными носиками. Прямые, как у мальчика, широкие плечи. Ниже зеркало не показывало, но Даша и так знала — долгая фигура с длинными ногами и узкими бедрами, талия — предмет вечных забот, чуть лишнее пирожное, ищи ее потом по всему животу. Никакой особенной красоты, какая бывает у ярких блондинок или жгучих брюнеток. Ни тебе Сельма Хайек, ни тебе Мерилин Монро. Вздохнула, и, выскочив, на ходу расчесывая густые русые волосы, позвала:

— Патрисий… Патрисий? Иди кофе пить…

Огибая большой рабочий стол в центре мастерской, заглядывала под старые швейные машины, привинченные к полу. В отгороженном углу включила чайник и быстро прибрала со стола засохшие куски торта на блюдцах, конфетные фантики, ссыпала в стеклянную вазу грязные чайные ложки.

— Патрисий, ты где, гулена?

Прислушалась, но только чайник, засвистев, подпел гудящему лифту. Даша заварила в чашке кофе, отхлебнула, обжигаясь. До восьми часов надо подмести накиданные лоскуты и обрезки, протереть полы в зале, примерочной кабинке и маленьком холле с двумя легкими креслицами. Да где же чертов кот?

Через полчаса она уже махала тряпкой, пятясь и осторожно огибая брошенные с вечера недошитые вещи, что свешивались по периметру главного стола. За стеной, в большом вестибюле подъезда загрохотали двери, послышалось кваканье голосов. Даша притихла, возила тряпкой осторожно, боясь выдать себя. Обитающие в проходной вахтерской комнатке консьержки не должны были знать, что она тут ночует.

Придирчиво оглядев чистый зал, отправилась мыть руки, а после, в закутке, где спала, сняла спортивные штаны, натянула джинсы, футболку с желтым смайликом, закрутила волосы в хвост. И, подойдя к столу, выкопала из горы вещей свою вчерашнюю работу — необъятного размера оранжевые плюшевые штаны, похожие на две сшитые тыквы. Уныло посмотрев, снова бросила на стол. Очень хотелось курить.

Прихватив табуретку, ушла к последнему окну, поставила табурет к батарее, на него — маленькую скамеечку и, осторожно балансируя, влезла. Открыла форточку. Вынула из мятой пачки сигарету, с наслаждением затянулась, выпуская дым в зябкое декабрьское утро.

За окном, расчерченным железной решеткой, пластался грязный снег, пробитый цепочками следов. Сбоку торчала бетонная автобусная остановка, а за черной блестящей дорогой стоял грандиозный, как великанская открытка, бизнес-центр с буквами, залихватски прицепленными к краю верхнего этажа. «ОРХИДЕЯ» — кричали буквы, каждая размером с небольшой домик. Бизнес-центр стоял сам по себе, воткнутый в огромный лесопарк и лишь далеко по сторонам, посреди темных елок, насыпаны были кубики многоэтажек.

Везде живут люди, думала Даша, морщась от дыма, который упорно лез обратно, в теплое нутро мастерской. Наверное, даже в этих большущих буквах можно устроить каморки, а чего — стол-стул-кровать, электричество есть, щели заткнуть и живи себе. И усмехнулась. С тех пор, как стала ночевать в ателье, весь мир превратился в места, где можно жить. Ехала ли в автобусе, или бежала по переходу метро, кругом виделись ей укромные углы, каморки, комнатки. А уж смотреть по вечерам, как горят чужие окна, за которыми уют и тепло — вовсе невыносимо.

На фасаде «Орхидеи» висела люлька с рабочими в оранжевых куртках. Пока Даша жалела себя и плевала в консервную банку, чтоб затушить сигаретку без лишнего дыма, один из них поднял руки и свел их накрест, снова развел. Даша рассмеялась и, зная, что мойщик ее все равно не увидит, просунула руку через решетку и помахала. Оранжевый суматошно замахал в ответ.

Форточка захлопнулась и Даша, спрыгнув, прошла по мастерской, пшикая освежителем.

Вовремя. В предбаннике забубнили голоса, усиливаясь, и, наконец, заскрежетал ключ в двери.

— Сперва похмелитесь! — проорала Галка, смачно захлопывая за собой дверь. Лампа нервно замигала быстрее. Даша вытянула шею, выглядывая из-за гипсокартонной стенки. Галка, кивнув, быстро прошла к вешалке, на ходу скидывая леопардовое пальто, волочащееся по чистому полу заковыристым шлейфом.

— Тише, старуха там, слушает, — предупредила шепотом, и Даша поспешно закивала, вышла на цыпочках и побежала в чайный угол.

— Ну и морозище, — сказала Галка вполголоса, садясь и вытягивая ноги в сапожках на высоченных каблуках, — я пару раз чуть не навернулась.

Даша налила чай в две разнокалиберные чашки.

— А что консьержка? Чего пристает? — она тоже шептала, оглядываясь на закрытую дверь.

— Чего-чего… У вас тут, говорит, бардак и блядство, всю ночь кто-то орет и воет. Это ей сменщик наябедничал. А сама как дыхнула самогоном, я чуть не упала.

— Я не выла, Галь.

— Да знаю я, — Галка приняла горячую чашку и опустила к ней лицо, отогреваясь, — это все твой Гладиатор. Чего-то рано орет, до весны еще далеко.

— Патрисий он.

— Ну, без разницы. Ты ему, Дашка, скажи, пусть потише.

— Угу, — Даша стрельнула глазами, разыскивая чудовище. Куда делся? Все углы осмотрела. И ведь не иголка.

— Что твой-то, не звонил?

Оставляя на краешке чашки следы малиновой помады, Галка отхлебывала чай и сочувственно разглядывала унылое Дашино лицо и задрожавшие губы. Добавила наставительным шепотом:

— Ну и хер с ним, поняла? Вот так себе и говори, хер-с-ним.

— Дык с ним, конечно. С собой не забрала.

— Ладно. Скоро девчонки придут, а мне еще надо для Настасьи задание расписать. Ты штаны-то подрубила?

— Да когда ж я их? Ночью, что ли?

— Садись, делай, после обеда придет, эта, толстозадица, всю мастерскую разнесет.

Даша кивнула и ушла к рабочему столу. Взяла кусок мела, раскинула по столешнице необъятные оранжевые шальвары и, навалившись животом, стала отмечать швы. Галка, чтоб не болтать громко, села рядом, со стопочкой квитанций, на которых под копирку нарисованы были раздетые женские фигуры, по некоторым уже начирканы шариковой ручкой предполагаемые к пошиву вещички. Бормотала, раскладывая из листочков пасьянс:

— Эту сегодня. И платье. Ну, юбку еще, если Наська успеет. Да, слу-ушай, еще тетечка придет, ты ее не видела, за нитками ездила, у них офицерский бал, прикинь!

— Она офицер, что ли?

— Офицерова жена. Беляки они, дворяне. А тряпку принесла, дешевле не купить уже, зато золоченая и десять метров. Будем ей бальное платье строить, со шлейфом, — Галка прищурилась и плавно обрисовала женскую фигуру линиями пышной юбки. Даша, посматривая то на рисунок, то на оранжевые тыквы, спросила:

— Молодая? Красиво будет.

— Не, бабка. Руки и шея корявые, надо придумать чего. А то там декольте, все дела. О, девчонки идут.

Но пришли не девчонки. Сквозь тяжкое громыхание консьержки прорывался пронзительный фальцет портного Миши. Даша вздохнула. Пока девчонки не придут, ей и на улицу не выйти. А то чертова бабка пить — пьет, но за ними следит зорко. Вот не повезло Галке с подъездом. Везде угол вахтеров отдельно и только тут трубой комнаты идут, сперва дежурка, а из нее вход в ателье. Зато и аренда поменьше.

Вошедший Миша был тощ, вихляст, и несколько кокетливо носил на себе тесное пальто из фальшивого каракуля. Даша подумала бы, что Миша гей, но у Миши была любовь — Любовь. Вернее даже так — ЛЮБОВЬ. Да и шапка-ушанка, которую он стащил и бросил на угол стола, никак к рафинированному гейству не подходила.

— Достала меня эта корова, — запищал Миша, разматывая с худой шеи бесконечный шарф, — что ей надо от нас, Галя, ты мне ответь?

— Мы с тобой, Мишенька, инвалиды творческого труда, вот нас пролетарии и ненавидят, — Галка, устав шептаться, отвечала с удовольствием громко. Миша приосанился, приглаживая узкой ладошкой височки:

— Ну, почему инвалиды. Мы просто — работники творческие. А Любочки нет еще?

— Нет, — немилостиво отрезала Галка, — под твоей Любочкой трамвай сломался, не иначе. И все равно — инвалиды. Нормальные, не больные, тут не сидят и за копейки волшебные вещи не придумывают. Эх, уйду в шторный цех. Даш, знаешь, там за метры платят. Сидишь себе, тырчишь, десять километров нашила и, хоба — поездка в Таиланд.

— Не уйдешь, — вполголоса сказала Даша, отрезая край штанины, — заскучаешь. Ты — мастер, талант, что тебе в шторном делать.

Квадратное лицо Галки порозовело. Она улыбнулась широким ртом. Отодвинула пачку квитанций, нужные отнесла в Настин угол. Встала в дверях и мечтательно оглядела свое небольшое королевство.

— Ничего. Мы еще всем покажем. Вот тут телевизор повесим, чтоб дефиле — без перерыва. У меня записи есть. Автомат кофейный. Кресел еще пару штук.

— От нас тогда вообще уходить не будут, — пискнул Миша, гремя линейками и рассыпая из коробочки иголки.

— Ну и пусть сидят. Мы на одном кофе разбогатеем. Пирожными их будем кормить.

— Ага, на свои покупать будешь?

— Ну, зачем. Любочка твоя принесет, от себя оторвет, заодно и похудеет.

— Галя… — Миша выпрямился во весь свой небольшой рост, взял ножницы наизготовку и ожег хозяйку взглядом.

— Шучу. А пусть не прогуливает! Ты, Миша, работай, давай. У тебя вчера примерка последняя была.

— Знаю! Ты под руку не торопи. Я сейчас…

И он замолк, глядя на расстеленные брюки.

— Что? — насторожилась Галка.

— А кто-нибудь помнит, я вчера срезал лишнее после примерки?

— Господи, Миша! Что, звонить, пусть опять приезжает и меряет?

— Поздно, — похоронным голосом отозвался Миша, — я уже еще срезал. Только что. А, может я вчера не? А?

— Шей уже! — Галка махнула на него рукой. Посмотрела с неудовольствием на прилизанные волосики, на хрящеватый нос и бледные губы, закатила глаза. Но встряхнулась и снова стала мечтать вслух:

— С пожарниками договорюсь, наконец, вывеску нормальную повесим, и витрина будет, а Дашка? Где большое окно, сделаем подиум, пару манекенов поставим и на них та-акие вещи, клиентки ночевать будут, чтоб с утра новое не пропустить! В «Тряпошный рай» меха искусственные навезли, там даже тигр есть и лама. Мы из тигра сделаем купальник, и пусть стоит дева, в бикини и сапогах, во!

— Идите-идите, понаехали тута! — загремело в предбаннике.

— Ну вот, Наська и Алена, — Галка двинулась в маленький холл, — все в сборе. Только Любаня, как всегда…

Закройщица Настя, таща под руку маленькую Алену, вошла степенно, но на пороге, оглянувшись, скорчила рожу бушевавшей консьержке. И отскочила, потому что двери открылись снова.

— Девочки? А вот и я!

Невысокая Милена остановилась в дверях мастерской, позвякивая ключами на толстеньком пальце. Уперев другую руку в бок, повела плечами, укрытыми цветным мехом, по длинному ворсу его бежали, перескакивая, искры от помаргивающей лампы. Улыбнулась, так что пухлые щеки утопили темные маслинки глаз. И кругленько раскрывая нарисованный ротик, заговорила, будто горошинки выкатывая, быстро, так что слова наскакивали друг на друга.

— А вы, трудяжки, все трудитесь-трудитесь, я сегодня ночью мало спала, ой, мы с девками ездили к Лапочке, кинотеатр домашний обмывать, а там мужик ее и дружки покер-шмокер, хорошо Сашка мой не играет, ну как вы тут, все пашете да? А я вот думаю, дай поеду…

— Миленочка! — торопясь к заказчице, Галка сделала Даше страшные глаза и та быстрее заработала иголкой.

— Миленочка! Что так рано, мы же на три часа договорились?

— Я в солярий еду, дай думаю, заскочу, вдруг готово уже. Готово, да?

— Почти, Миленка, почти. Может, кофейку пока? Через двадцать минут Даша сделает. — Галка увлекла толстушку в чайный угол, старательно гостеприимно улыбаясь.

— А я вам — вот! — Милена подняла руку, покачивая тортиком в прозрачной коробке.

— Какая прелесть! — умилилась Галка, поглядывая на торт с плохо скрытым отвращением (сладкое им несли все заказчицы подряд, благо сами же большую часть его и съедали), — пойдем, расскажешь, как твой клуб.

— Завтра, Галюнчик, завтра открытие. Я потому и хочу брючки, надо же прикинуть, с чем надеть, то да се.

— Ах, Миленка, свой клуб! — Галка сложила руки на небольшой красивой груди и закатила глаза, восхищаясь уже всерьез.

Милена подбоченилась, грозно нахмурила бровки, выщипанные арочкой:

— Я Сашке говорю, ну ты, или покупаешь мне или я ухожу!

Даша подсунула под лапку машинки оранжевый плюш, исподлобья глянула на Милену, и стало ей горько и неприкаянно. Черт его знает что. Сорокалетняя толстуха, ножки кривые толстые, как у медвежонка, живот торчит. В тыквенных штанах пойдет на открытие собственного клуба! Мужу ультиматумы…. Какой же там, интересно, муж? Лет ему девяносто, что ли?

— Ах! — Галка отвлеклась от клубной темы, оглядывая короткое манто из переливчатого меха, которое Милена царским жестом кинула на свободный табурет, — ах, какая шубка! Удивительной красоты! Это тебе Саша, из Парижа?

— Ага. На тебе говорит, Милька, только не пили меня зарадибога каждый день. Обещал еще длинную привезти… Это цветная лама со вставками из вязаного меха.

— Я посмотрю?

— Да пусть лежит пока. Чаю попьем, — гостья радушно вскрыла коробку с тортом и гостеприимно отрезала себе изрядный кусок.

Галка совала чашку к лицу, промахиваясь мимо рта, загипнотизированная разноцветной шубкой, обшитой по подолу лохматыми хвостиками, а по рукавам какими-то пузырчатыми непонятностями.

«Мексиканский тушкан, не иначе», мрачно подумала Даша. Теперь, с этими брюками, до обеда на воздух не выбраться, а потом Милена сто раз заставит переподшить, лишь бы не уходить, пока тортик и разговоры не кончатся. Вон что-то Галке шепчет, прыская. Счастливая, и муж у нее, и дом, и шуба вон какая. Что же там, действительно, на локтях накручено, в этой размахайке?

Она подняла голову — рассмотреть. Шубка лежала на табурете, свешивая причудливые рукава и топорщась пушистым воротником. На шелковистой шубкиной спине сидел Патрисий, блестел солнечным светом, как тюлень морской водой. Гладкий, красивый… Патрисий? На шубе??

Оторопев, Даша привстала, забыв убрать ногу с педали огромной промышленной машины. Педаль вжалась в пол, машина радостно взревела, будто готовясь на взлет. Дзынькнула уроненная чашка, закашлялась, подавившись тортом, Милена.

И только Патрисий не испугался. Огромный, черный, с яркой белой манишкой и в длинных белых усах, он восседал на драгоценной шубе, похожий на толстого, почти достигшего просветления Будду. Даша сдернула ногу с педали.

— Пат-рисий, — сказала слабым голосом, — пшел…

Кот встал, выгнул спину и, вцепившись в цветной мех, стал с наслаждением когтить его лапами. Высоко задранный хвост подрагивал, и Даша заорала, выпутываясь из широких оранжевых штанин:

— Патрисий, не смей, скотина!

Кот повернулся, еще раз дернул когтями по рукаву чужого, явно зловредного, на его Патрисия территорию без спроса проникшего. Из-под толстых лап плавно взметнулись в воздух клочья меха. В полной тишине кот мягко спрыгнул на пол, проследовал к Даше, и, прислонясь к ее ноге, посмотрел на всех с выражением спокойного величия на морде.

Галка, тихо ступая, подошла, потрясенно глядя на Патрисия сверху вниз. И вдруг кинулась на него, растопыривая руки. Кот мявкнул и спасся на безголового манекена, прислоненного к стене. Манекен с грохотом упал, и Патрисий, пролетев мимо сидящей на корточках Галки, снова оказался на шубе, взвихрил, запуская в воздух, цветные клочки и, не переставая орать, поскакал в комнату к Насте.

Милена, поставив свою чашку, подняла шубку, повисшую ободранными рукавами, и посмотрела на замерших инвалидов творческого труда.

— Я… Это…

— Миленочка, — голос у Галки дрожал, но она мужественно продолжила, — я, понимаю, все понимаю. Сегодня же этого мерзавца, этого гада, к врачу, яйца отшибить, да я сама сейчас, ножницами!

— Не дам яйца! — закричала Даша, пугаясь, — это мой кот! Любимый! А ты… ты… — она оглядела Милену сквозь мгновенно набежавшие слезы, — иди ты со своей шубой, тыква!

— Я! Тыква? — Милена выпятила грудь и засверкала глазами.

Они стояли напротив, и Даша ощутила, как у нее на загривке поднимается шерсть и хвост вытягивается саблей — вот сейчас зарычит и кинется на толстуху, у которой все есть: муж, деньги, клуб, тыквенные штаны и даже эта безумная шуба…

Но из раскроечной комнатки вдруг раздался оглушительный визг и все, забыв о противостоянии, оглянулись.

— Наську сожрал, уродский кот! — крикнула Галка.

— Он не жрет… людей, не урод он! — слезы мешали смотреть, и Даша не поняла, почему завизжали все, хором, а Миша пронесся мимо, щелкая ножницами и делая ими выпады куда-то вниз.

— Крыса-а-а! — внесла ясность Милена и мгновенно оказалась на просторном рабочем столе, швыряя на пол недошитые вещи. Даша отступила к машинке, больно прижалась спиной к железным рычагам. Ей немедленно захотелось к Милене, но между ней и столом, на котором уже сидели и Галка с Аленой, кидалась из стороны в сторону серая тушка, волоча за собой жирный голый хвост. Миша, танцуя, как балерина, совал под ноги ножницы и щелкал ими, сразу же отдергивая руку. Глаза его горели.

И тут, в общей суматохе, черно-белой молнией пролетев мимо поджавших ноги девчонок, мимо застывшей Даши и пляшущего Миши, Патрисий обрушился на крысу и, мявкнув, завертелся по полу, переплетаясь с серым чудовищем. Вдвоем под стоны зрителей они закатились под швейную машину, и некоторое время оттуда раздавался грозный придушенный мяв и яростный писк. А потом все стихло. Круглая задница Патрисия показалась из-под металлических стоек. Таща придушенную крысу, кот, пятясь, выбрался, швырнул добычу на пол и сел неподалеку, брезгливо подергивая усами. На большом кошачьем лице расплылось довольство и величие.

Осторожно подползая к краю стола, Милена оглядела поле боя и свесила ногу, другую. Спрыгивая, посмотрела на кота с уважением.

— Вы это, слышите, яйца не трогайте. Я ему кошку привезу, породистую, а мне потом котенка, понятно? А то у нас клуб-то в подвале.

Она пригладила волосы и, опасливо обходя серое дергающееся тельце, направилась в чайный угол, села на табуретку и вытерла пот со лба. Галка, спрыгнув следом, стояла, разведя руки, глядя то на Патрисия, то на крысу (к ней уже торопился Миша с мусорным пакетом), а то на затоптанную в суете шубку, валяющуюся на полу.

— Надо выпить, — слабо сказала Милена, — я щас, у меня в сумочке ликер. В клуб везла, диджею, да хрен с ним, с диджеем.

— А… — вопросительно сказала Галка, и Милена, копаясь в сумке, оглянулась.

— Ты про шубу, что ли? Да ну ее, драную. Сашка в Париже на барахолке купил, вся молью битая и мех лезет, как с линялой кошки. Я и надела, думала, может, посоветуете чего, чтоб не лез дальше.

— Нельзя ничего, — авторитетно заявила Алена, подняла Патрисия и прижалась щекой к его боку, — я меховщикам коллекцию отшивала, знаю. Если уж ползет, пиши пропало.

— Ну, забирайте себе, Галь. Может, подушку какую набьете? А то в мусорку выкину во дворе. Я ж на машине, не замерзну.

— Миленка, — с облегчением сказала Галка, — ты наше счастье. Не надо в мусорку. Подушку, да, набьем подушку.

Толстенькая Милена, запрокинув голову в тугих негритянских кудряшках, захохотала. Хлебнула ликера прямо из плоской глиняной бутылочки и плеснула из нее в Галкину чашку.

— Ваше счастье, вон оно, мурчит, как трактор. Ладно, девчонки, шейте мои штаны, а я в солярий, опаздываю уже. Вечером заберу или Сашку пришлю.

И, погладив Патрисия, возлежащего на руках у Алены, Милена скрылась за дверью, напоследок весело обложив ворчащую консьержку.

— Галь, — потерянно сказала Даша, прижимая к груди плюшевые брюки, — Галь, он же, как лучше…

— Да ну тебя. Еще раз порвет вещь, Дашка, выгоню вместе, на мороз, поняла?

Она подняла шубку, встряхнула ее (кот предостерегающе заворчал) и, просунув пальцы в дыры на гнилом, под руками ползущем мехе, рассмеялась, покачивая большой головой.

— Ну, Милена, ну, жук. Шубой прилетела похвастаться. Да если бы твой Цезарь ее не закогтил, Милька бы на открытии всем пыль в глаза пускала этой шубой. Я ж ее знаю. Ну, ничего. Подушка — ерунда это все, про подушку. Мы эту мантилью подлатаем и в витрину! Пусть народ облизывается.

Глава 2. Дом, сладкий дом

В которой мастера шьют, клиентки рассказывают женские байки и кушают-кушают… А Патрисий вступает в переговоры с отвергнутым мужем

В вагоне было пусто и светло. Даша любила ездить в неурочное время, когда метро не забито под завязку зимним народом. Они с Галкой удобно раскинулись на кожаной скамье и молчали, каждая о своем. Галка, подобрав роскошный подол леопардового пальто, вытягивала попеременно ноги в высоких сапогах и, наклонив голову, озабоченно разглядывала острые каблуки. Даша смотрела на рекламные плакатики. Смеющейся даме с тюбиком зубной пасты в руке кто-то старательно зачернил сверкающий оскал.

— Я уже забыла, когда в отпуске была, — привалившись к Даше, прокричала Галка, прорываясь голосом через вой и лязг поезда. Та кивнула сочувственно.

Под глазами у Галки легли резкие тени, кожа на лице потускнела. Коротко остриженными ногтями она ковыряла застежку модной сумочки-клатча. А рядом стоял огромный баул, пустой, взятый для покупок.

— Веришь, год уже работаю по десять часов, дочку почти не вижу.

— Галя, так нельзя. Ты должна отдыхать. Поехать куда-нибудь, — сказала Даша в теплое ухо. Галка кивнула.

— Ага. А кто же будет все это? Кто?

— Работа никогда не кончится.

— Ну…

Галка была трудоголиком, в самой тяжелой форме. И доказать ей что-либо было невозможно.

— Я, Даш, машину хочу. Вот раскрутимся, я уже себе присмотрела. Может матис, он самый дешевый, а лучше, конечно, мазду, троечку.

— А права есть?

— Не. Ну, я получу.

«И когда ездить будешь, ночами?» — хотела спросить Даша, но промолчала.

Поездки по магазинам ей нравились… Огромный торговый центр, полный ярких манекенов, с полками, набитыми тканями и нитками, с витринами, в которых: иголки, ножницы, линейки, метчики, тысяча разных приспособлений… Маленький подвальный магазинчик, в котором, по-змеиному кланяясь, хозяин-индус раскидывал по прилавку шуршащие шелка и парчовые роскошества… Склад на окраине, где Галку знали все мускулистые продавцы, бегом носящие из подсобки на плече тяжелые штуки шерсти и драпа. А то — крошечный отдельчик в обычном хозяйственном магазине: только в нем продавались японские иглы для сметки, гладкие и с хорошим ушком.

Обратно возвращались усталые, таща набитые сумки. Иногда, горячо споря, останавливались посреди людной улицы и, вытаскивая купленные отрезы, прикладывали к себе, рассматривая при дневном свете.

Сегодняшняя экспедиция была прервана в самом разгаре, когда Галка, обернутая лиловым шелком с разводами и художественно прорванными дырами, стояла в отделе «Тряпошного рая» — самого большого и дорогого магазина тканей в столице.

Выкопав из-под шелка телефон, Галка приложила его к уху и, морщась, послушала. Повернулась к Даше.

— Ты еще пуговиц купи, по списку. Может, еще интересное попадется, вот тебе на интересное, — отсчитала купюры, — а я поеду, там Тина и Таня ждут. Что за бабы, говорила же им — к пяти!

Через час Даша, разгружая на большой стол пакеты, слушала, как, горя глазами, Тина и Таня придумывают себе обновки.

— Вот! — кричала рыжая и краснощекая Тина, выставляла вперед гренадерскую ногу и проводила по ней крупной мужской рукой:

— Тут узко, а тут пошире. И внизу… — замолчала, мучительно подбирая слово, и посмотрела на Галку вопросительно, — это внизу, как его, гольфэ?

Рука заплясала вокруг коленей, чертя в воздухе нечто. Даша тоже вопросительно посмотрела на Галку.

— Годэ, — без эмоций сказала та, — клинья называются годэ.

— Точно! Галочка, сделаешь? Мне к послезавтраму надо. Очень надо!

Все посмотрели на Галку. Алена, держа на отлете фыркающий тяжелый утюг, Настя, сложив руки в карман передника, из которого торчали огромные ножницы, Миша, не расстающийся с черными брюками (он все-таки отрезал лишнее дважды и, пережив освежающий скандал с клиенткой, шил их второй раз, из самостоятельно купленного куска ткани). Не смотрела Любаня — она, выкроив для пальто три левых рукава, заочно уволилась.

А Галка посмотрела на Дашу.

— У тебя много?

Даша оглядела свое хозяйство, прикидывая.

— Юбка, комбинезон укоротить, рукава на платье. Карманы на шубке.

— Ладно. Все отложишь, Наська раскроит, начнешь сегодня. Пока — юбку делай.

Даша кивнула. Работа прибывала и прибывала. Она припомнила давно уже прочитанное в чьих-то мемуарах, как русские княжны-эмигрантки, обшивая парижских модниц, прятались в шкаф, чтоб их не нашли заказчицы. Все умели, брали недорого, а были всегда виноваты, не поспевая в срок из-за востребованности. Так-то.

— Гальчик! — это вступила черноволосая Таня, такая же большая и жилистая, замахала своими огромными руками, — а я? А мне?

— Рассказывай.

— Ой, я не знаю. Вот у меня шелк, китайский, смотри, на нем слоны. Вот бы костюмчик. С брючками. Но будет ведь, как пижама? Да? Да? — раскинула по столу лимонный блестящий шелк, по которому и правда, куда-то шли слоны караванами. Даша фыркнула про себя, увидев напророченную пижаму.

— Ну, почему сразу пижама… — рассеянно отозвалась Галка. Положила руку на ткань, подвигала, свернула и скомкала складки, драпируя, приподняла, снова расправила, — вот если тут сильно собрать и тогда… — она огляделась, остановила взгляд на Таниной сумке, — а это что там?

— Это кусочек такой, на кофточку, наверное, — та с готовностью вытащила лоскут черного переливчатого атласа.

— Кофточка? Давай сюда. Будет топ, выше пупка. И шальвары. А позади имитация юбки со складкой и в ней, внутри — черный клин.

— Ах… — Таня сложила на мощной груди руки, с восторгом глядя на Галку. Та скромно удалилась в примерочную. Таня и Тина, отпихивая друг друга, заторопились следом.

В мастерской наступила рабочая тишина. Щелкали ножницы, взвывала машинка, шипел утюг, гнусаво мурлыкал Миша. Даша прислушалась — бедный Миша. Люба-люба, аморе-амор! Интересно, увольняясь, Любаня оставила ему свой телефон? И что, маленький и тощий, будет делать с такой громадной, юной, сдобно выпеченной толстухой выше его на голову?

— А мы на новой диете, помогает, знаешь, как! — фанерные стенки примерочной создавали для тех, кто внутри, иллюзию отгороженности. Алена отставила утюг и подмигнула Даше. Показала на уши, мол, не пропусти.

— Там ананасовые капли, для пищеварения. И еще морозник.

— Н-да? Я слышала морозник вредный очень.

— Галя! Если с мочегонным, то ничего, в самый раз! Надо только по времени пить, строго-престрого. Ой, я щас расскажу чего! — от голоса Татьяны фанерные стеночки дребезжали, — помнишь, летом Тинка была на диете и ее скорая забрала, помнишь? Ну, это когда фиолетовая рубашка и шорты кожаные.

— С косыми карманами? Помню, да.

— Вот! Нам тогда привезли таблетки специальные, с морозником. Сильные — ужас! Но главное, от них срачка нападала, прям внезапно!

Алена прижала руку ко рту и захихикала. Даша тыкала иглой в подол и вострила уши.

— Мы тогда в Серебряный бор собрались, на нудистский пляж. Там такие собираются мальчики, м-м-м… Идем по тропинке, народ шуршит, туда-сюда, и вдруг Тинку ка-ак прихватило! Тинка?

— Ага, — согласилась Тина, ворочаясь в кресле, где развалилась в ожидании примерки и мерно таскала зефир из хрустящей упаковки, складывая в большой рот, — тофьно, пфихфативо меня.

— Я ее в кусты, от глаз подальше. И она там бедная засела, встать не может, как встанет, раз и снова. И тут по тропинке — знакомый мальчик. Он барменом в «Паутине», мы там концерт делали, рок-фест. И как зацепился языком, ой, Танечка, как дела, да ты как, да где Тиночка!

— Угу… — подтвердила Тина через зефирину.

— Я думаю, ну, когда же ты пойдешь уже! А он стоит и стоит, а Тинка в кустах, эх, ну, ты понимаешь. И как что, я сразу кашляю, громко-кромко, чтоб ее заглушить!

Алена, ослабев, присела на пол и, схватив идущего по своим делам Патрисия, уткнулась лицом в гладкую шерсть. Патрисий подвел глаза к потолку и замер, смирившись.

— Он, значит, стоит, Тинка кряхтит в кустах, я кашляю, как ду-ура. Он болтает, а я кашляю. Короче, еле распрощалась я с ним. Тина, ты что там, зефир жрешь?

— Не… — Тина сунула руку поглубже в пакет.

— Оставь девчонкам, мы же им везли, к чаю!

— Тут ефь еще. Немнофко…

— У-у-у, прожора.

Патрисий наконец освободился из объятий, Алена зафыркала утюгом и работа продолжилась. Через час, налитые чаем и набитые зефиром дамы попрощались и ушли, устраивать свои рок-концерты и клубные показы мод. А Галка, сдав Насте гренадерские размеры и эскизы будущих вещей, бродила по мастерской, натыкаясь на табуретки.

Потом, что-то решив, подсела к Даше.

— Ты сегодня не хочешь у меня заночевать? А я тут поработаю ночью, — она махнула рукой в сторону вешалки. Платье для офицерши висело, нежно золотясь, водопадом переливая к полу широкую юбку.

— Ты же его сделала!

— Да ну. Разве это юбка? Висит, как сопля.

— А ей понравилось, дворянке этой…

— Мне зато не нравится. Мама с Аниской уехали в гости, квартира пустая. Я тебя там закрою. Ванну примешь, голову вымоешь.

— А Патрисий?

— Бери с собой. Только корыто ему возьми. Чтоб не гадил по углам. Поешь хоть по-человечески. А?

— Конечно, да! Спасибо. Но ты сама как? И спать не будешь?

Галка прикрыла слезящиеся глаза, улыбнулась широким некрасивым ртом.

— Успею еще. Я знаешь, на той неделе зашла в дом моды Талашовой. Я же там шесть лет проработала. Девчонки набежали, ах, Галя, как твой бизнес. Я говорю, отлично! На московскую неделю моды подали заявку, на весеннее дефиле. Шьем коллекцию. А то никто ведь не верил, что у меня получится.

Голова ее клонилась, будто Галка засыпала, не переставая говорить.

— Галя, конечно, получится. Все у тебя получится! Ты самый большой молодец, — убежденно ответила Даша, чикая маленькими ножницами.

Галка медленно улыбнулась. Покивала, поднимаясь.

— Поспать тебе все равно надо, — сказала Даша ей вслед. Но воющая машина заглушила голос.

Вечером они шли по скользким улицам, на которые набросаны были желтые квадраты света из витрин. Даша тащила в бауле пластмассовый лоток, застеленный газетой. В лотке сидел Патрисий и время от времени подвывал строгим голосом, предупреждая, что обижать его нельзя. Галка топала каблуками, поскальзывалась, хватаясь за Дашин локоть, и наставляла.

— Мясо в холодильнике, картошки пожарь. Шторы не открывай, поняла? Как будто нету никого. Телевизор громко тоже не смотри. Утром тебя открою.

— Галь, а почему нельзя свет? И где же Коля? Муж?

— Объелся груш Коля, — сказала Галка сурово, — выгнала я его. Потом расскажу.

На четвертом этаже, топчась в маленьком тамбуре, она погремела ключами, в квартире показала, что где. И, почесав за ухом Патрисия, на всякий случай все еще сидевшего в лотке, ушла, закрыв Дашу.

Две комнатки, большая, со стенкой и телевизором, и совсем крошечная — кровать, полки и шкаф. Даша медленно прошла вдоль стен, разглядывая мелочи, и угадывая, где спит Галка, а где ее мама и дочка Аниска. Было интересно, но тоскливо, потому что все вокруг — чужое. В городке, откуда Даша умчалась в Москву, за любовью, были два больших предприятия — завод художественного стекла и цех эмалированной посуды. А еще Южноморск был полон моряков загранплавания. Потому в каждой квартире обязательно стояли разлапые пепельницы-кляксы цветного стекла, на бабушкиных телевизорах плыли вереницей стеклянные лебеди с пузырями в прозрачных животах — мал мала меньше. В кухнях кафельная плитка заботливо украшалась переводными картиночками для эмалированных мисок. И конечно, в книжных шкафах и на полках красовались кораллы, раковины и сушеные рыбы. Потому чужое в своем городке всегда казалось немножко родным.

Даша взяла с полки синюю книгу с заголовком «Рецепты первых блюд» и, с удовольствием думая о мясе с картошкой, раскрыла наугад.

«Борщ. На 30 кг говядины, 50 кг капусты, 5 кг свеклы…»

Захлопнув книгу, прочитала написанное мелким шрифтом «для работников общественных столовых». Поставила томик на место. И, задев рукой старый телефонный аппарат, застыла.

Вот сейчас взять и позвонить… На домашний. Может быть, Олег, лежа на низкой тахте и не отрывая глаз от видеоклипа, опустит смуглую руку с вычурным серебряным кольцом-драконом на пальце и, шаря по паркету, подтянет к себе телефон. Снимет трубку и поднесет ее к лицу. Даша положила руку на горбатенькую трубку, отливающую красным глянцем. И вспомнила, как звонила из ателье, неделю назад, ночью, упав в смертельную тоску и не имея сил выдержать характер. А за сонным голосом Олега послышался женский голос, тоже сонный, но с любопытством, что просыпалось по мере того, как он дышал в трубку, сказав але. Под кукольное «Олежа, кто там? А? А?» Даша тогда трубку положила.

— Патрисий, — позвала шепотом, убирая руку за спину, — ну что ты там, и спать в горшке собрался? Иди ко мне.

Но кот молчал, и она отправилась в кухню. Пока плакала и жарила картошку, мешала на сковороде вкусно пахнущее мясо, настроение улучшилось. Мечтая о том, как состоится дефиле, пройдут по подиуму высокие гибкие девы, придерживая рукой роскошные подолы, а зрители зайдутся аплодисментами, и Галка в новом платье с голой спиной, вдруг вытащит из толпы ее — Дашу, и поставит рядом, — вот с ней делали, думали, ночами не спали, — замурлыкала песенку.

— Что, пришел? Ты меня за мясо в рабство продашь, так? — упрекнула Патрисия, который сел на главную табуретку и ждал, свесив хвост. Даша нашла блюдце и положила ему порцию домашней еды. Кот, встав на задние лапы, передние аккуратно положил на край стола, сунул в блюдце розовый нос и, подхватывая зубами кусочки, замурлыкал.

— Вот мы с тобой вдвоем, — грустно сказала Даша, подкладывая в блюдце еще кусочек, — и не надо нам никого, ну их всех. Ешь, а я пойду мыться.

В ванной мечталось о том же. А потом, в наплывающей дреме, увиделось и другое — что Патрисий превратился в очень даже симпатичного молодого человека, причем черные пятна съехали со шкуры и стали автомобилем, в котором он Дашу приезжал встречать по вечерам. А мастерская уже не в закуте за вахтой, но в стеклянном большом доме, как тот, в Сокольниках, где улыбчивые консультанты встречали гостей и вели их к рядам вешалок и манекенам. Обмеряли и, записывая в дежурную тетрадь…

— Опять о работе! — Даша открыла душ и, проснувшись, домылась. Замоталась в большое полотенце, набрала в таз горячей воды, утопила в нем футболку, джинсы и бельишко, рассчитывая высушить к утру на батарее. И босиком вернулась в комнату с полированной стенкой. Открыла стеклянную дверцу, за которой рядочками стоял старый хрусталь. Ну, это почти, как дома.

— Сейчас! — пропела, вынимая два высоких фужера и подсвечник с оплавленными свечками, — сейчас будет нам праздник, Патрисий!

На маленький круглый столик поставила хрусталь, зажгла свечи, принесла из кухни пирожное и яблоко. Посмотрела на ополовиненную бутылку виски в шкафу, но топнула босой ногой и убежала за компотом. Аккуратно налила в оба фужера и полюбовалась, как переливается красная прозрачная влага. Патрисий не шел и она, подумав немножко, скинула на кресло полотенце, села, положив ногу на ногу, проверяя по отражению в зеркале, красиво ли сидит. Подняла бокал.

— Дорогая Даша! Милая, красивая, любимая Даша! Скоро Новый год, с чем я тебя и поздравляю! Когда будешь мемуары писать, для потомства, смеяться будешь, как в ателье жила на диванчике. А этот, он себе все локти сгрызет, когда тебя по телевизору — каждый день! Прозит! Чин-чин! Будь здоровенька!

Повела рукой, салютуя отражению. Отражение ей нравилось. Отпила компот маленькими глотками. Взяла яблоко, размышляя, включать ли телевизор, в котором пока что ее нет.

В дверь позвонили.

Даша застыла с яблоком в руке.

Через минуту раздался еще один звонок, очень длинный. Даша аккуратно положила яблоко на столик. Привстала и снова застыла, услышав, как загремел в замке ключ. Дрожащими руками нащупала край влажного полотенца и, вскочив, криво навернула его на себя.

— Галя! — рев был такой силы, что Патрисий выскочил из кухни и заметался по комнате.

— Галка! Открывай!

— Никого нет, — убедительным шепотом сказала Даша, стоя над фужерами, что сверкали остатками красной жидкости. Сложила руки на груди, где стукало сердце.

— Я знаю, ты дома! У тебя свет горел щас! Ну? Какого хера? Домой меня пустишь или нет?

В такт крикам ключ вертелся в замке и гремел, но дверь не открывалась. Даша на цыпочках побежала к сумке и, откопав телефон, стала тыкать в него дрожащим пальцем. Ей казалось, что гудок слышен всей округе.

— Але? — послышался в трубке Галкин медленный голос.

— Галка! — грохнуло за дверями, — открой, чортова кукла!

Даша зашептала в трубку:

— Галя, тут, тут, там кричит кто-то! И открывает! Вот… — забыв полотенце, она выбралась в коридор и протянула телефон навстречу воплям. Маленький предбанник, куда выходили двери двух квартир, гудел, резонируя.

Испуганно пятясь, Даша вернулась в комнату и прижала телефон к мокрым волосам около уха.

— Это Коля, — устало сказала трубка, — ты не бойся, я замок поменяла. От общей двери ключ есть у него, а от квартиры нету, фиг. Что ж он орет так? Даже интересно.

— Галь, а вдруг милиция приедет? — входная дверь грохнула от особо сильного удара и Даша всхлипнула.

— Ну и приедет. Заберут и хрен с ним. Знаешь, как он меня задолбал.

— А как же я? Мне что делать?

— Ты поела? Помылась?

— Д-да.

— Гаси свет и ложись. Поорет и уйдет. Наверное.

Даша тоскливо оглянулась на ставшую совершенно чужой комнату:

— Галь, приходи, а? Я боюсь.

— Не могу, работаю. И ночь уже.

— ГАЛ-КА! ОТ-КРОЙ!

Телефон смолк. Даша, придерживая полотенце, прислонилась к дверному косяку. Вздрогнув от очередного удара, отступила, и под босой ногой взвыл Патрисий, выворачиваясь.

В тамбуре на мгновение наступила тишина. И вдруг ее прорезал обличающий вопль:

— А-а-а! Так ты не одна? Всех проводила и сразу ебаря в дом!

Даша, роняя с себя полотенце, подхватила на руки дергающегося кота. Прижала к животу, шепотом уговаривая молчать.

За дверью снова стихло. И через минуту ясный, почти трезвый голос заявил:

— Ну, я тогда тут и спать лягу. Вот кур-точ-ку постелю. Ты слы-шишь? Я лег уже!

Патрисий заворчал и, вывернувшись из рук, бросился в прихожую, завывая и грозно топорща шерсть на спине. Даша рванулась за ним, таща полотенце. В темноте маленькой прихожей запуталась в одежных вешалках, и, шаря по стене, щелкнула выключателем. Кот стоял перед запертой дверью, выгибая спину, и выл, то поднимая, то снижая голос.

— Галь? Ты что там? Ты плачешь, что ли? — дрогнувшим голосом спросил откуда-то снизу Коля.

Даша схватила кота и, замотав его в полотенце, на корточках привалилась к теплой стене рядом с упавшей дубленкой. Кот ворчал, вырываясь, размахивал лапами.

— Галь, ну ты чего, — Колин голос звучал размягченно, — ты не реви.

— Ы-ы-ы, — отозвался Патрисий придушенно.

— Вот куртка, я ее ношу. Потому что ты мне ее. Пошила. Мех такой классный. Ты молодец ваще.

— У-а-а-а-ы, — сказал Патрисий. Даша поползла от двери, но кот, вырвавшись, пожелал остаться. Она схватила его и снова стала заматывать в полотенце. Кот тут же присмирел, довольный возможностью продолжать диалог.

— Я ведь хотел. А платят мало. Ну чего я буду, таксером, что ли? У меня диплом. А?

— Ы-ы-ы…

— Не плачь. Я думал, ты с кем-то. Думал, сидят там, бухают. Из наших стаканов пьют. Ревную я, Галка. Ну и что, что Люсинда. А дура она. Я домой хочу. К Аниске!

И он неожиданно завыл так же, как только что выл Патрисий.

— Ы-ы-ы, — доносилось из-за двери.

— Ы-ы-у-у-у — вступал кот, выпрастывая из одеяла морду.

— Ах, Люсинда… — Даша встала, держа под мышкой воющего кота. Вспомнила, как Галка щурит уставшие глаза и клонит кудлатую голову, дошивая очередной срочный заказ.

«Диплом у него… Таксером он не хочет. Ух…»

— Да замолчите оба! — дернула Патрисия за хвост, и под негодующий вой прокричала дверям:

— Иди отсюда! Проспись. И куртку свою забирай!

— … Хорошо! — согласился Коля. Заворочался, гремя и роняя какие-то мелочи, — ушел, Гальчик, уже ушел. С наступающим тебя!

Даша гордо кивнула и прошла в комнату, голая, таща подмышкой обвисшего кота и волоча за собой полотенце. Упала в кресло, схватила второй стакан и, отсалютовав, махнула в себя так, что на миг ей показалось — водка.

Поздним утром они сидели с Галкой на кухне, зимнее солнце заглядывало между подобранных бантами штор.

— Он что-то первый раз так отличился. Кино прям, — Галка улыбнулась и потерла глаза, размазывая тушь.

Даша, разравнивая по кружку батона масло, спросила:

— Галь. А что за Люсинда? Или я не в свое лезу, извини.

— Да не, нормально, — Галка, кыскнув, подарила Патрисию кусочек колбасы и вытерла руку салфеткой, — подруга у меня была. До тебя мастером работала. А Колька тогда уволился и два года на диване лежал, все у меня денег просил на пиво. Поругались, он ушел к родителям жить. Я его выгнала, в общем, насовсем. А потом, хлоп, он уже у Люськи. Живет е-мое! В соседнем доме! Скотина такая!

— Ужас…

— Я ее уволила. Она хороший мастер. Но я не могу, понимаешь?

— Понимаю. Но… ты же сама его выгнала, Галь? — осторожно уточнила Даша.

— Ну и что! Так что, можно его уводить, значит? — Галка фыркнула, задирая квадратный подбородок.

— Э-э… — Даша сунула чашку под кран и спросила о другом:

— Слушай, он про куртку балаболил. Мех говорит, хороший такой мех.

— Угу. Я ему ламу на капюшон поставила, и на подкладку. Ни у кого такой нет.

— Ламу, значит…

— А что?

— Да ничего. Пока ничего.

Солнце хрустело снегом, швыряло в глаза плоские блики от множества окон, выжимало слезу. Морозец щипал щеки. Даша несла сумку с Патрисием и держала Галку за локоть, чтоб та не поскальзывалась на своих высоченных каблуках. Иногда оглядывалась, гадая, вдруг увидит непутевого Колю в любимой куртке. И думала, что Патрисий, унюхав ламу, сам укажет ей, кто из пробегающих мимо мужчин орал ночью под дверью.

— Вот, — сказала Галка, распахивая дверь в ателье. На стене примерочной висело бальное платье. Царило, раскинув колоколом пышные юбки, мягкими бликами золотя пол.

— О-о-о… как это ты? Роскошно стало!

— Отпорола и проклеила. Всю юбку. И пришила снова.

— Какая краса, — Даша потрогала подол, покачала легкий, посаженный на косточки кринолин, — тебе памятник надо поставить. Это ж сколько работы. Ты прости, что я ночью, звала тебя.

— Да ничего, — не сводя глаз с царского платья, Галка расстегивала своего леопарда. Потом обхватила Дашу за плечи и проговорила ей на ухо, чтоб не слышали другие:

— Я и пришла бы. Но я тут, гм, не только шила… Не бросать же человека.

— Ну, ты даешь.

— Да, — скромно согласилась Галка, улыбнулась и стала вдруг до невозможности хорошенькой.

Глава 3. Передник для Ефросиния

В которой текильщица танцует, мексиканские овцы впадают в истерику, а Даша убеждается в психологической важности своей работы

Новый год Даша не любила. В детстве праздник складывался из радостного ожидания подарков, елки и мандаринов. И она с удовольствием рисовала на окнах жирной гуашью ярко-зеленые игольчатые ветки, увешанные цветными шарами, да так красиво, что мама ахала, и рисунки не стирались со стекол до марта. Но детство закончилось, и декабрь превратился в свистящую дыру, куда утекало время. Время-время! — кричало все вокруг. Надо успеть! Подумать о подарках родителям и брату Тимке, друзьям и самым близким подругам. О праздничном столе, о платье, которое шилось, да не дошилось, еще к прошлому дню рождения. О новогодних открытках и письмах. Видно, чего-то Даша в этой жизни не умела, потому что праздничные хлопоты с каждым годом становились все увесистее, и к бою часов она прибывала усталая, со слипающимися глазами и полным нехотением скакать и резвиться. Пока однажды, пару лет назад, не сказала — хватит. Еще не объяснив даже себе, чего именно хватит, просто остановилась и позволила жизни идти, как ей захочется. И, отправив родителей в гости, а двенадцатилетнего Тимку отпустив с запасом фейерверков к другу-соседу, осталась в доме сама. Валяясь на диване (в новом, неожиданно дошитом платье), щелкала пультом, потом слушала музыку, а потом выпила бокал шампанского, салютуя отражению в зеркале. И заснула. Чтоб рано утром одеться и выйти в пустой город, спящий, усыпанный фантиками ночного веселья.

Это было удивительно хорошо.

Даша вздохнула и, прогоняя воспоминания, половчее взяла в руку тяжелый баул. Галка осталась в клубе, куда они поехали на примерку, а Даша везла в ателье срочные, уже подогнанные вещи.

Ленивые праздники остались лишь в памяти: самое горячее время для тех, кто делает женщин красивыми — перед большими торжествами. В бауле лежали наряды для официанток мексиканского ресторана «Эмилиано», сексуальное платье для текильщицы (кто ты, извини, я не расслышала? А-а-а… вот как…) и кожаные заклепанные ремни мальчикам-вышибалам. Быстро-быстро, все надо отшить за неделю, а эти, по выражению Галки «овцы», даже на примерки ездить не могут, работают сутками.

Ресторан на Арбате недавно открылся, и в дымных глазах владельца плавали неясные даже ему мечты о дизайне, концепте и прочих интересностях.

— Я вот хочу! — монотонно говорил он, распахивая перед девочками тяжелую штору из грубо сшитых коровьих шкур (Даша ахнула и затрепетала, к натуральной коже она питала особую любовь), — хочу я, чтоб… ну вы сами догоняете, да?

— Ну… как бы… — дипломатично отвечала Галка, выкидывая на деревянный стол наметанные платьица и передники. И владелец Павел Петрович (да вы меня просто — Паша, попросил он, цепко оглядывая коренастую Галку и высокую, угловато-изящную Дарью), кивая, прикрывал глаза:

— Вот и ладненько, вот и поняли, да. Мексиканцы, разбойники, горячие девы, песок, жара, пистолеты там всякие.

Накануне Галка и Даша, сдвинув головы, просмотрели пару фильмов о разбойничьей Мексике, и под лошадиный топот, ржание и выстрелы Галка, протирая глаза, сказала:

— Его не поймешь, чего хочет. Смотри, бабы все в клетчатых юбках. Пошьем такие, и будут они, как шотландцы, только волынок не хватает. А платья, — она ткнула в монитор пальцем, — тоже хрень какая-то, ведь не напишешь на каждом крупными буквами «Мексика, 20-е годы».

— Стилизовать надо, — ответила Даша.

Галка посмотрела на нее недоверчиво и чуть свысока.

— И знаешь, как?

Даша зачиркала фломастером по бумаге.

— Юбки надо широкие и цветные, яркие. С воланом. А к ним белые рубашки, с резинкой по вырезу, чтоб плечико выскакивало.

— Угу, чисто цыганки. Нет таких в кино, что Паша дал.

— Ну и что? Чтоб не цыганки, шьем такие широченные замшевые пояса, впереди шнуровка, сбоку вешаем кисет, из сыромятной кожи. Пусть они там блокноты свои носят. У него бабы тощие?

— Официантки — да. Текильщица ничего так девочка, в теле, с фигуркой.

— Кто?

— Машка. Она у нас шилась раньше. В «Эмилиано» танцует на прилавке в баре, а потом ложится и мужики пьют текилу из ее пупка.

— Галя, шутишь!

— Да не, серьезно. Поедем, увидишь.

— С ума сойти! Ее по емкости пупка выбирали?

— Угу. Наливали мензуркой и мерили, — засмеялась Галка. Ревниво оглядела Дашины художества и заключила:

— Значит, так. Платья кроим, как в Пашином кино. А если хочешь рискнуть, вон там лежат куски, сделай один цыганский комплект на пробу.

— Сомбреры делать будем?

— Чего? А, шутишь…

…И вот, привезенные сегодня на примерку платьица, которые мастерила Галка, были истерично раскритикованы суетливыми официантками, за что те и получили мстительно дежурное прозвище «овцы». А цыганский костюм, несмотря на отсутствие прототипа в фильмах, понравился Паше. Заказ был получен. Галка обиделась было на Дашу, но работа есть работа, — вздохнула и отправила ее шить. Сама осталась выпить коктейль и посмотреть знаменитый танец текильщицы Машки.

Даша не очень расстроилась. Главное, на Новый год будут деньги. И даже если придется просидеть праздник под замком в ателье, она купит им с Патрисием вкусностей и прекрасно выспится, в первый раз за месяц.

Нажав на стертые кнопки замка, вошла в гулкий огромный подъезд. Еще одно радовало безмерно — вахту перенесли в другую каморку, за лифтом. Теперь клиентам не придется пробираться через консьержек, и Даше ночевать спокойнее.

Из комнаты, в которой прежде стоял древний диван, а на колченогом столе, застеленном газетами, ярился кипятильник в стеклянной банке, Галка, командуя слабосильным Мишей и парой грузчиков из соседнего магазина, выкинула хлам. Стенки быстро оштукатурили, из дому притащены были четыре кресла (на них сшили очаровательные чехлы, каких нигде ни у кого), низкий столик и солидный стол для приемщицы.

— Вот и гостевая у нас, — щелкая выключателем настенных бра, сказала. Дала Даше и Насте ключи.

Даша поставила баул и достала ключ из кармана куртки. Это было здорово — самой открывать двери, будто она — хозяйка.

Сегодня, в субботу, ателье пустовало, ненормальных, как называла Галка свою команду, она отпустила домой.

Даша приосанилась, щелкнув ключом, и оглянулась на шевеление за поворотом стенки. Оттуда выступил высокий сутулый мужчина в распахнутом сером пальто. В руках он держал большой букет с поникшими лилиями, выпадающими из цветного целлофана. Неотрывно глядя на Дашу печальными глазами, сделал к ней несколько шагов.

— Вы что-то хотели? — официально доброжелательно спросила она. И насторожилась — мужчина, внимательно оглядевшись, подобрался совсем близко и снова уставился на ее лицо.

— Да. Да! Вы ведь тут? — мужчина махнул букетом в сторону свежевыкрашенной двери мастерской, — работаете?

— Если у вас назначено, надо подождать начальника, — отвечая, Даша украдкой осмотрела большой вестибюль за серой фигурой. Никого. Только их голоса гулко отдавались в немытых стеклах.

— Нет! — посетитель опять замахал букетом и на пол выпали два поломанных цветка, — зачем ждать! — он понизил голос, придвигаясь, — у вас глаза такие… добрые…

Даша, держась за торчащий ключ, отклонилась в сторону.

— Вы перестаньте, пожалуйста. Причем тут глаза?

В кармане запиликал телефон, и она с облегчением выдернула его, прижала к уху.

— Да, Галя, да! Пришла. Нормально. Тут мужчина, сказал, нас ждет. Как зовут?

— Ефросиний Петрович, — громким шепотом подсказал посетитель, шурша целлофаном.

— Еф… ага, спрошу.

Повернулась, не отнимая телефон от уха:

— У вас срочное?

— Да, еще бы! — мужчина прямо затрепетал, стараясь, чтоб ответ звучал убедительно.

— Срочное оплачивается по двойному тарифу, — строго передала ему Даша Галкино телефонное бормотание.

Мужчина нетерпеливо переступил глянцевыми туфлями, кивнул, замахав истерзанным букетом. Даша отметила — дорогие туфли и легкие, на машине приехал. И пальто — из бутика, не дешевка.

— Ну, хорошо… — кивая, она дослушала Галкины наставления и открыла дверь.

— Заходите, пожалуйста.

В длинном холле пахло свежей штукатуркой и краской.

— Садитесь, в кресло. Я сейчас.

Проскочив в мастерскую, Даша сунула под стол баул, потрепала по голове Патрисия:

— Ты меня подожди, там клиент. Я скоро.

И, посмотрев в зеркало на свои, оказывается, добрые глаза, нахмурила прямые брови. Пусть не старается подольститься, цену она назовет настоящую!

Вернулась в холл, и, устраиваясь за столом, с удовольствием поглядывая на персиковые стены и полосатые панели, положила перед собой тетрадь и фломастер.

— Я слушаю.

Мужчина приподнялся в кресле, помялся и, подхватив его за ручки, подъехал ближе к столу. На узком лбу морщины сбежались углом и поднялись домиком длинные брови. Заговорил горячо и убедительно:

— Понимаете, дело ведь не во мне, в ней дело. Я-то ее, какую угодно и как угодно! Но прихожу с работы, а она — скучает. Вижу ведь! Скучает! Я к ней, а она — нет, все в порядке.

— Это бывает, — неуверенно сказала Даша, — и что?

— Это вы мне скажите, что! Мне говорили, у вас — всегда самое лучшее, — он махнул длинной рукой, показывая на стенки.

— Правильно говорили! — Даша выпрямилась и скромно улыбнулась, — мы давно уже лучшие. Только рекламы пока немного.

— Мне шеф сказал, чтоб я к вам, — пояснил Ефросиний Петрович, — у них с женой все в ажуре теперь, а всего-то три раза приходили.

— Ну, я рада. Так пусть и ваша придет, — предложила Даша, — уверена, ей понравится.

Ефросиний Петрович понурил голову. Пошуршал на острых коленях букетом.

— Не придет. Она вас боится.

— Нас? — удивленная Даша положила фломастер поверх чистого листа.

— Да. Вбила себе в голову, что вы только для ненормальных, — Ефросиний сказал это виноватым голосом.

— Ну, знаете! — Даша обиделась, — а кто сейчас нормальный! Вообще-то, мы и сами ненормальные, и это всем нравится!

— Да я знаю, знаю!

— Положите, наконец, свой букет, что вы им машете!

Мужчина смущенно посмотрел на букет и аккуратно положил его на пол рядом с креслом, вздохнул, отчего расстегнутое пальто разошлось, открывая прекрасно сшитый пиджак и безупречную рубашку с галстуком.

— Это я — ей, нес. Меня с работы отпустили, я позвонил, говорю, готовься, лечу! Думал, у нас будет секс феерический, знаете, она как раньше меня встречала?

— Н-не знаю…

Он поднялся над креслом и, изобразив на лицо сладкое обещание, обвел себя по распахнутому пальто, складывая руки чашками на груди.

— В одном только крахмальном переднике! Будто она Гелла и сейчас на метле, то есть на мне, понимаете?

При виде длинного, прекрасно одетого мужчины, баюкающего предполагаемую грудь на сером драпе, Даше стало нехорошо. Она не понимала. И в отчаянии спросила:

— Так вам передник, что ли?

— А что, советуете снова передник?

Даша откинулась на спинку стула, поставив перед собой тетрадь, чтоб как-то отгородиться от посетителя. Но Ефросиний Петрович не обращал на нее внимания. Глаза его горели от воспоминаний, галстук вылез горбом из пиджака, залихватски торчали уголки крахмального воротничка рубашки.

Даша подняла толстую тетрадь над столом и уронила плашмя. Мужчина вздрогнул, взгляд его стал более осмысленным.

— А себе ничего не хотите? — уточнила Даша, пытаясь нащупать в разговоре хоть какие-то следы логики.

— А что вы предложите? — с надеждой воззрился на нее посетитель.

Даша беспомощно огляделась. Пустые стены молчали и ничего не подсказывали. В голове путались передники и метлы, а также шеф, который приходил три раза и остался доволен. Теоретическая жена, которая считает ателье делом для ненормальных. И совершенно ненормальный гость со своими вопросами.

В дверях мастерской возник Патрисий и, строго оглядев гостя, сел умываться. Это Дашу слегка успокоило — опасности кот не увидел. Вот бы он еще подсказал, как быть дальше. Но тут на помощь пришел сам посетитель. Подняв длинный палец, предложил:

— Я подумал… Если мы придем вместе, может, будет полегче определиться?

Даша закивала. У гостя засветилось лицо, и она на всякий случай опять приготовила тетрадь к хлопку об стол.

— Я даже на улице хотел, но милиция кругом и мороз, — стоя над ней, вдохновенно вещал Ефросиний, размахивая длинными руками, — мне-то не страшно! Я не боюсь милиции! Только бы она согласилась! Ведь женщинам важно, чтоб новенькое было, да?

— Обязательно, — твердо сказала Даша, — новенькое, особенно к празднику!

Гость сунул руку в карман, сверкая роскошными часами, достал дорогой мобильник.

— Я сейчас позвоню, и вы ей сами скажите. Пожалуйста! Назначьте время, голос потверже, и мы вместе, к вам! Завтра же!

— Завтра воскресенье.

— Я заплачу, сколько надо!

Набрал номер и сунул Даше теплую трубку. Она прокашлялась.

— Здравствуйте! Это Дарья Лесина, мастер. Мы тут беседуем с вашим мужем, и я хотела бы пригласить вас завтра. Сядем вместе, порисуем, прикинем. Мерки снимем.

Взволнованная тишина в трубке прервалась вздохом.

— Я, — сказал женский голос, — понимаете, поправилась очень. Дура, такая дура, праздник скоро, я а наела бока… а он все хочет, как раньше. А я…

— Вот в чем дело! — Даша рассмеялась, — не волнуйтесь, это же наш профиль. Прекрасно справляемся, все довольны.

— Да?

— Так я вас записываю? Завтра, на три часа?

Попрощавшись, протянула трубку собеседнику. Тот, сложив руки на груди, смотрел с восхищением.

— Боже мой! Вы настоящий специалист!

— Ну что вы. Это с каждым может, вернее, с каждой…

— Я не про то, не знаю, что она там вам, но это — мерки, порисуем! Гениально! Это как будто портной и его клиентка, да?

— Почему как будто? — удивилась Даша.

Но, не слушая, Ефросиний Петрович раскрыл бумажник и торопливо отсчитал новенькие купюры.

— Это вам, вам! Значит, до завтра!

И устремился к выходу. От двери, озаряя холл умиленной улыбкой, подытожил:

— Дарья! Вы самый лучший сексолог из тех, с кем я когда-то вообще! Спасибо, спасибо!

— …?

И, не обращая внимания на поднятые Дашины брови и раскрытый рот, исчез.

Оставшись одна, Даша закрыла рот и долго смотрела на дверь, сверкающую свежей краской. Потом придвинула тетрадь, аккуратно записала на чистой странице:

— Е.П с женой, карнавальные костюмы для сексуальных игрищ. Получен аванс — три тысячи рублей.

И побежала за пирожными.

Через два часа вернулась замерзшая Галка, кипя негодованием по поводу овец в мексиканском ресторане. Наливая чай, Даша пересказала ей разговор.

— Черт! Черт! — Галка поставила чашку, — и что, они завтра придут? Вместе?

— Ну, да.

— Дарья, — сказала Галка замогильным голосом, — они не к нам придут. Тут раньше сексолог сидел, арендовал кабинет. Так говоришь, в переднике, да?

Даша слабой рукой поставила чашку рядом с надкушенным пирожным.

— Сексолог… это значит я, ему! Вместе, говорю, мерки снимать будем?

— А-а-а-а! — закричала Галка, и Патрисий с грохотом спасся на подоконник, роняя с него выкройки.

— Мерки! С обоих! Будто портной и клиентка!

Отсмеявшись, они снова припали к чашкам. Даша обкусывала зубчики кремовой корзиночки и раздумывала, что же теперь. Спросить не успела. Галка отодвинула чашку, вытерла рот, пачкая салфетку кровавой помадой.

— Значит так. Сошьем толстушке таких вещичек, что ее бока станут главной сексуальной фишкой сезона. Главное, чтоб она себя королевой почувствовала. А это мы умеем, так?

— Точно, умеем. А Ефросиний не взбесится? Когда поймет, что мы не?..

— Не. Тут главное — результат. А он будет. Восхитительный.

Глава 4. Бедная, бедная Даша

В которой Даше снятся разные странные сны, прилетает горячий южноморский ветер со своими сказками, Платье Счастья задумывается, а затем отодвигается на неопределенный срок, но зато начинается Охота на единорога

Небо было черным, и в черноте его клубились серые тучи, набухали тяжелыми пузырями, но как только Даша поворачивала голову, чтоб взглянуть пристальнее, размывались на темном фоне. Стоя на холодном ветру, она подняла лицо и, напрягшись, захотела взлететь. Широкий подол трепался вокруг застывших колен, ступни, заледенев, стали совсем чужими. Она испугалась, что захоти переступить с ноги на ногу — упадет. Но что-то шевелилось там внизу, под широкой юбкой, будто чужое. Она стиснула зубы.

«Не бояться. Нельзя бояться». Волосы кинулись в лицо, и она медленно подняла тяжелую руку, с ужасом глядя, как пальцы, вытягиваясь, истончаются и темнеют, превращаясь в черные длинные щупальца. Глянула вниз. Оттуда, задирая подол, кинулся вверх черный змеиный хвост, крутясь быстрыми завитками.

Даша ахнула и попыталась заслониться, беспорядочно хлеща себя по лицу — чужим и холодным. Дернулась и медленно поднялась в холодное движение ветра.

«Это сон… Снова…»

Она знала, надо захотеть, сильно — тогда ее выдернет из чужого холодного ветра.

И, захотев изо всех сил, резко села, уронив с дивана на пол колючий плед. С кружением в голове протянула руку, боясь взглянуть на нее, пошевелила пальцами и выдохнула — своими, длинными и сильными пальцами. Телефон снова заверещал, и, схватив, она нажала кнопку, притиснула к уху, не посмотрев на экран.

— Да!

В мигающем свете неоновой лампы мелькнул Патрисий, мягко спрыгнул с тумбы и исчез в большой комнате, подсвеченной фонарями с улицы через крайнее окно с поломанными жалюзи.

— Дашута?

Язык плохо слушался и в горле пересохло. Она все еще была там, в кошмарном сне, который с недавних пор повторялся и повторялся.

— Да?

— Ты пьяная, что ли? Это я, Олег.

— Олег?

В трубке с досадой цокнуло. И голос с терпеливым раздражением повторил:

— Олег. Забыла такого?

— А… Что тебе надо?

Держа трубку у щеки, нащупала ногой тапочки. Встала, покачнувшись. Перебирая рукой по наклеенным на стену красоткам, пошла в большой зал, к Патрисию. Подумала на ходу «не так страшно, как сон. Но — противно…»

— Мне как-то странно это слышать. Такая была влюбленная и такой равнодушный голос. Ты что, не одна?

— А тебе какое дело?

Фонари рисовали на шторах узкие полоски света, шумел и бибикал за окном близкий проспект, изредка, громыхая, гудел за дальней стеной лифт.

— Боже мой, девочка. Быстро же ты остыла. А была нежная вся, такими правдивыми глазками смотрела. Что, маленькая ссора и все? Значит, вот ты какая на самом деле?

— Олег, слушай. Не твое дело, ясно? Я не такая, какой ты, какую ты… в общем, я теперь сама по себе.

— Да понял, я. Понял. Забавно, как ты меня использовала. Ах, Олежа, ах, любовь. Выбралась из своего Мухосранска и сразу запела по-другому? Я тебе и нужен был только как перевозчик, да?

— Да ты… — Даша задохнулась, перебирая в голове, на какое обвинение отвечать вначале. И вспомнила вдруг, как в первую ее ночевку в мастерской они пили коньяк с Галкой и Тиной-гренадершей. И как ее, зареванную и несчастную, Тина прижала одной рукой к пышной груди, а другой махнув в себя рюмку, сказала:

— А главное, никогда не оправдывайся, поняла? Пусть какие угодно сказки про тебя плетет, не вздумай оправдываться. Вообще, никогда.

…Даша медленно выдохнула, помолчала, собираясь с мыслями. И, поманив к себе Патрисия, села на табурет, прижала кота к животу — тяжелого, теплого. Ответила в трубку:

— Да.

— Что да?

— Перевозчиком.

— Что?

Нажала пальцем на кнопку отбоя. Телефон тут же зазвонил снова. Она держала его на отлете, смотрела, как прыгают по экрану цветные шарики. Да, вот она коварная такая дамочка. Год переписывались в сети, фотографии друг другу слали, в любви клялись. А какие писал письма, о-о-о! Как требовал, чтоб ехала, немедленно, все-все бросила и ехала, к нему, в новую жизнь! Бросила. Приехала. И быстро надоела. Получила вместо новой жизни — скуку на красивом смуглом лице, раздражение и досаду на ее присутствие в старой московской квартире, разговоры о том, что некоторые не сидят сиднем, тратя деньги своего мужчины, а работу подыскивают настоящую, не в дурацком ателье за копейки.

Патрисий замурлыкал басом, и Даша остановила себя, поняв, что заново перебирает обиды, а с детства знала — ночью этого нельзя. Бабушка говорила «ночные обиды, как голодные мыши — только грызут, ты их, Дашенька, не думай, прочь гони, пусть утром приходят».

— Приходите утром, — шепотом сказала в мигающий экран и отключила телефон.

Как тень, бродя по освещенной призрачным светом мастерской, нашла свою сумку, достала сигареты. И, накинув на плечи наметанную шубку с одним рукавом, полезла на табуретку к окну.

Мороз щипал щеки и уши, дым упрямо лез обратно, но Даша терпела. «ОРХИДЕЯ» за проспектом стояла темным кубом, кое-где продырявленным желтыми квадратиками. Огромные буквы горели синим, зеленым и белым светом, томно и страстно.

В самом верхнем желтом квадратике появился черный крошечный силуэт. Что он там видит, из света в темноту? Наверное, дорога видна ему сверху, как бегут по ней белые и красные огоньки, это люди едут по своим делам, в дома, где их ждут. Где они не одни, в сумраке у открытой в мороз форточки. Всхлипнув, Даша выкинула в ночь окурок, обжегший пальцы. Наклоняясь, протянула руку и нащупала выключатель яркой лампы, висящей над гладильной доской. Щелкнула, раз-другой, освещая вспышками пустоту большого зала. И выключив, посмотрела на дальнее окошко. Человека уже не было.

«Конечно,» — подумала горько. И замерла. Свет в окне погас, снова зажегся, опять погас. И — загорелся квадратик желтого окна, выскочил в нем крошечный силуэт. Поднял тонкие ручки, скрестил над головой и развел в стороны. Даша улыбнулась, вытирая слезы. Зная, что не разглядит, все равно помахала в сторону окна рукой и захлопнула форточку.

— Патрисий, — позвала, укладываясь на диван и подтыкая со всех сторон плед, — иди, тут тепло.

Кот пришел, увалился поверх живота тяжелой тушей, обмяк, громко мурлыкая.

— Ты постарайся, пусть мне не снится больше, что я осьминог, хорошо?

— Муар, — согласился Патрисий.

Утром, Галка, наливая себе чай, рассказывала о планах на день, и присматривалась к Дашиному бледному лицу. Оборвав себя, сказала:

— Так, колись. Звонил, да? И не реви, пожалуйста. У нас сегодня прямо с утра примерка, люди придут. Работы море.

Разламывая сильными пальцами пирожок с капустой, выслушала Дашин унылый рассказ. Сложила обломки пирожка в тарелку. Поставила на пол и кыскнула кота. Патрисий пришел, понюхал и величаво удалился. Постояв в отдалении, вернулся, снова понюхал куски пирожка и демонстративно заскреб линолеум, закапывая тарелку.

— Аристократ, не жрет капусту, — отметила Галка, вытирая руки. Сунула ближе к сердитой плачущей Даше надорванный пакет с салфетками.

— Ну, раз надо, поплачь. Умоешься потом. У меня вот что для тебя…

— Да ты и так, мне-то… — Даша хотела рассказать, что Галка разрешает ей ночевать и вообще, и Даша ей за это очень благодарна, потому что у всех кто-то есть, одна она только такая вся несчастная и одинокая, но смогла только сказать:

— Ы-ы-ы, — и уткнулась в салфетку распухшим красным носом.

— Ну, я с тебя тоже свою пользу имею, — правильно истолковав Дашин тоскливый вой, ответила Галка, — чуть ли не в рабство тебя взяла. Но нам надо выстоять, Даш. Я и себя не жалею, ты знаешь. Так вот. Скоро праздник. Мы тебе платье пошьем. И ни у кого такого не будет.

— Так не из чего же-е-е…

— Купим. Поедем к индусам и купим. А чтоб ты не мучилась дурной своей совестью, пусть это платье будет первым в нашей весенней коллекции. Фигура у тебя хороша, лицо тоже достойное, когда не рыдаешь. Выйдешь в нем на дефиле.

— Нет! Я… я… Да не умею я!

— Не сумеешь, тогда просто фотосессию сделаем. В «Орхидее» студия открылась, там два мальчика-фотографа, им портфолио нужно для рекламы, нам фотки нужны. Я уже с одним договорилась. Между прочим, лапочка такой!

Галка вытянула ногу в изодранном в бахрому клеше и, полюбовавшись, закатила карие с поволокой глаза.

— Та-акой секси, м-м-м, жаль, нищий. Прикинь, он меня в мачку пытался пригласить! Поехали, говорит, Галочка, на Новокузнецкую, на метро, там рядом Макдоналдс! Дашка, на метро, а? В мачку за гамбургерами.

— Они вкусные, — робко сказала Даша, комкая пятую салфетку.

— Пфф. Дело не в том, вкусные или нет. А марку держать? Это в первый раз — бутеры. А на пятом свидании я что, носки ему стирать буду?

Даша неловко пожала плечами. Она и постирала бы, что тут такого. Если любовь, например.

— Мы отвлеклись. Иди умойся, скоро придет эта, из нашего подъезда, шубу свадебную мерить. А как платье придумаем, сгоняем вдвоем за тканью. И будешь, Даша, счастливая, на Новый год.

— Галь. А ты, правда, думаешь, что от платья счастье мне будет?

Галка встала. Вытерла салфеткой рот, оставляя на ней яркие пятна помады. Осмотрела в дальнем зеркале свою невысокую крепкую фигуру, в свитерке с большим воротником, с продернутыми через вязку кожаными шнурами, в джинсах с изукрашенными до колен штанинами — свежепошитых и потому самых любимых. Кивнула кудлатой каштановой головой.

— От такого платья, что мы с тобой построим — одно сплошное счастье, Дашка.

Даша сидела у окна, — шубка, смешная, из розового в черные квадраты меха, грела ей коленки. Тыкая иголкой в рукав, она думала о Галкиных словах. Платье счастья. Хорошо сказано. Но если бы все так просто…

Наметав рукав, она сунула в шубку руки и, запахнувшись, прошествовала в примерочную — под смешки и ахи девочек. В полутемной пустой кабинке осмотрела себя в высоком зеркале. Хорошая такая Даша, высокая, стройная пока еще, хотя пуговицу джинсов уже приходится расстегивать, когда садится (чортовы клиентки с их чортовыми конфетами и плюшками, несут и несут). Длинные русые волосы, собранные в хвост, лежали на меховом плече. Она повернулась, стягивая шубку в талии, посмотрела на себя со спины.

…Невеста будет в платье, купленном в бутике, — платье открытое, с голыми плечами и огромным вырезом. Ну да, кругом флердоранж, символ невинности, а украшает он нынче откровенные, зазывного кроя наряды. Наверное, невесты и не знают, к чему на их платьях и шлейфах эти наивные белые цветочки…

Даша фыркнула. Невеста выходит замуж в третий раз, — крутясь на примерках в розовой шубке, много чего рассказала девчонкам. Им, мастерицам, много рассказывают, будто они врачи. Вот и в Южноморске, все заказчицы поверяли Даше свои сердечные тайны и семейные неурядицы.

Она сняла шубку и вышла из кабинки. Полноватая, крепко семейная Настя, сунув руки в широкий карман передника, отдыхала на пороге раскроечной. Проводила Дашу прохладным взглядом.

— И что ты, Дарья, все перед зеркалом крутишься, да все в чужих вещах. Красивая-красивая, не переживай.

Даша повесила шубку на плечики и забрала с настиного стола сложенный крой подкладки. Подхватила рукой скользящие куски красного атласа. Хотела объяснить — не для красы крутится, ведь надо посмотреть, как рукав сел и вообще. Но, раскидывая по столу алые лоскуты, вдруг вспомнила:

— Галь… Галя! А ведь я шила такое платье! Там, у нас. Ой, как это было!

Аленка загудела было, нажимая ногой на педаль оверлока, и тут же застопорила машинку. Открыв рот, приготовилась слушать. Галка кивнула, убрала со щеки каштановую крутую прядку:

— Наметаешь, и чайку попьем. Расскажешь.

Даша, улыбаясь, снова взяла иглу, сложила скользкий шелк, такой ласковый к пальцам. И мерно заработала руками, ловко подхватывая и сдвигая лоскуты.

Сказка о красном платье

В Южноморске солнце светило на бульвары и пляжи, на длинные стрелы портовых кранов, прыгало в стеклянных бусинах вод городского фонтана. Много солнца в приморском маленьком городе. И много женщин. Это тут закройщица Настя провожает Дашу ревнивым взглядом, одергивая передник на круглых боках, а там, на горячем асфальте, цокая каблучками, помахивая сумочками, разодетые, как тропические птицы, красавицы ходили полками, стреляя по сторонам жирно накрашенными глазами и поправляя богатые волосы. Кто знает, что было в воздухе ли, в воде ли Южноморска, отчего девочки вырастали в таких красоток. И даже лишняя косметика и бусики-блестки-висюльки не портили их до конца. Разве спрячешь высокую грудь, круглые бедра, длинные ноги, блестящие зубы? И охотничьего блеска в глазах не погасишь.

Город растил своих мужчин и отправлял их в рейсы, к берегам Аргентины и Антарктиды. А жены оставались на берегу — ждать. Полгода соломенного вдовства, две недели суматошной семейной жизни. И так — годами, десятилетиями. А потом навалилась на город перестроечная разруха и те из мужчин, кто хоть что-то умел, уехали на сезонные работы, да в ту же Москву, зарабатывать живые деньги. И заводить новые семьи. А женщины, привыкшие ждать, ждали. Дочери их росли в городе, где на десяток девчонок не девять ребят приходилось, — хорошо, если двое. А счастья хотелось.

Наташу привела соседка. Подружка-соседка. Наташа была учительницей, деловитой пергидрольной блондинкой, пухленькой, как пластмассовый пупс. Одетой в лучших традициях южного города — черные кружева, золотые шпильки и фальшивые жемчуга вокруг аппетитной шейки.

— Я летом в пансионат еду, на весь сезон, — строго сказала Даше, разоблачаясь до кружевных стрингов и развратного лифчика, — барменом. У меня осенью дочка в институт, деньги нужны. А мне нужно платье, вечернее, но чтоб работать было удобно. И чтоб не надоело за три месяца. И чтоб… чтоб…

Она пошевелила пухлыми пальцами и изобразила лицом многое. Даша кивнула.

— А цвет?

— Красное!

А какое же еще могла захотеть себе платье кружевная блондинка? Платье-праздник, из шелестящего атласа, с подолом в пол. С маленькими рукавами, открывающими полные плечики и красивые руки. И вы там все, слышите, все, кто приехал тратить свои деньги, все, кто за столиками — замолкните! Королева идет!

Пережив приступ вдохновения, Даша кинула на диван сантиметр, усадила Наташу в кресло и быстренько нарисовала ей желанное платье, комментируя каждый штрих. Наташа зачарованно слушала и в больших строгих очках отражалась величественно прекрасная летняя Наташа — в неимоверно красивом платье, а перед ней штабелями поклонники, попираемые золотыми туфельками. Умерли, захлебнувшись слюной. И пока Даша записывала мерки, Наташа благосклонно посвящала ее в свою личную жизнь.

— Я давно уже одна, сын в школе, дочка вот уедет, если деньги будут. А еще у меня аллергия. На мужчин.

— Да?

— На запахи их козлиные. Он, Дашенька, ко мне, а меня, прям, выворачивает всю!

Округлыми жестами показала, как именно и куда ее выворачивает. Даша сочувственно покивала.

— Но зато Эля меня научила, как написать в американский каталог! И ты знаешь… — она выдержала торжественную паузу. Даша изобразила напряженное внимание.

— Мне написали целых тридцать человек! Представь, тридцать!

По южноморским меркам свет должен был обрушиться от такого количества мужчин, заинтересованных в одной Наташе, понимала Даша и потому отреагировала, как надо — бросила на стол карандаш, сложила руки на груди и сказала:

— Ах!

— Да, — скромно подтвердила Наташа, осматривая маникюр.

— Выбрала кого-нибудь?

— Н-ну… В общем, пока еще переписываюсь. И да, я тебя попросить хотела.

Она вынула из парчовой сумочки измятую школьную тетрадку, раскрыла. И посмотрела на Дашу, вдруг замявшись.

— Эли нет дома, а мне нужно письмо перевести. Хотела сегодня отправить. А я французский учила. Может, посмотришь, Эля говорила, ты умница.

Даша открыла протянутую тетрадь. Выхватила глазами несколько строчек и, сглотнув, посмотрела на скромно сидящую блондинку. Наташа так и не оделась, стойко пережидала жару, вытирая шею кружевным платочком.

— Что?

— Наташ… у тебя тут вот, написано «я хочу поцеловать каждый дюйм твоего тела»…

— Ну да.

— Не знаю… Вы уже давно переписываетесь?

— Нет, это второе письмо. Но ведь знаешь, сколько желающих! А если кто-то напишет раньше?

— Да, действительно… А это тут, я не разберу…

Наташа нагнулась и, ведя пальчиком по строчкам, медленно, как на уроке, внятно произнесла:

— И мы с тобой зажжем прекрасные свечи, выпьем по бокалу чудесного вина, а потом будем вместе бежать по ночному пляжу, а трепетные волны будут ласкать наши босые ноги.

Даша молча смотрела на убедительное и немного сердитое лицо, обрамленное белыми, как бумага, локонами.

— Что тут сложного? — с учительским раздражением поинтересовалась Наташа, — или может быть так, если тебе сложно «поставим свечи, нальешь вина, и побежим по пляжу»…

— А лет-то ему сколько?

— Кажется, семьдесят, нет, семьдесят два.

— Наташа, не будет он с тобой по пляжу бегать, — вынесла вердикт Даша, — ты вон какая, спортивная. Не угонится.

— Да? — Наташа слегка расстроилась, но оглядела свою крепенькую фигуру с гордостью и удовольствием, — ну ладно, не будем бегать, напиши «пойдем по пляжу, и волны будут…»

Даша отодвинула тетрадку. Вскочила и прошла по комнате, подняв горячий сквозняк — за окном ярилась майская жара.

— Так нельзя. Нельзя! Думаешь, он не поймет, что наврала? Ты его моложе на тридцать лет!

— На тридцать три, — обиженно поправила гостья, — но мне надо быть первой. Там такие девчонки, в каталоге — сплошные купальники и ноги! А написал мне! И потом, он сам попросил.

— Что?

— Чтоб письма были откровенными! Вот что!

— Старый козел!

Наташа встала, суетясь, втиснула себя в узкую юбку, застегнула пуговки на кружевной блузке. Поправила мокрые от жары волосы. И села снова, прижимая к животу дурацкую блестящую сумочку. Сказала вдруг задрожавшим голосом:

— У меня астма. Я все деньги на лекарства трачу. А Ленка в институт, а Юрке джинсы нужны и кроссовки. Этот, Вильям, он обещал, что повезет меня к врачам, устроит лечение. Я, Даш, уже десять лет так живу, с копейки на копейку и все одна. И что мне делать?

Они смотрели друг на друга в томной от жары большой комнате. Даша крутила в руках ножницы, Наташины очки сверкали, когда она поворачивала голову.

Щелкая большими ножницами, Даша думала о раскрашенных молодых девчонках, которые даже за хлебом в магазин выходят, как на охоту. А по вечерам зашивают стрелки на колготках, длинным волосом из собственных каштановых или белокурых локонов, потому что цвет подходящий и мама так делала, научила… а надо бы просто выкинуть, и купить новые — сразу дюжину.

— Давай тетрадку. Я вечером Эле позвоню, придумаем что-нибудь. А на примерку придешь, во вторник, хорошо? Молнию купи, длинную, с камушками, на спине вошьем, будет сверкать. А по вырезу сделаем шов блестящей ниткой, чтоб — красиво.

— Ах, — теперь уже сказала Наташа.

Платье шилось, лето наступало, дыша горячим солнцем, томно пахла акация. И во время примерок Даша узнавала новости — о Вильяме, его большом доме на побережье Флориды, о двух автомобилях и счете в банке.

Когда красное платье сумасшедшей красоты было готово, Наташа надела его, покрутилась перед зеркалом и, оставив деньги, снимать не стала — ушла прямо в нем, в белую жару и крики играющих во дворе мальчишек. А последние новости о любвеобильном Вильяме Даша узнала от соседки, прибежавшей «подкоротить юбку». Эля сидела в гостевом кресле, пила кофе и возмущенно рассказывала:

— Такой оказался козел, Даш, ну та-акой козел! Пишет и пишет, и все требует, чтоб ответы были сексуальные. А в последнем письме, ну, козел, ты, говорит, приедешь, я говорит, лягу, а ты мне сядешь на лицо… — она фыркнула, забрызгав колени, и вытерла рот рукой с фиолетовыми ногтями, — и я буду пить… твой… джус!..

— Гурман, однако!

— Да это бы ладно! Ну, захотел старикан порезвиться! Но я тут переводила письма еще девчонкам, так прикинь, это старое одоробло пишет и им тоже! То же самое!

— Да. Обидел наивную девушку Наташу. Мать двоих детей. Учительницу.

— Дашка, не нуди. Короче, мы его послали. Я все, что знала, по-английски, все ему написала. Пусть утрется.

* * *

…Даша поставила чашку и прислонилась к гипсокартонной стеночке чайного угла. Болели плечи, щипало в глазах, но еще надо было сметать брючный костюм и отутюжить складки на юбке. Настя, пригорюнившись, сидела напротив, и, подперев одной рукой щеку, другой отщипывала кусочки зефира, складывала в рот.

— А платье-то? — спохватившись, спросила, — оно как, пригодилось?

Даша улыбнулась.

— Эля сказала, там, в Ялте, нашелся один, на которого у нашей учительницы аллергии почему-то не случилось. Я думаю, они вместе гуляли…

— По пляжу, — в тон Даше сказала Галка.

— И волны ласкали их босые ноги! — хором закричали обе.

* * *

Обметав петлю, Даша остановила машину и потянулась, закидывая руки. За угловатым корпусом швейной машины светило дневным снегом большое окно, и мелькали снаружи силуэты рабочих в оранжевых куртках. Один остановился, удобнее перехватывая какой-то шест, прижал лицо к стеклу, корча Даше страшную рожу. Она оглянулась и, убедившись, что все заняты, скорчила рожу в ответ. Чернявый мужчина оскалился, приветственно взмахивая палкой.

— Дарья, хватит строить глазки гастарбайтерам, — подойдя сзади, Галка сунула на край стола ворошок цветного шифона, — тебя банкиры ждут. Ну-ка, глянь, что с подолом сделать? Оверлоком его или опекочку?

— Он первый начал, — оправдалась Даша, перебирая руками яркую ткань недошитого платья, растянула, любуясь. Шифон стал похож на витраж, зимнее солнце, протекая через прозрачные переплетения, щекотало глаза.

— Ах, красота! Но куда ж она наденет такую попугайщину?

— Нормально. У них растаманская вечеринка, там вообще сплошная радуга.

— Тогда можно, — величественно разрешила Даша.

— Куда ты его бьешь? — закричала Галка, и Даша уронила платье на пол.

Галка кинулась к выходу, пальто, подскакивая, прыгало на плечах.

— Кого бьют? — выглянула из своего закутка Настя. Алена зашипела утюгом.

За окном теперь рядом с ватниками и оранжевыми робами мелькало леопардовое пальто. Галка носилась по дощатому помосту, — размахивая руками, пыталась отобрать у рабочего металлический шест.

— Не бьют. Прибивают. Похоже, не туда, — Даша собрала рассыпанные лоскуты и, разложив шитье на столе, стала острым мелком размечать ткань.

— Лошадью ходи, — подсказал у окна Миша, глядя, как Галка беззвучно открывает рот, что-то доказывая рабочим.

— Туда не ходи, сюда ходи, — запищала Алена, вступая в озвучивание.

Снаружи делали помост для витрины. Даша представила, какая скоро возникнет там красота, и улыбнулась. Галка творила чудеса. Только что сидела, склонив кудлатую голову над очередным заказом, и вот уже мигнет в полуоткрытой двери пятнистый край пальто, а через пару часов — привезли манекены, или столпились в длинном холле неуклюжие по зиме работяги, с видимым удовольствием спотыкаясь о ножки дам, ожидающих примерки. Или, командуя, вбегает непутевый экс-муж Коля и, махая руками, руководит курьером, что втаскивает за Галкой, пыхтя, огромный рулон прокладочного флизелина. А она уже снова сидит, будто и не исчезала, жует откушенный на ходу пирожок, игла равномерно посверкивает в пальцах.

По вечерам, когда все расходились, Галка оставалась с Дашей пить чай и, прихлебывая из огромной кружки, жаловалась на нехватку времени и денег.

— Ну, ничего, ничего же не успеваем, Дашка, — говорила своим медленным голосом, щуря усталые глаза. И часто перед уходом, уже накинув пальто и усадив на голову меховую бейсболку, вдруг застревала у машинки, еще что-то доделывая.

Но работа шла, в ателье появлялись новые ткани и вещи, а сшитые — исчезали, разбредаясь по заказчицам. Вот и Дашино платье счастья уже нарисовалось на альбомном листочке, что висит на стене, радуя ее. Резкими взмахами фломастера очерченная женская фигура, с ниспадающим подолом, с подхваченными драгоценными булавками плечами и хитрой драпировкой от груди на одно бедро. В разрезе одной быстрой линией нарисована красивая женская ножка, и Даше было приятно думать, что это ее нога и ее изгибистая фигура: это она выйдет из примерочной и, придерживая подол кончиками пальцев, пройдет по накиданным на пол обрезкам и старым выкройкам. А все, конечно, ахнут. Потом она конечно, куда-нибудь в этом платье завеется. Галка обещала взять ее в клуб, к Милене, может быть даже на Новый год. Жаль туда нельзя с котами, Патрисию придется встречать праздник одному, запертому в мастерской.

Хлопнула дверь, по ногам пробежал сквознячок. Бросив пальто на вешалку, Галка уселась и снова схватила цветной шифон.

— Уже начала? Ну, славно, — сунула платье обратно, — доделаешь, поедем за тряпкой на твое платье. Сегодня распродажа у индусов.

— Галя, а деньги-то?

— В счет зарплаты возьмешь. А мне там надо рядом посмотреть кожи и шкурки. Может что попадется.

Даша укладывала узкую подгибку, строчила, ловко ровняя на ходу пальцами. И, останавливая машину, расправляя ткань, посматривала на Галкин эскиз своего платья, прикнопленный к стене перед глазами. Его еще нет, но на самом деле — оно уже есть, даже несколько их: если купится тяжелый, как русалочья чешуя, голубой с серым отливом шелк — одно платье, а если тонированный, от шоколада к бежевому, жатый атлас — уже другое. Есть еще всякие блестящие, бисером и пайетками расшитые ткани, но Даша их не любила, слишком много блеска, это брюнеткам хорошо в таких знойных вещах, а не ей — русявой и сероглазой. Но если из такой ткани шить, получится еще одно платье, совершенно другое.

Клиенток не было, работа шла мерно и быстро, каждый делал свое. Настя чаще других появлялась из своего закутка, деловито проходила к чайному столику, что-то складывала в рот и, жуя, снова уходила, склонялась над выкройками. Алена налегала на фыркающий утюг, хмурила бесцветные бровки и шевелила губами — заочно воспитывала мужа. Он у нее был геймером, из ушибленных. И Алена всю личную жизнь тратила на попытки оторвать мужа от компьютера. Дома, из ателье по телефону и даже в воображении. Муж был на три года моложе двадцатидвухлетней Алены и, Галка, слушая, как та увещевает его, взволнованно сопя в трубку, хмыкала «наш детский сад, младшая группа».

В дальнем углу, почти неразличимый среди корпусов машин и холмов раскроенных вещей, тихой мышью возился Миша. Изредка его было слышно, когда, устав, он припадал к телефону, сахарным голосом заводя голубиное «Любань, а Любань…»

И, освеженный очередным отказом, снова брался за работу. Его огромная Любовь ушла работать в тот самый шторный цех, которым Галка пугала свою команду. Иногда снисходила к Мишиным ухаживаниям. Наутро Миша прибегал с опозданием, запирался в туалете побриться и пел оттуда фальшивым голоском бодрые песни, а потом, расстелив свитер на раскроечном столе, освежал его общественным дезодорантом, всячески подчеркивая, что дома — не ночевал.

— Нам бы девочку, на ремонт, — вздыхала Галка, окидывая взглядом горы вещей, которые жильцы их большого дома несли без перерыва. Сломанные молнии на джинсах, обтрепанные подолы, прорванные локти, лопнувшие швы на кожаных пальто и куртках:

— Мы бы миллионерами стали за месяц на этом ремонте. И кредит отдали бы без проблем.

Но с девочками на ремонт была проблема. Те из портняжек, что шили хорошо, как правило, уже были ушиблены желанием творить нечто. А кто шил плохо, в мастерской не задерживался.

После обеда Галка и Даша отправились к индусам. Одеваясь, Галка пересчитала деньги в бумажнике, нахмурилась и покачала головой. Даша храбро сказала:

— Может, ну его, платье? У меня есть маечка, без лямок. С джинсами могу.

Но Галка сунула кошелек в клатч:

— Двинули. Их все равно никогда не хватает.

Индусы арендовали большой подвал жилого дома и, понастроив перегородок и стенок, сотворили чудесный лабиринт, в котором лежали штуки цветных шелков для сари, переливалась парча драгоценных оттенков, громоздились рулоны мягкой шерсти. Ходить там можно было бесконечно, натыкаясь на спрятавшихся посреди безмолвного великолепия вежливых смуглых мальчиков в черных костюмах, которые кланялись с улыбками, вытаскивая из тайных углов новые и новые сокровища.

Спустившись по узкой каменной лестнице к железной двери, Галка остановилась. Махнула рукой в сторону отдельного черного прохода.

— Там временный склад, кожи и шкуры. Куда сначала пойдем?

Даше хотелось туда, где лежит ее будущее платье. Но — кожа. К натуральной коже она была неравнодушна. И хотя маялась от сомнений, а хорошо ли это — шить одежды из бывших зверей, устоять против искушения не могла никогда. Было что-то правильное в том, как ложилась под пальцы теплая, настоящая кожа, как поскрипывала, сминалась или топорщилась, в зависимости от выделки. Даша с закрытыми глазами, на ощупь могла определить — шевро это или телячья, хром или просто свиная, из которой шьются турецкие кожанки. И в ателье на работу была взята, когда, придя и еще только собираясь что-то сказать, поставила на стул свой замшевый рюкзачок. Галка тогда, отложив недошитую тряпочку, пощупала замшу, рассмотрела лямки и кармашек, спросила, не слушая:

— Сама что ли сшила? — и вытянула шею, разглядывая длинную, вышитую мехом по подолу юбку, — и это сама? Завтра приходи, с утра работать…

— Пойдем на кожи смотреть, — решила Даша, и они ступили в темный коридорчик.

Полная дама за столом у входа показала рукой в зальчик, где ходили, как по музею тихие фигуры:

— Метраж на стендах, цены указаны. А в центре, в загородке — Клондайк. Уценка, остатки.

Галка гордо прошла к стендам, а Даша устремилась к Клондайку. Наклонилась, перебирая руками лоскуты и целые шкурки. Хватала одну, рассматривала, откладывая в сторону и ревниво косясь на роющихся соперниц. Смотрела на цену, пришпиленную к уголку, вздыхала и совала в общую кучу отобранные для себя куски, чтоб, постояв, опять вытащить их и припрятать в уголке загородки. А потом выпрямилась, вцепившись в мягкую эластичную шкурку, прильнувшую к рукам.

— Ну и цены у них на стендах, е-мое, — сказала за спиной Галка. Протянула руку к Дашиной находке.

— Что нашла? Ну, ты чего? Посмотреть-то дай!

— Это лайка, — похоронным голосом сказала Даша, не выпуская из рук край шкуры, — итальянская.

— Вау… блин.

Они стояли напротив, мяли кожаный лоскут пальцами. Галка потянула край, прикладывая к бедру:

— Кайф. Я бы из нее…

— Галь! — Даша нагнулась и другой рукой выудила еще одно сокровище, — вот, смотри, как сыромятина, видишь? Ты потрогай, потрогай!

— Трогаю…

— Галя. Еще три года назад, я это все нарисовала! А перед тем год думала. Это — «Охота на единорога»!

— Как?

— Ну вот, смотри! — она прижала лоснящуюся шкуру к груди, расправляя и натягивая:

— Единорог, он идет только к девственнице. Понимаешь, белые такие прозрачные рубашки, обязательно из натурального, шифон, батист. Жатые. И поверх, из этой кожи — широкие пояса, корсеты, шнуровки. Яркие, коричневые. Они меняют силуэт, понимаешь? Надеваешь жилет на лямках, жесткий такой, чтоб еле вздохнуть. И вместо рубашки сразу получается — платье. Или поверх широких штанов — крошечные шорты, рыжие, стянутые в боках кожаными шнурами. А дырки просто пробиты, или прорваны, будто проткнуты.

И, боком осторожно отпихивая других покупательниц от найденных сокровищ, спросила с отчаянием:

— Ты это видишь? Это будет, как песня в лесу. Ну и волосы, длинные, до попы, схваченные кожаными обручами. И босиком. Или сандалии. С ремешками вокруг ноги. Я тебе нарисую, потом, детали всякие…

Галка подхватила другой кусок, прижала к себе, обтягивая грудь и выпятив квадратную челюсть, осмотрела себя. Даша закивала.

— Сколько надо кож? — деловито спросила Галка.

И они вместе нырнули в вороха, копаясь и отбрасывая ненужное.

— Пять тут есть. Нет, вот еще. И еще одна. Семь шкурок.

Галка пересмотрела ценники на уголках, подняла на Дашу глаза:

— Впритык, все наши деньги. А платье, Даш?

— Платье…

Платье висело, нарисованное, любовно продуманное до мельчайших деталей, уже сто раз надетое — когда усталая Даша вытягивалась на скрипучем диване в раскроечной комнате. И сто раз, засыпая, она шла в этом платье в клуб, мимо охранников с их фейс-контролем, и все смотрели-смотрели. Приглашали танцевать…

— Платье… Галь, подождет, а? У меня майка есть, без лямок. Я в ней ничего так.

— Майка у нее без лямок, — Галка думала, шевелила губами, напряженно рассматривая сложенные мягкими четвертушками кожи, — мне вон за анискины лыжи отдавать деньги. За квартиру платить. Витрина еще эта, дурацкая.

Даша молчала, держа у живота ворох шкурок.

— Ладно. Иди на кассу, пусть выпишут чек.

В метро ехали молча. Иногда по очереди вытаскивали из сумки уголок шкуры, рассматривали. На остановке, когда поезд замолчал ненадолго, Галка нагнулась к Дашиному уху:

— У меня юбка есть, хотела Аниске перешить, а то не влезаю. Возьмешь на праздники. Красивая, с бархатными каракулями, как раз в тон твоей майке. Мне она выше колена, а тебе будет супер-мини. Самое оно.

— Спасибо.

— Нам еще батист теперь искать, — раздумчиво сказала Галка, — Даш… Если мы не пошьем это все, то будем полные дуры. Нет, овцы. С сумкой добра.

Даша закрыла молнию на сумке, взялась за ручки. На эскалаторе сказала:

— Знаешь, говорят обычно, что Адам и Ева ушли из рая голые, и плакали. А на самом деле в библии написано: дал им Господь одежды из звериных кож, чтоб защитить их от холода и зноя.

Глава 5. Охота на единорога

В которой Даша предается тоске, боится комиссий и проверок, а стремление поддержать свое творческое реноме знакомит ее с новыми заказчиками, после чего все заканчивается волнующими обещаниями

Пронзительно освещенная витрина громоздилась горами розовых колбас и аппетитных копченостей. Даша заглянула в кошелек, высчитывая, на что хватит, чтоб и вкусно и недорого. Вздохнула и тут же выдохнула, расстроившись — пояс брюк врезался в живот. Отвернулась от вкусностей и решительно прошла в овощной отдел. Там было ярко. Над холмами зеленых яблок, красных гранатов, оранжевой хурмы свешивались елочные гирлянды и сверкающие хвосты новогоднего дождика. Крутились на тонких нитках вырезанные из салфеток снежинки. Цены на аскетическую растительную пищу были повыше, чем в колбасном. Даша, приуныв, отошла к бочке с доступной квашеной капустой, в которой торчала длинная металлическая вилка. И вдруг тоска навалилась на нее, будто упав с белого потолка.

— Вы берете? — толстая дама оттеснила Дашу и заработала вилкой, нагружая прозрачный пакет. Та закинула на плечо рюкзачок и пошла к выходу, ничего не купив.

Стеклянные двери услужливо разошлись, и, выскочив на холод, Даша оглядела высокие дома с горящими квадратиками окон. Кругом праздник! Тащат елки, везде, как сумасшедшая, мигает иллюминация, по радио, которое Миша постоянно слушал на работе, диджеи орут свои поздравления. Новый год уже через неделю. А она — спит на диване, и все ее невеликие вещи утолканы в две сумки, стоят в дальнем углу, чтоб не мешались под ногами. Чтоб просто расчесаться, приходится расстегивать молнию, доставать щетку и косметичку, а после прятать все обратно… Мыться в туалете над раковиной, раздевшись до пояса, неловко стукаясь локтями о холодный кафель, а потом затирать тряпкой лужицы воды на полу. Как много оказывается надо для того, чтоб просто чувствовать себя человеком, без всякой роскоши — просто жить.

И никакого просвета не видно, только работа-работа без конца.

Сбежав по ступенькам, пошла по скрипящему снегу, закрывая лицо капюшоном, щурясь от слез, когда в глаза попадал яркий свет праздника. Праздник… Никогда такого праздника не было у нее еще, ни-ког-да!

Внутренность жилых кварталов была полна людьми и автомобилями, кто-то черный постоянно перебегал ей дорогу, кто-то серый обгонял, кто-то неразличимый в вечерней темноте, бликующей огнями, торопился навстречу. Чужие люди, занятые каждый своей жизнью.

Горло заныло от ледяного воздуха и Даша, замедлив шаги, вспомнила с раскаянием — Патрисий, она не купила ему поесть. Развернулась и медленно пошла обратно, в чужой свет супермаркета.

Взяв с полки коробку корма и пакет наполнителя, двинулась к кассе, по дороге решительно прихватив для себя копченых куриных крылышек, банку оливок и плитку черного шоколада.

«Сожру все сразу, растолстею и покроюсь прыщами» подумала мстительно, суя раздраженной кассирше деньги. И отрывистым голосом, вся в мыслях, рыкнула, отходя:

— С наступающим!

— Спасибо! — голос у кассирши был не приятнее и выражение лица тоже.

Даша выскочила на крыльцо и несколько истерично расхохоталась.

Окна ателье светились — там все еще сидела Галка, и Даша могла спокойно войти, не привлекая внимания консьержки. Потыкав в цифирки замка, потянула дверь. Снова потыкала и опять потянула. Дверь не открывалась. Даша нажала кнопку.

— Чего надо? — прокаркал голос из динамика.

— Я в ателье!

Динамик заскрежетал и отключился. Даша растерянно потопталась на крыльце и снова нажала кнопку.

— Чего?

— Впустите! Мне в мастерскую!

— Нет. Ночь скоро.

С изумлением глядя на черную дырку динамика Даша замерзшей рукой вытащила телефон. Галкин номер не отвечал. Ну, то бывает, — бросила его на столе под ворох тряпья, а он разрядился. И что делать? Швырять в окно снежки?

По женской вредности мгновенно и сильно захотелось писать, и Даша запрыгала на ступенях, пожимаясь и беспомощно оглядываясь. Как назло и в подъезд никто не заходит. Снова нажимать кнопку переговорного она боялась: после того, как задушенную крысу Патрисий зачем-то унес на диван в дежурку, отношения с вахтерами никак не улучшились. Напротив, началась партизанская война. Консьержки были уверены, что крысу подбросила сама владелица ателье. О существовании кота они не знали. И хорошо, а то написали бы очередную жалобу в очередную инстанцию.

— Галя, черт, да возьми же ты трубку! — она снова и снова нажимала кнопку вызова на телефоне. И, еле терпя, села на ступеньки, стискивая колени.

«Уписаюсь тут, а потом замерзну. И смерть моя будет смешной и ужасной»…

— Вы что тут сидите? Отморозите все! — раздался над головой сочувственный мужской голос. Даша сквозь слезы разглядела массивный силуэт.

— Вот и откройте мне, — хмуро отозвалась.

Мужчина протянул ей руку, легко поднял со ступеней. Нажал кнопку на двери.

— Чего надо? — прокаркал динамик.

— Я из комиссии Гоблтролдиноюрпарка, — солидным голосом произнес спаситель, и уточнил, — с проверкой.

— Куда? — недопонял динамик.

— Арендованные помещения проверяем. Жалобы есть?

Динамик обрадованно захрипел, плюясь восклицаниями. Запищала, открываясь, стальная дверь. Мужчина пропустил Дашу вперед, одновременно отбирая у нее пакет с кошачьим добром.

— Вы чего, дайте! — испугалась Даша.

— Идите-идите.

Толстая неопрятная тетка, в куртке, наброшенной поверх клетчатого платья, обдав Дашу запахом алкоголя, устремилась навстречу мужчине. И закричала так, что визгливый голос заметался под высоким потолком.

— Эти вот, она вот тоже! Устроили бардак, чистый бардак, наркоманки сюда ездиют и ездиют на машинах своих. Ржут, регочут, матами ругаются, у-у-у, поблядушки! Ателье у них! Блятелье!

Даша, коротко оглянувшись на свой пакет в руке мужчины, побежала к мастерской, дернула дверь и рванулась в туалет, на ходу расстегивая джинсы.

Через пару минут, внимательно поправляя волосы перед зеркалом, слушала доносящиеся из мастерской невнятные голоса. Покусала губы, улыбнулась себе независимо и вышла на яркий свет.

Мужчина, в распахнутой коробом на груди дубленке, уже сидел на табурете, поставив пакет на стол, а Галка рядом слушала и кивала, ковыряя ножничками шов на недошитой вещи. Вдвоем посмотрели на Дашу. Она выжидательно — на них. Мужчина встал. Отряхивая меховую ушанку, сказал с улыбкой, обнажающей крупные зубы:

— Ну, пойду.

— Я провожу, — Галка положила шитье и, направляясь вслед за гостем, подмигнула Даше. Та села. Разворошив покупки, достала коробку и, насыпав Патрисию корм в миску под столом, легла на руки подбородком, лениво прислушиваясь к разговору в холле. Тихо и непонятно говорил мужчина, потом Галка засмеялась, довольно кокетливо. Хлопнула дверь и в вестибюле тут же заорала консьержка.

— Ну? — спросила Галка, возвращаясь к ножницам, — и где ты его нашла?

— Это он меня нашел, — пробубнила Даша, не поднимая головы, — на крылечке. Я войти не могла.

— Угу. Ой, а тут скандал был! К Аленище Соник заходил, помирились они. А потом снова поругались, в подъезде. Ух, Аленка его честила. Я выскочила, думаю, ножницы у нее отобрать, на всякий случай. А они — целуются. И тут эта корова выкатилась из своего угла. И, ну орать, про блядство, про дом свиданий. Я говорю — у них все законно. Он ее муж, говорю. А толку? Орала, что будет звонить и жаловаться, комиссию пусть шлют, с проверкой.

— Ойй… так это что, уже проверка приходила? Мужик этот? — испугалась Даша, припоминая свои неласковые ответы ответственному лицу.

Галка, прижимая к себе платье, прошла к зеркалу, оглаживая ткань. Ответила немного обиженно:

— Почему мужик. Мальчик. Вполне себе ничего.

— Ни фига себе, мальчик. Габаритный такой.

— Да уж, не Мишка наш, — фыркнула Галка.

— Я не разглядела, думала, щас на крыльце лужу сделаю. Только заметила — волосы светлые, из-под шапки.

Галка повертелась перед зеркалом, положила платье на стол, расправляя.

— Это, Дашенька, один из тех фотографов, помнишь, я говорила — студия в «Орхидее».

— Который тебя в мачку хотел?

— Нет, напарник его.

— А чего хотел? Ой, он же сказал, мол, с проверкой! Назвал что-то… тролльюрдинозавр-компания. Или комиссия. Наплел, да?

— Наплел, — засмеялась Галка, — а эти алкаши, они шифр сменили, теперь нам надо ключи заказывать, каждому. Завтра займусь. Не знаю, Дашка, чего хотел. С вахтершей пообщался, пакет твой мне вручил. Коту, говорит, привет передавайте. Спросил, как зовут.

— Меня?

— Нет. Кота. Я их познакомила. А тут и ты вышла, королевной, шумя водой в унитазе. И он свалил. Так что, это ты мне скажи — чего хотел?

Даша забрала волосы и закрутила их в хвост. Осмотрела у своего стола залежи срочных заказов, выдернула самый срочный и, усаживаясь, взяла в руки иголку.

— Ничего я не знаю, Галь. И знать не хочу. Тошно мне.

— Всем тошно, — наставительно ответила шефиня и тоже пригорюнилась, отходя от платья. Бродя по проходам и укладывая брошенные мастерами вещи, мрачно сказала:

— Эта карга еще пожарникам напишет, подожди. У нас ведь решетки без замка, разрешения на вывеску не дадут, пока не сменим. Эх, деньги, как в прорву. И тебя еще прятать.

— Давай повешусь, — серьезно предложила Даша, прокалывая шуршащий шелк, — вещи оставлю Патрисию, пусть продаст.

Галка глянула на Дашино убитое лицо. Взяла щетку и стала расчесывать густые волосы, с силой проводя по крутым кудряшкам.

— Глупая ты, Дарья. Повесишься, меня по судам затаскают. А кот твой лапы на себя наложит.

— Накладет.

— Нет. — Наложит.

— В горшок он наложит.

— Конечно, наложит. Вон уже миску корма сожрал.

— Му-у-ра! — оскорбленно отозвался Патрисий и, вспрыгнув на подоконник, стал вылизывать сытый белый живот.

— Галя…

— М-м-м?

— А эта фотостудия, в «Орхидее», где именно?

Галка подошла к окну, поманила к себе Дашу и показала наверх, туда, где светились в рядок несколько желтых квадратов:

— Под самой крышей. На верхнем этаже. Оттуда вид такой, прелесть. Неплохо там, три зала разных и еще жилая секция, с кухней. Чисто Париж.

Даша смотрела на желтые квадратики… Оттуда махал руками черный крошечный человечек, когда она курила в форточку. И светом ей мигал. Но разве оттуда хоть что разглядишь — через шоссе и остановки, магазины и детские площадки, с такой верхотуры.

Галка зевнула, погладила Патрисия по гладкой спине:

— Ладно. Еще поработать надо. А завтра утром балерун придет. Жену свою приведет, кучу вещей ушить надо, похудела она у него сильно, после медового месяца. Посмотришь на богему.

— Настоящая богема?

— Ну… Директор театра музыкального. Денег у него изрядно. Жена совсем девчонка, кажется, откуда-то привез. На бывшую мы у Талашовой когда-то шили, теперь вот на нынешнюю будем.

К ночи, проводив Галку, Даша почистила зубы, умылась и улеглась на скрипучий диван. Слушала гул лифта, неясные разговоры в подъезде, шаги и смех. Дала себе обещание позвонить завтра домой: ей очень не хотелось, — мама по голосу мгновенно определяла, что у нее не так. Но соскучилась ужасно. По мокрому ветру с запахом моря, по брату Тимке, уткнувшемуся в компьютер, и по теплой серенькой зиме, с зеленой травой на газонах и бледными цветочками на парковых кустах, обманутых зимним теплом.

Чтоб не заплакать, закрыла глаза и, прижимая к животу мурлыкающего Патрисия, стала думать о новой коллекции, которую надо обязательно отшить, сразу после праздников и начать, хоть по часику в день. Сон летал под мигающим потолком, трогал веки мягкими лапками, крутился, перемешивая реальность.

…Единорог. Зверь лесной, тайный, похожий на стройную лошадь. Девушка в белом, которую брали с собой, чтоб, поджав босые ноги, сидела на поляне, на ласковой траве, пела и звала. И зверь шел, обманутый девичьим, невинным. А за кустами прятались охотники. Не надо бы смерти, но что поделать, если она есть и неотделима от жизни.

Босая девочка в прозрачной рубашке подошла к Даше из сна, подняла руки и ткань потекла вдоль локтей к плечам, как тихая вода. Улыбнулась и, стягивая на талии широкий пояс, отблескивающий кожей, запела тихим гортанным голосом. Пояс захлестывал фигуру, губы девочки становились ярче, темнели глаза, а ткань на рубашке, превращенной в платье — просвечивала сильнее. Пересыпались, закрывая плечи, волосы, мелкими кудрями, такими несовременными… такими соблазнительными…

«Даже для меня» — сон прилипал к векам, отяжеляя их, и уже не отлетал от дыхания, делая его мерным и спокойным, — «что же о мужчинах…»

Даша спала, спал Патрисий, свесив с ее живота большую голову с белыми богатыми усами. Выпив пять стаканов чаю с печеньем, спала в каморке за поворотом вестибюля старая злая женщина в клетчатом платье и шерстяных штопаных носках.

Не спала широкая трасса, тянула по себе ленты огней, шумела моторами. И наверху, в фотостудии «Орхидеи» время от времени на фоне желтого квадрата окна появлялся крошечный черный силуэт. Опираясь руками о подоконник, стоял, будто ждал чего-то.

Наутро Дашу обуяло настроение хорошее, даже отличное, и вчерашнее уныние казалось смешным. Рабочий шум в мастерской радовал. Алена, помирившаяся со своим малолетним геймером, сияла глазами и пританцовывала у гладильной доски. Настя, на выдохе, с покрасневшим лицом, сумев затянуть сантиметр на талии до приятной ей отметки, воодушевленно жевала морскую капусту. Галка, отмахнувшись от унылых мыслей об улетающих в прорву деньгах, рассказывала анекдоты из жизни столичных кутюрье. Во всех анекдотах она блистала и повергала соперниц и соперников своим талантом в прах. Во что Даша под сегодняшнее настроение охотно верила.

И Патрисий, сидя среди бумажного хлама на подоконнике, мыл усы лапой и был красив чрезвычайно, облитый нежданным зимним солнышком.

Закончив с примеркой, Галка подтащила к большому столу табурет и села, раскрыв альбом на чистой странице. На белой бумаге под задумчивыми штрихами появлялась то женская головка в повороте, то нога, поставленная на носок, очертания юбки, с краем, приподнятым пальцами.

— Твое? — спросила Даша, заглядывая ей под локоть. На листе шагала на них целеустремленная дама, в мешковатом комбинезоне с модно спущенной мотней и большими пуговицами на широких лямках.

— Не. Талашовой новая коллекция.

— И там все такое вот? Мешками?

Галка подняла голову и посмотрела — снизу, но свысока.

— Ты, Даш, соображаешь, извини, немножко по-деревенски. Красота разная бывает.

— Да некрасиво это, — сказав, Даша тут же испугалась и постаралась смягчить сказанное, — ну, можно же по-настоящему сделать красиво. Чтоб — ах…

— Это — модно, — Галка провела линию и заштриховала силуэт, — а значит красиво. Ну, как тебе объяснить… это — актуально. Конечно, тут главное — вовремя успеть, если опоздаешь такое носить, будет смешно.

— А мне нравится, чтоб вечное, — Даша расправила рукав черного шелкового платьица, стилизованного под китайское: узкого, с маленьким глухим воротником, усаженным круглыми атласными пуговками, — вот это ты придумала, смотри, как здорово.

— Не я. Это китайцы придумали, сто тыщ лет назад. А хочется, чтоб совсем свое, понимаешь? Вот Синдерелла, со мной вместе училась, сейчас по Москве пять магазинов, авторские тряпки. Думаешь, так не умею? Я у нее срисовала юбку, с карманами на воланах, зимнюю. А я зато сделаю палантин кашемировый, с капюшоном, а на концах — карманы, прорезные с клапаном. Вот!

И она подвинула к Даше рисунок. Та, сомневаясь, смотрела на резкие линии.

— Но зачем карманы на шарфе? Ведь не положишь ничего, болтаться будет и бить по ногам.

— Ну и что! Зато никто такого не придумал! А еще юбки, такие плотные, и карманы будут везде — в разные стороны прорезаны и отделаны кантами цветными. А позади шлейф, жесткий, чтоб углами торчал.

Даша подумала о леопардовом пальто, сшитом Галкой. С которым та вечно воевала на эскалаторах и несколько раз защемляла роскошный подол дверями лифта.

— Галь. Куда в такой юбке, ведь пешком не пойдешь, со шлейфом-то. А в машине ее на голову придется складывать.

Галка встала и огладила широковатые бока. Шить на себя, как и каждый без сапожный сапожник, она не успевала, и вот уже два месяца таскала одни и те же джинсы с расшитыми клешами, и свитерок, украшенный кожаными шнурками.

— Зато на подиуме будет смотреться суперски. Я же говорю, не понимаешь ты.

Даша повесила китайское платье на вешалку, отряхнула блестящий шелк. И взяла в руки джинсы со сломанной молнией. Ковыряя плотный шов, думала о своих старых рисунках, об идеях, что приходили внезапно и она присматривалась к ним, удивляясь смелости воображаемых вещей. Вздыхала, понимая, в Южноморске такого и не сошьешь и не поносишь. Оставляла в голове самые практичные, пытаясь соблюсти баланс между красотой и возможностью как-то эти вещички носить. Сейчас Галкина уверенность в том, что бесполезная красота всего важнее, сбивала ее с толку. Она снова заглянула в наброски.

— Ну, хоть не таким мешком, а? — попросила с легким отчаянием, рассматривая жирно нарисованную огромную юбку. Ей ужасно хотелось, чтоб у Галки все получилось. Ведь первое серьезное дефиле, это не в клубе у Милены, которая вечно озабочена, как бы подешевле развлечь своих клабберов. А Галка, кажется, обиделась…

Галка насупилась. И Даша решила молчать. Вот у нее ремонтик, будет на праздник денежка. Кожи куплены, для намечтанной коллекции — чего же еще? Радоваться и говорить Гале спасибо — сто раз, не меньше. Она села удобнее, отвернулась к свету и, натянув на пальцах ткань, стала точными движениями подрезать упрямые нитки. Галка задумчиво смотрела на рисунки. И, отодвигая их, сказала скандальным голосом:

— Ну, ладно… А ты что предложишь? — упирая на слово «ты», — на тебе бумагу, изобрази.

Перестал шипеть утюг. Даша, держа шитье в руках, оглянулась. Алена подошла ближе и встала, приготовившись смотреть. С другой стороны торопилась, огибая стол, Настя. Даша мысленно чертыхнулась и положила растерзанные джинсы на край стола.

— Я не умею так. Рисовать не умею.

— А ты как-нибудь. Я пойму, — взгляд у Галки стал тяжелым и раздраженным.

В углу тихо ворковал Миша, уговаривая Любаню встретить вместе Новый год.

Даша подвинула к себе листы, взяла в руки фломастер. Заправила за ухо волосы.

— Значит так. Зима, например. Дутая плащевка, так? Привычно, ага. Но! Берем белоснежный свитер и белые лосины, меховые короткие сапожки, тоже белые. А сверху накидываем пальто-кринолин, темно-красное, рубинового оттенка с блеском. Узкое в груди и талии, во-от так, — фломастер заскрипел по бумаге, — а юбка у него — бес-ко-неч-на-я, широкая, разлетается. По-королевски!

Фломастер скрипел, шуршала бумага, Алена сопела за спиной. Галка, следя за линиями, постукивала по пластику длинными пальцами.

— Фокус в том, что нижняя часть юбки пристегивается потайной застежкой. Надеваешь без подола, получается пальтишко, а-ля фигуристка… Вот второе пальто, синее, на серый свитерок. Пальто в виде длинного стеганого сарафана, сверху короткая куртка в талию. В помещении можно снять куртку, а можно снять и сарафан тоже. Остаться в лосинах и мини. Куртку можно носить отдельно.

— Подумаешь, — неуверенно сказала Галка, рассматривая под Дашиной рукой силуэты, — как-то оно просто все. Кажется…

— Главное, подобрать цвета и силуэт, будет офигенно! — убежденно заговорила Даша, отбрасывая лист и хватая другой, — можно еще вечернюю коллекцию сделать, я нарисую сейчас!

— Потом нарисуешь, — прохладным голосом прервала ее Галка, — клиенты пришли. Ты их прими. А я по делам пойду, надо стекла в витрину заказывать.

Быстро прошла в холл, взметывая лежащие на столе лоскуты. Даша, собирая разрисованные листочки, проводила ее растерянным взглядом.

— И что ты тут делаешь, Дарья? — сладким голосом спросила Настя.

— Что?

— Тебе бы в Париж, или в Милан. А ты тут, в ателье на окраине.

Даша сунула в ящик стола рисунки и выпрямилась, глядя на Настю.

— А я и буду. И в Париже, и в Милане.

И, независимо вздернув подбородок, пошла в холл. Там, перед большим зеркалом, застегивая своего леопарда, Галка разговаривала с клиентами:

— Саша, Оленька, вот наш новый мастер, Дарья, она все умеет, все знает, с ней и говорите, — Галка примостила на волосы меховую бейсболку, и, официально улыбнувшись, хлопнула дверью. На сердце у Даши стало смурно. Но она тоже растянула губы в улыбке, садясь за письменный стол.

Саша оказался стройным, дорого одетым брюнетом, с коротко стриженой головой и синими от бритья шеками. Оленька маячила позади, безмолвная и незаметная.

— Новый мастер Дарья, — протяжно сказал Саша и, подойдя, вдруг наклонился и поцеловал Дашину щеку, — все знает и все умеет, все-все умеет?

— Не знаю, — отрывисто ответила Даша, доставая бланки.

— Кто все знает, не имеет права так отвечать, — он подсмеивался, и щеки в белом свете дневных ламп отливали неприятной синевой.

— Что у вас? — Даша не стала поддерживать его шутливый тон.

— О-о, у нас много всего. Олюшка?

Олюшка с готовностью вскочила, поставила на край стола набитый пакет. Робко улыбнулась Даше.

— Ольчик сильно похудела, — сообщал тем временем Саша, осматривая жену с заботливостью хорошего хозяина, — сначала поправилась изрядно, вечная проблема понаехавших девочек. Потом похудела, неожиданно быстро. А вещички самые любимые. Мы, конечно, купим новья, но кое-что нам хотелось бы носить дальше. Правда, зая?

— Да, — тихо сказала Оленька. Она вытаскивала из пакета вещи, и Даша, кивая, записывала:

— Джинсы, вельвет бежевый, джинсы Дольче и Габана, синие, юбка бархатная…

— Маккуин, — подсказал Саша.

— Хорошо, Маккуин. Юбка длинная льняная, Гуччи. Рубашка, снова Дольче и Габана. Блузка — Прада. Вам что, все до праздника сделать?

Она обращалась к Оленьке, но та посмотрела на мужа. И тот, блестя белыми зубами, ответил сам:

— Парочку, не больше. Вельветки и блузку. Я же понимаю, у вас свои хлопоты, пати, вечеринки, мужчины… С вашей внешностью, всезнающая Дарья, разве вы сидите как золушка, с шитьем в уголке?

И на ее молчание весело удивился:

— Неужто сидите?

Даша поднялась из-за стола, вытаскивая из кучи вещей нужные, смерила шутника ледяным взглядом. Поманила Оленьку в примерочную и задернула плотную штору. Торопливо раздеваясь, Оленька шепотом сказала:

— Вы не обращайте внимания. Он шутит. Он всегда шутит.

Надетые джинсы сваливались с худых бедер и висели на попе мешком.

— Тут много убирать придется. Два размера, не меньше. — Даша аккуратно закалывала лишнее портновскими булавками.

— Это, правда, мои вещи, — испуганно сказала Оленька, поднимая прозрачные руки так, что ребра выступили лесенкой, — я просто вдруг раз и похудела. За месяц почти на двадцать кило. Саша очень расстраивался, что я толстая. И тут оно само…

Поворачиваясь, отставляла покрытые мурашками острые локти и зачем-то убеждала Дашу горячим шепотом, время от времени оглядываясь на штору.

— Если это диета какая, то быстрое похудение очень вредит здоровью, — мрачно сказала Даша.

— Оно само. Правда!

«Да мне какое дело» — Даша, поворачивая послушную Олю, вколола в ткань последнюю булавку, и вышла из кабинки, оставив заказчицу переодеваться.

За столом заполнила квитанции и бланки. И подняла голову, когда на нее пахнуло дорогим одеколоном. Сашины глаза блестели совсем рядом, губы обнажали ровные, один в один зубы.

— Вы, Даша, тут не на месте, — тихо сказал он, — вам надо блистать, а не иголкой пальчики колоть. Хотите, устрою? Я могу…

— Я… — покраснев, она захлопнула тетрадь с мерками.

— Я уже все, — прошуршал тихий Оленькин голос, и Саша изящно повернулся, отошел к вешалке, прихватывая с нее песцовую шубку.

— Зая, ловлю! — накинул, укутал, застегнул, чмокая жену в нос. Оля светила ему синими благодарными глазами, послушно поворачиваясь.

Продолжая улыбаться, Саша отсчитал аванс за работу и, подтолкнув жену к выходу, снова нагнулся и опять поцеловал Дашу в щеку, чуть дольше и сильнее, чем в первый раз, прижимаясь твердыми губами к щеке. У нее вдруг закружилась голова и по ногам пробежали мурашки.

Открывая дверь, обернулся, и Даша прочитала сказанное неслышным шепотом:

— Я могу…

Двое ушли, а она осталась сидеть, положив руки на прохладную столешницу. Черт знает, что такое! Он ей и не понравился! Но уверенность в себе этого лощеного, сытого и красивого мужчины заставляла волноваться. Вдруг вспомнился Олег — не его ноющие истерики перед расставанием, а то, как ночами сбивали простыни на пол, и он зажимал ей рот, чтоб не услышала мать в своей спальне на дальнем конце коридора… Вдруг стаскивал с кровати и уводил в ванную, почти насильно. И она шла, потому что в эти моменты он был сильнее ее, что ей — сильной, нравилось. Там не включали ни свет, ни воду, все делали тихо, сдерживаясь, отчего очень кружилась голова…

— Даша?

Она вздрогнула и схватила карандаш вспотевшей рукой.

Миша сладко улыбался, блестели прилизанные на висках волосики.

— Дашенька, ты мне не подкинешь ремонта? Вместе чик-чик, быстро сделаем. А то Любочка хочет в «Азию» на ночной концерт. Билеты дорогущие! Но любимую повести надо!

— Конечно. Вот джинсы на кресле, и юбка, я уже заколола, бери.

Миша прокрался мимо стола, быстрым движением, будто украл, схватил брючки. И прошептал, закатывая масленые глаза:

— Ска-азочный Новый год, Даша. Я читал твой гороскоп.

— Да? И что в нем?

— Безумный секс, всю неделю и все праздники, — Миша хихикнул, — если не упустишь своего счастья. Ты уж не упусти.

Даша глубоко вздохнула, успокаиваясь, и рассмеялась:

— Я… постараюсь.

Глава 6. Платья, куклы и мужчины

В которой девочки делятся воспоминаниями, цветы соперничают с тортом и, вместе с нежданными деньгами, появляется надежда на то, что Платье Счастья все же будет сотворено

Нельзя сказать, что Даше с мужчинами не везло. Скорее мужчинам не везло с Дашей. Мужчины в Южноморске привыкли к тому, что дамы, все бросая — детей, работу, хозяйство, увлечения и привычки, — торопились к подножию и садились смотреть снизу вверх. Но одновременно мужчины в Южноморске трепетно относились к домашнему уюту, внешнему виду возлюбленной и к собственному горячему трехразовому питанию. А также к полной готовности партнерши кидаться в секс по первому требованию.

Даша тоже трепетно относилась к своему внешнему виду, к работе в реставрационной мастерской и наведению домашнего уюта; да и накормить голодного мужчину ей всегда было приятно, сядешь напротив и смотришь, как кушает с удовольствием. Вот только времени на то, что заработать-выглядеть-приготовить, после чего страстно предаться упоительному сексу, катастрофически не хватало. Потому Дашины мужчины, приходя с тройкой гвоздичек и шоколадкой, с неудовольствием заставали Дашу или за швейной машиной или не заставали вовсе. Потому что в музее, где она почти бесплатно трудилась, авралы следовали один за другим. Оказалось, отменив зарплату и прочие плановые государственные милости, — никто не собирался отменять строительства светлого будущего, что маячило впереди недостижимой для осликов морковкой.

Убегая по утрам в свой музей, Даша часто гадала, скоро ли наступит день, когда начнут брать плату за допуск к работе. Судя по кроткому долготерпению научных сотрудников, на входных билетах руководство музея могло бы изрядно нажиться…

И Дашины мужчины, помаявшись рядом с ней, такой постоянно занятой, легко находили ей замену. Выбор в Южноморске всегда был велик.

А вообще Дашино умение шить, хорошо выглядеть и радоваться жизни, сыграло с ней плохую шутку: даже сидя без копейки, она выглядела дамой обеспеченной и беззаботной, в помощи не нуждающейся. В один прекрасный день, стоя с дрелью на табуретке, Даша поняла — чем больше умеешь, тем меньше остается времени на то, чтоб любоваться луной и звездами. Вздохнула и, просверлив очередную дырку в стене, приколотила карниз. На который повесила самолично сшитые шторы.

…В столице вечная занятость догнала ее, видимо, прибежав следом с малой родины. Но и внимание мужчин, оказывается, торопилось следом.

Она вывернула трикотажное платье и отправилась к алениному утюгу. Тот шипел и плевался паром. Тоже работал.

— Ой, кукольное! — сказала Алена за спиной.

Даша посмотрела на расстеленное короткое платьице, прозрачное, с широкой пышной юбкой и рукавами-фонариками.

Алена приподняла полы рабочего халатика, показывая худые ножки в черных плотных колготах:

— У меня кукла любимая, точь в таком была, коротюсеньком. Я мечтала, чтоб у меня было такое же.

— Вот и сшей себе такое. Умеешь ведь, — предложила Даша.

— Пф. Я из кукол выросла. Теперь хочу, чтоб как у Валентино. Декольте, узкая юбка длинная, сплошной соблазн, — Алена повела плечиком и закусила губу, глядя со значением.

Волосы и ресницы у нее были беленькие, жидкие, губы тонкие, по треугольному лицу — бесцветные конопушки, которые Даше все время хотелось подновить рыжим фломастером. Но кто же не хочет быть самой соблазнительной. И Даша хотела. Осторожно касаясь утюгом прозрачного нейлона, прижимая линейкой распаренные швы, чтоб улеглись, она с грустью подумала о своем платье, что так и не сшилось.

Из раскроечной выглянула Настя, встала в привычной позе у двери, сунув обе руки в карман передника:

— А у меня кукла любимая была, в красном бархатном платье. Я когда гуляла, хвасталась девчонкам, что моя кукла писает лимонадом. Все завидовали!

— Ишь, воображение у тебя какое, — тоже позавидовала Даша, — а испытания проводить не просили?

Настя фыркнула:

— Не. Я сказала, куклу привезли из Франции, и писает она только дома.

— А моя кукла — ела! — ревниво сообщила Алена.

— Ну и что? Вон кругом они продаются, — Настя махнула полной рукой с толстым колечком.

— Не понимаешь… Она ела, потому что я ей во рту сделала дырку. И совала туда картошку и конфеты. Но потом всю голову забила, да и конфеты плохо входили. Тогда я ей разрезала ножницами рот, как у Буратино, — Алена бросила подол халатика и приложила пальцы к уголкам рта, — и опа — верхняя часть башки откидывается! А потом вообще открутила голову и складывала все прямо в живот.

— Ы-ы-ы… — сказала Настя, сползая по косяку.

— Да, Насть, — засмеялась Даша, — твоя писающая кукла отдыхает. Алена и дальше что?

— Что-что. Когда завонялась, мама по запаху определила — что-то не так. И забрали ее у меня.

— Увезли в санаторий, — предположила Даша. И развеселилась, вспоминая свое:

— Моя любимая кукла старая была совсем. Еще, наверное, мамина. Пластмассовая, без выкрутасов. Но личико очень милое, я ее за личико любила сильно. А вот с прической проблемы. В один прекрасный день все волосы у нее отвалились. Они на каком-то клею держались. И хлоп — голова гладкая, как коленка. Мама велела своему младшему брату, моему дядьке, значит, чтоб помог. Витька взял суперклей. И все волосы приклеил обратно.

— Какой молодец.

— Да уж. Он на дискотеку торопился, быстренько выложил патлы спиралью на башке, так и приклеил. Получилась моя Квета с головой, как мохнатая улитка. Я потом его ругала. И Кветой била по спине.

— И-и-и… — сменила Настя тональность.

— А он ржал, как конь. Потом снял с Кветы платье, поставил на стол и стал ее рисовать в альбоме. Потому что в учебнике было написано «почаще рисуйте обнаженную натуру». Квета давно сломалась. А картинка все еще у меня валяется где-то. Ох, я его ненавидела, целых полтора дня!

Насмеявшись, Настя прислушалась и шикнула: за стенкой орала консьержка. Даша и Алена заторопились по местам.

— Ну, — Галка влетела, расстегивая пальто, сунула на подоконник неровный пакет с торчащими хвостиками гирлянд, — языками треплете?

— Ага, — запищала Алена, — мы вспоминали, смешно так, про кукол.

— Насчет кукол не знаю, а игрушек у нас — горой. Миша, развесишь гирлянды!

Миша закивал, вылезая из узкого пальто.

Шаря в другом пакете, Галка обратилась к Даше:

— И тебе игрушечек… твой любимый Ефросиний рвался на прием. С женой. Тортом размахивали. Торт мы с Мишкой отобрали, а их я отправила домой. Сказала, некогда нам рассиживаться с чаями. Так что тебе заочный заказ, дорогая. Костюмы Деда Мороза и Снегурки. Как ты писала «Е.П. для сексуальных игрищ»?

Даша прижала к себе вешалку с теплым от утюга платьицем.

— Галь, когда же я успею? Четыре дня до праздника! А вон сколько всего!

— Не трусь. Им всего-то надо — борода и кокошник. Сказано же — игрища, — заботливо разглаживая на вешалке пальто, успокоила ее Галка, — дома будут справлять, интимно, похвалились уже.

— Бороду — Ефросинию? — уточнила Даша.

Галка посмотрела с укоризной. Доставая из сумки пакетик с кошачьим кормом, надорвала и вывалила в блюдце на полу:

— Из атласных ленточек сделаешь. И попышнее-попышнее.

— Амуррр, — прокомментировал Патрисий, припадая к мясным кусочкам в желе.

Через пару часов Даша бегала посреди свисающих дождиков и снежинок, уворачиваясь от Галки и Миши. Трясла пышной атласной бородой, придерживая съезжающий на лоб огромный кокошник из голубой парчи, расшитый серебряной тесьмой.

И, юркнув в холл, с размаху открыла дверь, в которую кто-то пиликал, видимо давно, но за шумом и смехом они не услышали.

— Э-э-э, — на пороге стоял мужчина, в сбитой на затылок меховой ушанке и распахнутой дубленке. Даша солидно кашлянула в бороду и, поправляя кокошник, басом спросила:

— Вам чего?

— Мне… э-э-э… вот! — посетитель вытянул руку, в которой болтался увязанный торт.

— Дарья, кто там? — крикнула из мастерской Галка. Даша, выпутываясь из бороды, вопросительно посмотрела на пришельца.

— Фотограф. Данила, — подсказал тот, продолжая держать торт в вытянутой руке, — из «Орхидеи».

Даша покраснела, узнавая. Опустила руку со снятой бородой, дернула с головы кокошник, тот зацепился и больно повис на волосах.

— Поставьте сюда. Посидите. Сейчас.

— Угу, — несколько разочарованно сказала Галка в ответ на Дашины объяснения, — ну иди, узнай, чего хочет.

— Ой… Я в бороде там была только что. Может, ты сама?

— Дашка, прекрати. Возьми, чего там у него. И пусть идет себе.

— Торт там у него, — мрачно сказала Даша, втягивая живот. Живот втягивался плохо. «никаких копченых куриц» — решила она. «кусочек торта только съем и все — больше никаких…»

— Дарья! Ну, что ты брови супишь и шевелишь губами? Иди уже.

Галка опустила кудлатую голову и, постукивая себя пальцами по колену, обтянутому кружевными колготками, о чем-то хмуро задумалась. Даша тихо отошла. И, возвращаясь в холл, услышала настороженно-ласковый Настин голос:

— Галочка. А ты обещала зарплату. И когда же? Мы уже месяц ждем. А праздники.

— Будет, — рассеянно отозвалась Галка. И Даша, прихватывая рабочую тетрадку, пожалела свою хозяйку. Денег у Галки не было. Все ушли на строительство новой витрины, а остатки — на покупку кожи и тканей для новой коллекции. Насчет своей зарплаты Даша и не заикалась даже, прикинув, сколько бы она платила за съемную квартиру. А так — есть где ночевать. Вконец расстроившись, она ушла в холл и села за письменный стол, раскрывая тетрадь.

— Что у вас, — отрывисто спросила, глядя на белую страницу.

Фотограф молчал, и она подняла глаза. Он сидел, утопая в низком кресле, высоко подняв колени в синей джинсе. И правда, молодой и вполне симпатичный, с широким лицом, чуть кривым, наверное сломанным когда-то носом и светлыми, вспотевшими под шапкой волосами. Простоват, конечно. Эдакий мордатый помор с прозрачными глазами.

Тайком рассматривая гостя, Даша мысленно поморщилась. Такой молодой, а одевается как бухгалтер — дубленка, шапка меховая. Потому и выглядит со стороны лет на пятьдесят, вон плечи под свитером широкие, как у шкафа.

Пока она размышляла, дожидаясь ответа, Данила поднялся, улыбаясь:

— Пойду я. Спасибо. Торт вот. Вам.

— Пожалуйста, — растерялась Даша.

— И Патрисия от меня поздравьте, — попросил, уже открывая двери.

— Хорошо. Да.

— До свидания.

— До свидания. Данила, — вспомнила Даша имя.

Пожала плечами и понесла торт в холодильник.

— О господи, — закричала Галка, дергая поясок на кожаных шортах, — опять торт. Они с ума посходили? Они думают, что мы… а что он принес?

— Ничего не принес.

— Ой, я же хотела с ним, по поводу фоток, — Галка вскочила и побежала в холл. Даша развязала веревочки, оценила розочки и кремовые снежинки. Сунула торт в холодильник на полочку для вип-клиентов.

Настя ахнула, когда Галка появилась в дверях мастерской, таща огромный букет в плетеной корзинке. Поставила его на стол и сунула подошедшей Даше открытку:

— Не успела, удрал. Вот и поздравления начались, Дашка. Тебе лично.

— Это что — Данила?

— Еще чего. У него воображения только на тортик и хватило. А тут смотри, какая прелесть!

Белые лилии сплетались с дрожащей зеленью аспарагуса и кружевами папоротника. И никаких блестящих шариков, ленточек и цветных закорючек. Даша, покраснев, вертела в руках открытку с надписью «Мастеру Дарье, что все умеет и все знает».

— Ну? Или секрет? — Галка улыбалась выжидательно и со значением.

Даша вспомнила, как твердые губы прижимались к ее щеке. Как насмешливо и уверенно смотрели темные глаза. А у примерочной тихой тенью маячит жена Оленька…

— Галь. Я потом расскажу, вечером.

— Ах, — пропела Настя, — иди Алена, иди паши, это не для нас, семейных, секреты.

— Не для вас, — Галка повысила голос, — верно, идите и пашите. А хочешь букетов — вперед, развелась и — вольная птичка.

— Нет уж, — Настя защелкала ножницами. На круглых щеках расцвел яркий и злой румянец, — мой, хоть и не дарит букетов, зато принесет денег, и я не буду сидеть одна, в чужой конторе.

У Даши задрожали губы. Патрисий вскочил к ней на колени, прижал большую голову к животу.

— Муымрра, — сказал тихо, чтоб только Даша и услышала. Она услышала. И улыбнулась.

Вечером, когда все разошлись, а Настя, надевая на голову пуховый шарфик, еще раз потребовала обещания получить деньги, Галка подошла к Даше, села напротив.

— Ты домой сегодня позвони, обязательно.

— Да что я скажу им? — тоскливо спросила Даша, — лучше позвоню ночью, когда петарды и салюты. Скажу, занята, кружусь тут в вальсе. Поздравлю.

Галка покивала.

— Ну, смотри. Но чтоб позвонила. Наври чего. Все равно все получится у нас. Я тут кое-что придумала. Может, выгорит. И кстати, про цветы расскажи, а? Там подпись стоит — Александр.

Даша рассказала про поцелуй Александра, про Оленьку и замолчала, выжидательно глядя на Галку. Та заулыбалась:

— Ясно. Кадрит он тебя. Мне говорили, бабник известный. Но он богатый, Даш, и жена вот — недавняя. А вдруг разведется? Будешь ты тогда жена директора театра. Это же супер! Я ему и сама глазки строила. Но он привез эту свою Оленьку, я подумала — вышел в тираж наш балерун. В семейные подался. А тебе он нравится?

Даша добросовестно подумала. И призналась, чувствуя, как щекочет внизу живота:

— Нравится. Сперва, вроде, никак, а сейчас — да.

Галка встала и потянулась, оглаживая кожаные бедра. Выставила вперед ногу в высоком сапоге, полюбовалась.

— Так в чем дело? Если заторопился с цветами, то планы у него на Новый год, я думаю. И на тебя. Не будь дурехой. А я завтра кой-чего тоже принесу, сюрприз тебе будет.

Она замотала шею шарфом, надвинула на лоб меховую бейсболку. Застегивая пальто, сложила губы для поцелуя и, чмокнув воздух перед Дашиным лицом, ушла, закрывая за собой двери.

Даша прошлась по мастерской, раскладывая кинутые вещи. Полюбовалась прозрачным платьицем с торчащей юбкой, погладила бархатное платье с неподшитым подолом. И, прихватив табуретку, отправилась к форточке. Закуривая, смотрела на верхний этаж «Орхидеи». Окна чернели, и ей стало грустно. Но, слезая, она все-таки помахала в сторону бизнес-центра рукой.

Ночью Даше снова приснилось, что вместо ног, плетясь и хлопая, вьются под широким подолом черные щупальца, и она проснулась, отмахиваясь. Села, подтянув колени к животу, обхватила их руками. Разбуженный Патрисий вертелся на одеяле, недовольно взмуркивая. Даша погладила его по голове.

— Ну, ты, — упрекнула шепотом, — обещал, что я не буду осьминогом, а вот опять. Мне прямо страшно, котей. Что? Прогнал уже? Я проверю…

Не стала ложиться сразу. Прошла по сумрачной мастерской к окну, всмотрелась через запотевшие стекла в черную, утыканную бликами и тенями ночь. И вздохнула с облегчением — на верхотуре, под большими буквами, горело крайнее окошко.

— Спокойной ночи, Данила, — сказала шепотом и пошла ложиться. Укрываясь, усмехнулась сама себе. Данила… Он там, наверняка, сейчас поит шампанским очередную модельку, а та строит глазки. Галка рассказывала — у них с этим просто и весело. И Даша, если бы не борода дурацкая сегодня, могла бы состроить глазки фотографу, глядишь, сидела бы там, красиво складывала ноги по теплому полу, красиво опиралась рукой.

Она вспомнила, что именно так садилась в маленькой спальне Олега, а рядом стояли хрустальные пузатые бокальчики, в которых прыгали шампанские пузырьки. Олег ложился, щелкал ее с разных сторон, изображая как раз такого фотографа… Смеялись, потому что были счастливы. Даша хотела заплакать. Но слезы не шли. И она сердито сказала в мигающую темноту:

— Идите все лесом. Не хочу никого.

На следующий день Галка прибежала поздно, почти к обеду. Расстегиваясь, упала в пальто на табурет, и, сунув на стол раскрытую сумочку, крикнула:

— Настена? Поди сюда!

Прибежавшая Настя открыла рот, глядя, как Галка отсчитывает хрустящие купюры.

— Это за месяц, и премия к празднику. Если твой кабанчик не раскачается, купи себе букет сама, да побольше.

— Ой, Галочка! — Настя, быстро пересчитав, сжала купюры в руке, — я там занавеску в ванную присмотрела, и шторы мне Любаня доделывает, успею повесить.

— Зови остальных нищих, одаривать буду.

Раздав зарплату, Галка выжидательно поглядела на Дашу.

— Сюрприз хочешь?

— Если хороший… — отозвалась та.

— Как сказать. Мой сюрприз — твоя работа. Тададам! — и она выдернула из пакета сверток, развернула бумагу. На стол легла, переливаясь, тяжелая жемчужно-голубая ткань, поблескивая серебристыми чешуинами.

Прилипнув глазами к лениво текущему полотну, углом свешенному над полом, Даша прижала руки к груди, сказала шепотом:

— Ой-й!

— Денег само собой, выдам, — довольная произведенным эффектом Галка собирала ткань в жемчужные завитки и любовалась сама, — а это — сегодня все бросай, садись и шей. Настя сейчас раскроит и домой пойдет, занавески свои вешать. Срочное отдай Алене с Мишкой. Если напряжемся, завтра к вечеру будет готово.

— Галь… красота какая… ну зачем, я ведь могла — майка же, без лямок.

Галя расправила мягкие волны натруженными пальцами.

— Отзынь. Не девочка, в майке гуляться. Тебе может, свидание светит, с директором. Вот и наденешь. А потом нарядишься, и ребятки из студии отснимут. Ты, кстати, знаешь, как студия называется?

— Нет.

— «Табити». Это вроде имя какой-то богини.

— Надо же, — удивленно сказала Даша, перебирая рукой тяжелый мягкий шелк, — это наше, степное. Табити — богиня поднебесья. У скифов. Владела высшими сферами. Да, и носила длинное платье с облачным подолом, очень красивое.

— Ишь ты. Значит, сидят мальчики на своей верхотуре, и так красиво, со смыслом, называются… Эх, Даш, нам тоже надо хорошее название придумать. Скоро вывеску повесим.

Галка подмигнула, шелестя рассыпанными на столе купюрами.

Глава 7. Чувства и женская логика

В которой Галка и Даша шьют, философствуют и сплетничают о мужчинах, а потом Даша, отправляясь навстречу приключениям, рассказывает Саше красивую и нежную историю любви

Платье Счастья… Не каждое красивое платье имеет право так называться. Иногда женщина долго мечтает его, чтоб было такое-такое… А, получив, убеждается, — просто платье, красивое, может быть, модное или неимоверно стильное. Но не — счастья.

Зато каждая женщина знает, — оно существует. Надо только с ним встретиться. Оно висит в витрине или манит с обложки журнала. Или его злодейски носит другая. А иногда оно лишь в голове и очертания Платья Счастья размыты и облачны — только шевеление пальцами, округлые жесты и невнятные слова пытаются очертить мечту.

Тем, кто умеет рисовать — легче. Они могут набросать его сразу, комментируя каждый штрих. Или делать рисунок за рисунком в поисках единственного. Тем, кто умеет шить — еще легче. Они могут, потратив время и силы, разогнуть, наконец, уставшую спину, и повесив на вешалку, отступить, любуясь. Вот оно!

Но сначала его надо узнать. Определить среди множества манящих тканей и зовущих силуэтов. И пусть мужчины смеются, заявляя, что любому платью предпочтут прекрасное женское тело, дивную фигуру, блестящие глаза, наполненные любовью. Пусть их. Они не женщины. Лишь женщины понимают, что Платье Счастья — реальность. И эта реальность должна быть у каждой женщины.

— Не только женщины понимают, — Даша подняла руки и замерла перед зеркалом, — есть ведь еще кутюрье, и не все они геи. Наверное.

— Они придумывают и шьют, — Галка говорила через булавки, которые держала во рту и потому шепелявила «фьют», — но все равно не понимают, какое кому. Ты понимаеф?

— Да.

Галка заколола плечо и отошла. Посмотрела удовлетворенно.

— Так и будет. Снимай аккуратно. Прострочишь сама, и останется только подол.

Даша, медленно извиваясь, вылезала из платья, как из змеиной шкуры. Галка, придерживая сколотые швы, спросила:

— А ты как поняла, что это твое платье? — бережно приняла на руки блестящий жемчугом шелк.

Даша переступила по полу босыми ступнями, отряхнула ногу от щекочущих ниток.

— Я не сразу. А вот сейчас подумала — я в нем могу босиком. Или лежать на полу. Или — идти по лесной дороге. И оно не будет дурацким, оно будет все время — самым лучшим. А еще я в нем не теряюсь.

— Правда. Я твое померила и сразу — нет меня, да?

— Угу.

Они весь день были одни в мастерской, которая от этого казалась совсем пустой. Не пищала Алена, не ворковал в телефон Миша. Настя не выходила из закутка с руками в кармане передника.

Галка, раздав деньги, устроила своей команде внеплановый выходной. Зимнее солнце лезло через планки жалюзи, чертило на полу и машинках светлые полоски. Патрисий плавно ходил то за Дашей, то за Галкой, уважительно нюхал раскроенные лоскуты, — интересовался. И работа тоже шла плавно, без остановок и переделок. Даша, кладя ровную строчку по длинному боковому шву, даже засмеялась от удовольствия.

— А помнишь, Галь, как я Тинке штанишки укорачивала? Ну, думаю, полчаса и побегу по магазинам. Провозилась целый день, чуть с ума не сошла.

— Бывает. Брак в материале был, никак шов не ложился.

— У меня в Южноморске парень был, и не дурак, вроде. Все смеялся, что я тряпошница.

Галка собрала со стола мелкие обрезки, выкинула в урну.

— Какая же ты тряпошница. Ты мастер. А он дурак. Хотел, чтоб трактор водила? Крановщиком была? Кто-то же должен одежки делать. Настоящие, а не мешки с дырами для головы и рук.

Даша покивала. Останавливая машину, подняла голову. И побежала в холл, где затрезвонил телефон. Вернулась и встала у двери, накручивая на палец русую прядь.

— Ну? — спросила Галка.

— Меня, кажется, пригласили в гости.

— О-о-о! Ну? — потребовала Галка объяснений.

— Или не в гости… это Саша. Александр. Он хочет насчет заказа со мной переговорить. Есть у него какая-то крутая клиентка. Спросил, могу ли я приехать, чтоб все рассмотреть на месте.

Даша посмотрела на Галку вопросительно. Ее раздражало, что все происходит чересчур быстро, и по-деловому аккуратно. Знакомство, комплимент, букет, свидание… Но, с другой стороны, праздник — вот он, и видимо, практичный Саша решил спрессовать в три дня всю букетно-скамеечную стадию знакомства.

Галка хмыкнула. Отложив шитье, подвела вверх сильно накрашенные глаза и стала давить пальцами на нижние веки.

— Черт, зрение садится. Глаза болят, а очки неохота. Он про клиентку всерьез? Или сразу в койку решил завалить?

— Сказал, дева ищет себе мастера или ателье авторское. На тканях цыкнутая, везет отовсюду, дома целый склад. А сама искать хорошего мастера — ленива. Вот он и посоветовал. Нас. Что скажешь?

Галка сидела, вся полосатая от солнца. Видно было — устала. И, несмотря на свое признание о том, что когда-то Саше-балеруну глазки строила, видно было и то, что Дашины успехи с ним ее не раздражают. Сама она крутила роман с вальяжным директором строительного агентства, время от времени темпераментно скандалила с приходящим экс-мужем, и решала школьные проблемы Аниски. Но больше всего — работала. Даша удивлялась, прикидывая, когда она успевает со строителем своим, — верно, не отрываясь от очередной заказанной вещи…

— Насиловать он тебя не станет, — подумав, вынесла вердикт Галка.

— Господи, Галя!

— Повторяю — не станет. Ехай, Дашка. Или закрутишь роман или сосватаешь нам богатую клиентку. А то нынешние девы уже такие подружки-подружки, каждая только чаю приезжает попить да разговоры поговорить. А как платить, так, ой забыла кошелек!

— Он еще раз позвонит.

Галка кивнула и снова уткнулась в шитье.

— Когда зовет-то?

— Сегодня, к восьми, сказал, заедет, если что.

— Успеем дошить, — успокоилась Галка, — наденешь?

Даша посмотрела на платье, навзничь лежащее на столе. Казалось, оно движется, перетекая, но остается на месте.

— Не-е-ет. Это пусть на Новый год. Даже если не будет ничего у меня, то оно будет.

— Все у тебя будет, Дарья. Ты молодая, красивая. И талантливая. Будет тебе счастье и успех.

— Я с деньгами не умею, а чтоб успех, надо уметь.

— Ну и что! Главное — талант. И упорство. Я вот добьюсь, всего добьюсь!

Даша посмотрела на понуренную Галкину голову и сутулые плечи. Подвинула к себе платье и стала отмечать подгибку. Ей было стыдно ощущать себя старым циником, но именно им она себя и ощущала, работая, наблюдая и думая. Мир сделан так, видела она, что никакое упорство и никакой талант сами не вывезут. Надо уметь себя подать, и продать. И чем громче кричишь о себе, даже если врешь и ничего не умеешь, тем больше интерес. С Галкой они постоянно спорили, но упрямица верить в это не хотела. И Даша ее понимала. Без денег и связей, маленькая одиночка, взвалившая на плечи мечту об успехе своего таланта. Мечта давит на плечи, тянет вниз — тяжела оказалась.

Но если думать, что мечта совсем неподъемна, зачем тогда жить?

Патрисий, нагревшись на солнце, спрыгнул с подоконника, уединился в углу, долго копал лоток, гремя опилками. И пришел к Даше — он всегда приходил, когда одолевали ее грустные мысли: садился рядом на стол, смотрел, как работает, и, наклоняя большую башку, бодал под локоть. Даша колола пальцы иглой и смеялась. Не все грустно, если кот слышит ее унылые мысли. Значит, есть что-то еще в этом мире, кроме безжалостной логики? Платье Счастья, например, и — Патрисий. А, значит, есть и для Галки надежда на чудо.

Телефон зазвонил снова. Когда, переговорив, Даша вернулась, Галка встала, потягиваясь.

— Порешили? Вот ключи, мотай ко мне, ванну прими, волосы приведи в порядок. Аниску отругай, пусть уроки делает, не фиг к панкам своим бегать. А потом сюда — будешь работать и ждать своего принца на форде. И юбку не забудь, ту с каракулями. Короткая, но в машине не замерзнешь.

Через два часа, блестя волосами и подкрашенными глазами, Даша снова сидела за рабочим столом и, мелькая иглой, взглядывала поверх мягкой горы недошитых вещей в окно на край автомобильной стоянки. Коленки в поблескивающих колготках упирались в ножку стола, было неудобно, но одновременно приятно, лишний повод посмотреть на свои ноги. А то все джинсы и джинсы. Пришел Патрисий, подозрительно обнюхал коньячного цвета нейлон и приготовился вскочить Даше на колени, но она испуганно шикнула, оберегаясь. И кот, презрительно взмуркнув, ушел в угол, сел там спиной ко всем — обиделся.

— Дашк? А вот скажи. Он тебе чем нравится?

— Балерун? Ну…

Даша задумалась. Чувства её были перемешаны и невнятны. Слишком тяжело ударил по ней разрыв с Олегом, такой внезапный, и такой банальный — если поглядеть со стороны. Ночами, лежа под мигающей лампой и глядя на беззаботных настенных красоток, она перебирала все события их романа, вспоминала письма и разговоры, удивляясь напряженно — неужели это все говорилось, писалось, неужели это все было? Куда делось? Казнила себя, за то, что в результате оказалось — ее любовь не так уж сильна. Ведь если настоящая любовь, то, наверное, любила бы Олега до сих пор, издалека, прощая любимому злое упрямство, мелочность, почти дамские истерики, и совершенно детские капризы. Простые объяснения того, что произошло между ними, были так оскорбительны для Дашиной любви, что хотелось найти гору песка, закопать туда голову и перестать дышать. Как там, по-простому? Поматросил и бросил… Погулял и соскучился. Или увлекся, да, а потом, раз и надоела… Но разве Даша могла устоять? О-о-о, этот смуглый красавчик с тонкими чертами лица умеет быть очаровательным, хоть на край света за ним беги. И не разучился, — судя по ночному женскому голосу в телефонной трубке.

Она тряхнула головой, и заколка на затылке щелкнула, падая на пол. Волосы рассыпались по плечам.

— Эй! Ты что там? — сквозь частую сетку волос показалось озабоченное Галкино лицо, карие глаза, чуть выпуклые, смотрели с тревогой и легким раздражением.

— Ты из-за балеруна расстроилась? Что он женат? Даш…

— Да нет! Я про Олега. Вспомнила вот. Извини.

— А чего извиняешься? Любовь ведь. Была.

— Галя, да в том и дело. Если была — куда она делась? Скажи куда?

— Я не брала, — открестилась Галка. Но, увидев, что шутка не к месту, снова стала серьезной:

— Наверное, прошла.

— Так быстро? Значит, пока письма писали, да по телефону болтали, то и любовь? А как встретились, то и все?

— Ну, что ты меня мучаешь допросами? И себя тоже. Может, и не было ее, любви. Тем более, чего переживать. Живи, давай! И вообще, я спросила про другое.

Даша разгладила на столе шубку, глаза ее блестели, губы кривились, но рука с иглой мерно ходила вдоль подгибки, прокалывая аккуратные дырочки, оставляя невидимые глазу стежки.

— Понимаешь, если я любила, то сейчас вроде как предаю. Не Олега, пусть он там с кем хочет живет. А любовь предаю. А если не любила, какого черта ехала? Все ведь бросила — работу интересную, Тимку, маму! На билет еле наскребла, мне еще долг отдавать! Пойми, он мне теперь говорит, я ехала, чтоб только в столицу. Понаехавшая, значит. Но это не так! Мне наплевать, что так выглядит. Внутри я знаю, что это не так!

Галка слушала, сидя напротив. Крутила пальцами коричневый локон. Дождавшись горестного восклицания, напомнила:

— Так что насчет балеруна?

— Сейчас, — заторопилась Даша, наконец, откладывая шубку, чтоб удобнее было размахивать руками, — вот, я уже почти дошла до него… Значит, я могу или сделать вид, что я все еще люблю без меры. И сидеть, ах, Олежа, как в монастыре, а он глядишь, когда-нибудь смилостивится, и меня подберет. Или могу себе сказать, Даша, ты была дурой, полной дурой, повелась на сказки. Подожди!

Она вскочила и подняла палец.

— На сказки в своей голове, понимаешь? Не он виноват, Галя! Я виновата в том, что побежала за глупостью.

— Ну, допустим, — осторожно сказала Галка, — И что? С бале…

— Да подожди со своим балеруном! Вот я и говорю — если это все была ерунда, и если я была дура, дура! То, значит, надо наплевать, Олега забыть и зажить новой жизнью! Вот!

Она стояла, подняв палец, с рассыпанными по плечам русыми волосами, выставив вперед ногу в тонком нейлоне, под натянутым краем короткой юбки в бархатных разводах. И на лице сверкало вдохновение собственной правоты.

— Вот завернула, — сказала Галка одобрительно, — ну и ладно, значит, поедешь и кадри его немилосердно.

— Там Оленька. Не буду кадрить. Мне ее жалко. Но он мне нравится, потому что с ним можно — без любви. Понимаешь? Никакого обмана, и если бы не Оленька, то можно бы — секс.

— Разберетесь. Я три раза ее видела. Не все у них там хорошо, в семейной жизни.

— А любви, ее, получается, нет. Если даже с Олегом не любовь, то все, что до него, оно, вообще, пфф. Значит, нет ее!

— Мурра, — наконец высказался Патрисий, и ушел совсем, как он уходил в трудные для себя минуты — через закуток с раскроечным столом, на трубу и в дырку за ней, а там — запертая подсобка со всяким хламом. Даша подозревала, что именно так кот проникал в подъезд, а оттуда в каморку к вахтерам, принося им задушенных мышей, но сам Патрисий на такие предположения оскорблялся.

— Патрисий насчет любви не согласен, — Галка ушла в чайный закуток, загремела чашками, — пирожное будешь?

— Нет. Я решила не есть.

— Вообще, что ли?

— Ну… Капусту буду есть и бананы. Бока растут.

Галка вдруг засмеялась, наливая в чашку кипяток.

— Машка тоже одни бананы жрет, ну эта, которая текильщица, у нее ноги роскошные, как у лошади. Их директор смотреть, прям, не может спокойно, как она заходит в кабинет, он рычит и глазами крутит. Но на бедрах у нее целлюлит. Все время в косметических салонах торчит, чего только не делает. Помню, приходила, так у нее на заднице вся шкура облезла — сожгли какими-то обертываниями. Денег содрали уйму, а попу попортили. Мы ей шили шортики атласные, в цвет юбки, чтоб живот значит, голый, а пятен на заднице не было видно. Хорошо, что ты, Дашка, не танцуешь на столе.

— Данила, фотограф этот… — Даша склонилась над столом, наметывая подол своего платья.

— А что фотограф? Ты, Дарья, не пори ерунду. Он босяк. Пашет на дядю в своей студии, ни машины у него нет, ни денег.

— Да, — уныло ответила Даша, — я как раз сказать хотела. Он из таких, как Олег. И это пугает. Не хочется мне все по-новой.

— Правильно! У него моделек сто штук, все честно дают, лишь бы фоточки получше поиметь. Он и есть богема. А ты не девчонка уже, тебе надо про жизнь думать.

Отставив чашку, она подошла к сидящей Даше и подняла на руках ее русые волосы:

— Давай я тебе косу заплету красивую, а то скоро приедет.

Когда Даша уже сидела в машине, темной и теплой, так что пришлось расстегнуть насильно надетое Галкой стильное меховое пальтишко (не дури, надевай, заказчица свалила в Эмираты до лета, прикинь, может, вообще забудет забрать), Александр, лениво покручивая баранку и плавно тормозя перед светофором, сказал ей:

— Дашенька, во избежание, насчет Ольги хочу сказать. Она дочка моей хорошей подруги. Девочке надо в Москве прописаться, а мне от них тоже кое-что надо. Брак наш — по договоренности, а жизнь у нас разная. И претензий друг к другу не имеем.

— А мне это зачем? — Даша незаметно потянула подол пальтишка на колени, блестящие в уличных фонарях.

— Я вижу, ты девочка добрая и щепетильная. И мне всерьез нравишься. Но разводиться-жениться не собираюсь, хватит с меня первого брака. Ольге вот помогу. И все.

Даше изо всех сил захотелось обратно в мастерскую, Галка, наверное, уже ушла, со своими наказами не теряться и кадрить, а родной Патрисий знает, что Даша это Даша, и не будет ее предупреждать о всяких скользких вещах, от которых горят уши, вроде тебя за руку поймали, хотя ты никуда не лезла… А еще лучше — кинуться назад в Южноморск, но не домой, где соседи посмотрят сочувственно, мол, съездила за счастьем и вернулась ни с чем, нет, лучше уехать далеко-далеко, на пустынное побережье, стать смотрителем маяка, суровым и бородатым, кашлять, покуривая трубку, пить самогон, и зажигать фонарь каждый вечер. А потом с Патрисием делать обход. По степи вдоль моря.

Машина остановилась и Даша, скользнув рукой по колготкам, схватилась ладонью за Сашино колено. Резко отдергивая руку, отодвинулась к окну. Но Александр, не делая попыток приблизиться, просто смотрел сбоку.

— Даша? Ты, вы… обиделись, да?

— Нет, — голос был хриплым, и она кашлянула.

— Подожди. Ты о чем подумала? Я вовсе не хотел! Я хотел лишь сказать, что я не какой-нибудь пройдоха, который за спиной молодой жены собирает себе гарем! Я ведь честно хотел, чтоб недомолвок у нас не было, с самого начала!

— А я замуж и не собираюсь. За вас. За тебя.

— Вот оно что! Даша. Дарья, мастер… — он качнулся к ней и бережно взял ее руку. Поднял к лицу, глядя поверх серо-стальными глазами с точками-бликами в каждом. И держа у губ, но, не притрагиваясь, только дыша на ее пальцы, сказал тихо:

— Я говорил, задумавшись. О своем. Ведь развод — это очень тяжело. И я сказал вслух то, что обещал себе все это тяжелое время. Слишком много сил потрачено, слишком много нервов. Второй раз я такого не вынесу.

Даша сидела, замерев в неловкой позе. В боку кололо, но Саша, задумавшись, так и держал ее руку у своего лица, и она не решалась ее отнять. В голове ее крутились две мысли: обидела, обидела человека, все из-за своей быстрой гордости, как всегда, не разобралась… И вторая, трезвая и недоверчивая — каков жук, на ходу тактику меняет…

Первая мысль атаковала недоверие, посылая в нокаут, но то вывернулось, удирая в дальний угол, в подсобку к Патрисию, — притаилось до времени. И первая мысль осталась одна, биться ей было не с кем.

— Я не хотела тебя обидеть, — мягко ответила Даша. Александр задержал дыхание. И так же бережно, как поднимал, вернул ее руку на колено. Без поцелуя. Взялся за руль белеющими на черном пальцами.

— Понимаю, не веришь…

— Верю.

— Я не осуждаю. Все можно истолковать с пошлой точки зрения. Все так и делают.

— Я не делаю.

— Даша… Давай посмотрим, хорошо? А сейчас — мы едем по делам. Идет?

— Идет, — ответила Даша. Откинулась на сиденье, радуясь, что с бородой и маяком можно пока подождать.

Темнота отпрыгивала от городских огней далеко за фонари и высокие крыши, в машине покачивался на ходу сумрачный теплый уют. Саша, поглядывая на нее, улыбался и рассказывал пустяки. И Даша, тоже посматривая на его профиль и глаз, изредка ловила на хорошо вылепленном мужском лице выражение превосходства, удовольствия от верно решенной задачи. И недоверие, крадучись, покинуло дальний угол сознания, вернулось, посмеиваясь, таща за руку свежую небольшую обиду. Берет приступом, при сопротивлении меняет тактику, раз и забежал с другой стороны, тоже мне вояка…

Даше стало смешно.

— Жизнь ведь складывается по-разному, — баюкая бархатным голосом, выпевал Саша, внимательно следя за обгоняющими их автомобилями, притормаживал, когда надо и давил на газ, ускоряя движение, — тебе, девочка, еще многое предстоит понять и возможно принять. Узнать, что мужчины, они не такие, как женщины их себе придумывают.

— Да-да, — ответила она, подстраиваясь к интонациям, — ты прав. Я вот как-то на семинар записалась, очень полезно для близкого изучения мужской психологии.

— Вот как? — он искоса посмотрел и ухмыльнулся сочувственно, — и как, помогло?

— Очень, — легко ответила Даша, — у нас практические занятия в зоопарке проходили, в брачный сезон у горилл. Самцы, Саша, они такие самцы! Очень увлекательное зрелище!

Машину слегка дернуло. Саша повернул к ней лицо, глядя внимательнее. И Даша, поспешно нацепив на лицо святую наивность, продолжила:

— А потом нас водили на выставку «гений Леонардо», для контраста, так сказать, чтоб нам самцовое уханье не заслоняло того конструктивного, вечного и благородного, чем мужчины от нас отличаются.

— И как? — суховато поинтересовался Саша, — не заслонило? И кто же вел сии замечательные курсы познания мужской натуры? Наверняка, обиженная жизнью бабенка пенсионного возраста?

— Она красавица, — мечтательно вспомнила Даша. И, прикладывая руки к груди, понеслась дальше, — только не бабенка она, а транссексуал, полжизни в мужской шкуре провела, жены-дети, все дела, а потом решила стать женщиной, специально, чтоб сеять, так сказать, разумное и доброе. Посреди нас, глупых.

— М-н-н-э… — после небольшой паузы отреагировал собеседник и напряженно уставился на дорогу. Пару минут ехали молча. Даша так и не отнимала рук от груди, погрузившись в мечтательные воспоминания. И, когда машина остановилась, огляделась, будто проснувшись:

— Приехали уже?

— Чорт, Дарья! Ты мне голову морочишь? Издеваешься? Гориллы, курсы, транссексуал! Ты это к чему все? Я тебе — о любви.

— Я тоже!

— Что — тоже!

Даша опустила голову, вычурно заплетенная коса поползла по яркому меху чужого пальтишка. Покаянным голосом сказала, глядя на свои коленки:

— Прости меня, Саша. Это я от отчаяния. Куражусь. Горе у меня, сердечная рана… Извини.

В тихом тепле машины, под мягкое урчание мотора голос ее прозвучал скорбно и тоскливо. И пришла тишина. Мимо ехали яркие огни, вплетая свет в море света, заливающего ночь. Саша кашлянул. Положил ладонь на Дашино колено, тихонько сжал.

— Может, расскажешь?

Даша закивала и вздохнула, собираясь с силами.

— Да… Только мне немного стыдно.

— Дашенька, я слушаю тебя.

— Этот… эта… Петра ее зовут. Она мне пообещала, что снова сделает операцию. И станет мужчиной. Я два года ждала. А она… в общем у нее роман с моим парнем. А мне там места нет.

Даша понурила голову, разглядывая застывшую на коленке руку.

— Н-да, — сказал новоиспеченный исповедник и руку с колена убрал, — поехали, что ли?

Даша снова закивала и вздохнула, прерывисто и как могла громко.

Заводя машину, Саша упал грудью на руль и заржал, икая и вытирая слезы. Через минуту, покачиваясь в салоне, хохотали уже вдвоем.

Глава 8. Консультация на выезде

В которой Даша знакомится с новой заказчицей и новым для себя образом жизни, не слишком мирно говорит по телефону и кое-что новое о себе понимает

За работой полюбить Москву Даша никак не успевала и маялась за это виной. Когда только приехала из Южноморска, — боялась всего, старалась выходить только с Олегом, и их прогулки казались ей картинками с конфетных фантиков — она увидела Красную площадь, собор Василия Блаженного, Москву-реку, и огромную фигуру Петра над ней. Увидела московские вокзалы и несколько музеев. Это был интересно, но живым город не делало. Несколько раз, когда уже перестала бояться милиции (а сперва ей все казалось, что каждый кинется, чтоб ее, Дашину, регистрацию проверить), — она выходила на случайной станции метро, чтоб пойти, куда глаза глядят и найти другую Москву — настоящую. Но наверху, куда через стеклянные размашистые двери выплевывал ее колготящий вестибюль, все было пыльным и серым, мчались машины, такие громкие, что хоть кричи — никто не услышит. И можно было идти полчаса, а настоящей Москвы все не было. Признавать же настоящей Москвой серую суету Даша наотрез отказывалась.

Когда устроилась на работу в ателье, узнала еще одну Москву. Ту, которую называла «куски». Каждому работающему горожанину полагался свой кусок: дорога до станции, дорога в метро или в электричке, дорога в автобусе. И окрестности: дома, где живешь и работы, где работаешь.

Отправляясь из квартиры Олега по утрам в ателье, Даша считала, что ей повезло. Со станции Нагатинская она ехала под землей и выгружалась на Преображенской. Там было неплохо. Можно было подняться в гущу жилых домов, где много деревьев, или к белым корпусам каких-то офисов, что все время меняли вывески и таблички — перед ними скакал, крутя бешеную воду, абстрактный фонтан. А можно было выскочить к небольшому рынку, лихорадочно изобильному, как все рынки столицы. От метро к ателье — три остановки на троллейбусе, но Даша бежала пешком, чтоб не завязывался жирок на боках. Уходила от дороги за дома и шла по дворам многоэтажек, через месяц зная, где какое дерево растет, где асфальт проломлен, а где детская площадка с забавными деревянными фигурами.

На подходе к ателье радовалась Преображенскому кладбищу — маленькому и старому, закрытому огромными деревьями. Если пройти дорожками, то даже машин почти не слышно. А у самого дома, громадной белой сороконожкой ползущего вдоль шоссе, обязательно останавливалась, чтоб посмотреть на парк Сокольники, раскинувшийся за бизнес-центром «Орхидея».

Иногда раздражало, что ее кусок — один из великого множества, получается, самой Москвы она так и не знает. Но потом пришла мысль, простая. Ведь если в Москве живут десять миллионов человек, а в Южноморске — сто тысяч, то сколько же южноморсков можно разместить на территории столицы? И ей стало спокойнее. Ведь живя у моря, не убивалась она, что мало знает десяток окрестных городов. Значит, Москва кусками — это нормально. Так думала, торопясь в ателье, и обещала себе, что уж по выходным обязательно будет ходить с Олегом по музеям и театрам, следить, кто приезжает с концертами, и да — хорошо бы на симфонический оркестр попасть, совсем настоящий. А еще подмосковные усадьбы и парки. А еще…

Но суббота была занята срочными заказами, а по воскресеньям — постирать и прибраться, что-то приготовить и привести себя в порядок.

Еще одну Москву — магазинную, она узнала, уже бегая с Галкой по тряпошным складам и торговым центрам. Иногда, посреди охоты, перекидывая баул, набитый драгоценными трофеями, из одной руки в другую, Галка вдруг говорила, рассматривая афишу:

— О! В Манеже выставка моды, Англия. Забежим?

И они забегали, оставив баулы в гардеробной, с независимым видом проходили в помпезные залы, в своих пыльных кроссовках и потрепанных джинсах (Галку это угнетало намного больше, чем Дашу), разглядывали манекены. Или японские гравюры. Или — изогнутые мечи и парчовые халаты в музее Востока. Или фотографии Дианы Арбус. Даша подозревала, что до ее появления Галке забегать в такие места было не с кем, и радовалась счастливому совпадению интересов.

Была еще Москва бутиков и огромных торговых центров, ее Даша знала совсем плохо — не те доходы. Ее деньги зарабатывались с таким трудом, что чашечка эспрессо в пафосной кофейне — месте отдохновения в Москве бутиковой, казалась кощунством.

— У нас, Даш, горбатая работа, — говорила ей Галка, — пока брендом не станем, так и будем гнутые сидеть за машинками.

А потом они снова начинали спорить — можно ли этот самый бренд этим самым горбом заработать…

Дом в Печатниках, куда они приехали с Александром, указательным пальцем упирался в черное небо, дырявя его квадратиками желтых окон.

Припарковав машину, Саша повел Дарью в супермаркет, стеклянно светивший посреди хрусткого света фонарей, и, поставив в теплом углу, побежал в толпу. Даша, переминаясь в тесноватых сапожках, смотрела, как мелькает его коротко стриженая голова над откинутым капюшоном. Иногда Саша оглядывался и, найдя ее глазами, улыбался.

Вывернулся из толпы, неся в руке бутылку шампанского и большой аляповатый букет с золотой пудрой поверх цветов и серпантином на обертке.

В лифте молчали, Даша волновалась. Пока он не сказал:

— Хозяйка тоже с югов приехала, года три назад. Юрик ей купил квартирку. Однушку.

И Даше стало немного полегче. Может, свой человек? Может, найдут общий язык…

Распахнув двери, хозяйка близоруко сощурилась, разглядывая гостей и одновременно выпевая:

— Ах, какие гости! Саша, давно не был, ну что же ты…

В тесной прихожей подставила щеку и кокетливо рассмеялась, когда Саша быстро клюнув ее поцелуем, отклонился от объятий. Радушно улыбаясь Даше, внимательно рассмотрела меховое пальтишко, оценила юбку и прошлась взглядом по длинным, затянутым в колготки ногам. Указала на тапочки с розовым мехом и пошла перед гостями:

— Тут ванна, не совмещенная, кстати. Сюда — туалет. А тут встроенный шкаф. Там — кухня. Наверху — антресоли. Очень удобные.

Даша шаркала тапками по натертым полам. Кивала в переливающийся по зыбкой спине шелк японского халатика. Хмыкнула про себя словам насчет антресолей — так говорит, вроде Даша жить на них собралась.

— В комнате балкон, а в кухне — лоджия, очень удобно. Пока еще не морозы, я там капусту держала, от мамы привезла.

Зайдя в комнату, хозяйка встала, выжидательно глядя на Дашу в дверях. Саша протопал куда-то мимо, на кухню, наверное.

Комната была квадратна и почти пуста. Огромная кровать, трехспальная, не меньше, прикинула Даша. К стене прилепился шкаф-купе, и у окна отражало женские фигуры роскошное тройное зеркало, заставленное флакончиками, баночками и коробочками.

Даша топталась, не заходя, потому что непонятно ей было — куда тут, в этой комнате идти? Разве что сходу прыгать на кровать.

— Меня зовут Натали, — спохватилась хозяйка, не убирая с лица медом текущую улыбку, — можно просто Ли.

— А я Даша.

— Саша рассказывал… — конец фразы многозначительно повис в теплом воздухе — под потолком красовалась установка климат-контроля, огромная, как холодильник и роскошная, как свадебный мерседес.

Даша кивнула. Натали была высокой, примерно ее возраста, тщательно стриженые пепельные кудри открывали ушки с маленькими сверкающими сережками. Широкоплечая, крупная в бедрах. А кожа рук и шеи светилась, как мягкое матовое серебро. Свежее ухоженное лицо казалось пленочкой, наклеенной на ту Натали, которая проявится лет через двадцать — с глазами-щелками, слишком широкими скулами и бледными мягкими губами. А может ее, эту вторую, видела только Даша.

В Южноморске средней паршивости была бы девочка, а тут — дива, — украдкой рассмотрев хозяйку, вынесла Даша вердикт. Впрочем, лунная кожа ей нравилась и колеблющаяся походка, от которой все тело волновалось под тонким шелком — тоже.

— Пойдем, Даша, на кухню. Там у меня уютно и кофе Санечка сварит, он знаешь, какой варит кофе, м-м-м…

Подхватила Дашу под руку, прижимаясь к ней грудью, и поволокла в коридор, бережно поддерживая. Видимо, решив, что у гостьи ноги подгибаются от роскоши увиденного. В кухне Саша по-хозяйски суетился возле плиты с зализанной темным стеклом поверхностью. Да все в этой кухне было таким современным и дорогим, что Даша снова затосковала, пролезая по деревянной лавке в самый угол. Она всегда, приходя в новые места, первым делом выбирала для себя временное убежище — самый уютный уголок и занимала его сразу же. По-другому не могла.

Оказавшись между столом и стального цвета холодильником, уходящим под потолок, Даша почувствовала себя лучше. И, похоже, ничье любимое место не заняла — хозяйка восседала во главе стола, посреди кухни, Саша кинул на угловой табурет принесенную газету и ходил вдоль плиты, доставая из шкафчика банку с кофе, турку и ложечки. Натали, оглядываясь, смеялась и, болтая, откидывалась назад, чтоб прислониться спиной к его боку. Саша покачивал головой и улыбался Даше извинительно.

— Ой, мне Саша когда сказал, что ты тоже из Крыма, я так обрадовалась. Тут у меня есть подруги, но разве же они поймут, что такое хамса, например, или скумбрии нажарить целую сковороду, правда же, Даш?

— Наверное…

— Вот Леночка. Она директор модельного агентства. Хорошая девочка, но тупа-ая! — Натали закатила бледно-голубые глаза.

— Иришка мне нравится, у нее фирма косметическая, но она вечно занята, я ей звоню, Ирка поехали кофе пить, в новую «Шоколадницу», а у нее вечно всякие презентации и прочая хрень. Даже поехать в «Ашан» мне не с кем!

— А Юрик что ж? — от плиты шел горячий запах свежего кофе. Натали снова откинулась назад и чуть не упала, когда Саша вывернулся, отступив:

— Лишка, не буянь, у меня кипяток.

— Мне ску-у-учно, — капризно протянула Натали, выставила в сторону голую ногу, — вот сейчас споткнешься, будет тебе кипяток.

— Это тебе будет кипяток, глупая.

Очень стройный, с развернутыми широкими плечами под белой, похрустывающей даже на вид, рубашкой, Саша ловко поворачивал турку, подхватывая другой рукой склянку со специями и пошевеливая пальцами, всыпал щепотку чего-то пахучего, отставлял, брал другую. Турка попискивала, скользя по стеклянной плите. А Саша приподнимал, снова ставил, ждал, когда над блестящим краем покажется шапка коричневой пенки, и опять убирал, будто играл с плитой в какую-то игру.

Натали, задумавшись над словом «глупая», поморгала загнутыми ресницами и, убрав ногу, обратилась к Даше:

— А ты что кончала?

— Я? Я реставратор.

— Вуз какой? Я в Симфе училась, сейчас та-ак жалею, что не уехала вовремя в МГУ. Крымские вузы это же просто смешно. Никакого престижа.

И она выжидательно уставилась на гостью, не забывая рассматривать ее лицо и волосы.

— Я не училась в вузе. Я… у нас семинары были, из киевской академии приезжали мастера, учили нас и потом давали допуск на реставрацию. Это называется — государственный реставратор. Имею доступ к работе с музейными экспонатами.

— Н-да? — Натали минуту подумала, не зная, как отнестись к тому, что Даша не только без престижного высшего, но как бы и вообще без него, — ну диплом-то у тебя есть? О высшем?

— У меня диплом реставратора. Государственного.

— Н-да?

В наступившем молчании Даша подумала, что попала в сказку. Про белого бычка. Натали ее раздражала. Раздражали ужимки и жесты, светлые бараньи глаза, взгляд которых хотелось прихлопнуть на щеке, будто это комар. И дурацкие вопросы. Вроде собеседование какое-то.

Когда раздался пронзительный звонок в коридоре, ей стало легче. Пусть уже придет поминаемый несколько раз Юрик, встряхнет тягостную ситуацию. И Натали наконец, перестанет прислоняться к Александру. Не то чтобы Даша ревновала, но уж вовсе непонятно, что делать и как реагировать.

Упираясь в стол кончиками пальцев, хозяйка встала, постаравшись сделать это как можно изящнее. И ушла открывать дверь.

— Я эту квартиру снимал, — поведал Саша, — у знакомых. А потом Юрик купил, для Наташки. Так что я тут много времени провел, пока сделка готовилась. Юрика свел с хозяевами, то се.

— То се мне особенно нравится, — сказала Даша.

— Это? Не-е-ет! — он повернулся, будто танцевальное па сделал, и ловко разлил кофе в четыре маленьких чашки, — у нее просто характер такой, чтоб все мужики были сперва ее, а потом уж — других женщин. И ей хватает вот этого — слова, ужимочки.

Он понизил голос, садясь:

— Она зависит от Юрки. Работу вроде ищет, но он не сильно-то хочет…

И, привстав, закричал:

— Юрка, мужик, ну, привет, брат!

Даша из своего угла оторопело разглядывала мужика-брата Юрку. Лет не меньше пятидесяти, низенький, плотный, с лысой головой и невидными бровями над темными пуговицами глаз, он вошел немного боком, быстро перебирая короткими ножками, на вытянутых руках неся разваливающийся бумажный сверток.

— Здравствуйте! Наточка, дай доску, я тут тебе — рыбки. Ехал и вспомнил, любишь ведь.

Натали маячила за Юриковой спиной, мелькая пепельными кудрями то сверху, то по бокам и все что-то говорила-говорила мурлыкающим голосом. Принюхавшись, закричала радостно:

— Скумбрия! Даша, смотри, смотри, Юрик нам с тобой — копченой рыбы привез!

Юрик положил сверток на доску, которую Натали водрузила на подоконник, и сел, смущенно улыбаясь. Хозяйка, навалившись ему на спину, разместила шелковые груди по бокам головы и поцеловала блестящую лысину.

— Ты мой котик. Внимательный такой!

Котик покряхтывал и вытирал маленькие руки салфеткой.

— Кофе? Девочки? — Саша занял свой угловой табурет. Рыба с подоконника пахла страстно и значительно, будто там, за окном — рыбцех на морском берегу. Но там была черная зима и яркие огни.

— Кофе, а потом мы с Дашенькой матерьялы посмотрим, Юрик, ты рыбу на стол, там в холодильнике есть батон и всякая зелень, — Натали крутилась по кухне, встряхивая кудрями, держала на отлете чашечку, подносила ко рту, топыря пальчик и отпивая, снова тарахтела. Юрик, оглядываясь, жмурился от удовольствия.

— Ты кушала, детка? — спросил заботливо. Наташа сунула чашку в мойку и уже от двери замахала Даше рукой:

— Потом, потом!

Слегка оглушенная суетой Даша выбралась из угла. В комнате села на постель, повинуясь жесту хозяйки. А та, раскрыв шкаф, вытаскивала и толкала по паркету к ее ногам пузатые фирменные пакеты.

— Это из Милана. А тут — парижское всякое тряпье. Ой, Даш, я такая тряпичница. Юрик мне говорит, ну куда столько, а я как увижу и остановиться не могу никак. И знаешь, другие бегают по бутикам покупают платья, курточки всякие, сумки. Это все есть, но матерьяльчики — как не взять. Люблю я шиться. Еще дома любила.

Распотрошив пакет, потянула из него голубую ленту с металлическим блеском, прижала к груди.

— Смотри, прелесть какая!

Кинула Даше на колени, достала кусок жесткой парчи бронзового цвета. По ткани распускались невиданные цветы, райские птицы, вытканные из блестящей бронзы, топырили острые крылья.

— Это жакет, может, будет, да? Я хочу свою фирму открыть, Юрик сделает, обещал, документы все, офис снимет. О-бо-жжа-ю деловые костюмы! Тут узко, а юбка вот такая — и она чиркнула ребром ладони чуть пониже лобка.

— Прикинь, все сидят, пашут и тут я такая, тададам, вхожу, в костю-юме, с блокно-отом. Нет, с лаптопом ма-асеньким.

— А какую фирму? — Даша гладила рукой жесткие волны парчи, зарывала пальцы в мягкий ворох черного шифона.

— Ну… может ювелирку буду возить из Голландии. Или мейк-ап-студию открою.

— А специальность у тебя какая?

— А? А-а-а… диплом по ландшафтной архитектуре.

— Так может студию ландшафтного дизайна?

Натали распустила пояс халата и уронила его на пол. Осталась в маленьких трусиках черного кружева. Обмотала вокруг талии кусок белого трикотажа и кинула край на плечо.

— Не. Там надо по паркам ноги ломать, что я бабка на огороде, что ли? Мне огородов и дома хватило. И связи у Юрика в других сферах.

— Ясно…

— Даш, — она подошла, волоча за собой край полупрозрачного полотна. Села, щуря близорукие глаза. И вздохнула тихонько.

— Я тебе одну вещь скажу… я так давно хотела и вот не знаю, может и поздно уже. Только ты не смейся. Ладно?

— Ладно, — осторожно сказала Даша, ожидая откровения.

— Я, еще, когда в поселке своем жила, я хотела…

Она замялась и, нагнувшись, потащила из пакета еще один отрез — бежевый, с изысканно прописанными по бледному фону иероглифами. Положила на колени и разгладила ткань ухоженной белой рукой. Даша сочувственно следила за движениями.

— Хотела, чтоб у меня был такой комбинезончик, цельный, с открытой спиной. Вечерний. И проймы американские. Вот я купила, для него специально, в Афинах. Как думаешь, такую модель еще можно? Не будет смешно? А то скажут… А мне так хочется, прям до слез. Лет семь о нем мечтаю.

И сбоку заглянула Даше в лицо, моргая ресницами. Такая ранимая и беззащитная — подумала Даша, вот щас зарыдать, прижать к груди, утешить, показать новые горизонты, небо в алмазах… И сказала бодро:

— Самое оно будет. Сейчас в моде восточный стиль, все шьют шальвары всякие, а если сделать такой комбинезон, чтоб штанишки с напуском на босоножки, каблук тонкий высокий, то все ахнут и умрут. На месте.

— Правда? — в голубых глазах засияло счастье.

Ах, как мы со стороны выглядим, подумала Даша. Можно снимать кино, трагедию, конечно. Взлет чувств и катарсис.

— Конечно! (вот те крест!)

— Ну, давай, давай ты мерки снимешь, сейчас прямо! — выпутываясь из драгоценных ворохов, Натали трещала над Дашиной головой. О своем поселке (мама говорит, ты его привези, зятя, а куда я привезу? В Семисотку? Да у него тачка застрянет в навозе), о поездках за границу (а там фонтан, Треви который. Я думала, пройдем и обратно, а он меня, как стал таскать, а у меня пальто до полу с ламой, и каблучищи двенадцать сантиметров, через два часа уже все ненавидела), о Саше-балеруне (они с Юриком большие друзья, женился на этой своей мышильде, теперь она таскается за ним везде…)

Даша захлестывала сантиметровой лентой талию, обмеряла грудь с бледными сосками, которую Натали выставляла вперед, распрямляя плечи. А ведь пойдет ей этот комбез, еще и как пойдет. Походка хороша, как раз для таких шелков с переливами. И, крутя Наташу, проводя руками по талии и бокам, увлекаясь, заговорила:

— Петлей сделаем лямку, широкую, с мягкой драпировкой, чтоб вырез тоже был глубокий и драпированный. Проймы глубокие, вон грудь какая — лифчика не надо.

— Да, — скромно согласилась Натали.

— А тут, на бедрах, где немножко целлюлита, чуть свободнее сделаем, чтоб визуально уменьшить объемы…

— Какие объемы? — Наташин голос ощутимо похолодел. Она вывернулась из Дашиных рук и направилась к зеркалу, оглядела бока.

— Ну, ты же хочешь, чтоб на пять с плюсом. Мы и сделаем на пять. А мелкие недостатки, они у всех есть.

— Нет у меня целлюлита! — в голосе прорезались скандальные нотки.

— Нет, конечно, — согласилась Даша, — давай, длину отметим и все.

Натали выпрямилась и, повесив руки, со скучающим видом ждала, когда Даша закончит. В дверь заглянул Юрик, блестя лысиной.

— Рыбка на столе, красотки мои. Саша салатик сварганил. Ждем.

Наташа со скорбным лицом накинула халатик, затянула широкий пояс. Еще раз оглядела себя в зеркале, поднимая недоуменно светлые брови. Целлюлит? Какой еще целлюлит, тоже мне… — читалось на недовольном лице. Даша сложила блокнотик в рюкзачок. И вдруг, подсвечивая распахнутое нутро, в рюкзаке запиликал мобильник.

— Ну, идем?

— Я сейчас. Поговорю только, — она вынула телефон, мрачно глядя на номер, высветившийся на экране, села на вороха тканей. Дождалась, когда Наташа скроется и из кухни раздастся ее чирикающий голосок. Нажала кнопку.

— Что ты хочешь, Олег?

* * *

Не самый новый, маленький телефончик (Олег отдал ей, когда купил себе очередную навороченную игрушку) уютно лежал в Дашиной руке, теплый, и экран светился мягким голубым светом.

— Ты меня слушаешь?

Она вздохнула и прижала телефон к уху.

— Да…

— Ты не дала мне договорить, в последний раз.

— А, отправил подальше новую пассию? Голос у тебя совсем другой, без нее, — храбрый.

Даша разглядывала розовые шторы, подобранные атласными лентами. Между ними в промежутке чернела полоса заоконной ночи.

— Какую это? А. Неважно. Я о тебе. Ты, Дарья, оказалась вовсе не такой, какой я думал. Я-то думал, ты…

Она плавно отвела мобильник от уха, чтоб слова не втыкались в мозг острыми булавками. Все равно, упиваясь собственным красноречием, Олег лишь снова перечислял свои несостоявшиеся надежды, — в крахе которых кто виноват? Правильно, Даша виновата. Сколько раз она слышала эти слова, поставленные в одном и том же порядке. Сперва пыталась возражать, оправдываться, потом упрекала сама, не столько стараясь дать сдачи, сколько донести до Олега мысль — нельзя сдаваться, надо принять разочарования и недостатки, не только ее, но и собственные. Попробовать справиться, вместе.

Но лишь новые упреки в ответ. И лицо у Олега становилось деревянным, будто он обязан договорить до конца, отчитаться перед кем-то.

— Еще этот кот, — пропищала трубка, и Даша крепче прижала ее к уху.

— А что кот? Что?

— Только последняя дура может сменять человека на кота! Своего мужчину — на какого-то сраного облезлого кота! Какого черта ты его притащила?

— Он не облезлый! И ему некуда было. А ты его выкинул, на мороз прямо, пока я на работе!

— Все играешься в ляльки!

— Слушай, чего тебе надо? Я тебя что, обокрала? Забрала кота и ушла. А ты завел себе новую, почти сразу. Что ты хочешь? Чтоб я вернулась?

— Я?

Телефон замолчал, и у Даши вдруг сбилось дыхание. Вот сейчас он скажет, как сильно любит и пусть они с Патрисием возвращаются. Из этой дурацкой однушки с кроватью-сексодромом, подальше от суетливого Юрика и трескучей Натали. От Саши, купающегося в любви к себе. Плохо конечно, что Патрисий уже совсем родной, и она его никому не отдаст теперь. Нет, хорошо. В старой квартире с высокими потолками и огромными коридорами — пять комнат. Мать — величественная старуха с брезгливо поджатыми губами, вечно накрашенными багровой помадой. Да брат, который приезжает раз в месяц, когда появляется в Москве по работе. Олег поймет, что Патрисий не займет много места и никого не объест…

— Я… — повторил Олег.

На Дашино плечо легла теплая рука. И мужской голос, у самого уха с телефоном произнес:

— Дашенька, все готово. Пойдем, милая.

Рука с плеча исчезла. Даша медленно обернулась, не отрывая от щеки телефон. Саша, идя к двери, подмигнул.

— Я сейчас, — машинально ответила она. Из кухни донеслись веселые голоса и Наташин смех. Даша подавила желание подбежать к дверям, держа телефон в вытянутой руке, чтоб Олег услышал — там много людей, она не одна с этим уверенным мужским голосом.

— Вот, значит, как…

— Олег, я…

— Заткнись. Я-то думал, ждешь и волнуешься. Думал, у нас… Ну, что же. Ты сама решила.

— Я? — она вскочила, сбрасывая с колен дорогие ткани, волнами стекающие на паркет.

— Я решила? Да как ты смеешь, ты, клоун! Все наизнанку, вы-, вывер-нул!

— Давай, устрой истерику! Я ими сыт по горло.

— А знаешь что?

— Ну, что? Что?

— А пошел ты…

Щека стала ледяной, и Даша мельком подумала — телефон примерзнет. Надо бы дать отбой, но ей вдруг захотелось услышать ответ. Никогда раньше не грубила она Олегу. Снова начнет орать и упрекать, точно. Ну и пусть.

— Мне придется принять меры, — голос в трубке был таким же деревянным, каким помнилось Даше олегово лицо.

— Ты украла кое-какие фамильные ценности, не думаю, что остановишься на этом.

Даша медленно подняла руку, коснулась маленькой сережки старинной работы.

— Ты же, мне. Ты сказал, что мама твоя так хотела. И отдал. И кольцо.

— Вот-вот. И кольцо. Ты знаешь адрес, и даже ключ унесла с собой предусмотрительно, так что мы пишем заявление в милицию. И регистрации у тебя, наверняка, до сих пор нет. А работаешь все там же, у этой ненормальной? Жди, лапочка.

Телефон замолчал, экран погас. Даша опустила его на колени. Снова подняла руки, касаясь мочек ушей. На безымянном пальце мигнуло колечко — тонкое, витое, с переливчатым серым опалом. Олег говорил — в цвет ее глаз. Она радовалась и, видя, как он гордится, специально для него — ахала.

Даша встала и подошла к зеркалу. Отразилась на фоне бежевой стены, высокая, в короткой юбке медового цвета с черными зигзагами. Черная маечка без лямок — такие носят девочки, когда нет денег на хорошие вещи. Чтоб было видно: грудь красивая, плечики, талия. Чтоб от дешевенькой вещи внимание отвлечь.

— Дашенька, — позвал из кухни уверенный голос.

Она сняла одну сережку, сжала в кулаке. А потом, нахмурившись, снова вдела колючий гвоздик. Изнутри, оттуда, где сердце и как говорят, душа, поднималась горькая злость и… пьянила? Она прислушалась к себе удивленно. Как следует себя вести? Зарыдать, отчаяться. Или впасть в бешенство и разгромить все вокруг? А потом уже зарыдать, впасть в отчаяние. И, вах, — закаменеть, нося в сердце кровоточащую рану… блин…

— Угу, — саркастически сказала Даша своему отражению, — а как насчет «не дождетесь»?

Ей на секунду привиделось, что она спит на диванчике в ателье и снова вместо ног вьются толстые черные щупальца, мощные и непонятные. Хлещут мир вокруг.

— И. Мне. Это. Нравится? Так? — разглядывала себя, поворачивалась, приподнимала плечо. Смотрела на нее из зеркального потусторонья бледная женщина с сухим от ярости лицом и жесткой линией губ.

Увидев на прикроватном столике початую бутылку виски с хвастливой этикеткой, схватила ее, дернула пробку. Та чмокнула, выпуская злой самогонный запах. Даша глотнула. Отдышалась и глотнула еще раз. Вытерла губы и поставила бутылку на место.

Глава 9. Половецкие пляски

В которой противостояние трансформируется в выброс энергии, что приводит героев вместо пафосного «Вавилона» в безбашенную «Злую Собаку»

Золотая скумбрия, рассеченная острым ножом на истекающие южным запахом куски, лежала в центре стола, а вокруг теснились тарелочки с зеленью, нарезанным розовым мясом и лепестками желтого сыра. Горбатилась в высокой вазочке красная икра, отблескивая. И покрытые хрустальной изморозью высокие стаканы выстроились вокруг бутылки шампанского. Натали смеялась, прижимаясь к Юрику. Саша предупредительно отодвинулся, чтоб Даше было удобнее пролезть на выбранное ей место в уголке, но она легонько толкнула его в бок:

— Подвинься, я тут сяду.

И, оттащив от стола пухлый табурет, уселась, закинув ногу на ногу. Ноги заняли половину кухни. Натали перестала смеяться.

— Готов ли народ к разврату? — жизнерадостно вопросила Даша и жестом показала Юрику, наливай, мол. Тот, извинительно отодвинувшись от Наташи, стал осторожно вывинчивать пробку из бутылки.

— Шампанского, Дашенька? Или коньячку?

— Шампанского, — немедленно согласилась она, — и коньячку. С двух рук, по-македонски хлопну.

Юрик посмотрел на Дашу внимательным цепким взглядом.

— А-а…

— Не боись, дядя, не свалюсь, — утешила она его, — и блевать в туалете не буду. Тут есть балкон, лоджия, очень удобно, в случае чего.

И, оглядев закаменевший народ, рассмеялась:

— Шучу, что вы, как засватанные. Пьем или нет?

— Это хорошее шампанское, — повысив голос, возобновила Натали светскую беседу, — Юрик брал в «Елисеевском», и то, по блату.

Она гордо оглядела всех.

— Отлично, — Даша подставила свой бокал, — у нас тоже рядом с ателье продуктовый маркет открыли, «Рамстор», так мы туда клиенток отправляем. Бегут, как в музей. Пока все полки осмотрят, уже и вещички к примерке готовы.

Наташа поджала бледные губы. Придвинув к себе вазочку с икрой, стала шлепать ее на кружок батона. Комок икры свалился с ножа на пластиковую скатерть, и Даша добродушно утешила хозяйку:

— Хорошо, что пластик. Была бы, как в хороших домах, крахмальная, пришлось бы звать горничную, чтоб новую застелила.

Саша кашлянул, укоризненно улыбаясь, еле заметно покачал головой. Даша улыбнулась в ответ — специальной улыбкой, чуть нагибаясь вперед и глядя ему в глаза, со значением. Лицо у Саши стало напряженным и оттого несколько глуповатым, будто задачку решал в уме. Не отводя глаз, Даша медленно кивнула и выпрямилась, кладя руку на согнутое колено. Мужчины синхронно проследили жест. Наташа нервно схватила бокал.

— Я вчера была в «Адриатико», кормили не так чтобы очень, но паста — превосходная. Шеф-повар из Италии. В следующий раз, Юрочка, вместе сходим, да?

— А что, Наташа, в Семисотке из чего самогон гонят? Из сахара или из пшеницы? — поинтересовалась Даша, ставя бокал рядом с тарелкой и беря вместо него рюмочку с коньяком.

Саша гмыкнул, закашлялся и громко заскреб вилкой по тарелке, собирая зелень. Натали, держа в руке нетронутый бокал, оглядела гостей, кусая губы.

— Самый лучший самогон — из шелковицы, — вдруг подал голос Юрик. Он все рассматривал Дашу цепкими глазами, не забывая поворачиваться к своей пассии и успокаивать ее улыбкой:

— Прозрачный, без запаха и наутро голова не болит. В нем практически нет сивушных масел.

— Какие ты знаешь вещи… — удивленно протянула Натали.

Тот усмехнулся, вертя коньячную рюмку в маленьких, как у белки, ручках.

— Это по работе, — и пояснил уже для Даши, — у меня, Дашенька, небольшая сеть ресторанов, это помимо основной работы, а начинал я с закусочных с южной едой. Грузия, Абхазия. В первой закусочной сам работал барменом. Бар крошечный, стойка и десяток стульев. Три столика по углам. Но уютно. Музыка играла тихая. Заунывная такая.

— Дудук, наверное?

— Откуда знаешь? — он засмеялся, показывая мелкие фарфоровые зубы.

— Я и про самогон знаю. Который из шелковицы, его называют обычно чачей, но на самом деле — это фруктовый бренди. Еще из абрикоса гонят вкусный, из слив, и даже из инжира — где что растет.

— У тебя, Даша, знания в та-аких интересных областях, — сладко пропела Натали, кивая на Дашин бокал. Та кивнула в ответ и выпила шампанское до дна.

— Читаю много. Люблю всем интересоваться.

— Может, вечер чтения устроим?

— Девочки! — Саша встал, помавая рукой с рюмкой, — не надо чтения! У нас есть рыба! Как ее, мерлин, мерлан?

— Скумбрия. Королева Черного моря. Раньше на рыбацкий стол к празднику обязательно жарили — много, чтоб есть от пуза, — Даша взяла кусок побольше и, сдирая золотую шкурку с нежной розовой мякоти, занялась рыбой. Прозрачный жир стекал по пальцам и она, слизнув каплю, снова рассмеялась.

Что-то странное творилось в ней, будто Олегова подлость сорвала внутренние замки, дернула, как ломиком по дужкам, и они, жалобно звякая, развалились, упали, освобождая. Крутилось в голове мамино «ты должна со своим мужчиной быть ласковой и тактичной, мужчины не любят, когда женщина умнее и сильнее, они любят, чтоб от них зависели»… Кажется, мамина наука устарела. Или она с самого начала была не про нее? Может быть, не надо было ломать себя, что-то терпеть, делать через силу, лишь бы ему, главному и большому — было хорошо? Может быть, надо всегда быть собой и если хочется кричать — крикнуть? А если хочется танцевать, то и — станцевать?

От выпитого поверх виски шампанского в голове путалось и стало вдруг на все наплевать — на угрозы Олега, на недовольные гримасы Наташи.

Та поклевала рыбы и салатика и, рассказывая о посещениях сауны и бутиков, поднялась, удерживая на руке тарелку с остатками еды.

— Давай, Лишечка, я ее в раковину, — потянулся Юрик.

— Я сама, — Наташа обошла стол и, наклоняясь к раковине, рассчитанным движением вывернула рыбьи остатки на юбку Даши.

— Ах! Как неловко! — голубые глаза сияли счастьем. На юбке расплывались, благоухая, жирные пятна.

— И, правда, что ж ты косорукая такая. Выпила, вроде, немного. — Даша рассмеялась и прижала к пятну салфетку.

— Я могу дать тебе… халат какой-нибудь, — продолжала радоваться хозяйка.

Даша схватила рюмку с коньяком, махнула в себя и показала Юрику на пустую — наливай. Через крепкий хмель мысленно обругала себя «дурында, не напейся в лоскуты». И встала, расстегивая молнию на боку. Стащила юбку, виляя бедрами. Направляясь в ванную с юбкой в руке, посоветовала:

— Пока застираю, вы бы выпили еще по одной. И хорошо бы куда-нибудь поехать. А то все в кухне, да в кухне.

В полутемной ванной комнате, дернув шнурок, зажгла лампочку на стене и уставилась в зеркало. Потемневшие глаза лихорадочно блестели. Пила Даша редко и боялась, а вдруг свалится. Надо бы на воздух.

— И не смей курить, поняла? — шепотом сказала отражению, — развезет.

В кухне невнятно бубнили и смеялись, изредка тонко вскрикивала Наташа. Когда Даша, крепко умывшись и поглотав из-под крана ледяной воды, вернулась, маяча мокрым пятном на юбке, хозяйки в кухне не было.

— Лишечка наряжаться ушла в комнату, — заботливо сказал Юрик, — может, все-таки переоденешься, Даша?

Та отрицательно помотала головой. В хмельной голове зрел план. Дурацкий, но неважно. И тут в дверях появилась Наташа, встала, выгибая бедро, и одарила мужчин близоруким торжествующим взглядом. Дарья икнула, вцепившись в край пластиковой скатерти. В голове закрутились мечтательные рассказы Наташи: как она в офис входит, тададам…

Тададам состоялся. Наташа была утянута в золотое платьице с двумя рядами черных пуговиц по переду. Из-под короткого подола торчали пышные кружева, тоже черные, при каждом движении задевающие чулки в крупную сетку. Руку отягощал браслет из сверкающих стразов, жаждущих выглядеть бриллиантами, но кто же их такого размера и где накопает? На пальцах перемигивались камушками золотые колечки.

— Поедем в «Вавилон», — сообщила сверкающая Наташа и, подойдя, уселась к Юрику на колени. В утянутом платьице что-то жалобно скрипнуло.

«Я выпила и злюсь… Но ведь это взаправду на ней надето!» — Даша задрала голову и посмотрела на Александра, взглядом спрашивая, не снится ли ей. Тот, по-своему истолковав взгляд, подлил в бокал шампанского.

Отхлебнув, Даша снова оглядела хозяйку. И сказала свое:

— Ехать надо в «Злую собаку». Там веселее.

— Фу! Там на стойке пляшут, мне рассказывали! Бабы напьются и пляшут, — Наташа аккуратно всплеснула руками. Юрик сунул ей бокал и спросил заинтересованно:

— Что, правда? Залезают и танцуют?

— И раздеваются, — добавила Даша. Она закусывала ветчиной и безмятежно хрустела листиками салата.

— Да? — теперь заинтересовался и Саша, — тогда махнули в «Собаку»!

Наташино платье протестующее заскрипело. Она крутилась на коленях, Юрик покряхтывал и через силу улыбался.

— Это пошло! А если кому хочется, так ехайте сами. Едьте. Юрочка с шофером, мы вас подкинем. А сами в «Вавилон», да, котик?

— Ну, как хотите, — Даша расправилась с последним кусочком ветчины и взяла развернутую шоколадку. Сладкого не хотелось, но вспомнился бабкин рассказ о том, как сосед, придя в гости, торговал у нее швейную машинку, хотел, напоив, дешево купить, а та хитрая, наелась шоколада и никакая водка ее не брала.

— Как хотите, — повторила с полным ртом, — а я станцую. И разденусь, все равно юбка мокрая.

— Лишечка, — сладко сказал Юрик, — ну, что нам «Вавилон». Давай раз в жизни по-настоящему повеселимся. В «Собаке».

Круглые щечки горели, глаза жмурились, время от времени он взглядывал на Дашины дерзкие коленки и сразу отводил взгляд, будто обжигаясь.

— Чего там, Натали, поехали! — поддержала его Даша, — а корсет расшнуровать помогу. Мы этих корсетов десяток каждый сезон клепаем, с такой же утяжкой. Я умею. И обратно тебя затянем, сообща.

Скомкав фольгу, вскочила, отряхнула мокрую юбку. И, на ходу расплетая растрепанную косу, побежала в прихожую. Саша устремился следом. За ним мелко топотал Юрик, шепотом уговаривая свою сверкающую даму не портить веселье.

В огромном джипе Юрика было темно и тепло, как в небольшом доме. Наташа гордо уселась впереди, кудряшки просвечивали в огнях вечернего города. А Даша, утихомиривая кружение в голове, смеялась, отталкивая руки Александра. Смеялась беззаботно, но боролась в темноте по-настоящему и когда пихнула его сильно, так что закряхтел зажатый в углу хозяин машины, Саша успокоился и, сев прямо, заговорил о пустяках. Машину плавно покачивало, черная голова равнодушного шофера торчала над креслом. А как же обратно, задумалась Даша, но махнула рукой — вечер только начинается, пусть все идет.

В «Собаке» музыка толкалась в уши, мельтешили девчонки, одетые, как Даша: микроскопические майки, юбки-мини, кожаные шортики. Наташа, провожая глазами пробегающих девчонок, нервно оглаживала широкую торчащую юбку. Музыка взвыла, притихла и грохнула снова — тяжким ритмом, дергающим плечи и колени.

— Что? — Саша наклонился к кричащей Даше, зубы его то синели, то зеленели, блестя.

— Танцевать пойдем! Пойдем скорее!

Схватила его за руку и потащила в толпу, поближе к возвышению, на котором маршевым шагом расхаживали мускулистые парни в широких японских штанах, спущенных низко на бедра.

Даша любила танцевать, всегда. Дома, когда шила или утюжила белье, делала уборку, — включала что-нибудь потяжелее, мальчиковую музыку, которой снабжал ее Тимка, и передвигалась в танце, с удовольствием отражаясь в больших и маленьких зеркалах. Зеркала она любила тоже и не потому, что в них отражалась сама: гладкие поверхности превращали квартиру в сказочную пещеру с бесконечными пространствами за стеклом. Свет падал в большое окно по-разному — утром и вечером, зимой или в разгар лета, и отражения менялись, бросали внезапные блики, высвечивая знакомые вещи, и те будто говорили с ней. Каждый танец из-за этого света был новым. Даже не надо выдумывать новые движения. Просто летать, твердо ударяя в пол голыми пятками, подниматься на носки, взмахивать ногой над спинкой стула, радуясь тому, как послушно сильное тело.

В Москве у Олега танцевать она перестала. Их комнатка была крошечной, самой маленькой из пяти, а по широкому коридору, освещенному тусклой лампочкой, всегда бродила мать, высокая, закутанная в старую шаль. Вздыхала, останавливаясь у комнаты сына, прислушивалась. И Даша старалась быть тихой.

В «Собаке» танцевали все. Вверх-вниз прыгали растрепанные головы, крутился за пультом диджей, пританцовывали официанты, таская подносы.

Даша так устала изо дня в день сидеть, согнувшись, под трескотню любимого Мишей радио с русской попсой, что сейчас внутри все поднывало от желания — двигаться, двигаться! А злость, смешанная с шампанским, унесла прочь ее обычную скованность.

Саша танцевал прекрасно. Откидывал голову, крутнувшись волчком, припадал на одну ногу, и почти падал на гладкий пол, вырастал над Дашей, смеясь, и она оказывалась в кольце рук, прижатая к прохладной рубашке. И сразу отпускал, лишь крепко держа ее пальцы… Вел так, что она, танцуя, видела то его спину, то плечо, то лицо перед своим лицом. Иногда говорил неслышное, и она кричала в ответ:

— Что?

Но, не слушая, летела дальше, на ладонях огней и бумкающих ритмов. Музыка и движение выворачивали ее наизнанку и снова собирали, уже новую, будто кинулась в море, будто почти утонула, но, резко маша руками до боли в мышцах, выплыла — сама. Сама!

В наступившей тишине, мокрая, прижалась к Саше, он повел к столику, обнимая, другой рукой убирая с ее лба растрепавшиеся влажные волосы. Усадил в кресло. Юрик подал бокал.

— А что пьют мальчики? — Даша оглядела маленькие стаканчики с темной жидкостью.

— Мальчики пьют бренди, о котором ты рассказывала, — Юрик наслаждался. Разглядывал бегающих девочек, отворачиваясь от хмурой Наташи.

— Тогда и мне тоже.

— Мешать собралась? Смотри, свалишься, — Наташа поправила декольте.

— Вино на пиво это диво, а пиво на вино… — Даша опрокинула в себя стаканчик, чем-то соленым заела, подхватив с тарелки, — бренди на шампанское — ничего не будет.

— Смотри, тебе еще на столе танцевать! — язвительно напомнила Наташа.

Даша оглянулась на подиум. Наболтала и что теперь? Но музыка грохнула снова, и она сунула стаканчик на стол. Пропадать, так под «Раммштайн». Через минуту Саша бежал через зал, хватая ее за руку.

— Ты что, всерьез собралась? Дашка! Не чуди!

— Буду чудить!

— Свалишься!

— А ты меня лови.

И она оперлась на его руку, взлетая на подиум. Мальчики уже скинули свои японско-казацкие шаровары и, изгибаясь, играли мускулами, демонстрируя намасленные тела. Девчонки, визжа, толпились внизу, некоторые вскакивали к танцорам, некоторых те вытаскивали сами. И покрутив, делая недвусмысленные жесты, бережно отпускали обратно.

Даша, качнувшись, встала попрочнее. Перед глазами мелькали мощные руки, блестящие плечи, подальше — горохом насыпанные лица с дырками ртов, лесом — руки.

«Мамочки»… ее снова качнуло. На подиум вспрыгнул Саша, с озабоченным лицом, протягивая руки, будто ловя ребенка на детской площадке. И за неровной толпой мелькающий свет показал ей Наташу и пританцовывающего Юрика. Оставив дальний столик, они подошли ближе, чтоб ничего не упустить.

Туманом проплыло лицо реставраторши Иры, и, поднимая испачканный в ржавчине палец, она сказала назидательно:

— А если что, девки, дрожи, но форс держи.

Угу, мысленно согласилась Даша. Надо форс держать. И дернула молнию на боку юбки. Маечка прикрывала бедра черной бахромой. Под крики и улюлюканье Даша расстегнула высокие сапожки, толкнула их к краю подиума.

И тут, рявкнув, музыка стихла, оставив после себя одну дрожащую ноту, из которой стала расти, виясь бесплотным, но ясно ощущаемым змеем — другая. Та самая, с холодом в груди поняла Даша. Та, под которую она танцевала дома, сотни раз, не отрывая глаз от экрана, на котором жаркая Сельма Хайек, с бедрами и грудью библейской красавицы, повелевала грязными и грубыми мужчинами, налитыми мексиканским самогоном. И пусть потом что угодно, но пока — танец. И ничего, кроме танца.

Хриплый мужской голос считал ее плавные шаги, отмечал изгибы и завитки на змеиной шкуре мелодии. Десятки растрепанных голов поворачивались одновременно, следя за тем, как, выгнув спину, рисуя руками и пальцами письмена в задымленном воздухе, идет по светлому полу босая женщина, встряхивая длинными русыми волосами, текущими вдоль черной спины. Мужской голос вился, смолкал и вскрикивал, и казалось, движение оставляет в цветных пятнах огней свои записи, и казалось, они сдваиваются тенями друг друга. Обморочно рассыпаясь одной и той же музыкальной фразой, что-то говорили барабаны, и их голос был похож на белые кости игрушечных мексиканских скелетов, увитых бумажными и живыми цветами. Руки, мелькая, то у бедер, то перед грудью, говорили свое и, когда из-за ладоней показывалось женское лицо с невидящими, углубленными в себя глазами, рты смотрящих открывались, и сбивалось дыхание. Худая и верткая девочка, нетерпеливо подпрыгивающая перед самой эстрадой, вдруг повернулась и, наклонив к себе голову спутника, впилась в его губы поцелуем, да так, что тот присел на подгибающихся ногах. Затихая, мужской голос вдруг снова взмыл, придавливая собой дым. И присевшие на края возвышения танцоры, зорко следящие за танцем, вскочили, повинуясь ритму, и пошли, плавно ставя тарзаньи ноги, смыкая круг загорелых тел вокруг Дашиной вибрирующей фигуры. Но, не давая им сомкнуться, Саша, взлетев на возвышение, на ходу стряхивая рубашку, вклинился между коричневых фигур, говоря своими, светлыми, без загара, плечами и руками, что-то более сильное, более важное, чем они, танцующие за деньги. Там, внутри круга, ставя свои коды, в нужных местах, где они казалось, загорались на сигаретном дыме дрожащими цветными огнями, сделал ее одинокий танец танцем двоих. Мелькала черная бахрома на женских бедрах, когда, подхватывая рукой, он укладывал Дашу на воздух и, не давая уплыть, другой рукой подтягивал к себе, как отвязавшуюся лодку. И она, улыбаясь так, что у близко стоящих парней пересыхали рты, отдавалась, не раздеваясь, не закрывая глаз и не делая ни единого лишнего жеста. Отдавалась изгибом спины, поворотом лица, мягким жестом вывернутого запястья. Подплывала все ближе, запрокидывая лицо, и только нежная шея, кошмарно, чудовищно беззащитная, светила в спускающемся с потолка мраке, в котором тонул, уходя, хриплый мужской голос и умирали, рассыпаясь, глухие косточки барабанной дроби.

Когда музыка стихла, народ затопал и заорал, смеялись девчонки, поднимая руки и маша ей, как своей. Танцор в узких плавках театрально присел на одно колено и, косясь в зал холодными глазами профи, медленно поднес ее руку к губам. А Саша потянул за другую, уводя. Без рубашки, белел незагорелой грудью, мокрой от пота и, когда, спрыгнув, снял Дашу и понес на руках к столику, девчонки заорали еще громче, хлопая ему. Одна бежала рядом, неся скомканную белую рубашку и Дашину юбку. Неслышно посреди музыки разевала рот, приплясывая и тараща глаза.

— А где все? Эмбриончик где? — тяжело дыша, Даша оглядывалась, приходя в себя. Столик был разорен, в пепельнице с окурками отдыхал пустой хрустальный стаканчик, — подожди… — Даша, упав в кресло, забрала свою руку из Сашиных пальцев, — а ты что, ты тоже, что ли там? Со мной? Танцевал?

— Ой, ребята, ну, вы даете! Зажгли, прям, профи, вы тоже дансеры, да? Чижаня снимал видео, на фотик. Хотите, я вам вышлю на мейл?

Девчонка прыгала в кресле, разглядывала Дашу. Вытягивала шею, вертя головой, и вдруг заверещала:

— Чижа! Я тут!

Унеслась, уронив еще один стаканчик.

— Похоже, нас бросили, Дарья, — Саша застегивал рубашку.

— А как же? У меня Патрисий там. Скучает он. Без меня.

— Отвезу на такси. Дарья-Дарья. Ты действительно все знаешь и все умеешь! Вон как сплясала!

— Юбку лучше дай. Не умею я.

— А кто столько шороху навел?

— Это не я, — испуганно затрясла головой Даша и припала к бутылке с газировкой. Сказать бы ему, что и вправду не она, а та плясала, которая снится ночами, пугая. Но слишком шумно, трещит голова, а глаза вдруг стали упорно косить, видя перед собой двух Александров в двух мятых рубашках. И одного вполне достаточно, решила она, зажмуриваясь и сползая поглубже в кресло.

— Ты что, тебе плохо?

— Домой хочу…

…Домой. Там пусто и за стенкой уныло воет лифт. Мигает бессонная лампа. Кучи тряпья навалены на столы, блестит холодный утюг, привязанный к резервуару резиновым шлангом. Но там Патрисий. Сидит на подоконнике, смотрит в ночной снег, пронизанный светом фонарей, ждет Дашу. А она, подлая, пляшет тут, виляя задницей, топая по подиуму разутыми ногами. Бросила его, бросила, бедного сироту, да чем она лучше мерзавца Олега?

— Дашенька? Ну, что ты?

— Ы-ы-ы-ы, — кажется, за последние дни это слово из одной буквы заменило ей многие другие.

— Не плачь, я рассчитаюсь, и поедем.

В такси Даша забилась в угол, сердито всхлипывая, вытирала щеки. Подносила руку к глазам и, увидев на пальцах размазанную тушь, снова начинала плакать. Саша тихо гладил ее плечо. Шофер не оборачивался, а из динамика еле слышно курлыкала музыка — не шансон. И Даша потихоньку успокоилась, пошмыгала носом, взяла поданный Сашей платок — вытереть со щек остатки туши.

— Долго еще? — спросила хрипло.

— Минут за двадцать доедем, — отозвался шофер, — дороги пустые, удачный маршрут.

Саша придвинулся ближе.

— Ты была прекрасна. Только боюсь, Натали вашей клиенткой уже не станет, — он говорил шепотом, горячее дыхание трогало ее щеку и ухо, — а как ты Юрика назвала? Эмбриончик?

Он фыркнул. И не выдержав, расхохотался.

— Я сгоряча. Ты ему не говори. Или говори, наплевать. Вы на меня смотрели, вроде я пастушка из деревни. Обидно.

— Глупая. Я из Рязани приехал, мальчишкой еще, в театральный поступил. На вторых-третьих ролях в музыкальном театре. Потом выяснилось, что мой талант не в ногах. Теперь я в том театрике директор. А Юрик, он из Харькова. Ты слышала, что рассказывал. И жену оттуда же привез. Да и Наташка, сама знаешь, откуда.

Он обнимал Дашу за плечи, покачивал тихонько. И ей было так уютно и покойно в его руках. Из распахнутой куртки тянуло мужским теплом и легким запахом одеколона. Саша взял ее за подбородок, заглянул в лицо, придвигаясь все ближе, трогая губами щеку.

— Даша-Дарья… вот уж не думал, что найду такую… случайно…

Даша обмякала в его руках, глаза сами закрывались. Так все обыденно, как у всех, сейчас будет поцелуй, это понятно. И одновременно так странно, как, наверное, бывает странно всегда, когда с кем-то — впервые. И — хочется…

На темном сиденье между ними мигал синий отсвет, равномерно и беспрерывно. Даша скосила глаза. Телефон, выпал у него из кармана. Звонит кто-то, а звук отключен. Мигает и мигает. А вдруг что-то важное… Она увернулась от губ, опуская голову.

Ольга. Ольга. Ольга. — высвечивалась на синем фоне белая надпись. И тут Сашина рука накрыла телефон, нажимая кнопку. Экран погас. Саша, сунув его в нагрудный карман, потянулся к ней снова. Карман тускло осветился и замигал.

— Подожди. Тебе звонит. Оленька твоя звонит.

— Да пусть.

Даша вдруг увидела, явственно, будто развернули перед глазами картинку: худенькая Оля сидит перед черным окном, держа телефон. Нажимает и нажимает кнопку вызова. Одна.

— Я не могу. Пусти. Пусти, ну?

— Приехали, — шофер притормозил и, развернувшись, заглушил мотор. Зеленые цифры на приборной панели показывали 23.10. Вечер еще, а, кажется, вся ночь проскочила…

Машина стояла на блестящем, желтом от фонарей снегу, поодаль ходили черные фигуры, кто-то тащил елку, дети бегали, крича. У подъезда в ателье толпились люди, двери открывались и закрывались. Даша запахнула пальто.

— Спасибо. Саша, спасибо, правда. Я пойду. Пока там народ. Я зайду нормально.

Саша выбрался и открыл перед ней дверцу. Потянул к себе за отвороты пальтишка, обнял рукой за талию, прижимая.

— Так нельзя, Дарья. Быть такой соблазнительной и убегать так внезапно.

Наклонился и поцеловал ее в губы, долго и крепко, держа за талию рукой. Даша с трудом оторвалась, качнулась на слабых ногах.

— Вот теперь иди, — Саша бережно запахнул ее пальто, — я позвоню. Через три дня Новый год, Дарья. Хочу его с тобой.

В тихой мастерской Патрисий безмятежно спал на куче вечерних платьев, окружив себя хвостом и прикрыв нос лапой в белом чулке. Даша постояла над ним, покачиваясь.

— Ты п-подлец. Я плакала, жалела тебя. А ты, подлец, спишь.

Кот дернул хвостом и приоткрыл желтый глаз, решая, просыпаться или нет.

— Спи-спи, — шепотом сказала Даша, — пошутила я. Спи, мой кот.

Взяла лежащую рядом с кучей записку и сфокусировала косящие глаза на черных буквах.

«Завтра утром чтоб была как штык. Будем оформлять витрину. Если не придешь к девяти, буду звонить на мобилу».

— Да тут я, тут, — ответила Даша буквам. Убрела в туалет и долго плескалась под краном, лила на руки холодную воду. В раскроечной медленно разделась, легла на старый диванчик, поворочалась для уюта, чтоб нигде не оставалось дырок. Пришел неслышный Патрисий, лег поперек живота, заурчав басом. И Даша, перебирая в кружащейся голове события вечера, стала засыпать.

Но что-то тревожило ее, как синий мигающий свет в мобильнике Александра. И повздыхав, она открыла глаза, из которых утекал сон, шурша летучим песком по краешкам век.

Окно. Она не посмотрела в окно на желтые квадратики фотостудии, где каждую ночь маячила черная фигурка! Оттуда невозможно увидеть Дашу, слишком далеко и куча всяких огней перед домами. Но ведь она его видит. А тут получается, один раз загуляла и все, уже не пошла посмотреть, как делала всегда. Может, это Данила, который притащил торт? А что ему там делать каждую ночь? Не надо Данилы, пусть это будет вахтер. Скучно ему, вот он и ходит, машет. Просто так.

Она подумала о себе, ночующей в мастерской. Об Оленьке, что звонит своему фиктивному красавчику мужу. И тот, что в «Орхидее», может быть, он тоже совсем один…

— Патрисий… подвинься. Я сейчас.

Бережно укладывая кота на край дивана, прижалась лицом к гладкой теплой спине. И пошла через темноту, касаясь рукой стульев и вешалок. Осторожно взгромоздилась на табурет, вцепившись в край форточки, приоткрыла ее. Редкий лохматый снег полетел в горячее лицо, сразу стекая щекотными каплями по коже.

Окна под крышей неразличимо чернели. Света не было ни в одном. Но, закрывая форточку, Даша все равно помахала рукой в темноту.

Глава 10. Изюм на снегу

В которой Даша пожинает последствия разгульного вечера, Патрисий становится участник почти научного исследования, а Данила случайно ли, намеренно, сыплет в Дашину душу правильный изюм

Даша не любила спиртного. Еще в школе, когда с девчонками бегали на дискотеку, покупали бутылку сухого вина, на троих. Прятали в старый почтовый ящик, который принадлежал уехавшей соседке, и, принаряженные к вечеру, ныряли в подвал. Там, за сараюшками с деревянными щелястыми дверями, выпивали бутылку из горлышка, шепотом подшучивая друг над другом. Замирали, когда в подъезде слышались шаги и, хихикая, тыкали початую бутылку за кучу старых ведер в углу. Однажды Аллочка ее уронила, неловко переступая каблуками: залила туфли, была сдавленным шепотом обругана… Девчонки из параллельного, как рассказывала Валюшка, покупали сразу водку, делали по три-четыре глотка, этого хватало, чтоб танцевать весело и, не стесняясь, перемигиваться с кавалерами. Однажды, когда душевные подружки на дискотеку не пошли, Даша увязалась за чужой компанией, послушно выпила свои несколько глотков водки, но никакого удовольствия от горечи в горле не испытала, только утром сильно болела голова.

Позже, после школы, научилась и водку пить. Заодно узнала кое-что о себе — после нескольких рюмок крепкого становилось ей море по колено и тянуло на всякие приключения. Так что, пылкий танец в «Собаке» для нее неожиданностью не был.

Могла и еще чего учудить, уныло думала поутру, ползая среди разбросанных драпировок на подиуме новой витрины. Хорошо, вовремя на слезу пробило, и попросилась домой…

— Тут поставим блондинку. — Галка выпрямилась и, убирая с носа длинную челку, ткнула пальцем в угол, — надо прикинуть, как подсветку развернем… жаль у нас все три — бабы. Не было мужиков на распродаже. Поломанный один продавался, да зачем нам поломанный.

— Ну их, вообще, — отозвалась Даша, подавая хвост драпировки Мише, который, порхая с молотком, приколачивал края ткани к фанерной облицовке.

— Но-но, — оскорбился тот, — ты свои комплексы на дизайн не переноси!

— Не люблю я пластмассовых, дурацкие они. Щеки гладкие, как у девочек. И глаза тупые. А ты, Миша, живой, ты лучше, — наспех придумала комплимент и поморщилась, прикладывая ко лбу холодную ткань.

— Чаю попей, — велела Галка, отступая и щурясь на эффектно изогнутую пластиковую фигуру.

— Не поможет… Ну почему я такая несчастная?

Миша фыркнул. Состроил невинное лицо в ответ на Галкин суровый взгляд. Та сказала наставительно:

— Похмелье потому что. Чувство вины и подавленность. Пройдет.

— Пивка тресни! — посоветовал Миша.

— Еще чего! — возмутилась Галка, отбирая у него молоток, — пиво с утра — путь в алкоголизм.

Даша представила себе высокий стакан, запотевший, в котором вьются роями с донышка мелкие пузырьки, а на поверхности прозрачного янтаря стоит шапка пены. Сунула драпировку Мише и, спотыкаясь о разбросанный хлам, ссыпалась с подоконника по временной лесенке в мастерскую. Цепляясь за столы, устремилась к туалету, захлопнула за собой дверь.

Алена переглянулась с Настей, хихикнув. Но быстренько побежала в чайный угол греть плитку. Протянула кружку вышедшей из туалета бледной Даше:

— Бульон, домашний. Мой Соник только им и спасается, когда вдруг.

Даша села на табурет и привалилась к стене. Осторожно глотнула. Горячий бульон, цепляя горло, прокатился внутрь и лег в желудке, спокойно, не пытаясь никуда убежать.

— Спасибо…

Пришла Галка и села напротив. Налила себе чаю, с аппетитом отгрызла кусок подтаявших козинаков, приклеиваясь пальцами к блестящему брусочку.

— Не хандри, Даш. Я вчера тоже отличилась. Прикинь, к Миленке в клуб не пустили. Фейс-контроль. Я со своим масоном приехала, а уже на ногах не стояли. Пальто бросила в машине, пошла в платье, ну в том, что узкое совсем. А этот черт за меня уцепился и уронил, прям в снег, растоптанный. Перед входом. Пока поднял, пока почистил, пока я его обругала… Мальчики смотрели-смотрели, и, хоба — руки поперек входа. Не пройдете, значит.

— И что? — Даша пила мелкими глоточками, представляя события.

— Я позвонила, Милена выскочила, обложила охрану и нас провела.

Галка, вытирая липкие руки, рассмеялась:

— Самое смешное было, на телефоне кнопки нажимать. Он заблокирован, а я тыкаю и тыкаю. А масон мой топчется рядом и время от времени поет. Женские причем песни. Типо, напилася я пьяна. Она напилася. Не он. Я значит. А сам меня уронил.

— Я же говорю, все они хороши, — снова сказала Даша, на этот раз имея в виду не только пластмассовых мужчин.

— Но-но! — закричал с подоконника недремлющий Миша. И замурлыкал фальшиво, возвращаясь в нутро витрины. За ним тянулся хвост подкладочного шелка цвета электрик.

Галка, сочувственно разглядывая бледное Дашино лицо, успокоила:

— Зато выглядишь на все сто. Глазищи скорбные, кожа — чистый фарфор. Хоть в витрину тебя ставь.

И ушла вслед за Мишей, тут же за ворохами ткани деловито на него накричав.

Патрисий волновался. Понимал, волноваться ему не по чину и не по размеру, но — распахнутое окно, собранная из табуреток лесенка, новые полы, пластмассовые руки и ноги, картонные кубы и шары… И Патрисий в десятый раз обходил по периметру мастерскую, держа над спиной хвост, загнутый крюком. Голову нес гордо, выражения морды не менял, но белые усы вздрагивали, и уходить в любимый угол спать он не собирался. Дважды пытался сунуться на новую территорию, был изгнан грозным окриком и, обидевшись, в третий раз не пошел. Но контролировал, изо всех кошачьих сил.

Даша снова полезла в стеклянный аквариум витрины.

— Тут — блондинка, — задирая голову, указывала ей Галка, — слева — та, что на коленках стоит. А впереди сбоку — эта, с руками.

Галка привезла кроме обычной высокой неживой девицы — двух нестандартных. Одна действительно стояла на коленках, как стоят дети, опираясь на руки, вытягивая шею к цветку на поляне, и лицо у нее было такое же — удивленное и заинтересованное. А другая, чуть подавшись вперед, прикладывала руки к лицу, будто пытаясь рассмотреть что-то снаружи, за стеклом. Даша была в восхищении.

— Галя, а давай, когда менять будем, сделаем в углу занавес бархатный, будто примерочная, и девочку поставим внутрь, а снаружи пусть только рука голая и ножка, чтоб казалось: она зашла и еще драпировка не расправилась даже.

— О! — ответила Галка, кивая.

— Зачем манекен, — подхватил экономный Миша, — можно только руку приколотить и ногу пониже, я со склада у Талашовой принесу.

— Угу, — возразила Галка, — а потом вдруг нога отвалится, и будет валяться посреди витрины. Дарья, тащи шубейку, наденем на куклу.

Даша спустилась, вытащила из дальнего угла тщательно увязанный пакет, в котором ждала своего звездного часа облезлая парижская шуба Милены. Прижимая к животу, стала дергать одной рукой тесемку.

— Ууу-ооо-ыыы! — раздался под сводами ателье голос Патрисия. Боевой клич. Бешеный вопль.

Даша уронила пакет. С готовностью завизжала Алена и, собираясь взлететь на стол, прыгнула на табурет.

— Что? — растрепанная Галка высунулась из драпировок кукольным петрушкой.

Налетев на пакет, Патрисий терзал его когтями. Кошачья спина выгнулась калачом, хвост стоял саблей, в глазах сверкала смерть.

Но Даша, измученная переживаниями, похмельем и крушением идеалов, рассвирепела мгновенно. Под неутихающий вой, схватив кота за шкирку, оторвала тяжелую тушу от пакета и, стиснув зубы, швырнула в проход между столами. В стороны полетели клочья полиэтилена. Она снова прижала к животу пакет, из которого щедро вылезал потревоженный Патрисием разноцветный мех. И отступила, с испугом глядя в проход.

Сверкая круглыми глазами, пружиня хвост и подняв вдоль спины черный драконий гребень, Патрисий мчался на нее, неудержимый, как тропическое цунами. Даша пискнула и, не отпуская пакета, побежала вокруг стола прочь.

— Дверь! — крикнула выглядывающей из своего кабинетика Насте, и та, подскочив, услужливо распахнула туалет. Даша юркнула внутрь и щелкнула засовом.

— Вторая часть марлизонского балета! — завопил Миша, стараясь перекричать кошачий вой.

— Мерлезонского! — дрожащим голосом отозвалась Даша, — кота лучше заберите! Чего это он?

— Чего это ты, Цезарь чортов? — потребовала ответа Галка, тоже пытаясь перекричать кота. И через секунду, что-то сообразив, застучала в дверь туалета:

— Дашка, открой быстренько, я в щелку просуну. Да заткнись, дурень!

— Муыффф-ыыыы! — заливался Патрисий, отпинываемый ногами, и рвался к Дашиной крепости.

Даша приоткрыла дверь и потянула внутрь пакет для мусора, по размеру годный для средней величины покойника. Посмотрела на него непонимающе, но тут же кивнув, сунула шубу в недра пакета, и залепила сверток скочем, лежащим на полочке.

— Побрызгай! Возьми там чего вонючего, дезодорант Мишкин! — кричала Галка.

— Но-но, — обиделся Миша.

Даша, задерживая дыхание, щедро залила пакет, пшикая на него «изысканным ароматом папайи и малазийской сосны с мужественными нотками мадагаскарского табака».

— Меня сейчас стошнит…

— Нормальный дезик!

— Ыыы-ууауууу!

Миша ворчал, и голос его становился слышнее, — Патрисий орал все тише и тише. И, наконец, покрутившись у закрытой двери, дергая белыми, как рыбацкая леска, усами, изогнул хвост новой фигурой и мягко ступая, ушел на подоконник, где сел спиной ко всем. Задрал заднюю ногу и стал вылизывать окорочок, длинно ведя розовым языком.

Галка поскребла по фанерной двери.

— Вылезай, партизанка. Шубу там брось пока, за унитазом.

Даша осторожно вышла и присоединилась к народу, который полукругом собрался у окна, напряженно глядя на кота. Миша поигрывал молотком, и Даша, будто невзначай, инструмент у него отобрала.

— И что с ним такое? — Галка спрашивала у всех, но Даша, чувствуя свою ответственность за негодяйские выходки, виновато пожала плечами:

— Ума не приложу. Ведь такой спокойный кот. Такой хороший. И красивый такой. Мышей ловит и даже крысу, помните?

— Ты мне его не сватай, замуж не пойду. И, кстати, о крысе. Он тогда тоже на шубу накинулся. На эту же.

— Она пахнет, — авторитетно сказала Настя, — у нас хомяк балдеет от мандаринов, прям, умирает. За шкурку готов отдаться всем подряд.

— Лучше бы этот толстяк за шкурки отдавался, — мрачно ответила Галка, — у нас тогда мехов было бы — вагон. А он, сволочь, дерется с шубой! Ну и что делать? Я уже все рассчитала! Стоячая дылда будет в наброшенной шубке и в той юбочке под крокодила, у которой задницу Любаня прожгла утюгом. Майку из тонкой замши, которая с браком на спине, — задрапируем и заколем прям на сиськах. Она ж впереди всех стоит, лицо витрины. И как теперь без шубы?

…Патрисий закончил с ногой и обратился к белоснежному животу. Миша, оскорбленный тем, что Галка вспомнила один из грехов Любани, ушел в витрину и там чем-то громко двигал. Алена, услышав про утюг, ойкнула и убежала к гладильному прессу. Настя слегка раздраженно спросила:

— Мы что, каждый день витрину будем обновлять?

— Нет. Я думала, раз в месяц где-то.

— Ну, заклеите окна и все. Делов-то. Не унюхает.

— Верно, — Галка принюхалась к Даше, — а шубу зальем Мишкиной отравой, погуще.

— Только ты заливай, а то меня снова… — Даша вспомнила каморку туалета, заполненную парами мужественных ноток малазийского табака, и содрогнулась.

— Наш хомяк, он даже сбежал как-то из клетки и забрался на кухонную полку. Там джем стоял, мандариновый, так он унюхал, — рассказала Настя, уходя к себе.

— Вот как?.. — Галка подумала. Быстрыми шагами ушла в дальний угол к комоду. Оттуда распорядилась:

— Даш, отойди от своего Аврелия. На всякий случай.

Зашуршал полиэтилен. Патрисий бросил недолизанный живот и поднял большую голову. Даша смотрела, как расширяются и темнеют кошачьи глаза, дергаются усы вокруг треугольной пуговицы носа.

— Ууу-ыыыы-ааау? — утробным басом вопросил кот и вскочил, выгнув спину.

— Галь…

— Мыыыаврррр!..

— Все, уже все! — Галка захлопнула дверцу комода и вернулась к окну:

— У меня там кусочки лежат, в самом углу, завернутые, от Колиной куртки. Я ему ламу ставила на подстежку и капюшон. Вот маленький хвостик достала. И видишь, чего!

— Галя! А как он орал, тогда, в прихожей! — напомнила Даша, — Коля еще подумал, что это я реву. Утешал из-за двери. А Патрисий — нюхает и воет пуще.

Они, стоя рядышком, смотрели, как на круглой кошачьей спине опускается шерсть, и Патрисий, снова вспомнив о гигиене, мелькает розовым языком. Какую тайну знал о ламах большой черно-белый кот, которого Даша подобрала у мусорного контейнера, где он сидел прямо и глядел перед собой, тощий, облезлый, сотрясаемый крупной дрожью? И где он с ламами познакомился? Может быть, он прилетел самолетом, из самых Анд, зайцем? Кот — зайцем… А там, в прозрачных суровых горах его хозяин пас стадо горбоносых скотинок с влажными коровьими глазами и заставлял кота их охранять? Или какая-то лама, мерно жуя, наступила на маленького котенка, он чудом спасся, подобранный дочкой туристов, и она провезла его в сумке…

…Или он родился в Москве, но жил в квартире у старухи, где все было завешано шкурами лам, все-все — даже холодильник и телевизор…

— Дарья, хватит мечтать. Скоро заказчица придет, я думала, ты рукава втачаешь, к примерке.

— Я и втачаю.

— Нет.

Даша сбоку посмотрела на Галкин профиль с ровным носом и чуть выдвинутой вперед нижней челюстью. Галка иногда говорила о себе словами из песни: я маленькая лошадка, и мне в этой жизни несладко…

Под темными глазами, опушенными жесткими цыганскими ресницами, легли серые круги. Полные губы потрескались.

— Если сядешь за машину сейчас, проложишь кривую строчку, — мерно сказала Галка, глядя перед собой, — ее придется распарывать и строчить заново. А шов, который распарывали и переделывали, делает вещь второсортной. Поняла?

— Да…

Из раскроечной выглянула Настя. Сказала, подстраиваясь в тон хозяйки:

— Если раскрой испорчен мастером, и нет возможности договориться с заказчиком о переделке, мастер покупает ткань и кроит снова. Или платит.

— Да, — сказала Галка, по-прежнему глядя в окно.

— Если вещь неверно отутюжена, ее нельзя восстановить, — подала голос Алена. — Вся работа насмарку, в брак идет полностью готовая вещь. И шьется заново.

— Да…

Миша, спускаясь по лесенке из витрины, дополнил:

— Если много сметываешь перед примеркой, ты — плохой мастер. От лишней сметки остаются следы на ткани. А это — второсортная вещь.

— Да, — уже вместе подтвердили Алена и Настя.

Даша оглядела их. Вроде бы обычные люди, разные, иногда смешные, иногда вредные. Сейчас все были одинаково серьезны.

— Я поняла, — сказала подавленно.

Галка устало улыбнулась ей:

— Это авторское ателье, Даш, у нас — так. И еще много всего надо знать, о чем ты не задумывалась, наверное, когда дома соседкам шила. Если тебе это нужно, конечно.

— Нужно, Галя. Мне нужно. И я рада, что все так, по-настоящему.

— Вот и хорошо. А кому это кажется пустяками, тот не задерживается. Лезь в витрину, а я за тебя рукава притачаю.

Внутри стеклянного аквариума было зябко, улица придвинулась совсем близко, сверкала растоптанным снегом прямо за широкими стеклами. Наряжая девчонку, стоящую на коленках, Даша думала о скрижалях профессии, которые — в каждом деле и, пока они есть, не переведутся мастера, такие, как Галка. Будут колдовать свое хитрое колдовство под стрекот заказчиц, для которых тут всего-навсего тряпичная мастерская, и которые, пару раз надев обновку, прибегут за следующей. Но за каждое из этих платьиц, юбочек, жакетов и блузок мастеру никогда не будет стыдно. Даша выпрямилась, растирая ноющую поясницу, улыбнулась свету за окнами. Охота на единорога… Она сошьет свою собственную коллекцию и неважно, где будет дефиле и будет ли слава. Главное, вещи, что снились ей, обретут жизнь, настоящую. Их можно будет потрогать, надеть. Полюбить.

Сбоку блеснула яркая вспышка и Даша, вздрогнув, прикрыла глаза рукой. Посмотрела вниз за стекло. Там, заслонив лицо черным фотоаппаратом с большим объективом, топтался рослый мужчина в распахнутой рыжей дубленке. Меховая ушанка съехала на затылок. Блеснув еще, опустил камеру и замахал рукой, улыбаясь.

— Данила?

Шевеля губами, он что-то говорил, щеки горели морковным румянцем. Даша подошла к самому стеклу и встала, прижимаясь лицом.

— Я не слышу!

— Стой! Стой так! — он огляделся и, увидев на краю автостоянки облезлый стул, на котором летом сидел у шлагбаума вахтер, положил камеру на кусок картона и побежал за ним. Вернувшись, установил стул напротив Даши, взгромоздился на него, балансируя. Нацелил камеру.

— Свалишься! — она смеялась и, повинуясь жестам Данилы, поворачивалась в тесном пространстве витрины, обнимала высокую пластиковую деву, наряженную в кожаную юбочку и открытую майку, садилась на пол рядом с другой, раскидывала руки и заправляла за уши волосы. Вчерашний хмель, наконец, переболев, прогнал тошноту, слабость и головную боль, оставив лишь тонкий звон в голове и чувство, будто все вокруг ненастоящее. И Данила тоже ненастоящий, а потому — можно танцевать с неживыми куклами посреди сугробов синего шелка, ловящего длинные блики от скрытых в углах ламп.

Свет вспыхивал, подавая команды. Вспышка: меняется поза и выражение лица; еще одна — и снова Даша другая.

Балансируя на стуле, Данила приклеивался к видоискателю и рамки очерчивали картинку, отрезая синий шелковый свет от белой, траченной морозом, штукатурки стен, от железных дверей подъездов, серого в тучах неба с бледными дырками зимнего солнца. И на вырезанной картинке жила посреди неживых красавиц Даша — высокая, с улыбкой, и падающими на плечи медовыми волосами, двигалась — для него, и для него улыбалась, светлоликая, сероглазая. Красивая. Живая. Самая живая из тех, кого встречал. И Данила отодвигал от лица камеру, чтоб убедиться — она и тут есть, он не забрал ее современным фотоволшебством внутрь картинки. Держа камеру на отлете, цеплял глазами обычную жизнь за пределами рамки, и ему становилось спокойнее — Даша тут. Не исчезла.

Наконец, увлекшись, потерял равновесие и свалился со стула в сугроб, держа камеру на вытянутой руке. Даша ахнула и сплющила нос о стекло. Увидев, как отряхивается, выбираясь, замахала рукой, приглашая внутрь. Данила постучал пальцем по циферблату часов, жестами показал — сейчас уйду, но вскоре вернусь. И убежал, оставив Дашу в самом романтическом настроении, посреди чудесным образом наряженных кукол и как надо убранных водопадов шелка.

Просунувшись в складки ткани, Галка завертела головой:

— Даш, принимай свои рукава. Ух ты, красота!

Забравшись внутрь, одобрительно оглядела витрину, похожую теперь на задрапированную шелком большую шкатулку.

— Все сделала. Молодец! Шубейку накинем после и окна заклеим. Решетку запрем, которая внутрь. Я сейчас в «Рай» поеду, с Наськой, у нас калька кончилась.

…Она крутилась возле большого зеркала, проводя по пятнистому меху пальто бархатной щеткой, осматривала себя через плечо, щуря усталые глаза. Настя, затянутая в стеганое пальтишко, вытянув губы трубочкой, красила их розовой помадой.

— Послезавтра Новый год… Хорошо, Дарья, хоть тебе успели платье построить, — Галка кинула щетку и надвинула меховую шапочку на лоб.

От двери пристрожила:

— Не балуйтесь тут. Втроем.

В притихшей мастерской Миша хихикнул и побежал в туалет, замурлыкав любимую песенку. Загремел флаконами на полочке. Алена зашептала Даше, вытирая влажные от проутюжильника руки:

— Мишаня амуры крутит. По телефону свидание назначал.

— Ну, пусть…

— Конечно!

Запищал звонок на двери, и Алена убежала открывать. Даша, подхватив вешалку с платьем, вышла к большому столу, приготовила гостеприимную улыбку.

Но вместо заказчицы из холла, заполняя собой дверной проем, выплыла огромная Любаня. Изящным жестом стряхнула с маленьких ручек рокерские перчатки, проклепанные металлическими кнопками. И пошла хозяйкой, задевая столы распахнутой курткой-косухой на меховой подкладке.

Даша зачарованно следила, как тупают по полу ноги в сетчатых колготках: мелкая на щиколотках сеточка, к бедрам, открытым мини-юбкой, растягивалась в подобие рыбацкой, с крупной ячеей. На осетра, не меньше, прикинула Даша.

— Любочка, — суетился позади невидный за подругой Миша, — чайку, Любочка? У нас тортик есть, и пироженка.

— А где же хозяйка? — хорошо поставленным баритоном поинтересовалась Любочка, — скоро будет?

— Нет-нет, — Миша замахал руками, успокаивая — только уехала, мы с тобой чайку и побежим.

Люба села на табурет, скрыв его полностью, отчего казалось, она парит в воздухе черным кожаным дирижаблем, и милостиво улыбнулась, принимая из рук Миши чашку.

— Я живу хорошо, — сообщила девочкам, — в шторном работаю, денег платят.

Поставила блюдце на обтянутые сеткой колени, откусила пирожного, — а как ты, Дарья? Не решила отсюда свалить?

— Нет еще.

Даша аккуратно повесила платье. Запрыгнула на стол, опираясь ладонями, и заболтала в воздухе джинсовыми ногами. Смотреть на Любу она могла долго. Та в свои двадцать имела личико рафаэлевской мадонны, габариты слона и апломб побольше, чем у Дольче с Габанной вместе взятых.

Миша млел, присев на уголок стула.

— Меня просят, чтоб я у них дизайнером, — Люба подставила ему опустевшую чашку, — но это надо мотаться по квартирам, смотреть. Я сказала — подумаю еще.

Алена зашипела утюгом, возвращаясь к работе.

— Все пашете? — удивилась гостья, — а нас отпустили уже, гулять.

— Мы с Любочкой сегодня идем в кино, — запищал Миша, — а потом — в клуб, ночной.

— В «Злую собаку» сходите, — посоветовала Даша, — там раздеваются и пляшут на столах.

Миша глянул на Любочку и зарумянился. Та заинтересовалась.

— Прям, все-все? Кто хочет? Ми-иш?

— Если хочешь, Любочка!

Дева встала, скидывая с плеч огромную кожанку. Повернулась, показывая себя.

— А мне девчонки платье отшили, маленькое черное, коктейльное.

Платье, хоть и не маленькое, действительно был черным, вечерним. Даша рассмотрела его внимательно, исполняясь уважения к смелой Любане, и сказала искренне:

— Чудесная вещь. Очень элегантно и тебе идет.

Любочка по-королевски кивнула, собирая полную шею десятком складочек. Когда-то она серьезно подставила Дашу, дав с таким же королевским видом пару дрянных советов, и та, испортив юбку, неделю ездила по Москве, разыскивая такую же ткань, чтоб перешить брак. Урок был усвоен — с тех пор ничей апломб Дашу не гипнотизировал. За это она Любочке была даже благодарна и зла на нее не держала. Тем более, понимая, с такими габаритами живется нелегко, в самом прямом смысле.

— Да, — спохватилась Люба, — я ж не одна. Ирена! — повысила она голос. Появилась безмолвная спутница, что все это время, оказывается, топталась в длинном холле. Обычных размеров и очень даже симпатичная. Длинные волосы мелкими кудрями покрывали широкие плечи мягкого серого пальто. А глаза были, как у тех лам, которых воображала сегодня Даша — большие, темные с влажным блеском.

— Иди сюда. Посмотри на ненормальных, я рассказывала. Галки нет, и закройщицы тоже. Вот два мастера только. Аленку ты знаешь, на срочные заказы приходила. А это Даша, я учила ее шить.

В больших глазах Ирены загорелся жаркий интерес, — так смотрят, когда знают о человеке множество сплетен. Уж расстаралась Любочка, сердито подумала Даша, а ей Мишка, видать, треплет языком на свиданиях…

— Учила, спасибо за науку, Люба. Твое пальтишко до сих пор в подсобке валяется. Второй месяц ищем клиента, чтоб три руки и все левые, и никак не найдем, — вернула Даша подачу.

Ирена повернулась к Любе и уставилась теперь на нее, с тем же жгучим интересом.

— С кем не бывает, — бодро ответила непробиваемая Любочка, — мы, вообще, на минуту зашли, только поглядеть на вас. У нас дело, недалеко.

Она воздвиглась, разглаживая на крутых боках блестящий черный шелк. Скомандовала:

— Ирка, покажь платье, пусть посмотрят, чего у нас умеют.

Молчаливая Ирена послушно распахнула широкое пальто, спуская его с плеч.

Платье было действительно замечательное. Из ассиметричного выреза шея вырастала длинным нежным стеблем, проймы показывали основания красивых рук, на талии сбоку хитрым узлом крепилась драпировка. Ну, может быть, слишком глубокий вырез, подумала Даша после приступа рабочей зависти, и разрез чересчур высоко открывает ногу. А затянуто в талии так, что хозяйка платья дышит осторожно, втягивая живот, чтоб не выпячивался через тонкую ткань некрасивым валиком.

— Ах… — сказала Даша, — а можно со спины посмотреть? Красота ведь!

Миша подскочив, бережно принял на руки мягкое пальто. Ирена повернулась, расправляя плечи. Незаметно подойдя, Алена подтолкнула Дашу в бок, задышала в щеку. Ничего не сказала, но в голове у Даши зазвучали мерные Галкины слова о мастерстве.

Рассмотрев кривую строчку вдоль молнии и точки от иглы, увидев хвостики срезанных ниток и сборку затянутого шва, Даша вежливо кивнула:

— Спасибо. Все хорошо.

— Одевайся, Ирка, — скомандовала Люба, скрипя своей кожанкой. Миша, уже затянутый в каракулевое пальто, суетился, втискивая ее руки в черные рукава. Ирена запахнула мягкое пальто-колокол, надела тонкие кожаные перчатки, и, стянув у шеи большой воротник, встала у выхода, безмолвная и загадочная. Не вздрогнула, когда над самой ее головой снова запиликал звонок. Будто она — неживая кукла, как те, что в витрине.

Даша снова сдернула с вешалки приготовленное платье. И заулыбалась, прижимая к себе нежную ткань. Рядом с Иреной возник Данила, без фотоаппарата, но в так же сбитой на затылок шапке над покрасневшим лбом.

И тут мир померк, в буквальном смысле: между ней и Данилой вклинилась Любочка, таща за руку каракулевого Мишу.

— Данька! На ловца и зверь. А мы к тебе.

Ирена отпустила свое горло и, значительно улыбаясь, подала Даниле узкую руку в кожаной перчатке. Данила, замявшись и глядя поверх серого плеча на Дашу, руку взял, потряс в воздухе. Любочка, надвинувшись, выпихнула всю группу в подъезд и затопталась в дверном проеме, торопясь договорить Алене и Даше о своих успехах:

— Меня на телевидение пригласили, в программу «Стиль и смелость». А Данька фотосессию делает, мне и Ирке. В платьях новой коллекции — талашовской.

Подняла на пальце увесистый кожаный баул с круглыми боками, хвастаясь. И, кивнув на прощание, закричала в гулкий подъезд:

— Ирка, пошли. Миша, в кафе пока побудешь. Дань, показывай дорогу.

Маленькая Алена взобралась на подоконник, вежливо отодвинув Патрисия и, отклячив худую попу, стала глядеть на улицу:

— Вышли. Любаня впереди, дорогу прокладывает. О! К витрине идут! Увидели, наконец-то. Ирена, как мумия. Я ее знаю, она у них моделькой в шоу-руме. Всегда такая, глазами хлопает. Даш… Даша! Данила остался. Все вперед ушли, а он у витрины топчется.

Она оглянулась, дернув беленькими косичками. Даша снова сидела на столе, болтала ногами, глядя перед собой.

— Ну, ты чего? Пойди, помаши, ждет ведь!

— У меня примерка, — ответила Даша и, спрыгнув со стола, отправилась открывать двери — звонок снова позвякивал.

Вечером, когда все разбрелись, оставив на большом столе вещички, которые до праздника обязательно надо успеть, Галка выпроводила Дашу и Патрисия на улицу.

— Суй его в сумку, погуляйте, подышите. А я шубку в витрину. Дышать идите в магазин, вот списочек, там распродажа в шторном, нитки и тесьма.

На улице Даша первым делом направилась к новой витрине. Днем выбегали смотреть, но в темноте все другое. Стеклянный кубик светился, переливаясь волнами синего шелка, по которому текли сплетенные из дождика гирлянды. Три девчонки со светлыми высокими скулами и нежно прорисованными губами ожили в пространстве своего кукольного мира.

Одна, прислоняясь к стеклу, отгородила ладошками лицо и смотрела на улицу. Оттого что стояла вплотную, юбка широкого платьица из меховых полосок, соединенных шифоновыми лентами, совсем по-человечески прижималась к стеклу и торчала сзади, оттопыриваясь. Свесилось с голого плечика смешное ожерелье из огромных меховых помпонов.

Другая, стоя на коленках, рассматривала рассыпанные по синему полу цветные стеклянные шары. Смешно сверкал блик на круглой попе, обтянутой кожаными шортиками, руки до самых пальцев закрывали мягкие рукава свитера, изрисованного замшевым орнаментом.

А впереди и чуть сбоку, выставив длинную ногу в кожаном ботике, стояла девочка в пестрой шубке, короткой размахайке с вычурными рукавами, трогательной и забавной. Удивительно кстати пришлась к парижской шубке узкая юбка из тисненой под крокодила зеленоватой кожи и высоченные ботинки на протекторе, но с тонкими, туго перешнурованными щиколотками — в пику модной обуви на платформе.

Синяя шелковая шкатулка, а в ней — драгоценности, но не мертвые, безупречные, а почему-то, наверное, из-за вручную сшитых вещей, — живые и потому немножко забавные. Так и надо. Раскрываешь шкатулку и они тут…

Даша медленно подошла. Попятилась. Наклоняя голову, ступила в сторону. Девочки в синей витрине, на лица которых падал теплый свет направленных ламп (чтоб не утопленницы, кричала Галка, командуя электриком) жили своей жизнью и что-то рассказывали о ней Даше. И она слышала тихий, но все более ясный шепоток бродящей рядом идеи.

— Муррло, — будто учуяв, что Даша снова разглядывает ненавистную шубку, подал голос Патрисий из недр сумки.

— Идем, — спохватилась Даша. И отойдя, еще раз обернулась на смешной, прилепленный к длинному скучному дому синий прозрачный кубик витрины. Свет из нее падал на снег и там на нем… Даша пригляделась. Таща тяжелую сумку, вернулась опять. На белом, залитом голубоватым светом фоне, чернели кривые цифры, насыпанные чем-то мелким. Даша присела, вглядываясь, подцепила горошину пальцами. Изюм!

— Маффф, — уже строже сказал замерзающий Патрисий.

— Сейчас… — поставив сумку, вынула телефон и, тыкая коченеющим на морозе пальцем в кнопки, стала записывать.

— Семь, ноль, пять, а это что? Восемь или девять? Дурында, все растоптала! Идеи у нее… Жан-Поль Готье, ага. Все.

Она сунула телефон в карман и побежала к магазинам, тяжелая сумка колотила ее по боку… Может это и не Данила вовсе. А даже если Данила, что с того? Хватит с нее Олега с его рок-фестивалями и тусовками. И еще Ирена эта. С глазами.

Но пусть будет номер телефона, пусть. Ведь — изюмом на снегу!

Глава 11. Этот дивный Новый Год

В которой лихорадочная работа переходит в бурное веселье, а карета радостных ожиданий с последним ударом часов превращается в тыкву обмана и разочарования

По стеклянной стене высокого здания лез Санта Клаус, в ярких красных штанах и скособоченной куртке. Ветер стукал большую, в человеческий рост, игрушку, о стекло, трепал кудрявую бороду.

Даша топнула замерзшей ногой. Сапожки немного жали и ноги от этого зябли быстро. Скоро придет набитая народом маршрутка, она влезет в горячую небольшую толпу и поедет в мастерскую. А вечером будет Новый год. У нее есть платье, она только что побывала в парикмахерской и уши закоченели, потому что надевать капюшон на красиво причесанную голову не хочется. Туфельки тоже есть. И то пальтишко, хозяйка которого уехала в Эмираты, сегодня ее.

Маршрутка, оскальзываясь на заледеневшей дороге, притормозила, распахивая дверь, и Даша залезла внутрь. Села на единственное свободное место у окна, радуясь маленькой удаче.

Галка звала ее в клуб к Милене, там будет весело. Наверное. Но только что позвонил Саша.

— Дарья-Даша, — сказал мягким голосом, — ты не забыла? Это наш с тобой Новый год.

Она пробормотала что-то, о том, что еще работа сегодня и в клуб они, с Галкой…

— Я позвоню попозже. Собирайся, заеду к семи, заберу тебя, — перебил он, и отключился.

Город частью своей готовился к празднику, лохматились на ветру ленты серебряного дождика, висели на столбах и карнизах пузатые шары великанского размера. Сверкали тут и там елки в скверах, маленькие по сравнению с полосами шоссе, многоэтажками и площадями. Все еще поспешали люди со связками колючих веток. Но другая часть столицы продолжала жить так, как жила. Ездили продуктовые фуры, бесконечным медленным потоком лились автомобили, торговки в пуховых перчатках с обрезанными пальцами сыпали на весы рыжие мандарины и зеленые яблоки.

В Южноморске под Новый год сам город превращался в праздник, целиком, будто его повесили игрушкой на ветви огромной сосны. Гирлянды и флажки, зеленые иглы, Деды Морозы, Снегурки и Санты загораживали от глаз будничную суету. Тут — совсем по-другому.

Глядя в расчирканное пассажирами мерзлое окошко, Даша подумала, елки для огромной Москвы тоже должны быть огромными, космическими, чтоб торчали выше двадцатиэтажных домов. Тогда будет сказка, настоящая.

— Где ты ходишь? — Галка, открыв двери, убежала в примерочную, щелкая по полу каблуками. Оттуда сразу понеслись женские причитания:

— Галочка, длинно, смотри, я наступаю! Оборву весь подол, нубожемой, нам через два часа ехать!

— Сделаем. Подколю, укоротим. Дарья, привезла нитки?

— Да.

— А боа? Красного взяла, как я просила?

— Красного, три метра. И еще белого с серебром.

— Белого с серебром? — из кабинки, держа руками подол, выскочила дама в открытом платье, — покажите, девочки!

Даша потрясла вытащенным из сумки добром, под ахи и вскрики прошла в чайный угол. Посмотрела на двух незнакомок, которые торопливо поглощали кексы, запивая лимонадом из бутылки, и ушла к Насте, в раскроечную. Та, навалившись грудью на стол, чертила мелом по золоченому шелку.

— Нась, неужто шить будешь? Сейчас?

— Соберу на резинку. Понизу оверлок. И все, юбка, — защелкала ножницами, отрезая лишнее. Сунула Даше скомканное полотно:

— На, подшей, пять минут.

— Чаю хочу.

— Аленка за кофе побежала.

Телефон, брошенный рядом с Настиной сумкой, звонил, но та не обращала внимания — вытащив из свертка резинку, прикладывала ее к деревянному метру, нахмурив брови. Настя тоже сделала прическу, уложив темные волосы хитрыми завитками, украшенными шпильками с камушками. Рядом с телефоном сидел величественный Патрисий, смотрел перед собой в пространство.

— Нась, телефон.

— Мурло мое звонит, винегрет делает, черт, не знает, чего туда. Разберется. Мне еще дочке рукава обшить цацками.

Даша села за оверлок, сунула под лапку краешек золотой ткани. Машинка привычно застрекотала, отгораживая шумом от суеты. Рядом крутился Миша, в черной рубашке с галстуком, смотрелся в маленькое зеркало, приглаживая смоченной в одеколоне ладонью височки.

— Мы с Любочкой сегодня в «Собаку», — поделился радостью, — там круто, будем опять зажигать.

Даша кивнула и нажала педаль, отгоняя от себя картину: полуголая Любочка пляшет на подиуме, подбрасывая в воздух мускулистых танцоров в узеньких плавках.

Пиликал звонок, двери хлопали, за спиной возникали новые голоса, трещали каждый свое, смолкали, сменяясь другими. Запищала Алена, перечисляя, что из магазина принесла, и баском вступил не мужской, мальчиковый еще голос — Соник пришел вслед за юной женой:

— Галочка, отпусти ты ее пораньше. Нам еще к другану на дачу добираться.

— Держу, что ли? Пуговицы пришьет, юбку отпарит, и ехайте на свою дачу.

Галкины каблуки стучали во всех направлениях, и кто-то обязательно бежал следом, о чем-то на бегу договариваясь.

— Ну? — Волна томного запаха духов накрыла Дашу. Галкины кудри защекотали ухо.

— Заканчиваю уже.

— Я не про то. Пойдешь с нами? У нас столик, самый лучший.

Она обежала стол и бухнулась на табурет, заглядывая Даше в лицо. Та с беспокойством увидела губы, обметанные сухостью и тусклый нехороший блеск глаз под цыганскими ресницами.

— Я… мне позвонил Саша. Александр. Приглашает. Но я не знаю, Галь.

— Чего ты не знаешь? В ресторан небось зовет? Хоть раз в жизни проведешь праздник по-человечески, официанты, мужчина, то се. Сама говорила, твой унылый Олег ни разу тебя в кафе даже не сводил.

— Я…

Галка всплеснула руками, с пальцами, унизанными толстыми серебряными кольцами.

— Слушать не хочу. Приедет — вытолкаю в шею, сама посажу в машину. Приедет ведь?

— Сказал да.

— Отлично. Еще часа три покипим, потом всю шушару разгоним. И наденем наши платья. Дашка. У нас самые крутые платья во всем мире, а? Алена! Кофе неси!

— У меня пуговицы.

— Я принесу, — галантно отозвался Соник. Побежал к столику в углу.

Галка проводила его взглядом.

— Вышколила Алена своего пионера. Она его на той неделе прогнала в кладовку спать, прикинь, — Галка тихо рассмеялась, — раз, говорит, не навел порядок в кладовке, то и живи там. И он со своим лаптопом три дня спал на раскладушке под старыми шубами, потом обратно запросился, в кровать.

— Девочки! — похожий на подростка Соник, в джинсах мешком и растянутой толстовке с обтрепанными рукавами, склонился в поклоне, подавая кружки.

Галка поднесла кружку к губам, отхлебнула и, еле удержав в мелко трясущейся руке, поставила на край стола.

Даша жалостно посмотрела на нее:

— Галя, не нужен тебе кофе. Смотри, тебя трусит.

— Вторую ночь не сплю. Что же мне, праздник пропускать?

В три глотка опустошив кружку, вскочила и заторопилась навстречу заказчице, раскрывающей кошелек.

— Галочка, с наступающим! Спасибо, девочки, спасли.

Не через три и даже не через четыре часа, а около пяти вечера, когда за окнами стемнело, ушла Алена, подталкивая Соника в сутулую спину, Настя под руку с Мишей исчезла в подъезде. Даша, наконец, добралась до чайного угла и села, привалившись к гипсокартонной стене. В голове гудело и звенело, перед закрытыми глазами проплывали кружева, оборки и неподшитые подолы. Патрисий, который весь аврал благоразумно просидел на уголке Настиного стола, вспрыгнул на соседний табурет, оглядывая разоренный стол.

— Ммура, — сказал неодобрительно и согнутой лапой поддел с блюдца кусочек копченой рыбы.

— Мура так и не трогай, — обиделась Даша, которая этот кусочек мечтала съесть сама. И оглянулась, пытаясь понять, почему не слышно Галки.

Та неподвижно сидела рядом с утюгом, положив голову на руки.

— Галя? — испуганно позвала Даша, подходя, — ты как?

— А? — та подняла голову, щуря глаза, — блин, я заснула. Прикинь.

— Тебе надо поспать. Серьезно! Тебе отдохнуть надо!

Галка медленно встала, опираясь рукой на стол.

— Завтра. Завтра выходной, посплю. Время, Даш. Нам еще помыться. И снова сюда. Кофе налей мне… Там колбаска в холодильнике.

Даша зашуршала сверточками и пакетами, наваленными на холодные полки. Потянула от стенки низку сушеной рыбы:

— Бычки! Это же вяленые бычки! Откуда они?

— Принес кто-то. А что, любишь?

— Еще бы. Это самое лучшее, самое вкусное. Кто мог принести?

— Соседка с третьего, наверное. Хохлушка, что замужем за спортивным тренером. Помнишь, вы с ней беседовали, ах, юг, ах балычок, рыбка.

Даша, подержав низку в руке, сунула ее обратно на полку.

— Она… ну ладно. Потом съедим.

Галка, выхлебав кофе, уже накидывала пальто. Посмотрела на Дашу внимательно:

— А ты думала, кто?

— Да так. А что, Данила не звонил?

Галка бережно накинула на уложенные волосы тонкий шарф. И ответила раздраженно:

— Нет. Пойдем уже, а то не успеем.

На улице Даша полюбовалась синей сверкающей витриной, помахала рукой девочке-манекену, что, прижав лицо к стеклу, смотрела на них. И подняла глаза к верхнему этажу «Орхидеи». Окна студии горели, все, ярко и желто. На крайнем, еле видные отсюда, переливались огоньки елочной гирлянды.

— Вечерина у них там, наверняка, — Галка потянула Дашу за рукав, — пойло, девочки, курево. Двинули, Дашка.

Время не думало останавливаться, и Даша, топая сапожками по снегу, стоя в утробно гудящем старом лифте, а потом лежа в горячей ванне и, после, закутавшись в теплую куртку, возвращаясь обратно в ателье, где в тишине висели на вешалке их с Галкой платья, — ощущала, как тонко и неудержимо сыплется песок, протекая стеклянную талию воображаемых песочных часов. В детстве любила, держа в теплой руке прозрачную колбочку, смотреть, как он сыплется, и не остановить. Разве что нарушить правила, положив колбу на бок. А хотелось усилием воли: пожелать сильно-сильно, и тогда время застынет, сверкая песчинками. Остановится. Но не получалось, ни разу.

* * *

— Ну, как? — Галка вышла из примерочной и медленно повернулась. Светло-зеленое платье, длинное, в пол, узкое, как вспомненные песочные часы, тихо поблескивало нефритовым узором. Короткие рукава открывали сильные смуглые руки.

— Тада-дадам! — она застыла, спиной к Даше и та захлопала, радуясь. Узкий подол был вырезан выше талии, открывая пастельно-зеленые брючки и полоску голой спины над свободно лежащим пояском. Галка взяла со столика бежевого оттенка клатч с блестящей застежкой. Повернулась снова и подбоченилась, так что съехали на запястье широкие серебряные браслеты.

— Галю, ты красавица, я в тебя влюбилась.

— Да ну. Пусть лучше масончик меня полюбит.

— Он тебя на время полюбит, а я навсегда!

Галка прошлась, поглядывая на себя в огромное зеркало на стене. Изящно села, положив ногу на ногу, закачала туфелькой, сброшенной на пальцы. Скомандовала:

— Надевай свое Платье Счастья.

И наступила Дашина очередь повернуться, пройтись, показать спину и плечи. Платье мягко трогало кожу при каждом движении, скользило, будто Даша плывет в ласковой вечерней воде. И вода, протекая по телу, говорит тихо-тихо, о том, что все будет хорошо. Все будет. Все…

Она села напротив Галки и, копируя ее, положила ногу на ногу. Так и сидели, глядя друг на друга: темноволосая в нефритовой зелени, пепельно-русая в жемчужно-голубом. Рассматривали, наклоняя нарядно причесанные головы.

— Даша…

— Что?

— Я ведь не зря. Гоняла тебя весь этот год не зря? Ты научилась чему-то?

— Галя, конечно. Сложно было, но это так важно. Да. Ты очень многому научила меня.

— Ну, хорошо. А вот и гости!

Она нахмурила темные брови, указывая Даше, чтоб не глупила, а потом улыбнулась, показывая, какое выражение лица нужно нацепить. И, покусав губы, чтоб стали ярче, королевой прошла в холл, придерживая рукой длинный подол. Даша встала, поправляя платье. Взглянула на себя в зеркало.

В глубине темного стекла стояла молодая женщина, стройная, с бликами света по округлостям бедер. С пепельными волосами, заплетенными на темени в сложную косу, исчезающую в рассыпанных по плечам прядях. Потемневшие от волнения серые глаза смотрели строго и немножко испуганно. Даша тоже покусала губы и улыбнулась, прогоняя испуг. Чего бояться, ну Саша, ну Новый год. Ведь красивая!

— Мауамуррр, — Патрисий, возникший из-под станины оверлока, аккуратно потерся об ее ногу.

— Спасибо, цаца моя, — шепотом отозвалась Даша.

Пришла мысль об Оленьке, но не успела подуматься толком, потому что вот он, Александр, идет вслед за нефритовой Галкой, улыбается, и щеки еле заметно отливают синевой. Галка торжественно несла букет из огромных обморочных лилий, бледных и роскошных. Сказала ревниво:

— Это не тебе, это Саша нам принес, чтоб тут. Я поставлю.

— Привет, — сказала Даша и, поправив плечико платья, опустила руки, не зная, куда их деть.

Александр остановился. Не отвечая, смотрел на нее. Даше стало неловко. Будто не видел он раньше нарядных женщин! В театре, наверняка, бегают в пачках. Пачками бегают. Машут ногами в белых колготках.

Саша заговорил, манерно выговаривая слова:

— Откуда, каким ветром и течением принесло тебя к берегам суеты? И где ваза, в которую надо поставить этот цветок?

Даше стало смешно. Она подняла руки, забирая в них волосы, повернулась:

— Ну, как? Умеем? Нравится платье?

— Ты нравишься. Галя, привязывай ее цепью к машинке, а то ведь украдут.

— Ага. Тетки, которые у нас шьются, так и мечтают украсть, — фыркнула Галка.

Торжественно поставила вазу с букетом на чайный стол и скомандовала:

— Все. Мотайте. А за мной скоро приедут.

Саша, не отводя глаз от Дашиного лица, подал ей руку. Потом накидывал пальто и, встав на колено, застегивал молнии на сапожках. Взял у Галки сунутый ею пакет с вечерними Дашиными туфельками и, раскланявшись, увел Дашу в подъезд.

— Подожди, — Даша выдернула руку из его жестких пальцев и побежала обратно.

— Патрисий!..

Погладила глянцевую черную спину, поцеловала кота между ушами.

— Ты извини. Я утром приду. И еще принесу вкусного. Веди себя хорошо.

— Ммуоррока, — сказал Патрисий обиженно, но, крутнув хвостом, подставил шею — почесать.

Даша улыбнулась Галке и пошла к выходу. На сердце было не слишком спокойно, но, пробегая мимо полуоткрытой двери в каморку консьержек, она прогнала тревогу. Если решила начать новую жизнь, то пора начинать, Новый год для этого — самое подходящее время. Консьержка пробормотала вслед что-то злобное.

— С праздником! — отозвалась Даша.

Машина мягко ехала по ярким улицам, контрастный профиль Александра был под стать его гордому имени — четко вырезанный нос с горбинкой, сильный подбородок, высокий лоб. Волосы зачесаны назад, но не очень послушные, торчат темными иголками. Вот только щеки, бритые до синевы, не нравились Даше, не любила она мужчин с такими сизыми щеками. Но в полумраке салона их не было видно. И потом, кто ей велит так сразу его любить, решила, трогая лежащую на коленях маленькую сумочку, просто едут в ресторан.

— Я заказал столик, до самого утра. Там кабинеты, но это просто так называется, на самом деле ниши, отгороженные прозрачными шторами, ну, увидишь. Музыка там хорошая. Старый ресторан, настоящий московский.

— С цыганами, значит?

— Почему с цыганами? Там певица будет, довольно известная, голос хороший. Дашенька…

Отняв руку от руля, положил ее на Дашино колено.

— Мне могут позвонить, я отлучусь, на полчаса максимум. Это по работе. Я ведь сбежал, ото всех сбежал. Чтоб с тобой.

— От Оленьки тоже сбежал?

Машина вильнула и, свернув на обочину, остановилась. Саша повернулся, блеснув глазами.

— Оленька в гостях. Я ей позвоню, поздравлю. Чтоб все по-человечески. Если ты и дальше подкалывать меня собираешься, могу отвезти обратно. Мне нужно, чтоб ты мне верила, понимаешь?

Даша смотрела в его серьезное лицо. Некстати вспомнила, что, выходя, не подняла голову к желтым окошкам фотостудии. А зачем. Там — вечерина. Там все свои и им весело.

— Я тебе верю, Саша, — ответила в тон и старательно улыбнулась.

— Вот и славно.

За окошком машины столица полнилась огнями, сверкали ленты гирлянд, протянутые вдоль проспектов, стены высоток мигали электрическими узорами. Со всех сторон через привычный шум города доносились всплески музыки. А за правым Дашиным плечом, невидимый, висел ее соглядатай, личный шпион, который нашептывал в ухо, комментируя все, что происходит. Она привыкла, он был с ней всегда, даже когда в седьмом классе первый раз поцеловалась. Вот и он, твой первый поцелуй, Даша, услышала она тогда шепот соглядатая. Что чувствуешь? Подгибаются ли коленки? Не ври себе, ведь мокро и странный вкус, а еще он недавно курил. Ага, уговори себя, что влюблена, знаешь для чего уговори? Чтоб оправдать этот мокрый язык у себя во рту и что он сразу же полез расстегивать кофточку…

Даша росла, быстрая угловатая девочка превратилась в красивую молодую женщину, а невидимка рядом шептал и шептал. Портил ей жизнь. Так она полагала, устав от постоянных комментариев. Мысленно кричала ему «что ты хочешь? Чтоб я никогда не смогла просто влюбиться? Я хочу, как другие, чтоб крышу сносило, чтоб ни о чем не думать и только ах…» Но и ее крик был прокомментирован насмешливо, шепчущим эхом вернувшись в ухо. И она привыкла думать о себе — рыба, холодная, не способная на настоящую любовь. И даже на приятную глупость влюбленности. Потому делала все так, как делают другие: волновалась перед встречами, ревновала, смеялась, держась за руку очередного, вполне симпатичного. А потом без сожаления расставалась, когда уходил. Они все уходили, будто трезвый шепот соглядатая отражался холодом в серых глазах.

— Ты что примолкла? Расскажи о себе. Как попала в этот Вавилон? Приехала мир покорять?

— Нет. Не поверишь, но нет. За любовью приехала. Вслед за любовью.

— Ага, значит, он приехал? Покорил и увез красавицу?

— Да. Курортный роман. У нас таких мальчиков в Южноморске сроду не бывало. Бейсболка, шорты по колено широкие, футболка с неприличной надписью.

— Рокер, что ли?

— Панк…

Саша покачал головой, улыбаясь снисходительно.

— Не повезло тебе. Знаю таких, с мозгами набекрень.

— Мне это и понравилось. Я же сказала, у нас таких нет. Вот ты бы у нас сразу всем полюбился.

— Это почему же?

— Так должен выглядеть преуспевающий мужчина, который всего добился. А Олег…

— Привез тебя в столичный сквот в трущобах, вы воровали гамбургеры в макдональдсе и собирали бутылки?

— Нет, что ты! Оказалось, панковский ирокез и факи на майках — лишь маскарад. Он осветитель в технической бригаде, что устраивает концерты и фестивали. Понимаешь, рядом со звездами, но сам — техник. Может, поэтому…

— Что? Ты его бросила?

— Да нет же!..

Она щелкнула замком сумочки, тронула пальцем гладкий бок сигаретной пачки.

— Давай не будем сейчас о таком. Не хочу я.

— Не будем, — согласился он.

— А Оленька? Мне показалось, она очень зависит от тебя.

Саша рассмеялся и театрально воздел руки. Машина вильнула.

— О, женщины! Сама только что сказала, не будем о таком, и тут же спрашиваешь, приревновав.

— Я не ревную. Мне просто показалось…

— Видишь, впереди терем? В лампочках весь. Стоянка позади.

И, выкручивая руль, договорил с легкой горечью:

— Было дело, увлекся я Ольгой. Она совсем ребенком была, школьница. Но это такие пустяки, мимолетно, все прошло. Жизнь складывалась порознь, когда они вдруг с папой у меня появились, — уважаемый человек, мой учитель! Предложил некую сделку, не буду подробно о ней. И я пошел навстречу. Ну вот, приехали.

В ресторане было славно. Даша вертела головой, держась за руку спутника, а он, смеясь, тащил ее по белому лабиринту, наскоро скроенному из полупрозрачной ткани (флизелин, штука ушла не меньше, определила Даша) и вывел в круглый большой зал с мангалом в центре, вокруг которого суетились молодцы в расписных рубахах, полосатых штанах и красных новогодних колпаках. Им всячески мешали хмельные посетители, дергая шампура, и оступаясь в желоб, опоясывающий очаг. Было шумно, дымно и весело. У дальней стены в большой нише-пещере стонала певица, принимая соблазнительные позы. Расставленные ноги певицы перекрывались головами танцующих, что топтались на пятачке перед сценой.

Саша, увлекая в сторону, распахнул перед Дашей полупрозрачную штору, украшенную огоньками и снежинками. За ней в круглой нише, на столе, опоясанном бархатными диванами, стояли высокие стаканы, и в вазе — один цветок, розовато-белый, с вывернутыми просвечивающими лепестками. Снимая с Даши пальто, Александр проговорил о цветке:

— Это тебе. Это ты, видишь? Красивая и одинокая.

Она промолчала. Что-то он слишком подчеркивает ее одиночество, будто спасать от него собрался. Можно ответить, как Любочка «я живу хорошо…» и перечислить все хорошести своей жизни. Получится, будто оправдывается. Лучше просто загадочно улыбнуться.

Шампанское прогнало мурашки с локтей, и после второго бокала Даша смеялась, блестя глазами, слушала, как ее спутник шутит. Он сел напротив и от того, что их разделял стол, Даша чувствовала себя свободнее. За колыхающейся шторой шумело веселье. Прибегал, шутливо кланяясь, мальчик-официант в колпаке, съехавшем на ухо, строчил заказ в блокноте и иногда бросал на Дашу оценивающий взгляд. Она не смущалась, согретая вином. От усталости захмелела быстро и, перебивая Сашу, говорила что-то свое, путалась в словах и, махая рукой, хохотала, откидываясь на бархатную мягкую спинку.

Когда все тарелочки с фигурно выложенными закусками были разорены, Саша оказался рядом, сидел, прижимаясь к Дашиному бедру, наклонялся к уху, шепча комплименты, бережно брал ее руку и целовал пальцы. Даше было щекотно и весело, она отнимала руку и, строго глядя расфокусированными глазами, требовала горячего мяса. Мальчик в колпаке его принес, и Саша, накалывая кусочки благоухающей травами баранины на какую-то специальную деревянную шпажку, кормил Дашу, а она послушно открывала рот.

Оказалось, за три часа можно было и наесться и напиться и немножко устать от еды и питья. Саша, посмотрев на часы, хлопнул по столу обеими ладонями:

— Так. Начинаем готовиться к встрече праздника. Кофе и перерыв с танцами.

Убирать со стола пришли два одинаковых мальчика и Даша, поняв, что это не в глазах двоится, выбралась в туалет. Пробираясь среди танцующих, отмахивалась от предложений, кивала в ответ на комплименты. Круглый зал колыхал белыми, будто в инее, шторами и щерился проходами в другие залы, откуда тоже доносился шум и хлопанье пробок. Возвращаясь, Даша успела протанцевать у самых ног певицы с подхватившим ее под руку свирепого вида седым мужчиной и, отрывая от себя его руки, влетела в маленький кабинет, запыхавшись, с горячими плечами и шеей — почти уже трезвая.

Саша стоял у маленького оконца, забранного тяжелыми коваными рамами, держа около уха телефон.

— Да! Ну конечно, да! Хорошо, — и сунув мобильник в карман брюк, обернулся к ней, улыбаясь.

— По работе, да? — беззаботно спросила Даша, усаживаясь.

— Д-да… у нас там в театре, тоже встреча Нового года, типа корпоратив. Помещение арендовала фирма, а мои актеры дают пару номеров, и аниматоры наши. Я там должен быть.

— Но через полчаса, — она посмотрела на старинные часы теремком, висящие на каменной стене, — уже двенадцать.

— Нет, что ты! Я тебя не брошу сейчас, — он рассмеялся чуть свысока, будто удивляясь Дашиной наивности, — потом, через пару часов, может, смотаюсь, проверю, что и как. Или вместе поедем.

— Да я засну уже!

— А я не дам. Или отведу в номер, поспишь там, а я приеду и тебя заберу.

Он снова сел напротив, взял тонкую чашку, похожую на орхидею в вазе. Жестом показал Даше на ее кофе. Она послушно отпила глоток, слизывая пышный цветок из взбитых сливок на черной поверхности.

— Вкусно? Любишь так?

— Люблю.

— А что еще любишь?

— Жареные сосиски на костре. Мы с Тимкой ходили, на море и в степь, брали с собой. Тимка — мой брат, младший. Ой!

— Что такое?

— Домой не позвонила, — Даша в ужасе схватила сумочку, щелкнув замочком, выкопала мобильный, — и денег не положила на счет! Ну что я за бестолочь такая…

Саша вытащил из кармана свой телефон, протянул:

— Пустяки. Звони с моего. Нет, погоди, — быстро вынул из ее руки свой мобильный и, внимательно глядя на экран, нажал несколько кнопок. Кивнул:

— Диктуй номер.

«Это он не хочет, чтоб ты видела, кому звонил» — заботливо подсказал соглядатай.

…Держа телефон, Даша слушала длинные гудки.

— Але! — сказал в ухо суровый голос Тимки.

— Тимочкин! Как хорошо, что ты взял! Тимкин, я вас там всех поздравляю! Маме привет, и скажи, что у меня…

— Не шебуршись, Дашка. Щас я маму позову.

— У меня все хорошо, — договорила она и нажала отбой. Но, глядя перед собой честными глазами, прокричала в немую трубку:

— Але! Да але же! Вот черт, оборвалось. Саша, возьми, спасибо.

Саша, что стоял спиной к ней, благородно рассматривая оконный переплет, забрал телефон и сел к своей чашке. Налил Даше еще кофе из серебряного кофейничка.

— Отлично. А не из еды?

— Что? А. Что люблю? — она пожала плечами, собираясь с мыслями, — люблю море, когда солнце садится, но еще тепло. Мягко так и очень тихо.

— А мужчин? Или тоже считаешь, что все они козлы и сво…? — он рассмеялся, показывая ровные зубы.

— Не считаю. Просто нельзя любить всех мужчин подряд. Они же не жареные сосиски. Хорошо бы найти одного — каждой женщине. Своего.

— Хорошо бы это еще совпадало… — задумчиво отозвался Саша. Поставил свою чашку и встал из-за стола:

— Даша! Позвольте пригласить вас на танец, который из прошлого перенесет нас в будущее!

— Позволяю! — рассмеялась она, подавая руку.

Они выбрались в толпу танцующих. Саша нес в руках два бокала с шампанским, а Даша — поданную им орхидею. У самой эстрады он вручил ей бокал и, прижав к себе, плавно повел в медленном танце. Даша, неловко держа бокал и цветок в одной руке, другую положила партнеру на плечо. Вокруг толкались и шумели хмельные люди, низким голосом пела блестящая женщина с темными волосами, переступала высокими ногами в сетчатых чулках. На головы, тихо кружась, падал синтетический снежок, лопались радужные мыльные пузыри. Томно вскрикнув, певица умолкла и все остановились, слушая медленный бой старинных часов над ее головой.

— Двенадцать! — заревел кто-то нетерпеливый, и с последним ударом заскакала веселая музыка, крики, перемешиваясь, ударили в уши.

Саша, поставив свой бокал на край эстрады, отобрал Дашин и тоже сунул его туда. Прижал ее к себе и поцеловал в губы, наклоняя, как моряк на известном снимке. Вокруг одобрительно захлопали. Даша выпрямилась, смеясь и кивая зрителям.

— Дарья-Даша… я желаю тебе, чтоб весь год мы провели вот так, как сейчас, — он снова прижал ее к себе, через тонкую ткань платья и его рубашку она почувствовала — горячий и дышит прерывисто. И зажигаясь сама, прижалась плотнее.

— … я обещаю тебе, что все будет прекрасно у нас. Ты и я, да?

— Да, — ответила она. И соглядатай за ухом прошептал, усмехаясь «врешь, врешь, Дашка, и ему врешь». «замолчи, дай мне порадоваться, я хочу, чтоб было так, как он говорит»… «ты сама хоти, бестолочь, а не чужие желания на себя примеряй»…

— Дашенька? Что задумалась? Пойдем! — Саша увлек ее за руку, торопясь. Она бежала следом, отгоняя невидимого циника. И думала с холодком, ну вот, началось, что он там говорил про номер. Наверное, сейчас такси и поедем…

В кабинете Саша усадил ее за стол. Вполголоса надиктовал официанту новый заказ и, улыбаясь извинительно, сказал:

— Я уеду ненадолго. Ты посиди сама. Пирожные парень принесет и коктейль с ликером. Шутер я заказал, тебе понравится. А я буквально на сорок минут!

После каждой фразы целовал ей руки, то одну, то другую.

— Ну, ладно. Но ты не задержишься?

— Конечно! Я тебе клянусь, вот часы, — он показал на деревянный теремок с кукушкой, — когда длинная стрелка покажет на цифирку десять, я уже буду снимать куртку, здесь.

— Иди тогда скорее!

Он накинул куртку и послал ей воздушный поцелуй.

— Сиди смирно! А то украдут.

Даша кивнула вслед колыханию шторы. Скинув туфли, залезла с ногами на диванчик и приготовилась ждать коктейль. Как он сказал — шутер? И тут же захотела в туалет.

Начинаю год с сортира, — подумала о себе, развеселившись. И ведь ничего не попишешь. Придется идти.

Сунула ноги в туфли и вышла, навстречу мальчику с подносом, уставленным сластями.

На пути из туалета ее снова перехватил давешний свирепый старик в благородных сединах. Расставив руки, попытался поймать. Даша взвизгнула, уворачиваясь. Тот прижал руку к своей измятой рубашке.

— Один, красавица, всего один маленький танец! Внукам буду хвастаться, а? — показал на большой стол у стены и оттуда им обоим яростно замахали стаканами мужчины, женщины и подростки — видно, устроили семейный праздник. Смеясь, Даша сделала реверанс в ответ на его церемонный поклон и подала руку. Мужчина молча пыхтел, не пытаясь заигрывать, торжественно вел ее в танце поближе к своему столу и, подведя, подбоченился гордо. Родня, загомонив, одобрительно хлопала. Даше все они показались милыми и очень симпатичными.

— Уэхх, — мужчина закрутил ее и повлек от стола ко входу в соседний зал.

— Там друзья сидят, вот сразу, у стены. Давай протанцуем и я тебя обратно, в целости.

— Давайте, — прокричала в ухо Даша и они, кружась, вплыли в широкий коридор, протопали по нему и очутились в другой музыке и другом шуме. За крайним столом одобрительно заорали друзья седогривого, салютуя бокалами. И у другой стены, в толпе танцующих, вдруг мелькнула Сашина голубая рубашка.

Надо же, как похож… Даша споткнулась. Остановилась на мгновение и, отворачиваясь, вытолкала партнера снова в коридор.

— Э? — запротестовал он, и Даша шикнула, прячась за него и всматриваясь в дымную перспективу зала.

— Постойте. Так, чтоб не видно меня. Пожалуйста.

Присев, она держалась руками за плечи старика, а тот, видно поняв, тяжело вздохнул, встал смирно, и посмотрел на ее макушку сожалеющим взглядом. Даша, с нехорошо бьющимся сердцем, приподнялась на цыпочки, заглядывая ему через плечо. У дальнего стола Александр, который уехал в свой театр проверять, как идет корпоратив, сидел, вольготно раскинувшись на стуле, держал в руке высокий стакан и витийствовал, помахивая им.

Это ничего, нервно подумала Даша, снова прячась и опять выглядывая. Он просто увидел знакомых, они его, конечно, потащили к себе. И он не смог отказаться, сейчас встанет и…

Саша действительно встал. Склонился, приглашая на танец молодую хрупкую женщину, что сидела рядом с ним спиной к Даше. И, обняв, повел, все ближе и ближе к широкому зеву коридора, кружа, заглядывая в лицо, поднятое к нему. Чуть обиженное, но полное преданной радости, да что там — счастливое лицо своей жены Оленьки.

— Ну-ну, — проговорил старик, мягко отцепляя от своих плеч Дашины пальцы, — не надо так, — и, положив руку ей на голову, погладил, как ребенка.

— Нет, — убедительно сказала она, — вы не понимаете. Это не то. Но все равно.

— Да понимаю. Эх…

Две музыки мешались в ушах. Мысли в голове тоже прыгали, перемешиваясь. И Даша просто отогнала их, на время. Время… то самое, когда длинная стрелка придвинется к цифирке десять, а короткая…

— Вам наверное пора, да? К своим, — сказала она старику, а тот махнул сушеной крупной рукой:

— Переживут. Их там много.

— Я сейчас, еще минутку, — она смотрела, как Саша, усадив Оленьку, говорит ей, показывая на часы, качает головой, а другие, сидящие за столом, орут ему что-то. И он, помахав рукой и отвесив шутливый поклон, целует Оленьку в губы… Идет, все ближе к коридору, в котором торчит Даша, спрятавшись за своего терпеливого спутника.

Она ступила назад, и, прислонившись к неровной стене, укрылась за стариком. Тот с готовностью навалился на нее, замер, прикрывая. «Чисто кино, не хватает горячего шпионского поцелуя» проскрипел соглядатай, и на этот раз Даша не приказала ему заткнуться.

— Сашок! — на самом входе в коридор догнал предателя взъерошенный парень. Хлопнул по плечу:

— Погодь. Сигарет оставь, а? Да всю пачку давай, — и засмеялся, толкая того локтем. Музыка смолкла в обоих залах и через невнятный гомон толпы Даша слышала каждое слово двоих, что встали в шаге от нее.

— Не жмись, тебе до утра все равно не до курева, а? Ну что, не динамит телочка? Ты, Сашка, крут, ей-бо. Завтра расскажешь, как она, а? Мы тут смотреть ходили, как вы танцами развлекались. Петюша Ольку твою отвлекал, а мы втроем выползли, с уголка, незаметненько, ну та-акая королевна, е-мое. Блин, везет тебе, Сашка.

— Везет? Да это практика, годы и годы, — Саша рассмеялся и оттолкнул собеседника, — иди уже. Я через часок позвоню Ольге, скажу, задерживаюсь. Отвезете домой, понял?

— Понял, понял. Я ей такси.

— Ладно. Я на улицу выскочу. Давай.

Он еще что-то договаривал, но музыка заорала снова, и Даша не услышала. Только увидела, как мелькнула за плечом в полумраке голубая рубашка. Тогда, подождав минуту, отодвинула от себя старика. Он галантно согнул руку, предлагая.

— Нет. Спасибо вам.

Ушла быстро, смешалась с толпой, в последний момент испугавшись, что старик тоже начнет ей предлагать что-нибудь непотребное и ее сразу вырвет, всей этой бараниной на шпажках, пузырьками шампанского, Сашиными поцелуями, улыбками с ямочками на сизых щеках. И орхидеей на сломанном стебле.

Войдя в пустой кабинет, огляделась, кусая губы. Схватила с вешалки пальтишко, быстро скинула туфли и натянула сапоги, цепляя молнией тонкий чулок. Сунула вечернюю сумочку в пакет с туфлями, торопясь все сильнее. Мысль о том, что он сейчас войдет, постояв на крыльце, специально, чтоб быть холодным, с мороза, будто ехал и шел по ночным улицам, эта мысль была едкой и черной, невыносимой.

И она, молясь, чтоб не встретить его в зале, выскочила и побежала, придерживая на груди не застегнутое пальто. Пробираясь через толпу, прошла в широкие двери и сразу от них метнулась в сторону, где поменьше света. Торопливо ушла в узкий проулок, что начинался неподалеку. Обок тихого переулка стояли невысокие старинные домики, а через дорогу белела каменная ограда церковного сада.

Даша шла быстро, перед глазами расплывались дальние огни, там впереди сияла площадь, на ней, конечно же — елка с шарами, а вокруг все еще танцуют и смеются люди. Празднуют Новый год.

«Который, как встретишь, так и проведешь, Дарья-Даша, наивная ты дурочка», прошептал с усмешкой в коченеющее ухо соглядатай.

Глава 12. Что такое «не везет…»

В которой предыдущие неприятности оказываются вполне себе плавным течением обыденной жизни, и Даша начинает лучше понимать смысл первой части пословицы про суму и про тюрьму

Над головой взлетела ракета, бросая на мохнатую снежную круговерть зеленые блики. Дрожащий свет падал вместе со снегом, и вокруг все вспыхивало зелеными пятнами, будто в лицо кидали эти комки, — смятые небрежно, лишь бы долетели.

Даша шла неостановимо, мерно и сильно, вдавливая подошвами шнурованных ботинок тугую, чуть подтаявшую землю, и зеленые глаза с черными, вертикально поставленными зрачками, расширялись и сужались, сканируя все вокруг. Впереди замаячила пирамида елки, по которой ритмично пробегали нервные всполохи огней. Даша замедлила шаг и удобнее перехватила рукоять бластера. Косая тень от крайнего дома в переулке ложилась на сверкающий снег лезвием черного топора.

Вот они — пляшут, вскидывая корявые ноги, скалятся кривыми острыми зубами, раздувают ноздри. И, крутясь по яркому, желтому от фонарей снегу, кидается из стороны в сторону шум: визг, блеянье, резкие крики.

Даша подняла бластер, прижав к горячей щеке полированный множеством рук приклад, сузила зрачок, загоняя взгляд в перекрестье прицела. Крест плыл по кривляющимся лицам, и — вот! — Уперся в широкий оскал, раздвинувший сизые от частого бритья щеки. Даша слегка надавила пальцем спусковой крючок и мысленно приказала: «посмотри в глаза своей смерти»…

Лицо замерло, оскал потускнел, опустились вниз скрюченные руки… Надавить чуть сильнее — и откинется назад голова, разлетятся в стороны лицемерный взгляд, сизая синева и уверенная мужская улыбка. А тело грузно шмякнется на желтый сверкающий снег.

Даша ослабила палец. Ствол двинулся вниз. «Да ну его», подумала сердито и прижала опущенный бластер к бедру. Саша, проследив за движением ствола, обмяк, но тут же выпрямился. Пониманием блеснули глаза. Поползла, расплываясь по сизому, самодовольная улыбка.

— Патрисий… — сказала Даша.

Позади зарокотало и, перекрывая косую тень, выдвинулась на желтое другая, — огромная, покрытая острой щеткой зазубрин, с круглой головой, увенчанной треугольниками ушей. Шел, обходя Дашу, от высокого бока веяло живым теплом, а тень вырастала, становясь исполинской, закрывала бледные точки звезд.

Саша закричал. Складываясь пополам, спрятал лицо, обхватил голову руками.

— Крови не надо, — велела Даша, — испугал и ладно. Пошли. Ну?

Она ровным шагом пересекала площадь, в стороны прыскала перепуганная нечисть, бессильно улюлюкая и визжа. Патрисий недовольно взмуркнул (с крыш снялись голуби и стаей кинулись в черное небо), поддал скорченную на снегу фигурку и, брезгливо отряхнув огромную лапу, пошел за хозяйкой.

— Я больше не буду-у… — Сашин голос удалялся, превращаясь в тонкий писк.

— Врешь ведь! — Даша с досадой швырнула бластер в стену.

И проснулась от резкого толчка.

— Осторожно, двери закрываются, следующая станция «Преображенская площадь», — без выражения проорал динамик.

Даша оглядела пустой вагон и запахнула сбившееся пальто. Мех защекотал подбородок. Вагон трясся, подпрыгивал на стыках, выл песню метро. Вой плавно утих, залязгали двери. Даша вышла в большой зал, в котором бродили редкие пассажиры, и двинулась к эскалатору.

…Там Патрисий, там беспорядок, кучи вещей, наваленные на столы, немытые чашки на столике в закутке. А еще — синий аквариум новой витрины с красивыми неживыми девочками, их никто не обидит и не обманет, все будут лишь восхищаться, разглядывая. Сейчас Даша снимет свое счастливое платье, расчешет волосы и заплетет их в обычную косу, с такой в школу ходила в седьмом классе, пока не постриглась. Уберет тот хлам, что мешает, попьет чаю и устроится на старой тахте, с книжкой, а то в последний месяц и почитать было некогда. Патрисий уляжется на живот, запоет ей одну из вечных кошачьих песен. Песню зимы.

Наверху было холодно, и она поспешно накинула капюшон. Потопталась, согревая мгновенно озябшие ноги, и побежала по темным дворам мимо освещенных шумных окон, за которыми праздник только набирал силу. «Орхидея» высилась над домами, и Даша, издалека увидев полоску желтых квадратиков под огненными буквами, остановилась. Боясь передумать, быстро полезла в пакет, вынула сумочку и, раскрыв, достала мобильник. На счету копейки. Но — местный звонок, на пару минут разговора хватит. Ткнула пальцем и задумалась, глядя на цепочку цифр. Так восьмерка или девятка? Пусть — восьмерка.

Деревья молча стояли вокруг, сверкали в голых ветвях синие и желтые огоньки.

— Аллоу? — распеваясь, произнес ласковый женский голос.

— Алло, — ответила Даша, собираясь с мыслями.

— Кто это? — голос заледенел.

— Это… Даша. Дарья. Из…

— Ах, Дарья! — и вдруг трубка взорвалась воплем, — ты! Да сколько можно? Теперь уже Дарья какая-то! Скотина!

Даша отставила трубку от уха и ошеломленно посмотрела на экранчик. В динамике стихло. Отбой. Может, все-таки девятка? Или это такая там вечерина? Такие вот девочки у Данилы?

Сунула бесполезный телефон в сумочку. Денег на второй звонок уже не осталось.

— Ну и ладно. Не судьба, значит…

Пробежав по диагонали пустой двор, выскочила на автостоянку перед ателье и застыла, сжимая в руке пакет. В мастерской горел свет, бродили какие-то тени, а витрина, синяя сверкающая витрина была разбита и черна. Смутно белели ленты, крест-накрест перечеркивающие пустоту, заваленную содранным, черным в темноте шелком, и где-то в углу мигала одинокая лампочка, освещая нагромождение кубов, шаров и новогодних гирлянд. В кучу сваленные посредине, торчали белые руки и нога, прикрытые скомканной тканью.

Даша медленно подошла ближе. Взгляд срывался, не имея сил остановиться на чем-то одном, сердце глухо тукало под пальто. А по спине пополз холодок. И, когда в сумочке затрезвонил телефон, она дернулась и уронила пакет. Нагнулась, вороша, вытащила и сунула к уху:

— Алло? Галя?

— Что, веселишься? — квакнуло в трубке.

Она молчала и только сильнее прижимала телефон к щеке.

— Я тебе обещал веселье попортить, обещал? Будь уверена, всех ментов подниму, покрутишься у меня.

Почти оглохнув от паники, она отвела руку от лица. Звонил Олег и, прочитав имя, она быстро нажала отбой, будто затыкала ему рот.

— Эй ты, в шубе! — из подъезда к ней спешила темная фигура. В свете из мастерской мигнули блики на плечах. И Даша, тыкая телефон в карман, кинулась в черные кусты за стоянкой. Тяжело дыша и заслоняясь подхваченным пакетом, проломилась через жесткие ветки на детскую площадку и приготовилась бежать, изо всех сил. Но замерла. Патрисий! Бедный, он там! И там милиция. Его вытолкают на мороз, и значит, все выйдет так, как хотел Олег.

Пригибаясь, села на корточки, и, замерев, следила через переплетение веток, как темная фигура, пометавшись под мигающей лампочкой разоренной витрины, медленно двинулась обратно. Хлопнула дверь подъезда. И почти сразу распахнулась, взрывая приглушенный шум всеобщего праздника диким воем и криками.

— Пошел вон, чорт, — визжала коньсержка.

— Ухо оторвал, паразит, — орал мужской рыдающий голос.

— Скотина черная, откуда взялся!

— Да пни его!

— Ух, сволочь мохнатая! — античным хором завопили несколько голосов сразу.

— УУУООЫЫ МРАФФФ ЫЫЫ! — перекрыл вопли победный клич.

Даша вскочила и, царапая руки ветками, закричала во все горло:

— Патрисий! Сюда!

Через полминуты мчалась обратно к метро, прижав к животу тяжелого кота, ветер холодил облизанные шершавым языком щеки. Патрисий болтался подмышкой, съезжая, и взмуркивал, торопясь рассказать о своих приключениях. Даша перехватывала его поудобнее, и, задыхаясь, глотала морозный воздух.

— Потом, потом расскажешь.

— Муарразм, — подвел первые итоги Патрисий и замолчал.

К метро Даша вышла через узкий проулок, похожий на тот, что снился ей недавно, остановилась, сдерживая дыхание. Усадила Патрисия в пакет, и, перед тем, как зайти в стеклянные двери, внимательно осмотрела пустую освещенную площадь. В голове крутились угрозы, сказанные по телефону, мешались с картинками разоренной витрины и черными тенями за окнами ателье. Засосало под ложечкой — там остались все вещи и паспорт там. Без регистрации. А вдруг вся милиция Москвы уже ищет ее и завтра на стендах «Их разыскивает…» появится фотография — коротко стриженая шестнадцатилетняя Даша мрачно смотрит в объектив. Она вздохнула, спускаясь вниз по широким ступеням. Так страдала, что страшненькая в паспорте да непохожая сама на себя. Теперь что, нужно радоваться?

В вагоне снова было почти пусто. Только трое ребят — два парня и девушка, совсем девчонка, сидели, развалясь, на дальнем диване. Девчонка в черной курточке, в высоких ботинках-мартенсах и черных колготках, смеясь, отбирала фляжку у своего спутника, обтянутого камуфляжем, и, отхлебнув, передавала другому — в огромной куртке с откинутым капюшоном и штанах мешком. Скользнула любопытным взглядом по жемчужному подолу Дашиного платья и что-то сказала парням, показывая на нее. Даша отвернулась и стала смотреть в черное стекло напротив. Не удержавшись, снова глянула на тройку. Теперь они все рассматривали ее. И в ответ на взгляд огромная куртка отсалютовал ей фляжкой. Даша напряженно улыбнулась, отворачиваясь. И, радуясь, что платформа оказалась с ее стороны, вскочила и вышла на станции, не услышав ее названия.

— Эй! Эй, русалочка! — через вой уходящего поезда пробился голос и топот за спиной.

— Подожди. С праздником! — мальчишка в камуфляже встал перед ней, отрезая путь к эскалатору. Улыбнулся щербатым ртом.

— Чего тебе? — Даша перехватила тяжелый пакет. В гулком зале никого кроме них не было. Нет, вон за колонной сидят двое нищих, заставили лавку кульками и пакетами, роются в них, кажется, едят.

— Подари сигаретку, а? — мальчишка шутовски вывернул карманы, — а то мы все прогуляли, ваще, как бесы.

Двое других подошли и встали рядом с ним. Девочка разглядывала Дашу, а парень в огромной куртке не поднимал головы, набирая смску.

— Я… — Даша хотела сказать, что нет у нее, торопится и — пропустите… Но куда ей торопиться?

— Сейчас. Достану.

Подошла к скамье и, бережно поставив пакет, вытащила сонного Патрисия, посадила на гладкое дерево. Тот поморгал и, обвив хвостом лапы, царственно выпрямился.

— Ой! — девочка присела на корточки, потрогала кошачье ухо, — вы с котом! Какой он…

— Алина, не трожь, — парень захлопнул телефон, — не волнуй мужика, у него своя есть.

— Нате, — Даша подала раскрытую пачку, — мне оставьте парочку, остальное берите. А можно с вашего телефона позвонить? У меня деньги кончились.

— Угу, — парень в куртке складывал сигареты в нагрудный карман, — говори номер. Тут связь есть, Курский.

Девятка, подумала Даша, нужна теперь девятка. Но женский вопль снова зазвучал в голове и она, поглядывая на экран, продиктовала номер Галки.

«Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети. Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети… Аппарат абонента выключен или находится вне…»

— Что, не везет? — камуфляжный сочувственно цокнул. Чернокожаная Алина, по-прежнему сидя на корточках, строила глазки Патрисию. Огромная куртка сел на скамью и вытянул ноги в тяжелых ботинках.

— Ты садись, может, он в метро, едет. Через десять минут еще наберем. На, — протянул Даше плоскую флягу. Она взяла, понюхала горлышко.

— Нормально! Виски там. Я у бати сцедил, из новой бутылки, — мальчишка засмеялся, — а бутылку долил чаем.

— Хорошо хоть чаем, — подала голос Алина, — а то мог бы…

— Та ла-а-ана, — протянул тот.

Даша хлебнула. Подождала, пока горячая волна опустится до желудка, и хлебнула снова.

— По-нашему, — одобрительно заметил камуфляжный, — а зажрать нечем. Только твои сигареты.

— Обойдусь.

Алина села рядом, положила руку с черными ногтями на голову Патрисия. Тот не протестовал, и Даша вздохнула свободнее — интуиции Патрисия она доверяла. Виски грело ее изнутри и отчаяние отступало. Вместо него пришла, прикорнув в затылке, тихая печаль.

— Что же теперь будет-то… — проговорила она сама себе.

Алина спросила сочувственно:

— Поругалась да? Или жена застукала?

— Да, так… неприятности, — Даша повертела сумочку, положила рядом с собой на скамью. Спрятала руки в меховые рукава.

— Ты платье порвала, — Алина показала на разодранный подол, — жалко, красивое какое платье.

— Черт с ним.

— Я — Петр. Дай мобилу свою, — огромная куртка протянул руку.

— На, — равнодушно сказала Даша, кладя мобильник на белую ладонь, — держи, Петр-ключник.

Тот наклонил растрепанную голову, тыкая в кнопки.

— Денежку бы, — проскрипел над головами дрожащий голос, — на похмел дай, а?

Даша подняла голову. Над ней, склонившись, стоял нищий. Оставив своего спутника, окруженного пакетами и кульками, протягивал свою руку, грязную. Пахнуло мочой и перегаром. Загудел подбегающий поезд. Даша открыла рот, сказать, что денег почти и нету, но тут нищий, дернувшись, развернулся и побежал к закрывающимся дверям поезда. Алина вскочила.

— Спер, сволочь! Петька, ну ты что! Ярик, бля!

Поезд завыл и поехал, увозя кривую фигуру в лохмотьях. Даша растерянно щупала скамью там, где только что лежала ее сумочка, вечерняя, маленькая, а внутри — кошелек с несколькими купюрами, ключи, косметика и запасные трусики в маленьком пакете.

Дальняя скамья, на которой так основательно расположился второй нищий, опустела тоже. Исчезли кульки и пакеты.

— Придурок, — сказал камуфляжный Ярик и выругался. Алина, пританцовывая, бегала вокруг скамьи, повторяя:

— Сволочь, сволочь. А что там, там деньги да? Ценное что?

— Дай, — Даша протянула руку за фляжкой, — да какие деньги, триста рублей. На мелкие расходы.

— Теперь ты, как мы, — проговорил Петр, — а к ментам иди сама. Нам нельзя, весь вечер ништяки стреляли по станциям, нас заметут.

— Нет! — испугалась Даша, — мне нельзя, к ментам нельзя.

Петр посмотрел с пониманием, потер большой ладонью подбородок, присыпанный юношеской щетиной:

— Пошли наверх. Все равно станция через полчаса закроется, мусора щас пойдут всех выгонять.

Даша вскочила, поспешно усаживая в пакет Патрисия. Встречаться с мусорами ей никак не хотелось. Вчетвером они встали на эскалатор. Алина вертелась и, поглядывая на Дашу сильно накрашенными продолговатыми глазами, улыбалась ободряюще. Плыли навстречу короткие фонари между лентами эскалатора, и в такт плыли в голове у Даши мерные одинаковые мысли. Что теперь будет? Что делать? Что будет?

Ответов не было.

— На, — Петр сунул ей в руку телефон, — я перевел на счет сто рублей, можешь теперь со своего набрать.

— Спасибо, — Даша нажала кнопку, снова безнадежно выслушала о том, что «аппарат абонента…»

Эскалатор мерно шумел, придвигая к ним яркий свет и белые потолки верхнего вестибюля.

— Блин, менты! — Петр рванулся вперед, по лестнице навстречу фуражкам и вдруг легко перепрыгнул алюминиевый парапет над изгибом эскалатора. Под заливистую трель Ярик дернул Дашин рукав, прокричал:

— Ты ехай. Алька, валим!

И непонятно смешавшись, двое мелькнули в проходе между заборчиками, понеслись к боковому коридору. Даша, открыв рот, проводила глазами милиционеров, помчавшихся следом. Выпрямилась и, прижав к боку тяжелый пакет, ступила на кафельный пол. С бьющимся у горла сердцем величественно прошествовала мимо стеклянной будочки дежурной, придерживая разорванный рядом с разрезом подол. Дежурная читала газету и не подняла головы.

Даша шла через нижний зал, полный киосков и магазинчиков, в некоторых сонными рыбами плавали продавцы, а другие темнели спящими окнами. Шла мимо пригородных касс с жиденькими очередями и мимо приткнувшихся по углам закутанных людей. Поднялась в верхний зал, где спали на чемоданах, на ступеньках мертвого эскалатора, на приступках, и просто на полу. И, пройдя его насквозь, решительно углубилась в зал ожидания, видимо, в честь праздника не загороженный шнуром с запретительными табличками. Осмотрев занятые спящими людьми кресла, нашла пустое, в дальнем углу. И пробравшись к нему, села, вытягивая усталые ноги. Водрузила пакет на соседнее сиденье и, вытащив сонного Патрисия, усадила на колени.

— Итак, — сказала шепотом, — что мы имеем? Денег нет, в ателье нельзя, Галка молчит, позвонить больше некому, в милицию нельзя, пальто — чужое. Только ты, я и драное платье. Кошмар.

— Мемуаррр, — не согласился кот. И Даше срочно захотелось стать старенькой, сидеть в собственном домике, грея ноги в уютных тапках, и, макая перо в чернильницу, писать эти самые мемуары о себе сегодняшней, улыбаясь морщинистыми щеками… эх молодость, молодость, кхе-кхе…

— Муаакроррус, — прервал ее геронтологические грезы кот и облизнулся.

— Бедный, есть хочешь! Пока я трескала баранину с этим козлом, ты не поел, значит? А потом не успел. Что же делать?

И она, кусая губы, оглядела сонный большой зал, в котором никому до них не было дела.

Из-за отсекающей угол буфетной стойки, за которой мрачной тенью ходил продавец, расставляя стаканы, убирая картонные тарелки, зал казался угловато неровным. Над креслами торчали наискосок головы спящих пассажиров, а то и ноги в тяжелых сапогах свешивались с подлокотников. Над головой буфетчика мигал немой телевизор, а за широкими стеклянными дверями на перрон (длинная железная скоба перечеркивала мутное стекло) стояли темные вагоны, припорошенные снегом.

На лицах пассажиров не было глаз, спали практически все. И только в углу рядом с металлической оградкой, сдвинутой к стенам, копошилась на узлах толстая женщина с красным лицом. Разложив на коленях раздерганный сверток, что-то ела, вытирая пальцы о подол серого пальто.

Даша выпрямилась и, гладя Патрисия по спине, вперила в женщину умоляющий взгляд. Пусть оторвется, перестанет чавкать и позовет «кыс-кыс-кыс», кинет коту кусочек курицы, хотя бы косточки, да что же она их обгладывает так основательно! Но тетка увлеченно грызла, время от времени вынимая кость изо рта и вертя ее перед глазами. И лишь убедившись, что на огрызке ничего не осталось, швыряла его в урну рядом.

В урну не лезть же руками… Даша вздохнула, поглаживая черную с белым шерсть, зашептала коту утешительные слова.

— Пазабыт! Па за брошен! С ма ла дых юных лет!

Она подняла голову, оглушенная воплем. Рядом с теткой стоял сутулый мужчина, с лицом, скрытым тенью. И девочка лет десяти. Мертвый свет неоновой лампы падал на откинутый капюшон старой курточки, на плечи и руки, которые она сцепила на животе и спрятала в рукава. Докричав фразу, девочка замолчала, глядя пустыми глазами поверх кресел. И, снова открыв черный в свете лампы рот, продолжила:

— Я-ас-та-лся си ра тоо юууу! Счастья доли мне неет!

Спящие в креслах недовольно зашевелились. К удивлению Даши, два человека, поднявшись, подошли. Сверкнули монетки, порхнула, крутясь, в кинутую на пол шапку, смятая купюра. А еще один, подойдя к буфетной стойке, принес оттуда бутерброды и пластиковый стаканчик. Девочка, не глядя на слушателя, выпростала руку и, взяв стаканчик, закричала снова:

— Какумру па-ха-ро-няаат. Па-ха-ронят миня! И никто не уз-на-ееет, где магил-ка мо-яааа…

За спиной гастролеров возникла серая фуражка, и Даша съехала пониже в кресло. Милиционер не стал хватать поющую за руки, щелкать наручниками. Постоял, улыбаясь, и, когда в хриплом крике повисла пауза, что-то проговорил мужчине, кивая в сторону кассового зала. Тот, подхватив шапку, взял девочку за плечи и все трое скрылись в гулкой пустоте, откуда через пару минут донеслось, с эхом, пугающим воробьев под высоким стеклянным потолком:

— Пазабыт! Па-за-бро-шен! С ма-ла-дых ю-ных лет!

Даша обняла Патрисия, с завистью думая о заработанных певицей бутербродах. Три выкрика — кусок колбасы. Да еще и деньги. Конечно, петь на вокзале — ужас и ужас. Но этих ведь не арестовали. Вон, поют так, что воробьи до сих пор мечутся. И выкрики про «магилку», повторяясь и повторяясь, удаляются…

Глаза у нее слипались, руки дрожали от вдруг пришедшей усталости и мысли путались в голове. Одна мысль вдруг выросла, распухая, и Даша уставилась в неживой неоновый свет испуганными глазами. Переживает о Патрисии, а сама? Через час ей захочется в туалет (уже захотелось!), за мутным стеклом наступает утро, а денег нет даже на метро, чтоб добраться до Преображенки и пасть на пороге Галкиной квартиры. Ни копейки! С таким макияжем, с расцарапанной щекой, в платье с разорванным подолом и в пальто, пестрящем психоделическими картинками по яркому искусственному меху, разве можно подойти к прохожему и, придерживая того за рукав, попытаться объяснить ситуацию? Ответ, кажется, она получит один. Нет, может быть и другой ответ, если подойти не к мужчине, а к какой-нибудь задерганной жизнью тетке с баулами. Оба предполагаемых ответа ее не устраивали.

— Подайте на восстановление монастыря, Тихеевской женской обители, — поплыла в сонном воздухе скороговорка:

— Господь воздаст, господи благослови, господи благослови…

На месте, где пела сиротка, стояла женщина в коричневом коротком пальто, из-под которого висела сборками ряса. Быстро кланяясь, гремела блестящей посудиной. И проходящий к туалету мужчина сунул ей в руку смятую бумажку.

— Господь воздаст, — пообещала монахиня удаляющейся спине.

И, нагремев себе еще несколько даров, скрылась в кассовом зале, где время от времени усталый голос в динамике рассказывал о поездах в дальние края.

Вдоль кресел шаркала уборщица, катя за собой тележку. Спящие просыпались, подтягивали ноги, кто-то вставал, отходя к буфету или, доставая на ходу сигаретную пачку, шел в кассовый зал, чтобы выйти через него в мелькающий за стеклами снег. Даша оглядела ряды кресел. Ну… Ну! Скоро начнется гомон и всеобщее движение. Одна за одной пойдут электрички, и новогодняя ночь канет в прошлое. Она получилась чудовищно несчастливой, но вдруг первый день будет еще хуже?

Даша встала, ссадив кота на теплое кресло. Тот поднял усатую морду, глядя на хозяйку.

— Так… Сиди тут. И чтоб, никуда! Ты понял?

— Мр, — по-военному четко отозвался кот.

Даша вздохнула и, поправляя пальто, пошла к распахнутым в огромный зал дверям. Она, как некогда Остап Бендер, не знала, что именно будет делать, полагаясь на вдохновение. Ну, а если оно не придет, что ж, эти люди все равно разъедутся, кто куда и будут смеяться, рассказывая о безумной девице в вечернем платье, которая на вокзале…

Встав на место монахини, вдохнула поглубже. Открыла рот. В голове упорно вертелась тоскливая песня про могилку. Потом всплыл хит группы «Раммштайн», но не орать же басом по-немецки три известных ей слова.

Мимо прошел солидный мужчина в распахнутой дубленке, глянул с благожелательным интересом. Даша сказала, обращаясь к нему:

My heart's in the Highlands, my heart is not here,

My heart's in the Highlands a-chasing the deer —

Мужчина остановился. Нахмурился.

A-chasing the wild deer, and following the roe;

My heart's in the Highlands, wherever I go.

Толстяк насмешливо хмыкнул и удалился, запахивая дубленку. Даша тоскливо посмотрела вслед. Окинула взглядом зал ожидания. На нее никто не обращал внимания. Что ж, Бернс в оригинале не привлек усталых пассажиров. Она покопалась в памяти и, протянув руку перед собой, стала рассказывать, громко, медленно чеканя слова:

Я сидел у окна в переполненном зале

Где-то пели смычки о любви

Я послал тебе черную розу в бокале

Золотого, как небо, аи…

Неопрятная тетка, собрав свертки, закашлялась и встала с баула. Утвердившись напротив Даши, с интересом уставилась на ее пальто и серебристо поблескивающий подол.

Ты взглянула. Я встретил смущённо и дерзко

Взор надменный и отдал поклон.

Обратясь к кавалеру, намеренно резко

Ты сказала: «И этот влюблён».

— Ишь, — резюмировала тетка.

Никогда не забуду (он был, или не был,

Этот вечер): пожаром зари

Сожжено и раздвинуто бледное небо,

И на жёлтой заре — фонари.

Поспешно сообщила Даша, поняв, что пропустила первую строфу.

— Какая милая девочка. Игорь, дай мне кошелек, — рядом с теткой возникла дорого одетая дама, оглядела Дашу с сочувствием. Приняла из рук лощеного Игоря в роговых очках купюру и сунула ее в протянутую Дашину руку.

— Спа-сибо, — шепотом сказала та. И продолжила наугад:

Ты рванулась движеньем испуганной птицы,

Ты прошла, словно сон мой легка…

И вздохнули духи, задремали ресницы,

Зашептались тревожно шелка.

В дальнем углу зала кто-то лениво захлопал. Даша замолчала, комкая в руке гонорар. А больше никто не подходил. Она оглянулась и вдруг, увидев среди серых и черных усталых людей высокую фуражку, сжалась.

— А ну, красотка, мотай отсюда, — вполголоса произнес широколицый милиционер с красными глазами на бледном лице, — еще раз услышу, устрою тебе привод, по полной программе. Стишки она тут… — и, повысив голос, прикрикнул:

— Я кому сказал!

Даша рванулась движеньем испуганной птицы к своему углу, и, подхватив Патрисия, затолкала его в пакет. Кот философски промолчал, устраиваясь внутри. Оглядываясь на милиционера, Даша пробралась через ряды кресел и вышла в огромный зал, такой высокий, что люди, все как один, казались сплющенными. Разжав кулак, рассмотрела купюру и чуть не заплакала. Десятка. Даже зайти в метро не хватит. Она пошла по диагонали, к узкому входу в зал с кассами электричек, не понимая, куда идет. Наталкиваясь на встречных, бормотала извинения и бежала быстрее.

— Девушка! Эй, извините! Незнакомка, с Блоком! — шумно дыша, ее обогнал давешний лощеный Игорь и, поклонившись, схватил за рукав, — постойте!

— Оставьте меня! — воскликнула Даша, и внезапно расхохоталась истерически, представив, как, ломая руки, повторяет «оставьте, ах, оставьте» и «подите прочь»…

— Мурр-ло! — раздался голос Патрисия, приглушенный пакетом.

— Все-все, не держу. Извините. Там моя жена, она меня послала. Попросила, чтоб я вас… привел. Вон, гляньте.

Оттащил ее назад и показал на второй этаж, огороженный белыми перильцами. Оттуда махала рукой единственная поклонница Дашиного таланта.

— Она вещи сторожит. У нас поезд скоро. Пожалуйста, ну пойдемте. Она спросить хочет.

Даша поняв, что декламировать стихи больше не придется, поколебавшись, двинулась к лестнице. Красивая дама, поманив ее рукой, усадила в кресло, посреди чемоданов и сумок на колесах.

— Извините, — смущенно засмеялась, — я сперва не сообразила, вы меня удивили своими стихами. А потом так захотелось узнать, просто сил нет!

— Да?

— Это платьице на вас… понимаете, такой контраст, я знаю, в жизни всякое бывает. Я ни в коей мере не лезу в ваши личные дела, но такое платье и пальто, и вдруг — Курский, и вы тут… Вы где покупаете одежду?

Выпалила и улыбнулась милой улыбкой девочки, привыкшей, что все капризы исполняются любящими людьми.

— Я не покупаю, — хмуро ответила Даша, — это шитое все.

— Поразительно! Я все бутики обошла, знаете, мне много не нужно, но хочется хорошее, настоящее. Вещей вокруг множество, но как приглядишься, все не то, не то! Или качество, увы. И где шили? Хотя когда я еще сюда…

— Я сама шила. Платье. И пальто тоже.

— Какая прелесть! Игорь, давай украдем ее и возьмем в рабство. А как сошьете мне точно такое же платье, отпустим.

Даша внимательно посмотрела на собеседницу. Невысокая, статная, с пышной грудью, поднимающей отвороты каракулевой шубки. С заколотыми ракушкой каштановыми волосами и белым круглым лицом. Темные небольшие глаза смотрели весело и тепло, пухлый маленький рот изгибала улыбка. Игорь, присев на корточки рядом с чемоданами, не отрывал от жены влюбленных глаз.

— Вам такое не надо. Это не ваше, — смущенно сказала Даша, — вам нужно в холодных тонах, но без синего. Или — с золотистым узором. И силуэт — не приталенный, а немного рубашкой, свободный, длина — по колено. Покажите ногу.

Дама с готовностью вытянула полную ножку, туго затянутую в короткий сапожок.

— Видите, сапожки вы носите короткие, и икры не кажутся полными. Если свободный подол будет ровно по линии колена, туфельки сделают фигуру легкой, заманчивой.

Игорь, вскочив, убежал к нарядной барной стойке и что-то стал говорить бармену, поглядывая на женщин. Даша сглотнув, положила руку на пакет, в котором шебуршился Патрисий.

— Поразительно! А нарисуйте! Пожалуйста! Вот прямо тут, — дама протянула ей книгу с откинутой обложкой, постучала по белому листу наманикюренным пальцем.

— Я не очень умею. Шить у меня получается лучше, — Даша взяла шариковую ручку и набросала силуэт, стрелками отметила и надписала буковками главное.

— Девочки, кофе! — Игорь оделил их пластиковыми стаканчиками. Развернул пакет с бутербродами, — а это вашему спутнику, вы его угостите.

— Спасибо…

Невнятный голос в динамике сообщил о номере платформы и прочих подробностях, и дама, поставив стаканчик на пол, прислушалась.

— Кажется, нам пора. Игорь…

Мужчина кивнул и, раскрыв бумажник, достал крупную купюру.

— Вы нас очень обяжете. Пожалуйста.

— Спасибо, — неловко сказала Даша.

— Садитесь сюда, вот поешьте. И пусть все у вас будет хорошо, — дама, поправив прическу, взялась за ручку сумки. Внимательно проследила, как Игорь, помахав Даше, вместе с носильщиком спускает багаж с лестницы вниз.

— Вас как зовут?

— Дарья. Даша.

— А меня — Ирина. Успехов вам, Дарья. И в личной жизни тоже.

Надевая перчатки, Ирина добавила:

Но из глуби зеркал ты мне взоры бросала

И, бросая, кричала: «Лови!..»

А монисто бренчало, цыганка плясала

И визжала заре о любви.

И ушла вслед за мужем. Ошеломленная Даша проводила ее глазами и посмотрела на купюру. Пятьсот рублей.

«Везет тебе, Дашка», сказала шепотом. И, сунув Патрисию в пакет кусок ветчины, откинулась на удобное сиденье. Закрыла глаза. Чуть-чуть посидеть, чтоб все внутри успокоилось. И можно идти. Ах да, забежать в туалет еще…

— Я тоже хочу!

Даша подскочила. Над ней стояла высокая, как баскетболистка, девчонка, в оранжевой куртке пузырем и черных джинсах. Глядя на испуганную Дашу, объяснила:

— Мне тоже платье расскажите, а? А я вот, — и баскетболистка, протягивая сотенную бумажку, спросила заботливо, — хватит столько?

— Я… э… — Даша вздохнула и выпрямилась в кресле, — повернитесь. Угу. А шапку можете снять?

Девица, стащив вязаную шапочку, сунула Даше в руки большой блокнот. Та взяла наизготовку оставленную Ириной ручку. Задумалась, глядя на белоснежные волосы, рассыпанные по широким плечам.

— Узкое. С широким и очень длинным подолом, собранным буфами, вот так. Вырез острый, очень низкий. Через декольте на спине — шнуровка из лент. И рукава тоже пришнурованы, так что плечи видны. Вот. А еще глаза не красьте, пусть ресницы так и будут — светлые…

Она протянула девчонке блокнот, но та, оглянувшись на обступивших их женщин, помотала головой и, вырвав листок, вернула блокнот обратно.

— Еще пригодится. Счастливого Нового года вам.

И, победно размахивая листком, побежала к группке таких же высоких девиц, — видно и правда, спортсменки. А из небольшой толпы выдвинулась, становясь перед Дашей, толстая чернявая женщина в яркой шали, намотанной поверх песцового полушубка.

— Повернитесь, — сказала Даша, — шубку расстегните, пожалуйста…

— Моудеррннн, — подсказал из пакета Патрисий, доедая поднесенный кем-то кусок сыра.

— Думаешь? — машинально отозвалась Даша, проводя в блокноте линии очередного силуэта.

Глава 13. Русский язык и власть предержащие

В которой Даша на собственной, изрядно потрепанной шкуре познает, что и вторая часть пословицы про суму и тюрьму придумана не просто так, да и не придумана вовсе. А потом пытается свести русский язык и женскую логику воедино

Вокзал, который никогда не спит, все-таки дремлет ночами. И пусть эта ночь была шумной и праздничной, полной возгласов и поздравлений, но перед рассветом угомонились и те, кому пришлось встретить Новый год в пути, вернее, на перепутье, меж двух дорог, сидя в привокзальных кафе и закусочных, или в залах ожидания, а то и на собственных чемоданах. Ненадолго, на пару часов, вокзал замер, погрузившись в дремоту. Но серое утро первого дня пришло, еле заметно очерчивая жесткие линии вагонных крыш, столбов, черных отверстий подземных переходов. А внутри, в огромной стеклянной коробке просыпались и потягивались люди, вставали, поглядывая на часы, слушали бубнящие в динамиках голоса. И, подхватив сумки, баулы, чемоданы, уходили, чтобы уехать.

Даша сидела наверху, на площадке второго этажа, где ряды кресел примыкали к барной стойке, а через столбики перил можно было смотреть вниз, в кассовый зал. Глаза ее слипались, а блокнот, оставленный девочкой-спортсменкой, похудев на десяток вырванных листиков, лежал на коленях. Время от времени она совала руку в карман, куда сложила свою ночную добычу — несколько сотенных и пятидесятирублевых купюр, толкала их поглубже, боясь растерять. Кроме как в карман, положить деньги было некуда. Телефон Галки не отвечал, и Даша сердито нажимала кнопку отбоя. Загуляла хозяйка… Хотя, пусть, столько работала. Сейчас надо встать, усадить Патрисия в пакет и спуститься в метро. Приключения новогодней ночи кончились. А со звонками Олега она разберется, когда случится ей выспаться. Если там, в мастерской уже разобрались с разоренной витриной.

Думать об этом не хотелось, слишком устала.

— Милочка! Я тут за вами наблюдала и восхищалась! — женский голос вытащил из дремоты и Даша, с трудом улыбнувшись, открыла глаза. На кресло рядом присела женщина среднего роста, худая и вертлявая, в шитой блестками дутой куртке и широкой цыганской юбке, умостилась на краешке и, быстро поглядывая по сторонам, возвращала взгляд к Дашиному лицу.

— Мне уже надо идти, извините.

Даша поднялась, устраивая кота. Женщина тоже вскочила и, подождав, когда Даша возьмет пакет поудобнее, быстро сунула руку под ее свободный локоть, прижалась курткой.

— Я тоже, я тоже тороплюсь, но вы меня очень обяжете. Вы на метро? Я в магазине туфельки себе смотрела, а вас слушала, такой вкус, все так грамотно рассказывали. Вы только до магазина со мной пройдите, это внизу, по эскалатору, а там и выход к метро. Вы только поглядите, правильно выбрала. А то я знаете, сомневаюсь!

Она трещала, увлекая Дашу вниз по легкой лестнице. Подталкивая в бок, провела к середине кассового зала и поставила на ступеньки эскалатора. Ойкая, хваталась за Дашин рукав, когда плавное движение нарушалось толчками. И внизу потащила ее к освещенной стене из стекла, за которой на полках стояли туфли и сапожки.

— На вокзале лучше не покупать, вообще-то, — слабо сопротивлялась Даша, влекомая любительницей туфель мимо бессонных небритых торговцев смешными игрушками. Торговцы стояли суровыми рядами, а у ног, в широких коробках тявкали и делали сальто плюшевые собачки с красными, как у вампиров, глазами, ездили, натыкаясь на картон, маленькие джипы и ползали, вихляя пластмассовыми задами, пятнистые десантники с крошечными автоматами в руках.

Магазинчик встретил их амбарным замком на стеклянной двери.

— Ну что за горе, — ничуть не расстроившись, проговорила женщина, отпустив, наконец Дашу и всплескивая руками, — ладно, не куплю, значит. Вы туда идите, там переход и метро.

Даша обескураженно смотрела, как, шевеля надутыми плечами, странная спутница почти побежала через зал и, не оглядываясь, скрылась в черном зеве перехода к платформам. И прижав к боку тяжелый пакет, побрела к выходу, снова через ряды игрушечных торговцев.

Переход загибался неопрятной кишкой, на кафеле чернели высказывания разной степени похабности. Даша медленно шла, слушая стук своих каблуков. Мечтала, как сядет в вагоне метро на теплый мягкий диван, и полчаса не нужно будет ни о чем думать, только ехать, куда везет воющий поезд.

К стуку каблуков добавилось шлепанье, кто-то догонял, торопясь, и она отошла к самой кафельной стенке, давая дорогу. Резкий толчок чуть не свалил ее с ног.

— Что?

— Ах ты, сука…

Высокий мужчина с перекошенным худым лицом снова толкнул ее в плечо, и Даша ударилась спиной в стенку, переступила, удерживаясь на ногах. Мужчина приблизил лицо, дыша перегаром и несвежим жареным мясом. Пирожки ел, машинально отметила Даша, закрывая лицо рукой.

— Что вам надо? Отстаньте!

— Не платила, а место заняла! — он наступал, по-петушиному дергая головой, и шея, торчащая из засаленного распахнутого воротника, надувалась жилами.

— К-какое место? — Даша вжалась в кафель, скользнула по стенке, уворачиваясь, и уронила пакет. Тот шлепнулся, глухо заворчав.

— Дурой прикидываешься? Бабки давай, сука! — мужчина схватил ее за рукав.

Даша рванулась, отбежала и остановилась. Пакет, брошенный на пол, шевелился. Она сделала шаг к нему, глядя на мужчину с испугом и злостью. Из-за поворота послышались голоса. Трое парней, выскочив, замедлили было шаги, но тут же, обходя по дуге, заторопились дальше.

— Постойте, — безнадежно позвала Даша в удаляющиеся спины, — помогите, пожалуйста…

Мужчина нагнулся и, схватив пакет, прижал к боку.

— Будешь знать, как соваться, — повернулся и быстрыми шагами пошел обратно, в сонный полупустой зал.

— Патрисий! — закричала Даша, кинулась следом, в два прыжка догнала захватчика и дернула пакет на себя.

— Ах, ты! — не отпуская пакета, из которого уже слышался вой, мужчина размахнулся. В глаза Даше будто брызнул кипяток, и она осела, держась за ушибленную щеку. Патрисий выл, стараясь переорать ругань, и похититель, наконец, поняв, что с добычей что-то не так, раздернул веревочные ручки. Кот выпрыгнул черно-белым взъерошенным комком, размахивая лапами. И тут же отлетел к стене, ударенный ногой в грязном ботинке.

— Муаффф! — на лету грозно орал кот.

— Сволочь, — закричала Даша изо всех сил.

— Падла, — завопил дядька, крутясь и прижимая пальцы к исцарапанному лицу. Эхо металось, отскакивая от грязного кафеля. Другой рукой похититель тряс пакет, из которого вывалились на истоптанный пол вечерние туфли. Швырнул его, пустой, себе под ноги. И тут Даша налетела на него, неловко суя кулаком в землистое лицо. Успела стукнуть раз, другой и, откинутая сильным ударом, упала, путаясь в распахнутом пальто. Мужчина подскочил и, больно закручивая одной рукой воротник, зашарил в Дашином кармане. Из другого кармана выпал мобильник, скользнув по Дашиной ладони, и она, почти ничего не видя стремительно заплывающим глазом, схватила его, сжимая в кулаке.

— Пустая, бля, — хватка ослабла. Над ее головой послышались удаляющиеся шаги. Застонав, Даша схватилась за перекошенное пальто, тыча дрожащую руку в один карман, в другой. И заплакала.

— Деньги, ты, гад. Украл, — встала на коленки, не обращая внимания на жавшихся к стене любопытных старушек, что остановились поглазеть. Патрисий неподалеку выл, пушил хвост, глядя в ту сторону, куда убежал обидчик.

В голове у Даши будто щелкнуло что-то. Ярость взлетела, ударяя в лоб изнутри. И Даша, упираясь в колени руками, выпрямилась.

— Убью! — хрипло закричала она и кинулась по коридору вслед за мужчиной.

— Убью, — заорала снова, врываясь в тихий зал. Игрушечники, мгновенно стряхнув дремоту, уставились на нее. Прихрамывая, она неслась между ними, задевая ногами коробки с прыгающими собачками. Мужчина, повернув голову на крик, наступил на бодро ползущего десантника, поскользнулся и упал, расшвыривая джипы и плюшевых лающих упырей. Грозно шумя, торговцы надвинулись на него, как вдруг раздался крик:

— Менты!

И владельцы игрушечных монстров испарились в боковых проходах, оставив на каменном полу свое тявкающее, стреляющее и жужжащее войско.

Дашу держали за локти два милиционера, а она плакала, топала ногой и, вырываясь, кричала, ничего не видя:

— Скотина! Патрисий! Деньги отдай!

Через несколько минут она сидела в маленьком закуте, отгороженном решеткой от унылого казенного помещения, рыдая, стучала разбитым кулаком по деревянной засаленной лавке, а у большого стола гоготали два парня в серой форме, довольные неожиданным развлечением.

Ушибив кулак, бессильно осела на лавку, вцепившись в деревянные планки дрожащими руками. И обводя заплывающим глазом серые ободранные стены, черные решетки, пару исцарапанных канцелярских столов и толпу тонконогих металлических стульев, ужаснулась, падая в черное отчаяние. Вот тебе, Даша, и счастливый Новый год!

— Да заткнитесь все! — рявкнул человек за столом и парни, умолкнув, отошли, не переставая скалиться. У сидящего на широком бледном лице краснели воспаленные от недосыпа глаза. Даша подавила рыдания и притихла, всхлипывая.

И, через щелку заплывающего глаза рассматривая человека в погонах, вспомнила! Бродягу, который напал на нее в переходе, она уже видела. Это же он маячил серой сутулой тенью за девочкой, которая пела про могилку!

— Успокоилась? — мужчина грузно встал, подошел к решетке, держа в руках папку, — сейчас протокол будем составлять.

— Н-не надо протокол, — попросила Даша.

— Я тебе обещал привод, попрошайка чортова? Достали своими праздниками, поблядушки. После такого дежурства язву желудка снова лечить. Праздник… Да вам каждый день праздник!

— Ы-ы-ы-ы-ы, — вспомнила Даша волшебное слово.

— Заткнись! А то поедешь отсюда в вытрезвитель, прямо сейчас.

Даша заткнулась. Тяжело дыша, сидела, сглатывая. Вытянула шею, украдкой пытаясь рассмотреть, нет ли в комнате Патрисия. Сердце тяжко стукало, наливаясь тоской, как наливается шишка на месте удара.

— Рассказывать будешь?

— Я?

— Угу. Ты. Язык работает? Или перетрудила за ночь-то? — дергая тесемку папки, он брезгливо рассматривал окровавленное Дашино лицо.

— Вы. Не имеет-те права. Так говорить… — она хотела снова заплакать, но не разрешила себе, боясь, что начальник выполнит угрозу насчет вытрезвителя.

— Права качать в другом месте будешь. Фамилия?

— Лесина.

— Имя отчество?

— Даша. Дарья Ви-тальевна.

— Место жительства?

— Ю… ю… ж…

— Юго-западный округ?

— Южномо-о-орск… — Даша все-таки расплакалась, и, дергая руками полуоторванный карман пальто, привалилась к стене, опустила голову, чтоб не видеть улыбок на лицах ментов.

— Чего? — внезапно сильно удивился начальник. Подошел к самой решетке, — и давно из дому? Да не реви, сопли вон побежали.

— Го-од скоро… нет. Уже год.

Загремел засов на решетке, лязгнула дверь, заскрипела, открываясь. Широколицый уселся рядом с Дашей, сунул ей бумажную салфетку.

— На, вытрись. Рассказывай.

Даша судорожно вздохнула. Вытерла слезы и, осторожно прикладывая салфетку к распухшему носу, высморкалась. Скомкала мокрую бумагу. Обязательно надо объяснить, внятно, чтоб понял, никакая не проститутка. Он, вроде на человека похож, не то что эти два козла. Покосилась на откровенно веселящихся парней. Вцепилась в мокрый комочек и, дергая его, начала, стараясь, чтоб голос звучал убедительно:

— Я в ресторане была, с другом. Он к нам жену приводил, потому что она похудела сильно. Она говорит, что сама, но я думаю, таблетки, эти, с морозником. Так вот, он меня в ресторан. И ее в ресторан. Только за стенку. Ну, я и ушла. Убежала. А у нас витрину разбили, и Патрисий выскочил. Это кот, Патрисий — кот.

— Ты в зоомагазине, что ли, работаешь?

— Почему? А. Нет, я шью. Я ведь сказала уже — он жену привел, ушить.

— Ясно. Дальше.

— Я обиделась. Потому что соврал. И ее жалко. Она же худела, дурочка, потому что любит. Понимаете?

— Не очень. Дальше давай.

— А в метро, там ребята были, с ништяками. И украли сумочку.

— Сколько их было, приметы?

— Нет, — испугалась Даша, — они не крали, сигареты я сама отдала. Ну, только Петр украл виски, но он долил бутылку, чаем. Это же не считается, за кражу?

— Чай?

— Что чай?

— За кражу, чай?

— Какой чай?

— Он, что, в буфете работает?

— Кто?

Офицер мягко положил папку к себе на колени. Увидев его лицо, Даша заторопилась:

— Я лучше сначала…

— Не надо сначала! Ты говори, почему дралась в переходе?

— Так я и… У нас витрину разбили, украли шубу. Она, правда, все равно лезет.

— Куда?

— Что куда?

— Куда лезет? А, ладно. Дальше.

— Я убежала. И Патрисий убежал. А сумочку украли в метро.

— Кто?

— Да какая разница, — Даша махнула грязной рукой, — они уехали уже. Главное, я вышла, а тут Курский. А у меня обратно войти нет денег!

— Угу. Значит, ты на Курском, ночью, и решила заработать, чтоб в метро проехаться?

— Да. Потому что у Галки телефон не отвечает, а у Данилы я не знаю, восьмерка или девятка.

— Ясно, — без выражения сказал милиционер, — дальше.

— Там пела девочка. Ужасно так пела. Кошмар просто. И ей дали денег. А кот голодный.

— Ты его украла? Разбила витрину и украла?

— Да вы что? Это же Патрисий!

— Это все меняет… Дальше.

— Петь я не умею, — сокрушенно призналась Даша.

Один из подчиненных хрюкнул и обмяк на спинке стула, бессильно свешивая руки. Даша сурово посмотрела на него.

— Я читала стихи. Сперва.

— Зачем?

— Ну, кот же голодный!

Начальник что-то промычал и хлопнул себя папкой по колену. Даша торопливо дополнила:

— На английском никому, оказывается, не интересно. А тут пришла дама и попросила насчет платья. И ее муж дал мне денег. Вы не думайте, они сами. И даже Патрисию купили ветчины. Они очень хорошие.

— И где они?

— Уехали. Потом еще девочка была, и толстая такая армянка. Ей даже золотое платье можно, хотя и в возрасте уже, но брюнеткам это можно.

— Ты разрешила, значит.

— Причем тут я, — оскорбилась Даша, — есть же вкус, есть правила.

— Хоть понимаешь, сколько ты правил нарушила?

— Но они все хотели! И я помогла. Вы знаете, что такое — Платье Счастья?

— Нет.

Она встала, скидывая пальто. Повернулась, стягивая рукой порванный серебристый подол.

— Вот! Видите? Оно для каждой — свое.

Парни бросили стол, подошли ближе, разглядывая Дашу.

— Ну, понял. Ты заработала денег. И пошла себе… на метро?

— Нет. Ко мне там женщина, еще.

— Тоже за платьем?

— За туфлями. Ой! — Даша снова села, глядя перед собой, и прошептала упавшим голосом:

— Туфли там, в переходе…

— Ее?

— Мои! Теперь их украдут! — она всхлипнула.

— Количество краж зашкаливает, — подвел итог офицер, — ну?

— А этот, он меня догнал и украл деньги! — она уткнула нос в рукав и постаралась плакать потише.

— Все? Кражи, я надеюсь, кончились? — утомленно воззвал собеседник.

— Нет, — пробубнила в мех Даша, — он сперва украл Патрисия. В пакете. А я побежала, чтоб свои деньги. Стойте!

Широколицый дернулся, подхватывая папку. Даша смотрела вдаль, мучительно сведя перекошенное лицо.

— Я поняла! Это не он украл. Она украла!

— Туфли?

Даша смерила мужчину здоровым глазом и поправила раздраженно:

— Какие туфли? Понимаете, я сперва думала, ей — платье, а она говорит — мне туфли. Но сама под руку, и трещит-трещит, тащит. Получается, деньги? Да! И вот… А я…

Она вздохнула и понурилась.

— И вот ты здесь… — мужчина с интересом разглядывал ее.

— Не надо меня в вытрезвитель, — снова попросила Даша, — я уже давно не пила. С самого ресторана. Нет, еще виски немножко совсем. Которые Петр украл. Которое.

— Ы-ы-ы-ы, — вдруг высказался милиционер.

— Гы-гы-гы! — подхватили подчиненные.

Но тут распахнулась дверь, явив празднично одетую даму, увешанную мишурой и блестками. За спиной дамы подпрыгивали, шумя, явно хмельные личности.

— С Новым годом! — закричала она, вздымая над головой полупустую бутылку шампанского.

— Светочка, — обрадовался офицер, вставая и с облегчением захлопывая папку, — вы что тут?

Дама прошла мимо гогочущих парней, пихнув одного в бок, а другому взъерошив волосы. Приподнялась на цыпочки, чмокнув в нос офицера, стащила с его головы фуражку и нахлобучила на пышно взбитые волосы.

— Домой едем. Решила вот мужа забрать. Смена закончилась ведь, Димкин?

— Полчаса еще, — смущенно ответил Димкин, потирая лысину, до того спрятанную под фуражкой, — а у меня тут твоя почти родня. Вон видишь?

— Как это? — Светочка близоруко прищурилась на сидящую в уголке Дашу в накинутом на плечи пальто.

— Она из Южноморска. Представь.

— Ага! — закричала супруга и, подбежав к Даше, бесцеремонно затормошила ее, — понаехала, значит? А что случилось-то? Расскажешь, Димкин?

— Нет, — поспешно открестился муж, отбегая к решетке, — не стоит. Пусть Вадик пишет протокол, а она поставит подпись. Поехали, Светочка?

— Я? — ужаснулся один из парней, — я не могу, Дмитрий Василич, у меня голова сломается. Пусть Олег.

— Я на обход, — бодро сказал Олег и тут же испарился.

Пышноволосая Светочка оставила в покое Дашины плечи и выпрямилась, подбочениваясь. От резкого движения ее повело в сторону и, расхохотавшись, она схватилась за мужа.

— Дима, ну посмотри на нее! Какой протокол? Она же бедная! Да, деточка?

— У меня все украли, — с достоинством сказала Даша.

— Синяки сойдут, так будет еще и красивая! А ты хочешь девушке жизнь испортить? В Новый год? Ну, какие же вы все мужики — козлы, ээх! Ты на какой улице жила у нас, — обратилась она к Даше.

— На Вишневой. Дом восемь.

— Божже мой! Да она, небось, с Танькой в одну школу ходила! Отпусти ребенка, не бери греха на душу.

— Не положено, Свет. Она драку устроила. Кричала.

— Ну и что? — лицо Светочки покраснело под слоем пудры, накрашенные глаза засверкали:

— Ну, покричала немножко. Так у самой вон вся мордочка разукрашена. И хватит с нее.

— Ну да, — согласился Димкин несколько язвительно, — по сравнению с тобой, скажем и не кричала вовсе. Чисто шепотом культурно разговаривала.

— Да! — в голосе Светочки зазвенела корабельная бронза, — давай, собирай свои манатки, валим домой. Девочку подвезем. И это последнее твое дежурство в праздник, понял? Надоело мне с посторонними мужиками по ресторанам шляться, и на столах канкан танцевать.

— Света!

— Сорок лет с хвостом уже Света! Давай, мы тебя на улице подождем.

Она подхватила Дашу под локоть и вывела из загородки. Муж с мальчиковым именем Димкин шумно вздохнул, покоряясь. Идя мимо, Светочка сказала:

— Кстати, у вас на входе кот сидит. Роскошный котище. Тоже ждет ареста?

— Патрисий! — Даша побежала к выходу, подбирая руками полы пальто.

— Спасибо! Спасибо! — повторяла, оборачиваясь к начальнику незаплывшим глазом, и в дверях, вспомнив, остановилась торжественно:

— С Новым годом вас, с новым счастьем!

Глава 14. Фотостудия и фотосессия

В которой Дашины синяки получают логическое обоснование и становятся объектом фотосессии, а сама она, нежданно вознесшись над мегаполисом, получает желанный отдых, важную информацию и обмен нерушимыми клятвами

Тимка был мальчик спокойный, и именно ему приходилось лечить синяки и ссадины старшей сестре, а не наоборот. И, не потому что взрослая уже Даша вдруг с кем-то дралась, но вломиться в колючие кусты за орущим котенком она могла даже по пути на дискотеку. Или получить в глаз пяткой соседского мальчишки, который на абрикос залез, а обратно — никак. Да мало ли в жизни ситуаций, в которых совершенно случайно страдает внешность, всех и не упомнишь.

— Удивляюсь я на тебя, Дашка, — говорил Тимка, прикладывая к глубокой царапине ватку с шипящей перекисью.

— Тебе.

— Что?

— Не на тебя, балда, а тебе удивляюсь.

— Балды это те, кто через чужой огород с колючей проволокой лезет и вот теперь нога! И чего тебя понесло туда? А если б хозяин — солью в зад?

— Там тропинка. Я думала — пролезу…

Понимая, что двенадцатилетний брат прав, Даша морщилась, вздыхая, и клонила к вытянутой ноге повинную голову.

— А колено ссадила, помнишь? Взрослая же тетка, а месяц ходила с блямбой!

— Ой. Я так упала тогда, — она засмеялась, вспоминая, — хорошо в штанах, а то и юбка на голове была б…

— Вот!

— Я быстро шла. И все.

— Раззява ты. Под ноги смотреть надо, а не гав ловить!

Сейчас, топчась у автостоянки, где ночью ломала колючие кусты, Даша бережно приложила к распухшей скуле чистый носовой платок жены майора Димкина. Громкая Светочка, вываливаясь из окна отъезжающего автомобиля, посылала воздушные поцелуи и размахивала мобильником с Дашиным номером. Даша помахала в ответ и, оставшись одна, встала, рассматривая разбитую витрину, по-прежнему зачеркнутую белыми лентами. Мелкий колючий снежок засыпал пустоту внутри, где уже были убраны вороха шелка и манекены. Даша по-птичьи наклонила голову, чтоб виделось лучше — правый глаз совсем заплыл. Болела челюсть, сильно дергало скулу. Патрисий, отойдя к кустам, копал снег, занимаясь утренним туалетом. Даша вынула из кармана чудом уцелевший мобильник, и без надежды ткнула в Галкин номер. «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны…»

За неровной стеночкой кустов редкие вялые прохожие возвращались домой после праздничной ночи. Сонные хозяева вели на площадку неприлично бодрых собак. Ветерок носил по заметенным дорожкам пестрые конфетти и обрывки мишуры.

Надо к Галке. Всего-то пару кварталов пройти… Самая красивая, однако. Даша отняла платок от щеки и попробовала усмехнуться. Боль кинулась в скулу, отдавая в здоровый глаз. От мысли, что нужно, выйдя на дорожку, влиться в поток утренних прохожих, а потом здороваться с Евгенией Максимовной, мамой Галки, стало тоскливо. И она подняла голову, разглядывая далекие окошки фотостудии. Там чернела открытая фрамуга, из нее выбивалась тонкая, как сверкающая ниточка, гирлянда. Даша усмехнулась, придерживая рукой скулу. Вот-вот, явиться в первый раз в столичную фотостудию, подмигнуть заплывшим глазом и, перекашивая лицо, потребовать ванну с шампанским. На опохмел. Отвернулась и, кыскнув Патрисия, решительно пошла вдоль проволочного забора автостоянки к Галкиному дому. Навстречу спешил высокий мужчина в пронзительно-синей сноубордической куртке, и Даша прикрыла лицо краем большого капюшона, отворачиваясь.

— Наконец-то! — мужчина вдруг схватил ее за локоть, — а я уже сто раз туда-сюда бегал, боялся тебя пропустить!

— Данила? — она, не поворачиваясь, по-прежнему держала капюшон у носа.

— Да. А что с тобой?

— Ничего. Пусти!

— Ты же к Гале?

— Пусти, я пойду!

Он ухватил локоть еще крепче.

— Нет ее. Никого нет дома. И мастерская закрыта, до завтрашнего дня. А пойдем ко мне? К нам!

Ничего не видя за капюшоном, Даша почувствовала, как натягивается рукав, и попыталась вырвать руку. Но Данила, повозившись где-то внизу, сказал удовлетворенно:

— Ну вот, Патрисий уже согласился.

— Ммырру мырр, — с пафосом отозвался кот, удобнее усаживаясь на его руках.

— Да повернись ты! Тушь, что ли, потекла? У нас там зеркало, много… — и он замолчал — Даша повернулась. По раздутой щеке цвело синее с фиолетовым пятно, глаз превратился в горизонтальную щелку, завешанную растрепанными русыми прядями. Уголок рта приподнялся, будто Даша саркастически ухмылялась всему миру.

— Что скажешь? — поинтересовалась.

Ошарашенный Данила покрепче прижал к себе кота, пошевелил губами и не сказал ничего. Даша с мрачным удовлетворением натянула капюшон до носа.

— Куда мне к вам. Народ пугать.

И протянула руки:

— Патрисий, иди ко мне.

— Какой народ? — Данила отступил, не давая кота, — никого там, ушли все. Бардак только. Пойдем. Тебе поспать надо, и с лицом что-то сделать.

— Выбросить.

— Нельзя! Такое лицо нельзя выбрасывать, — и добавил с восхищением, — экая фактура смачная! И гримировать не надо!

— Издеваешься? — насупившись, она потянула кота к себе за передние лапы.

— Да шучу я! Пойдем! У нас там аптечка. Гадом буду, Даш, до завтра никто не придет! Ну-ка, — он дернул кота к себе.

— Мыау! — обиделся Патрисий, выворачиваясь из четырех рук.

Даша отпустила кота и снова понурила голову. Данила обнял ее за плечи:

— Устала ведь…

В пустом вестибюле высотки Данила убежал к прозрачной клетушке дежурного, а Даша отошла к стеклянной стене и засмотрелась на бесконечный, засыпанный снегом лес. Удивительно, огромный дом стоял лицом к проспекту, домам, магазинам, а с другой стороны за ним, оказывается, только деревья, что начинались за плоской поляной размером с полстадиона. Наверное, из фотостудии вид такой, что можно улететь в окно, ни о чем не жалея…

Молча проехав в лифте под самую крышу, рядом с Данилой, который держал на руках дремлющего Патрисия, она вышла и, как только дверь распахнулась, сразу же устремилась к панорамному окну.

— Так и есть!

— Что? — Данила за невысокой стеной уже чем-то гремел и булькал.

Лес расстилался мягкими волнами, черные макушки елок торчали из снежных паутин, будто елки накинули шали и тут же сбросили их себе на плечи. И только вдалеке огромный парк ограничивали кубики высоток и приземистые трубы градирен, увенчанные толстыми клубами белого дыма.

— Бери чашку, бульон. Яйцо сварить? Иди, сядешь.

— Не надо яйцо, — она с трудом оторвалась от окна, взяла краснеющими в тепле руками горячую чашку и пошла за Данилой, осматриваясь. Погуляли тут знатно. Удивительно, что никого нет — устроив такой бардак, самое логичное — свалиться по углам и диванам, в полном беспамятстве от трудов.

Верхний этаж оказался узкой, по сравнению с основным зданием, надстройкой, и окна выходили на обе стороны. Те, что смотрели на лес, были от самого пола, огромные, как озера. А в сторону ателье выходил ряд обыкновенных окон, некоторые — разделены перегородками, так что получились комнаты без дверей. Даша присела на широкую тахту, отодвигая скомканные вещи: какие-то шторы, наряды, сломанный веер и одинокую серебряную туфельку с оторванным каблуком. Патрисий, задрав хвост, мерно переступал мягкими лапами, обследуя периметр своего нового царства. Брезгливо дергал усами над пепельницами, тут и там стоящими прямо на полу. Обходил пустые бутылки. Но, кажется, остался доволен и, вскочив на стремянку с подушками вместо железных степеней, опрокинулся на спину, вылизывая заднюю лапу.

Поплыла в душном воздухе тихая музыка, Шаде полузапела, полузаговорила на чужом языке о чем-то понятном для всех — задумчиво и нежно.

— Где же народ? — Даша поставила на пол пустую чашку и прилегла на гору подушек, опираясь на локоть. Глаза слипались.

— Начали тут. А после курантов все двинули по гостям.

— А ты чего остался?

— Так…

Он стоял спиной, опустив голову, что-то делал, двигая локтями. Даше стало уютно, бездумно и хорошо. Отдыхали ноги, освобожденные от сброшенных сапожек. Совсем засыпая, она потащила на бок какую-то бархатную штору.

— Даша. Ну-ка, сюда посмотри.

Он нацелил на нее объектив.

— С ума сошел? — она быстро закрыла лицо растопыренными пальцами.

— Ага, — выглянул из-за камеры, улыбаясь прищуренным глазом.

Даша чуть-чуть поразмыслила. И села, спуская ноги. Оперлась руками на тахту и наклонилась вперед, глядя так же, как в Наташиной кухоньке глядела на Сашу — темным женским взглядом. Данила пал на колено. Нажал кнопку затвора.

— Сигарету возьми…

— Зажигалку дай.

Медленно меняла позы. Ложилась навзничь, пуская дым из распухших губ, поворачивалась на бок и, прижимаясь щекой к покрывалу, смотрела в камеру заплывшим глазом. Садилась, держа себя руками за обнаженные плечи. И, подобрав ноги, откидывалась на подушки, следя, как дым, расплываясь, убегает в потолок. Шаде пела, голос покачивался лунными бликами на темной воде. А Даша была уже и не Дашей, ни о чем своем не думала сейчас. И с легким удивлением поняла — ее соглядатай ушел. Смолк, заткнулся, перестал нашептывать свои сквознячковые фразы. Вольготно укладываясь на спину, подобрала к самым бедрам рваный подол, вытянула ногу, разглядывая ступню, затянутую в прозрачный нейлон.

— Что высматриваешь? — Данила, наконец, положил камеру и, пощелкав выключателями ламп, пригасил свет, сел рядом.

— Знаешь, у меня иногда вместо ног появляется что-то такое. Нечеловеческое. Потом расскажу. Посплю вот…

— Э, нет. Нечего в хламе валяться. Ну-ка…

И Даша вознеслась, подхваченная его руками, ойкнула, хватаясь за шею, и засмеялась.

— Ты не хихикай, голову береги. А то стукну нечаянно об стенку, — таща ее через зал, строго сказал Данила.

— Патрисий тебя сожрет.

Она смотрела на плывущий потолок, и было ей хорошо и смешно. Неловко поворачиваясь в дверях, Данила поставил ее на ноги. Цокнул выключатель, Даша зажмурилась от яркого света, отраженного в зеркалах и кафеле.

— Тут посиди, — усадил на пластмассовый табурет в углу и наклонился над белой ванной. Зашумела вода.

— Сейчас наберется. Полотенце вот, чистое. И халат. Мыло, шампунь — на полке.

Даша, привалившись к влажной стене, разглядывала маленькую ванную комнату.

— Хорошо у вас. Тебя не заругают? За меня?

Данила протер ладонью быстро запотевающее зеркало, улыбнулся, глядя через него на Дашу. Прямые рыжеватые волосы растрепались и торчали в разные стороны перьями — над широким лбом и круглыми ушами. Небольшие светлые глаза смотрели задумчиво и внимательно.

— Некому ругать. Хозяин в Гоа, появится к лету. Так что, сами управляемся. Ну, он звонит каждый день почти. Когда не медитирует и не левитирует.

— А давно ты в студии?

— Полгода уже. Нас трое фотографов и еще я — администратор, студия сдается по часам. Приходят другие фотографы, приводят моделей. Надо со всеми договориться, деньги взять, оформить. Оборудование держать в порядке, бухгалтерию вести. Работы хватает.

Вода парила над ванной, снова затягивая зеркало влажной дымкой. Данила неуклюже повернулся, такой широкий и большой, что комнатка, казалось, тесна ему в плечах. Прикрывая за собой дверь, сказал:

— Крючка нет, сорвали ночью, черти. Пойду, прибраться надо.

На закрытой белой двери резкими штрихами нарисована была женская фигура: сидит, изящно выгибаясь, держит на колене тощего кролика с бешеными мультяшными глазами. Расстегивая молнию, Даша нахмурилась. Картинка ей понравилась, хотя кролик с веселым намеком насторожил. Но бояться, что Данила вдруг ворвется в ванную и кинется в воду, чтоб изнасиловать Дашу, украшенную синяком во всю распухшую скулу, не хотелось. Слишком устала.

«Он не в моем вкусе, совершенно. Наверное, поэтому с ним так легко. Надо будет спросить, кто тут такой веселый дежурит ночами, ходит, руками в окна машет…»

Легла в горячую воду, вздыхая от удовольствия. Устроила голову на выгнутом краю ванны и закрыла глаза. Тут же пришла толстая армянка, уже в золотом платье, с бисерной плетеной сеткой по подолу и рукавам, подбоченившись, подмигнула Даше жирно накрашенным глазом. И уплыла вверх, поворачиваясь, как воздушный шарик. Женщины в платьях — шелковых, бархатных, вышитых и украшенных кружевами, с хитро скроенными рукавчиками и драпированными юбками, — проплывали, вертелись, повинуясь Дашиному кивку, а она, как генерал на смотре войска, нахмурившись, оглядывала детали: все ли верно, получилось ли… Перекрывая нарядный строй, вплыл в поле зрения суровый майор Димкин, в серой фуражке и почему-то в балетной пачке, его толкала, смеясь, Светочка в стриптизерских плавках, маршируя полными ногами в сетчатых колготках. Светочка в сеточку…

И, совсем засыпая, Даша подняла свою мокрую голую ногу, прищуренным глазом оглядела блестящую черную чешую, покрывающую мощные щупальца. Свернув одно кольцом, прикрутила текущую из крана воду и закрыла слипающиеся глаза.

«Значит, я — вот такая. Ну что ж…»

…В уши толкнулся приглушенный мужской голос и Даша, выплывая из сна, трудно открыла глаза. Смотрела на потолок, не понимая, почему он вдруг так изменился. Вместо белой плоскости с торчащей сбоку никелированной железкой душа, мягко светили в глаза матовые стеклянные квадраты, очерченные темными планками. Она приподняла голову и снова опустила, приминая затылком подушку. И, дернув на себя одеяло, села, оглядываясь. Небольшая спальня имела две светлых стены, смыкающихся углом — за спиной и справа, и две черных, с нарисованными по ним золотыми точками. Голос шел из-за светлой стены, прорезанной темной щелью приоткрытой двери.

— Ты, козел, еще раз ей позвонишь… или подойдешь. Я тебя вчетверо сложу и в бардачок твоей таратайки запихаю. Ты понял? Не квакай много, я спрашиваю — ты понял? Не пугай, не боюсь. А то до пенсии будешь Жизель танцевать в своих балетах.

Даша приподняла одеяло, заглядывая под него, и снова закуталась по самое горло. Голая. В ванной заснула, дурында. А он вытащил, сюда принес. Черт и черт. В постель.

— Мррр, — откуда-то снизу подал голос кот.

— Патрисий! Ты где?

Патрисий потянулся в приоткрытой двери, и, встав на задние лапы, сладострастно заскоблил когтями дверной косяк.

— Прекрати, — прошипела Даша, оглядываясь. Схватила лежащий на пуфике халат и, путаясь в одеяле, натянула на себя, туго завязала на талии широкий пояс.

— Муафф, — громче сказал кот и, открывая дверь шире, хозяином пошел наружу.

— Да тише ты!

Она выбралась из широкой кровати, встала босиком на пол. Выматерилась про себя, осмотревшись. Огромная койка, мохнатый ковер, светящийся потолок. Только зеркала во всю стену не хватает. Нормальный такой сексодром, и она — очередная на этих простынях. В студии снова стояла тишина, и Даша, ступая по мягкому, подошла к двери, осторожно высунула голову. В темноте прятались ковры и паркет, какие-то лампы на длинных ногах и кронштейнах, а в дальнем углу под настольной лампой сидел спиной к ней Данила и за его плечом светил экран компьютера. Даша огляделась и, увидев на столике у кровати медный подсвечник с оплывшим огарком, взяла его поудобнее в руку. Сузила глаза и медленно пошла по диагонали через темноту, стараясь ступать неслышно. Патрисий правильно молчал, шел рядом, касаясь голой ноги шерстяным боком. Сдерживая дыхание, Даша приблизилась и замерла, глядя Даниле через плечо.

На мониторе была она. Сидела, опираясь напружиненными руками на вороха тряпок, смотрела в глаза. Синяк цвел лиловым и синим. А вот она улыбается, и глаз совсем исчез за толстой щекой. Лежит навзничь, поставив на грудь пустой стакан, низкий граненый. И повернувшись на бок, смотрит через толстое стекло стакана, ломающее ее лицо еще больше. Даша на полу, Даша в обнимку с парчовой подушкой, Даша с дымящейся сигаретой, Даша силуэтом на фоне яркой лампы…

Напряглась, ожидая еще кадров — Даша в ванной, Даша на блядской постели, голая, спящая. Но Данила шевельнул мышкой и на экране появился самый первый кадр. Он убрал руку и, беря лежащую на столе пачку сигарет, рассеянно повернулся. Блеснули в полумраке глаза.

— Эй! Ты что?

— А? — она перевела взгляд на свою опущенную руку, уставилась на сжатый в кулаке подсвечник.

— Ты мне голову собралась снести? Этой штукой?

— Ну… почти. Я долго спала?

Данила закурил. Дым поднялся, завиваясь бледными полосами.

— Вечер уже. Я тоже поспал, нормально, прибрался и поспал. Теть Валя заходила, мыла полы, а ты спала, как сурок, я дверь закрыл, чтоб не разбудить.

— И ты спал, значит…

Он замахал ладонью, отгоняя дым.

— Даша, я спал на тахте, в зале. Прости, из ванной тебя вынул, в полотенце унес на кровать. А то утонула бы.

— Так ты… в спальне ты не?

— Да не трогал я тебя! Ну, когда выуживал только. Чорт, ты мне все волосы за ухом повыдирала, вцепилась.

— Поклянись!

— А чем?

Даша сурово осмотрелась, собираясь с мыслями.

— Поклянись своей работой! Скажи, чтоб меня уволили и выставили на мороз!

Данила оторопело посмотрел, как она одной рукой стягивая ворот халата, размахивает другой — с зажатым в ней подсвечником, и захохотал. Даша опустила руку.

— Ты чего?

— Смешная ты. Дай сюда канделябр.

Вставая, отобрал железяку и, водрузив на стол, засветил огарок от зажигалки. Прижимая к груди руки, сказал проникновенно:

— Даша! Дарья, не знаю, как по отчеству…

— Витальевна!

— Дарья Витальевна! Клянусь своим теплым рабочим местом, что я не покушался на твою честь, а токмо бережно уложил спать, в целости и сохранности! А если вру, пусть выставят меня на мороз, и я пойду скитаться по Москве — сирый и убогий. Так пойдет?

— Пойдет, — милостиво разрешила Даша. И задумалась, накручивая на палец пояс халата, — но ты еще скажи…

— Что еще?

— А ты не захотел… ну, покуситься… из-за синяка, да?

Данила схватился за голову и замычал. Высказавшись таким образом, предложил:

— Пойдем на кухню, а? Есть хочется, сил нет.

— Мррверррно, — оживился Патрисий, без устали мелькающий внизу, от Дашиных ног к ногам Данилы.

На пороге длинной узкой кухни, где в один ряд выстроились раковина, плита, столик, еще один столик — с табуретками, задвинутыми под него, Данила остановился и взял Дашину руку.

— Теперь моя очередь клятвы брать. Я тебя прошу. Слышишь?

— Смотря что.

— Даша! Дарья Витальевна! Пообещай, что не будешь следить за мной такими недоверчивыми глазами. Я хочу, чтоб ты отдохнула и улыбалась. Будто ты — дома. Хорошо?

— Н-у-у-у, хорошо, — ответила Даша, глядя на него с недоверием.

— Поклянись! И немедленно вынь из кармана другое лицо, надень и больше его не прячь!

— Я клянусь… — Даша оглядела столики и шкафчики над ними, — чтоб мне никогда чашки кофе не выпить и ни одного авокадо не съесть! — Я тебе верю.

Он внимательно посмотрел ей в глаза и успокоенно улыбнулся, открывая крупные зубы с расщелиной между передними:

— Вижу. И клятва такая — серьезная. Садись тут, буду жарить яичницу.

Даша села боком к столу. Патрисий взлетел на соседний табурет и, свесив хвост, замер, предвкушая. Данила, включив плиту, возился у холодильника, доставая яйца и завернутое в фольгу сало. Даша встала и, подойдя, отобрала у него нож и доску.

— Если, как дома, то сиди, кури и разговаривай. А я приготовлю.

— Сейчас! — убежав в студию, он загремел чем-то в темноте, чертыхаясь. Вернувшись, поставил на пол огромные лохматые тапки.

— Мои! Дарю!

— Прекрасно, спасибо.

Переступая обутыми ногами, Даша резала сало тонкими пластинками, раскалывала холодные яйца и, выливая на сковороду, искала глазами соль. После шутливой клятвы ей стало свободно, и вправду, как дома. Даже лучше, потому что там мама царила на кухне и по каждой мелочи делала замечания — то соль не вовремя, то перцу много.

— Зелень есть?

— Петрушка. И лук.

— Будем дышать, как драконы.

— Если вместе, то нестрашно.

— Мне надо Гале позвонить. Завтра ведь на работу. Надеюсь, телефон она включила, гулена.

Даша разложила по тарелкам яркие желтые глазки, посыпала резаной петрушкой и села, взяв вилку. Данила нахмурился.

— Я тебе не стал говорить сразу, думал, отдохнешь и тогда. В больнице она.

— Что? — Даша медленно положила вилку на стол.

— Я когда тебя искал, ну, в общем, когда пришел вчера в ателье, пошел к ним домой, и там мама ее, как раз собиралась в больницу. Галка в обморок упала, ее увезли на скорой. Переутомление. А приходить к ней пока нельзя, и по телефону запретили болтать.

— Так. Где мое платье? И сапоги. Я поеду.

— Даша! — он схватил ее локоть, усаживая снова, — ты слышала? Нельзя! Ей колют успокоительные и витамины. Она спит все время. Я вас знаю — станете обсуждать снова свое тряпье, генералы стиля! И она вообще крышей поедет!

— Ах, тряпье? Шовинист несчастный! На красивых женщин пялиться — вы все мастера, а как делать красоту, так сразу — тряпье!

Отодвинула тарелку, источающую аппетитные запахи, и заходила по кухне, резко поворачиваясь. Данила следил, как она марширует.

— Обиделась… Да жалко мне ее. И тебя жалко. Надрываетесь, как каторжники на галерах, а Галя мне как-то рассказывала — клиентки на ваши вещички пришивают этикетки от стильных брендов, вроде не у вас сшито, а дольче с габанами постарались.

— Ну и что! Это временно. Мы все равно станем знаменитыми, и Галка будет богатая и нарасхват!

— Конечно, станете! Но пусть она отдохнет. Сама ведь никогда не соберется, вот и пусть поваляется пару-тройку дней без напрягов. Еще грабеж этот дурацкий, о нем у нее тоже голова болит.

Даша резко остановилась.

— Ой! Я и забыла. А что ты знаешь? Расскажи.

— Ешь, — велел Данила, указывая вилкой на яичницу, и прикрикнул, — кому сказал, лопай! Как съешь, расскажу.

— Подумаешь, — строптиво ответила Даша и села.

Когда, убрав в раковину тщательно вылизанные тарелки, они прихватили кофе и ушли в большой зал, Данила включил большой телевизор и, привалившись к боку тахты, похлопал по ковру:

— Садись, пей, смотри. Рассказывать буду.

Даша села на пол и вытянула ноги. Кофе парил вкусным дымком, горячо протекал в горло. Снизу слышался приглушенный гул лифта и еще дальше, — шум вечернего города.

— Короче, ворюги решили, раз витрина стеклянная, то через нее внутрь попасть можно, но фиг. У вас там решетки. Они разбили боковое стекло, влезли и забрали все вещи, которые были в витрине. Раздели манекены. И еще навешано у вас там было что-то по бокам на стенках. Ты чего?

Похлопал Дашу по махровой спине. Откашлявшись, она вытерла слезы.

— Ох, бедные… У нас там весь брак собран, в витрине. Юбка кожаная — на заднице с дырой от утюга, курточка из бракованной кожи, без подкладки, шортики — Любаня когда-то запорола, так мы их супер-клеем сляпали, лишь бы с манекена не свалились. А шуба, та, что впереди, самая красота — мало того, что линяет, ее Патрисий всю когтями изодрал.

— Хы… Грамотно поступили, чо.

— Угу. Мы такие.

— Ну, в общем, консьержка проспалась, пошла ночью в магазин — увидела, что витрина разбита, вызвала ментов. Они на всякий случай опечатали все, и двери в мастерскую тоже. Взлома не было. Только вот витрина.

И он, смеясь, позвал:

— Патрисий! Ты нечаянный герой, значит, и люлька, то есть шуба, не досталась вражьим ляхам!

Но кот спал на тахте, свернувшись клубком.

Глава 15. А что под буквами?

В которой ночь поет вечные песни, а город показывает огни. А большего тут и не скажешь…

— А на каком мы этаже?

— На двадцатом.

— Ого. Знаешь, мне даже кажется, что дом качается.

Пламя свечи в витом канделябре мигнуло и потускнело. Данила потянулся, съезжая всем корпусом с широкой тахты, зашарил рукой под висящим до пола покрывалом, и вытащив коробку, вынул новую свечу. Запалил от огарка, придавил его сверху белым крученым цилиндром. Даша лежала на середине тахты, держа у скулы примочку. Повернулась на бок, чтоб видеть Данилу, и в глазах отразились огненные точки.

— Болит? Еще намазать?

— Нет. Опухоль почти сошла. Даже глаз открывается.

Отнимая от лица компресс, легла на живот, подпирая рукой подбородок, и заболтала ногами. Данила поставил свечу на пол и вполз обратно, лег поодаль, так чтоб ему было Дашу видно. Лицо его в красном полумраке казалось темным, как у мулата. А волосы будто вымыли в помидорном соке. Он хмурил светлые брови, хмыкая, — Даша только закончила рассказ о событиях прошлой ночи. Глядя на скачущие по стенам тени, сказала задумчиво:

— Знаешь, я этому майору, майор, да?

— Угу, большая звезда, одна.

— И пуговица, — напомнила Даша. Данила улыбнулся в темноту.

— Так вот. Я ему попыталась рассказать, что со мной наслучалось. Несла грандиозную чушь. А он ничего, понял. У меня всегда так, когда волнуюсь, бекаю-мекаю, язык замерзает.

— Зато руки золотые. И красивая. Вон какие кадры, несмотря на синяк.

И они замолчали, оба вспоминая кадры.

— Даша, — осторожно сказал Данила, — я подумал… ты приходи сюда, ночуй. Это пустая комната, я… мы… недавно ее оборудовали, чисто на случай, вдруг кто без жилья останется.

Даша села по-турецки, натягивая на колени махровый подол. Предложение было соблазнительным. Так красиво и удобно на верхотуре под буквами. Спаленка, кухонька, туалет и даже ванная. Возвращаться после работы, будто домой, и — никого, только Данила со всякими документами. И потом — одна, хозяйкой. Вспоминать, как жила на диванчике, и смеяться над этим. Но — Данила…

— Не могу! Спасибо тебе, но — нет. Пока попрошусь к Галке, домой, а потом снова, в ателье. — Ей стало ужасно жалко себя.

— Но почему? — Данила тоже сел. Так и сидели на тахте, буддистскими изваяниями, облитые красным зыблющимся светом.

— Не понимаешь? Мне чем платить? Нет у меня денег. А если бесплатно, то в каком качестве приглашаешь? Чтоб я тебе за это, может быть…

Уперла кулаки в колени и посмотрела на Данилу со злостью. Он, раскачиваясь, рассмеялся, как взрослый смеется речам ребенка.

— Ерунда! Полная! Что же, я не могу друга пригласить пожить, если друг — женщина? А ты считай, что это твоя квартира, а?

— Ну, предположим, моя, — медленно сказала Даша.

— Отлично!

— И вот я живу-живу. В своей квартире, значит. И захочу пригласить к себе мужчину. Предположим!

— Чего? — Данила выпрямился, улыбка слетела с лица, на широкие скулы легла жесткая тень.

— Или захочу приютить сто котов, — поспешно придумала другой вариант Даша. И добавила:

— Вот видишь, как ты взвился. Значит, не моя квартира. А на условиях. Не обижайся.

Данила хмыкнул:

— Нормально так, не обижайся. Коты, мужики. Кот у тебя уже есть. А мужика — нету.

— Да? — обиделась Даша, — а в ресторане я с кем была, с котом? А может, я его прощу? Если позвонит…

— Не позвонит твой балетный деятель.

Даша перекинула косу за спину, подползла к краю тахты и села, спустив ноги на пол. Смотрела требовательно и возмущенно:

— По-твоему, я никому не нужна?

— Звонил уже. Ах, Да-ашенька, какая незадача, куда же ты исчезла… ну, я ему и сказал пару слов.

— Так это… это ты с ним? По моему телефону? Про «сложу в бардачок» и про Жизель!

Она встала и уперла руки в бока, возвышаясь над Данилой.

— А что? — непримиримо ответил тот, валяясь, — ну, сказал.

Даша растерянно огляделась. И вдруг, фыркнув, схватила подушку и швырнула Даниле в голову. Тот прикрылся руками и закричал с облегчением, бросая подушку обратно:

— С ума сошла?

Даша снова с размаху упала на живот, обнимая руками подушку.

— Ладно. Я думала, ты мне двойки ставишь, мол, никому не нужна. А ты оказывается, уже от меня хахаля отогнал. Заботливый какой.

— Хахаля. Смешно говоришь.

— Еще и не так скажу. Но ты больше не делай такого, хорошо? Сама разберусь.

— Хорошо, — быстро согласился Данила, на всякий случай следя за подушкой, которую Даша, повертев в руках, примостила под голову.

Она не слишком поверила ему, но развивать тему не стала. Зевнув, легла на бок.

— Ты кино обещал, — напомнила, — а потом спать. Я бы еще сутки проспала.

Данила нашарил пульт и включил большой экран, привинченный под потолком.

— Вот тебе кино. Я на тахте сегодня посплю. Домой завтра поеду. А ты в спальне. Идет?

— Да.

Даша заснула на середине фильма, когда суровый мужчина в плаще в поднятым воротником лез по ступеням пожарной лестницы к единственному горящему окошку. Данила, сбивая покрывало, подполз ближе, и какие-то время лежал, подперев голову рукой, рассматривал Дашино лицо, сердитую складочку между темных бровей, косу, лежащую на неловко приподнятом плече. Потом встал и, подняв спящую на руки, понес в полуоткрытые двери спальни. Опять уложил на широкую постель и, укрыв одеялом поверх сбившегося халата, вернулся на тахту.

Сердито валяясь, меняя позы, вполглаза досмотрел фильм и, выключив телевизор, задул остаток свечи. Лег навзничь, положив голову на руки, и стал думать, перебирая картинки — о Даше. О том, как шла, увязая сапожком в снежных комьях на краю узкой тропинки, и, откинув капюшон, подняла к нему отчаянное лицо с заплывшим глазом. Как сидела за машинкой, а он, топчась в дверном проеме, говорил с Галкой о пустяках, и украдкой смотрел через ее плечо на согнутую спину, укрытую русыми волосами… А вот в пустом переходе догоняет ее серый мужик с кадыком, это она так его описала, и Данила тут же его увидел, будто сам там шел. Жалостно морщась, отогнал картинку, как грязный мужской кулак летит к испуганному глазу и высокой скуле. А на место этой картинки прыгнула другая, которую тоже все отгонял, но сейчас, смирившись, позволил прийти и занять его целиком — от макушки до живота. Даша в ванной, бледная и зыбкая под слоем зеленоватой воды покрытой пятнами белой пены. Беззащитная, спящая от усталости так крепко, будто в смерть ушла. И ничего бы не вспомнила, совсем ничего. А может, проснулась бы, и понравилось ей. Другим ведь нравится…

Она и сейчас спит, в десяти метрах, за тонкой ненастоящей стеной, и дверь в комнату чуть приоткрыта. А у него перед глазами маячит картинка, с пеной на блестящем плече, согнутыми из воды мокрыми коленями, и — грудь…

В тихой темноте студии растерянно и раздраженно удивлялся себе: лежит бревном, нет, чтоб идти в спальню, тихо ставя босые ноги, ведь поймет, ведь оба — взрослые люди.

Устав думать, прицельно брыкнул ногой, ударяя пяткой в спинку тахты, чтоб побольнее, и стал поспешно думать другое, более далекое. В своем жемчужном платье она так похожа на ту, что дала название фотостудии. Такой он и представлял ее себе. Небесная Табити, богиня бесконечной синевы над рыжими травами. И прикидывая, как снимет, сделает тот единственный нужный кадр, с которого закажет фреску на всю наружную стену студии, чтоб из лифта выйти и тут — она, смотрит серыми глазами… — повернулся на бок и, прижимая к себе парчовую подушку, заснул.

…Что-то важное надо вспомнить. Сон не отпускал, и Даша, беспокойно поворачиваясь, скинула на пол одеяло. Запутываясь в халате, дернула руками тугой ворот. Трудно открыла глаза, и села, прищуриваясь на черную стену, ту, что была усеяна золотыми точками, когда смотрела в первый раз. А сейчас… Она затаила дыхание, глядя, как за огромным, во всю стену, стеклом стоит зарево мегаполиса размытой полосой, сверху придавленное черным небом, а снизу подпираемое темнотой леса. Не стена — окно!

Встала, запахиваясь, и, волоча за собой развязанный пояс халата, обошла кровать, уперлась ладонями и лбом в прохладную твердь. Точки оказались далеким огнями высоток и фонарей. А наверху, она подняла лицо к темной полосе, — редкие звезды мелькали в разрывах белесых туч. Перебирая руками по стеклу, она шла, не отрывая глаз, от длинной стены к короткой. Это торцовая стена, над ней высится видная из ателье буква «Я», огромная и важная, — сколько раз Даша смотрела на нее снизу. Снизу. Смотрела…

— Вот! — прошептала, — вспомнила!

Надо узнать, кто тут бродил ночами. Кто смотрел в желтое окошко студии на окна ателье и махал рукой. В полусне, в самое глухое ночное время вопрос казался важным, таким важным, что не было сил ждать утра.

Она открыла дверь и ступила в темную студию. Привыкая глазами, смотрела на темные силуэты мебели и большой квадрат тахты почти в центре зала. И пошла, касаясь кончиками пальцев ламп и спинок стульев. Села на краешек тахты. Данила, завернувшись в какую-то штору, спал у дальнего края, и она, поддергивая халат, влезла и поползла на коленках, нащупывая его ногу, бок, торчащую из покрывала лохматую голову.

— Эй, рыжий… — наклоняясь, шепнула в ухо.

Данила заворочался и, оберегая сон, потянул на голову покрывало. Даша стянула его. И снова коснулась губами уха:

— Проснись.

— Что? Ты что? Случилось…

— Я спросить пришла…

Он сел напротив, и Даша запахнула халат под самое горло. Сидели, глядя друг на друга поблескивающими в темноте глазами.

— Там, в ателье. Когда я курила в форточку ночью. Кто-то отсюда смотрел. И махал рукой. Это кто был?

— Ну… я был.

— Ты? А что ты…

— Я не подглядывал. Только раз увидел через объектив, ты танцевала. У вас на одном окне жалюзи не закрываются. Ты — танцевала.

— А в люльке? Он был в оранжевой куртке, стекла мыл.

— Я был. В куртке. Только я не мыл, напросился поснимать. Черт, от страха чуть не умер, такая высота. А что?

Но Даша не отвечала, сидела неподвижно, все так же блестя глазами, и Данила поежился, подумав, а вдруг не проснулась, сидит тут спя, нет, как правильно сказать-то…

И, оборвав ненужную мысль, медленно протянул руку. Тронул ее щеку, ту, что не болела. Провел пальцами по виску, убирая длинные волосы, и, поведя ладонь дальше, положил на затылок, придвинул ее к себе, чтоб второй рукой обнять за плечи. Напрягая мышцы, вел руки осторожно, будто вываживал рыбу, боясь, что сорвется с крючка. И Даша мягко подалась навстречу. Забелело ее лицо, совсем рядом, нос коснулся щеки, защекотали голое плечо волосы, плечо прижалось к его груди. И, вдыхая запах волос, которые, казалось, еще спали и смотрели сны, что запутались в русых прядях, Данила прижал ее к себе целиком, медленно откидываясь на спину.

— Я не сплю, — шепнула она. И не отвернула лицо, когда он тронул губами ее рот.

Большая тахта чуть поскрипывала с одной стороны, два тела, соединяясь, достигали скрипучего края, а потом откатывались, и тогда было слышно лишь сдвоенное дыхание и движение темного воздуха, что переплетал еле заметные смутной белизной плечи, руки; вытянутую поверх женских ног мужскую ногу, округлость бедра, схваченную темной на светлом ладонью. Медленные движения ускорялись, потом замирали, и только дыхание плелось и плелось, с хрипом и тихими стонами, пока двое, как слепые, на ощупь узнавали о том, какие они без одежды. И вдруг, после приступа тишины, в которую приходили снизу неясные посторонние городские шумы, тахта вскрикивала, звеня пружинами, прокатывался под тяжестью тел неровный аккорд, и смолкал, уступая место голосам, что говорили без слов, нет, — пели.

Даша, распластанная под большим телом мужчины, откидывала голову, и все-таки полусонная, а может быть, впадая в новый сон, окутывающий то, что происходило, считала касания, не стараясь определить, что коснулось, и где, потому что везде был он. И только раз проснувшийся соглядатай удивился за нее тому, что тут и сейчас, оказывается, можно все — без стеснения и попыток выглядеть лучше. Можно быть только собой и делать. Или, не делая, подчиняться. И она, поднимая голову, чтоб поближе рассмотреть блестящие над ней глаза и зубы, кивнула пришедшему знанию, впервые принимая надоевшего соглядатая как часть себя, нужную часть, которая так хорошо берегла ее от ненужных и бесполезных обманов. И теперь, когда пришло настоящее, она может быть настоящей.

Глядя поверх большого плеча, рассмеялась в темноту. Данила, прижимая ее к тахте, целовал в шею и в ухо, шептал удивленные вопросы, а она мотала головой, обвивая его ноги своими, ставшими будто без суставов, будто вместо костей в них лишь сильные, беспрерывно пульсирующие мышцы, перетекающие по мужскому телу. Еле сдерживалась, чтоб не закричать в высокий потолок, так крикнуть, чтоб с грохотом попадали на крышу по-дурацки важные, смешные огромные буквы, которые из них над тахтой? Х… И… Д?

Она видела их перед глазами. Буквы-дома, белые-синие-зеленые, охваченные трескучим пламенем городского неона. Сквозь них шли единороги, помахивая витыми мечами, выросшими из круглых морд, ламы с текущими слезой глазами, гордые коты, скручивающие кончики хвостов… Черный огненный Город вращался и припадал к глазам — домами и улицами, не обижая зверей, проходил через их спины и головы, и Даша, открывая рот, наконец, закричала, глотая мир, всасывая его целиком в огромную глотку, чтоб стать им, наконец. Чтоб — стать.

И — стала.

Обессиленно смеясь, сползая руками по раскаленной коже, упала на спину, разлилась океаном, стекая с мужской спины водопадами ослабевших щупалец, укладывая их отдыхать, и они, превращаясь в Дашу-океан, плавно качали на себе ее мужчину, который все еще шел, нет, бежал, мчался, грозно дыша, как большой паровоз и не жалея ничего вокруг. Но ей не было страшно, потому что, даже отделившись, она продолжала быть частью его, жилой, соединяющей с бесконечным миром. И пока он шел от себя к ней, чего же бояться? Она — бесконечна и разна, и примет его. Сейчас. Вот. Вот… Вот!

Потом лежали, не разбирая, где чьи ноги и руки. Сблизив головы на сбитых подушках, смотрели, как по темному потолку медленно идут слабые блики, один за другим.

— Это с дальнего шоссе свет. Машины…

Голос у Данилы был хриплым и, проговорив, он кашлянул осторожно, чтоб не стряхнуть Дашину руку с груди.

— Мы над миром.

— Ага… Даш… А как называется ваше ателье? — он выпростал руку из-под скомканного покрывала и плавно положил ее на Дашин живот.

— По документам мы «мастерская по ремонту одежды». Галку это просто убивает. Она мечтает о вывеске, как получим все разрешения. И потому название все придумывают, каждый день. Она хвалила ваше. «Табити».

— Я думал это — ты. Будешь ты.

— Я?

Данила перекатил голову, чтоб касаться Дашиных волос. Заговорил медленно:

— Табити — богиня небесного света. Степная, скифская. Царит над бескрайними травами, и подол ее платья вышит облаками и солнечным светом. Я когда увидел тебя, в мастерской, я решил, это ты. Хотел сделать фреску. Но теперь вижу, ты не она. Не совсем она. Ты…

— Подожди. А ты откуда про нее?

— Это давно, из молодости.

— Ох, патриарх. Из какой молодости?

Данила помолчал. Город внизу гудел и вспыхивал, шли и шли по темному потолку медленные блики.

— Меня отец брал с собой, в археологическую экспедицию. Копали в степи. Море далеко, за десять километров. Весь день в пыли на жаре, а потом по степной дороге — на побережье. Вода зеленая, свежая. Мне, пацану, повезло, выкопал статуэтку. Отец про нее рассказал. Она на тебя похожа, лицом и плечами. Мне тогда семнадцать лет было.

— А сейчас?

— Тридцать. Через месяц — тридцать один.

Даша зашевелилась. Подняла его тяжелую руку с живота и, поцеловав, бережно положила на постель. Села, закручивая волосы.

— А где это было?

— Село Ивановка, девятый километр, курган в степи…

— Та-ак…

— Ты чего?

— Дани, я там была. Нас возили по Крыму, показывали городища. Лето, жара, пузатые дядьки в плавках, девчонки в пыльных купальниках, студенты с лопатами. Мне двенадцать было. Так я значит, не она?

Данила протянул руки и уложил Дашу на себя, прикусил метнувшуюся по лицу косу. И, согнув ногу в колене, положил ее на Дашину спину, прижимая.

— Чтоб не убежала, — объяснил, шепелявя. И, отпуская кончик косы, продолжил:

— Есть еще Богиня Апи, змееногая. Заманила к себе Геракла и всю ночь они не спали. А утром потребовала женитьбы, взамен уведенных ею коней. Его коней. Я пацаном все думал, как это — женщина со змеями вместо ног? Зачем? Сегодня понял.

— Ну, я у тебя женитьбы не потребую. — Даша задергалась, пытаясь выбраться. Но Данила обхватил ее руками, прижимая крепче.

— Потому и держу. Выскользнешь, ищи тебя потом. Понимаешь, Табити это сплошной свет, и непонятно, что у нее под облачным платьем. А ты — совсем живая. Настоящая.

— Не разочаровался?

— Что ты. Мы мужчины, просты, как пять копеек. Нам бы вот, — он зашевелил рукой, трогая, и Даша пискнула, выворачиваясь.

— А света в тебе и так достаточно. Все есть в тебе…

«Он говорит. Просто говорит. Потому что ему сейчас хорошо»…

Даша приподнялась на локтях, слушая соглядатая. И улыбнулась, покачав головой.

«Пусть говорит. Сейчас ночь и так надо, говорить все, что в голове и сердце.»

«Умнеешь на глазах, Даша-Дарья. Не заплачешь потом, когда он, днем, одетый и от того чужой, забудет свои слова?»

«Ну и поплачу. Это же не смертельно.»

Наклоняясь над засыпающим Данилой, поцеловала его. И еще раз — в шею. В плечо. Трогая губами, прошлась по мерно дышащей груди. И улеглась рядом, положив ладонь на твердый мужской живот. Засыпая, повторила за ним:

— Все есть во мне. Да.

Глава 16. Подозрительные перемены

В которой приключения трансформируются, но не прекращаются, а Даша, получив правильного мужчину, получает и неожиданный бонус, перейдя в состояние творческого горения, для которого спичкой теперь — все, что вокруг…

Выплывая из сна, спокойного и легкого, как морская вода летним вечером, Даша увидела над собой лицо Данилы. Светлые глаза смотрели серьезно, а, поймав ее взгляд, он улыбнулся. По бокам широкого, искривленного по горбинке носа появились мелкие морщинки, раздались губы, показывая просвет между зубов. Даша вдохнула и улыбнулась в ответ. Вот так глядишь издалека на парней, примеряешь их к себе, а, оказывается, нужно найти по запаху, чтоб, как сейчас — можно было человеком дышать.

— Я только и делаю, что утаскиваю тебя в эту кровать. Привязать тебя к ней, что ли.

— Ой! — спохватилась Даша, — мне же на работу. Привяжешь потом. Сколько времени?

— Через полчаса будильник запищит.

Он приблизил лицо и скосил глаза, чтоб продолжать смотреть. Даша скосила свои. Рассмеялась.

— Ты — киклоп. Тимка, когда узнал, что это правильнее, очень веселился. Не циклоп, а киклоп. У тебя глаз один, на лбу.

— У тебя тоже один. Ты — киклопица.

— Ужасное слово!

— Отличное слово! Оно будет наше.

Он переполз под одеяло и облапил Дашу, уткнул лицо ей в шею.

— Щекотно!

Вскочив, она взяла со стула скомканное платье и, расправляя, прижала его к животу. Оглядела, расстраиваясь. Надорванный подол понизу был выпачкан.

— Охо-хо-хо, бедное мое Платье Счастья… Ну, добегу, а там переоденусь.

— Даш, придумал! У меня барышни пакет оставили, там одежа. Толстушкины тряпки тебе не подойдут, а вот другое — вполне. Ты не думай, это из шоу-рума вещи, новые. Ирена приносила на фотосессию.

— И что, забыла унести?

Даша стояла у кровати, закрывшись мятым платьем, требовательно смотрела, ожидая ответа. Солнце, выбелив русые длинные пряди, блестело на голых плечах. Данила покраснел и прищурил один глаз.

— Угу. Они в ресторан отсюда, ну и…

— Врешь ты всё. Вон глаз щуришь. Она еще придет, да? Потому и оставила. Так?

И, задавая вопрос, Даша смешалась, услышав скандальные нотки в своем голосе. Да какое право имеет она спрашивать и требовать ответа? Никакого. Сама прибежала к нему ночью на тахту.

Прижимая к себе платье, подошла и села на постель:

— Если не хочешь, не говори. Это твое дело.

— Ну да, — неохотно признался Данила, — Ирка обещала снова прийти. Мы ведь с тобой почти незнакомы были.

— Да мы и сейчас почти незнакомы. Нормально.

— Даша! Да не суй туда голову, когда разговариваем!

— Буду совать, — изнутри платья отозвалась Даша похоронным голосом. И не выдержав, рассмеялась. Ей было грустно и весело одновременно. Уйдя от Олега, собиралась залечивать одиночеством сердечные раны. Никаких мужчин — год. Ну, полгода. Да хотя бы месяца три! И вдруг этот Саша. Завоеватель, елки-палки, годы практики у него. Снова обожглась. Но вместо того, чтоб сидеть в уголке, дуть на ожоги, она, хлоп, в постели с третьим мужчиной. И ей теперь требовать ответа насчет его предполагаемых женщин?

«Дура ты, Даша» сказала себе строго, и прислушалась, поумнела ли. Устроить Даниле сцену все равно хотелось. Не поумнела, вздохнув, поняла, и выдралась из недр платья, отцепляя волосы от застежки. Встала, оглаживая бока, устроила платье на фигуре. Данила лежал на животе, положив подбородок на кулаки, наблюдал исподлобья. Даша смотрела на себя в зеркало, отвлекаясь, разглядывала его отражение. Надо же, какой. Ладно скроили мальчика, большой только вырос, в одежде выглядит неповоротливым, почти толстяком. И вещи носит дурацкие. Одна дубленка с шапкой чего стоят.

— Даша! Ты меня слышишь?

— Конечно! — механически согласилась она, не услышав ни слова. Закинула руку за голову, пытаясь достать замочек молнии.

— И что? Что скажешь?

— Ну-у. Ну да, в общем, — дернув, уставилась на металлическую штучку в пальцах. Платье лениво разваливалось, падая с плеч, и Даша, бросив отломанный замочек, сердито прижала ткань к бокам.

— Все само и решилось! — Данила перекатился к краю кровати, наматывая на себя простыню, и отправился в студию. — А то вдруг кто уже придет, — пояснил, шествуя мимо Даши с видом римского патриция.

В оставленном пакете нашлись три платья, в каждом из которых поместились бы Даша с Данилой вместе. И комбинезон из черной кожи, весь в ремешках, пряжках и шнуровках.

— Это что? — нехорошим голосом спросила Даша, растягивая на руках черный лоскут, звенящий и брякающий, — рукава вижу, воротник вижу, даже вон, спина имеется. А где штанины?

— Вот же! — Данила бодро ткнул пальцем в краешек изделия, — только короткие. Это комбез такой.

— Дани. Я знаю, что такое комбез. Хорошо, пальто у меня длинное, ладно. Добегу.

И, подхватив кожаное изделие, недвусмысленно выдержанное в стиле доминатрикс, забрала у Данилы простыню и отправилась в ванную.

— Даша! — крикнул вслед он, поспешно накрываясь пледом, — я думал, мы с тобой еще, ну полежим хотя бы. Можно комбез не снимать…

— Некогда. Мало ли что там…

В кухоньке Данила наугад тыкал вилкой в разогретую картошку, не сводя глаз с Даши в черном комбинезоне, — короткие шортики полностью открывали ноги в чудом уцелевших колготках. Она хмурилась с досадой, усаживаясь поскромнее, но столько чистой радости было в мужском взгляде, что, в конце-концов рассмеялась.

Уходя, чмокнула сонного Патрисия в черное темечко (он открыл один глаз и муркнул), прижалась к уже одетому в джинсы и тишотку Даниле.

— Я через пару часов зайду к вам. Горшок для кота заберу, — Данила облапил ее плечи.

— Ты лучше его самого принеси.

— Как это? — отстранился, посмотрел в лицо, не отпуская, — ты же придешь сегодня! Придешь? Мы договорились!

— Не договорились. Дани… Мы же спали, вместе. Как я теперь приду?

— Тем более приходи!

На широком лице его была написана уверенность, и Даша вздохнула. Ну, как объяснить. Если бы не кинулись друг на друга, то и пришла бы. Как к другу. А теперь, получается, как и говорила ночью — вроде она собой расплатилась за ночлег. И, накидывая капюшон, начала:

— Понимаешь, Дани. У нас был секс, и теперь получается, что я…

И замолчала, испугавшись его заледеневшего лица.

— Знаешь. Ты иди на работу. А то наговорим ерунды, потом будем жалеть, — он отпустил ее плечи, и Даше сразу стало холодно, будто в студии распахнули окна.

— Я не ерунду говорю!

— Сказал — молчи, — накинул меховой капюшон Даше на голову, натянул поглубже, как тянут козырек кепки, и, чмокнув в щеку, вытолкал из студии.

— А, — сказала она в захлопнувшуюся дверь. И, вздохнув, нажала кнопку лифта.

Металлическая коробка, гудя, везла ее, и студия с Данилой, широкой тахтой и маленькой спальней возносилась, отрываясь от Даши, покидая голову. А на место прошедшей ночи бежали, торопясь, мысли о Галке, о ночном грабеже; работе, которая ждет, потому что обязательно кто-то из клиенток придет и, рассказывая о весело проведенных праздниках, сядет пить чай и ждать своей тряпошной игрушки.

Солнце сверкало так, что из глаз потекли слезы, и это было здорово. Даша, смахивая капли с холодных щек, радовалась, что бежать недалеко. В теплой мастерской она, презрев Мишины смешки, снимет скрипучий тесный комбинезон, наденет уютные старые джинсы и маечку с желтым смайликом. Сядет за машинку и, отгородившись механическим стрекотом от суеты, отдохнет. От праздника, от поездок в метро, и от множества людей, с которыми ей пришлось общаться, вступать в разговор, лепить на лицо улыбку.

Подбегая к подъезду, спросила себя — а тахту тоже хочется забыть? И обнаружила — уже соскучилась по Даниле.

— Так не бывает, — сказала себе убедительно, — не бывает, не так уж он мне и нравится. Ну, было-побыло разок.

Ждала шепота соглядатая, который, конечно же, подтвердит, так не бывает, чтобы до секса совсем ничего, а после вдруг сразу радость с ревностью вперемешку, и будто вместе росли, и на одном языке разговаривают… Не бывает ведь? Но соглядатай молчал.

Берясь за ручку приоткрытой двери (в дом заходила дама с орущим ребенком, и Даша помогла ей внести по ступеням коляску), оглянулась на окошки студии. Вот там, в самом торце — спальня. Две прозрачных стены смотрят на парк, жаль, не успела утром постоять, упираясь в холодное стекло руками. А за этим окошком, нет, за тем — стоит посреди студии тахта… Та самая.

В окне показалась маленькая фигура, еле заметная в солнечных бликах. Замахала рукой. И Даша, держась за покусывающий пальцы металл, замахала в ответ. Смеясь, проскочила мимо сердитой консьержки и влетела в длинный холл мастерской, на ходу расстегивая пальто.

— Эй, кто живой, погорельцы! Обокранцы! Приватный танец заказывали?

Распахнула пальто и пошла походкой стриптизерши, зазывно покачивая бедрами, обтянутыми черной кожей.

На высоком стуле рядом с главным рабочим столом сидела дева, тонкая и блестящая, в короткой шубке нараспашку. Выставив одну ногу в колготках с переливчатой змейкой узора, вторую устроила на перекладине стула, отчего замшевая мини-юбка до предела открывала худые бедра. Длинными пальцами дева держала клатч и, пощелкивая замочком, холодно рассматривала Дашу из-под черной косой челки. Та, замолчав, остановилась. Огляделась быстро. Миша в углу яростно щелкал ножницами. Алена шипела утюгом, наваливаясь на него худеньким телом. Из раскроечной доносилось шуршание кальки и стук мелка по столу — трудилась Настя.

— Здравствуйте, — сказала Даша.

Дева осмотрела цветное пальто, уставилась на короткие шорты, стянутые по бедрам ремешками с блестящими пряжками:

— Это и есть третья швея? Теперь все в сборе?

— Я не швея, — хмуро сказала Даша, — я мастер.

— Да? А я думала, ты из ближайшего борделя нарисовалась. Приватный танец, то се.

— Это шутка была.

— Да? А костюмчик как раз, в тему.

Дева тряхнула тщательно стрижеными в каре гладкими волосами и ехидно улыбнулась.

А Даша рассердилась. Что за фигня, пришла и сидит тут, непонятно кто вообще!

— А вы, собственно, кто будете? — спросила, упирая на слово «вы», и прошла к раскроечной, чтоб достать из сумки одежду.

Дева положила ногу на ногу.

— А я собственно, ваша новая хозяйка.

Даша замерла в дверях, вопросительно глядя на склоненную над столом Настю. Та посмотрела исподлобья и слегка пожала плечами, продолжая чертить. Треугольный мелок треснул и раскрошился, раскидывая по шерстяному сукну угловатые крошки.

— Так что, попрошу оставить работу, тех, кто работает, конечно. И послушать меня.

— Я только переоденусь…

— Успеешь! Сперва указания!

Алена поставила фыркающий утюг, подошла ближе, вытирая руки. Миша придвинулся бочком, украдкой взглядывая на острое колено новой хозяйки, и сразу же делая безразличное лицо. Настя, отодвинув Дашу, встала в любимой позе, прислоняясь к дверному косяку и сунув в карман передника обе руки.

— Ну? — в голосе девы зазвенели сосульки, — я же сказала — поближе, что мне, кричать на вас?

Настя вздохнула и, подталкивая Дашу, пошла к столу. Встала, положив испачканные мелом руки на спинку пустого стула. Даша, уныло посмотрев на свои баулы, тоже вернулась и села на табурет у швейной машины, не зная, куда деть ноги, вдруг сильно выросшие из коротких шортиков, будто она Алиса и только что наелась волшебного печенья. Новую, неизвестно откуда взявшуюся хозяйку Дашины ноги волновали тоже. Это было видно по выражению лица — будто деву насильно кормили лимонами.

— Зовут меня Элла, при посторонних, пожалуйста, Элла Валентиновна. Галина передала мне большую часть прав, теперь я буду распоряжаться административной работой. А также, имея диплом дизайнера женской одежды, следить за творческим процессом. Ну и, разумеется, решать финансовые вопросы. Что?

Она обернулась к Мише, который вдруг щелкнул большими ножницами.

— Ничего, — поспешно сказал тот, пряча ножницы за спину.

— С сегодняшнего дня все на работу к девяти часам, за опоздание буду штрафовать, вычитая процент из зарплаты. Все клиенты сначала разговаривают со мной, а я распределяю заказы.

Она оглядела Алену, Настю и нахмурилась, рассматривая Дашины плечи, распирающие короткие кожаные рукавчики.

— Одеваться скромно, по-рабочему. Если кто опаздывает или надо чего, то вот мои телефоны. Сперва спросить, а я уже подумаю.

Раскрыв клатч, Элла царским жестом метнула на стол несколько блестящих карточек. Брезгливо нахмурясь, посмотрела в сторону чайного закутка с его вечным беспорядком.

— Чай-кофе-сигареты по очереди. Клиенты для нас главное. Пусть видят, тут рабочая обстановка, а не какой-то (она снова демонстративно оглядела Дашу) бардак. Все понятно?

Народ, внимая, покивал головами. Даша сказала:

— Да переоденусь я сейчас. У меня в сумке одежда, рабочая.

— Я надеюсь, — кисло процедила Элла (при посторонних Валентиновна), — а это похабное тряпье откуда на тебе?

— Это из шоу-рума Талашовой, — честно ответила Даша, — из последней коллекции.

Элла мигнула. Снова рассмотрела черную кожу и поскрипывающие ремешки, уже внимательнее.

— Неплохо, неплохо. Я талашовские коллекции уважаю. Но все же стиль у нее, — она пошевелила в воздухе пальцами, увенчанными квадратными акриловыми ногтями, — как по моему мнению, безвкусный. Галина рассказывала, вы готовите коллекции на весенний показ? Теперь, когда я тут, реально суперские вещи сделаем!

Даша страдальчески улыбнулась. Переливающиеся колготки, юбка в леопардовых пятнах, пуховая кофточка, вышитая яркими перьями. Так в Южноморске одевались жены загранщиков, напяливая на себя привезенные с турецких базаров вещи. А тут, поди ж ты, наверняка, вся в модных брендах. Интересно, слово «сбрендил» связано со словом «бренд»?

— Я тебя спрашиваю. Как там? Даша? Даша!

— А?

— Почему твои сумки находится в помещении ателье? Камера хранения, что ли?

Пока Даша размышляла об однокоренных словах, все разбрелись по рабочим местам, а Элла (при посторонних Валентиновна) стояла в раскроечной над Дашиными баулами.

— Я… Я переезжаю. Сегодня их заберу.

— Уж будь любезна. Да, сбегай за кофе, робусты купи, и сливок обезжиренных.

Скидывая шубку, Элла проплыла в холл, скрипнула ящиком стола, зашуршала бумагами. Как только она скрылась из виду, все бросили работу, вопросительно уставившись друг на друга.

— Да что там, — шепотом сказала Аленка, подойдя к Даше, — работать все равно надо. А ты, когда пойдешь в магазин…

— Не пойду, — мрачно отозвалась та.

— Иди, — прошипел Миша, — Галке позвонишь, спросишь, это чего происходит?

Даша кивнула и побежала переодеваться. Заодно спрятала в пакет горшок Патрисия и кулек с опилками.

Элла, сидя за Галкиным столом, с умным видом изучала журнал. Тыкая пальцем в записи, спросила:

— Это вот что? Написано «Е.П. - для секс-игрищ»…

— Это… заказ такой. Борода и, и — кокошник. Уже отшит. А новый, в работе — две кожаные набедренные повязки, — ответила Даша.

— Написано «заказ Лесиной». Это ты Лесина?

— Я.

— Отлично. Я позвоню твоему ЕП, переназначу сроки. А ты сядешь отшивать массовочку. Форменные платья, для элитной школы, у моих подруг там учатся девочки. Вот тебе деньги на кофе. И не забудь, сливки только обезжиренные.

На улице Даша, пожимаясь от мороза, побежала, на ходу вынимая из кармана телефон. Пусть бы Галка уже оклемалась немножко и объяснила, что за фигня происходит. Жаль, конечно, что приходится ее дергать, больную…

Массовочка, значит. Даша знала, как Галка относится к массовке — партиям одинаковых вещей, на которых так хорошо зарабатывали в швейных мастерских. Очень плохо относится. В самом начале работы, когда Даша, как и каждый новичок, жаждала все проблемы навскидку решить, она, не видя в массовке ничего криминального, попыталась убедить Галку, что это и неплохо. Посадить несколько девочек и пусть себе строчат как роботы, одна рукавчики, другая подолы. Но Галка, глянув с презрением, сказала, как отрезала — никогда массовкой заниматься не будем! Завалит она нас и сожрет. И добавила, в ответ на Дашины возражения, — мало понимаешь, работай, увидишь сама.

Работая, Даша со стыдом призналась себе, и правда, понимала она поначалу немного. Массовка хорошо шилась там, где не трое мастеров трудились, каждый в своем стиле, со своими заказчиками, а в больших ателье, где можно было отдельный, пусть и небольшой цех держать, и отдельно насчет заказов и продаж договариваться. На главное было в другом. Массовка скучна, а жизнь коротка, поняла Даша, мучаясь с очередным уникальным заказом. И надо выбрать: или скучные деньги или Ефросиний с кожаными набедренными повязками, что уже стали веселой легендой.

— Але, — раздался в ухе медленный Галкин голос.

— Галя! Как я рада тебя слышать! Ты как?

— Нормально, Даш. Завтра еще полежу, дома. А послезавтра приду. Врач сказал, по пять часов в день работать, не больше, — Галка засмеялась, — в клинике, прикинь, сперва и телефон отобрали. А мой масончик удрал от жены и принес, знаешь какой букет? Еле на тумбочке поместился. Потом спел под окном серенаду. Его со двора прогнали. Я бы и сама прогнала, не Паваротти он.

— А к нам какая-то Элла пришла, — Даша перехватила телефон и, зацепив с магазинной полки пакет сливок, вертела, читая состав, — а еще нас обворовали.

— Ты не волнуйся. Там же брак один был.

— То понятно. А с Эллой что?

Помолчав, Галка нехотя ответила:

— Как думаешь, с чего я вам зарплату выдала? И витрина. Заплатила все, что положено пожарникам и прочим. Элка со мной училась, сейчас замужем, ну очень замужем. И скучно ей. Вот муж ей игрушечку и купил. Нас всех. Вместе с вывеской и документами. Не было у меня выхода, Даш, пришлось взять в долю.

— Ох…

— Зато я купила ткани на коллекции. Так что, на показе мы будем.

— Угу. Если успеем чего сшить, — уныло отозвалась Даша и сунула деньги кассирше, — с праздником.

— Не язви.

— Это я кофе покупаю. Элла Валентиновна приказали-с, — горестно наябедничала Даша, — а еще буду шить массовку.

— Здрасте, — в голосе Галки появилась растерянная злость, — какую массовку?

— Школьную форму.

В трубке наступила тишина. И, когда Даша, прижимая телефон к вспотевшему уху, выбежала на улицу, Галка сказала устало:

— И что будем делать?

Даша быстро шла, размахивая магазинным пакетом. Сапожки оскальзывались на затертом до мыльного блеска снегу. Злилась на жизнь, на Эллу и заодно на Галку. И тут же раскаивалась, думая о больнице, где той пришлось провести Новый Год. Ну и праздничек получился!

— Галя! Я тебе расскажу про свой Новый Год, умрешь. Понарошку, конечно, умрешь. Но! Я что поняла — мне теперь ничего не страшно. И мы выкрутимся!

— Ну и классно, — голос в трубке повеселел.

В мастерской было шумно и Даше на секунду показалось, — ничего не изменилось, в чайном углу сидят Тина с Таней, поедают принесенные пирожные и машут руками, описывая вожделенные обновки. Но, проходя мимо, Настя выразительно закатила глаза, дернув подбородком в угол. Там, оккупировав столик, звенели чашками три девицы, такие же тонкие и донельзя гламурные, как Элла.

— Элинька, а мне на послезавтра! И чтоб сбоку, обязательно разрезик, и кругом пуговички.

— Миша! — закричала Элла, — подойди!

— Вот тут, — показала на круглую грудь одна из девиц, — видите, Миша? Разрезик. И по нему — пуговочки. Я такую кофту видела в Милане на показе. Ах, девочки, Готье все же гений.

— Гений, гений, — наперебой согласились девочки, прижимая к силиконовым грудям разноцветные ногти.

— Миша, понятно? — величественно давала указания Элла, наслаждаясь ролью хозяйки, — к послезавтра. Э-э-э, Настя! Настя, да? Мерки снимешь. А эта, маленькая, пусть идет за пуговицами. Софа, так что Рустем?

— Русте-ем… ты же знаешь Рустема! Он… — Софа нагнулась, прошептала, и выпрямилась, торжествующе оглядывая собеседниц. Те хором расхохотались.

Даша поставила на уголок стола пакет с покупками и повернулась уходить.

— Забери чайник, воды налей.

Даша замерла вполоборота, сама закипая, как чайник. Решать нужно быстро. Нет, быстро-быстро. Эта стерва может выкинуть ее, уволить. Вот здорово, явиться в студию к Даниле, с баулами, котом и без работы: я к вам пришла навеки поселиться. Значит, по неумолимой логике — бежать прислуживать? Всего лишь чайник набрать, ведь не туфли ей мыть…

Она улыбнулась. За последние пару дней — просила милостыню, сшибала деньги на Курском, подралась, попала в ментовку, синяк во всю скулу. И теперь — пугаться гламурной квочки?

— У меня работа, — сказала. И ушла к своей машинке.

За спиной воцарилась тишина. Какая-то из девиц неуверенно хихикнула. Даша села за машинку и изо всех сил нажала педаль. Машина взревела, будто готовясь взлететь. И Даша, сунув под лапку ткань, отключилась от всего, что происходило в мастерской.

Руки привычно прижимали, поддерживали, переворачивали. Нога нажимала педаль, то сильнее, то слабее, регулируя ход. А в голову, откуда Даша насильно выгнала все беспокойные мысли, пришла картинка — Данила, голый, черт, лежит на животе, подперев кулаком подбородок, и, улыбаясь, следит, как она натягивает смешной черный комбинезончик. А как же он, оказывается, хорош… широкие плечи с буграми мускулов, крылья на боках, сходящие к талии на нет. Широковат в талии, но он вообще — большой. Всю жизнь Даше нравились стройные гибкие мальчики, смуглые, с горячим темным румянцем и глубокими глазами. Темноволосые. А тут… Чисто помор, Михайло Ломоносыч. Глаза светлые, от солнца зеленые… А белая кожа, везде-везде под руками такая, как надо — пахнет морским песком. Будто он не в зимней Москве, а только что выкупался и обсох, валяясь на любимом Дашином пляжике. Когда он голый (педаль нечаянно вдавилась в пол и ткань дернулась, выскакивая из рук), то и лицо не кажется таким… простоватым. Это в дубленке он похож на ваню. А голый («уырр» снова сказала машинка), он — викинг. Точно, викинг. Широкое лицо с резкими чертами, светлые брови. Нос видно сломан был, кривой. И это классно.

— Может ты, наконец, перестанешь золушку изображать?

Элла встала за машинкой, заслоняя свет из окна.

— Я работаю. Мне нужно закончить, чтоб массовку.

— К тебе заказчик пришел.

Даша, рыкая мотором, поставила закрепку, прогнав ткань туда-сюда. И не глядя на Эллу, направилась в холл. Там в кресле томился Ефросиний Петрович. Заулыбался, вставая навстречу, протянул увязанный в круглую коробку тортик.

— Дашенька, это от нас с Машей. С новым, значит, годом!

— Спасибо! Я с вами растолстею!

— Что вы, деточка. Это ничего, что я вас так? Вы, Даша, на мою дочку немного похожи. Уехала в университет в Америку. Вот мы с Машей и шалим чуть-чуть, пока на свободе.

Он топтался, перебирая пальцами пуговицы пальто, и тревожно засматривал Даше в лицо.

— Что-то вы грустная? А?

Кинул взгляд на запудренный синяк и деликатно отвел глаза. Даша засмеялась, трогая желтую припухлость пальцем.

— Видите, праздновала, даже в глаз получила. Пустяки. Пойдемте в примерочную, — взяла блокнот, и, кидая на локоть сантиметровую ленту, шепнула:

— Там и пожалуюсь.

В ателье по-прежнему было шумно, девы галдели, наливая в кофе коньячок, шипел утюг, и рядом с Мишиным столом урчало, заикаясь возгласами диджея, радио. Ефросиний Петрович, послушно вскидывая длинные руки, крутился, подставляя Даше живот, затянутый ремешком отутюженных брюк и, морща длинное лицо, слушал, как она шепотом, подшучивая над событиями, рассказывает ему о новогоднем грабеже, о Галке, и новой хозяйке.

— Она меня перекинет на другую работу, сказала. Ужасно обидно. Если бы я в ателье ночевала, я бы вам отшила, после работы. Но сегодня переезжаю.

Сказала о переезде и вдруг обрадовалась, так сильно, что слезы выступили на глазах.

— Уйй, — прошипел Ефросиний. Даша отдернула руку с булавкой, которую на радостях воткнула в бумажную выкройку слишком глубоко. Шурша, освободила живот клиента от вырезанных кусков кальки.

— Извините!

— Ничего, Дашенька. Некоторым такое даже нравится, — он хихикнул. И, поправляя рубашку, сделался серьезным.

— Говорите, пришлось, значит уступить долю. Гм-гм. Подробностей вы, конечно, не знаете.

— Не знаю… Это у Гали надо.

— Я вас попрошу, деточка. Когда Галя появится, пусть позвонит мне. Идет?

— Конечно.

Она забрала выкройки, коробку с булавками и повесила на шею сантиметр. Ефросиний ободряюще улыбнулся, надевая пальто. Уходя в зал, Даша услышала, как Элла, усаживаясь за стол, снисходительно рассказывает любителю семейных шалостей о новых порядках.

А Даша снова села за машинку. И снова стала перебирать в голове все подробности ночи в студии. Викинг, конечно — викинг… Это он, крадучись, пробирается меж возносящихся в небо сосновых стволов, чтоб, раздвинув ветви кустарника, увидеть на поляне девушку в белом прозрачном платье, затянутом по талии и бедрам корсажем из рыжей кожи — такой живой и гладкой на вид, что рука сама тянется — провести, потрогать, намотать на палец конец кожаного шнура, стягивающего складки полотна на груди. Он заберет ее оттуда. Украдет. — У сосен и темной травы, у красных ягод на концах тонких веток. У маленьких лесных цветов. И, приведя в свой варварский дворец, кинет к ее ногам завоеванные сокровища. Все. Сокровища… Граненые камни в грубых или изысканных золотых оправах. Гладкие камни с искрой в глубине. Витые цепи из золота и серебра. Потому что с этого дня, она для него — главное сокровище.

«Какая вульгарная сказочка» неуверенно сказал вдруг проснувшийся соглятадай. И ойкнул, получив мысленную затрещину.

«Помолчи. Сейчас — не мешай»…

Выскочив из-за машинки, Даша пошла к выходу, суя руки в рукава своей куртки. Алена, увидев решительное лицо, сунула ей сигарету.

— Курить идешь, поняла?

Даша кивнула, не понимая. Но, проходя мимо стола, за которым сидела Элла, распроводив своих трескучих подружек, подняла руку, показывая сигарету, будто пропуск на волю.

— Галя! — закричала Даша в трубку, стоя в подъезде, — Галя, ты тут?

— Ага. От вас разве куда денешься, уже Алена звонила и Наська.

— Галя! Слушай! Берем органзу, всех цветов. И черный бархат. Из органзы делаем платья-оригами. Чтоб на прозрачных гранях свет бликовал. Синее — сапфир. Зеленое — изумруд. Белоснежное — …

— Поняла, бриллиант. Свадебное, да? Лямочки из цепочек, или по плечам завитки из бронзовой парчи. Получается — кулоны, кольца…

— Да. А сверху — бархатные вечерние пальтишки. Подкладка — из красного шелка.

— Черт. Футляры да? Коробки, для камней. Дашка, это супер!

— Выходят все, запахнув пальто. И потом распахивают, по очереди. И получается — на красной шелковой подкладке — драгоценности.

Стоя на замызганном каменном полу, Даша кричала, глядя в немытое стекло. И вместо припорошенных снегом машин, скучающих под наползающими серыми тучами, видела блеск и сверкание, вспышки и всполохи. — Квадратное, длинное, круглое, изгибы, повороты, углы… мерные легкие шаги, взгляды, улыбки, покачивание косо срезанных ярких волос…

— Ну, молодец, чо, — подытожила Галка, когда, выдохшись, Даша замолчала. И засмеялась, — а ты мне массовка-массовка! Ненормальная!

Даша молча кивнула и, швырнув в урну незажженную сигарету, маршевым шагом торжественно направилась обратно.

Глава 17. Рабочее настроение

В которой труды праведные одних перемежаются с суетой других, модельки снимаются, Элла фонтанирует, а Даша боится…

— Девочки!

Даша поморщилась и застопорила машинку. Алена у гладильной доски с грохотом поставила утюг на металлическую решетку.

— Мне долго ждать? Сейчас будет мозговой штурм!

Настя появилась в дверях и, пользуясь тем, что Элла стоит к ней спиной, закатила глаза. Даша с отвращением пихнула от себя гору синих лоскутов и встала, потягиваясь. Подошла к большому столу. Элла уже склонилась над столешницей, нацелив карандаш на большой лист рисовальной бумаги. Опираясь на сиденье стула коленом, выпятила попу, обтянутую тигровыми лосинами. Острый каблук угрожающе торчал, и Настя обошла стул подальше.

— А тебе отдельное предложение? — Элла подняла голову, тряхнув антрацитовой челкой, и грозно посмотрела на Мишу, притулившегося в дальнем углу.

— Я вроде не девочка, — с достоинством ответил Миша, но бросил ножницы и подошел тоже.

Элла окинула полководческим взглядом свое маленькое войско, и карандаш вдохновенно залетал по бумаге.

— Так. Через неделю показ в клубе «Сити». И конкурс. Победителю поездка с двумя отшитыми вещами в Гонконг на большое дефиле. Вот я предлагаю…

— И кто поедет? — спросила Настя.

— Странный вопрос. Я поеду. Уже заказала семинар. Дают диплом всемирной школы дизайнерского искусства, — Элла поправила на груди воланы попугайной блузки и снова нацелила карандаш, — вот такое будет платье, в пол, узкое, а тут рюши, и — шнурки по спине. А еще…

— Ерунда всё, — безнадежно сказала Алена, — эти семинары специально делают, деньги вытягивать. И дипломы дают, что им бумаги жалко, что ли. Сто штук в год таких семинаров.

Элла выпрямилась, презрительно разглядывая Алену.

— Я, кажется, тебя не спрашивала. Когда надумаешь к своему техникуму еще едва высших получить, как я, тогда и выскажешься. А сейчас соблюдайте корпоративную этику. У нас мозговой штурм!

Слова о штурме она произносила с благоговейной гордостью и Даша снова поморщилась. Элла в своих ярких тряпках напоминала ей недокормленного попугая, ни слова не понимающего в собственной трескотне. За последние недели они наслушались вдосталь. Тренинги, психологическая база, корпоративная этика, мозговой штурм. Закончив громкие речи, Элла сразу утомлялась и звонила подругам. Те приезжали, паркуя под окнами блестящие цветные машины, и усаживались пить кофе и кушать пирожные. Болтовня за робустой так увлекала хозяйку, что очередное начинание тут же выветривалось из красивой головки. Подруги разъезжались, Элле становилось скучно и снова раздавалось требовательное «девочки!». Предыдущая идея приносилась в жертву новой, не менее заманчивой.

Пока Элла изображала творца, чиркая карандашом, Даша уныло покосилась на свой стол. Там громоздились горы недошитых вещей, та самая массовочка, при помощи которой Элла рассчитывала поиметь неслыханную прибыль. Но сердечные подруги-заказчицы, выпивая литры кофе, забывали о своих заказах так же быстро, как Элла о своих начинаниях. И платить не торопились.

«Нам — работа, а этим — сплошная игра». Даша вздохнула и изобразила на лице внимание.

— Ну, — горделиво сказала новоиспеченная Шанель, оглядывая свое творение, — какие будут еще идеи?

Народ молчал, поглядывая на свои столы. Ждал, когда отпустят поработать.

— Шнурки надо убрать, — не выдержала Даша, — трикотаж потянется, некрасиво.

Элла метнула в нее злой взгляд. В первый день ее царствования в ателье пришел Данила. За горшком. Увидев его, Элла расплылась в улыбке:

— Даньчик! Привет, дружок, какими судьбами?

И пошла навстречу, старательно покачивая бедрами. Данила посмотрел на мрачную Дашу в углу и, сбивая на затылок пыжиковую шапку, увернулся от дружеских объятий. Громко ответил:

— Я за вещами пришел. Дашиными. Она ко мне переезжает.

С тех пор Элла Дашу игнорировала, а если и обращалась к ней, то с видом снежной королевы, которой крепко наступили на подол, а заодно сшибли корону.

— Рюши не нужны, — подсказала Настя, разглядывая рисунок.

— Силуэт сделать не узкий, а трапецию, — поспешил внести свой вклад Миша.

— И длину лучше до колена, — пискнула Алена.

Элла положила карандаш и выпрямилась. Дернула на цветной груди большую перламутровую пуговицу.

— Поиздеваться вздумали? — оглядев всех пронзительным взглядом, сунула лист ближе к Насте, — готовь выкройку, будете отшивать. С рюшами и шнурками!

Соскочила со стула и, вихляя бедрами в тигровых полосках, отправилась к телефону. Настя понесла лист в раскроечную, держа на вытянутых руках, как испачканную тряпку.

— Софа! — послышался из холла рыдающий голос, — Софочка, приезжай, дорогая! А потом в солярий.

— Ненавижу пионэров, — сказала Даша, возвращаясь к горе недошитых бойскаутских юбочек. Выдернула одну и сунула край под лапку машины. Ну почему вместе с хорошим обязательно приходит такое, эдакое. Чтоб жизнь медом не казалась?.. Так назидательным тоном говорил ей брат Тимка, когда она жаловалась на судьбу. За это получал кинутой подушкой. Но в Эллу подушкой не кинешь.

Она сложила простроченную юбку и взяла пиликающий телефон. Звонила Галка.

— Даш, я из талашовского дома моды, сейчас буду. Выкройки новые везу. Как там?

— Да так, — Даша, прижимая к щеке телефон, выудила из кучи тряпья следующую юбочку.

— Эллочка наша людоедка, на конкурс собралась?

— Знаешь уже?

— Не просто знаю, — в трубке послышался смешок, — я его сама девчонкам предложила, чтоб затеяли. Приеду, расскажу.

Через час Даша, суя в пасть машинке следующую юбку, слушала, как в холле Элла и Галка бубнят, время от времени повышая голоса.

— А прибыль? Когда прибыль? — восклицала Элла.

— Работать надо, а не дергаться, — отвечала Галка.

— Ну, знаешь…

Тут машинка снова включалась, заглушая Эллочкины претензии и Галкины объяснения.

Вскоре, утомившись разговорами, Элла застегнула свою шубку и, освежив перед зеркалом губы, отъехала по неотложным делам: солярий, бутик, косметический кабинет. А Галка собрала всю команду в чайном углу.

— Значит так. Платье ее дурацкое сошьем. И еще два сошьем, в срочном порядке. Нась, не кривись, есть план. Ты, Мишка, возьмешь все текущие заказы, Алена поможет. На конкурс заявим три вещи, и пусть она едет себе в свой Таиланд.

— Да кто ее возьмет, со шнурками-то, — Алена болтала ложечкой в чашке и, вынимая, облизывала, показывая мелкие зубки.

— Она купила семинар. Возьмут.

— Угу. И нас своими шнурками опозорит. На весь Таиланд, — расстроилась Даша.

— Не-а. Повезет три платья. Пусть там выбирают. А конкурс — фигня на постном масле. Главное… — Галка положила на столик руки с коротко остриженными ногтями и уже чуть узловатыми суставами. Улыбнулась, — главное, ее три недели не будет. За это время мы обе коллекции на весеннее дефиле отошьем!

— Спать не придется, — подытожила Даша задумчиво, — ну я-то ладно, а ребята?

Но Настя, Алена и Миша одновременно закивали поверх чашек.

— Могу Любочку подключить, — вдохновился Миша.

— Не надо, — поспешно сказала Галка, — это уж на самый крайний случай.

И, ставя чашку, заторопила:

— Ладно, бегом за работу.

Остаток дня Даша уже ничего не видела и не слышала и впервые порадовалась массовке, которую можно было шить, не глядя. Руки работали сами, а перед глазами бродили единороги, смеялись девочки, расчесывая длинные волосы деревянными гребнями, окунали босые ножки в прозрачную воду, глядясь в ручей… Платья на конкурс в Таиланд, конечно, сошьются. Не зря же, сидя за чаем или, собравшись вокруг большого стола, они трепались, показывая руками на себе или расправляя очередной принесенный заказчицами отрез, — и вещи будто рождались из воздуха. Сколько их уже было, проговоренных и оставленных на потом, когда появится свободное время. Времени не было, но зато можно растянуть это, куском трикотажного полотна, вместить в мерно идущие ночи и дни еще что-то.

Вечером, когда окна совсем почернели и Галка, пройдя, задернула белые жалюзи, пришел Данила: вдвоем они вынули Дашу из-за машины, усадили за стол и налили последнюю чашку чая.

— Теперь, как я, — констатировала Галка, рассматривая Дашины покрасневшие глаза, — Даня, ты на нее не покушайся, умой и кинь спать, утром она мне нужна. Мозговой штурм устроим.

— Галя! — Даша поперхнулась коржиком, а Данила, которому все, как своему, рассказывали, захохотал.

Потом они шли, хрустя старым слежавшимся снегом, Даша цеплялась за локоть Данилы и молчала, отдыхая. А он, посматривая, как свет из окон падает на ее осунувшееся лицо, сказал:

— У нас вечерняя фотосессия. Серега снимает. Талашовские модельки придут, три часа будут работать. Хочешь — посмотри, не выспишься только.

— Я лягу лучше.

— Ирена тоже придет…

Даша замедлила шаги.

— Тогда посмотрю.

Когда лифт привез их на последний этаж, Даша вышла, что-то говоря, и смолкла, остановившись перед большими дверями. Белую стену, от одного окна до другого, покрывал рисунок. Серые и черные линии, будто огромная гравюра. Высветленное лицо, вернее два лица, перекрывающие друг друга, в сдвоенном изображении. Левое чуть запрокинуто, и глаза смотрят поверх голов, волосы надо лбом уходят назад и падают, небрежно заправленные за уши. И правое лицо, чуть опущенное, так что глаза исподлобья глядят на зрителей.

ТАБИТИ — светлой вязью написано в левом верхнем углу название студии. И, Даша опустила глаза и крепче сжала руку Данилы, — АПИ — черные буквы в правом нижнем.

— Это же… это я?

— Ага. Две тебя. Теперь тут, навсегда. Небесная Табити и земная Апи.

Меховая шапка съехала на ухо, и он, нашарив ее на макушке, сбил, подхватывая рукой. Взъерошил вспотевшие волосы и смущенно улыбнулся.

— Спасибо… — сказала Даша.

— Ладно. Пойдем.

В студии было светло, бегали два фотографа, обоих Даша уже знала. Чернявый, похожий на тощего цыгана Серега, тот самый, что приглашал Галку на свидание в Макдональдс, и белобрысый основательный Виталик. Серега руководил, заодно самозабвенно ухаживая за вяло передвигающейся Иреной. Виталик, пыхтя, таскал освещение. Ирена, восседая на художественно сбитом покрывале посреди разбросанных меховых палантинов, томно взглянув на Данилу, помахала ему рукой.

— Дани, что же тебя каждая собака знает, — поддела его Даша, когда сидели в кухне, отогреваясь с мороза.

— Работа. Мы же их снимаем, постоянно. А они приводят подружек, тоже из домов мод и ателье. Заметила, в профессии, как в деревне — все друг с другом знакомы?

Даша засмеялась, обнимая Патрисия, сидящего на коленках.

— Точно! Учились вместе, и работают теперь, перепрыгивая из одной швейной мастерской в другую.

Они взяли чашки и перешли в угол студии, уселись на пол, прислоняясь к стене. Так здорово было сидеть в полумраке, глядя снизу, как топают кроссовки фотографов и переступают, поблескивая, туфельки Ирены и ее подруги — высокой, очень коротко стриженой, похожей на тонкого мальчика. Девочки меняли меховые палантины, жилеты и курточки, садились на тахту и рядом с ней, становились к стене, заклеенной смешными плакатиками. Свет очерчивал линию стройной ноги, ершик мехового рукава на согнутом локотке, вырез трусиков на бедре под короткой шубкой.

— А на Ирку не злись. Она хорошая, Ирка. Глупая только, влюбляется в каждого встречного. Ее уж столько раз кидали, обманывали, а она снова и снова. Может, потому что из детского дома и ей сильно семью хочется. А глядит странно, потому что зрение плохое. Работает много, деньги на операцию собирает.

— Ирочка, ручками возьми шубку, раскинь, будто бабочка. Ага! — кричал Серега. И Ирена, не торопясь, послушно исполняла просьбы. Нагибалась, выставляя длинную ногу в прозрачном чулке, подхватывала полы шубки. Даша смотрела из своего угла с раскаянием. Такая с виду благополучная девица и на тебе…

Когда Серега переключил внимание на вторую модельку, Ирена скинула шубку и как была — в трусиках, чулках и черном бюстгальтере подошла, села рядом с Дашей на плед.

— Покурить тут можно?

— Принесу, — Данила ушел в переднюю. Ирена откинулась на стену и прикрыла глаза.

— Хорошо тут, в углу. Света мало.

— Болят? — осторожно спросила Даша.

— Угу. Иногда прям сильно. А как думаешь, я ему нравлюсь?

— Кому? Даниле?

— Сереже. Нравлюсь? Он на меня как смотрит хоть?

— А-а, — Даша вздохнула с облегчением, — восхищенно смотрит.

Серега в это время усаживал девочку-мальчика на тахту, и Даша видела, как он будто невзначай провел рукой по круглой груди, приподнятой кожаным топом. Ирена продолжала сидеть с закрытыми глазами.

— Он хороший, — сказала мечтательно, — знаешь, мне свидание назначил. Завтра. В…

— Макдональдсе, — мрачно закончила Даша.

— О! Он и тебе что ли?

— Нет-нет, клянусь! Я так.

— А вы уже девочек набрали себе на показ?

— Не знаю. Кажется, нет.

— Возьмите меня, — Ирена вытянула длинные ноги, провела рукой по впалому животу, — я сейчас в форме. И Дику возьмите.

— Я скажу Гале. И если Эллочка не против. Элла…

— Да знаю я Элку. Мы с ней вместе в школу модельную ходили. Только она замуж хорошо выскочила, повезло.

Серега подбежал, хлопая в ладоши, закричал над ухом:

— Ирочка, давай, котичек, время, время!

Ирена встала, поддевая тонкими пальцами, аккуратно расправила широкие кружевные резинки на блестящих чулках и, томно поглядывая вокруг расфокусированными глазами, пошла работать.

Девочки на показ… А ведь действительно нужны модели к апрелю. Хоть и маленькие коллекции — пять вещей Галкиных и пять Дашиных, но кто-то должен в них выйти на подиум. Главное, чтоб Эллочка и тут не встряла со своими мозговыми штурмами и психологическими тренингами.

Данила, принеся сигареты, уселся рядом с Дашей и протянул ей телефон.

— Тебе звонили.

Даша посмотрела на незнакомый номер. И нажала кнопку, прикладывая телефон к уху.

— Эй, русалка! Ты там как? Все в порядке?

— Это кто? Алло?

— Петр. Это Петр, — и помолчав, голос уточнил, — который ключник.

Даша вспомнила пустое метро с редко гудящими поездами и тройку ребят, стреляющих ништяки у хмельных праздничных пассажиров. Засмеялась, неожиданно сильно обрадовавшись:

— Петр! Как хорошо, что позвонил! Все нормально у меня. Я… ой, столько всего потом еще было. А вы как? Убежали, не попались? Как Алина?

— Все класс. Чо, впервой что ли. Она и пристала, позвони, говорит, как там кот. Ну и про тебя тоже.

Даша нашла глазами Патрисия. Он восседал на руках тонкой девочки Дики, большую башку держал высоко, спину прямо — был преисполнен. И не отворачивался, когда Серега направлял на него свет, снимая.

— Кот прекрасно. Он тут звезда. Теперь все, кто в фотостудии снимаются, обязательно просят, чтоб портрет с котом. Данила, это фотограф тут (она протянула руку и погладила сидящего рядом Данилу по плечу), он отдельно кресло поставил, деревянное резное, в парче. И теперь это называется «парадный портрет с Патрисием».

— Жжете.

Возникла пауза. Даше хотелось пригласить ребят в студию, поболтать. Но все же не дом, не ей распоряжаться кухней и спаленкой. И она стала быстро подыскивать тему для разговора. Но Петр сказал дальше:

— Я по делу. Как раз про Алину. У нее день рождения. Ну, в общем, подарок бы ей. Посоветуешь, а?

— Хм. А с чего ты решил, ко мне? — удивилась Даша, припоминая подробности короткой встречи. Вроде, не хвасталась, где работает и что делает.

Петр засопел в трубку. И ответил:

— Ты… такая была. Ну, как надо. Женщина. Платье. Меха всякие. А она вечно в черных штанах и в пирсингах, надоело. Ты не бойся, я заплачу, куплю сам, то есть. Если не сильно дорого. Ты б со мной в какой магазин, а то чо я один выберу?

— В шопинг-гиды сватаешь! Круто!

— Чего?

Даша засмеялась, умиляясь.

— Шучу. Приезжай на Преображенку, послезавтра. Я в бутик тканей поеду, потаскаешь мне сумку. И посмотрим подарок. Годится?

— Отлично! Ну, ладно, давай…

— Стой. Петр, а друг твой, как его. Ярик. Он тоже дарит что-то?

Петр помолчал. А потом сказал уныло:

— Он ей штангу новую купил.

— Э-э… она спортом занимается?

— В язык. Говорит, что в язык, — Петр засопел и уточнил, — а на самом деле, вдруг, ну ты понимаешь, куда…

Даша покивала, соображая.

— Да. Тогда надо что-то делать. Приезжай.

Отключив телефон, положила его на пол рядом с Данилой, который валялся на пледе, задремав под щелканье ламп и затворов. И снова вспомнила сумасшедшую новогоднюю ночь. Вся в своем горе не думала тогда, как выглядит со стороны. Интересно узнавать, что ты остаешься в чьей-то памяти. Будто ты — вовсе другой человек. Как прозрачный слепок с нее, Даши, который виден мальчишке Петру и не виден ей самой.

В студии гасли лампы. В кухне тихо переговаривались уставшие девочки, захохотал Серега, гремя чашками. По темному потолку бежали и бежали отсветы автомобильных огней. Даша устроилась под боком Данилы и, положив голову на мерно поднимающуюся грудь, стала смотреть сквозь ресницы на темный просторный воздух, пронизанный неясными бликами и тенями от засыпающих предметов. Что-то сегодня еще случилось. Хорошее. Ах да, ее портрет во всю стену. Так странно. И так хорошо.

«Как надо», ворчливо сказал соглядатай, «а ты думала, никто не поймет, что ты особенная?»

«Не особенная. Я просто — я»…

Тени поехали вниз, перемешались с мягкими бликами. А блики, превращаясь в гудение голосов, делали это гудение — звуками лифта. И увозили его вниз, туда, где за большим домом спали хмурые елки.

— Снова мне ее в спальню тащить. Такая вот у меня планида…

Покачиваясь, Даша закинула руку на шею Даниле. Он шел через темноту, задевая стулья и вешалки, споткнулся о брошенные на пол вещи. В спальне, не включая света, положил ее на неубранную с утра постель и, осторожно перекладывая ноги и руки, стащил джинсы, свитер и майку. Потянул одеяло, закутывая.

— Снова телефон, — сонно сказала Даша, выпрастывая голую руку, — дай. Это опять Петр-ключник… Что, Петя?

— Уже Петя, значит? — проквакала трубка. Сон слетел. Даша села под одеялом, глядя в черное стекло, утыканное золотыми точками. Данила от двери сказал вполголоса:

— Я в кухне приберусь и приду.

Даша кивнула. Не заметила, напряженно глядя перед собой, что дверь закрылась не полностью, оставляя на светлом черную полосу.

— Что ты хочешь?

— Ты знаешь. Я предупреждал? В последний раз тебе говорю. Завтра иду писать заявление…

— Да я верну тебе. Верну эти дурацкие. Хоть и подарил. Ты ведь сам сказал…

— Я думал разве, что ты свалишь, как последняя воровка! Так вот, не будет тебе спокойной жизни с твоим Петрушей.

Голос, захлебывающийся злостью, понизился до шипящего шепота:

— Я тебе ее попорчу. Будешь меня помнить!

— Какой же ты подлец!

— А ты не ду-ура. Не зря мама говорила, под кого угодно ляжешь, лишь бы прописка московская.

Даша нажала кнопку отбоя. Кусая губы, отключила телефон. И, вытирая рукой сердитые слезы, съежилась под одеялом, уговаривая себя, — ничего особенно страшного и нет. Надо только собраться с силами и поехать, вернуть ему эти злосчастные серьги с колечком. Но, работая каждый день до полного изнеможения, Даша отчаянно не хотела снова окунаться в недавнее прошлое. Хорошо бы его просто вычеркнуть, забыть. Но придется поехать. А рассказывать Даниле не надо. И так он с ней возится, а узнает, что без регистрации, да еще и живет у него, не сказав, обидится. И вообще, зачем ему лишние хлопоты… Вон сколько девчонок вокруг. Без проблем. Черт, да не может она сейчас рисковать! Галку нельзя подвести. Кто будет отшивать коллекцию, если ее, Дашу, по вечно меняющимся правилам вдруг вышвырнут из страны, да еще запретят въезд лет на пять?

Дверь открылась, темный силуэт приблизился к постели.

— Даш? Все в порядке?

— Да, конечно. Ты остаешься?

— Если разрешишь.

— Иди сюда. Давай просто спать, хорошо?

Он стащил одежду и лег, прижался к Дашиному боку. Тихо дыша, слушал, как неровно стучит ее сердце возле плеча. Ждал, может быть, она расскажет о том, кто звонит. Но Даша молчала. И вскоре, перебирая в голове обрывки подслушанного разговора, услышал, как сон взял ее, выравнивая дыхание. Тогда заснул и сам.

Глава 18. Охота на единорога начинается

В которой Даша получает роскошные подарки, Данила готовится от партизанской войны перейти к боевым действиям, а работа, наконец, превращает невидимые идеи в осязаемое волшебство

— Смотри на себя!

Даша улыбнулась просьбе, почти приказу и послушно уставилась на огромное лицо, изображенное на стене.

— Не поворачивайся. — Данила что-то делал за ее спиной, топал и шуршал, а потом, скрежетнув железом, щелкнул.

— Глаза закрой и руку, дай руку.

Ее рука повисла в воздухе, шевеля пальцами. И схватившись за его, горячую, Даша, натыкаясь на спутника, пошла за ним мелкими шагами.

— Сюда.

Запахло краской, дунул по щекам и шее ветерок. Шаги звучали гулко, запах краски шел по пятам, вызывая в голове ощущение большого пустого пространства. Пару раз на поворотах Даша стукнулась локтем, тихонько ойкая. И, наконец, наступив Даниле на ногу, остановилась, когда остановился он.

— Открывай.

Открыла и сразу прищурилась, в глаза метнулся яркий, просторный свет от неоновых панелей на потолке. Помещение было пустым, только у ближней стены стояли в ряд три промышленные машины, крашенные серо-зеленой краской. Кое-где на углах краска облезла, открывая затертый от работы черный и серый металл. Перед машинами торчал похожий на спортивного коня, но с плоской широкой спиной, верстак, с привинченными на краях тисочками и прочими полезными приспособлениями.

— О-о-о, — сказала пораженная Даша, бросая руку Данилы. Быстро подошла к машинам, оглядывая отполированные деревянные поверхности, облезлые скругленные углы.

— Это же… Это скорняжная. Черт, а эта, любую кожу возьмет, как крепдешинчик! А тут? Это ведь пресс. Блин, а молоток какой! Дани! Дан-и-и!

И, повернувшись к нему, блестя глазами и зубами, кинулась, обхватывая за шею. Прыгнула, обвивая ногами распахнутую дубленку и, сползая вместе с ней, попросила, цепляясь:

— Скажи, скажи, что мне можно тут, на этом. Да?

— Сверзишься! Ну вот!

Смеясь, Данила стал поднимать Дашу вместе с дубленкой с пола. Кивнул:

— Можно. Для тебя и поставили. Да не скачи, коза!

Но Даша, вывернувшись, уже ускакала к огромной машине, села на полированный временем табурет, привинченный, как сиденье к школьной парте. И, пощелкав тумблерами, наклонила голову, слушая, как усиливается низкий рокот мотора.

— Дай! Дай скорее что-нибудь!

— Нету ничего.

— Шапку дай свою!

Схватила поданную Данилой пыжиковую шапку, откинула меховое ухо и сунула его под широкую лапку. Нажала педаль.

— Ууурррыр, — сказала машина, без усилия продергивая через себя толстый мех.

— Вваа, — Даша выдернула шапку, рассматривая прошитое насквозь ухо, — смотри! Берёт. Беррёт, ласточка!

— Дашка. Ты мне головной убор загубила.

— Тоже мне, убор, — рассеянно сказала Даша, складывая пополам второе ухо и толкая его под лапку, — разве ж красивые молодые Данилы ходят в таких уборах…

— Уууыырррыых, — натужно сказала машина, но справилась. Даша встала, вертя в руках шапку с задранным и прошитым ухом. Отвела руку, любуясь.

— Даничка, я тебе знаешь, какой летчицкий шлем отгрохаю, за три часа! Будешь не мужчина, а сплошной стимпанк! Или тебе эта дорога? Так я сейчас же распорю…

Данила сел на табурет и засмеялся, вытирая лоб.

— Не дорога. Я ее купил, когда с тобой хотел познакомиться. Галя сказала, что ты с югов, я думал, понравлюсь — солидный. Положительный такой.

Даша засмеялась:

— Странные вы тут. Миша тоже поначалу спрашивал нелепицы. А что, говорит, вам зачем вообще деньги, у вас там фрукты-море-сады, ешь не хочу, рыбу лови. Потом удивлялся, чего это мы хотим отопления центрального зимой, у вас, мол, юг, нафига батареи. Такое впечатление, что я не из Крыма, а из Атлантиды понаехала. Одни легенды и сказки.

— Ты ему разобъяснила?

— А то! Стала в ответ сказки плести. Ве-ерил. И с клиенткой, бывшей крымчанкой, решил как-то разговор светский поддержать. Спросил, сколько было коз в стаде, которым за нее калым платили. Потом за мной с линейкой гонялся.

Данила свернул толстую дубленку, сунул подмышку.

— Смешно. Но, наверное, обидно.

— Да привыкла я. Они хорошие. Ты лучше скажи, откуда это все? Это же денег стоит!

Она, наконец, оторвалась от маленького машинного парка и, оглядываясь, прошла по гулкому залу, потрогала заляпанное побелкой большое окно, тоже смотрящее на огромный парк. Голоса вспархивали, бились под потолком, расчерченным металлическими трубками.

— Эта контора еще долго пустая будет стоять, до осени. Я с арендатором связался, попросил разрешения, пока ремонт то се, а машинки видишь, старые все, списанные. В доме «Северная Сакура» обновляли технику швейную, я и выпросил. Продал себя в рабство. Буду теткам бесплатно услужать, портреты делать, а через два месяца эти монстры будут наши.

Даша, снова подойдя, погладила рукой старый крашеный металл.

— Какие же они монстры. Работяги. Как мне тебя благодарить, Дани? Теперь к показу всю кожу отошью, спокойно. А мы с Галкой головы сломали, прикидывая, к кому напроситься. У нас все машинки легкие, для ткани. А эти — чистая роскошь.

— И он нашел себе женщину со странными понятиями о роскоши, — прокомментировал Данила, — не нужны ей драгоценности и наряды, дайте ей рычащую промышленную машину, шкуру с мертвой говядины и она все сделает себе сама! Кстати, о драгоценностях, Даш, а где твои в ушках сережки? Старинные, они тебе очень шли. И колечко?

Даша нахмурилась. По ушам с непривычно раздетыми мочками будто потянуло холодным сквознячком. Сказала неохотно:

— Разонравились.

И тут же в кармане куртки приглушенно запищал телефон. Даша стояла, дергая замочек на молнии. На седьмом звонке Данила не выдержал:

— Может, возьмешь трубку?

— Не хочу.

— Ну, посмотри хоть, кто звонит?

— Не хочу. Пойдем к нам, я голодная. Устала…

Еще раз провела рукой по сложному кубику скорняжной машины, накрепко привинченной к большому столу. И пошла к выходу. Сунула руку в карман, телефон пискнул и смолк. Данила шел следом, глядя на опущенные плечи. Что мучает ее? Отчего вздрагивает от каждого телефонного звонка? Это не тот хлыщ, который приходил с худенькой женой и осматривал Дашу в ателье, будто маслом намазывал. Тот в ответ на его угрозы по телефону рассмеялся мягко, уверил, что никаких претензий к Дашиному нынешнему положению не имеет. Пожелал удач всяческих. И что-то в голосе его заставило Данилу поверить. Хотя паскудник еще тот. Здесь что-то еще. Кто-то еще… из ее прошлой жизни. Наверное, тот самый недорокер, полупанк, осветитель.

Встретить бы его, набить морду, как следует… — мечтал Данила, пока Даша, уже привычно отстранив его в кухне от холодильника, готовила простой и быстрый ужин, что-то разогревала, выкладывала на тарелки и, беря в руку вилку, показывала — ешь давай, хватит смотреть…

— Ешь давай! Хватит смотреть!

— А?

— Бэ, Данилкин. Смотри, ухо наколешь и в рот занесешь.

Она села сама и похлопала по колену, зовя Патрисия. Обняла кота, целуя в большую голову.

— Ты мой котей, соскучилась. Раньше весь день на работе вместе. А теперь ты тут трудишься, а я там.

— Ма-арр…

— Марку держишь.

Кот переступал лапами, сверкая белыми носками, прикрывал глаза и бодал Дашу под локоть большой башкой. Она, одной рукой удерживая на коленях тяжелую кошачью тушку, цепляла вилкой лапшу, политую соусом. Что-то обдумывала, поглядывая на Данилу. Отодвинув пустую тарелку, сказала:

— Смешки смешками, но я тебе кругом должна. Живу бесплатно, еще машинки эти, а в рабство — тебя. А у меня даже времени нет — лишний заказ взять, сейчас самая запарка, пока Эллочки нет. Что мне делать, Дани?

— Патрисий за тебя отработает, — утешил ее Данила, острым ножом разваливая апельсин на оранжевые круги с каплями сока, — на, ешь. Мы теперь знаешь, какие популярные? А вчера явилась некая дама, принесла своего сфинкса, жаждала в кресле Патрисия сделать парадный портрет. Но не с ним, а со своим голоховостым.

— Ой…

— Угу, верно ойкаешь. Патрисий ему показал, кто в кресле хозяин. Хорошо на сопернике шерсти не было, не летала. А дама снялась. Но как положено, с Патрисием.

— Мморрда, — неодобрительно подтвердил кот, то ли о внешности голохвостого отозвался, то ли о его хозяйке. И стал вылизывать лапу, попадая шершавым языком по Дашиной ладони.

— Вы мне зубы заговариваете, оба, — расстроилась сонная Даша, с трудом держа глаза открытыми, — я серьезно, а вы. Все против меня. Заговор! А я хочу сама.

— Даже Шанель не сама. Ты же знаешь. Иди-ка спать, а то снова тащить тебя на руках.

— Шанель пошила шинель, — Даша выбралась из-за стола и покачнулась от усталости, — шарфом замотала дрель. Нет, дверь. И жить убежала в отель.

Когда Данила укрывал ее одеялом, сказала жалобно:

— Мне бы времени, Дани. Побольше. Сесть и смотреть, как краска сохнет. Ну, как трава растет. Вот было бы…

— Спи. Я домой поеду, сегодня обещал. Закрою сам. Утром вернусь рано, разбужу.

Он взял со стула Дашин телефон и отключил его, чтоб не затрезвонил посреди ночи. Поцеловал ее, уже спящую, и ушел, обдумывая по дороге, как избавить свою женщину от ненужных звонков.

Даше снилось время. Оно было похоже на густой туман, который казался совсем плотным, кучерявился упругими комками, но поднесешь руку — схватить, проскальзывал сквозь пальцы и утекал, все быстрее. Таял, дразнясь, и показывая в себе картинки: недошитые вещи, задуманные дела, темную фигуру Олега и, вдруг, автомобиль Саши — завоевателя женских сердец, шапку Данилы с простроченным ухом, а потом самого Данилу, с улыбкой, открывающей просвет между зубов, и на голове его — прекрасный шлем с длинными ушами, на теплой флисовой подкладке, с медными клепками и пряжками. Она повернулась, сбивая одеяло, хмуря брови во сне. К такому шлему все надо менять, не таскать же с дурацкой пенсионерской дубленкой или попугайной спортивной курткой… Куртку бы ему, тоже стильную, с меховым воротником и теплой подкладкой. Даша умела такую. Но время. Время! Течет, становясь прозрачным, не хочет остановиться и подождать ее, туманной рекой забирает, унося, все, что не успевается. А Даша стоит с растопыренными пальцами, хватает прозрачные хвосты, хоть самое нужное успеть, сделать в срок, не подвести Галку.

Так и шло оно, текло, все ускоряясь, когда проснулась утром, после быстрого завтрака побежала на работу, поцеловав Данилу в губы, а Патрисия в шелковый затылок. И не останавливалось все три недели, поделенное на отрезки-куски. Кусок в ателье, где шумно и временами весело, а чаще — все со склоненными к машинкам головами, и только согнутые плечи видны. Из примерочной стрекот очередной заказчицы, и Галкин медленный голос. Кусок — в сером свете стылой московской зимы, когда — в магазин и обратно, прижимая к боку пакет с банкой кофе, упаковкой сахара и колбасной нарезки. Еще кусочек — под хруст снега, такого вечного, будто он испокон и навсегда и весны не будет, в темноте, расцвеченной яркими фонарями, а у бока локоть Данилы и у щеки его неторопливые слова о том, как прошел день и что было в нем смешного и грустного. Новый кусок — в гулком и холодном большом зале, где Даша, закутанная в старую куртку, крепко подпоясанная солдатским ремнем, мерно передвигалась от машинки к верстаку, отбивала молотком шов на блестящей коричневой коже, колотила по бронзовым кнопкам и совала очередную вещицу под пресс, затягивая винты. И последний кусок, отрезок тихого полусонного времени в студии, в узкой кухне или в горячей воде маленькой ванной, откуда Данила снова и снова вынимал ее, кутая в большой махровый халат. Смеялся, иногда ругался, сокрушаясь, ну откуда упала на его голову такая! Нет, чтоб сидеть, ноготки крашеные разглядывать, затевая от скуки уютный семейный скандал, а после, помирившись, улечься спать. И не спать, любясь.

И через три недели, аккурат к приезду отягощенной глянцевыми дипломами Эллочки, Галка однажды вытащила всех из-за швейных машин, выстроила в ряд посреди мастерской и распахнула занавеску, за которой висели на вешалках готовые вещи Дашиной коллекции. Первой в ее жизни.

— Ну? — требовательно сказала Галка, оглядывая своих, в меру изможденных соратников-рабов, и повторила, — ну?

Четверо стояли в рядок, молча смотрели. Настя, глубоко семейная, всегда первая во время получения зарплаты (за эти три недели ее старшая дочка научилась варить борщ и лепить домашние пельмени — «чтоб папа не ушел», а младшая привыкла сама делать уроки). Миша, которого дважды бросала огромная Любаня, кидая в унылое лицо поклонника упреки «никуда не ходим, мне скучно и вообще», но не бросила, потому что Галкой была проведена воспитательная беседа, нарисованы радужные перспективы и Любу усадили по вечерам обметывать швы на платьях. Алена, за которой каждый вечер приходил заброшенный муж Соник, и, вздыхая, оставался — заваривал чай, разносил по ателье горячие кружки, покрикивая над склоненными головами «держи, держи, а то зальешь же, черт, переделывать будешь»…

И — Даша, виновница и хозяйка идеи, не заметившая, как пролетели эти двадцать дней, машинально говорившая в телефон «алло», в ответ на голос Олега нажимая кнопку отбоя, бормоча про себя «потом-потом, извини».

За широкими окнами, вскрикивая машинами и лязгая вечными подъемными кранами на вечных столичных стройках, ворочался мегаполис, деревья прислушивались к себе, баюкая тугие еще стылые почки с искрой жизни внутри, дома мигали огнями квартир и неутомимо хлопали дверями подъездов. А на вешалках висели пять белых платьев, разных, от коротенького, как детская сорочка, до длинного, с туманным шлейфом. И под ними на полке разложены были поскрипывающие даже на вид, тугие на взгляд, разные и похожие кожаные вещи, которые, казалось, смотрели на платья и поднимались, как змеи — схватить, обнять, стянуть в кожаных крепких ладонях. Взнуздать, протягивая через локоть или плечо ладные ремешки…

Платья висели, пояса и корсажи, оплечья, браслеты и ноговицы лежали, но пятеро мастеров уже видели тонких девочек, чьи волосы бегут по плечам мелкими кудрявыми водопадами, звеня тихим шепотом леса.

— Вот это я хочу, — вытягивая руку, уверенно сказала Алена.

Галка улыбнулась.

— Ага. Работает. Работает?

Не отвечая на вопрос, Алена повторила требовательно:

— Я надену! Миша!

Миша подошел и поддел вешалку длинным шестом с крюком на конце. Платье, спорхнув, медленно упало на вытянутые руки Алены, и она оглядела всех с восторгом. Сказала тихонько, шевеля пальцами под тонкой тканью:

— Уййй…

Галка собрала с полки кожаную сбрую и подтолкнула Алену к примерочной.

— Пойдем.

Оглянулась и увидела, как поспешает за ними Настя, тоже неся на руках платье, а Миша идет следом с кожаным поясом и охапкой ремешков и браслетов.

А позади, под тонкими нежными подолами осталась Даша, и Галка кивнула ей:

— Мы сейчас.

Потом было много суеты и разговоров, Алена и Настя послушно вертелись, поднимая руки с ниспадающими прозрачными рукавами, и Даша, тихая и пустая внутри, подчиняясь командам Галки, что-то затягивала, шнуровала, прилаживала, чтоб лучше сидело… И, расцелованная всеми, была уведена в чайный угол, где ей вручили кружку, до краев налитую шустрым шампанским, выпрыгивающим на руку щекотными пузырьками.

— Чтоб не последняя, — строго сказала Галка, — поняла? Чего киваешь, язык отнялся?

— Чтоб не последняя, — послушно повторила Даша. И, опрокинув кружку, выпила колючее шампанское крупными глотками. Смеясь, вытерла слезы.

Снятые и снова аккуратно развешанные платья парили над привычным беспорядком, как белые туманные облака. За окнами чернел вечер, весь в золотых пятнах фонарей и автомобильных фар.

— Попросишь Данилу, пусть отснимет. Нас тоже, для памяти. Мишка! — Галка обняла Мишу за плечи, — тебе придется вместо Любани платьице надеть. Она не влезет.

— А мы ее ремнями! — радостно предложил Миша, слегка уже невнятно, наливая себе еще.

— Ну, тоже дело, затянем вдоль и поперек, снимки продадим в эротический журнал, — Галка аккуратно потерла накрашенные глаза, хлопнула по столу сильной ладонью:

— Так. Завтра всем выходной, песни-пляски, винище, водка, все, что захотите. Послезавтра — похмелочный день, кто хочет — на работу, кто не хочет — дом-диван-телевизор. А в понедельник все с цветами, в парадной форме, встречать Эллочку. И снова в бой. Пойдем, Даша, покурим в подъезде.

В большой тишине подъезда бормотал из раскрытой двери вахтерской каморки телевизор. Консьержка высунулась, оглядела девочек и скрылась, оставив дверь настежь и под нос себе рассказывая про «ходют и ходют, милиции на них нет». Даша курила, пуская дым в черное стекло, и он расплывался прозрачной медузой. Галка тыкала пальцем в телефон, набирая смску.

— Аниска двоек нахватала, придется воспитывать теперь и за прошлый месяц и на будущий.

— Галь? А вот скажи мне. Кто-то пишет романы, или картины рисует. А мы с тобой — платья шьем. Ведь их сносят. Выкинут в тряпье. А мы всю жизнь на это положим. Ты думала об этом?

Тилиликнул телефон, отчитываясь — доставлено. Галка спрятала его в карман накинутого пальто, затянулась тонкой сигареткой с золотым пояском.

— Даш, я просто мастер. Делать вещи люблю, людям их носить радостно. Мне хватает.

— А мне нет. Мне хочется знать, для чего я и зачем все это.

Даша потушила сигарету, тыкая окурок в старую жестянку, запахнула куртку на груди. В подъезде гуляли сквозняки. И заговорила горячо:

— А я вот что думаю. Если у человека есть талант к чему-то, пусть это даже не романы и не картины, то человек должен это делать, как можно лучше. И наплевать, что вещи износятся, придут другие мастера и сошьют еще платьев — уже для новых людей. Так идет жизнь и так — правильно. Потому что это согревает души.

— Ты, Дашка, философ. И настоящий мастер. Знаешь, как во всяких сказках, там если пишут «Мастер», то обязательно с большой буквы. И не зря. Потому у тебя и получилась коллекция.

— Если бы не ты…

Галка замахала рукой, придерживая пальто:

— Ладно тебе. Я пойду, надо на завтра план расписать и по домам.

— Ты иди, я постою еще.

Оставшись одна, Даша прислонилась к черному стеклу плечом, царапая его ногтем, выписывала буквы. Орхидея. Единорог… В дальнем конце подъезда, за углом, хлопала дверь, впуская с улицы замороженных людей, слышались голоса и шаги, гудение лифта. И когда запиликал в кармане телефон, Даша достала его и, глядя на номер, спокойно нажала кнопку.

— Алло? Привет, Олег. Помолчи, пожалуйста. Сережки тебе нужны? Верну. Сам приедешь? В среду? Отлично. Что я еще тебе должна? Ах, за квартиру, за три месяца последних? Прекрасно. Найду. А потом вычеркну твой телефон и заявляй, куда хочешь. Значит, в среду, в обед. Я выйду к тебе.

Дав отбой, сунула телефон в карман и пошла в мастерскую. Когда за ней закрылась дверь, из-за угла выступил Данила. Расстегивая молнию дутой ярко-синей куртки, постоял, размышляя над услышанным обрывком разговора.

После чая с шампанским, и поздравлений народу, забрав Дашу, он шел молча, поглядывал на ее серьезный профиль, ожидая, расскажет или нет. Но она молчала и Данила, закипая, обиделся. Неужели она настолько не доверяет ему, что боится рассказать о своих неприятностях? Ведь живут вместе и, кажется, все у них складывается. Он ее любит. Любит?

Он споткнулся, и Даша схватила его рукав:

— Не упади, ты чего?

— Ничего, — буркнул Данила и, освободив руку, сунул ее в карман. Шел, независимо посматривая по сторонам, и что-то насвистывал. Допрыгался, значит. Любит…

— Да что с тобой? — снова спросила Даша, глядя, как желтые полосы света проплывают по серьезному, почти злому лицу.

— Не мешай. Я думаю.

— И думай, — обиделась Даша, — подумаешь, мыслитель какой, — и, выдернув руку, пошла поодаль, надув губы.

Так по отдельности, но рядом, молча вошли в холл высотки и молча поехали в лифте наверх. Перекидываясь отдельными словами, поужинали, и Даша ушла в спальню, прихватив книжку. Положила ее, раскрытую, на грудь поверх одеяла и скорбно задумалась, глядя в смутно белеющий потолок. Приехали… Она такой подвиг совершила, а он, видите ли, думает. Ну и ладно. Вот Патрисий, он теплый и родной, он Дашу не бросит. Вот если бы и вправду Патрисий получал денег за свое позирование, то сразу отдал бы их Даше, и она ка-ак швырнула бы Олегу в лицо, и полетели бы купюры, переворачиваясь в воздухе, а он кинулся бы их собирать, ползая на карачках, ловя руками… Черт знает что, ведь такая была любовь. Нужна она, если так заканчивается?

Книжка на груди поднималась и опускалась, а Даша, закрыв глаза, следила за полетом цветных бумажек, которых все больше — целая метель…

Данила, сидя в кухне, ждал, слушая мерно капающий кран, чтоб уж заснула наверняка. И когда нога совсем затекла и прижатая к стене спина заныла, встал. Тихо прошел через темную студию, тихо открыл дверь в спальню. Оглядываясь на спящую Дашу, зашарил рукой в кожаном рюкзачке, кинутом на низкий табурет. Нащупал гладкий камешек телефона, выудил его, сжал в руке и вышел, плотно прикрыв за собой двери.

Не включая свет, сел на пол за тахтой в студии и, время от времени прислушиваясь, стал тыкать кнопки телефона.

Вот. Принятые звонки. 19.30. Олежа. Олежа! Ишь как ласково…

— Еще бы зайчик написала или котик… — он, размышляя, смотрел на белые буквы. Это не сизый красавчик Саша, у которого всего грехов — поухаживал за Дашей в ресторане. Это похоже, тот самый. Из-за которого полетела в Москву, бросив хорошую работу и свой дом. Конечно, в столицу многие рвутся, хоть тушкой, хоть чучелком, но она не похожа на охотниц за пропиской, совсем не похожа. Или он ошибается?

Он встал, держа палец на кнопке вызова. Выйти сейчас к лифту, позвонить этому козлу, под которым она лежала, такая длинная, долгая ногами и волосами, закрывала темно-серые глаза от наслаждения. Любила… И сказать ему…

Аккуратно убрал палец и заблокировал телефон. А вдруг она ждет, не дождется среды? Вон как разговаривала с ним по телефону, спокойно, свободно.

Прокравшись в спальню, сунул телефон в рюкзак и поворошил в нем вещички, чтоб закопать поглубже. Постоял над спящей Дашей. И снова ушел. Пройдя тихую пустоту студии, выскочил к лифту и, открыв соседнее помещение, вошел в холодный зал, где у стены молчали черные в темноте уставшие машины.

А на захламленном верстаке, яркий даже в сумраке, расцвеченном дальними огнями за голыми стеклами, красовался букет, разбросав в стороны тонкие руки веток. Данила ездил за ним на окраину, в ботаническое хозяйство, где в оранжереях цвели тюльпаны и фрезии, заходились в тонком зимнем запахе розы. Он выбрал не розы. И не орхидеи. Только там, у пожилой хозяйки с цепким взглядом, цвели задолго до весны срезанные ветки миндаля, абрикоса и сливы. Цвели по-настоящему, и невидимым шлейфом стекал с лепестков медовый запах.

Данила взял двумя руками стеклянную вазу, грубую, с пузырями в толще синего гутного стекла — свою любимую, специально из дома тащил. И понес ее Даше в спальню, на тумбочку у кровати.

— Мыслитель, ага, — прошептал себе на ходу.

Если весь день потратил на эти цветочные нежности, изо всех сил стараясь не ошибиться, попасть в самое сердце, тут и коту понятно — любит…

Глава 19. Бои не местного значения

В которой жизнь показана с анатомической и членовредительской стороны: Элла грудью идет на приступ, соперники встречаются лицом к лицу, а после в ход идут руки и ноги, даже пластмассовые…

В среду опять выглянуло солнце, и не было его всего-то неделю, а казалось — вечность. Даша, сидя за машиной, поглядывала в окно, так часто, что Элла, наконец, встала рядом и, раздувая ноздри точеного носика, скандальным голосом заявила:

— Если ты и дальше будешь совать дорогую ткань, не глядя, оштрафую! Вычту из зарплаты.

Даша надавила педаль. Машинка взвыла, заглушая голос.

Элла злилась не зря. Приехав из Таиланда, она явилась в ателье, швырнула на стол раззолоченный диплом с подколотыми к нему фотографиями и ушла к телефону — дрожащим голосом созывать задушевных подружек. Народ сгрудился у стола, рассматривая бумажки и тихонько посмеиваясь. Галка утомленно улыбалась, мол ничего неожиданного. А Мишка даже вздохнул, жалеючи, глядя на Эллочкину напряженную спину, обтянутую тесным жакетиком под крокодила.

Диплом радостно сообщал, что дизайнер Элла Валентиновна Брыкалова заслужила высшие баллы на показе за две привезенные вещи. Платье «Поехали кататься», выполненное в ироническом русском стиле, и вечерний туалет «Роза в снежке». О шнурках и рюшах диплом деликатно умалчивал. Даша вспомнила, как они поздними вечерами, без удержу смеясь, шили это самое «Поехали кататься». И — получилось. На фотографиях сердитая Элла стояла рядом с двумя манекенщицами, наряженными в платья безымянного ателье, а фоном им была небольшая толпа аплодирующих зрителей.

— Я новости читала на сайте, — шепотом поделилась Алена, — там ей всякие дифирамбы поют, за вкус и смелость и вообще. Это они про наши вещи.

— Софочка! Ты мне нужна! — рыдающим голосом восклицала в телефон увенчанная дизайнерша.

Простить внезапной славы, заработанной не своей головой, она не могла. Зато могла отвлечься. И, уже без страдальческих ноток в голосе, закричала, вдохновляясь:

— Софа! А знаешь что? Вези сейчас своего художника, а? Я на курсы боди-арта записалась, ну так неимоверно креативно все! И у меня идея! Жду.

Через час любопытная Софочка явилась, таща за рукав нервного молодого человека с крупной не по размеру головы лысиной. Нехватку волос на темени возмещал длинный жидкий хвост на затылке и борода, заплетенная косичкой. Элла, оставив в покое Дашу, стрекотала, подскакивая к богемному юноше, шикала, прикладывая длинный острый палец к губам и, подозрительно оглядываясь, наконец, утащила гостей в холл, плотно прикрыв двери. Настя выглянула из раскроечной и закатила глаза, слушая суету. В холле смеялись, вскрикивали, хлопала дверка примерочной кабинки.

— Сколько энергии пропадает, — сказала Галка, не поднимая от работы кудлатой головы. А Даша снова посмотрела в окно. В кармане джинсов лежала свернутая пачка купюр и коробочка с серьгами и колечком. Она волновалась. Скорее бы все закончилось.

С деньгами получилось очень удачно. Поутру только набралась решимости попросить у Галки взаймы, как та, уведя ее в примерочную, достала потертый бумажник.

— Ты везучая, как черт, Дашка. Твой сексуально неуспокоенный Ефросиний оказывается, юрист и очень хороший. А главное — к нам со всем интересом. Это страховка, за нашу витрину. Прикинь, у нас покрали весь брак, а мы еще получили за это деньги!

И, отсчитав немалую сумму, добавила сокрушенно:

— Парочка таких краж, мы бы и самовыкупились. Тем более Элка от жадности в боковую витрину пластик поставила, абы как, его теперь кулаком выбить можно.

Даша с радостью приняла деньги, жалея лишь о том, что не сможет купить на них присмотренную для летчицкого шлема черную лайковую кожу. Но зато Олег оставит ее в покое.

— И, правда, кого высматриваешь? — Галка тоже подошла к окну.

— Я… — Даша вдруг увидела на фоне сетки-рабицы знакомый силуэт, освещенный зимним солнцем, и тут же в кармане рубашки запищал телефон.

— Потом, Галя. Хорошо?

Накидывая куртку, заторопилась к выходу. Но в холле остановилась, опешив от неожиданности. Новогодний донжуан Саша раскинулся в кресле, положив ногу на ногу, и постукивал ключами по глянцевому журналу. А тихая Оленька сидела, сложив на коленях худые ручки, и робко улыбалась Даше, как старой знакомой. Та покраснела, опуская глаза. Поздоровалась, огибая стол. Но из примерочной высунулась голова Эллы, — придерживая какие-то лоскуты на груди, патронесса поинтересовалась возбужденным голосом:

— Куда собралась? Не видишь, у тебя примерка!

— Элла… Валентиновна… я, мне покурить. Срочно.

— Издеваешься? — этот вопрос в последнее время сотрудники слышали все чаще. В кабинке слышалось шебуршание и смешки, изредка раздавался монотонный голос живописца.

— После примерки покуришь. Не заставляй клиентов ждать! — и, сменив злобную гримасу на умильную улыбку, хозяйка обратилась к Александру, — главное правило, клиент всегда на первом месте! Днем и ночью, в будни и праздники!

Даша нервно хихикнула. С новогодними праздниками Элла угадала. Телефон снова зазвонил.

— Элинька, краска же сохнет! — закричала за фанерной стенкой невидимая Софа. Голова Эллы немедленно скрылась в примерочной, а Даша заторопилась к двери, которая сама раскрылась ей навстречу. С деловым видом, держа перед собой большую лампу-вспышку с черной рукояткой, в мастерскую ввалился Данила в распахнутой дубленке.

— Я обещал фотосъемку. Вот, пришел, — фальшиво-бодро доложил всем.

— К-какую фотосъемку? — растерянная Даша попыталась сосчитать про себя количество мужчин, имеющих к ней отношение и вдруг оказавшихся в непосредственной близости.

Данила, будто услышав ее мысли, снимая с камеры чехол, зорко глянул на Сашу.

— Какую-какую… обычную. Фотограф я или кто?

Телефон в кармане замолчал и снова залился радостными трелями. Даша ткнула в кнопку и крикнула раздраженно:

— Да сейчас я! Сейчас!

Данила прижал камеру к дубленке и вопросительно посмотрел.

— Ты с кем это?

— Ни с кем.

И, протискиваясь мимо него к дверям, ласково попросила дрожащим голосом:

— Данечка. Данила Андреевич. Вы тут делайте съемку, а я на минуту.

— Стой! — грозным, как весенний мяв Патрисия голосом, крикнул Данила, хватая ее за край куртки. Даша вывернулась и побежала по гулкому вестибюлю, разбрасывая эхо шагов по серым стенам.

— Да-аньчик! — из кабинки, подбирая подол длинного балахона, вынырнула Элла, распространяя вокруг себя запах коньяка и почему-то краски, вцепилась в локоть Данилы длинными коготками и потащила его в мастерскую, щебеча на ходу:

— Иди, иди скорее в витрину! Миша! Немедленно сюда! Включай свет! Девочки! Ну-ка, быстренько! Аврал, штурм, у меня идея!

Она плотнее запахнула балахон и значительно улыбнулась Даниле:

— У меня — сюрпри-и-из! Девочки!

Миша вздохнул и покорно подошел на зов.

— Рекламный буклет, — выкрикивала Элла, озирая свое войско изрядно косящими глазами. — Название! Придумала название! «Элла Вэлла», суперское название… А… на… обложке!..

Приговаривая, толкала Данилу к лесенке у окна, а тот упирался, порываясь броситься за Дашей. Но вдруг увидел через задранные вверх жалюзи: вот она Даша, решительно идет по затоптанному снегу к высокой мужской фигуре. Элла тащила пленника мимо окон, Данила покорно шел, не сводя глаз со встречи на краю автостоянки. И подойдя к лесенке, сам устремился к распахнутым на улицу просторным стеклам. По-медвежьи двигая манекены и цепляя ботинками волны синего шелка, проскочил к витрине и, не обращая внимания на Эллу, вытянул шею, напряженно вглядываясь.

Даша, кутаясь в куртку, встала напротив Олега, глядя на освещенное зимним солнцем узкое породистое лицо. Тот усмехнулся с видом победителя, опустил руку с зажженной сигаретой.

— Привет, Дашута!

— На! — протянула ему коробочку.

Но Олег не взял. Пряча руки за спину, разглядывал пылающее лицо и сердитые глаза:

— А ты изменилась…

— Мне наплевать, что ты… Бери свои вещи и уходи.

Шагнула к нему, вытягивая руку с футляром. Олег отступил.

— Хоть бы спросила, как дела, Олежа? Помнишь, так называла? А еще — князь Ольгердт. Помнишь?

— Не помню. Мне пора. Начальница ждет!

— Эта что ли? — он посмотрел в витрину, где в ярком электрическом свете шевелились фигуры, — не ври. Она и не глядит. Мужик уставился на нас, а баба руками машет, болтает что-то. Что смотришь? — крикнул он вдруг.

Данила уперся ладонями в боковое стекло.

— Ну и рожа у козла. Чего пялится? Очередной, что ли? Уже прописал тебя в своей койке? А?

Даша швырнула коробку на снег под ноги Олегу и вытащила из тесного кармашка джинсов сложенную пачечку бумажек.

— Вот твои деньги. Видеть тебя не хочу больше!

— А мне поговорить надо.

— Ты уже много. Поговорил. По телефону. И ночью. Когда я звонила!

Олег польщенно улыбнулся, кивая.

— Ага, ревнуешь. Так я и думал, — и, сменив тон на более милостивый, продолжил:

— Ладно, Дашка. Повоспитывал немного и хватит. Я же мужчина. А ты… Место свое знать должна. Спрячь бабки. И серьги возьми. Я подарки обратно не беру.

Даша, тяжело дыша, сжимала в руке бумажки. Олег выбросил сигарету, сунул руки в карманы и горделиво выпрямился:

— Порезвилась и хватит. Собирай вещи, поедем.

Даша медленно опустила руку с деньгами. Смотрела на самодовольное лицо Олега и мысли комкались, как бумажки в потной руке. Она жила в мастерской, бездомная и несчастная, мучилась одиночеством и бессонницей на старом скрипучем диване, пряталась от вахтерш… плакала… А он ее, значит, просто воспитывал? Не веря услышанному, хрипло проговорила:

— Так ты меня простить пришел?

— Конечно! — величественно согласился Олег, — а ты и поверила, что я в ментовку? Эх ты… Неблагородно, Дашута. Ну ладно, так и быть, я тебя прощаю. За этого кота помойного тоже.

— Ах, за кота, — низким голосом произнесла Даша. Олег поднял с грязного снега коробочку, сверкнули на синем бархате длинные серьги. Вынув кольцо, встал на одно колено и, шутовски улыбаясь, крепко взял дашины пальцы.

— И чтоб не снимала. Ясно?

Даша, застыв, смотрела на смуглое лицо с темным румянцем на красивых скулах, на четкие яркие губы, изогнутые в красивой усмешке. За ее спиной в окнах белели блинами лиц и растопырками ладоней мастера. И, прислонясь к свежевставленному стеклу, стоящий в витрине Данила увидел, как Даша склоняет голову к красавчику, что упал перед ней на колено и держит за руку, сволочь. За руку! Надевает на палец блестящее колечко. А она — стоит себе…

— Да-аньчик! — раздался за спиной значительный голос Эллочки. Данила не повернулся.

— Сюрпри-и-изз, — капризно протянул голосок и вдруг цепкие руки схватили его за локти. Данила обернулся в бешенстве. И в ужасе попятился от полуобнаженной Эллочки, царским жестом сбросившей под ноги испачканный балахон. От пояса лосин до голых плеч креативная дизайнерша была размалевана красными разводами и зелеными кляксами, чернели поверх рисунка кривые буквы, уползая под грудь и в подмышки. Элла подбоченилась и, делая роковое лицо, пропела, наступая:

— А на обложке буду я, вся в боди-арте. Снимай скорее!

— Уйди, — шепотом попросил Данила, шаря рукой позади себя. Элла, дыша коньяком, которым добавляла себе творческой смелости, подступила вплотную.

— Снима-ай, а то вымажу! — и, хихикая, прижалась к Даниле крашеной грудью.

— Изыди, — неожиданно для себя заговорил Данила на старославянский манер. Рука его, путаясь в волнах шелка, ухватила что-то позади, и он изумлением посмотрел на белую пластмассовую ногу (запасливый Миша все же принес со склада кипу пластмассовой расчлененки и тайком от всех сложил ее на боковую полочку за драпировками). Держа ногу наперевес, Данила, спохватившись, повернулся к окну. Но Элла изыдеть не пожелала, и с хохотом роковой женщины вцепилась ему в спину. Отмахиваясь ногой, он зарычал, не отрывая глаз от Даши и ее кавалера. И, уворачиваясь от Эллы, вдавился в стекло.

— Ну что, — промурлыкал Олег, грея в руках Дашину руку с надетым колечком, — поехали, заяц?

И, не забывая поглядывать в сторону зрителей, медленно встал. Красиво привлек Дашу к себе, целясь поцелуем в губы.

— Да я!..

Даша хотела сказать. Нет, крикнуть. Ведь спать не могла, мучалась, было ей тошно и больно. А он, этот! Этот! Нет, не крикнуть — кинуться на него, с кулаками прям, вот сейчас…

Но не успела. С глухим пластмассовым треском из боковой витрины вывалился Данила, спланировал на куске прозрачного пластика в сугроб. И, размахивая рукой с зажатым в ней белым длинным предметом, выкарабкался, топча визжащее стекло. Оскальзываясь, давя пластик ботинками на длинные блестящие куски, выбрался из снега и рванулся к Олегу, опуская ему на голову — голую пластмассовую ногу от манекена.

— Нога! — заверещала в разбитой витрине Элла, напяливая на себя балахон, — милиция! Нога! Моя!

— Пошел на хуй! — грозно завопил Олег, падая на бок и откатываясь к сетке-рабице. За сеткой радостно и зло залаяли лохматые собаки, гремя жестяными мисками. Выглянул из разбитой дощатой хижины сторож, и быстро выбежал, на ходу надевая старый тулуп, остался смотреть, покрикивая на собак.

— Ты это кого? Послал? — хрипел Данила, наваливаясь на соперника, — козел…

Два неуклюжих от зимней одежды тела покатились, звеня сеткой и ударяясь о столбики. Сторож, приплясывая, на всякий случай грозно заорал. А из дверей подъезда, визжа, выскочила консьержка.

Даша ахнула, кинулась вслед за катящимся клубком, и, не разбирая, стала колотить по плечам и спинам кулаком с зажатыми в нем деньгами.

— Ес-ли ты еще раз… Сю-да, — приговаривал Данила, пиная Олега коленом под ребра, — к ней если хоть раз…

И замолчал на полуслове, получив удар в нос. Олег, тяжело дыша, вскочил, поднял ногу, целя ботинком в голову соперника. Даша налетела на него и повисла, цепляясь за плечи.

— Скотина! Не тронь!

Олег отшвырнул ее и тут же упал сам, когда Данила вцепился ему в ногу и дернул.

— Милиция! — верещала замотанная в балахон Элла, выбегая на крыльцо с рукой от манекена, — арестуйте!

Вслед за ней выскочил Саша и понесся к дерущимся, расшвыривая комья снега дорогими туфлями. Оленька на крыльце разрыдалась, ломая руки. Юбка, наметанная по бокам, сползала на худые коленки.

— Ага! — весело заорал Саша, врезаясь в пыхтящий клубок, и стал сажать удар за ударом, не слишком разбираясь, кому попадает. Олег завопил и откатился, придерживая ухо. Ящерицей отползая к кустам, вскочил и, прихрамывая, обежал подальше сопящих бойцов. За ним по снегу тянулась цепочка алых пятен. Оглянувшись на нее, Олег всхлипнул и, нагнувшись, подхватил раскрытую коробочку, зашарил по снегу, разыскивая выпавшую сережку.

— Придурки. Козлы. Да пошла ты… Дура!

Выкрикивая, запихивал в карман фамильные драгоценности. Данила, отцепившись от повисшего на нем Саши, в два прыжка настиг его и повалил наземь.

— Ду-ра?

Вопрос сопроводил еще один удар, и Олег снова свалился на снег, прикрывая голову руками. Коробочка упала рядом. Данила выпрямился, хрипло дыша и, оглядывая поле боя налитыми кровью глазами, проревел что-то нечленораздельное.

— Щас бить себя кулаком. В грудь, — взволновалась Алена у окна, — я в телевизоре видела. Бибиси, про горилл.

— Я! Я тоже! — подскакивая среди швейных машин, закричал Миша и благоразумно добавил, торопясь к выходу, — пока ментов нет.

Но вместо милиции к битве подоспела Эллочка, беспорядочно размахивая пластмассовой рукой.

— Сволочи! Моя витрина! Вы мне! Заплатите!

Пластмассовая рука треснула Данилу по спине и, пискнув, воительница свалилась, когда он, отмахиваясь, как от комара, попал ей по щеке разбитой в кровь ладонью. Саша, снова радостно зарычав, кинулся на помощь даме, летя по воздуху наискосок, как супермен. И Данила пал рядом с Эллой, вырубленный, наконец, мощным ударом в челюсть.

Подбежавшая Даша бросилась на коленки, подхватывая голову своего героя.

— Дани? Даничка! Ой, Данилушка мой, ы-ы-ы, — по-бабьи запричитала в лицо с обморочно закрытыми глазами.

— Так ему и надо, — сидя поодаль и осторожно крутя головой, отозвался Олег. Даша немедленно прекратила крик и выпрямилась. Олег замолчал и на всякий случай отполз подальше. Не вставая, сжал коробку в грязной руке, и с ненавистью глядя на Дашу, хрипло выругался.

— Да заткнись уже, — велел Саша. Он стоял, покачиваясь, рядом всхлипывала Оленька в сползающей юбке.

Под разноголосый лай собак и улюлюканье ушибленного в капот случайного автомобиля, от крыльца бежал опоздавший Миша, таща аптечку, в которой мирно доживали свой век таблетки анальгина и зеленка. За ним неслись остальные зрители в наспех наброшенных куртках и пальто.

Данила захрипел и откашлялся, приходя в себя.

— Я тебя… — начал было снова, ворочая заплывшим глазом в поисках врага. Но Даша, убедившись, что возлюбленный жив, приказала:

— Все уже. Сиди.

— Вы мне заплатите, — прорыдала Эллочка, опираясь на Мишину руку, — о-о-о, за все заплатите! За витрину, и ногу, и, и…

Даша подбежала к сидящему на снегу Олегу. Нагнувшись, выдернула из его руки злополучную коробку.

— Эй! Это мое! — закричал несостоявшийся жених, сердито глядя вслед.

— Перебьешься, — ответила, не оборачиваясь. И, подойдя к Элле, сунула той футляр, сорвала с пальца колечко.

— Это за витрину. И вот еще, — разжала кулак с комком бумажек, — хватит?

— Ты уволена, — прошипела хозяйка.

Но та уже бежала к Даниле, рядом с которым Настя трясла над комком ваты пузырек с зеленкой.

— Вы все уволены! — Элла взмахнула пластмассовой рукой, на которой поубавилось целых пальцев и, поддерживаемая сострадательным Мишей, побрела к подъезду. На крыльце, теряя шлепанцы, подпрыгивала счастливая консьержка.

— После недели моды — хоть сто раз, — хмуро сказала вдогонку Галка, — без нас ты все равно никуда.

Данила постоял, покачиваясь. Освободился от дашиных рук.

— Я сам.

И пошел к Саше. Тот, улыбаясь разбитым лицом, с удовольствием подставлял его Оленьке, которая, роняя слезы, бережно стирала кровь кружевным платочком. Увидев Данилу, заступила мужа, вытягивая перед собой слабые руки, крикнула дрожащим голоском:

— Не смей!

Но Саша, отодвинув жену, шагнул навстречу. Несколько секунд они стояли, рассматривая друг друга. У Данилы стремительно вспухала щека, глаз совсем закрылся, а ссадина около уха кровоточила, пачкая плечо. У Саши багровел рубец на лбу, одно ухо было изрядно больше другого. Подняв руку, он посмотрел на свои разбитые костяшки. Потом на Данилу. Снова на руку. И, рассмеявшись, протянул ее.

— Ну, чё?

— Ну… — Данила оглянулся на Дашу. Та разглядывала его ссадины, страдальчески сведя темные брови, и, кажется, не очень понимала, о чем они говорят.

Данила протянул свою руку недавнему сопернику и оба заржали, как два жеребца, свободно и громко, откидывая головы.

— Пошли, что ли? — оглянувшись, Данила прижал Дашу к себе. Тесной небольшой толпой они двинулись к подъезду, оставив Олега сидеть на грязном, запятнанном кровью снегу.

Только Миша, отведя Эллочку, вернулся, подскакивая, и, возвышаясь над поверженным врагом, уставил на него палец:

— И дорогу забудь! Понял, ты? Олень… комолый!

Когда ввалились в мастерскую, Эллочка уже схватила ключи от машины, стеная, сунула руки в рукава модной шубки и простучала каблуками к выходу, ни на кого не глядя. За ней следом торопились растерянная Софа и витающий в облаках богемный художник, оставшийся не представленным.

— Чай? — спросила Галка, звякая крышкой старого электрического чайника, — Дарья, умойся и примерку-то, закончи.

Даша молча потянула Данилу за рукав к умывальнику. Настя с Аленой ползали у окна, щелкая задвижками — из разбитой витрины тянуло холодом.

Нагнувшись над раковиной, Данила послушно поворачивал голову, пока Даша бережно, набирая в горсть теплой воды, смывала с распухшего лица кровь и грязь. Отплевываясь, спросил:

— Ты этой крокодилице деньги отдала? Много?

— Да все. Плевать. Только на продукты теперь не будет, и Патрисию опилок надо купить.

— Я как увидел, что он перед тобой, на колено. Ну и…

— И что?

— Я подумал. Кольцо, то се… А вдруг ты сейчас — к нему. Там квартира все же. И была ведь любовь.

— Дани, я сейчас тебе добавлю. К синякам.

Ее вдруг затрясло и, прислоняясь к холодному кафелю, Даша заплакала навзрыд. Вытирала лицо мокрыми руками, оставляя на щеках грязные разводы.

— Ты чего? Ну, глупая. Что такое?

— А думаешь, приятно? Смотреть как вы, ты. Там, на снегу…

Данила, морщась, вытер лицо полотенцем.

— Жалеешь его, да?

Даша, прерывисто вздыхая, посмотрела с упреком.

— Жалею, конечно. Что все так — нелепо. Что он оказался козел. А ты подумал, я прям убегу с ним, а тебя брошу?

— Ну, мало ли…

Она забрала испачканное полотенце и вытерла слезы. Все еще всхлипывая, уточнила:

— В стекло кинулся, дурак. Ведь порезаться мог!

— Не, это ж пластик. И я перед собой ногу держал.

— Господи, Дани…

Он пригладил торчащие волосы и согласился скромно:

— Я умный.

Когда выходили из умывальной, снова спросил:

— Все деньги отдала? Из-за меня?

Потом пили чай. Оленька не сводила с мужа встревоженных глаз и время от времени вытирала слезы. Саша, упоенный недавней битвой, сверкая глазами, пустился в долгий рассказ о том, как в Рязани они ходили драться на соседнюю улицу, какие железные правила соблюдали и какими приемами пользовались. А Данила поглядывал на нервно смеющуюся Дашу и, удивленно вскидывая распухшую бровь, что-то свое соображал, опаздывая смеяться вместе со всеми.

Глава 20. Провалы и авралы

В которой Даша на собственной шкуре познает, что остановка на полном скаку отменяет любые страхи, Элла продолжает мучить мироздание креативами и проектами, а мироздание в ответ нагнетает напряжение и ввергает мастеров в лихорадочную спешку

Весна в Москве походит на спящую красавицу в заброшенном номере большой гостиницы. Вокруг кипит жизнь, хлопают двери, кто-то идет по коридору, топая мокрыми ботинками, кто-то кричит, с улицы доносится гул, нескончаемый, вечный. А она — спит. И кажется, будто и не ждут, как-то обошлись: продолжают шуметь, торопиться, бегут после работы в театры, ночные клубы, или просто в супермаркет по дороге домой. И только мальчик, таща за собой яркие пластиковые санки, остановится возле застывших кустов на краю детской площадки, наклонит голову и прислушается, глядя на толстые неподвижные почки. Он помнит, что тут, на изогнутых ветвях были зеленые листья, которые, пожелтев, упали под ноги, и снег засыпал даже память о них. Для мальчика лист на ветке, улитка на листе, и пух одуванчика важнее всех мировых новостей, выплескивающихся в головы взрослых. Он видит мир таким, каков он есть. Он знает — скоро, уже скоро.

И знание его — как поцелуй. Тот самый, из сказки. Потому весна просыпается. Слушает шум за дверями. Она не может подвести мальчиков и девочек всех возрастов, даже тех, кто вырос, забыл о главном и готов пропустить ее приход. Пусть суетятся, думает она, садясь на смятые простыни из уставшего снега. А я все равно приду.

— Даша, что ты там торчишь? — Галка на вытянутых руках унесла в угол к вешалкам новое платье, передала его Мише, и тот, балансируя на стуле, повесил на штангу под потолком. Спрыгнул, и вдвоем они постояли, рассматривая. Потом Галка задернула занавеску и снова повернулась к Даше, уткнувшейся в стекло носом. Та вздохнула и слезла с табурета.

— А снег уже тает, — сказала с надеждой. И с сомнением добавила, — точно, тает!

— Да ну, еще март не кончился.

— У нас тюльпаны цветут. И нарциссы. Тимка уже на море был, разулся, дурак, и ходил по воде, — она села за машину и пригорюнилась, подпирая щеку рукой.

— Даш, ну-ка, глянь — Галка встала рядом, держа в руках очередной крой, выпятив губу, поддевала ножницами нитки в рисунке и, выдергивая, подрезала, — если по кругу отстричь, получится с просветами. Здорово?

Даша неохотно оторвалась от стола. Погладила краешек шелка.

— Ага. Может, сперва раскроить? А проредить на фигуре потом?

— Так и сделаю. Скоро Ирена придет, прикинем на нее второе, разметим. И посажу Аленку, пусть ковыряет. Будут сплошные воздуха и кружева. Завязывай с тоской, через две недели показ. Сейчас заказчица новая явится. О, вот!

В приемной, поправляя каштановые с сединой кудри, несмело топталась дама средних лет, в изрядно поношенном черном пальтишке и сбитой набок тусклой норковой шапочке. Вошедший следом Ефросиний Петрович, раскланиваясь с дамой, махал рукой из двери. Даша, улыбаясь ему, встала, но Галка покачала головой:

— Это ко мне. По делу.

Подмигнула и скрылась в холле. С недавних пор Ефросиний стал забегать в ателье часто. Они с Галкой уединялись в примерочной и подолгу шептались. Благо Эллочкин дизайнерский энтузиазм после драки и опять пострадавшей витрины, изрядно остыл, она появлялась в мастерской на короткое время и то не каждый день.

Даша посидела за машиной еще и, чувствуя, что работа никак не идет, пошла к Насте в раскроечную. Села на диванчик, тот самый, на котором спала, и стала смотреть как Настя, ложась на просторный стол крепенькой грудью, рисует на прозрачном зеленом шифоне, иногда сверяясь с цифрами и картинкой на помятом листочке. Постукивал мелок, еле касаясь тонкой ткани, сверкали наточенные лезвия ножниц. Удивительно все же, как получается платье. Сперва — в голове, и там оно совсем готовое, будто живое. Потом ткань распадается на десяток выкроенных кусков, — и так приятно наметывать, собирая в целое, представляя, как заказчица поднимет голые руки, подчиняясь, и платье скользнет по плечам и бедрам. И наступает провал. Вещь исчезает. То, что надето на женщину — совсем непохоже на рисунок, кажется, место этому тряпью в мусорной корзине. Тут широко, там стянуто, топорщит или провисает. После первой примерки клиентка с большими глазами уходит оплакивать свою, еще полчаса назад, вроде бы симпатичную, фигурку. А мастер садится подгонять, наметывая и вынимая булавки. И потихоньку будущая обновка выбирается из провала, с каждым днем становясь все ближе к тому, задуманному прекрасному платью. Еще чуть-чуть и происходит встреча. Платье, что появилось в голове, сливается с тем, что сшилось. Ура, маленький праздник.

— Даша. Подойди к нам, — окликнула ее Галка.

В холле дама приподнялась в кресле, отвечая на Дашино приветствие. И села, вертя ручки большой хозяйственной сумки. Галка отодвинула тетрадь.

— Проблема такая. Дарина Васильевна — директор детского дома, в Подмосковье.

— Завуч, — поправила гостья, — по внеклассной работе.

— Да. У них десятого апреля весенний бал. Четырем именинницам надо отшить платьица, в подарок на день рождения. Возьмешься? С Мишей.

Дама с надеждой посмотрела на них. Облезлая шапочка съехала, открывая седые волосы, и Даше захотелось протянуть руку и поправить, чтоб не торчали жалко выбившиеся из прически пряди.

— Я в нескольких местах была, у всех много работы, — заговорила дама, — и очень дорого везде. Мне посоветовали вас. Очень хвалили. Сказали, девочки большие молодцы.

На бледном лице с губами, накрашенными слишком яркой помадой, и узкими бурятскими глазами, застыло умоляющее выражение. Даша растерянно посмотрела на Галку. Та спокойно ждала, постукивая по столу карандашом.

— Галя, у нас же показ! И заказы! А после показа времени будет всего-ничего — пять дней. Не успею.

Галя положила карандаш и развела руками, мол, ничего не поделаешь:

— Решать мастеру. И так по ночам работаем.

Ефросиний, сидя в соседнем кресле, смотрел то на Дашу, то на завуча, сострадательно морщил длинное лицо. Дарина Васильевна, чуть подождав, встала. Застегнув пальто, поправила шапочку, сбив ее на другую сторону.

— Подождите, — сказала Даша, — если Мишка согласен, я тоже. Только девочкам скажите, чтоб на примерки — по первому звонку. Будем шить в авральном порядке.

Ефросиний гордо откинулся на спинку кресла, вроде он Даше отец, а она стишок на табуретке прочитала. И женщина заулыбалась.

— Ах, спасибо! Я-то думала, с этим просто, столько ателье всяких. Но кинулись и вот… Спасибо, девочки!

— Я хоть и не девочка, но — пожалуйста, — наставительно сказал Миша, картинно становясь в дверном проеме и жестикулируя большими ножницами.

— Миша, отрежешь чего, — машинально сказала Галка, беря карандаш и снова придвигая к себе тетрадь, — оставьте телефон, Дарина Васильевна, мы вам позвоним.

Входная дверь распахнулась, впуская Ирену, утопающую в своем мягком сером пальто. Томно глядя вокруг близорукими глазами, Ирена протиснулась мимо завуча, но та, ахнув, схватила ее за рукав:

— Задереева! Ты?

Ирена выдернула рукав и, шурясь, пригляделась.

— Дарина? Ой, Дарина Васильевна, здрасти.

В голосе клиентки зазвучали вдруг металлические нотки.

— Значит, вот ты где! А мы с ног сбились! Хоть бы аттестат забрала, бессовестная. Хорошо, девчонки сказали, что под машину не попала и не изнасиловал кто. Твои данные и сейчас в отделении милиции валяются, я до сих пор туда звоню, раз в месяц!

— Нужен мне ваш аттестат! — Ирена, отскочив на безопасное расстояние, скинула пальто на подставленные Мишины руки, повесила на плечо сумочку, — все в порядке у меня. Работаю. Взрослая уже. Дарина Васильевна, вы чего? — нагнув голову, она всматривалась в собеседницу, а та, нащупывая рукой, тяжело опустилась в кресло.

— Мишка, неси воды, — скомандовала Галка, вскакивая.

— Все… в порядке, — шелестящим голосом произнесла гостья, — я… я посижу. Ничего.

Галка промаршировала к Ирене и, обходя ее, крепко толкнула обратно в приемную, прошипела в ухо, розовеющее среди темных кудряшек:

— Сиди с ней, жди примерку. Тоже мне — взрослая…

Ирена уныло вернулась, села на краешек соседнего кресла и сложила на коленях ухоженные ручки с видом школьницы, развлекающей гостью, пока мама на кухне. Ефросиний, оторвавшись от созерцания встречи, засеменил к Галке, которая стояла у примерочной, выразительно на него посматривая.

Даша снова ушла в раскроечную, села, вздыхая. Из холла доносились невнятные голоса. Вот Ирена что-то говорит, тон виноватый и сердитый одновременно, а вот отвечает ей завуч с бурятскими глазами и выдуманным именем Дарина, сперва — очень холодно, потом мягче, и вдруг обе смеются.

— Да вы что? Иван? — вскрикивает Ирена, — да он же…

Дарина Васильевна бубнит, рассказывая про Ивана. А когда смолкает машинка Алены, слышится из примерочной медленный голос Галки:

— Думаете, выйдет? Хотелось бы. А бумаги?

— Галочка! — голос Ефросиния наполняется звонким лукавством, но, спохватившись, он переходит на шепот, и его радостные возражения уже не слышны.

Даша прислонилась к стене и, подобрав ноги на диванчик, обняла коленки руками. Сказала, глядя, как Настя поддевает шифон огромными портновскими ножницами и, рраз, нежная ткань распадается на два полотна:

— Моя следующая коллекция будет морская. Совсем-совсем морская. И летняя.

— Матроски будешь шить, полосатые? — Настя, аккуратно встряхнув, сложила раскроенные куски.

— Зачем матроски. Название будет «босиком по песку». Купальники, платья для ветра, брюки прозрачные. Манекенщицы — босиком. Браслеты из ракушек на щиколотках. Здорово?

— Ты сделай сперва.

— Сделаю.

Настя сунула ей стопку лоскутов:

— Это сметай, сейчас. Потом комбез начнешь. И платье с дырками. Потом для этой, детдомовки — бальные. Потом…

— Фасоль переберу, — сказала Даша, — посажу сорок кустов алых роз и сорок кустов белых, а уж потом, может быть, доберусь до своего. Если не помру раньше за машинкой.

Через неделю, когда платья Галкиной маленькой коллекции висели рядом с Дашиными, поняла, лихорадочно сметывая бальные туалеты для именинниц — не померла. Просто время бежало все быстрее и Даше казалось — оно, как серая лента шоссе за окнами быстрого авто. Мутное и гладкое, а приложи ладонь, стешет до крови. Только ехать вперед, не останавливаясь, не смотреть на мутную ленту, не думать, с какой скоростью убегает.

Девочки были славные, трое худеньких, и одна похожая на Настю — крепкая и домовитая, но особо обращать внимания на каждую Даше не пришлось. Царил — Миша, картинно прищурив глаз, вертел заказчиц, покрикивал, и, заводя в примерочную, строго читал морали на все случаи жизни. Уходя, девчонки стайкой толкались в холле, хихикали и посылали Мише воздушные поцелуи.

Даше казалось, она превратилась в какой-то придаток к машине. Иногда — к утюгу, если приходилось сменять Алену. Приближался день показа. Когда вспоминала об этом, внутри пробегал холодок, стягивался в комочек в солнечном сплетении. Как все будет? Кресла, фотографы в первом ряду, множество лиц. Смотрят на Ирену, Дику и еще троих, что выходят из-за кулис, глядя перед собой неподвижным взглядом, несут на себе кожаные корсеты, ремни, топы, помахивая руками, схваченными браслетами и оплечьями. Вьются вокруг щиколоток волны прозрачного белого полотна, плененного жесткой скрипучей кожей. Падают на спины мелкие кудри длинных волос (Дике придется надеть парик, уже отыскали, все его мерили, даже Мишка, и сложили аккуратно в пакет), убранные на висках под ажурные кожаные обручи и сыромятные ленты с подвесками.

Четыре платья. И последнее — пятое. С разрезными рукавами до пола, сложно переплетенными кожаными шнурами на обнаженной груди, с длинным шлейфом, украшенным по краю вырезанными из кожи символами непонятного алфавита, который приснился Даше уже давно. Платье невесты. Девочка, что покажет его, получит за выход столько же, сколько четыре ее подружки. Потому что самая-самая, спасибо Ирене — привела манекенщиц. Хотя на неделе моды они нарасхват.

…Что-то странное творилось с Эллочкой. Она появлялась все реже, и это радовало. Но выражение тайны на кукольном хищном личике заставляло Галку нервничать. Элла вбегала и, не здороваясь, кидалась к запертому ящику, где лежали ее тетради, листала, с чем-то сверяясь, а потом, повисев на телефоне, исчезала — только мотор за окном взревывал и снег летел из-под колес.

— Я уже у Талашовой всех расспросила, — глядя в окно на Эллочкину машину, говорила Галка, — она и там редко. Может, выцыганила у мужа ювелирный салон или косметический кабинет? И теперь там всем лечит мозги?

— Хорошо бы, — мечтала Даша.

— Ладно. Главное, чтоб не болталась под ногами. Через три дня показ. Господи! — Галка подводила к потолку сильно накрашенные глаза и, с надеждой глядя на потрескивающую лампу, просила, — только бы ничего не случилось! Господи, пусть никто не подерется, не уедет, и под машину не попадет!

— Типун тебе на язык, Галь!

— И пусть поноса не случится, — продолжала перечислять Галка.

Но случилось другое. Похуже поноса.

За день до показа в ателье прибыла Элла. Вплыла в двери и остановилась, оглядывая трудящихся. Сперва перестал шипеть Аленин утюг, звякнув о подставку. Галка прошла мимо склоненной Даши и остановилась, заслоняя ей свет. Та застопорила машину и подняла голову, собираясь избавиться от помехи. И увидев, что все смотрят в сторону холла, обернулась тоже.

Надо сказать, что премированный высокообразованный дизайнер Элла Валентиновна не уставала радовать подчиненных изысканным вкусом, как своим, так и избранных ею всемирно известных кутюрье. Из огромного числа модных тенденций и масштабных распродаж в столицах мировой моды Элла безошибочно выбирала самые безвкусные и кричащие наряды. Что сидело в ней — память ли о крестьянских предках (красно да голубо — дураку и любо, как-то процитировала Даша бабушкину поговорку), личный ли вкусовой дальтонизм, тлетворное воздействие телевизионных программ, или непомерные амбиции, мешающие увидеть и понять настоящее, — но каждое ее появление было похоже на аттракцион в ярмарочном балаганчике… Белая мини-юбка из скрипящей клеенки, черная кружевная блузка, расшитая золотыми звездами, платье с нарисованной на лобке огромной красной клубничиной, лосины всех звериных расцветок, клетчатое пальто с золочеными пуговицами размером с блюдце… И множество других вещей, рядом с которыми гардероб барышни Наташи, которая когда-то напугала Дарью пристрастием к стразам и сетчатым чулкам, казался верхом английской чопорности. Иногда после ухода Эллы Галка лезла в запертый гостевой шкафчик и доставала оттуда бутылку марочного коньяку.

— За вредность, — мрачно говорила, оделяя всех маленькими рюмками, — молоко тут уже не поможет.

— Только лоботомия, — выпивая лекарство, жаловалась Алена.

Сегодня Элла сверкала. Серебряная с разводами парча, сложенная большими углами, окутывала (нет, подумала Даша, не сводя глаз, другое слово надо, жесткое), оборачивала тонкую фигуру, открывая голые плечи почти по локоть. Разводы на парче были красные. Камушки на рукавах и подоле — зеленые. Пуговицы — сапфировые синие.

Жестом оперной певицы Элла медленно отстегнула пуговицу и распахнула одеяние. Парча зашуршала. Миша икнул. Алена пробормотала что-то умирающим голосом. Под парчой взорам туземцев открылся обтягивающий комбинезон из золотой сетки, плотно схватившей худые ноги до самых щиколоток. Галка кашлянула, вперяя взгляд в рядочки веселых кружавчиков на манжетах штанин. А Даша, растерянно сложив руки перед грудью, не могла отвести глаз от черного кожаного лифчика с грубыми клепками и таких же шортов, призванных, видимо, прикрыть срам, обтянутый прозрачной сетью.

Еще на Элле была новая голова. Так показалось Даше, когда хозяйка кокетливо встряхнула огромным одуванчиком ярко-рыжих кудрей, поправляя их унизанной толстыми браслетами рукой. Что это были за браслеты, Даша смотреть не захотела, и закрыла глаза.

Тишина длилась. Элла убрала руку от могучего парика и, надув прорисованные сверкающим блеском губы, подытожила:

— Так и знала. Куда уж вам. Последние тенденции, между прочим. Не про вас.

— И слава богу, — прошептала Настя.

— С вами каши не сваришь, и вот я создала, мы создали, — Элла повернулась, шурша, и выдернула из-за спины стройного женоподобного мальчика, с умильно пухлым ротиком и большими подведенными тушью глазами, — мы с Тэком создали свою коллекцию для показа.

Щелкнули Мишины ножницы, сладкий Тэк, пошарив глазами, нашел брата по гендеру и послал ему многозначительную улыбку, складывая губы сердечком. Миша поспешно отступил и, держа ножницы перед собой, укрылся за швейной машиной.

— Заявочку я оформила. Коллекция называется «Золотая рыбка в сетях гламура». Это, если вы еще не поняли, — она приосанилась и поймала сползающую с локтей парчу, — ирония и юмор. Дорогая ирония, с большим вкусом отшитая. Десять вещей. Как и положено по заявке.

По замершим мастерам пронесся глухой ропот. Галка медленно вышла вперед и встала перед парочкой новоиспеченных дизайнеров.

— Я… Я свое мнение при себе пока оставлю.

— Правильно сделаешь! — Элла задрала острый подбородок. Тэк испуганно захлопал ресницами.

— Только вещи уже заявлены. По правилам. С фотографиями. И ты не имеешь права переиграть. У нас все есть — портфолио, утвержденная заявка, манекенщицы.

Она стояла перед своим маленьким войском, невысокая, коренастая, в узком черном платьице и высоких шнурованных сапогах, с поднятой большой головой, которую крупные каштановые кудри делали еще больше. Выдвинув квадратный подбородок, гневно смотрела, уже не на безумства парчи, камней и золота, а прямо в глаза своей бизнес-партнерше. Мастера подобрались ближе, обступив Галку с флангов. Только Миша на всякий случай держался за спинами, укрываясь от супер-мальчика Тэка. И в снова наступившей паузе показалось, сейчас Элла дрогнет, смешается, опустит блестящие злостью глаза. Но та, пожав плечиком (что заставило парчу снова свалиться на локти), лениво ответила:

— Подумаешь. Заявку вашу я сняла, мы теперь творческая группа «Элла Вэлла», а ваша оформлена на старое название. Моя доля в бизнесе основная, все права я имею. Можете со мной судиться. У вас для этого целый завтрашний день.

Она подняла голову, рассматривая цветные подолы спрятанной за шторой коллекции Даши и Галки. Усмехнулась.

— Не желаю, чтоб вы своими тоскливыми тряпками мое имя позорили. Разве это вещи? Ни полета, ни фантазии, ни новых тенденций.

— Зато они красивые. И всегда такими останутся. А твою иронию после показа выкинут на помойку! — крикнула Даша.

Элла смерила ее насмешливым взглядом.

— Ой, кто заговорил? Понаехавшая без регистрации вякнула? Да, да, твой бывший рассказал… А еще от него удрала, чужое прихватив. Да что ты сечешь в высокой моде, деревня? У вас там коз пасут в таких шмотках, да? Ты бы еще молдаванских частушек на показе спела, с девками!

— Что? — Даша растерялась, — какие частушки?

— Короче. Ты уволена. Завтра чтоб я тебя не видела в «Элле Вэлле». А вы все, — она оглядела тесную группку, — я комнату арендовала соседнюю, где раньше колясочная была. Сядете там, чтоб не мозолить глаза моим клиентам, будете отшивать массовку — фартуки для мясных отделов. И никаких ЕП, детдомов и прочих пролетариев. Наступает новая жизнь!

Все вздрогнули от звенящего грохота. Это Миша уронил большие ножницы из ослабевших рук. Элла победно окинула остолбеневших мастеров острым взглядом и, томно завертываясь в парчу, удалилась, кивнув семенящему следом Тэку.

Уныло гудела старая неоновая лампа, в свете которой лица молчащих ребят казались мертвыми. Галка, постукивая в пол каблуком, немного подумала и, подняв большую голову, сказала:

— Ну что. Не умерли, чай. Чай… Жалко, коньяк кончился.

— Щас! — встрепенувшись, крикнул Миша, убегая к своей сумке. Вернулся, потрясая стеклянной бутылкой, заткнутой неопрятной пробкой из газеты, — вот!

— Самогон, что ли? — Галка шуровала на чайном столике, выбрасывая конфетные фантики, сдвигая к стене немытые чашки, — из дому?

— Фирменная вещь, — обиделся Миша, — Любочке подарили. Стилизация, вот даже пробка. Шестьдесят аж градусов.

— Годится. Наливай, — Галка расставила рюмочки и подняла голову:

— Даш, тебе отдельное приглашение?

Даша стояла столбом, растерянно глядя на то место, где недавно сверкала и шуршала Эллочка. Как же так? Все кончилось? Ведь послезавтра показ! А платья? А страхи и мечты? И все?

Она поспешно вытерла мокрый глаз, сердито смаргивая слезы.

Все сидели, подняв рюмки, и ждали.

— Я не хочу.

— А никто не спрашивает. Иди. Будем думать. — Галка поднесла рюмочку ко рту, понюхала и, скривившись, опрокинула в себя. Нашарила кружку с соком.

— Эх. Нормально так стилизовали.

Даша, деревянно переставляя ноги, подошла, села и сразу выпила, как воду, не чувствуя вкуса. Послушно отхлебнула соку.

— Может, нам с этими платьями заявиться на летний показ, а? Пусть лежат пока, — пропищала Алена, тыкая вилкой в банку со шпротами.

— Не суетись, пей, — велела Галка, — как вам золотые рыбки, народ?

— Ы-ы-ы-ы, — Настя закатила глаза, — я думала, стошню. Еще этот Так. Тэк, растэк. Он кто такой вообще?

— Темнота, — Галка засмеялась, — это ж новая звезда столичной моды. Стилист. По ногтям специалист. Дамочки его облизывают, так он вдохновился и теперь креативит одежу. Нынче все кому не лень создают коллекции.

— Бедная золотая рыбка, — пожалела Алена, — в гробу, небось, переворачивается. Или на сковородке, где она там сейчас?

— В сетке, — ответила Галка, напряженно думая о чем-то, — рыбка в сетке…

— Эта парча… — Даша передернулась, — а ведь идея неплоха, но так изгадить! Парча, она же — с камнями, как на старинных окладах, вот бы! Оклады…

— Сетка…

Даша уставилась на Галку, не видя ее. Та смотрела в ответ — с тем же выражением. Миша цыкнул на всех.

— Рыбка в сетке! И птицы, — Галка заговорила медленно, будто нащупывая что-то по ходу говорения, — расписные такие платья, с короткими плащиками витражными, в виде крыльев. Еще бабочки. А поверх платьев — накидки из сетки, из проволочного каркаса и редкой марли, будто сачок. Даша, сачки, клетки и сети. А?

Даша торжественно покивала. По лицу было видно — ни слова не услышала. И ответила:

— Оклады, старинные. Вышивка каменьями и выпуклыми буквами. А сами вещи — темные, состаренные, с фрагментами росписи, будто старые иконы. Черные, и коричневые, но не сплошь, а чтоб все было размыто так, с переходами.

— Там-тарарам! — заорал Миша и в глазах обеих сомнамбул появился осмысленный блеск.

— Уважаемая публика! Вот так рождаются идеи! Стоит ненормальных прижать, уволить и ващще, и опа — вдохновение! — Он стоял, размахивая вилкой, как дирижер.

— Да их и прижимать не надо, — высказалась Настя, — ночью палец покажи, они этот палец превратят в черти что, не просыпаясь. А делать-то что будем?

— Еще налейте, — Галка подставила рюмку. Но пить не стала, оглядела всех, вертя ее в руках.

— Ребята, к вам претензий нет. Шейте массовку, что же зарплату терять. Я мясные фартуки шить не буду… Ну, неужели не придумается ничего? Ну допустим, насчет заявки позвоню в Талашовский девчонкам, все выясню. Нам бы только пройти по подиуму. Это всего двадцать минут!

— Давай Элкиным моделькам слабительного насыпем! — предложил Миша, — пока они будут в сортире сидеть, вы и пройдете!

— А кто пройдет-то? — спросила Галка, — эта стерва увела манекенщиц! Сами пойдем? Даша, да не сиди ты пнем, думай!

— А что? — Миша приосанился, — выйдем, чо нам терять!

— Тэку ты в платьице понравишься, — захихикала Алена.

— Я передумал, — тут же передумал Миша. И все, прекратив нервную болтовню, уставились на Дашу.

Даша ни о чем не хотела думать. Усталость, долго сдерживаемая, оставленная на потом, на после показа, кинулась в голову, в ноги, придавила душным одеялом. Хотелось натянуть его на голову и лежать, прокручивая перед глазами тихие картинки. А в реальности, где рычат швейные машины, щелкают ножницы, машут квадратными ногтями Эллочки и ухмыляются женоподобные Тэки, пусть суетится кто-то другой… Лежать и мечтать, о платьях, которые незачем шить. Которые — только в голове.

За спиной запищал телефон. Мой, отметила Даша и встала. Реальность не отпускала.

— Даша, привет-привет! Девчонки Даринины спрашивают, может, примерку сегодня? Ну, раз такие дела… — Ирена говорила в меру похоронным голосом.

— Ну, пусть примерка. Только… Я не знаю, где дошивать. Уволили меня.

Ирена помолчала. Потом сказала неловко:

— Я тоже. Меня тоже. Ну, уволить пригрозили. Если бы не операция, Даш, я ваши платья так показала бы. Но потом выкинут и работу искать. Я не могу.

— Ладно. Нормально.

— Так пусть приедут? Они в Москве, могут через час уже. Все четверо.

— Пусть приедут, — механически повторила Даша, — все четверо.

Положила телефон и, поворачиваясь, наступила Галке на ногу. Та стояла вплотную.

— Четверо? — утвердительно спросила Галка и закричала сердито и звонко, — четверо! Вот они и пойдут, мать их! Быстро, Дашка, готовь мои платья. Миша, снимай с вешалки! Бля, где их натаскать, чтоб не упали с подиума? В подъезде холодно.

— А-а… Так заявка же? — Даша оторопело крутила головой — по мастерской уже метались Миша с длинным шестом, Настя с платьями на руках.

— Насчет заявки разберусь. Дарья, не кисни! Тебе задание — девчонок не отпускать, пока не покажут, что смогут как-то пройти, да блин, хоть постоять выгоним их на подиум! Думай! А то я тебя сама уволю! Еще раз.

Взметая над столами тонкие тряпочки, Галка метнулась в холл, а Даша уцепилась за спинку стула, соображая. Еще секунду назад голова казалась битком набитой никчемными лоскутами, все смешалось в клубок — страх вылететь из страны, злость на Олега, который спелся с новой хозяйкой, отчаяние из-за увольнения и, чего греха таить, унылое смирение с провалом показа. Но Галкины сердитые крики, хлестнув по ушам, вдруг этот клубок размотали, разваливая на отдельные части.

И, не обращая внимания на суету, Даша застыла, в такт мыслям похлопывая ладонью по спинке стула. Итак, задача номер один — девочки должны пройти. Их четверо, трое худых и одна толстушка. К платьям есть сандалии, кожаные. Отлично, хоть ноги не подвернут на каблуках. Еще одна нужна девчонка, для свадебного платья.

Даша навалилась на стул и глубоко вдохнула. Если некому будет, пойду сама, решила отстраненно, прогоняя картинку огромного зала с белыми пятнами лиц.

Так… Теперь, где репетировать?

Она схватила мобильник.

— Дани? Данилушка, очень-преочень нужна твоя помощь. Все хорошо у меня. Нормальный голос. Не простыла. Не болит живот. Да слушай же! Мне нужна студия, вся. На два дня! Все арендовано? Без перерывов? Тогда соседний офис, где я шила кожу. Угу. Ты нас встреть, пожалуйста. Через час будем.

Через час они с Мишей гнали через мокрое от подтаявшего снега шоссе испуганных радостных девочек, нагруженных пакетами с вещами. Миша гордо осматривал их, точно пастух, ведущий стадо на ярмарку, а Даша, вбегая в стеклянный холл, втискиваясь в лифт, подставляя Даниле холодную щеку, лихорадочно прикидывала, на кого какое платье надевать.

— Обогреватель принесу, — открыв зал, Данила умчался, а Даша, отойдя в угол, уткнулась в мобильник:

— Дарина Васильевна, это Даша, из ателье. Мне надо девочек задержать, до вечера. До ночи, вернее. И чтоб завтра. И послезавтра. А лучше, чтоб сегодня и не ехали обратно, чего время терять. Что значит, много на себя беру? Дарина Васильевна, дело жизни и смерти! Я объясню…

Бегали со стульями Миша и Данила, девочки осторожно доставали из пакетов невесомые платья, калился в центре зала большой обогреватель, исходя красным светом. А Даша спорила с завучем, уговаривая ее.

— Я не имею права! — поскрипывало в трубке, — как вы не поймете, деточка. Это подсудное дело, они обязаны вернуться. Им всего по шестнадцать лет!

— Они радуются! А нас могут уволить, всех. Ну, что же делать! Они уже надели платья! Вы бы видели, какие они красивые!

Она беспомощно оглянулась на четырех девочек, те стояли, переминаясь, бледными от холода руками оглаживали на боках прозрачный шифон. Миша ходил вдоль маленького строя, неся на локте кожаную сбрую. Даша снова прижала к щеке теплый мобильник:

— А приезжайте сами! Будет все под вашим контролем! Ну, пожалуйста! У нас тут та-ак чудесно!

Огромный зябкий зал был заляпан краской и побелкой, в дальнем углу притулились наспех сколоченные козлы, по грязному полу сквозняк гонял обрывки бумаги. Даша осмотрела запустение и повторила убежденно:

— Вам понравится!

— Я могла бы… — в голосе завуча слышались нерешительные нотки, — но далеко добираться, как же я…

— Ничего. Мы за вами приедем! На машине!

И, поспешно отключаясь, Даша испуганно крикнула девочкам, что столпились вокруг обогревателя:

— Не сожгите рукава!

Миша ползал на корточках, мелом рисуя на полу очертания подиума. А к Даше подошел Данила. Глядя, как снова набирает номер, спросил:

— Еще помощь нужна?

— Даничка, спасибо. Пока все. Была бы машина, привез бы завуча, ну, ничего.

— А кому звонишь?

— Саше. Александру. У него есть, может, он…

И замолчала, когда большая рука облапила телефон. Пряча его в карман, Данила сказал хмуро:

— Ему ты звонить не будешь.

Ошеломленная Даша сделала шаг к нему, но Данила отступил, набычиваясь.

— Верни телефон! — голос ее зазвенел, ударяясь о потолок.

— Нет. Это повод чисто, да? Почему номер не удалила? На всякий случай оставила?

Даша стояла вплотную и смотрела на подбородок в светлой щетине. Черт знает что… Сегодня утром, просыпаясь, дышала его запахом и целовала вот эту скулу, шептала в ухо всякие глупости. Были — вместе. И вот — совершенно чужой, вдруг встал на дороге, где она — на полной скорости, а время поджимает!

— Данила, не глупи. Времени мало. Был бы ты с машиной, попросила бы тебя. И хорошо, что телефон не удалила.

Он снова отступил на шаг, чтоб видеть выражение Дашиного лица.

— Выходит, тебе дело важнее всего? И меня тоже?

Она пожала плечами, удивляясь:

— Сейчас — конечно. Иначе ничего не добьюсь. Но я тебя люблю, Дани. Дай.

Данила смотрел на ее протянутую руку, на застывшее лицо и неподвижные глаза. Хочешь другую? — шелестнуло в голове, — тихую, послушную? Табити-Апи, женщина, соединяющая небо и землю… не может быть простой.

Он медленно полез в карман за телефоном. Чуть-чуть не успел.

— Миша, — крикнула Даша, и голос ее метнулся посреди голых стекол, — Миша, набери Александра, того, что дрался, и дай мне трубку.

— Да забирай, — буркнул Данила и, сунув ей мобильник, ушел, хлопнув дверью.

Даша схватила теплый от его руки телефон.

— Алло, Саша? Добрый день, Саша. Помощь нужна. Хорошо дела. Спасибо. Не ты нужен. Ой. Не совсем ты. Машина нужна, Саша, срочно! Вертушинка, километров сорок от Москвы. Привезти человека и кучу вещей. Пожалуйста!

Морщась от нетерпения, слушала неторопливый многословный ответ, и вдруг, что-то о Саше сообразив, перебила:

— У нас тут сплошной адреналин. Чем закончится, не знаю, может, в кутузку всех посадят. Едешь? Угу. Ждем.

Глава 21. Перед битвой

В которой спешная репетиция сменяется скоростным выездом, а народу вокруг события все прибавляется

Музыка всплескивала саксофоном, бархатный голос певицы поднимался к ярким лампам на потолке, и, будто обжегшись, отлетал к черным плоскостям огромных окон. Отдавая холодному стеклу тепло, становился тише и вдруг, почти смолкнув, снова набирал силу…

— Стоп! — раздавался Мишин недовольный крик, и музыка исчезала под кнопкой, задавленная костлявым пальцем.

— Не туда!

Миша подбегал, хватая за руку новоиспеченную манекенщицу, семенил вокруг, как танцор, часто перебирая черными туфлями, и, крутя растерянную девушку, приговаривал:

— Шаг, шаг и еще шаг. По-во-рот. И ты уже спиной, и-и-и пошла обратно, пошла шаг-шаг-шаг. Поняла?

Та кивала, хлопая глазами. Миша снова убегал в угол, тыкал пальцем в кнопку, воскрешая музыку.

— Не смотри вниз! Вперед смотри!

— Там же нарисовано, на полу. Я не вижу, если вперед… — семеня кожаными подошвами сандалий, возражала девочка.

— А ты слушай музыку. И считай. Раз-раз-раз и-и… поворот. Шаг-шаг-шаг — пошла обратно.

Провожая строгим взглядом девочку, которая, с неописуемым облегчением на лице добиралась, наконец, до черты, обозначающей кулисы, торопил криком:

— Зашла за штору, сразу скидывай! Быстрее ногами перебирай. А ты чего топчешься? Давай, пошла!

И вторая красавица, взнузданная в кожаные соблазнительные доспехи, перекосив от напряжения лицо, ступала одеревенелыми ногами, стараясь попадать в такт Мишиному счету. А первая, зайдя за черту, хватала себя за шнурки, пряжки и пуговицы, бежала к стене, путаясь в подоле. Вокруг приплясывали Даша и Алена, на ходу помогая раздеться. Настя, тоже танцуя от нетерпения, ловила посиневшую модельку в распахнутое на руках следующее платье, уже из Галкиной коллекции, и оттаскивала подальше, вертя и осматривая, дергая за рукава и плечи:

— Встаешь и ждешь. Ну, там увидишь, где встать…

— Не увижу! — боялась девочка.

— Поставим. Не трусь. И, как музыка сменится, пойдешь второй раз. Снова первая, — наставляла Настя.

Девочка выдернула руку из ее пальцев и прислонилась к стене. Губы ее кривились.

— Я не смогу. Упаду. И… и… не смогу я! — всхлипнула и поднесла к накрашенным глазам рукав. Настя, ахнув, вцепилась ей в запястье:

— Замажешь!

— Ы-ы-ы-ы, — дева послушно опустила руки, и зарыдала в голос, глядя перед собой.

Музыка прыгнула и стихла. В тишине рыдания стали еще громче. Миша, держа палец на кнопке, с досадой огляделся.

— Томилина! — голос завуча грянул медными литаврами. Дарина Васильевна встала со стула и подошла к рыдающей подопечной.

— Таня! Ты меня слышишь? Все вы горазды глазки красить, о сладкой жизни мечтать! Думали, тут все просто? — обвела замусоренный зал жестом, достойным Наполеона, — вот так выглядит сладкая жизнь, вот ее трудовая изнанка! И ты обязана быть… стать…

— Ы-ы-ы, — безнадежно отозвалась мечтающая о сладкой жизни Томилина. Слезы оставляли на щеках черные полосы. Миша закатил глаза. Завуч, поднимаясь на цыпочки, прижала ее лицом к своему пуховому свитеру.

— Танечка. Ты же все экзамены сдала на отлично. А тут? Тьфу, одни бездельники будут смотреть. Просто покажи всем, какое платье. Прекрасное! Прекрасное?

Танечка покивала, оставляя на светлом свитере черные пятна. И шмыгнув, выпрямилась. Сказала сипло:

— Я попробую.

— Может, другая пойдет первой? — вопросил Миша, оглядывая тройку девочек. Те, как по команде, отрицательно затрясли головами. Даша, наклоняясь к нему, предложила тихонько, косясь на Дарину:

— Может, твоего самогону им оставить? Махнут по рюмке и…

— Угу. Повалятся в первый ряд. А нас в каталажку за растление несовершеннолетних.

Даша выпрямилась и подошла к Тане Томилиной, протянула ей бумажную салфетку.

— Все получится. А хочешь, с тобой выйду.

— Как это?

— Возьму за руку и проведу. Делов-то, — Даша независимо пожала плечами и сделала скучающее лицо.

— А ты умеешь, что ли? — уныло спросила девочка.

— Да я три года с подиума не слезала, — вдохновенно соврала Даша, расправляя плечи и задирая подбородок, — это я сейчас дизайнер. Ну, давай, иди, вроде, я уже тебя — за руку. И все получится.

Томилина кивнула, доверчиво глядя в Дашино лицо. И, подхватывая шлейф, пошла к меловой черте, на старт.

Стоящий за Дашиной спиной Данила, нахмурясь, наклонился к ее уху:

— А ведь поверила. Сразу.

— Правда? Как хорошо! — Даша улыбнулась с облегчением.

— Получается, врать ты умеешь.

Даша перестала улыбаться и повернулась, глядя на Данилу. Чего он хочет? Им и так сейчас трудно. Ей страстно захотелось разубедить его, выговорить множество слов о том, что ему она не врет, и никогда не врала, потому что — любит. Вспомнила, ведь уже говорила ему о любви, сегодня, а он пропустил мимо ушей, — и обида щелкнула по сердцу, как отпущенная резинка.

Но, одновременно с желанием оправдаться, полным обиды за несправедливые упреки, поднималось изнутри другое — все отставить, выгнать слова, оберечь себя от посторонних трат, сохраняя в сильной целости. Для дела, которое сейчас важнее.

Она понимала, видимо, для него сейчас важнее другое. И в голове будто работал маленький калькулятор, щелкал, отбрасывая варианты один за другим. Это — расстроит его, а это выбьет из колеи ее; это — успокоит его на время, а это — втянет их в унылые разборки, которые будут длиться…

— Даничка. Я тебя очень люблю. Девчонки голодные с утра. Может, позвонишь Гале, пусть в магазин зайдет, купит еды. И поможешь ей? А?

Поднялась на цыпочки и, обхватив упрямую шею, повисла на Даниле. Тот хмуро увернулся от протянутых губ, но Даша поджала ноги, и Данила покачнулся, шаркнув спиной по стене.

— Уроню! Пушинка нашлась!

— И шоколаду пусть купит, повеселеют, — шепнула она в ухо.

Поставив Дашу, он все же получил свой поцелуй и, сам повеселев, подмигнул любопытно глазеющим девочкам. Ушел в коридор, на ходу доставая мобильник.

— Раз-раз-раз, — закричал Миша, отстукивая ногой ритм.

Девочки шли и шли, сбиваясь и снова попадая в счет. Снимали и надевали платья, перемешивая подолами теплый воздух от обогревателя и прохладный от голых окон. За стеной гудел лифт, привозя в студию клиентов на фотосессии. Пару раз заглядывали фотографы, но Миша грозно цыкал, и они скрывались за дверями.

Ахнув, посмотрела на часы Настя, и они с Аленой, впопыхах одеваясь, попрощались до завтра, убежали к лифту и поехали вниз, где ждал на машине Саша, чтобы развезти по домам. Он, радостно предвкушая приключения, вызвался помогать до конца.

Когда Миша изрядно охрип, а девочки больше спотыкались, чем ходили, явились Данила и Галка, таща перед собой стопки картонных коробок. Даша бросилась навстречу.

— Галя! Ну? Что решили?

Но Данила, прислушиваясь к шуму в коридоре, объявил:

— Ша. Хватит мучить барышень. Уехали последние клиенты, давайте в студию. Там и расскажешь.

Нестройной спотыкающейся толпой двинулись в полутемный, уютный и теплый зал студии. Даша и Дарина Васильевна тащили на руках охапки платьев. Миша поспешал с магнитофоном, одновременно сдавленным голосом оправдываясь в мобильник — там бушевала заброшенная Любаня.

— Устраивайтесь, — широким жестом обводя сумрачный зал, пригласил Данила, — кофе-чай сейчас сделаем, там умыться можно, там туалет. Если кому переодеться, вон Даша покажет комнату. И ширмы в углу, там тоже можно.

Из спальни, величаво задрав хвост, вышел Патрисий и, муркнув, потерся о Дашину ногу. Увернулся от ее рук и двинулся знакомиться, как настоящий хозяин. Девочки, ахая, гладили блестящую черно-белую шерсть на широкой спине.

— Тут и надо репетировать, — Галка прошлась, оглядывая нагретую пустоту, аккуратно обходя стойки, высокие табуреты и ширмы, — а мы там в сарае, эх. А кота раскормили, не кот, а кабанчик!

— Чего это сарай, — обиделся Данила, — после ремонта, знаешь, как будет!

Он пробежал по залу, щелкая выключателями. Свет вспыхивал и гас, мелькал, и вот пространство осветилось в разных концах мягко и тепленько, так что рассевшиеся по креслам и на тахте девочки разом, как усталые кошки, зевнули.

— Почему кабанчик, — обиделась Даша, подхватывая Патрисия на руки, — он просто кушает хорошо.

Разбирая картонные коробки, стопкой поставленные на пол, Даша сказала Галке с упреком:

— Ну, зачем пицца, взяла бы каких консервов. Потратилась.

— Это не я, — ответила та, скидывая сапожки. Топнула по полу ногой в чулке и даже вздохнула от удовольствия. Прошла в яркий квадрат кухонной двери и залезла на Дашино любимое место у столика.

— Устала, как черт.

— А кто же купил пиццу? — взволновалась Даша. Мысль о сегодняшнем увольнении пугала грядущим безденежьем. Даша уныло подумала — никак не получается разбогатеть. Видимо, что-то с ней не так. Все деньги, что в руки пришли, отдала Олегу. А перед этим сумочку украли. И даже когда внезапно получилось на вокзале заработать пару тысяч, вытащили и их тоже. От этих дум она внезапно и сильно расстроилась. Села за стол напротив, и положила голову на руки. Пластик стола холодил ладони.

— Данила, наверное, заказал, — предположила Галка, — Дани, ты тряхнул мошной, что ли? Еще богач на нашу голову!

— Ничего не я, — отказался Данила, — мы же с тобой пришли, а тут внизу доставка. Ждет.

— А, значит, Сашка, — Галя зевнула, сунула пальцы в темные кудри, — ох, поспать…

— Галь, не томи, — невнятно проговорила Даша, не поднимая голову, — рассказывай.

— А что рассказывать. Ну, кой-чего я сделала. Ефросиний помог. Но понимаешь, в чем закавыка. Людоедка права, за один день все не порешать. Если нас выкинули из списка и поставили ее, нам остается лишь как-то туда пробиться и пройти. А последствий не будет.

— Не посадят, то есть? — уточнила Даша.

— Но и не пустят, так? — добавил Данила, наливая в чайник воду.

— Надо сделать так, чтоб пустили, — хмуро подытожила Галка, — завтра, пока в вашем сарае будем девчонок гонять, надо придумать план. А сегодня немножко выспаться.

Ужин накрыли прямо на полу. Расстелив покрывала и бархатные шторы, уселись, принимая от Данилы куски пиццы. Девочки, по очереди сбегав в ванну, сияли свежевымытыми лицами, валялись и вольно сидели, переодевшись в заботливо привезенные Дариной Васильевной халатики. Кусали, запивали горячим чаем, переговаривались устало, тихо, как ночные сверчки.

Даша тоже сидела на полу, прислонясь к боку Данилы, баюкала на руке дремлющего Патрисия. Усталая, медленно жевала, изгнав из тяжелой головы все беспокойные мысли. Галя права. Завтра, все завтра. Может быть, ночью, во сне, что-то придумается.

Уничтожив свою порцию, Данила высвободился и ушел в дальний угол, загремел там чем-то и потащил через зал лампы, устанавливая в только ему ведомых точках. Галка, подползя на его место, положила кудрявую голову Даше на колени. Вздохнула, задремывая.

— Нам что, снова платья надевать, — следя за передвижениями, спросила крепенькая пышка Нина, доедая свой кусок. Девочки зашевелились.

— Нет, — Данила смотрел, отходил, наклоняя голову, снова подходил ближе, — завтра тут пусто, я кое-какие заказы перенес, завтра и снимем в платьях. А сейчас так, валяйтесь.

Миша, сидя по-турецки, приосанился, держа в одной руке пиццу, а в другой — толстую коричневую кружку, и стал похож на истощенного маленького султана. Галка открыла один глаз, повернула голову поудобнее, и снова закрыла, но сделала улыбку. Дарина Васильевна натянула на колени юбку.

Тихий разговор длился, и вскоре на фотографа перестали обращать внимание. А он, таская за собой шнур, останавливался, крутил что-то на фотоаппарате, щелкал, подсвечивал, мелькал вспышкой.

— Дарина Васильевна, — сказала Даша, — вы ложитесь в спальне, там удобно. А мы тут разместимся, пол теплый, покрывал вон целая куча.

— Еще чего, — испугалась завуч, посмотрев на довольного Мишу, — я тут, с девочками. Лучше пусть он — в спальню. И вы, Данила, тоже. Уж извините.

Данила, свертывая шнур, крякнул. Миша развел руками, мол, ничего не попишешь.

— Ничего, Мишаня, — успокоила мастера Галка, — зато Любочке завтра доложим, что твоя невинность не пострадала, — главное, от Данилы отбейся…

Дарина Васильевна сделала большие глаза и с упреком посмотрела на Галку, но та, посапывая на Дашиных коленях, не увидела.

— Но-но, — на всякий случай ответил Миша. Но поднялся и ушел в спальню, помахав всем тощей рукой.

Даша помогла Даниле собрать картонки и чашки. В кухне подошла и прижалась к его спине, когда он стоял над раковиной.

— Уже скучаю, — пожаловалась, дыша запахом большого мужского тела, — и спать хочу смертельно. С тобой.

— Всего-то часов пять, Табити-Апи, — он пошевелил лопатками, обтянутыми трикотажной тишоткой. Мыл чашки и улыбался.

— Ага. И завтра народ, а послезавтра — вообще, казнь египетская, — она топталась, чтоб не отлипать от его спины, пока ставил чашки на полку, вытягивая руку.

— А ты откажись, — вдруг предложил Данила, — у нас место администратора скоро будет второе. Я попрошу, тебя возьмут. Короткий рабочий день, в приличной одежде, улыбка, туфельки. Через полгода квартиру снимешь нормальную, однушку на конце ветки. И все официально, с регистрацией.

Даша перестала топтаться:

— Ты серьезно?

Он повернулся, вытирая большие руки.

— Ну, да.

Она затрясла головой.

— Нет. Нет же! Подвести нельзя. Галка, она…

— А после показа?

Даша медленно отошла к столу, села на табурет. И, покраснев, жалобно посмотрела на Данилу.

— Я… Я правда, не могу. Ты извини, но я все равно буду. Шить и думать одежду. И я заработаю, скоро, совсем скоро заработаю! Прости.

Данила, с недоумением глядя, сел напротив.

— Погоди. Я не понял, ты за что извиняешься?

— Ну, вам же нужен администратор. Хотя, что я мелю, вы найдете себе, в любое время, — она провела пальцем по пластику, сжала руку в кулак, и, постукивая им по столу, договорила медленно:

— А спальню я освобожу. Как только чуть-чуть заработаю, сразу же.

Данила откинулся к стене, с досадой и облегчением рассматривая Дашино унылое лицо.

— Тьфу ты. Причем тут спальня? Ты решила, что надоела мне, тут в студии?

— Да.

— Так, — он встал и, схватив страдалицу поперек живота, взвалил на плечо. Она взвизгнула шепотом, цепляясь за его шею.

— Ноги подбери, чуча, посуду побьешь, — заботливо предостерег и понес ее из кухни. Свалил на краешек тахты, где уже в рядок лежали завуч и трое девочек.

— Принимайте еще одну. Пошел я. К Мише.

Даша притянула его за шею и прошептала в ухо:

— Ты на Галку не обижайся, за сарай. Она это по дружбе.

Данила хмыкнул, укрывая, поцеловал в нос и задержался на несколько секунд, прижав ладонь к ее шее под теплыми волосами. Уходя, ухмыльнулся в темноту. Черт знает что. И он тоже скучает.

Патрисий, бесшумно мелькая, обошел сонное царство, обнюхивая свесившиеся с тахты руки, рассыпанные по шторам волосы, укутанные покрывалами бока. Насытив себя новыми запахами, удалился в ванную, погремел там лотком. И вернулся, чтоб, вспрыгнув на тахту, улечься у хозяйкиного локтя. Вылизал лапы, попадая шершавым языком на ее запястье. И тоже заснул, свернувшись клубком. Даша падала в сон, улетала, улыбаясь, когда теплая шерсть еле заметно касалась ее щеки.

А за широкими окнами студии тихо таял снег, забирая с собой под решетки и в клумбы старую зиму, уводя ее в прошлое. На голых ветвях просыпались толстые, как птенцы, почки, разворачивали острые маковки, выпуская из своего нутра тонкий запах весны, которая, наконец, пришла и сюда, в северный город.

Половина следующего дня показалась Даше минутой, разорванной на тысячи разноцветных мгновений, — каждое из них имело свой запах, вкус и звучало по-своему.

Белые взмахи подолов — запах скрипучей кожи, шарканье кожаных подошв, глоток колючей газировки из наспех подсунутой кем-то бутылки.

И обжигающий кофе в глиняной кружке.

Желтые лучи яркого солнца в огромном окне — запах пота от Мишиной рабочей футболки, одна и та же музыкальная фраза в магнитофоне, ссадина на языке от перекушенной нитки наспех наметанного рукава.

И кофе — еще горячий, в той же кружке.

Карие глаза испуганной Тани Томилиной — запах цветочных девчачьих духов от разгоряченного движениями тела, окрики и уговоры завуча Дарины Васильевны, хрустящая мякоть яблока за щекой.

Остывший кофе в кружке на полу, которая через секунду перевернулась и улетела в угол от чьего-то неловкого шага.

Бесцветная режущая глаза вспышка фотокамеры — запах внезапной пиццы от курьера, восхищенно засмотревшегося на полуодетых девочек, ругань Галки в мобильник, вкус теплого сыра и кислого помидорного сока.

— Кто-нибудь, сварите, наконец, кофе!

И когда все, смертельно устав, одновременно замедлились, двигаясь, будто вялые рыбы, солнце ушло за крышу, сделав воздух в студии сумрачным, как аквариумная вода, Галка оторвалась от телефона и скомандовала:

— Перерыв! Сели, упали, легли, в общем, отдыхайте. А мне еще надо…

И, наклоняя упрямую голову, снова прижала телефон к щеке и пошла к выходу. Крикнула от двери:

— С платьями осторожнее там!

После возгласов, шагов, криков и музыки в студии наступила тишина. Девочки собрались рядом с тахтой, уселись, положив на край усталые головы, расправляя цветную органзу платьев.

Что-то докрикивая, вернулась Галка, сунула телефон в карман и обвела всех невидящим взглядом.

— Невесту придется без репетиции брать. Я договорилась с девочкой, подъедет завтра прямо к нашему выходу. Даша, ты сумку собрала? С туфлями и платьем?

— Завтра и соберу, сегодня еще пройду с девочками.

В кухне гремел Данила, варя очередной кофе. Миша в углу шепотом ругался по телефону с Любаней. Даша прислонилась к стене, возле которой они сидели как-то с Иреной и закрыла глаза. Было странно думать, что они сумеют пройти. Совсем простые девочки, конечно, худенькие и стройные, но обычного среднего роста, а Нина — вовсе пышка. Но как раз Нина и не паникует, ходит себе и ходит спокойно. А вот самая первая, кареглазая, с толстой косой ниже попы, Таня Томилина, всем хороша, но время от времени глаза ее становятся затравленными. Видно, тоже вспоминает, к чему готовятся и пугается. Хорошо, Саша помогает, и Дарина привезла девчонкам кроме халатиков свежее белье. Привезла и туфли на каблуках, но не пригодились — слишком разные и неуклюжие. Увидев обувку, Галка закатила глаза, а потом, осененная, усадила мастериц плести из серебряной широкой тесьмы браслеты на щиколотку с петелькой для большого пальца.

— Вот так, на палец, — поставив на табурет ногу, наставляла девчонок, — две секунды и готово.

Ее платья, блестящие, прозрачные и жесткие, казалось, были сшиты из надкрыльев весенних жуков, и сверкающие полосы тесьмы на щиколотках пришлись очень кстати.

Упираясь затылком в стену, Даша с тоской подумала, скорее бы все прошло. Как у зубного: знать, через полчаса в любом случае все кончится. Завтра в это же время они будут или плакать, или смеяться. Но сколько же еще времени — до завтра. Ох, скорее бы!

— А там сегодня открытие было, да? — пышка Нина обняла колени руками и раскачивалась тихонько, держа подбородок высоко, чтоб не пачкать ткань пудрой, — мы же на второй день попадаем?

— Сегодня сплошь мэтры, все пафосно, праздник. А с завтрашнего дня уже рутина. Молодняк и второстепенные дома, — рассеянно кусая от треугольника пиццы, ответила Галка, — ну, так и лучше, отстреляемся в общей обойме.

— А вот бы сегодня посмотреть, — мечтательно протянула Нина, — и нас бы всякие мэтры посмотрели.

— Я с ней не хочу, — вдруг вступила в разговор Таня и, нахмурившись, задергала конец темной косы, — вот с ней, она высокая и еще на каблуках будет, — показала кончиком косы на Дашу. Рот ее покривился и, уже всхлипывая, Таня закончила, — а я в сандалях. И буду — короты-ышка!

— Томилина, — призвала ее к ответу завуч, но Таня перекрыла усталый голос коронным «ы-ы-ы», и Даша, услышав родное слово, прониклась к ней сочувствием. Собралась подойти и утешить страдалицу, наспех придумывая незначащие слова, но из угла вдруг раздался отчаянный Мишкин крик.

— Как? — орал он, выбегая в неяркий свет ламп, — что?

Все вздрогнули, Таня замолчала. Миша держал в руке телефон и смотрел на всех потерянным взглядом.

— Что? — вскочила с табурета Галка.

— Любочка. С открытия! Говорит, чтоб срочно туда. Переиграли все, Элкин выход сегодня.

— Что? — Дашин вопрос не отличался оригинальностью. Все обступили Мишу, а он совал Галке телефон и смотрел на нее с надеждой. Та медленно взяла трубку.

— Ну? Как? Когда? — и, опустив руку с телефоном, обвела всех мрачными глазами.

— Поменяли очередность. Сегодня поставили некоторых, которых… черт! Черт! Что делать будем?

Даша обошла Галку и села на ее табурет, свесила руки между колен, обтянутых старыми джинсами. Дожелалась, подумала отстраненно. Вот тебе твое «скорее» — наступило прямо сейчас.

Галка с видом полководца мерила шагами студию. Данила вышел, держа турку, исходящую кофейным паром, встал, вопросительно глядя. Все, болванчиками поворачивая головы, следили за Галкиными передвижениями. Она резко остановилась посреди сумрачного пространства, все с тем же решительным видом. И вдруг крикнула:

— Ну, что смотрите? Снимайте вещи. На фиг. На фиг все! Провалили дело.

Села на пол, неловко подламывая ноги в черных колготках и, закрыв лицо ладонями, заплакала. Даша, подбежав, плюхнулась рядом, схватила за плечо.

— Ну, почему провалили? Если сейчас соберемся…

— Куда соберемся? — рыдающим голосом завопила та, — куда? Невеста — завтра. А эти — овцы… они не пройдут вообще. Еще бы день! Эх…

— Вовсе не овцы, — громко обиделась Нина. Две безмолвных девочки морщили лица, соображая — заплакать или тоже обидеться. Переминалась с ноги на ногу Таня, кривя рот и сверкая широкой лентой на лодыжке.

— Галочка, — позвал Данила, — звони вашему театралу. Поедем.

— Куда? — язвительно поинтересовалась Галка, смеясь широким ртом, и воздела руки, — куда? Зачем?

Студия стала сильно напоминать сцену греческого театра. Галка и склоненный над ней Данила. Стоящая в позе скорби Даша с простертыми руками. И поодаль — маленький хор одинаково одетых нарядных девочек.

— Да ничего не изменилось. Подумаешь, на полдня раньше, — Даша потянула ее локоть, заставляя подняться, — звони. Просто поедем и все. Дани! — выкрикнула сердито, — дай нам, наконец, кофе!

И после беспомощного крика раздался четкий голос Дарины Васильевны:

— Томилина, собери платья и сандалии. Все к выходу. Шапки не забудьте, мороз. Пальто приготовьте. Как приедет машина, сразу вниз.

Данила сунул в Галкины руки горячую чашку.

— Верно. Все, что готовили, сделаем сегодня. Поняла? Пей и выходите.

И, обращаясь к завучу, сказал:

— Спускайтесь сейчас, там у газона — микроавтобус. К нему.

Даша стояла, поддерживая под донышко кружку, шевелила губами, глядя, как с каждым глотком светлеет и успокаивается квадратное лицо. Отпустив кружку, Галка спросила с надеждой:

— Просто поедем?

И Даша, посреди набиравшей скорость суеты, закивала, старательно улыбаясь.

Время рванулось, истерически гудя лифтом, стуча торопливыми шагами, вскрикивая и спотыкаясь, шелестя большими пакетами с плененными в них многострадальными платьями. Топал Данила, оказываясь всякий раз поперек дороги, Миша вдруг ойкнул и скрылся в ванной, а когда выбежал оттуда, Даша на ходу удивилась тщательно зализанным пегим волосам с красными просверками и каким-то исключительно парадным тряпкам, наверченным на тощую фигуру. И тут же забыла о нем, прыгая на одной ноге и дергая молнию на сапоге.

Внизу, расплескивая лужи посреди пятен старого снега, и подгоняя девочек к синему микроавтобусу, Данила прыгнул на место водителя и завел мотор. Даша уселась рядом, удивленно глядя, как он по-хозяйски достает из бардачка какие-то мелочи. За ее спиной Галка кричала в трубку, наказывая Александру ехать прямо ко входу в театр, где проводился показ. И, сунувшись вперед, горячо задышала в ухо:

— Придется невестой тебе, Даш. Больше некому.

— Мне? — Даша оглянулась. Собралась закричать о том, что ведь она ни разу, даже и в эти дни, ни разу не прошла, но увидела лица девочек, вспомнила, как врала про три года на подиуме. И промолчала. Внутри поднимался холод. Она прикусила губу и зажмурилась. Автобусик несся по проспекту, весело порыкивая, бросался вперед, притормаживал в небольших пробках. Не думать! Просто едем — повторила свои же слова, как заклинание. И, немного успокоившись, снова обернулась:

— Сумку мою далеко не задвигайте…

Лица девочек казались белыми подсолнухами, качающимися в такт. И на каждом — недоуменный взгляд. В желудке у Даши плеснулась ледяная волна.

— Кто-нибудь взял мою сумку? Я спрашиваю!.. Кто…

Данила положил руку на ее колено, погладил цветной мех пальтишка.

— Похоже, забыли. Не паникуй, Табити-Апи, пробьемся.

Она откинулась на спинку сиденья и стала покорно смотреть в окно. Мимо, качаясь, ехал сырой весенний город, в лужах сверкало вечернее солнце, швыряя свет мокрыми горстями. Торчали вдоль дороги кубы, кубики, кубищи домов, острились сетчатые шапки скверов, еле заметно тронутые зеленой дымкой, проскакивали башенки музеев и особняков. Куда она ввязалась! Едут в этот лощеный гламур и сверкание! Ну, если бы что другое — одна, или с Данилой, как Джеймс Бонд, как два Бонда, — в толпе затеряться, украсть чемоданчик с ядерной кнопкой, убить тыщу врагов, выполнить любую невыполнимую миссию! Но не так, как сейчас — с кучкой детдомовских растерянных девчонок, с мастерами, которые ходят в затрапезе, из-за работы голов не поднимают. С Галкой, у которой этот показ — первый, и если бы не похлопотали за нее в доме моды Талашовой, то и не пропустили бы их коллекции — никогда. Да любой Бонд упал бы на землю и заплакал, закрываясь руками. А они — едут.

— Саша, ты успел? Что я просила, успел? Ну, молодец, жене скажи, все ей подгоним бесплатно, — Галка, наконец, оторвалась от телефона и прижала его к груди. Разглядывая помпезный дом с широкой лестницей, у подножия которой толпились фотографы и стояли длинные машины, спросила:

— Войдем как? Сюда хрен пустят, а нас — толпа.

— Я знаю как, — кивнул Данила, осторожно тыкаясь автобусиком в россыпь стоящих авто, и, пролезая на свободное место, заглушил двигатель, — проведу.

— Надо Сашку дождаться, — Галка вертела головой, — вон его машина, уже.

Александр выскочил из машины и, нагнувшись, выволок огромный букет, увязанный яркими лентами. Огляделся и, помахивая цветами, пошел навстречу, аккуратно переступая лужи. Был зеркально выбрит, в смокинге, вертел шеей, стянутой галстуком-бабочкой. Подавая руку вылезающей Галке, согнулся в поклоне. Та вымученно улыбнулась:

— Ну, хоть успел. Пойдемте. А ты иди с главного, да?

Саша отсалютовал букетом, оскаливая белоснежные зубы, и двинулся к лестнице, раскланиваясь на ходу. А Данила повел небольшую толпу за угол. Петляя посреди чугунных решеток, ограждающих двор, открыл маленькую калитку, показал на квадратное отверстие в бетонном полу, куда уходила узкая лесенка.

— Мы, прям, как разведчики, — спотыкаясь на железных ступеньках, пропищала одна из девочек. И, оглядываясь со ступенек, улыбнулась неожиданно, будто никакой катастрофы, а просто игра. Широкая спина Данилы в рыжей дубленке исчезала в подвале, девочки осторожно спускались за ним. Трогая каждую за плечо, будто пересчитав подопечных, следом двинулась завуч Дарина, с нахмуренными бровками, щуря и без того узкие глаза — но с яркими, подновленными помадой губами, успела ведь намазать, — подумала Даша. А может и правда — никакой трагедии? Ну, выйдет мастер Даша на подиум посреди блистающего зала, окруженного сотнями модников. Ну, упадет…

Она схватилась за холодную решетку. Мимо проскочил Миша, на ходу расстегивая каракулевое пальто. Даша качнулась, борясь с желанием отцепить пальцы от витого чугуна и убежать. Выкинуть из головы все. И, может, в Москве-реке утопиться… лежать на берегу, красивой и бледной…

— Русалка! Ура! Успели!

Она повернулась, с недоумением глядя на подбегающую троицу. Впереди мчался камуфляжный Ярик, поддергивая большие штаны, а за ним, разбрасывая солнечные брызги из луж, бежал Петр в распахнутой куртке, таща за руку чернокожаную Алину. Та смеялась, прыгала, мелькая коленками из-под короткой юбки, приземлялась на сухие островки и пятна рафинадного снега. Приветственно махала рукой.

— Ой, здрасти! А мы с утра торчим, все увидели, а греться бегаем туда, в столовку, — тараторя, Алина махнула рукой за дорогу, на мутные витрины первого этажа, — там бульон дешевый. И чай.

— Да что ты про чай, — одернул Петр-ключник, заботливо оглядывая и поправляя (тут Даша открыла рот) висящие на Алининой шее полупрозрачные серебристые туфельки, те самые, за которыми они ездили в бутик.

— Да, да! Мы знали, что вы завтра, но вдруг видим — хоба, идете все. И мы побежали. А вы куда под землю, там кочегарка, наверное, а сфоткаться можно с вами? — Алина потрясла маленьким фотоаппаратом и улыбнулась, поблескивая колечками и шариками в губе, носу, ушах.

— Туфли, — подала голос Галка, глядя на Алину, как туземец на сундук с бусами, — туфли!

Девочка посмотрела себе на грудь и согласилась:

— Ага. Туфли. Петька подарил. Красивые, да? Пока так ношу, а то на ногах — холодно.

— Туфли… — Галка протянула руку.

— Галь, малы они, — Даша отвела ее руку и вздохнула, — у нее ножка на три размера меньше моей. Я не влезу.

— Блядь! — крикнула вдруг Галка, и Даша поспешно добавила, — не обращайте внимания, долго рассказывать. Невесты нет, некому выйти. А я босиком, забыла вещи.

— На подиум? — У Алины загорелись глаза, она вдруг выпрямилась, расправляя плечи под кожаными погонами, — а можно мне? Я сумею! Я на балет ходила, в детстве.

Камуфляжный Ярик часто закивал головой, сумрачный Петр нахмурился, оглядывая подружку, но кивнул, одобряя. Алина, задрав подбородок, повернулась, показывая черную кожаную куртку с широкими плечами, черную кожаную юбку, черные колготки, черные гольфы, закатанные поверх высоких ботинок-мартенсов. Черных, разумеется. Еще у нее были торчащие в стороны угольно-черные волосы, фиолетовые тени до бровей и черная помада на бледном лице. И длинные ногти. Черные.

— Мы ж тебя и умыть не успеем, — умирающим голосом сказала Галка, а из-под земли раздался сердитый голос Данилы, — ну, вы лезете или что? Мы ждем тут.

— А чего умывать, — обиделась готичная Алина, — у меня все красиво!

Парни, не сводя с нее глаз, дружно закивали.

— Не надо умывать, — Даша прищурилась, чувствуя в груди холодок, не тот ледяной и липкий, от страха, а приятный, от надвигающегося волнения, — может, и туфли не надо. Босиком или ботинки. Правда, пойдешь?

— Урра! — завопила девочка и, подпрыгнув, ринулась в черную дырку подвального входа. Галка шмыгнула, вытерла нос скомканным платком и, будто отбрасывая все сомнения, швырнула его в лужу, исчезая следом за Петром. Ярик, стоя на верхней ступеньке, галантно согнул локоть, предлагая его Даше. И она, завороженно глядя на черный квадрат с торчащей из темноты фигурой мальчишки, пробормотала:

— Все чудесатее, значит, и чудесатее? Ешкин перец…

Глава 22. Охота единорогов на…

В которой есть яркий свет, телекамеры, люди, вещи, интриги, предательства, быстрые решения, громкая музыка, авантюрные поступки, красавицы и красавцы, новые ипостаси и разнообразные эмоции. А также — Патрисий

Еще в Южноморске, в своей большой и светлой, захламленной обрезками шкур, кожи и тканей комнате, Даша ставила гладильную доску напротив телевизора и, работая, включала видеокассету с каналом фэшн. Под пальцами медленно передвигалась ткань, щелкали ножницы, иголка, посверкивая, тянула за собой прочную нитку. А сквозь экран шли на нее, покачивая бедрами, прекрасные гибкие женщины, с длинными шеями и худенькими плечами. И зря болтают, что они костлявые и плоские. Даша поворачивала раскрой, не отрывая глаз от очередной коллекции, протягивала нитку, скручивала на пальцах узелок, — нет там некрасивых, есть — разные, и с разными фигурами, несмотря на жесткие стандарты веса и объемов. Если мода действительно высокая, смотреть на изысканные вещи и гибких женщин было чистым наслаждением. И казались они пришелицами из космоса, особенно, когда в заключительной части показа, подхватив под руки модельера, тащили его на подиум — высокие, как приснившиеся поэту жирафы, огромноглазые. Но между ними шли, немного стесняясь, земляне — маленький некрасивый мужчина или полноватая женщина в вечернем платье. И главными в действе были — они… Наметав вещь, Даша отправлялась за машинку и вздыхала. Это был космос — недостижимый.

И вот он тут — космос. Прямо под ней, этажом ниже.

Пробираясь по заваленному ломаной мебелью коридору вслед за другими, она прислушивалась. Снизу рокотала невнятная музыка, мешаясь с гулом толпы. Там, в большом зале рядами стоят элегантные легкие стулья, а у стен — столики с закусками. На шелковом полотне, растянутом, как огромный воздушный змей, буквами, свитыми в логотип, написано имя очередного модельера. Сверкают вспышки, пялятся в одну сторону черные глаза объективов. И брошен через весь зал огромный, длинный язык подиума, освещенный множеством ламп — с боков, сверху. Плавно ступают по светлому полу ноги, как учили, шаг за шагом, ставя туфельки ровно по одной линии.

Даша споткнулась, загремев, взмахнула руками, стараясь удержать падающую пирамиду деревянных обломков.

— Не убейся, — прошипела Галка и споткнулась сама, — куда мы премся? Данила!

В полутьме вырезалось длинное прямое отверстие из света, и девочки, идущие впереди, стали проскакивать, одна за одной, в приоткрытую дверь. Даша нащупала дверную ручку и тоже вошла, осматриваясь. Похоже, пустая гримерка. Мутные зеркала вдоль стены, столики с разбросанными старыми кисточками и пустыми коробочками из-под косметики, несколько стульев. Неоновая лампа, привычно, как в мастерской, щелкала, набирая силу. Настя, быстро двигаясь, усадила девочек перед зеркалами. Выуживая из большой сумки пузырьки и баночки, расставила на древнем пластике. Оглянувшись, сказала:

— Я ассистентом гримера работала. Кой-чего умею.

— Потише, — предупредил Данила. Вытирая пот со лба, скинул дубленку и, отведя Галку в угол, что-то ей зашептал. Та, насупив черные брови, внимательно слушала, вертя на пальце кожаный шнурок, согласно кивала. Данила показывал на дверь, махал руками, стучал пальцем по часам. И, договорив, повернулся к занятому народу:

— Мы с Мишкой, как время Ч, вернемся и свистнем. Часок у вас есть.

Подмигнул и исчез. Галка дернула Дашу за рукав свитера, показала на пакеты с платьями, сваленные горой на стул.

— Одеваться. Пора.

Перекидываясь словами, быстро облачали девочек в белую кисею, затягивали на груди, талии, бедрах кожаные ремни, шнуровали. И, накидывая одетой девочке на плечи салфетку, отправляли обратно к зеркалу. Там Настя, закусив губу, расправляла волосы, чесала, ловко подкалывая крошечными заколками, аккуратно пшикала муссом, сжимала в кулаке кончики прядей и они ложились на плечи блестящими завитками. Отступая и осматривая свою работу, пропела вполголоса:

— Энциклопедия юных сурков! Костер с одной спички я, может, не разведу, а вот красоту навести — хоть в пустыне, хоть на полюсе…

— А куда мужики свалили? — скинув жаркий свитер, Даша расправила подол широкой футболки с желтым смайликом на животе, — вдруг нас застукают тут? Чего скажем?

Галка, выпятив челюсть, крутила перед собой новоиспеченную невесту. Та послушно поворачивалась, переступая полупрозрачными каблучками, придерживала рукой белый подол. На кисее резко выделялись длинные черные ногти.

— Чудовище, — пробормотала Галка, обращаясь к ногтям. И хмыкнула одобрительно:

— А ничего контраст. Мужики? Им надо перед самым выходом выманить Эллочку. Задержать в зале. Или похитить куда.

— Утопить в Москве-реке? — с надеждой предположила Даша.

— Лед еще, не утопишь, — Галка расправляла легкие складки. Обок стоял Петр и гордо целился в подружку маленьким фотоаппаратом. Ярик держал в руках зловещие мартенсы с висящими шнурками.

— А еще этот Тэк, придурок! — вспомнила Галка, — наверняка от вешалок не отходит. Вот Мишка им и займется.

— А-а-а… — Даша собралась уточнить, каким же это образом Миша станет заниматься Тэком, но в коридоре загремело, застучали неровные шаги. И она, вместе со всеми затихнув, прислушалась. Шаги приближались. Большой, маленький, снова большой. Хоть бы мимо! Но дверь заскрипела и хлопнула о стену.

— Ага. Нашла. Чуть не убилась в потемках.

Ирена, опознанная только по голосу, явилась на пороге во всем серебряно-золотисто-сетчато-кожано-заклепанном великолепии. И, шурша эполетами, хлястиками и фалдами, ступила в комнату. Поворачивая оранжевую голову, прищурилась, разыскивая Галку:

— Данила сказал, вы — где ремонт. Галь, скоро наш выход. Я первая иду. Там бардак, ну как обычно. Элка крутится рядом, я сказала в туалет, сказала, вернусь сейчас. Данька говорит, вы идите уже, а за кулисами — в толпу. И к нам, сказал, не подходите…

Выговорив послание, Ирена повернулась и снова исчезла за дверями. Даша крепко взяла за ледяную руку Таню Томилину. У той мелко тряслись плечи. Губы на обморочном лице синели даже сквозь розовую помаду. Даша осторожно потянула вялую руку, и девочка ступила следом за ней, как во сне. Сзади подскочила Настя, схватила Дашу за плечо, что-то приговаривая, резкими взмахами щетки прочесала длинные волосы, пожамкала влажной ладонью концы прядей. И перекрестила в спину.

Цепочкой, как привидения, потянулись они по извилистому коридору. Звякающая Ирена шагала впереди, за ней Галка с охапкой платьев в пакетах, Даша с Таней, девочки. За ними, расправив плечики и подняв узкий подбородок, держала платье обеими руками Алина, плыла, будто уже шла по освещенному языку. Замыкали строй Петр и Ярик, который тащил в руках зачем-то прихваченные Алинины мартенсы. Маленькая Алена осталась в дверях гримерки, ей поручили стеречь пальто и сапоги.

Узкая служебная лестница кончилась и, свернув за угол, Даша открыла рот. Все мысли вылетели из головы.

Яркий свет, множество суетящихся людей, кабели, что кажется, сами собой волочились по полу, колыхание боковых кулис, крики, резкие всплески музыки из-за стены, разрезающей пополам большое пространство. Решительно нахмуренная Галка оглянулась, поманила рукой, указывая направление, и за сверкающей Иреной вошла в высокий проем.

Жужжание голосов оглушало, будто в уши напихали пчел. А в глаза напихали бабочек и райских птиц. Даша ошеломленно оглядывалась, стараясь не упускать из виду кудрявую Галкину голову. Люди обступили, толкали, не глядя, протискивались; топыря локти, защищали надетые наряды и несомые на вешалках вещи. Тарахтели длинные стойки, переезжая с место на место, платья на них помахивали рукавами и подолами. Пробегали с микрофонами журналисты, за ними, как приклеенные, тащились операторы с черными драконами огромных камер на плечах.

— Тут, — прокричала Галка и толкнула Дашу к стене. Та растопырила руки, защищая Таню и платье. Поодаль сверкающим островком толпились у зеркальной стены девушки Эллы. Кивали токи из перьев и лоскутов на замысловатых прическах.

Маленькая женщина в строгом костюме бегала, прытко уворачиваясь от разряженных женских фигур и деловитых мужских. Держа перед собой планшет, громко выкрикивала имена, что-то наказывала подбегающим к ней людям. Даша с облегчением рассмотрела народ — таких, как она, в обычных джинсах и майках, полно — помогают натягивать вещи, поправляют прически и шляпы.

Мимо вдруг прошествовал Саша, нарядный, как концертный рояль, со своим букетом наперевес. Мельком глянув на остолбеневшую Дашу, слегка поклонился. И, пробуравив толпу, оказался рядом с Эллой. Та крутилась вокруг своих золотых рыбок, затмевая их алым брючным костюмом, подпоясанным вырвиглазно-синим шелковым кушаком в китайских огурчиках. Даша, укрываясь за стойкой с одеждой, просунула голову между зеленым пиджаком и полосатым халатом. Александр, подойдя, склонился в поклоне, поймал Эллину ухоженную ручку и впился в нее долгим поцелуем. Ненадолго отрывался, что-то воркуя, и прикладывался снова, уже чуть выше. Наконец, обняв за плечи, почти насильно всучил букет и, перекосив восторгом бритое лицо, отступил на шаг, будто боясь обжечься о немыслимую красоту. Элла кокетливо рассмеялась. Нюхая цветы, благосклонно слушала, а змей-искуситель, снова подскочив, все нашептывал ей в ушко, тихонько подталкивая в сторону зрительного зала.

Рядом, повинуясь резким командам женщины в костюме, выстроились и потянулись к огромному проему, затянутому полотном, манекенщицы в цветастых юбках и сарафанах, отороченных мехом.

— Элка следующая… да где же Мишка, черт! — Галка, прячась за вешалкой рядом с Дашей, страдальчески кусала губы.

Пока она переживала, Эллочка решилась. Подозвала к себе Тэка и, строго что-то ему наказав, двинулась за искусителем к боковому выходу. Галка перевела дух, выпрямляясь.

— А! Вон, смотри!

Даша смотрела, раскрыв рот. Миша шел через толпу, неузнаваемый и прекрасный. Худое бледное лицо с яркими пятнами на щеках, изящная стремительная походка. Небрежно отводя рукой встречных, легко уклонялся от толчков, изгибался и выпрямлялся, будто танцевал под собственную, никому неслышную музыку. И, натолкнувшись на Тэка, всплеснул руками в деланном удивлении. Следующие несколько минут Даша наблюдала, как два наряженных красавчика расхаживают вокруг столпившихся в ожидании выхода девиц, как Миша, молитвенно складывая руки, вдохновенно врет что-то, судя по довольному виду дизайнера от ногтей — о Тэковом беспримерном таланте. Как, остановив умельца, нежно кладет руку на ухоженный затылок, и, наклоняя его ухом к своему рту, шепчет что-то, значительно улыбаясь. И тот, покраснев и кивая, вдруг отходит от стайки девиц, не отводя ласковых глаз от Мишиной шелковой рубашки и роскошного шейного платка. Уходит! Не обернувшись!

Когда парочка скрылась, Галка скомандовала:

— Ну, за мной!

— Они же…

— «Элла Вэлла», — закричала дама с планшетом, пробегая мимо к золотым рыбкам, — ваша очередь, пошли!

Покинутые командирами девочки растерянно топтались, оглядываясь. Дама кричала, указывая на выход к подиуму, и раздраженно дергала свой планшет. Ирена, кивая и делая руками успокаивающие жесты, построила моделек и двинулась вперед. Рыбки, сверкая и растерянно оглядываясь, потянулись следом.

— Дашка! — Галка, отягощенная охапкой платьев, пнула ее коленом в бедро, — не телись, черт, пошла!

— Мы же с ними, столкнемся!

— Иди!

Даша дернула за руку Таню. Та послушно двинулась следом, опустив голову. Черные волосы, схваченные по лбу широкой кожаной лентой, рассыпались по обнаженным плечам. Шла, как мертвая. И стоило остановиться, вяло останавливалась тоже. Не сможет, не пройдет! — с отчаянием поняла Даша.

А впереди, там, где они неминуемо должны были столкнуться с золотыми рыбками, что-то произошло. Золоченые девочки толпились, закрывая происходящее, и Даша, проскакивая мимо, краем глаза через лес длинных ног и опущенных рук увидела сидящую на полу Ирену. На лице той плавало страдальческое выражение, одна нога была вытянута вперед, и Ирена, старательно и громко стеная, растирала колено.

Выбираясь из людского водоворота, Даша встала около Галки у самого занавеса. Та, прислушиваясь к тому, что происходило в зале, махнула рукой, показывая Петру и Ярику, куда поставить стулья, свалила на них платья. И сдавленным голосом прокричала в Дашино ухо:

— Пока возятся, щас объявят нас. И выпускай первую.

— Она не сможет!

— Что? — Галка пригляделась к мертвенно бледному лицу девочки, — блядь! Что делать?

Из ниоткуда возникла Дарина Васильевна, затормошила подопечную, уговаривая и беспомощно оглядываясь. Галка, оттолкнув завуча, приказала, оглядывая Дашины ноги:

— Сапоги грязные? Снимай! И носки. Быстро!

— Я?

— Ты! Обещала пройти. Давай! Тань, Таня, Даша с тобой.

Томилина подняла белое лицо. И Даша, увидев, как розовеют посиневшие губы девочки, смиряясь, села на пол, стаскивая сапоги и носки. Пошевелила пальцами ног. И встав, снова крепко взяла девочку за руку.

— Видишь, я босиком. Мы одного роста, почти.

А та уже смотрела вперед, и холодные пальцы сжимали Дашину руку, все крепче.

Через негустые аплодисменты рявкнула, рассыпаясь заключительным аккордом чужая музыка, и смолкла.

— Творческая группа филиала дома моды Талашовой… — пророкотал сдобный голос диктора, — «Табити-Апи»! С дебютной мини-коллекцией «Охота на единорога»!

Приглашая, поплыла навстречу музыка, родная, выученная до последней ноты: шаг-шаг-шаг, еще шаг… Теплый женский голос, переплетаясь с саксофоном, будто смотрел на них, испуганных девочек посреди жужжащей толпы. Смотрел. Темными глазами на свежем лице, горящим теплым и смуглым румянцем.

И, удобнее взяв потные девичьи пальцы, Даша вдохнула поглубже, выходя из-за растянутого полотна на яркий свет.

О том, как шли, узнала позже, из рассказов, и видеозаписей. А там, ступая босыми ногами по шершавому языку, только слушала музыку, да Мишины слова в голове (шаг-шаг-шаг, еще шаг, встать. И поворот…). Внимательно следила, чтоб Таня, послушно идущая рядом, вовремя останавливалась. И, доведя до самого края подиума, потянула за руку, бережно поворачивая, повела обратно. У занавеса отпустила девочку, приняла в свои пальцы другую дрожащую руку.

Одна лишь Алина, весело фыркнув, выскочила на подиум сама. Огляделась, приветственно помахала рукой, и, подхватывая широчайший многослойный подол, пошла вперед — маленькая и хрупкая, ровно ступая полупрозрачными туфельками, лукаво смеясь во все стороны и одобрительно кивая общему смеху в зале.

— Чудовище! — простонала Галка, глядя, как болтаются на затянутой в коричневую кожу маленькой груди черные ботинки, которые Алина перед выходом повесила себе на шею, — чу-до-ви-ще!

И, прислушиваясь к смеху в зале, закончила:

— Но гений. Стерва такая.

— Яяаху! — заорала Алина, врываясь за кулисы. Швырнула ботинки Ярику и закружилась, наступая на подол, — кайф-кайф-кайф! Буду актрисой. Нет, певицей!

— Снимай, быстро! — Галка, держа наготове кринолинчик из белоснежной до синевы органзы, пыталась поймать в него Алину, — скорее, тебе еще раз идти. Да заберите у нее чертовы боты!

Снова Даша шла босиком по шершавому полу, а рядом с ней, уже чуть успокоившись, шли девочки, одна за другой. В бронзовом платье с клиньями цвета меда. В винно-красном платье с короткими шортиками. В медном платье с тяжелой синей отделкой. В солнечной органзе, похожей на пузырьки шампанского в стеклянном бокале. И, отпустив последнюю маленькую руку, прислоняясь к стене, выдохнула, наконец, следя за тем, как бежит в перекрестьях лучей Алина, подбивая коленками жесткий белый подол, который, казалось, сейчас посыплется на пол осколками хрустальных пластин.

— Два слова об этой необычной коллекции скажет нам спонсор мастерской, директор музыкального театра «Излучина» Александр Сумароков, — радушно сообщил голос над головами и все подняли лица, прислушиваясь.

Саша солидно откашлялся в микрофон. Алина, кланяясь, посылала в зал воздушные поцелуи.

— Девочки, которых вы сейчас увидели — не модели. Это воспитанницы детского дома «Вертушинка», из Подмосковья. Мастера ателье «Табити-апи» решили подарить им праздник. И посчитали это более важным, чем просто показ своих дебютных мини-коллекций. Аплодисменты «Табити-Апи» и мастерам! Галина Иванчина — «Летний мед»! Дарья Лесина — «Охота на единорога»!

Галка уверенно вышла вперед. Встала посередине залитого светом языка, маленькая и крепкая, в черном узком платьице, с растрепавшимися каштановыми кудрями на крупной голове, подняла в стороны руки, поворачиваясь навстречу аплодисментам. Даша стояла, не двигаясь, и смотрела на нее. И вдруг обе руки снова оказались в плену горячих пальцев. Девочки, улыбаясь, тянули ее. Под гул толпы Даша вышла на свет, смущенно смеясь в окружившую подиум темноту, откуда сверкали вспышки камер. И вдруг ближе всех, среди передвигающихся темных силуэтов мелькнула светлая голова и знакомая улыбка. Поднялась рука с фотокамерой, и вторая — замахав ей изо всех сил.

— Данила? Дани! — она сделала шаг вперед, выпуская пальцы девочек. Стоящая позади Дарина Васильевна мягко подтолкнула в спину.

Даша видела только его — шел у самого помоста, подняв к ней лицо, потом побежал, приближаясь. И она побежала навстречу, твердо ударяя босыми пятками по шершавому покрытию. Гудел зал, поворачивая множество лиц к летящей по возвышению девушке в голубых джинсах и серой футболке с нарисованным желтым кругом, на бегу откидывающей с плеча длинные русые волосы. Разглядывая широкоплечего мужчину со спутанными от жары влажными волосами, с прядью, прилипшей ко лбу. И, умиленно улыбаясь и переговариваясь, зрители дружно захлопали, когда он, встав у края подиума, протянул руки, и Даша, оттолкнувшись босой ногой, прыгнула. Как в неглубокую воду. Смеясь, Данила поймал ее, прижал к себе одной рукой, держа другую с камерой на отлете. И вдвоем, провожаемые любопытными взглядами, они пошли, кивая тем, кто сидел в первом ряду: ухоженным женщинам в вечерних сияющих платьях и солидным мужчинам в крахмальных рубашках под темными смокингами.

— Я тебя люблю, — сказала она, глядя снизу вверх, — люблю. Только ногу не отдави мне.

Данила, прижимая крепче, ответил:

— Это я тебя люблю, Табити-Апи. Хочешь остаться? Думаю, не прогонят с банкета.

Даша посмотрела на девочек в цветных платьях, на Галку и Дарину. На Алину, подпрыгивающую в белоснежном платьице перед телекамерой (а рядом несли вахту оба ее поклонника, и каждый держал в руке черный ботинок). И помотала головой:

— Только, если ты хочешь. Я бы лучше — домой.

— Домой?

— К Патрисию. Спать. — И уточнила, — с тобой спать.

На подиуме плавно двигались модели следующего дизайнера. За кулисами к Галке, которая нагружала Петра и Ярика пакетами, подошла завуч Дарина, с пылающими щеками и блеском в узких глазах, радостно-нервно поправляя воротничок блузки.

— А за нами автобус приедет, я вызвала. Мы с девочками немножко побудем? Спасибо вам, за праздник.

— Это вам спасибо. И не забудьте, по первому звонку — примерка, — смеясь, Галка схватила Дашу за руку, потащила на лесенку в коридор, — давай бегом, Алена там скучает. Нас попозже Сашка заберет, сказал.

В темном коридоре, перекрывая светлую щель, прыгала Алена. Прижимая к груди руки, запищала взволнованно:

— Вы, значит, славой упиваетесь, а между тем, Миша! Миша бедный, смотрите какой!

Ввалившись внутрь, все заахали, и только Ярик, собирая свои куртки, сказал одобрительно.

— Во класс! Супер!

Миша сидел у зеркала, бережно прижимая в щеке мокрый платочек, и рассматривал багровеющий кровоподтек. Ответил скандальным голосом:

— Никакого класса не вижу. Черт, я вообще ничего не вижу, влево…

Галка встала рядом, разглядывая ранение.

— Ого. Это тебя Тэк, что ли приложил? Смотри-ка, тощий, как глист, а туда же.

— Но-но, — возмутился страдалец, — я тоже вот стройный, ты не обзывайся! — И вздохнул, — это не он. Любочка. Я когда козла этого отвел в сторонку, говорю, хочу от Иванчиной свалить, а нет ли у тебя местечка теплого. И посмотрел на него. Со значением…

— Ты был прекрасен, — искренне сказала Даша, вспоминая Мишин бенефис.

— Я знаю, — скромно ответил тот, поморщился, промакивая скулу, — а этот маникюрш, между прочим, всех нас переманить хотел. Так и сказал, на хрен Брыкалову и айда ко мне. Нас, между прочим, ценят!

— А есть за что, между прочим, — отозвалась Галка. Она в углу паковала снятые девочками платья, вжикала молниями на пакетах.

— Да… Но Любочка… Она тоже увидела. Как я с ним. Стоял. Ну, что вы ржете? Для вас старался! Одна радость, Тэку от нее еще больше досталось. Уши, наверное, к косметологу пойдет восстанавливать.

Посмеявшись вместе со всеми, Миша прижал платочек к синяку и пригорюнился снова:

— Теперь я одинок. А она — на балу.

— Кружится в вальсе, — предположил Данила, забирая пакеты.

— Кокетливо смеется, — поддержала его Даша.

— Хлопает веером по руке ухажера и говорит «ах проказник», — пропищала Алена.

— И… — вдохновилась Галка, но не успела договорить.

Двери распахнулись, являя Любочку в празднично-вечернем великолепии. Тесное шелковое платье облегало мощные стати, открывая загорелые купольные плечи. Серебряная цепочка, унизанная коваными цветами, убегала в бездонную глубину декольте. Окинув всех подозрительным взглядом, звезда «Стиля и смелости», подбоченясь, выставила грандиозную ногу, обтянутую черной сеткой с бриллиантовыми искрами.

— О ком речь?

Голос ее был грозен, и все притихли. А Миша, вскочив, нервно затеребил мокрый платочек.

— Любочка! Мы это… мы шутя. А ты, тут?

Она оглядела Мишино перекошенное лицо и удовлетворенно кивнула.

— Пока тут. Меня пригласили на телевидение. Снова. Но я ушла. Режиссер там остался. Руки мне целовал!

Голос ее громыхнул, как близкий гром и все притихли. Но Миша вдруг бесстрашно улыбнулся, сказал, страдальчески и с упреком:

— Я тебя поздравляю, конечно. Но куда теперь мне? Посмотри, что наделала!

Шурша шелками, Люба подошла, а все вокруг поспешно отступали, чтоб не оказаться на ее пути. Отобрав платок, сама приложила его к ушибленной скуле.

— Бедный! Но я испугалась! Уж больно ласкался с этим Тэком, будто сам такой!

Дальше Миша, прикрытый от всех могучей шелковой спиной, что-то говорил, Любочка перебивала, и все на цыпочках, кивая и подмигивая друг другу, потянулись к выходу, подхватывая одежки и пакеты с вещами.

— Ты расскажи, как все получилось, с Эллочкой, — пробираясь темным коридором, попросила Даша.

— В машине, — Данила вел ее вниз, по узкой лестнице, за стенками шумел большой праздник, и Даша, чувствуя, как слабеют от пережитого напряжения колени, порадовалась, что уходят.

А потом ехали, не торопясь, по желтым от фонарей широким проспектам, сворачивали в узкие переулки, где полосатые столбики ограждения плыли рядом с машиной, а за белыми и черными кружевами заборов теснились старые дома и небольшие церковки. Город лежал, накрытый светом, а поверх него — небом, ночным, не спящим небом столицы, вобравшим в себя ее свет. И казалось, высотные дома держат это мутное беззвездное небо, как некие роботы-атланты на угловатых плечах.

Здесь есть место всему, думала сонная Даша, полулежа на откинутом сиденье, а за темным стеклом проплывали шары фонарей и квадраты окон, — магазинам, людям, офисам, театрам, выставкам, деревьям и цветам, машинам и детям. Нет места лишь звездам. Большим, ярким, висящим над ночным морем. Можно ли жить в месте, где нет звезд? И нужно ли?

— Спишь? — Данила погладил ее плечо, и Даша повернулась. Прижимаясь ухом к креслу, смотрела на черный резкий профиль. Вспоминала, как смотрела на профиль другого мужчины. Тоже в машине, тоже в полутьме. Но разве сравнить…

— Сашка-то перед нашей дизайнэршей мелким бесом рассыпался, мол, Элл-валентинна, невдалеке томится от страсти ваш тайный поклонник. В мечтах у него — ваше творчество спонсировать, в парижи-миланы возить, весь мир моды к вашим ножкам пошвырять. Через пять минут спеклась наша Эллочка. Бросила девиц, побежала следом. А там вместо тайного воздыхателя — вполне официальный муж. Изрядно недовольный тем, что творческая жена снова вбухала в свои амбиции кучу денег из семейного бюджета. Сашка их свел и испарился. А Элле Валентиновне пришлось подождать, пока у мужа ласковые слова кончатся. Вот вы и проскочили.

— А кто у нас муж?

— Муж у нас владелец крупной фирмы логистики. Грузы перемещает. Почти на своем горбу, если прикинуть по трудовым затратам. Пахарь он, богатый пахарь. А Элка из него денежки сосет без перерыва — на каждое новое призвание. Кажется, на нынешнем призвании терпение супруга лопнуло.

— Удивительно, — задумчиво сказала Даша. Свет плыл по ее лицу, очерчивал горбинку носа, сменялся тенями, и изредка вспыхивал в глазах, когда проезжали мимо заполненных фонарями весенних луж. — Ну ладно, нашлись общие знакомые, верю, встречу вы устроили. Но кто знал, что она девчонок бросит? Ведь бросила! И Тэк тоже…

— Н-у-у, не психолог ты, Дарья! Ты же видела, как она работает.

Даша фыркнула, услышав слово «работает».

— Вот-вот! — согласился Данила, улыбаясь, — ты на подиум полезла — босиком и в старых штанах, лишь бы овечек своих провести. А для этих вся жизнь — игрушки. И вы для них игрушки, и коллекция с гламурными рыбками. Для Элки — забава. Для Тэка — возможность пролезть повыше. Потому он Мишке предложил уйти, а не только за красивые состроенные глазки. И Элку поэтому кинул под танки, в пять минут. Ты еще, Дарья, не понимаешь, насколько вы важны. Ведь за всей этой мишурой, за тусовками и вечеринками, премиями, кто-то должен работать. И не просто работать, а — летать. А эти собираются летать на вашей спине. На твоей, Галкиной, на спине Насти, которая один из лучших закройщиков, на Мишке, который уже пятнадцать лет мастер-портной с золотыми руками и опытом. А Алена? Ты знаешь, что она не только меховщик прекрасный, она — вышивальщица. В монастыре работала, воздуха вышивала, монашек обучала.

— Наша Аленка?

— Вы уникальная команда. И это чудо, как вы друг друга находите в огромной Москве, будто вас кто за руку сводит. Подожди, тебя еще будут переманивать, чаще и чаще.

Даша ответила мрачно:

— Откуда переманивать-то. Меня уволили. А ребят, опять же… Элка, думаешь, простит?

Данила рассмеялся, поворачивая на подъездную дорогу к «Орхидее»:

— Сонная ты уже и бестолковая. Я тебе рассказываю, какие вы нужные, а ты трепещешь.

— Ничего не бестолковая. Это ты общих слов наговорил. А конкретно? Что со мной будет? Мне еще денег надо заработать! — она расстроилась, — ну, вышли на подиум. Не самый важный показ, во-первых. А во-вторых, на нас там, будто на цирк какой, смотрели и смеялись.

— Все будет. — Данила заглушил двигатель, хлопнул крышкой бардачка, доставая ключи, — пойдем, соня.

Вылезая из микроавтобуса, Даша вдруг заинтересовалась:

— А чья машина-то? Студийная? Тебя не заругают, что катаешься по личным делам?

Топталась, запахивая куртку, дышала ночным воздухом из темного парка, в котором уже явственно слышались запахи земли и первой зелени. Нависая серой громадой с яркими квадратами окон, смотрел на них высокий дом. Данила крякнул и пробормотал что-то невнятное.

— Что ты шепчешь? Не слышу!

— Не заругают, говорю!

Сгреб ее в охапку и потащил к стеклянным дверям, прижимая к себе и задыхаясь.

— Хватит, хватит о работе, Табити-Апи. Поехали скорее наверх!

Они целовались в зеркальной коробке лифта и, доехав, не сразу сумели выйти. Тяжело дыша, Данила выпутал руки из Дашиных рассыпанных волос, спотыкаясь, вывалился на площадку, и одной рукой тыкая в замочную скважину, другую не отрывал от Дашиной талии под курткой. И она, уже совсем проснувшись, загоралась, будто его дыхание и губы чиркали спичкой по коробку.

— Патрисий, — сказала, бережно отпихивая ногой кота, когда, не отлипая друг от друга, ввалились в темный гулкий зал студии, — извини, кот мой, вот, я дома, мы…

Патрисий отошел и, вспрыгнув на резное кресло, то самое, в котором заказчицы делали «портрет с котом», сел, выпрямившись. Устроил хвост кольцом вокруг толстых лап и стал терпеливо ждать, слушая шепот и вздохи, что доносились с тахты.

Он поел и поспал. Его Даша пришла домой. И — назвала по имени. А если им надо сейчас лежать там вдвоем, поворачиваясь и вскрикивая, ну что же, Патрисий подождет, он знает, она по-прежнему любит своего кота. Пусть даже теперь она любит и этого — огромного, со светлой головой, большими руками и спокойным медленным голосом. Патрисий поставлен, чтоб его Даше было хорошо. А сейчас (он приоткрыл желтые глаза, взглянул и отвернулся, задремывая, но чутко сторожа ухом) она счастлива. Пусть так и будет. Ну, пусть еще будет миска с едой, вкусности на столе, прогулки по маленькой террасе на крыше.

И никаких лам с их кошмарным вонючим мехом!

Глава 23. Хэппи энд

В которой есть почти все необходимое для счастливого завершения шумной городской истории, хоть и с некоторым переподвывертом…

Даше снились звезды. Росли на дневном небе, как цветы, и их надо было полить, потрепать рукой и бережно, подсовывая ладонь под яркий венчик, сорвать, чтоб унести вниз. — Пришить к прекрасному платью.

— Вот такой будет лиф, весь собран из звезд, — снилось ей, сперва весело, а потом немного грустно. Она села на траву, свивая змеевидные ноги, и, держа в руке теплую звезду, задумалась.

— Бедная я Даша, — снилось ей дальше, пока сидела на приснившейся траве, — даже звезды с неба достаю себе сама. Или — не себе?

Привстав, раскинула платье по соломенной летней траве, рассматривая. Белые облака широких юбок, синее небо разрезных рукавов, теплые звезды ажурного лифа.

— Это платье для Тани. Тани Томилиной. Чтоб никогда не боялась выходить туда, где все смотрят.

И радость пришла к ней, чистая и свежая, какая бывает только во сне, когда ничто не мешает, и нет ничего вокруг, кроме радости. Вставая, виясь змеей по сухим стеблям, Даша выпрямилась и, подхватывая платье, засмеялась, так громко, что смех разбудил ее.

— Данила! Дани! Посмотри, какое…

Голос кинулся по светлому залу, как бывает лишь в пустоте. Даша села на тахте, заворачиваясь в простыню, испуганно огляделась. Заснули тут… Думала, задремывая после любви, — немножко поспит, и потом переберутся в спальню. Но проснулась одна. На тахте. День уже!..Ушел, оставил посреди студии, спящую. А вдруг явятся фотографы?

Спрыгнула, придерживая простыню, побежала к спальне, шлепая босыми подошвами и радуясь, что нормальные человеческие ноги, а не какие-то там змеиные хвосты. Из ниоткуда появился Патрисий, заспешил тоже, путаясь в свисающем крае простыни.

— Нас с тобой бросили, да? А мне ведь на работу, ну уволиться, вещи забрать. Там мои ножницы и резак, а еще отрезы и кожаный раскрой, — шепотом рассказывая Патрисию, Даша стряхнула с себя античное одеяние и запрыгала на одной ноге, напяливая трусики и джинсы.

— У Ефросиния сегодня примерка, черт и черт, придется просить Даньку, чтоб разрешил помериться в соседнем офисе. Свинство какое. Может, Ефросиний не захочет сюда, и, вообще, будет ходить дальше в «Эллу Вэллу»… — присела перед зеркалом, нещадно водя щеткой по спутанным волосам.

Сквозь стекло смотрела на нее молодая женщина с продолговатым похудевшим лицом, серыми глазами, опушенными прямыми коричневыми ресницами, темным бровями-стрелками. А между бровей — продольная черточка-морщина. И подрагивают опущенные уголки четко прорисованных бледных губ.

— Сплошные неприятности, Патрисий, — пожаловалась и, закручивая волосы в хвост, затянула резинкой, — сколько мы еще будем на шее у Данилы висеть? Нет, сидеть…

В пустой кухоньке на столе сверкал графин с оранжевым соком, накрытый бумажной салфеткой, в тарелке под стеклянной крышкой лежали бутерброды с сыром. Рядом белел квадратик с неровными строчками.

«Даша, я занят сегодня. Галя звонила, велела подойти, к 11–00. Целую. Д.»

— Вот! Другой бы, он поцеловал, когда уходил, сказал бы «Даша любимая я тебя люблю»… — она откусила от бутерброда и, оторвав лоскуток сыра, подержала на весу, дожидаясь, когда Патрисий, деликатно прихватив острыми клыками, заберет угощение, — или сказал? А я дрыхла, как сурок. Патрисий, он мне сказал?

— Амммурры, — ответил Патрисий и, убедившись, что больше запретного вкусного сыра не дадут, спрыгнул и ушел к своей миске.

— Ну, хоть сказал…

Обжигаясь, хлебнула кофе и побежала в ванную. Лихорадочно чистя зубы, думала с отчаянием, не успевает, снова не успевает! К одиннадцати надо, а еще сегодня три примерки, которые перенесли из-за этого показа. Все на бегу! И страшно — а что вообще будет.

Натянув сапожки, кинула на плечи куртку, посмотрела на яркое солнце в огромных стеклах. Весна. Может быть, все будет хорошо? Топчась у выхода, подмазала губы перед зеркалом на стене, и позвала:

— Иди сюда, кот мой!

Обнимая теплого тяжелого кота, зарылась щекой в глянцевый мех.

— Я тебя почти не вижу. Скучаю. Если бы не злюка Элла, работал бы с нами по-прежнему, а? Говорил бы мудрые вещи. Пожелай мне счастья, цаца моя. Ну…

Вздохнув, спустила Патрисия с рук и вышла на площадку.

Она уже вызвала лифт и прятала в карман ключи от студии, когда двери соседнего офиса распахнулись, и оттуда вышел Миша, сияя роскошным синяком на скуле.

— Э-э-э, ты что тут? — удивилась.

— Мнэ-э, — Миша явно растерялся, нервно оглядываясь.

Даша нахмурилась.

— Что с тобой? Магнитофон забирал? Вниз едешь?

— Да! — Миша торопливо втиснулся в лифт и вместе они поехали вниз.

— Миш… а ты чего раздетый? Не лето все-таки.

— Я… — он пожал плечами и не ответил. Лифт остановился, и Даша выскочила.

— Я там забыл, забыл я… — Миша нажал кнопку, и двери лифта закрылись, пряча от Даши его перекошенное лицо. Она послушала удаляющееся гудение, пожала плечами и выскочила на улицу. Перебегая шоссе, вынула телефон, стала тыкать в кнопки, набирая Галкин номер.

— Але, — медленно сказала та. За голосом послышался грохот и чья-то виртуозная ругань.

— Куда мостишь! — заорала Галка, и Даша отдернула телефон от уха, — куда? Край придержи, сама встанет!

В телефоне раздался щелчок, и все смолкло. Даша снова ткнула пальцем кнопку. Длинные гудки тянулись и тянулись и, наконец, она сердито сунула телефон в карман. Все равно через пять минут будет на месте. Держа у горла незастегнутую куртку, прыгала, стараясь попадать между лужами и островками снега, изумляясь тому, что буквально за несколько дней на газонах вылезла яркая трава, а деревья покрылись зеленой дымкой. Апрель не просто пришел, прискакал вприпрыжку, топча старый снег цветными резиновыми сапожками. И солнышко греет, хотя ветер налетает, будто с полюса — ледяной.

Быстро прошла вдоль сетки рабицы, отгораживающей автостоянку, и очутилась на пятачке перед фасадом здания. Вот подъезд, и двери в нем нараспашку. У лестницы стоит грузовик, в кузове громоздятся какие-то крупные штуки, укрытые брезентом, бегают вокруг дядьки в оранжевых куртках с черной полосой с надписью «агентство Антей». Стоит Галка, кутаясь в своего леопарда. А рядом с ней — Настя и Алена. Тоже в пальтишках.

Даша пошла медленнее. Сердце застукало где-то в желудке. Их что, всех выгнали? Почему не внутри, не работают? И что снова с витриной?

Стеклянный кубик был пуст и разорен. Даже манекенов не было — просто пустая коробка, с хламом на полу.

Даша прибавила шагу и, подбегая, испуганно спросила.

— Галя! Что? Она что? И вас, да?

Галка, прищурившись на снежный блеск за Дашиной спиной, помялась и ответила вопросом на вопрос:

— Времени сколько?

— Одиннадцать. Без трех минут. А что?

Опустив голову и тщательно разглаживая мех на бежевом в черных пятнах пальто, та ответила:

— Да ничего. Ты стой. Скоро все будет.

— Что будет-то? — Даша посмотрела на девочек. Те, отведя глаза, старательно заговорили о чем-то вполголоса. А из подъезда, поспешая, выскочил Ефросиний Петрович, в распахнутом по случаю тепла длинном пальто. Вытирая платком узкий лоб, обрадовался Даше. А она, забыв о непонятном поведении соратников, пошла навстречу по ступеням.

— Ефросиний Петрович! Мы же условились на три часа. Я, прям, не знаю, как сейчас. Вы подождете немножко?

— Дашенька, деточка, не волнуйтесь. — Он вытянул шею, и вдруг на длинном лице мелькнула хищная улыбка, какой Даша не видела у стеснительного добряка Ефросиния. Достав из-за спины черную папку, он щелкнул застежкой на глянцевых корочках. Сказал:

— Галочка, едут.

Из-за кустов, мягко порыкивая, вывернулся перламутровый автомобиль, остановился у крыльца, брызнув талой водой из-под колес. Хлопнула дверца. Элла, высокая, худая, рванулась вперед, неся мимо искаженное яростью лицо. Цепко держа в холеной руке кожаный клатч, бросила в их сторону:

— Что прохлаждаетесь? Работы нет?

За ней, не торопясь, шли, изгибая тонкие диетические станы, две ее подружки, обе в ярких плащиках и высоких ботильонах. Софочка и Кариночка — знали все по множеству телефонных диалогов Эллы. Проходя, мельком, но с тайным интересом, оглядели мастеров, и пошли дальше, постукивая каблуками по сырым пятнистым ступеням.

— Только миди, я умираю, Софа, только миди, представь…

— Не говори. Даже у Готье, и то все ниже колена, Каринка…

Галка дождалась, когда троица исчезнет в подъезде, сказала:

— Ну, пошли, что ли.

Тесной молчаливой кучкой стали подниматься по ступеням. И вдруг изнутри послышался стон. Нет — крик. Нет — рычание. Галка прибавила шагу. Девочки заторопились следом, непонятно улыбаясь. А Даша растерянно оглянулась на Ефросиния. Тот ободряюще кивнул и подмигнул ей.

Двери в холл мастерской были раскрыты. И (Даша обошла ребят, пытаясь рассмотреть) что-то внутри было не так. Слишком светло было внутри и как-то чересчур просторно. На пороге застыли подружки Эллы. А она бушевала внутри, вскрикивая и ругаясь.

— Что это? Где? Как?

Галка рукой отодвинула барышень и вошла. Даша остановилась на пороге, пропустив вперед Ефросиния с папкой. И раскрыла рот.

Голые комнаты казались больными от пустоты. Метался по полу сквозняк, гоняя бумажки. Валялись кучками старые лоскуты и спутанные комки ниток. На окне покосились жалюзи, разъехавшись планками. И только гладильная доска притулилась у стены, на которой, будто в насмешку, все еще висел полуоторванный плакат с рекламой модного журнала. Элла, стуча каблуками, бегала от одной двери к другой, заглядывала в раскроечную, и выскакивала, с горящими ненавистью глазами. Кусая губы, промчалась в чайный закуток, там погремела чем-то, и на пол с грохотом вылетел, кувыркаясь, старый электрочайник с помятым боком. Следом явилась Элла, держа перед собой свою чашку, тонкого фарфора, с овечкой и котиком на пузатом боку. Наступая на подчиненных, прошипела:

— Где всё? Я тебя спрашиваю, Иванчина? Где мое все?

— Твое? — медленным голосом переспросила Галка. Даша на всякий случай отступила подальше. Она дважды слышала в Галкином голосе такие нотки. Один раз попало Любане, и та поспешно уволилась — во избежание. Вторым пострадал консьерж, дремучий алкаш, который с того момента Галку страшно зауважал и, даже уйдя сторожем в магазин, передавал ей боязливые приветы.

Но сейчас Галка только выдохнула и, помолчав, продолжила обычным тоном:

— Ефросиний Петрович, расскажите Элле Валентиновне насчет ее собственности.

— Да-да, — заторопился тот и, прокашлявшись, раскрыл папку, поднес ее к лицу.

— Это копия вашего имущественного договора. Начало я не буду, у вас он тоже есть, мадам собственница. А вот по этому пункту напомню: имеете право на долю в размере 55 процентов всего имущества мастерской по пошиву и ремонту одежды, находящейся по адресу такому-то… и далее — своей долей имеете право распоряжаться по своему усмотрению. Своей…

Он поднял глаза и посмотрел на тяжело дышащую Эллу. Та задрала подбородок и сильнее стиснула руками кружку.

— Да! И что?

— По общей имущественной смете долгосрочная аренда этого помещения плюс заказанный вами ремонт (который был проведен лишь на бумаге), плюс замена мебели (которую так никто и не увидел), покупка домашнего кинотеатра (гм-гм), а также приобретенный кофейный автомат, плюс взнос за участие в неделе моды, плюс взнос за поездку на конкурс в Таиланд — составляет 78 процентов от общей стоимости вашего бизнеса на сегодняшний день. Следовательно, ваш долг бизнес-партнеру Иванчиной составляет 23 процента. Иванчина соглашается не подавать в суд с требованием погасить задолженность и отчуждает остаток своей доли, в которую входят: швейные машины старого образца 1960 года выпуска, купленные до вашего входа в бизнес, коллекция тканей, рабочие инструменты, так то — ножницы, линейки, лекала, гладильный пресс и три манекена. Собственно, это стоит сущие копейки, — захлопывая папку, человеческим голосом сказал Ефросиний, — но не будете же вы делить арендованное помещение. Галочка вам его оставляет. И выходит из бизнеса.

Даша за спиной Ефросиния нащупала потную ладошку Алены и вцепилась в нее. Мысли прыгали, не давались, и ничегошеньки она не могла понять — это что? Катастрофа? Галя собралась уйти? А как же все?

— А как же мы? Вы, то есть? — шепотом спросила она Алену, сжимая ее руку.

— Тссс, — та отмахнулась: слушала и смотрела, как зритель в кино.

Элла, тиская кружку, обвела глазами небольшую толпу. Споткнулась взглядом о жадно любопытные лица Софочки и Кариночки. И, раскрывая и закрывая рот, наконец, выкрикнула:

— Ты, старый извращенец! Заткни хлебало, а то я найду кому заткнуть! Ты по-попрыг-прыгаешь у меня!

— Попрыгать я найду где, — интеллигентно отказался от предложения собеседник, — в свободное от работы время. А сейчас я при исполнении. Потому каждое ваше слово может быть предъявлено вам как обвинение в оскорблении адвоката по имущественным правам. Галина Дмитриевна наняла меня, и я выполняю свою работу. А вы мне мешаете.

— Наняла? Эта нищенка? Где же наняла? Под забором?

— Зачем же? В московской коллегии адвокатов. — Ефросиний вынул удостоверение и сунул его к Эллочкиным накладным ресницам. Подождал, пока она нахлопается ими, водя глазами по строчкам, и снова спрятал в карман пиджака.

В пустой мастерской наступила тишина. Из подъезда слышался ропот телевизора и шаги любопытной консьержки — она неутомимо выхаживала по вестибюлю, сердясь, что спины закрывают обзор. Да наскучив ждать, Софочка с Кариночкой отвлеклись, — шептались, обсуждая модные тенденции будущего лета.

— Ну, хорошо же, — с угрюмой угрозой произнесла Элла, — Я. Я… куплю все новое! Сегодня же закажу. А вы пока, — она посмотрела на Настю с Аленой, — уберитесь тут. Полы вымойте.

— Мы уходим, — звонко ответила Алена. Выдернула свою руку из Дашиной, и подбоченилась — маленькая, белобрысая и очень сердитая.

— Да, — подтвердила Настя, — уходим. Заявления писать, что ли?

Элла часто задышала. И Даша, поймав направленный на нее взгляд, напомнила, не давая той сказать:

— А меня ты уволила. Позавчера еще.

— Миша тоже ушел, — добавила Галка.

Даша подумала, она вполне понимает, что чувствует сейчас Эллочка. В ее, Дашиной, голове тоже была полная неразбериха. Но раз все идет, то пусть идет? — спросила она соглядатая, который давненько не говорил с ней. А то, — отозвался внутренний голос, — лети Дашка, как на санках с горки.

— Сволочи, — сказала всеми покинутая хозяйка, размахнулась и швырнула кружку в угол. Сверкая, брызнули в стороны белые осколки, — сволочи, нищеброды вшивые! И без вас обойдусь. Идите, побирайтесь, просите, чтоб взяли куда. А я уж постараюсь, чтоб — никто.

Она снова зло глянула на Дашу.

— А ты, деревня хохляцкая, попомнишь у меня, я тебе еще…

Ефросиний посмотрел на часы.

— Кстати о сволочах и нищебродах, равно как и о деревне… К нам еще один гость, идет.

Скорые шаги замедлились у Даши за спиной. Она обернулась. Там стоял Олег. И на породистом смуглом лице с темным пушком на верхней губе самодовольное выражение сползало, уступая место растерянности. То с правого, то с левого бока гостя появлялась круглая голова консьержки в меховой шапке. Горя любопытством, она подпрыгивала и металась, не имея сил отойти.

— Вот еще один фигурант нашего будущего дела, — отметил Ефросиний и достал диктофон, — и сегодняшние угрозы Эллы Валентиновны — не первые действия, которые можно идентифицировать как противозаконные.

— Чего? — спросил Олег. И отступил, наталкиваясь на тетку в шапке. Та, пыхтя, толкнула его обратно и на всякий случай расставила короткие толстые руки — чтоб не ушел.

— Вы оскорбляли присутствующую здесь Дарью Лесину бранными словами. Есть свидетели. Кроме того, вы угрожали ей. Кроме того, вы вступили в сговор с Эллой Брыкаловой, — Ефросиний с удовольствием поднял костлявый палец и, помахав им, уставил в сторону Эллочки, — с целью опорочить честное имя дизайнера Лесиной и обвинить ее в краже, которую она не совершала. И сегодня вы пришли, чтобы окончательно договориться о своих противоправных действиях. Так? Я спрашиваю, так?

— Чего? — Олег снова отступил, растерянно оглядываясь.

— Держу, я держу! — взвизгнула тетка, хватая его куртку.

— Пусти! — истерично крикнул красавец и герой, дергая куртку обратно. Оттолкнул бдительную вахтершу и, топая ботинками, пролетел вестибюль, сшибая оставленную кем-то пустую коляску.

— Ла-ави-ите-е! — топот и радостный вопль добровольной помощницы разнеслись под потолком.

Хлопала входная дверь, истерично пищал домофон, гремели по ступенькам ботинки и, нарастая, слышался шум потасовки и сдавленные крики.

— Ничего себе, тетка дает, — Настя отступила, поворачиваясь к вестибюлю, — о, там подмога! Ведут!

Расхристанного Олега волокли обратно неизвестно откуда возникший Миша и (тут Даша снова раскрыла рот) Данила, одетый в какие-то модные, показалось ей — чужие — шмотки. Проволочив жертву за шиворот, Данила втащил его в мастерскую и поставил, встряхнув со зверским удовольствием на широком лице.

— Получайте заговорщика.

Ефросиний снова раскрыл папку и, пролистав несколько страниц, нараспев прочитал.

— Свидетельские показания Догадовой Офелии Артуровны, дежурного вахтера подъезда номер пять дома номер семнадцать по улице Преображенской. Вчера, после прибытия с банкета первого дня показа, Элла Брыкалова в вестибюле подъезда позвонила Олегу Чемейко и, громко ругаясь, договорилась с ним о том, что старинные серьги и кольцо, переданные ей Дарьей Лесиной, те самые, которые Дарья Лесина получила в подарок, будут подброшены вышеупомянутой Дарье Лесиной в сумку. Для того чтобы потом по заявлению, написанному Олегом Чемейко, обвинить ее в краже. Подбросить украшения обещала Брыкалова, а Чемейко сегодня принес написанное им заявление, которое они договорились отдать, вызвав милицию для обыска вещей Дарьи Лесиной.

Ефросиний перестал читать и сочувственно посмотрел на Дашу. Закончил мягко:

— Как я понимаю, заявление о краже лежит в кармане у нашего героя. Так?

Олег, машинально оправляя расхристанную черную куртку, схватился за нагрудный карман. Резко убрал руку. И с вызовом крикнул:

— А не докажете! Не имеете права обыскивать!

— Пока не имеем, — согласился Ефросиний печально, — но показания свидетелей у нас есть, ваш разговор слышали. И мы просто подождем милицию. Вы же сами хотели вызвать, так? Вот мы и вызовем. Пусть разбираются.

— Не надо, — хмуро сказал Олег. Со смуглого лица сбегала краска, щеки серели, рот зло кривился, — не надо милиции.

Даша вышла вперед.

— Олег… ты, правда? Ты хотел, в милицию меня?

Она оглянулась на Эллу. Та смотрела по-прежнему с ненавистью. Даша хотела улыбнуться, махнуть рукой, сказать «да ну вас всех, не надо ничего», — лишь бы не видеть и не слышать, не смотреть, как Олег отводит глаза… но голос не слушался и, попытавшись сказать, она всхлипнула, прижала руку ко рту и побежала к выходу, расталкивая стоящих.

Пропахший пылью большой подъезд гулко считал шаги; гудя, спустился лифт — в спину ударили веселые голоса детей и строгий голос матери. Даша выскочила на яркое солнце и с размаху села на ступеньки, боясь упасть, ничего не видя сквозь набегающие слезы. Мимо протопали близнецы, размахивая совочками, розовое пятно девчачьего комбинезона, синее — мальчикового. Мама, торопясь следом, ласково поздоровалась. Мы ей шили, вспомнила Даша, брючки летние и прелестный сарафан на широких кружевных лямках. И, опуская лицо в колени, заплакала.

«Ты плачешь не от обиды, Табити-Апи», проскрипел в голове нахальный голос соглядатая, «сидишь тут, вся такая томная, а плачется тебе от стыда, что не смогла ответить, как следует, проявила слабость. А?»

«Ну и что», возразила ему Даша, а слезы текли и текли, оставляя на коленях темные пятна, «мне что, нельзя быть сильной? Я, может, хочу быть сильной!»

«И правильно», согласился голос, «хоти, но не стыдись и слабости. Это ведь тоже проявление силы — не стыдиться слабости. И еще», нахальство в голосе соглядатая исчезло, сменяясь печалью, «на самом деле ты плачешь по человеку, тебе казалось он есть, а его нет. Оплакиваешь».

«Я не имею права», Даша шмыгнула, вытирая руками щеки, «я же не господь бог, судить».

«Но тебе все равно хочется, чтоб Олег был человеком. Просто пожелай ему этого. Да?»

Соглашаясь, она закивала, утыкаясь носом в колени. А на опущенную голову легла теплая рука. Ефросиний сел рядом, обнял ее за плечи.

— Деточка, ничего. Вон они побежали. Твой Данила, он ему врезал. А свидетелей нет, никто не видит. И я не вижу. Не бойся, не убьет, уже идет обратно. Я так думаю, ты не будешь заявление на Чемейко подавать? Вот и хорошо. Данилу не ругай. Пусть бьется, пока молодой.

Он встал. И тут же на его место плюхнулся Данила. Тяжело дыша, прислонился к Даше плечом.

— Я ему врезал!

— Мне сказал Ефросиний. Все вы, — Даша вспомнила любимое Мишино ругательство, — все вы олени к-комолые. Подраться только.

— Даш, я понимаю, ты с ним… вы… Но я за тебя любому голову оторву. Уж извини.

Он забрал в ладонь прядь ее русых волос, свешенных на колено, и, сжимая, легонько потянул. Почти лег на ступени, заглядывая в лицо. Она, хмурясь, отворачивалась, но Данила, по-котовьему бодаясь лбом, улегся головой к ней на колени. И, не выдержав, Даша рассмеялась.

— Не смотри. Я страшная, нос распух, глаза потекли, наверное. Потекли?

— Даш. А я куртку порвал. Зашьешь?

— Издеваешься? Где зашью? А, хотя, старые машинки еще стоят, в «Орхидее».

— Тогда поехали! — Данила вскочил и потянул ее за руки, поднимая с холодных ступенек.

— Сейчас? А ребята?

— Так в машине уже все. Тебя только ждут.

Даша, будто очнувшись, посмотрела вокруг. Солнце ярилось, наверстывая все, что проспало зимой. На глазах разворачивались зеленые почки, и дымка на деревьях становилась гуще и сочнее. Длинной конфетой сверкал у белой стены синий микроавтобус и из распахнутых дверей махали Настя, Алена, а Галка с Ефросинием стояли рядом, листая папку и споря о чем-то. Даша внимательно осмотрела куртку Данилы, потрогала вырванный, видимо, гвоздем угол мягкой черной кожи, свисающий на карман.

— Придется подкладку снимать. Сделаю. Стой! А чья это?

— Моя.

Она окинула его глазами с ног до растрепанной светлой головы:

— Хм. Скажешь и ботинки твои? И брюки?

— А ты думаешь, поносить взял?

— Данечка, извини, но одеваешься ты чудовищно плохо. И вдруг такой стильный. На вид это все стоит немыслимых денег.

Данила опустил голову, оглядывая себя.

— Правда? Ну, тем более надо куртку чинить. Поехали, а?

В автобусе, усаживаясь на переднее сиденье, Даша снова потянулась к Даниле.

— Слушай. А машина эта…

— Дашка, дай доехать. Хватит вопросов.

— Скажите, пожалуйста, — слегка обиделась Даша. И искоса стала рассматривать куртку из мягкой итальянской кожи (примерно такую и хотела ему пошить), тонкий джемпер в серую полоску, ремешок на прекрасно сшитых брюках. Прямо модель, хоть в журнал. И сразу — красавчик, — подумав так, загордилась своим мужчиной, и, незаметно трогая свою мокрую щеку, посмотрела на палец. Так и есть, размазала тушь, чертова золушка.

В лифт набились все вместе, Даша испытующе посматривала в близкие лица, но девочки старательно трещали о пустяках, а Ефросиний, возвышаясь в углу, откровенно любовался народом и вздыхал, улыбаясь своим мыслям.

На площадке у фотостудии Миша запрыгал взволнованно, размахивая тощими руками, засуетился, хватая Дашу за рукав и оттаскивая подальше к стене.

— Да ты что? — возмутилась она, вырываясь.

— Кота! — закричал Миша, и девочки поддержали.

— Кота сюда, точно, — пищала Алена.

— Данила, тащи Патрисия! — распоряжалась Настя.

— Ага, — Данила щелкнул замком, загрохотала дверь, — ага, — донеслось из студии, — вы там, ждите. Щас. Патрисий! Подь сюда, мужик!

Даша с недоумением из угла, куда ее втиснули, смотрела, как Алена тонкими лапками приглаживает заплетенные белые косички, а Настя прокашливается и поправляет меховой воротничок на пальто. И Галка, стоит рядом с Ефросинием, смотрит на нее своими темными цыганскими глазами непонятно, но хорошо.

— Так! — прибежав, Данила сунул ей мягкого, удивленного спросонья кота. Патрисий муркнул, обвисая на руках. А в следующее мгновение она, ахнув, взлетела вверх, подхваченная на руки Данилой.

— Закрывай глаза! — приказал он, прижимая ее к себе.

— Закрывай! — наперебой закричали все.

Даша послушно зажмурилась и навострила уши. Покачиваясь на руках, сказала в горячее ухо:

— Я уже так закрывала. Только ты меня вел…

— Дарья, блин, ну помолчи!

Он сделал несколько шагов. И, под топоток тех, кто подошел сзади, опустил Дашу. Сказал внезапно охрипшим голосом:

— Вот.

Она стояла, не открывая глаз. Держа на руках тяжелого кота, принюхалась. Пахло влажной свежестью и отчаянно по-весеннему — белыми цветами миндаля. А еще пробивался через цветочный мед запах машинного масла. Новой кожи. И тот, что встречал Дашу и Галку в их путешествиях по складам, забитым тряпошными сокровищами — запах новеньких тканей: свежей текстильной краски, льна, хлопка и шелков.

Даша открыла глаза.

В светлом огромном зале стояли два ряда швейных машин, блестящих новой глянцевой краской. Громоздился в углу гладильный пресс, увитый черными шнурами. Посередине раскинулся широкий стол, отблескивая гладкой поверхностью. У стен на стеллажах лежали рулоны тканей, стопки чертежной бумаги, толпились цветные коробки для мелочей. И у бескрайней плоскости окна стояли три манекена, наспех замотанные в цветную кисею. Одна из пластмассовых девочек, стоя на коленках, осторожно выглядывала в окно, вторая, прижав лицо к стеклу, смотрела на длинный грязно-белый дом через широкое шоссе, в котором на первом этаже, в крайнем подъезде, за расщеперенными в спешке переезда жалюзи осталась Эллочка.

И на всех столах, тумбочках и комодах в бутылках и вазах раскинулись усыпанные белыми цветами ветки. А на пустой стене полупрозрачными красками, с размахом, вилась от пола до потолка надпись «Табити-Апи».

Даша опустила руки, и Патрисий, спрыгнув, задрал хвост и отправился по периметру, мерно переступая ногами, нюхать углы и тереться щекой о выступающие предметы.

— Это? Что?

Миша, подбежав, схватил ее руку и затряс:

— Поздравляю, Дарья Витальевна! С новой работой и вообще!

— Это чье? — она оглянулась на Галку. Та, пожав плечами, кивнула в сторону Данилы. И Даша, боясь ступить дальше, повернулась к нему:

— У меня голова разорвется. Это как всё?

Он кивнул, осторожно глядя, на ее нахмуренные брови.

— Это теперь ваше. Была Элка. Стала — ты. Поровну. Галя и ты.

— Но я же. У меня нет ничего! — последние слова выкрикнула и они вскинулись, отражаясь в весеннем стеклянном небе.

Данила пожал плечами и, покраснев, ответил:

— Ну не было. Теперь есть. Считай — подарок.

— Подарок? А что скажет этот, осенью, который делает ремонт? Ты же говорил…

— Даша, боюсь, что он — это я.

Она затрясла головой, отмахнулась и пошла вперед по гладкому, чисто вымытому полу, осторожно, будто по льду. Данила шел рядом.

— Не-ет. Шутка да? Ты же фотограф. Просто фотограф! У тебя шеф на Гавайях.

— В Гоа.

— Неважно. Разве у фотографов бывает столько денег? Посмотри, какие машины! Это же супер! Галя, ты видишь?

— Я их сама выбирала, — ответила та.

Даша остановилась у столика с оверлоком. Ей ужасно захотелось сесть и проверить, как работает эта блестящая глянцевая машинка. Но еще не все было выяснено…

— Дани! — призвала она к ответу просто фотографа.

— Даш. Студия — моя.

Она оглянулась. Посмотрела на Алену, Настю. На Ефросиния, который в ответ важно покивал головой. И криво усмехнулась:

— Ага, еще скажи, «Орхидея» тоже твоя. Вся прям, целиком.

— Тоже моя. И еще три бизнес-центра в Москве, и два дома отдыха, и сеть туристических офисов. Ну, еще кое-что по мелочи, так.

— Та-ак… — Даша медленно села на вертящийся табурет, ухватилась за край стола, — как это — так? Что значит, по мелочи?

— Ну… в Крыму кое-что, на Сардинии. Опять же в Гоа, — осторожно перечислил Данила, внимательно глядя в сердитое лицо, — слушай, ну порадуйся уже, а?

Даша крутнулась на табурете. Мимо проехало серьезное лицо Галки, доброе Ефросиния, склоненные над новыми машинами головы Насти и Алены, Миша стоял подбоченившись, и улыбался желтеющей щекой, вроде это он тут в миллионерстве признается. И оказалось напротив встревоженное лицо Данилы. Неловко улыбаясь, он проговорил:

— Чумичка ты. Знал бы, что так на меня смотреть будешь, сказал бы с глазу на глаз. А то вроде в преступлении сознаюсь. Ну, улыбнись же, наконец!

— Мне надо покурить, — Даша сползла с табурета и осторожно направилась к выходу. Ей казалось, что гладкий пол вот-вот расползется куском дешевенькой некачественной ткани, и полетит она до первого этажа, стукаясь о перекрытия башкой, плечами и коленями. Патрисий, свернув хвост толстым кольцом, заторопился рядом с ней, путаясь в ногах.

— И я курить, — спохватилась Алена, но Настя дернула ее за рукав и усадила за машину.

На площадке вытащила пачку, и не смогла ее открыть. Смяла в кулаке.

— Даш… — вышедший следом Данила обнял ее за плечи, — Да-ша. Ну, бывают на свете богатые люди. Не знала, что ли? Я так родился. И вырос так. Работаю, как черт. И жить люблю. А еще люблю тебя. И что же мне теперь? Постоянно врать, чтоб тебе было комфортно?

— Но врал же! — сурово напомнила Даша, — а еще в люльке висел, эх ты.

— В какой люльке? А, ну висел! Снять надо было. Что мне теперь — и не повисеть? Сама не догадываешься, почему молчал? Думаешь, только у тебя прежние отношения оказались сволочными? Обжегшись на молоке, говорят…

— Блин. Ой! Черт!

— Что?

— Как же я не подумала! Данила, у тебя ведь кто-то был да? Она какая? Она, наверное, до сих пор тебе звонит? Красивая, конечно…

Из пачки, зажатой в кулаке, посыпались мятые сигареты, отскакивая от каменного пола.

— Ты ревнуешь! — сказал Данила.

— Нет!

— Ревнуешь, — с облегчением подтвердил он и обнял, прижал к себе, чмокая в пробор, — ура, Дашка! Ты меня любишь и ревнуешь! И значит, за мной, как за декабристом! Хоть в Гоа, хоть на Сардинию! В Париж, в Милан! О щастье!

— Дани, ну какой же ты! Клоун…

— А ты киклопица!

— А ты, ты — олень комолый!

Патрисий сидел внизу и переводил с Даши на Данилу желтые глаза.

Она сердито засмеялась и смахнула со щеки слезу. Сказала обвиняющее:

— Пиццу значит, тоже ты!

— Какую еще пиццу?

— И бычки! Вяленые!

— Бычки я, — сокрушено покаялся Данила, — ты ж любишь их.

Загудел лифт. Гудя и щелкая, остановился. Из разъехавшихся дверей, оглядываясь и поправляя длинным маникюром завитки причесок, выплыли Кариночка и Софочка. Заулыбались, показывая ослепительно выбеленные зубы.

— Даша! А мы к вам! По важному делу.

— Мы ваши платьица вчера смотрели.

— Ах, Даша, как это чудесно! Вы нам цену скажите, мне понравилось второе, где корсетик до бедер.

— А мне красненькое, с шортиками!

— Дашенька, милочка, а вы мне брючки сделаете? Только мне надо срочно-срочно, через неделю улетаю на Мальту.

— А мне костюмчик, я присмотрела себе полиэстерчик, с натуральным шелком, такой знаете, чтоб по груди складочки, вот так… Но мне тоже надо быстренько-быстренько…

Даша вопросительно посмотрела на Данилу. Он улыбнулся. Подхватил Патрисия на руки.

— Иди. Работай.

Она качнулась к нему и, прижав лицо к мягкой кожаной куртке, тихо сказала:

— Спасибо тебе, родной мой.

Дамы, многозначительно улыбаясь, ждали, переступая каблучками изящных ботиков.

— Пойдемте, — сказала Даша. И ступила внутрь нежданного подарка, как в теплую воду летнего моря.

Навстречу ей зазвонил телефон. Галка, подойдя к столу, взяла трубку, официальным голосом сказала:

— Ателье «Табити-Апи», слушаю вас.

Постукивая карандашом, выслушала и позвала:

— Даша, у нас четыре платья на весенний бал, вещи для ЕП, Миша занят весь, Аленка без выходных. Настю я обещала отпустить к детям. Ну, как, потянем еще два заказа на этой неделе? Тина звонит.

— Четыре, — ответила Даша, подталкивая Софочку к примерочной кабинке, — четыре заказа. Похоже, нам нужен мальчик для растирания красок, Галь. Или — два мальчика.

Эпилог

Где, наконец-то, все успевается…

— Не успеем, Галь!

Даша выпрямилась и оглядела высоких, ярких, как райские птички, девчонок — широкоглазых и черноволосых. Только Ирена выделялась среди них — светло-каштановыми волосами, забранными в высокий, как у амазонки, хвост, спускающийся до талии. Галка посмотрела на большие часы над дверями:

— Где Мишка, чтоб его!

Даша поманила рукой следующую манекенщицу, накинула на маленькую змеиную головку, украшенную плотно прилегающими прядями, платьишко, поглаживая и одергивая, стала устраивать вещь на фигуре. Девушка, послушно поворачиваясь, тянула в стороны худые руки, что-то чирикала переливисто, обращаясь к подружкам, и те с готовностью смеялись, поправляя чулки, затягивая пояса, подкалывая украшения.

— Скоро наш выход, — пропел за спиной Даши мелодичный голосок. Приставленная к «Табити-Апи» невысокая стройная Чжан Яо, выбравшая себе для общения с русской командой русское же имя Зоя, держала планшет, хмуря тонкие брови, трогала пальцем экран. Даша в последний раз провела руками по цветной ткани и отступила, оглядывая девочек. Неужто, успели?

— Видишь, успели, — удовлетворенно сказала Галка. Кивнула кудрявой головой на вешалку у стены, где висели их с Дашей платья.

— Пора переодеваться.

— Угу, — Даша направилась в угол, на ходу стягивая с себя рабочую майку. И остановилась, услышав, как застонала Ирена и заахали сочувственно остальные модельки.

— Девочки! Пряжка! Не держится!

Выставив длинную ногу, Ирена, наклоняясь, прижимала к щиколотке отвалившуюся пряжку. А за светлой легкой стеной, откуда доносился шум зала, потекла музыка. Пока еще просто так музыка, для сидящих в ожидании.

Время щелкнуло, покачалось и — рванулось привычно стремительно, обгоняя плавную музыку, заглушая ее постуком быстрых секунд.

Даша отпустила подол майки и побежала к Ирене. Нашаривая на столе иголку с вдетой ниткой и ножницы, сердито скомандовала:

— На стул ногу, быстро!

Пала на коленки, обхватывая щиколотку, оттянула штанину, и мерно водя рукой, заработала иголкой.

— Иди, Галь, одевайся. Я сейчас.

Волосы высыпались из-под обруча, упали на скулы, щекоча. Даша дергала головой, с досадой моргая. Откусывая нитку, сквозь зубы прошипела спасибо Зое, которая, ловко работая пальцами, заплела ей косу, сунула под ворот майки. Та кивнула и, поглядывая на свой планшет, убежала, дробно стуча каблуками.

— Мишку зарежу, — пообещала из угла полуодетая Галка. Извиваясь, она влезала в узкое длинное платье — синее с черной отделкой. Закинув руку за спину, пыталась дотянуться до застежки. И побежала к девочкам, осторожно перебирая ногами на высоких платформах. Жестами показала, чтоб помогли застегнуться.

Даша, ничего не видя вокруг, шила. Ирена идет первой, там уже ждут, шелестят буклетами, переговариваются, с любопытством посматривая на богато вышитый занавес. Сверкают вспышки фотокамер, народ с телевидения бегает. Сюда они уже приходили, в самое горячее время, договариваться о съемке, попросили Дашу (она как раз застегивала на модельке высокий ажурный ботинок) позвать главного. Но Даша отмахнулась, не замечая, с кем общается — некогда, некогда!

— Где тебя носило, олень ты комолый! — Даша услышала Галкин негодующий вопль и чуть-чуть улыбнулась. Нашелся.

— Я ел, — с достоинством ответил Миша и икнул.

Галка подошла, шелестя шлейфом, присмотрелась к зеленоватому лицу.

— Что, в тон костюму морду подбирал, потому задержался? Мы тоже ели! Но мы уже полчаса здесь. Бери стойку, будешь тут, у зеркала ждать, переодевать девочек.

Отрезая нитку, Даша подняла голову. И, правда, цвет лица у Миши был не очень.

— Мне когда сказали, что это еда ненастоящая, что она для европейцев, ну я и… попросил в-общем, чтоб реал фуд. Отвели в другой зал, там все ки-кит-тайское, — Миша ухватился за поручень, откатывая стойку к стене. Снова икнул и вытер бледный лоб узкой рукой с кольцами. Галка озабоченно сунула ему салфетку:

— И как фуд? Точно реал? Дашка, да одевайся же! Время!

Даша затянула пряжку, проследила, как Ирена осторожно топает ногой. И снова кинулась в угол, где висело ее одинокое, ужасно красивое платье изумрудного цвета со сложным геометрическим вырезом, забранным складками. Но тут в комнату ступили, важно оглядываясь, трое мужчин средних лет, в безупречных костюмах и безумной расцветки галстуках. Даша, снова задравшая было подол майки, опять его опустила. Первый мужчина, улыбаясь, порыскал глазами по толпе девочек, оставив без внимания Галку и, наконец, увидев Мишу, обратился к нему по-английски.

— Чего он? — настороженно спросил Миша в пространство.

— За меня тебя принял, — откликнулась Даша, — насчет контракта пришел.

— А-а! — солидно обрадовался Миша и, бросив стойку, выпятил худую грудь, ожидая продолжения беседы.

— Время! — завопила Галка, подталкивая девочек к выходу. Те, улыбаясь так, что зарябило в глазах, выстроились колеблющимся строем, как цветные тростники по берегам тихой речки.

Мужчина, помавая круглыми ручками, так что рукав сдвинулся, и заблестели на запястье дорогие часы, кинул в Дашину сторону на хорошем английском:

— Кофе принесите нам, пожалуйста. Быстрее, пожалуйста.

— Угу, — язвительно сказала Даша, скрываясь за ширмой с нарисованными цаплями. Стащила, наконец, майку и, упав на стул, стала снимать джинсы, — щаз, кофе ему!

За стеной радостно объявляли на двух языках, вот прозвучало после паузы звонкое — «Табити-Апи»! и после дежурных аплодисментов пошла музыка, их музыка. Ирена, — знала Даша, уже вышла на подиум, и строго смотря перед собой широкими карими глазами, понесла на долгом изгибистом теле ярчайшие облака переливающейся ткани — дома, в Москве, это было бы чересчур, а здесь — в самый раз. Сходи с ума, пой красками, танцуй контрастами, зрители хлопают, кивают одобрительно и, чем ярче и безумнее вещи, тем быстрее мелькают вспышки фотоаппаратов, лихорадочнее черкают в альбомах карандаши — рисуя и записывая, чтоб уже завтра на линиях местных фабричек начать выпускать точно такое, схватив на лету, на каждом показе. И все это знают. И ничего, не катастрофа.

— Да-ша! — грозно сказала Галка.

— Уже иду! — расплетая косу, Даша выплыла из-за ширмы. Натягивая шагами узкий подол, прошла мимо примолкнувших мужчин, что окружили зеленоватого лицом Мишу и села перед зеркалом. Девочка с расческой быстро занялась Дашиной головой. И переговорщики, поняв, наконец, иерархию команды, бросили Мишу и устремились к зеркалу, щедро улыбаясь Дашиной голой спине и стоящей радом Галке.

— Зоя, скажи, пожалуйста, им, все разговоры после показа. Тут подождут? Ну, пусть.

Помощница, кивая и расточая сахарные улыбки, перевела, обращаясь к делегации. Мужчины, расцветая не менее сладкими улыбками, закивали в ответ, складывая на прекрасно сшитых пиджаках короткие ручки. Забытый у вешалки Миша обиженно сопел, утирая лоб скомканной салфеткой. Насторожился, слушая щебетание Зои:

— Далия, Гарина, после показа мистер Хенг приглашает вас на ужин, в новый ресторан «Сифуд гарден плаза», где вы сможете попробовать…

— Я сейчас, — сдавленно сказал Миша, бросил стойку и быстрыми шагами устремился к туалету.

Даша поднялась, осматривая себя в зеркале. Галка подошла и встала рядом. Высокая похудевшая Даша, с длинными, аккуратно уложенными по плечам русыми прядями. И маленькая крепкая Галка, с привычно торчащими во все стороны завитками каштановых волос. Два года назад, обосновавшись на верхнем этаже «Орхидеи» они вместе решили — платья менять сколько угодно, но волосы не трогать. До времени Ч.

А когда оно наступит, поймут вместе.

Сейчас, слушая пульсирующие вздохи музыки, под которые выходили их модели на подиум, одна за другой, девочки смотрели в зеркало друг другу в глаза, как когда-то в маленькой мастерской, заполночь, одни.

«Кажется, вот оно?» — спросили Дашины серые глаза. И Галкины карие ответили — «кажется, да!».

— Галь. Мы успели…

— Пойдем.

Невысокие мужчины в безупречных костюмах расступились, пропуская их. Переговариваясь, смотрели узкими глазами, как две молодые женщины скрылись за углом декоративной стенки. И услышали, как зал накрыл голос, произнося на английском и китайском:

— «Табити-Апи»! Гарина И-ван-тси-на! Далия Ре-сина!

А потом раздались аплодисменты, на это раз — настоящие. Накатывали веселым прибоем, перекрывая музыку, стихали и снова возобновлялись.

Руководитель маленькой делегации сел, поправляя ярко-розовый галстук, сверкающий бриллиантовой крошкой, оглянулся на второго — в темно-сером костюме, но в бирюзового цвета крокодиловых туфлях. И, барабаня короткими пальцами по столу, стал ждать начала переговоров.

Через два часа, в ресторане, почти ослепнув от беспрерывных улыбок на лицах и шитых золотом драконов на стенах, Даша встала с красного диванчика, улыбаясь и кивая, пробралась меж красных столов за красный тяжелый занавес и, выйдя на огромный балкон, задрапированный красным бархатом, достала мобильник, радуясь, что он у нее — черный. Теплая темнота после свежего дыхания кондиционеров казалась плотной и стелилась по коже плеч, как мягкая ткань. Даша набрала номер, а веера пальмовых листьев за белой чертой балконных перил, кивая влажному ветру, то сверкали цветным глянцем, отражая неон, то клонились, утопая в темноте сада.

— Дани? Даничка! Ура! С нами заключили контракт, настоящий! Все получилось! Утром мы в парикмахерскую, приедем, не узнаешь! Мишка только отравился, дурак. Говорит, как увидел, чего ест, так и… ну что-что, личинки какие-то, салатик, говорит. Ты как? А Патрисий как? А вы скучаете?

Согревая дыханием теплый телефон, улыбалась, кивала, ахала, слушая. Перебивала, торопясь рассказать свое…

— Дани, я вас люблю. Нет, не на вы. Тебя и Патрисия.

В черном небе кидался из стороны в сторону влажный горячий ветер, и казалось, это он зажигает и гасит несметные огни, которые, как драконы, нарисованные золотом, серебром, киноварью, бирюзой, изумрудами, переполняли огромный четырнадцатимиллионный Гуанчжоу: летали над улицами, выстраивались вдоль хайвеев, рвались вверх над крышами пагод и монастырей, прижимались боками к стенам небоскребов. Распахивали сверкающие крылья над белыми лепестками этажей огромного выставочного комплекса. На одном из балконов, опоясывающем этаж, стояла Даша, держа около уха телефон. И, слушая, смотрела в горящую ночь, насыщая глаза. Вдыхала влажный ветер, вдруг поняв — он пришел с моря. Море тут, с ней. И это очень-очень правильно.

— Дани? — она отвела телефон от лица и включила громкую связь, — ты слышишь ветер, Дани?

— Слышу, — засмеялся в черной гладкой коробочке мужской голос.

Даша подошла к самым перилам и замолчала, вглядываясь в яркую, вспыхивающую огнями просторную ночь.

…Босая Даша в старых шортах, танцующая у гладильной доски. Даша в чужой квартире, где за дверями комнаты с упреком вздыхает чужая старая женщина. Даша, укутанная в дряхлый плед на продавленном диванчике под мигающей лампой. Даша в метро, глядит, как уезжает ее украденная сумочка. Даша с протянутой рукой в зябком зале Курского вокзала и — стихи (тут она рассмеялась и вытерла слезу со щеки, а от уголка глаза уже торопилась другая). Даша в заплеванном помещении вокзальной кутузки.

— Ты что примолкла?

Она тряхнула головой и снова ночь стала яркой, полной веерных листьев и всполохов. Сбоку от горизонта замигали огоньки летящего самолета, прошли по дуге и скрылись в громоздких ночных облаках.

Постучала ребром ладони по перилам, улыбнулась, сглатывая слезы, и шмыгнула.

— Дашка! Ты ревешь!

— Нет.

— Ревешь! Я слышу!

Она старательно затрясла головой, убеждая телефон в том, что вовсе и не ревет. И сказала сиплым от слез шепотом:

— Я, Данила, устала. Так устала, от счастья. Прям, спать хочу, — и уточнила поспешно, — с тобой спать.

— Я берегу тебе место. Возвращайся.

— Да…

Из-за алой бархатной шторы выступила Галка, поддерживая кончиками пальцев край узкого платья. Весело хмурясь, поманила, указывая на огромные часы смотрящие с фасада соседнего здания. Даша привычно заторопилась. Прижала к щеке телефон:

— Данечка, мне пора. Время, уже время.

И, остановясь в проеме, окуная горячее лицо в летучий лед кондиционированного воздуха, торжествующе сказала:

— А знаешь что? Мы ведь — успели! Все-все успели и сделали все, как надо!

— Так и будет, — пообещал ей любимый мужчина в телефонной трубке, — вот и Патрисий, он то же самое говорит. Вы всегда все успеете!

Content

Блонди Елена
АТЕЛЬЕ

Вступление

Глава 1. Даша и Патрисий В которой появляется Золушка и начинаются трудовые будни

Глава 2. Дом, сладкий дом В которой мастера шьют, клиентки рассказывают женские байки и кушают-кушают… А Патрисий вступает в переговоры с отвергнутым мужем

Глава 3. Передник для Ефросиния В которой текильщица танцует, мексиканские овцы впадают в истерику, а Даша убеждается в психологической важности своей работы

Глава 4. Бедная, бедная Даша В которой Даше снятся разные странные сны, прилетает горячий южноморский ветер со своими сказками, Платье Счастья задумывается, а затем отодвигается на неопределенный срок, но зато начинается Охота на единорога

Глава 5. Охота на единорога В которой Даша предается тоске, боится комиссий и проверок, а стремление поддержать свое творческое реноме знакомит ее с новыми заказчиками, после чего все заканчивается волнующими обещаниями

Глава 6. Платья, куклы и мужчины В которой девочки делятся воспоминаниями, цветы соперничают с тортом и, вместе с нежданными деньгами, появляется надежда на то, что Платье Счастья все же будет сотворено

Глава 7. Чувства и женская логика В которой Галка и Даша шьют, философствуют и сплетничают о мужчинах, а потом Даша, отправляясь навстречу приключениям, рассказывает Саше красивую и нежную историю любви

Глава 8. Консультация на выезде В которой Даша знакомится с новой заказчицей и новым для себя образом жизни, не слишком мирно говорит по телефону и кое-что новое о себе понимает

Глава 9. Половецкие пляски В которой противостояние трансформируется в выброс энергии, что приводит героев вместо пафосного «Вавилона» в безбашенную «Злую Собаку»

Глава 10. Изюм на снегу В которой Даша пожинает последствия разгульного вечера, Патрисий становится участник почти научного исследования, а Данила случайно ли, намеренно, сыплет в Дашину душу правильный изюм

Глава 11. Этот дивный Новый Год В которой лихорадочная работа переходит в бурное веселье, а карета радостных ожиданий с последним ударом часов превращается в тыкву обмана и разочарования

Глава 12. Что такое «не везет…» В которой предыдущие неприятности оказываются вполне себе плавным течением обыденной жизни, и Даша начинает лучше понимать смысл первой части пословицы про суму и про тюрьму

Глава 13. Русский язык и власть предержащие В которой Даша на собственной, изрядно потрепанной шкуре познает, что и вторая часть пословицы про суму и тюрьму придумана не просто так, да и не придумана вовсе. А потом пытается свести русский язык и женскую логику воедино

Глава 14. Фотостудия и фотосессия В которой Дашины синяки получают логическое обоснование и становятся объектом фотосессии, а сама она, нежданно вознесшись над мегаполисом, получает желанный отдых, важную информацию и обмен нерушимыми клятвами

Глава 15. А что под буквами? В которой ночь поет вечные песни, а город показывает огни. А большего тут и не скажешь…

Глава 16. Подозрительные перемены В которой приключения трансформируются, но не прекращаются, а Даша, получив правильного мужчину, получает и неожиданный бонус, перейдя в состояние творческого горения, для которого спичкой теперь — все, что вокруг…

Глава 17. Рабочее настроение В которой труды праведные одних перемежаются с суетой других, модельки снимаются, Элла фонтанирует, а Даша боится…

Глава 18. Охота на единорога начинается В которой Даша получает роскошные подарки, Данила готовится от партизанской войны перейти к боевым действиям, а работа, наконец, превращает невидимые идеи в осязаемое волшебство

Глава 19. Бои не местного значения В которой жизнь показана с анатомической и членовредительской стороны: Элла грудью идет на приступ, соперники встречаются лицом к лицу, а после в ход идут руки и ноги, даже пластмассовые…

Глава 20. Провалы и авралы В которой Даша на собственной шкуре познает, что остановка на полном скаку отменяет любые страхи, Элла продолжает мучить мироздание креативами и проектами, а мироздание в ответ нагнетает напряжение и ввергает мастеров в лихорадочную спешку

Глава 21. Перед битвой В которой спешная репетиция сменяется скоростным выездом, а народу вокруг события все прибавляется

Глава 22. Охота единорогов на… В которой есть яркий свет, телекамеры, люди, вещи, интриги, предательства, быстрые решения, громкая музыка, авантюрные поступки, красавицы и красавцы, новые ипостаси и разнообразные эмоции. А также — Патрисий

Глава 23. Хэппи энд В которой есть почти все необходимое для счастливого завершения шумной городской истории, хоть и с некоторым переподвывертом…

Эпилог Где, наконец-то, все успевается…