Блонди Елена

ШАНЕЛЬКА И КРИС

Глава 1

Вот интересно, рассеянно думала Шанелька, удобнее устраиваясь на исключительно неудобном фанерном кресле, интересно, почему во всех аэропортах такие дурацкие…

— Девушка, — раздался над ее головой приятный мужской голос, — вы свободны?

Вопрос мешался с гулким невнятным шумом, в котором размеренно повторялось объявление о рейсе, голосом женским, усталым и раздраженным.

— Что? — немного опешила Шанелька.

— Я говорю, у вас тут свободно?

Шанелька молча взяла с кресла свою сумку, толкнула ее по кафельному полу поближе к ногам.

— Вот спасибо! — и без паузы мужской голос заорал, перекрикивая динамик, — Таня, Костя, Маринка! Идите сюда!

У правого плеча Шанельки образовалась суета, шум, возгласы. И она порадовалась, что совсем не стала смотреть на мужчину, который к ней обратился.

«Так вот. Едут семьей, довольные такие. Одна я. Как пень в лесу».

Она упорно смотрела на бескрайнее стекло, за которым в желтом свете фонарей медленно и далеко катались самолеты, так странно, будто они машины на широченном шоссе. — Что я там думала, про аэропорт? Что-то в нем по-дурацки. А ну его.

В кармане куртки пискнул мобильник. Шанелька помедлила, запрещая себе придумывать, вдруг вытащит, а там смска. От него. И поскорее вытащила, ругая себя за глупые мысли. Закусила губу, глядя на мелкие буковки.

«Мам, гуд трип, целую».

Нужно бы набрать ответ, написать сыну, что она его тоже любит. Мальчик сейчас едет обратно в Керчь, в трясучем автобусе. Такой хороший Тимка, проводил в Симферополь, слонялся вместе с ней по пыльным улицам, сидел в пиццерии, все пытался развеселить, она послушно улыбалась, стараясь не сильно, потому что если слишком улыбка, то сразу на глаза набегали слезы, и она начинала себя ругать. Ну, подумаешь, тоже мне, горе. Бывают горести настоящие, серьезные. А это так. Обидка обидная.

До регистрации оставалось еще полчаса, и Шанелька, подумав, вытащила из рюкзака маленький нетбук, устроила на джинсовых коленках. Белый вордовский лист смотрел на нее, ожидая написанных слов. Она послушно потыкала в клавиши.

«Пень в лесу. Один. А вокруг все цветет».

Криво улыбнулась. Ну да. И даже пень, в весенний день, березкой снова стать мечтает. Тоже мне, березка.

«Самолет. Захотел стать автомобилем и убежал на шоссе».

Все слова казались ужасно глупыми. Шанелька закрыла нетбук и сунула его обратно. Поднялась, устраивая за спиной рюкзак. И перекашиваясь под тяжестью сумки, повлеклась ближе к стойке регистрации. За ее спиной радостно завопили детские голоса, деля пустое кресло.

А потом она летела, под светлым крылом торчали неподвижные тугие облака. Такие красивые. Такие плотные, что хотелось попроситься и выйти, прыгнуть вниз, они конечно, не подведут, примут, спружинив, поддержат. Но. Сказки все это. Прыгнешь, в ушах засвистит злой ветер, плотная радостная вата превратится в зыбкую разреженную кашу, полетишь ты сквозь нее, глупая Нель-Шанель, растопыривая пальцы и молотя ногами. И ни один клочок не задержится в руках, ни одно облачко не сделается снова таким, каким обещалось. Вот жизнь, в ней все именно так. И никаких сказок.

Московский аэропорт был таким, будто она никуда и не улетала, побыв в самолете. Только вот за стеклами, панелями, гладкими стенами и лентами транспортеров маячила в толпе встречающих Крис, махала тонкой смуглой рукой, улыбаясь и кивая.

Улыбка исчезла после первых объятий и поцелуев. Берясь за ручку сумки, Крис внимательно посмотрела на грустное лицо подруги.

— Вот черт. Я думала, ты наконец, просто решила в гости. А тебя, похоже, нужно утешать? Что случилось?

— И ничего не нужно. Нормально все. Укачалась я просто. Улеталась, в-общем.

Она хотела улыбнуться, но снова пришлось прикусить губу, чтоб лицо не поплыло в плаксивой гримасе.

— Отлично. Значит, Дима. Козел.

— Отлично. Угу.

— Я боялась, вдруг с Тимкой чего. Или с мамой. Как они, кстати?

Шанелька кивнула. Логично, да. Сама себе говорила, что бывают горести настоящие. А тут — просто Дима оказался козлом.

— Они хорошо. Тимка меня отвез и с мамой на дачу будет ездить. Мне обещал. У них там урожай. Помидоры.

— А насчет прочего расскажешь дома. Хорошо?

Дальше шли молча, вернее, говорили о пустяках, пока усаживались в машину, покрытую каплями тумана. И Шанелька вдруг вспомнила, как Дима приехал к ней встречать Новый год, его вишневый жигуленок стоял под желтым фонарем, весь в мелких капельках туманной мороси. Блестел празднично, елочной игрушкой, а внутри был таким же теплым, уютным, как маленький серебристый автомобиль Крис. И казалось тогда, вокруг одна сплошная сказка, сбывается на глазах.

— Мы с тобой одни, кстати, будем, целую неделю. Алекзандер уехал на дачу. Только у него не помидоры, а щуки с карасями. Что ты там шепчешь?

Все сказки кончаются, хотела повторить Шанелька, погромче, для подруги. Но застыдилась высокопарности слов. И вообще. Так давно собиралась приехать. И что? Вместо радости Крис будет с ней возиться, нос вытирать, про Диму выслушивать?

— Нам долго? Ехать.

Машина трогалась с места, потом притормаживала, снова делала рывочек, опять останавливалась. Крис внимательно смотрела на стекло, по которому мотались дворники, а за боковыми стеклами так же медленно танцевали другие машины, все в бисерной сырости тумана.

— Не-а. Сейчас на шоссе выберемся и нормально доедем, минут двадцать. Время хорошее, пробок нет, ночь совсем. Завтра выходной, так что сядем ужинать, не торопясь, ты восплачешь, мы его проклянем хором.

— Да ну. Его. Лучше о хорошем будем.

Четко обрисованный светом профиль Крис покачивался вместе с движениями машины. Блеснула улыбка на смуглом лице. Упала на скулу косо подстриженная прядь черных волос.

— Нелька-Шанелька, знаешь, в чем твой крупный недостаток? Сильно ты боишься всем в тягость стать. Даже мне. Ну я понимаю, Тимофею твои амурные делишки неинтересны. Мама изворчится, а после изжалеется. Но я-то тебе друг. Будешь горе внутри мыкать, а мне улыбаться натужно, я ж могу и обидеться.

— Не надо, — испугалась Шанелька, — не надо обижаться, еще чего. Восплачу. Обязательно.

— Вот опять. Восплачешь, потому что я так захотела, да? Эй, ты чего? Ты уже, что ли?

Дальше ехали молча, только Шанелька временами подвывала, между горькими всхлипами. А мимо плыли дома и дома, светили квадратиками окон. И наконец, когда Крис уже въехала в небольшой аккуратный городок в пяти минутах от кольцевой, усталая от слез Шанелька, успокаиваясь, подумала о простом. В каждом окне люди. Сколько же их. И сколько из них сейчас печалятся, по всяким разным причинам.

Она не знала, утешила ее эта мысль, или расстроила, но слезы пока что кончились, кончилась и дорога, скоро они будут сидеть в маленькой квартире Крис, совсем одни, и столько, сколько захотят. А это уже радость, пусть не самая большая. Но все равно.

В небольшой и ожидаемо уютной квартире Крис они разулись в прихожей, повесили куртки, и Шанелька прошла через комнату, оглядываясь и узнавая знакомые вещи. Те, что переехали с хозяйкой со съемной московской квартиры. Улыбалась светлому книжному шкафу, торшеру, унизанному цветными бусинами по паутине тонких лесок. Тронула пальцем вязаную рыбку с бисерными узорами, так приятно, когда-то она подарила Крис безделушку, и та не забыла, повесила на люстру, теперь цветная рыбешка покачивается, рассыпая мелкие брызги света. За прозрачными шторами светлело окно. Шанелька оглянулась на звуки в кухне и открыла балконную дверь, протиснулась в щель, чтоб не выпускать тепло, шлепая тапочками, подошла к бетонному бортику и наклонилась, разглядывая круги фонарного света над стоянкой машин, детской площадкой, а дальше — дома и крыши, а еще дальше — сплошная каша древесных крон, темных в ночном сумраке, местами прореженных фонарями. И в самой гуще, доказывая, вы не в лесу, перед глазами торчали разновысокие карандаши высоток, и черная башня технического вида.

— На твоих фотках я ее видела, — засмеялась Шанелька, когда Крис тоже встала рядом, кладя руки на металлический поручень поверх бетонной стенки.

— Да ты почти все мое видела, даже новый чехол диванный из старых джинсов. Санузел посмотришь, я там мозаику выложила, с картинкой. Сашка помогал.

— Вы молодцы.

— Теперь полжизни расплачиваться, — беззаботно отозвалась Крис, — ну что, ужин, жалобы, планы?

— Давай.

В блестящей кастрюльками кухне Шанелька ахнула, заглядывая в просторную клетку, занимающую весь угол. Из свисающего с прутьев гамачка торчал длинный розовый хвост.

— А вот он! Высочайший принц Мориёси!

— Угу. Спать изволяют. Как проснутся, изволят познакомиться с тобой лично. А пока давай жратки. Может, хочешь выпить чего? У нас тут финская водка, ликер вишневый, — Крис нырнула в холодильник, облепленный магнитиками в виде разномастных крыс и фотографиями их высочества принца крови Мориеси в разные моменты принцевой жизни.

… - еще апельсиновая настойка, и вот, остался какой-то бальзам без названия, но для унутреннего применения, с грецким орехом, подружка из Абхазии привезла.

— А молоко есть?

— Кефир.

— Хочу кефир, — согласилась Шанелька, усаживаясь рядом с клеткой и вытягивая под стол ноги, — а еще позвонить маме, нет, уже поздно, и написать Тимке смску, пусть утром уже читают.

— Еще колбаса, — перечисляла Крис, вытаскивая тарелки, упаковки и мисочки, — вкусный сыр с красивой плесенью, и я разогрею мясо с овощами.

— И полотенце, — спохватилась Шанелька, — а то я потом заленюсь совсем.

В приоткрытую форточку ванной вкусно пахло жареным мясом, Крис гремела посудой, рассказывала громко, чтоб перекричать плеск воды в душе:

— Я нам все расписала. Сейчас выходные, потом три рабочих дня, будешь приезжать сама, я с работы, и мы сразу в загул, если что, отгулов возьму, поедем подальше, в золотую осень, пока она еще золотая, я прогноз смотрела, вроде неделя почти без дождя. Халат там висит, махровый, его бери. И носки надень, ночью будет холодно, не топят еще.

Когда разомлевшая, с розовыми щеками, закутанная в большой белый халат Шанелька села, Крис подняла рюмочку с апельсиновой настойкой, тронула краем стекла фаянсовую кружку с кефиром.

— Чин-чин, за встречу. Пей свой утешительный кефир и ешь.

— Этот Дима… — начала Шанелька, ставя отпитый кефир и нацеливаясь вилкой в маринованный грибочек, но Крис махнула рукой.

— Поешь сперва. Может все не так страшно, на сытый желудок.

— Думаешь, я дома не кормлюсь совсем, — обиделась подруга, — сижу там голодная, и от этого рыдаю о Диме. Ладно, извини. Мясо улет. Расскажешь, как делала?

— Угу, — Крис жевала и улыбалась, — унесла с работы, свой обед. Чтоб с тобой поделиться. Еще торта кусок, и еще творожный десерт.

— Любят вас там. Кормят и лелеют.

— Мы ценные.

К десерту проснулся принц Мориеси, серебристо-пепельный крыс наичистейших королевских кровей, и был выпущен для знакомства с Шанелькой, которая, жмурясь, подставляла нос внимательной усатой мордочке.

— Рассказывай, — Крис отставила пустую кофейную чашку и положила ложечку на блюдце с крошками торта, — или в комнату пойдем, на диван?

Шанелька оглядела кухню, клетчатые салфетки и яркие полотенечки, блестящие поверхности, картинку на стене — натюрморт из каких-то фруктов в деревянной плоской тарелке.

Щелкнул выключатель и большой свет погас, остался маленький, светлячком под низко опущенным абажуром. В круге света видны были руки Шанельки, поблескивала в пальцах чайная ложечка.

А ей виделось вовсе другое, в полумраке за мерцающим небольшим светом.

— Я издалека начну. Мне так проще. Ты почти все знаешь, мы же болтаем каждый день. Но сейчас, чтоб самой понять, мне нужно это все словами.

— Я знаю, да, — кивнула Крис, изгибая руку, по которой важно гулял Мориеси, переливаясь атласной шерсткой на спине и толстых боках, — слова приведут мысли в порядок. Не морочься, что я там знаю, а чего нет. Просто рассказывай, да?

Глава 2

Исполнение желаний. Бывает и так. Вот что было сказано Шанельке, в те новогодние дни, когда внезапно разыскал ее Дима Валеев, и почти в шутку она пожелала встретить Новый год не дома, в уютной квартире с елкой, а на диком скалистом побережье, на самом западе Крыма, куда ехать от Керчи пять часов с лишним.

Они стремительно собрались, устроив на заднем сиденье машины пакеты с банками оливье и упакованным в коробку домашним тортиком. И ехали, через мелкие дождики и снежную крупку, через удивительное стадо радуг, что бродило по бескрайней степи, тыкаясь в рыжие травы цветными прозрачными столбами. И, под невероятной низкой тучей, похожей на скомканный темный, почти черный бархат, подсвеченный снизу багровым закатным солнцем, приехали в маленький Черноморск, зимний, почти пустой, с ухабистыми безлюдными улочками и пустым маленьким автовокзалом. Тут встретил их тощий мальчик лет шестнадцати, в огромном пуховике, из-под которого торчали спичечные джинсовые ноги, уселся рядом с пакетами, и молча, моргая белыми ресницами, проехался к берегу, в тот самый дачный кооператив, где пару раз Шанелька отдыхала вместе с Крис и Тимкой в двухэтажном отельчике, набитом одинаковыми гостевыми номерами.

Отельчик был заперт, мальчик по имени Боря, гремя большой связкой, открыл ворота, подождал, когда машина заедет, и провел гостей не в большой корпус, а в маленький хозяйский особнячок, открыл им номер — клетушку с двумя узкими кроватями и шкафом, показал рядом небольшую кухню, всего-то стол с клеенкой, плитка с красным баллончиком и захватанный электрический чайник. Притащил откуда-то старый обогреватель с круглой спиралью. И поковыряв под окном, показал внимательному Диме просунутый в стену толстый провод с черной розеткой на нем.

— Дядь Вова сказал, чтоб включали сюда. А так света, наверное, почти не будет, тут зимой никто ж не живет, рубят каждый день. Ну, плитка газовая, а переброска то с другого кабеля, ну так, в общем.

Он хрипло покашлял, с интересом посматривая в окно, на Шанельку, которая бродила между детских качелей, кутаясь в дутое пальтишко. По остренькому лицу было видно, хотел Диме подмигнуть, как мужик мужику, но воздержался. Принял плату и ушел обратно пешком, по виляющей между степных горбов тропинке.

Номер прогрелся часа через три. Далеко гулять от потрескивающего обогревателя было страшновато, так что они просидели это время в номере, не раздеваясь, болтали и пили горячий чай, разрезав до срока новогодний торт.

…

— Мы говорили, так, о всякой ерунде. Ничего серьезного, он не спрашивал, что у меня и как, я тоже не спрашивала. Понимаешь, там было странно так, будто нас ножницами вырезали, аккуратно, по контуру, и вклеили в это место, а все другое осталось. У него два раза мобильник звонил, и он смотрел, а после вызов сбрасывал. Меня слушал. Мы пили чай, обычный, пакетики. Я дурочка, порадовалась, что не отвечает по телефону, потом уже подумала, ну и отключил бы совсем. Я вот звонок отключила, чтоб ничего не мешало. После проверяла, ну мало ли, Тимка дома, и мама.

Шанелька протянула руку и пальцем погладила блестящую спинку принца Мориеси. Тот сидел, держа в розовых ручках кусочек яблока, ел аккуратно, как толстый человечек в богатой светлой шубке. Крис налила в чашечку кофе и медленно мешала черный напиток, закручивая тонкую пенную спираль. Слушала молча.

Шанелька усмехнулась, беря ломтик яблока и так же, придерживая его пальцами обеих рук, куснула, копируя повадки принца.

— Потом мы взяли фонарь и ушли смотреть на воду. Я боялась, что совсем темнота, ничего не увидим.

…

Но настоящей темноты не было. Был кусачий ветер, очень сильный, низкие скомканные тучи, и по ним, по исподу темного — странный свет, будто светилось море, швыряя на скалы обрыва фосфорически белые пены.

— Это город, — сказал Дима, обнимая ее за плечи и находя в капюшоне озябшее ухо, — от него зарево отражается. Красота.

И Шанелька выдохнула с облегчением. Ей все казалось, что вокруг не так, как было в мыслях, что в жизни проще и более сурово, не так живописно. Но они шли и шли, не разговаривая, все равно вокруг шум, ветер воет, волны грохочут внизу. Дима крепко держал ее руку, перчатка соскальзывала, и он останавливался, натягивая ее снова на холодные шанелькины пальцы. Совсем усталые, они вернулись в маленькую комнату, снова включили обогреватель, который добавил тепла к теплу. И сдвинули узкие кровати, расправляя одеяла одно поверх другого.

…

— Все хорошо было. Так, как вот нужно. Мы там свечки нашли, в шкафу, в бумажке завернутые. Две поставили в тарелку, чтоб не спалить хату. Они горели сперва одинаково, потом одна быстрее стала. Я подумала, хорошо, что мы не выбрали каждый свою свечу. А потом та, что повыше, стала клониться и к маленькой прижалась. Они сплавились и дальше горели уже вместе. Мы даже замолчали, лежали тесно и смотрели, как они там. Потом смеялись.

…

Весь следующий день они провели в неспешных обычных делах. Каждое дело занимало какое-то время, и все, что происходило, вызывало в голове Шанельки перед прочими мыслями одну: так странно. Будто они тут вспоминали самое простое, то, что делается механически, незаметно. Как в начале времен, думала Шанелька, сливая Диме на руки воду из ковшика, а потом подставляя ему свои ладони. В самом начале времен, когда умыться значило не открыть кран, а сперва набрать воды, лить ее, принимать в руки. А еще увидеть, куда льешь, потому что ванная комната была заперта, да и краны не работали, и умывание происходило на веранде, где ступени спускались в самую клумбу, полную озябших зимних астр и за ними внезапно — беззаветная белая роза, маленькая, на кусте без единого листка.

Завтракали неспешно, потом, спохватившись, заторопились, оделись, как следует, и ушли в степь, сделав по ней круг, вернулись к обрыву и долго шли от домов к торчащему заброшенному маячку, иногда спускались в скальных проломах к самой воде, Шанелька повисала, держась за Димину руку, чтобы потрогать серую воду, которая вблизи оказывалась насыщенного темно-зеленого цвета. Снова слегка торопясь, вернулись обратно, перекусили, и опять Шанелька немного маялась, решая, нужно ли идти ночью на берег, ведь ехали именно за этим — полночь под тучами и звездами, но уже нагулялись, как два верблюда, вдруг Дима устал, а она его потащит. И сама тоже устала, но, если не пойти, потом будет жалеть, это она о себе понимала.

…

— Там было зеркало, у шкафа. Хорошее такое, доброе. Я расчесывалась, а Дима подошел, встал позади. Мы отразились вместе, молча. Будто портрет. И такие красивые оба, как и не мы вовсе. Ты понимаешь?

— Да.

— А потом уже оделись, фонарь там, все такое. И Дима мне говорит, смотри, ничего не забыли? Что еще нужно взять? А я ляпнула, не думая вообще. Зеркало это, говорю. Он кивнул и со стенки его снял. Криси, ну вот ты много знаешь мужиков, что кивнут и снимут? Бровью не повел. Я знаю, у каждой женщины есть, ну, такие штучки, кнопки, нажмешь и она спеклась. Кому-то, наверное, шубу подарить, или в Таиланд отвезти. На самолете. А мне вот — такое. Я могу тыщу раз притворяться, что ой, ха-ха-ха, дура я романтичная. Но от этого ничего не изменится! Все равно буду и буду наступать на эти грабли. Ты помнишь, я рассказывала, как Череп на крышу гаража залез и стал оттуда стихи читать? Мне. Я же тогда повелась именно на такое. Не побоялся, думаю, смешным показаться, к ногам что-то там бросать. Не шубу, а другое. Потом поняла, да ему главное самому покрасоваться, а я только предлог была. Ну, фиг с Черепом. Это я для примера. И вот является некий брутальный мачо, и не моргнув глазом, не волнуясь за свою брутальность, навьючивает на себя дурацкое зеркало полметра на полметра. И доблестно тащит его к обрыву. Чтобы мы, значит, Новый год встретили там втроем. Мачо, новоиспеченная Медам Андерсен и зеркало из подсобки. Да если бы посмеялся, я бы сразу дала задний ход, все равно ведь счастье. Без всякого зеркала. Было бы.

— Пригодилось?

— А? А-а-а…

Шанелька, блестя глазами, рассмеялась, вся в воспоминаниях.

— Представь себе, да!

…

Они выбрались на каменный нос, выдающийся в море, встали там, а зеркало Дима устроил на высоком валуне, выровняв так, чтоб оно отражало смутное свечение нижней воды. И ровно в полночь, неслышно в шуме волн, бахнула пробка, вылетая из темной бутылки. Смеялись, пили шампанское из жестяной кружки, почти наощупь, Шанелька облила рукав пальтишка, потом орали всякое веселое, размахивая бенгальскими огнями, искры срывались, улетая в темноту, гасли, а издалека сверкали другие — от городских фонарей и окон, еле слышно бахал в городе фейерверк, и в море совсем далеко светили крошечные огоньки на невидимых кораблях.

Спрятав кружку в сумку, Дима обхватил Шанельку за плечи, подводя к валуну. Поправил зеркало, и теперь в нем отражались их улыбающиеся лица, подсвеченные фонарем, уложенным на камни, и трепетными искрами бенгальских огней в руках.

— С Новым годом, Нель-Шанель. С новым счастьем.

— С Новым годом, Дима Фуриозо.

* * *

Шанелька замолчала, и Крис поспешно подлила ей кофе из стильного кофейничка с лебединым носом. Та подняла на подругу страдающие глаза на лице со странными тенями от низкого света бумажного китайского абажурчика.

— Дальше ты знаешь. Ну, почти все. Кроме вот совсем последнего.

— Угу. Только ты мало со мной говорила, как Дима у тебя появился. Это нормально, я без обид, конечно, времени меньше и внимание теперь на другом. Знаю да. Что он к вам в Керчь наезжал, жил неделями, что-то там починял тебе. Пенсионеры как, убить его не собрались, за то, что возлюбленную их беспомощную Шанельку увел и крантики сам тюнингует?

— Да не. Дядьки нормально. А вот бабушки, да, попервой достали. А что это у вас, Нелечка, вместо прежнего с гитарою нынче новый с машиною? А ты, Нелечка, замуж, что ли вышла? Опять, что ли?

— Так тебя мнение бабок волнует?

Шанелька поставила на скатерть чашку, не отпив.

— Представь себе. И это тоже. И вообще не забегай вперед, пожалуйста. А если и волнует, когда оно совпадает? Понимаешь, я же расслабилась уже, подумала, ну вот!

— Кажется, ты сама забегаешь. Извини.

Крис снова взяла в ладони принца, поднесла к лицу. Тот шевелил усами, придерживая розовыми ручками ее нос, нюхал, ужасно деловитый. Девочки отвлеклись, созерцая суетливые и одновременно мягкие движения.

— Хорошо. Сейчас пойдут цензурные вставки. Короче, весь этот год Олечка, ты помнишь ведь Олечку, она Диме звонила. Вернее, когда он был в Керчи, тюнинговал нам крантики, стоит в кухне с плоскогубцами, смеется, с мамой шутит, она ему там пельмешки варит, Димочке распрекрасному… И тут, опаньки, звонок. Дима все бросает и в другую комнату, к окну. И там бу-бу-бу, бла-бла-бла. Чтоб, значит, я не слышала.

— А ты, конечно, ни разу не спросила? Так?

Шанелька кивнула, пересыпая по плечам кольца светлых волос, еще влажных.

— Я не могла. Это его жизнь. Еще подумала, а начну спрашивать, и он начнет спрашивать, и что я скажу? Что у меня сын от одного мужика, замужем я была за другим, потом хороводилась с Костиком, а потом еще каталась по югам, самцов перебирая? Пока он параллельно катался там с Олечкой?

— О-о-о…

— Не кричи, ты напугаешь принца!

— Не буду, — тут же согласилась Крис, гладя блестящую спинку.

— Видишь, принц тебе дороже меня, — тут же обиделась Шанелька, снова поднимая кофейную чашку.

— Иногда, — честно ответила Крис, — он маленький. Хоть и взрослый почти. Он от меня зависит. А ты зависишь от бабок-соседок и всяческих провинциальных предрассудков. Валяй дальше. Своего Диму.

— Валяю, — покорилась Шанелька, но тут же немного отвлеклась, уже с удовольствием отхлебывая кофе, — вот почему, когда я тебе говорю это все, словами, то оно уже не такое уж и трагическое? И даже хочется и поржать? Ты так изменяешь мое мироздание?

— Это слова изменяют его. Ты же сама говорила, что нужно суметь сформулировать, словами. И тогда мирозданию легче прислушаться к тому, что ты хочешь. Давай дальше.

— Валять или формулировать? — Шанелька махнула рукой, — шучу, да. Итак, что мы имеем? Дима, как свет в окошке, появляется разок в месяц, на недельку-две, что-то там мне починяет, иногда забирает меня кататься, в смысле, на выходные, ты в курсе. Летом классно съездили на две недели, в отпуск мой. Во-от. Я бы и рада, чтоб так дальше, прекрасный такой гостевой муж, а пока его нету, я могу трескать по вечерам чеснок с борщом, валяться на диване в каком угодно виде, не волнуясь, как выгляжу, и ходить в разных шерстяных носках. Прикинь, мои любимые полосатые растерялись, остался один. Но я его все равно люблю и ношу, на левую ногу. Конечно, меня иногда заедало, а с кем он там, а вдруг у него таких шанелек в каждом городе по Крыму? На машине, хлоп, всех посетил по очереди. Ты чего смеешься?

— Представила буквально. Бедный Дима, это даже не три работы этого, пляжного героя Коли-Семейника, это стахановское движение в чистом виде.

Шанелька покивала, смеясь.

— Вот и я представляла и мысли эти не додумывала, чтоб не портить цветы селезенки. Ну, а к лету мне мама стала вопросики задавать. О статусе. Типа, он чего, так и будет, ездить-прохлаждаться? А как же лямку тащить, семейной жизни? И ясно, что мои доводы насчет нашего общего удобствия маме пофиг. Потому что соседки и ей мозги проедают, и ради соседок мама готова была и занятый мужиком сортир потерпеть и его потные футболки в корзине с бельем. Знаешь, может ей даже надо это было, а то на что же ворчать при случае… В-общем, каюсь, я тебе про Олечкины звонки не говорила, потому как стыдно. Мне хотелось, чтоб ты успокоилась, чтоб знала, у меня наконец-то, все прекрасно. А то мне стыдно, что жизнь идет, а я такая вся неудельная. Сорок будет в этом году. О Господи! Криси! Мне что, мне будет уже сорок?

— В следующем, — поправила ее подруга, — ты себе, как всегда, год прибавила, не знаю, зачем ты это делаешь.

— Боюсь потому что. Это ведь граница. После сорока — какая жизнь. Ну хорошо, что еще год, оказывается.

— Вот ты мне и покажешь, какая там после сорока жизнь. Я тоже боюсь. А ты как раз и примером своим меня поддержишь.

— Да? — Шанелька задумалась и кивнула, вздыхая, — да… получается, нужно хвост пистолетом и марку держать. Хорошо, я постараюсь. Да что мы все отвлекаемся?

— Пойдем уже на диван, — предложила Крис, — сидеть устали, и вообще, грядет последняя серия твоей «Санта-Барбары», нужно сменить обстановку. Только в комнате не отвлекайся на книжный шкаф, успеешь припасть, когда я на работе буду.

— Хорошо, — послушно сказала Шанелька, прихватывая свою чашку и вазочку с цукатами, — не буду. Потом буду.

В спальне они уютно легли на подушки, пустив принца гулять по цветастому покрывалу, и тот, осмотревшись, привычно нырнул в прогрызенную самолично дырку, шевеля складки и путешествуя невидимкой.

— Теперь не двигайся, — предупредила Крис, — а то раздавишь мальчика.

— Он мне предложение сделал, — ответила Шанелька, деревянно лежа на боку с чашкой в отставленной руке, — прям, как полагается, принес кольцо в коробочке, серебряное с фианитом, такое, как мне нравилось. Ой!

— Не шевелись. Сейчас переползет.

— Уже?

— Уже.

Шанелька выдохнула, бережно поворачиваясь и удобнее беря чашку.

— Я растерялась вообще-то. Промямлила там что-то. Понимаешь, это ведь на всю жизнь. Ну пусть не на всю, но значит, ноздря в ноздрю, в одной упряжке. Я даже подумать заранее не успела, и тут такое вот. А потом решила, да гори все огнем. Решили сильно не праздновать, расписаться и потом завеяться на его жигуле-фуриозо по самому первому маршруту, где мы с тобой орла возили. И тогда я обрадовалась, наконец. Как-то это было правильно. Мы сели бы и поехали, от «Розового фламинго» через Кокто в самый Черноморск.

— Этапы большого пути.

— Как бы да. А тебе я не говорила, потому что мы хотели сюрприз. Мы хотели тебя зазвать, чтоб ты поехала с нами. Между прочим, я позвонила в «Дельфин», беседовала с Вовой Великолепным. Спрашивала, будут ли номера в сентябре, ВВ страшно обрадовался, припомнил нам орла, и доктора в попугаях. Кричал, жду-жду, ехайте. Кристиночку, кричал, везите, без нее не пущу. А-а-а, ты улыбаешься. Значит, я не зря все затевала.

В комнате стоял полумрак, свет падал со стороны окна, укрытого светлыми складками штор, там, за ним, сияло зарево близкой Москвы, огромное зыбкое, говоря — вы не в лесу и не в маленьком южном городе. Хотя вокруг сплошные деревья и тишина, а казалось Шанельке, тут обязан быть шум, автомобили и прочее.

Шанельке было так странно. Одиноко в незнакомой квартире, полной чужих еще вещей на их непонятных местах, и одновременно уютно, потому что рассеянный свет падал на внимательное лицо Крис, и на ее руки, в одной полупустая чашечка с кофе.

— Я так радовалась, — сказала она севшим голосом, — представляла себе это все так ясно. Пару раз тебе почти проговорилась. Второе воскресенье сентября, значит. Маме сшила платье, Тимка с Димой чинили машину, Тимка изгваздался весь, ходил такой солидный, таскал с рынка всякие запчасти и краску. Во-от. А за неделю до времени Ч, когда мы с тобой уже договаривались, что ты к нам, обязательно к нам, на бархатный сезон. Ты и билет забронировала, да?

Крис кивнула, по лицу пробежали мягкие тени.

— Позвонила Олечка. Дима меня поцеловал, такой весь озабоченный, ой, говорит, мне нужно метнуться, на пару дней буквально. И стал собираться. Я, конечно, включила стерву. Нечаянно. Я не хотела, правда. Но достала меня эта дурацкая ситуация. Мог бы давно сказать, что там с этой малолеткой у него! Даже если я благородно не спрашиваю, мог бы благородно сказать сам! Ну вот. Я говорю, а встретить Криси? А я, грит, успею вернуться. А я ему — а продукты к столу мы с мамой таскать сами будем? Все же праздничный обед, такое. А он мне — ну, нафига нам обед? Сходим все в ресторан, пару часов посидим…

Шанелька проверила, где гуляет принц Мориеси, и возмущенно села, обхватывая руками коленки.

— Меня что заело больше всего-то! Да принесем мы эти арбузы-дыни, свинятины кусок. И овощи всякие. Ладно. Но он был готов от планов отказаться! Сразу же! Тогда я ему говорю, ах так… Чего ты хмуришься. Ну прости, я же сказала, стерва включена, процесс идет. Ах так… Может, и день росписи перенесем? И отпуск тоже? И поездку? И Крис, может, уже позвонить, чтоб не ехала вообще? А он мне в ответ, да смотри сама. Как решишь, так и сделаем. А я через пару дней вернусь. Чмокнул меня в щеку и обуваться пошел.

— И тут остапа понесло, — скорбно догадалась Крис, — что ты там ему в спину ляпнула?

Шанелька поникла кудрявой головой.

— Я сказала, можешь и не возвращаться. Дура, да?

Крис дипломатично молчала.

— Он плечами пожал и вышел. Позвонил мне буквально сразу, минут через пять. Я не стала трубку брать. Он еще звонил. Немножко. Раза три, или пять раз. Я потом сама ему перезвонила. Он мне говорит, я тебя люблю и приеду. И если ты меня ревнуешь, хотя это сплошные глупости, я тебе все расскажу, когда приеду. И мы помирились. Я ему сказала, что я дура. А он протестовал и сказал, что понимает, и я имею право, но обстоятельства и «прости-прости и жди-пожди и я расскажу». Я сказала, хорошо, приезжай, Фуриозо, я тебя жду. В эти два дня он мне звонил, аккуратно так. Даже спросил напоследок, привезти ли ялтинского лука, грецких орехов и чурчхелы. Он помнит, что ты любишь чурчхелу, для тебя хотел. А на третий день снова позвонил и деловитым таким тоном сказал, что еще на пару дней задержится, и чтоб я не волновалась, звонить скорее всего, не будет пока, ибо в горах, и связь паршивая. Криси, прикинь, то есть, он вернется буквально в день перед росписью. Если бы вернулся, значит.

У нее прервался голос, но Шанелька тряхнула головой и прокашлялась, сердясь на себя.

— Так он не вернулся?

— Не-а. Я ему там съязвила чего-то, он вполне мирно выслушал, попрощался. Я стала дальше себе подвенечные шорты шить.

— Шорты?

— Ну да, у меня туника из дырявого трикотажа, длинная совсем. Чтоб труселя не светились, я под нее шорты и индийский короткий топ.

— Сшила?

— Ну да.

— Покажешь.

— Покажу. Я ему потом еще звонила два раза. Одни раз поговорили, вернее, я больше говорила. А второй раз он меня сразу остановил, извини, говорит, совсем не вовремя, я сам тебе. Вот я ждала-ждала, как идиотка, а сама думаю, е-мое, а если не приедет? Мне что, влачиться в загс, отменять там всю эту хрень, а мама уже ж всем соседкам расхвасталась, ах какой у Нелечки серьезный положительный Дима почти уже ж муж. Утром в тот день, когда должен приехать, я ему все же позвонила. Абонент вне зоны действия сети. А в обед приходит смска. «Шанель, отмени все, придется перенести. Люблю» Смска, Крис! Вроде я не знаю, когда вместо разговора пишут смски! Когда неохота выслушивать упреки справедливые. Вот скажи, на черта мне сдались эти загсы? Эти всякие росписи? Самое ведь смешное, что я не планировала даже! Сам с кольцом вокруг меня плясал, совал мне, сам руку в рот тянул, целовать, тоже мне, людовик шестнадцатый. И сам же потом струсил, как последний… последний…

— Не ругайся, тебе не идет, — быстро сказала Крис.

— Последний… раскозяй! Тьфу.

— Я не знаю, что такое раскозяй, но звучит противно. Сама придумала?

— Да!

— Давно?

— Только что! Криси!

— Я просто хочу тебя отвлечь. Ты сейчас в гневе, — Крис благоразумно взяла на руки принца Мориеси и села подальше от сердитой подруги, — но потом, когда все пройдет, раскозяя не забудь, богатое какое слово.

— Но ты согласна? Ты согласна, что он последний…

— Мудак. Согласна.

— А ты чего ругаешься? — обиделась Шанелька, — тебе можно, значит? А мне?

— У меня стиль другой. Я роковая брюнетка, а ты ангельская блондинка. Тебе паршивые слова портят карму.

— Ой. Я что-то вспомнила, мы маленькие были, мама нас с братом называла паршивцами, во гневе. А потом я узнала, что есть такая болезнь — парша. Ужас какой. Мама, конечно, до сих пор не ведает. Криси, мне не так за себя обидно, хотя, конечно, обидно, как за то, что он всех подставил. Тебя подвел. Маму подвел, даже Тимку подвел, у него же возраст! И он за нас радовался. А теперь очерствеет, станет циником.

— Сопьется и пойдет по дорогам, — процитировала Крис.

— Практически да. Но с тобой совершенно невозможно насладиться трагедией! Как хорошо, что я тебя знаю, ты меня любишь, значит, не издеваешься, а просто хочешь развеселить.

В полумраке Крис встала, унося на руках сонного принца, а Шанелька, проводив ее взглядом, уставилась на тот самый книжный шкаф, полный заманчивых корешков. Книги их и познакомили, в сети обе вели литературные дневники, в которых обменивались мнениями о прочитанном, писали рецензии и горячо спорили. Было это давно и постепенно книжная сеть превратилась в обычную социальную, где авторы бродили из раздела в раздел, оставляя в виртуальных альбомчиках классические салонные стишки с посвящениями. А две дамы все продолжали упорно читать и упорно писать не о себе, а о литературных героях и сюжетах. В итоге личная переписка состоялась и у них, но в почте, и завершилась личным знакомством, Шанелька тогда жила в Москве, пытаясь приспособиться к размеренной семейной жизни со столичным мужем, а Крис приехала воевать столицу. Так что, после писем стали случаться совместные прогулки, полные, как ни странно, вместо бесед — спокойного молчания вдвоем. Им нравились одни и те же места, и показывая их друг другу, обе радовались, и скоро уже скучали, расставаясь. Но в дни виртуального общения — какие же расставания, и подруги болтали в сети, кидали в почту интересные ссылки, снова спорили о книгах и картинах, находили прекрасные фильмы, радуя друг друга находками. А разок в пару недель Шанелька ехала в гости, оставалась ночевать у Крис, на верхотуре, в однокомнатной съемной квартире, где с балкона открывался почти такой же вид, как и здесь, на огромный городской парк с редко торчащими вдалеке жилыми кварталами, и небом, которое неутомимо чертили взлетающие по диагонали самолеты.

Потом Шанелька вернулась домой. И с огромной радостью встретила Крис уже в новом качестве — летней гостьей, показывая ей теперь свои южные сокровища: дальние безлюдные пляжи, старые городские парки и вообще все, что было ей близко и дорого.

Удивительно, думала Шанелька, сидя на знакомом диване, живущем теперь в еще незнакомой ей квартире, удивительно, что Крис появилась и никуда не исчезает, а сердечные привязанности, романы и любови вспыхивают, разгораются, потом угасают или судьба без жалости затаптывает их, они сменяют одна другую, и вроде бы, должно быть наоборот. Как там, муж и жена — одна… Нет, другое, не так насмешливо. В общем, всегда Шанелька была уверена, что будет у нее, как у мамы с отцом, семья, двое растят детей и вместе идут по жизни, а вокруг все меняется, приходят и отдаляются друзья, у которых свои собственные судьбы. Но оказалось, ей судьба другая. И подарена ей замечательная дружба, не омраченная тем, о чем так часто снимают кино и с усталой умудренностью пишут в книгах. Мол, лучшая подруга — увела. И осталась героиня без подруги и без мужа. Конечно, может быть, так говорить еще рано, все в жизни может случиться.

Но от осторожной этой мысли пахнуло тем самым устало умудренным нафталином, да и можно же ее додумать — а когда не рано-то? Когда они станут совсем старушками и впадут в маразм? И кстати, кто из Шанелькиных спутников жизни совпал бы с Крис?

— Чему ты тут одна в темноте смеешься?

Крис вошла с подушкой в руках, кинула в изголовье, полезла в ящик комода, вытаскивая плюшевое покрывало.

— Ой. Я о жизни раздумалась. И прикинула, кого бы ты могла у меня, к примеру, увести. Ну если бы, как в кино, ах, влюбилась, и такое прочее.

— Конечно, Черепа, — уверенно сказала Крис, — не все же тебе одной плакать и колоться, и жрать кактус дальше. Давай уже спать. У нас завтра насыщенный день.

Потом они лежали, и Шанелька, глядя в мерцающий от нижних огней потолок, прислушивалась к себе, удивляясь тихому покою внутри. Она не успела рассказать Крис, что разговор с Димой все же состоялся, иначе она бы просто изводилась, вдруг с ним случилось что ужасное, где-то на горной крымской трассе. Но не случилось. Он выслушал ее возмущенные упреки, может быть, слишком упреки и чересчур возмущенные, но разве она не имела права, оставшись накануне предполагаемой свадьбы эдакой соломенной невестой без объяснения причин. А потом вдруг сказал:

— Знаешь, ты, наверное, права. Придурок я, поторопился. Наворотил фигни, вас подвел всех. И тебе наобещал всякого. А лучше все-таки подождать. Ты меня прости, за все эти хлопоты, не знаю, как я могу исправить, ну мама там, Тимофей. Если надо что, ты…

— Как поторопился? — опешив, переспросила Шанелька, — я не понимаю. То есть, ты передумал, что ли? Струсил и в кусты?

В трубке раздался досадливый смешок.

— Ты не поняла. Да что ты перевираешь все, что я сказать тебе…

— Перевираю? Дима… А иди-ка ты, со своими метаниями.

Он звонил ей еще. Но зареванная Шанелька трубку уже не брала. Прочитала смску, все же надеясь, вдруг несколько его слов хоть что-то прояснят, но там было всего одно. «Прости» коротко написал ей Дима Валеев по прозвищу Фуриозо. После чего его номер отправился туда же, куда годом раньше улетел номер вдохновенного барда Костика Черепухина — в черный список без права восстановления.

Глава 3

Несмотря на необходимость выспаться перед обещанным Крис насыщенным днем, спали плохо. Сначала Шанелька долго слушала, как подруга вздыхает и ворочается, шоркая локтем по стене и стараясь не потревожить. Не вытерпев, спросила:

— А ты-то чего? Я со своими страстями, извини, а тебя и не спросила, может, тоже какие проблемы? С Алекзандером?

— Да норм… — Крис помолчала. Потом продолжила, несколько смущенно, — на самом деле, с принцем. Мальчикам в одиночку жить нельзя. Тосковать будет. И с девками тоже нельзя, я ведь не планирую дома питомник устраивать. Значит, нужно для Мориеси подыскать друга.

— Сплинтера? — зевая, предложила Шанелька.

— Кого?

— Ну, это такой гениальный помоешный крыс. Учитель черепашек ниндзя.

— Чего?

— Тимка мелкий был, мы мультики смотрели, и кино. Сплинтер сбежал из лаборатории, заматерел и вырос, стал подземным гением. В-общем, сказка такая.

— А от принца хозяйка отказалась, — печально ответила Крис, — я его потому и взяла, она уезжала, попросила, кто может, забрать. Я фото увидела. И влюбилась. Теперь нужно еще одного. А я прям боюсь.

— Ревнуешь заранее?

Крис тихо рассмеялась, блестя в темноте глазами.

— Там на форуме постоянно вешают фотки малышни. Они такие ми-ми-ми и ня-ня-ня, я стану принцу подбирать друга и по пути насобираю целую команду. Прикинь, в квартире будут клетки, покрывала с дырками и обгрызенные ножки у дивана.

— А тебе так нравится?

— Да.

— Так может и пусть?

— Вот я тоже подумала…

Потом они снова немного поспали, и теперь уже Крис, открыв глаза, с недоумением уставилась на согнутую спину Шанельки и голубоватый свет монитора на длинных волосах.

— Ты чего там? А спать? Ты в почте, что ли?

Блики мигнули, переливаясь, Шанелька покачала головой, легко и быстро трогая клавиши.

— Нет. Я так. Мне очень нужно. Немножко еще. Ты спи, ладно?

— Завтра, — напомнила Крис, завертываясь в покрывало, — нет, сегодня уже.

Шанелька кивнула. Черные строчки выстраивались на светлом, еле заметно мерцающем фоне.

«Раскозяй жил недалеко, на песчаной полянке с краешку большого пляжа, но никто его не видел. Потому что он был маленький, смешной и очень себя стеснялся. Гулять выходил только утром, совсем-совсем утром, когда солнце вылезало из воды, щуря яркий глаз, и светило пока еще тихонько, бережно прогоняя ночные тени, и те уползали под высокие стебли песчаной осоки.

И пока не уползли совсем, Раскозяй брел по песку, вздыхал, растопыривал лапки, смешные, кривые и волосатые, ну просто раскозяйки какие-то, и печально думал о том, кому он такой нужен. Ни красивых перышек, как у громкой сороки, ни сильных клешней, как у мрачного берегового краба, ни пышного хвоста, как у прибегающей каждый день огромной собачищи. А главное, никого не звали так смешно и некрасиво. Сорока, шептал Раскозяй, и горюнился, пряча кривые лапки за круглую спинку, со-ро-ка, какое красивое слово, стройное, будто само летает. Краб, проговаривал он дальше, и прямо видел, как могучий старик поднимает над панцирем сильную клешню и щелкает ею — берегись, отхвачу лапку, только сунь! Краб!

А с собачищей было еще завиднее. Потому что прибегала она не одна, а тащила за собой невиданной красоты существо, названия которого Раскозяй не знал, но зато знал другое — существо подарило собачище имя! И теперь лохматая не просто собака (что само уже в сто раз прекраснее ста раскозяев — со-ба-ка), а красиво и плавно — Альма.

— Альма! — кричало существо, еле успевая за лохматой собачищей, и кажется, сердилось, — Альма, я кому сказала, стоять! Сидеть, Альма!

Альма не слушала, носилась по утреннему пляжу, только песок летел фонтанами из-под толстых лап. А потом свешивала язык, садилась и когда существо обнимало толстую шею, шлепало этим своим языком прямо по розовой круглой щеке. И скалилась, слушая смех.

Раскозяй тоже слушал, но прятался, сидел в зарослях осоки, держа стебли перед собой лапками, и выглядывал. Вздыхал от зависти. Ему бы такое красивое существо, как толстой собачище Альме. Он бы никуда от него не убегал. Стоял бы, когда оно просит. Сидел, когда надо. Даже лежал бы, хотя лежать на песке Раскозяй не любил, его восемь круглых глазок не закрывались, и чесались от мелких песчинок.

Однажды, когда Раскозяй упечалился до полного отчаяния, он вдруг нашел на низкой ветке куста еще одного смешного. И встал, разглядывая и поворачиваясь то одним круглым боком, то другим. Надо сказать, что шеи у Раскозяя не было, потому, чтоб рассмотреть нужное, ему приходилось вертеться, даже уставал сильно, если попадалось что интересное.

Смешной был длинным и толстым, спереди (во всяком случае Раскозяй решил считать передом ту часть, которая ела) торчали рога и все тулово пестрело точками и загогулинами.

— Ах, — сказал Раскозяй шепотом. А надо сказать, что голос у него был скрипучим и хриплым, так что, сами понимаете, громко говорить Раскозяй тоже стеснялся.

— Ты кто? Можно, мы с тобой будем дружить? У меня есть чашечка из круглого листа и ложка из длинного. А еще я умею красиво обгрызать сухие веточки, и из них получаются волшебные палочки. Ты хочешь, я подарю тебе одну? Я ее выгрыз вчера, на ней даже слюни еще не обсохли.

Но Толстый и Длинный не обратил на Раскозяя никакого внимания. Он откусил край зеленого листа, сжевал и съел. Откусил еще один, сжевал и съел. Откусил третий, сжевал и съел. Откусил…»

Шанелька судорожно зевнула, закрыла нетбук и, положив его на ковер, свалилась навзничь, повернулась на бок и заснула мгновенно.

Ей снился маленький печальный Раскозяй, который терпеливо ждал, когда толстая гусеница доест лист и, может быть, услышит его слова, сказанные стеснительным шепотом.

* * *

Утро началось поздно и сразу с телефонного звонка. Крис села, моргая и пытаясь понять, откуда ноет виброзвонок. Свесила голову с тахты, нашаривая под краем покрывала мигающий мобильник. И легонько толкнула спящую Шанельку.

— Эй, сонная красавица, тебе сын звонит.

Шанелька с трудом разлепила глаза, тыкая телефоном в щеку с отпечатком подушки. Села, прокашливаясь.

— Тимкин? Ты чего? Что случилось…

— Нормально, мам.

Сын помолчал, и от этого Шанелька проснулась мгновенно, спустила ноги, нащупывая ступнями тапочки.

— Что?

— Сказал, нормально. Тут тебе звонили. Ну, Дима звонил. Твой.

— Подожди…

Она не сразу сообразила, щурясь на мягкий осенний свет, заполняющий просторную комнату. Из ванной слышался шум воды.

— Почему тебе? Он почему…

— Не мне. Домой звонил, на домашний. Говорит, у тебя телефон отключен. Бабушка сразу за сердце. Хотела тебе ночью звонить, я отговорил. Ты что, ты его забанила, что ли?

Шанелька нахмурилась с досадой, откидывая покрывало и зябко поводя плечами. Не та ситуация, чтоб с сыном вести сейчас душевные беседы и что-то там ему объяснять.

— Чего хотел?

— Откуда я знаю. Вроде ничего. Просто спрашивал, куда ты делась, почему не звонишь. Бабушка не стала ему говорить. Решила сперва у тебя, чтоб ты сказала, чего и как.

— Правильно, — одобрила Шанелька, волнуясь и сердясь, — и правильно. Могу я нормально отдохнуть недельку? Без мотания нервов? Вот и все! Я отдыхаю.

— Так чо? Не говорить ему, что ты в Москве?

— Нет! И вообще пусть не звонит! И бабушку не дергает. И тебе, чтоб тоже!

— Не кипишуй, мам. У меня деньги кончаются, на телефоне. Я ей передам.

— Передай. Тимочкин, и поцелуй. Бабушку от меня. И тебя тоже.

— И себя поцелую, — засмеялся Тимка, — Крис тыщу приветов. И поцелуй.

— Но-но!

Крис с чашкой кофе стояла в дверях, внимательно слушая реплики. Пошла впереди Шанельки в кухню, а та влеклась следом, сердито пересказывая неуслышанное. Садясь в угол рядом с клеткой Мориеси, расстроилась, тоже беря со стола чашку горячего кофе:

— Нет, ну я не понимаю. Он полагает, что теперь можно постоянно всех нас дергать? Слов не понимает, да? Черного списка не понимает?

— Упорный, — одобрительно заметила Крис, садясь напротив. Солнце кинуло блестящую полосу на влажные черные волосы, — если бы в кино, ты первая бы аплодировала, вот какой, добивается и добьется.

— Почему-то в жизни то, что показывают в кино, совсем по-другому воспринимается. Может, мне начать жить, как в кино?

Они неторопливо ели нарезанный сыр, укладывая ломтики на белый хлеб с маслом, Шанелька цепляла вилкой тонкие кусочки авокадо, жевала вдумчиво, запивая вкусное горячим сладким кофе. Просыпалась потихоньку уже по-настоящему.

— Как именно? — уточнила Крис, что-то обдумывая.

— Ну… ну я не знаю. К примеру, бегать топиться в пруд. Или там, шлепать босиком по лужам, мотая в руках босоножками, а пенсионэры будут провожать меня взглядами, смахивая непрошеную слезу. Еще, а что еще? Написать картину, она покорит мир, и тут опа-опа, увидит ее Димочка Фуриозо, просветлится и станет петь под окнами серенады.

— Тебе уже пел. Череп.

— О черт. Нет уж. Не хочу больше.

— А с тапками в руках дошлепаешь как раз до местной дурки. Или сляжешь с воспалением легких. А пенсионэры забудут про тебя тут же, сразу выпьют и в свои шахматы шпилиться дальше будут.

— Какая ты неромантичная, — расстроилась Шанелька, — и вообще. Что там сегодня по плану? Поплакать о Диме и несвадьбе я успею и дома, я себе поклялась, что у тебя все выброшу из головы. Только танцы, только хардкор!

— Кандидаты, претенденты, соискатели, — подсказала Крис, — соперники и воздыхатели.

— Нет. Не хочу. Не же-ла-ю! Будем отдыхать бабским коллективом в составе двух баб-с. И по вечерам втроем — с принцем.

— Хорошо, — согласилась Крис, — сегодня просто гуляем. День прекрасный, ты у Тимсона не спросила, там дождь? Потому что ты сюда точно привезла хорошую погоду. Едем в центр, Арбат, улицы, в кафе посидим, в парке пройдемся. Форма одежды — стильная аутдорная, обувь удобная, чтоб к вечеру ноги не отвалились. Фотик возьмем и будем себя кругом и везде снимать-снимать.

— Да! И ни на кого глядеть не будем! Только сами!

Когда уже выходили и Шанелька встала у лифта, переминаясь блестящими вишневыми полусапожками под узкими брючками, Крис хлопнула себя по лбу.

— Спускайся сама. Мне нужно Сашке быстро звякнуть, походи там под кленами, полюбуйся. Я через десять минут.

Лифт, гудя, увез Шанельку. А Крис, прикрыв входную дверь, встала в прихожей, разглядывая себя в зеркало и покусывая блестящие губы, прижала к щеке мобильник.

— Алло? Квартира Клименко? Тимсон, ты? Это Крис. Слушай, я насчет Димы. Угу, ладно, давай бабушку и дуй по своим делам. Татьяна Васильевна, это Кристина. Все прекрасно, да. Я вот что хотела, спросить.

Шанелька бродила внизу, у тишайших золотых кленов, шуршала ногами по чеканным листьям, таким драгоценным, что и наступать страшно. Задирала голову, становясь у ствола и просматривая через тысячи одинаковых золотых звезд сочное синее небо. И быстро оглядываясь, не видит ли кто, трогала шершавые стволы рукой, прикладывала ладонь, будто слушала кожей.

Приготовилась прогонять мысли о Диме, те, что точили ее обидой и растерянностью, ноющим недоумением, как все получилось и нужно ли делать что-то. Но вместо них думалось почему-то о маленьком смешном Раскозяе, которого она не успела провести через его неприятности, и порадовать чем-то, потому что ночью устала, свалилась спать, а еще совершенно не представляла, чем же кончится сказка. Она должна кончиться хорошо, ведь не для тоски и печали случился именно этот Раскозяй, который непонятно кто даже для самой Шанельки. Хватит печалей и в жизни, а сказки творятся, чтоб прибавить света и радости. Но одновременно сказка должна совершаться, как совершается жизнь, иначе сказочный герой умрет, не так, как умирают люди, а как литературные персонажи, так и не став настоящим. Побледнеет, высохнет и разлетится невидимой пылью, уйдя из памяти. А раз взялась, будь теперь добра, тащи на себе.

— Будь добра, — прошептала Шанелька, улыбаясь, — ну да. Именно. Будь к нему доброй. А еще, если про слова, там было другое слово. Герой. Сказочный — герой. Тоже не просто так.

Крис улыбнулась навстречу улыбке подруги. Поправила на спине рюкзачок, подхватила ту под руку.

— Приветы, — спохватилась Шанелька, подстраиваясь под уверенный шаг, — ты передала Алекзандеру приветов?

— Сто штук. Он их тут же вернул тебе обратно. С процентами.

* * *

Шанелька любила московский октябрь. Зеленую еще, сочную траву, усыпанную желтыми листьями, и то, как они ложатся на блестящие автомобили, отражаясь в цветном глянце. Сейчас, глядя в окно автобуса, она вспоминала те свои октябри, в которых уходила от людей, выискивая тихие улицы в подмосковном небольшом городе, как смеялась Крис — все ближайшие к столице города на самом деле спальные районы мегаполиса, и найти тишину оказывалось несложно, утром все ехали в центр, оставляя октябрь в его мягком осеннем одиночестве. Шанелька тогда работала дома, могла не толкаться в транспорте, так что, выходила по домашним делам, выбирая переулки и тупички, где почти никого, только она, неяркое солнце и эти вот ослепительно золотые клены, теряющие свои драгоценные листья. А еще у нее был свой личный кусочек неба. Кусище. За их улицей и парой переулков начинался огромный пустырь, отделяющий город от дач и небольшого совсем поселка. И неба на пустыре, заросшем травами, среди которых носились собаки и торчали их зевающие владельцы, было больше, чем трав, тропинок и маленьких тайных овражков с песчаными обрывчиками. Небо там было не только осенью, Шанелька ходила к нему и весной, следя, как заполняется отдыхающая земля маленькими зеленями травок. И зимой, когда закаты случались почти днем, не успеешь, уже и темнота, а успеешь, в небесах развернется грозное от огромности действо, мешая света с багровыми тучами и горами сахарных облаков. После, вернувшись домой, в Керчь, туда, где небо свободно отражалось в степи и в морской воде, Шанелька вспоминала заброшенное поле с благодарностью. Как хорошо, что прогулки к небу были так рядом с панельными многоэтажками, и как же прекрасно, что не исполнились ее страхи: не случилось ей увидеть, как просторный кусок земли, полный трав, разроют экскаваторы, готовя котлованы для новостроек.

И еще она была благодарна Крис, за те медленные прогулки в самой Москве, когда и там они, нырнув в узкий проулок, вдруг в самом центре оказывались на почти безлюдной, сказочно тихой улице, с набережной, запечатанной в бетонные берега, с парком, полным старых деревьев. Удивительно, думала она тогда, идя к мраморному фонтану, чертящему сумрачный воздух над чашей сверкающими рассыпчатыми вервиями воды, так удивительно, столько людей, но все они копятся в одних и тех же местах, а рядом — такая тишина. Интересно, есть ли такое сейчас? Или народ, стремящийся в мегаполис, уже заполнил его и переполнил, переливаясь через края людных улиц и площадей. И очень хорошо, что теперь ей не нужно выискивать для себя тут отдохновенное одиночество. Его можно вкусить и дома. Конечно, летом на юге полно отдыхающих, но пришла осень и еще недавно людные места снова принадлежат Шанельке. И котам.

А тут, ладно, пусть тут будет народ, разный, я буду смотреть на людей, их лица и одежды, и это меня отвлечет, решила она, гуляя с Крис по Арбату, новые впечатления тоже нужны, и та суматошная энергетика, которая тугой волной идет от толпы, я приму и ее. Хорошо, что это не успеет меня утомить.

— О! — сказала Крис, прерывая благостные мысли подруги, и отодвинула высокий стакан со свежевыжатым соком, чтоб удобнее смотреть в стеклянную стену-окно небольшого кафе, — какие люди. Кажется, нас заметили и кажется, люди идут к нам. Чего ты морщишься? Улыбнись.

Шанелька вздохнула, расставаясь с плавными мыслями. Так хорошо сидели, так мирно, молчали вместе, усталые после нескольких часов пешего хода по окрестностям Красной Площади и Арбата. Ели всякое вкусное, теперь вот пьют не менее вкусное.

Она скорее глотнула из своего стакана любимого сока. Грейпфрут, горьковатый, приятный. Дорого, но разок можно. И вдруг сейчас придут мешать.

За белыми большими буквами, начертанными по стеклу, приближалась мужская фигура, кто-то высокий, в расстегнутом длинном плаще.

— Узнала? — спросила Крис, поправляя волосы.

— Нет, — Шанелька поспешно допила вкусный сок.

Мужчина уже входил в двери, на миг пропал в полумраке и бликах, и явился совсем рядом, склонил голову в туго зачесанных светлых волосах стального оттенка, забранных в хвост.

— А… — сказала Шанелька, краснея от первой мысли, которая мелькнула в голове.

Она его узнала, по фотографии, присланной Крис. Как та говорила? Азанчеев кто-то там Аксенович (интересную фамилию и интересное отчество Шанелька запомнила слету), генеральный директор или зам директора чего-то там столичного. И узнав, не могла не подумать о пирсинге господина директора, которым он так поразил их в летнем Коктебеле, где вместо нынешних прекрасно сшитых брюк носил даже не плавки, а какую-то набедренную повязку. Когда носил.

А подумав, Шанелька тут же на себя рассердилась. Вот же кулема, ругала себя маминым словом, сама же постоянно провозглашаю независимость и неформальность, а когда кто-то так независимо украшается пирсингами во всяких интимных местах, только про это и думаю? Интересно, у него он и сейчас при себе? Под этими модными штанами…

Сок встал поперек горла и Шанелька, закашлявшись, схватила салфетку, прижимая ее ко рту.

Азанчеев благожелательно переждал приступ кашля и сел на свободный стул.

— Не опоздал? У нас совещание, но я надеялся, дорогая Крис, вы подождете.

Он улыбался обеим, а небольшие светлые глаза смотрели пристально, но без неприятного любопытства.

Шанелька возмущенно глянула на безмятежную подругу. Та кивнула и заговорила о пустяках, обращаясь то к Азанчееву, то к Шанельке. Пояснила извинительно:

— Это по делу, Нель, бумаги кое-какие.

Шанелька кивнула тоже. И успокоясь, что Крис не собирается ее сватать, мысленно обругала себя за подозрительность. Она же писала ей — дружат теперь. И Москва, тут совсем другие скорости и возможности, почему бы Криси не воспользоваться тем, что они могут пересечься. По делу.

Нужно будет еще раз сказать, подумала она дальше, кивая в ответ на вежливые слова Азанчеева, чтоб не вздумала как тогда, летом, мечтать о новых знакомствах для любимой подруги. Хватит уже. Наелась выше крыши.

Она все еще раскачивалась привыкнуть к тому, что их уже трое за столиком и надо бы принять участие в общей беседе, как вдруг Азанчеев встал, снова склоняя голову.

— Мне пора, дамы. Спасибо. И надеюсь, до встреч.

Крис тоже встала.

— Я на минутку. И кофе еще закажу, да?

— Закажи, — согласилась Шанелька, немного ревниво и с интересом глядя собеседникам в спины. Вот они миновали сумрачную зону перед солнечным выходом. Встали снаружи, Крис, перечеркнутая большой буквой Р, что-то говорила, поднимая к Азанчееву смуглое лицо. Тот внимательно слушал. Улыбнулся, кивая. А потом вдруг вместе посмотрели внутрь, где одиноко сидела за столиком Шанелька.

— У тебя с ним, что ли, роман? — спросила она, когда Крис вернулась, а следом пришла официантка, поставила перед ними две крошечных чашечки и ушла.

— Ой, нет. Он просто попросил кое-какие бумаги посмотреть. Ты сердишься? А еще пригласил нас с тобой в театр. Завтра вечером. Ты хотела на Виктюка, прикинь, как раз на него и пойдем. «Служанки».

— Правда? — Шанелька попробовала обрадоваться, да черт, она же так мечтала попасть в этот театр и именно на этот спектакль. Но как-то все было тускло и радость не такая уж и большая. Какая-то по обязанности получалась радость.

— Хорошо, — все же сказала, — спасибо ему. Только пусть никого с собой не приводит, ладно? Никаких там своих подручных и подопечных. Если вдруг вы там решили. Меня.

— Решали, вообще-то, — засмеялась Крис, — вернее, я решала, ему не рассказывала. Это наши с тобой дела и проблемы, а они пусть думают, что мы самые классные и у нас все тип-топ.

— Постоянно, — согласилась Шанелька, — сплошные тип-топ. Думаю, по моему похоронному фейсу каждая собака поймет, что тип-топом не пахнет. А тем более проницательный пропирсингованный генеральный. Ты, Криси, все же ленива и нелюбопытна. Давно бы уже проверила, звякает ли у него в бруках, или он все свои серьги бережет на лето.

— Можно просто послушать, — предложила Крис, — припасть к штанам, когда идет.

— Представляю. Ой.

Они уже медленно шли к метро, толпа вокруг становилась все гуще, и люди уже не были такими праздно фланирующими, бежали быстро, неся каждый свои заботы, написанные на замкнутых лицах.

Много людей, снова подумала Шанелька, это все равно как нет вокруг людей. А есть просто толпа, такой человеческий салат-винегрет. Хорошо, что я уехала обратно в Керчь.

— Одеться, — спохватилась она, стоя на эскалаторе, — надо же театрально одеться, да? У меня платье, и туфли даже с собой. А колготки я, кажется, забыла.

— Да можешь хоть в джинсах, — утешила Крис, — нонеча не то, что давеча, главное, на спектакль попадем, а в чем, уже не так важно.

— Хочу в платье, — не согласилась Шанелька, — зря, что ли, тащила. В джинсах я и дома круглый год.

За окнами автобуса стоял серый сумрак, расцвеченный плывущими мимо огнями. Шанелька смотрела на них и уже с нетерпением хотела оказаться дома, то есть, в квартире Крис, и чтоб уже поужинать и наговориться. Потому что в компьютере ее ждала сказка, и спроси ее сейчас Крис, о ком и о чем она, придется ответить — о Раскозяе. И станет стеснительно и неловко, за такое вот — смешное, прямо скажем, дурацкое.

И это значит, я правильно ее пишу, вдруг обрадовалась Шанелька, ведь он именно такой, об этом и переживает, об этом печалится. Я сейчас совсем как он.

— Ты писала ночью? — Крис привалилась к ее плечу, зевнула, прикрывая ладошкой рот, — новую сказку, да? Про кого?

— Э-э-э, — неопределенно ответила Шанелька, — ну… в-общем, сказку, да.

— Это хорошо. Это правильно. Пиши, Форест, пиши!

Глава 4

— Я немножко, — уже глухой ночью сказала Шанелька зевающей Крис, — страничку всего. Ты спи.

— Завтра надо огурцами, — напомнила та, взбивая кулаком подушку, — ох, находились мы, ноги гудят. Но на машинке не поедем, там проблемно ее приткнуть, так что…

Она заснула, не закончив фразы.

Шанелька тихо поднялась и босиком прошла к балконной двери. Постояла, переминаясь на прохладном линолеуме. И все же вернулась, сунула ноги в тапки, сторожась разбудить Крис, взяла с кресла мягкий плед, разрисованный цветными крысами, длиннохвостыми и длинноусыми. Завернулась до шеи и вышла на балкон, плотно прикрывая двери. Тут в углу пряталась банка с привернутой крышкой и лежала на узком подоконничке початая пачка сигарет. Это Алекзандера, догадалась Шанелька еще днем, он тут на верхотуре курит, разглядывая ночные огни.

Дымок рвался на исчезающие облачка, улетал куда-то к соседям. Шанелька стояла без мыслей, сквозняк холодил щиколотки, и замерзла рука с сигаретой. Уже торопясь, она затушила длинный окурок, закрыла банку и все привела в прежний вид. Но не сразу вернулась внутрь, в темноту. Ей было неспокойно и тоскливо, и конечно, причина вот она — на поверхности. Дима обидел. Пополнил, так сказать, ряды. А хуже всего было то, что все развалилось, именно когда она не ждала совсем, и в чем же причина? Так важно было это понять. В чем причина того, что неглупая, веселая и привлекательная, вполне себе белокурая стройная, умеет готовить и творить тот самый необходимый уют, вдруг не может удержать отношений? То не так и это не эдак. И признайся себе, Нель-Шанель, ведь несмотря на неудачу с размеренным Валентином, ты не создана для бродячей разболтанной жизни, все равно ты кошка домашняя теплая. И нужно чтоб было кому помурлыкать, пусть храбришься и вполне умеешь жить сама. Самостоятельно. То есть, стоять можешь сама. Не падаешь, ежели никто не подхватил. Так почему они все…

— Они? — шепотом спросила себя Шанелька, — ты опять?

Упрек относился не к нытью. Одна на балконе, можно и поныть потихоньку, чтоб завтра не отвлекаться от театра и «Служанок». Но с тех пор, как стала она писать, слова приобрели дополнительный вес, вернее, будто кто-то, может быть, сама Шанелька, протирает их тряпочкой, очищая от пыли и захватанности. Вот множественное число, оно коробит. И понятно ведь, почему. Не может быть в главном множественного — «они». Должен быть «он». Ведь она же требует от теоретического «его», чтоб сама была единственной и неповторимой, хотя бы на данном отрезке времени. Представь себе, товарищ библиотекарь, что тот же Дима постоянно думает не о тебе, а о вас, своих женщинах, прошлых, нынешних и возможных будущих. Сразу брови сошлись, ага. И тогда возникает (опять и снова, вздыхая, подсказала она себе) вопрос: точно ли Дима тот самый «он»? Если нет, то какие к нему могут быть претензии.

— И так далее.

Она повернулась спиной к неясным переливам света над мегаполисом и вернулась в комнату. С каждым тихим шагом радуясь тому, что у нее есть пара часов тайных ночных занятий, которые только ее.

«Дни шли и Раскозяй уже знал, что существо на самом деле — девочка. А еще — Оля. Так сказала другая, которая — мама. Они кричали друг другу так, как девочка Оля кричала своей Альме.

— Оля! — кричала большая, — немедленно вернись! Девочки так себя не ведут! О-ля!

— Мама, там пацаны ловят крабов! Ну я еще немножко!

— Ты же девочка. Стой, не вертись.

И мама поправляла девочке Оле волосы, чтоб та стала совсем уж прекрасной.

Раскозяй прятался и вздыхал. Ему было жарко и неудобно в зарослях жесткой осоки. А еще рядом были те самые пацаны. Про пацанов он знал, они орали другу другу — пацаны! И много еще чего орали и делали. От них прятаться тяжело. Раньше Раскозяй гулял совсем рано утром, когда пацаны спали (он так предполагал), но теперь приходила Оля. Не только утром с лохматой Альмой, а еще днем, с мамой. А еще, хотя Раскозяй боялся пацанов, в чем себе и признавался, вздыхая, у него была надежда, что скоро, очень скоро все переменится.

Потому что был у Раскозяя талант. Помните, он хотел подарить Толстому и Смешному одну из своих волшебных палочек? Он умел их выгрызать, потому что зубов у него было ровно три тысячи сто сорок шесть, не считая коренных (по сто шестьдесят девять с каждой стороны). Только зубы были маленькие совсем, поэтому не мешали, и кусаться ими Раскозяй не мог. А вот палочки — за милую душу.

Каждая палочка умела что-то свое. Палочка из сухой ветки акации умела вызывать дождик. Надо было только дождаться большой тучи, лучше с громом, и встать посредине песка, и как только упадет первая капля, взма-а-ахнуть. Он и пойдет. Почти всегда. А красивая палочка из ветки шиповника вытаскивала из воды солнце. Надо было только вовремя выйти из домика, ну, когда звезды начинают бледнеть и запевают еще сонные птички. Эта палочка ни разу не подводила, и Раскозяй ее за это очень любил.

Еще были палочки, уменьшающие луну и увеличивающие. Отдельная палочка для нагревания песка, и даже палочка „приходи лето скорее“.

Всякий раз, когда Раскозяя одолевала печаль, он шел из домика, пробирался на дальние поляны и даже почти на улицы. Искал ветку, в которой пряталось волшебство и приносил ее в домик. Садился на лежанку, опираясь спиной на стену, сложенную из цветных стеклышек, обкатанных морем, и грыз, вертя перед глазками.

Так что, палочек у него было много. Штук, наверное, сорок. Или даже сорок одна, Раскозяй не считал точно, потому что если начинал считать, то опечаливался тому, как часто приходят к нему печали. И палочек становилось на одну больше.

Но вот самая последняя палочка сделалась не потому что Раскозяю было грустно. Нет. Он кое-что задумал, и, хотя сильно боялся (что не найдется ветки, что зубы подведут, что палочка выгрызется вовсе не для того, а вдруг станет делать другое, что… что…, а еще пацаны, собаки, и боевой кот с полосатым хвостом), но однажды утром сам себя снарядил в экспедицию и ушел далеко-далеко, туда, где между домов и прогалин ветер заверчивал прекрасные листья таинственного дерева. Оно такое было одно, и конечно же, только из его ветки получится самая важная раскозяйская палочка.

И вот она готова. Лежала на деревянном столе, отдельно от других палочек, и каждое утро, просыпаясь, Раскозяй любовался, какая же она получилась красивая. Тонкая, с загогулиной на маковке, вся украшенная узорами. Когда все совершится, мечтал Раскозяй, я расскажу Оле, как долго пришлось идти к дереву. И как он испугался, увидев, что ветки на нем высоко-высоко. Почти заплакал, но все же полез, цепляясь лапками за корявую кору. Наверху сто раз пожалел, что глазки у него не умеют закрываться, потому что земля совсем внизу и лучше бы не смотреть, куда упадет, если подует ветер. Но на нужной ветке оказался один большой лист, и он плавно опустил Раскозяя обратно. Из листа вышла чудесная чашечка для гостей. Ведь когда все изменится, мечтал Раскозяй, он пригласит Олю и она, конечно же согласится. Главное теперь, выбрать день. И совершить волшебство.

А день выбрался сам. Днем Раскозяй уже привычно залез в гущу травы, и сидел там, любуясь тем, как Оля бегает по песку, смеется и зовет свою Альму. А потом ее позвала мама, и помогая застегнуть красивое платьице в цветочках, сказала грустно и немножко строго:

— Завтра я буду собираться, так что погуляешь сама, недолго, поняла? В воду не лезь. Вечером уезжаем.

— Уже? — расстроилась Оля, — я не хочу. Я хочу тут жить. Ма-ам. Я построю себе маленький домик, в нем будут стенки из стеклышек и камушков. И кровать деревянная. Буду всю жизнь гулять по песку и купаться.

— Ах, — прошептал Раскозяй.

Оля говорила точь-в-точь про его домик! Он бы обрадовался, но мама сказала — они уезжают. Значит, нужно колдовать завтра. Или уже никогда.

Ночью он совсем не спал. Сидел на порожке, смотрел в темное небо и в глазках его отражалась половинка луны. Вдруг ничего не получится? Смешно, конечно, так думать. Но все прежние волшебства, они касались только его. Ну еще солнца, луны, воды и облаков. И если бы не получились, то все равно мир шагал бы сам, как ему вздумается и нес бы в себе маленького Раскозяя. А сейчас обязательно нужно-нужно, чтоб получилось!»

* * *

Утром второго дня Шанелька проснулась с трудом, посмотрела через слипающиеся ресницы на силуэт подруги, та в цветной пижамке (разрисованной мультяшными крысами, разумеется) сидела в кресле, болтая ложечкой в чашке кофе, так чтоб позвончее. И сказала просительно:

— Криси. Рань такая, а ничего, я еще немножко…

И заснула опять, оказываясь во сне на маленьком пляжике дальнего крымского поселка, вот надо же, она и была там всего один раз, проездом, а теперь, в сказке, пляжик обосновался и стал совсем… живым? Можно так сказать, если про пляж? Ладно, — настоящим стал.

— Хорошая рань, — вздохнула Крис, бережно подхватывая принца Мориеси и уходя с ним в кухню, — два часа дня почти. Ладно, пусть спит наше величество, правда, ваше высочество? Хотя это несколько сбивает планы.

Она отправила принца в клетку, где тот изволил проследовать в деревянную избушку с обгрызенными углами, устроился там, временами светя из темного окошка розовым носом. Сама села на табурет, ставя на сиденье согнутую ногу. И открыла ноутбук. Потом вспомнила, что в деревенской глуши, куда уехал за своей рыбалкой Алекзандер, нет не только интернета, но и телефон ловит только на середине горбатого мостика, кинутого через заросшую ряской речку, и несколько сердито стала поверх крышки ноута смотреть в окно. Там синело яркое осеннее небо без облаков.

Конечно, размышляла Крис, можно и не сообщать Сашке о предполагаемом, нет, о предстоящем прибавлении их семейства. А что если он будет против? Бывают же мужики, которые не терпят в доме кошек, к примеру. И что делать тогда женщине, как в том мультике — выбирай, или кот или я…

Смешно, но ведь приходится выбирать. Или тратить силы на замирение. Постоянно. И вообще, пока есть проблемы поважнее, решила через полчаса Крис, и отставив пустую кофейную чашку, взяла мобильный. Оглядываясь на коридорчик, отделяющий ее от сонной тишины комнаты, набрала номер.

— Алло? Квартира Климен… Да, Татьяна Васильевна, да, я. Днем не вышло. Но вечером так же. Я…

Она умолкла, прислушиваясь к тишине в квартире. И шепотом поспешно стала прощаться.

— Я потом. Если что. Да.

Набрала номер своей конторы и еще около часа вполголоса решала всякие текущие рабочие вопросы.

А через пару часов выспавшаяся Шанелька, испив кофе с круассанами, выкопала из сумки пакет и болтая с Крис, натянула и расправила на бедрах кремовое, почти белое платьице, короткое, выше колена, с вырезом лодочкой, открывающим ключицы.

— Ну как? — поворачиваясь, переступила туфельками, осмотрела в зеркале плечи и спину, вывертывая голову и приподнимая руками волосы.

— Прекрасно, — одобрила Крис, — и колготки мы выбрали правильные. Туфли придется в пакете взять, а то все ноги оттопчешь, пока доберемся. Или вообще не бери, сапожки тоже подходят. А я думала, ты свое дырявое почти свадебное обновишь. Не взяла с собой?

— Взяла, — мрачно сказала Шанелька, скинув одну туфельку и надев короткий, блестящий вишневым глянцем полусапожок, — но не хочу. Ну…

— Потом наденешь, — согласилась Крис, — если захочешь. А стильно как вышло, левая нога у туфле, правая у сапоге. Так и пойди.

— Да?

— Рисуй давай лицо, а то опоздаем. Нам еще с Азанчеевым встретиться, на Лубянке, он обещался в маленькой галерейке выставку интересную показать. Обещался мне, а тут мы как раз вместе.

— Сплошной культур-мультур, — восхитилась Шанелька, припав к зеркалу и приступая к «рисованию лица», — вот так и нужно приезжать в столицу. Театры. Выставки. Концерты! Криси, мы правда, пойдем в консерваторию? Правда, на симфонический оркестр?

— Ты же хотела. Я заказала билеты.

— Я тебя люблю. Знаешь, это как с картинами. Можно тыщи раз смотреть на репродукции и это будет, как тот сосед с пятого этажа, который напел Карузо, и оказалось — ничо особенного. А потом увидишь саму картину и пропала в космосе, который в ней. Я никогда не слушала симфоническую музыку живьем. А сейчас так хочется, как беременной соленого огурца. И картин тоже. И настоящих хороших книг. Как по-твоему, это что?

— Наверное, это в тебе человек нарождается. Не в смысле беременности. А ты сама настоящая. Наверное, из-за того, что ты, наконец, стала делать что-то свое главное.

— Из-за Раскозяя, — пробормотала Шанелька, отводя от лица щеточку, чтоб не ткнуть в глаз.

— Чего?

— Нет, ничего. Я потом.

А потом они торопились на остановку, и после, уже в пределах Москвы, миновав скучные места, полные пыльных промышленных зданий и столбов, вдруг, посреди парка, очутились в настоящей золотой метели. Падали листья, срываемые легким ветром, так густо, что лепились к окнам автобуса. И за ними, за их растопыренными ладошками творилась яркая круговерть, вспыхивающая в красно-золотом вечернем уже солнце. Люди смеялись, вставали с мест, чтоб разглядеть получше. Автобус ехал медленно, потом вовсе затормозил и встал в очередной пробке, но никто не возмущался, все тянули к стеклам мобильники и планшеты, переглядывались, показывая совсем незнакомым, что получилось, качали головами, сожалея — там, вокруг, все было намного роскошнее и радостнее, огромнее и значительнее, чем умели снимать встроенные камеры.

Шанелька, тоже смеясь, оглядывалась на лицо Крис, освещенное сказочным золотистым светом. И та улыбалась в ответ, тоже пытаясь сфотографировать яркую осеннюю метель.

Позлащенный, думала Шанелька, все вокруг позлащенное. Мне показано еще одно слово, я его знала, но как репродукцию, знала, что оно означает, но как это выглядит в реальности, не видела никогда. Такой вот подарок.

После автобуса они ехали в метро, качались, улыбаясь в грохоте и потому молча. И выскочив, выбрались на поверхность, снова нырнули в подземный длинный переход. Вместе с ними толпой шли люди, толкали их плечами, в одинаковом ритме шелестели шаги. Прислушиваясь, Шанелька вдруг насторожилась. Издалека, откуда-то из-за поворота, тянулась, как мягкий сквозняк, тонкая скрипичная музыка.

— Красиво как. Ты слышишь?

— Ага. Музыканты в переходе. Там на перекрестке постоянно кто-то играет. Мы уже опаздываем, Нель-Шанель.

— Да, — Шанелька прибавила ходу, оглядываясь и держа ухом исчезающую мелодию. Как тонкую ниточку, что выскальзывает из пальцев. Шелковую.

«Она жила одна, у подножия высокой горы, увенчанной снежной шапкой. По утрам уходила на горные поляны, куда не поднимался никто, потому что никто не знал туда дороги. Там жили невидимые пауки, совсем нестрашные, прозрачные, с медленными аккуратными лапками. Она приносила им кусочки яблок, сваренных в меду, бережно укладывала в утренние паутинки, раскинутые радужными веерами. И после брала кончик шелковой нитки, сматывая в маленький клубок. Один золотой, как утреннее солнце. Другой — зеленый, как свежие листья. Третий — полный небесной синевы.

Днем, сидя у светлого окна, сплетала нитки в чудесный поясок, узорчатый, и он переливался радужным орнаментом. Плела и пела тихонько, а когда уставала, поднимала глаза. Там, за поляной темнел лес, в него уходила дорожка, терялась, а после показывалась, уже на склоне горы. И снова исчезала, среди белых пятен горного снега и зеленых пятен крутых луговых склонов.

Дважды по два года назад ей приснился сон. Показалась на горной тропке маленькая фигурка, приближалась, потом пропала. А через малое время на поляну из леса вышел прекрасный охотник, в шапке с огненным пером, с луком на плече. И улыбкой на алых устах.

— Как доплетешь самый красивый свой поясок, так и придет к тебе суженый, — проговорил сон, — но смотри, самый-самый красивый, самый настоящий, самый главный»…

Глава 5

Наверху уже стояли городские сумерки, яркие, расцвеченные огнями реклам, фарами машин и фонарями. У небольшого здания, украшенного кокетливой белой колоннадой, ждал их Азанчеев, стоял красиво, в распахнутом длинном плаще, вертел в пальцах очки в тонкой металлической оправе. Слегка поклонился в ответ на приветствие. Благожелательно оглядел смущенную Шанельку и указал на массивные двери в резьбе и бронзовых накладках.

— Нам сюда. Девочки уже закрылись, но нас ждут. Вернее, оставили бабушку-смотрителя, будет смотреть, чтоб мы не увели.

— Картину? — удивилась Шанелька, поднимаясь по мраморной недлинной лестнице на второй этаж. На стенах вдоль перил были развешаны полотна, исчирканные стремительной кистью. Будто летели куда-то.

— Ну, — Азанчеев рассмеялся, — увидите сейчас.

Шаги прошелестели по лестнице, считая ее последние ступени, разлетелись шепотным эхом по залу с невысоким потолком и круглыми, почти чердачными окошками.

— О, — сказала Шанелька, оглядываясь, — о!

Крис повернула ее, заботливо подталкивая к первой картине у лестницы:

— Начнем?

На стенах жили коты. Рыжие, черные, белые и полосатые, увенчанные усами и усищами, несли знаменами хвосты или скручивали их кренделями. Были не нарисованы, а скорее — мазаны, яркими почти детской смелости мазками кисти. Таращили желтые и зеленые глаза. Лежали на подоконниках, вылизывая лапы, сидели у ног сдобных красавиц и на коленях печальных мужичков, прыгали с крыши дома на крышу соседнего, летя в небе, усыпанном звездами и украшенном ваточными облачками.

— Собрание наивного искусства, коллекция — собственность галереи. Коты, — пояснил Азанчеев, медленно передвигаясь следом за спутницами и глядя больше на них, чем на картины.

— Нравится?

— Что? Да, — рассеянно отозвалась Шанелька, — прекрасные какие. Смешные. А вот Пушкин!

— Там еще Леннон с гитарой, весь в котах, — позвала ее Крис, — вот жалость какая, почему крысиков рисуют меньше? Нет, их много рисуют, но такой коллекции нет. Я бы себе…

— Вот! — Шанелька встала перед небольшим полотном, на котором иссиня-черный атласный кот сидел, прижимая к животу рыбу. Рыба улыбалась, изогнув хвост. «Дружба» — гласила надпись на толстом боку в цветной чешуе.

— Вот! Это же Темучин, как он есть!

— На баклажан похож, — сообщил за ее спиной Азанчеев.

— А он и есть баклажан, — согласилась Крис, — я тебе кину пару картинок, снимала летом. Похож, правда.

— Его хочу. То есть, картину эту хочу. — Шанелька огляделась, вздыхая, — а еще эту, где рыжий с красавицей, и эту, с полосатым хором на ветках. И во-он…

— В тебе спал коллекционер, — засмеялась Крис.

Азанчеев поднял палец:

— Вот для этого и бдит бабушка-смотритель. Чтоб не вынесли котиков, не помня себя. Шанель, вы как, сумеете выбрать одну картину? Я позже попробую договориться.

— С баклажаном, — поспешно сказала та, но снова стала оглядываться. Из круглых окошек падал вечерний, уже полный цветного электричества свет, и смешивался с неярким внутренним светом, не трогая картин, каждая из которых была подсвечена своими тайными лампочками.

— Или с рыжим? Или та, где много котов! Нет, я не могу!

Смеясь, они походили еще, и наконец, посмотрев на часы, снова стали спускаться по лестнице. Попрощались с «бабушкой», которая оказалась стильно одетой пожилой дамой, с обычным, впрочем, вязанием на худых коленях. И вышли в яркое городское электричество и вечерний шум.

— Я бы вас довез, но боюсь, застрянем, — Азанчеев извинительно развел руками, — вместо спектакля придется сидеть в машине. Так что, в метро и немного пешком.

— Пешком, — согласилась Шанелька, — вечер какой дивный.

После метро неторопливо шли сначала вдоль шумной широкой улицы, потом свернули в переулок, полный людей и витрин. И скоро оказались у ряда высоких стекол, с развешанными на них афишами.

— Там каждая картина уже готовая сказка, — Шанелька держала Крис под руку, приноравливаясь к шагам, — просто вот, смотри и записывай.

— Будешь писать про котов? Как Вася Ложкин их рисует?

— Нет. Про одних только котов неинтересно, вокруг столько всего, — Шанелька понизила голос, стесняясь внимания Азанчеева, тот уже открыл высокую дверь, ждал, пропуская девочек вперед, — Криси, у меня такое чувство, будто меня разорвет изнутри. Так много всего. Смешно, да?

— Нет. Это очень хорошо. Ты не торопись, пусть все само.

— Я постараюсь.

Крис почти вошла, но оглянулась на отставшую подругу:

— Шанель?

Та, вдруг шагнув в сторону, присела на корточки, всматриваясь в угол зарешеченных ворот.

— Что нашла?

Среди жидких кустиков сорной травки сидел котенок. Тощий подросток, с ночными темными глазами, кажется, белый, замурзанный донельзя. Мяукнул еле слышно и обхватил лапами протянутую руку Шанельки.

— Вот блин, — расстроилась она, — ничейный. Сирота. Смотри, худой какой.

— Вот блин, — повторила за ней Криси, тоже присаживаясь на корточки и отправляя за спину сумку на ремне, — ты снова нашла себе головную боль. Может он тут, дворовой? Сидит же внутри.

— Угу. А чего не кормят тогда? И у нас нечего дать дитю.

Шанелька бережно отняла руку и выпрямилась, оглядываясь. В десятке метров Азанчеев несколько нервно придерживал двери, пропуская поток зрителей и кивая в ответ на благодарные кивки.

— Пойдем, Нелькин, а то Валерке скоро на чай начнут бросать. Купишь в буфете сосиску, когда выйдем, угостишь котика. Норм?

— Валерке? — удивилась Шанелька, — а, да, Валерке Аксенычу. А там точно сосиски есть?

— Обязательно.

— Ты нас тут жди, — строго сказала Шанелька подростку, — мы придем, через… а сколько времени спектакль? Три часа? Ого. Ладно.

Они повлеклись внутрь, и Шанелька оглядывалась, хмуря светлые брови.

В мягко освещенном холле, увешанном большими снимками актеров и сцен спектаклей, Азанчеев одобрительно кивнул белому платьицу Шанельки и шелковой тунике Крис, указал рукой на вход в зрительный зал.

— А буфет, — спросила Шанелька, — он где? Там? Хорошо…

Крис что-то высматривала в толпе, спохватываясь, улыбалась на разговоры Азанчеева. Уселись в мягкие кресла, Шанелька, пропустив спутников, села у прохода, пряча в сумочку свой номерок.

И через полчаса, увлеченная театральным действом Крис, заметила, наконец, что ее кресло пустует.

— Вот блин, — повторила шепотом, и тронув локоть Азанчеева, тоже шепотом извинилась. Вышла, стараясь не стучать каблуками.

Заглянула в стильный буфет, где за стойкой беседовали бармен и официантка, а за столиками сидели пара человек, попивая что-то. И, пересекая холл, вышла на улицу, простукала к давешней решетке, пожимаясь от зябкого, ночного уже ветерка.

— Так я и думала.

Шанелька повернулась, прижимая к распахнутой куртке котенка, опустила руку с зажатой в ней обгрызанной сосиской.

— Платье перемажешь, — ласково сказала Крис.

— А ты замерзнешь. Чего выскочила просто так?

— Пойдем обратно? Интересно же.

— Криси. Ты иди. Я тут. Погуляю. Туда ведь с котами нельзя?

— Нельзя, — согласилась Крис, — а он тут посидит. Нет?

— Там собака. Лает. Он туда боится. Тетка выходила, сторожиха, сказала, кто-то оставил. Прикинь, он домашний был, ошейник от блох на нем. Кто-то просто выбросил, около театра. Юного зрителя. Наверное, думал, может, какой юный зритель подберет.

— Вместо него пришла юная зрительница Шанелька, — резюмировала Крис, — черт, я задубею совсем. А сторожиха не покормит?

— Собачища, — печально сказала Шанелька, суя подкидышу кусочек сосиски, — тетка сказала, не уследит, порвет напрочь. Криси. Ты иди. Я погуляю. Вечер хороший, а потом вы выйдете, и мы, ну… мы придумаем чего.

Крис обдумывала что-то, временами оглядываясь на освещенный вход в театр. Обхватила руками совсем замерзшие плечи.

— Нет. Нужно, чтоб ты тоже посмотрела. Что за фигня, я так радовалась, что мы вместе. Спектакль. Виктюк. «Служанки»! Так. Суй своего недоросля под куртку. И чтоб не пищал, ясно?

Шанелька кивнула, устраивая находку под мышкой и гладя другой рукой крошечный лоб с острыми ушками.

— Лучше б не надо, — попросила уже в спину подруги. Но та неумолимо распахнула двери и обе уверенно вошли, на входе в зрительный зал показали билеты.

— Мяу, — сказал котенок из-под куртки хриплым тонким голоском.

Крис поспешно раскашлялась, стараясь погромче. Билетерша с негодованием посмотрела вслед их темным спинам.

На сцене двое мужчин, в перьях и мехах, принимали текучие позы, швыряли в зал изысканные слова, застывали так, будто они сами орнаменты из перьев, лент и мехов. Пережидали аплодисменты и снова выпевали слова, язвительные и томные.

А Шанелька пыталась успокоить подкидыша, который старался выбраться, тоненько мяукая и корябая ее платье растопыренными коготками.

— Сосиска, — воззвала она к подруге быстрым шепотом, — кончилась! Ай!

— Что?

— Царапучий.

— Девушки! — строго сказали им из соседнего ряда.

Крис поднялась и, пригибаясь, почти побежала в буфет. Азанчеев, смеясь и хлопая, пару раз с удивлением посмотрел на Шанельку, которая через пустое кресло от него застыла в туго запахнутой куртке, с мученическим лицом кусая губу.

В зале воцарилась тишина, в ней что-то совершалось на яркой сцене, что-то интригующее, требующее полного внимания. Со всех сторон белели поднятые лица с темными на них глазами и приоткрытыми ртами. И в проходе кралась благоухающая сосисками Крис, сгибаясь под обстрелом негодующих взглядов.

— Это она, — произносил медленный, полный угрозы голос, — она вернулась, Клер! Ты уверена, что выдержишь?

— М-м-м, — Шанелька выпростала руку из-под куртки, — давай скорее. Вот чертушня мелкая!

— Тссс!

— Сколько его нужно? — пытал на сцене актер, натягивая черное платье служанки.

— Сколько ты взяла? — Шанелька крошила горячую сосиску в пальцах, суя кусочки за пазуху, — черт, уронила. Сиди!

— Люминал. Десять таблеток. Да ты не осмелишься, — захохотал актер, выгибая спину и жгя партнера огненным взглядом из-под наклеенных ресниц.

— Ку-да полез? — на придушенный возглас Шанельки ближайшие ряды оглянулись, и морщась, снова уставились на сцену.

Крис нырнула следом за подругой под кресла, свешивая голову и всматриваясь в душную темноту.

Азанчеев с интересом разглядывал две еле видные согнутые спины.

— Не пускай, — пыхтела Шанелька, возя руками по ковролину, — к тебе гоню. Сосиской его! Мани, черт, мани к себе.

— Держу!

— Ах, эти розовые гладиолусы, — томно сообщила Мадам, появляясь на сцене во всем своем гламурном изысканном блеске, — и эта мимоза…, ах…

— Ах ты, паршивец! — в полный голос крикнула Крис, выпрямляясь и отрывая от шелковой туники острые коготки, — браво! Бра-во!

Сунула орущего котенка обратно Шанельке и захлопала, в надежде заглушить истошные кошачьи вопли.

Мадам замолчала, пристально вглядываясь в ряды белых лиц в темном пространстве зрительного зала.

Шанелька прижала извивающееся тельце к куртке и понеслась между кресел, уже не стараясь потише и не пригибаясь, главное, унести орущего кота из зала, где мадам, служанки и тыща людей, провожающих ее изумленными взглядами и негодующими возгласами.

В холле они произвели небольшой фурор, проскочив его так быстро, что несколько человек, лениво листающих журналы, подняли головы, рассматривая быстрые спины и с удивлением слушая стук каблуков и котеночьи вопли.

Выскочив на улицу, встали под фонарем, переводя дыхание. Котенок по закону подлости тут же умолк. Натаптывая шанелькин бок лапами, заурчал, вибрируя худеньким тельцем.

— Чучело, — дрожащим голосом упрекнула его спасительница, — сидел бы тихо, жрал сосиску. В тепле. Виктюк, опять же.

— Какой-то он у тебя не театрал, — кивнула Крис, выравнивая дыхание, — фу, сердце до сих пор.

— Еще неизвестно, что сказал бы о «Служанках» его высочество Мориеси, — обиделась за питомца Шанелька, — а кстати, что говорят крысики, когда им не нравится?

— Визжат, очень красиво. Еще тарахтят, как кастаньеты.

— А ты чего все оглядываешься? Азанчеева ждешь? — догадалась Шанелька, гладя угревшегося под курткой котенка, — Криси, ты иди обратно, а я тут. Мы тут. А вот он, кстати. Черт. Я вам весь вечер испортила.

— Оглядываюсь? — несколько ненатурально удивилась Крис, — вовсе нет. И чего он выскочил? Мы же сейчас обратно вернемся.

Шанелька вспомнила пристальный взгляд Мадам, и вопли котенка.

— Ой, нет. Прости, я туда не вернусь. А вы идите!

— Не пойду я без тебя! — возмутилась Крис.

Азанчеев встал рядом, доброжелательно слушая перепалку. Но дамы уже замолчали, обдумывая ситуацию. При этом Шанелька даже обиделась слегка, чего тут думать, ну полчаса каких-то осталось до конца спектакля, и чего Крис уперлась. Спохватившись, она распахнула куртку, показывая Азанчееву свое сокровище.

— А, — сказал он, — я-то думаю, что такое с лицом, а оказывается, разыгрывалась сцена «спартанец с лисенком». Ел ли он вашу печень, Шанель? Судя по мирному виду, наелся и уснул.

— Ел он сосиски, — поправила Шанелька, — от печени платье было бы все перепачкано. А оно еще ничего так, — она свесила голову, печально разглядывая жирные пятна на животе, — но его срочно нужно спасать.

— Кота? — Азанчеев посмотрел на часы, поддергивая рукав щегольского плаща.

— Платье, — вздохнула Шанелька, — ну и кота немножко тоже. Криси?..

— Да, — рассеянно отозвалась подруга, все более нервно глядя на безмолвные театральные двери, — что? Конечно, пусть едет. Я ночью выпущу принца, к утру никаких проблем с пришельцем не будет. Скажем прощальное слово. И…

— А я не буду спать. Криси, давай уже пойдемте? Если вы не пойдете обратно.

Азанчеев обратил к Крис вопросительный взгляд.

— Обратно только все вместе, — упрямо сказала та, — или ждем тут!

— Чего ждем? — Шанелька топталась, поправляя под курткой кота, — ты чего?

— Конца ждем!

— Кристина, спектакль еще минут сорок, — вмешался их спутник, — если решитесь сейчас, я довезу вас домой, всех троих. Позже уже только к автобусу, увы.

— О! Спасибо, Валера Акс… ой, Валерий Аксенович, Криси, поехали, а? Там принц. Там нетбук мой, а еще платье надо скорее стирать и мелкий, его тоже постирать бы. Аккуратно.

Крис бросила на высокие двери последний взгляд, такой, будто хотела им эти самые двери отворить. И отвернулась.

— Ладно. Поехали с комфортом, спасибо, Валера.

Глава 6

Глубокой ночью подруги сидели на диване, а между ними валялся отмытый и высушенный тощий котенок. Спал безмятежно, раскинув лапы и задрав мордочку. Из кухни слышался возмущенный стрекот принца Мориеси. В ванной висело выстиранное белое платье Шанельки.

— Глаза у него такие роскошные, синие. И вообще, красавчик. Кажется, у кошек такой окрас называется «лиловый пойнт», — Крис повернула к Шанельке лаптоп, показывая найденные картинки, — видишь, лапки жемчужно-серые, и мордочка тоже. А сам беленький. Красотун. Какой же подлец такого котея выбросил.

— Если б обычного, то все равно подлец, — кивнула Шанелька, — ты давай спи. Я еще немножко, посижу тут. Что у нас завтра? Вернее, сегодня уже.

Крис вздохнула. Стройный план выгуливания подруги по столичным культур-мультурам пока что не слишком удавался. Плюс еще кое-что, о чем она Шанельке говорить не собиралась.

— Если ты снова проторчишь за своим нетбуком почти до утра, от моего плана остается только вечернее посещение консерватории.

— Я утром встану, — возразила Шанелька, зевнула, прихлопывая рот ладонью.

— Пиши уже, — Крис бережно взяла котенка и уложила его в приготовленную картонную коробку, устланную старой кофтой, — хорошо, у меня полный набор для крысячьей жизни, и опилки имеются. Главное, чтоб твой новый питомец врубился, чо почем. Я ложусь.

Укладываясь на диване и подтыкая подушку, она позвала, приподнимая тяжелую голову:

— Нелечкин, а ты дома тоже так пишешь? Ночью.

— Угу, — свет маленького монитора падал на склоненное лицо, обрамленное светлыми прядями. Шанелька устроилась в большом кресле, уютно подобрав ноги и накрыв их широким подолом футболки.

— Днем некогда?

— Не в том дело, — она пожала плечами, отрываясь от перечитывания, — понимаешь, для всех вокруг это такое баловство, несерьезно все. Тем более — сказки. Если бы я философью какую разводила, с умным видом писала всякие замудреные сложности, то… Да и то, все ухмылялись бы, вот, блондинка пописывает фигню-с. А ночью меня никто не видит.

— Угу. И утром эдак волшебно, хоба, новая сказка. Живая, настоящая. Это неправильно, Нель-Шанель. Ты работаешь, это же труд и время. Не приучай всех, что для тебя это семечки и мимоходом. Пусть знают, что ты вкладываешь силы.

— Легко сказать.

— А что, твои говорили что-то? Смеялись?

— Н-нет. Но я же вижу, как смотрят. Тимке оно не надо, наверное. У него звездные войны и всякие гаджеты. А мама. Маме, я вижу, за меня сильно неловко.

— То есть, ты решила себе наработать базу, тихо-тихо, ночами, а потом всех этой базой придавить.

— Как бы да. Доказать, в общем.

Крис приподнялась и села, блестя глазами и поправляя влажные после мытья волосы.

— Знаешь ли ты, о перфекционистка, что начинания могут кончиться крахом? Такое бывает. У тебя, конечно, не будет, но — бывает! Так вот. Это не повод ничего не начинать! А то привыкли, получать готовенькое вкусненькое.

— Ну чего ты воюешь. Спи уже.

Крис опять свалилась на подушку.

— Сплю. Но ты имей в виду. Если ты решила жить интереснее, чем средне-стати… стасти, тьфу, сплю, да. То ты имеешь право. Невзирая на.

— Результат, — подсказала Шанелька и застучала по клавишам, — да-да-да, йес, яа-яа, натюрлих! Гуд найт, май диар э-э-э ладно, бэйби.

И добавила шепотом, прислушиваясь к сонному дыханию подруги:

— А у меня тут Раскозяй, не бросать же его из-за лилового пойнтика.

«Утром Оля не пришла гулять с Альмой. И Раскозяй ужасно заволновался, выглядывая из густого куста. Альма солидно ходила на поводке, с каким-то медленным дядькой (дядьки, это такие пацаны, понимал Раскозяй, только жили дольше и потому немного уже поломались), а тот кряхтел и с поводка ее не отпускал.

Но позже, когда солнце висело над самой головой, Оля пришла и Раскозяй сказал себе тихонько:

— Ах!

И крепко прижал к груди новую самую волшебную палочку.

Нужно дождаться, когда Оля выкупается и сядет на коврик, который бросила у самой травы. Тогда Раскозяй подберется совсем близко, скажет заклинание (его он еще не придумал, надеясь на вдохновение) и тогда… О, тогда! Тогда Раскозяй сразу же станет большим, и конечно, очень красивым, подойдет, заговорит совсем настоящими словами, возьмет Олю за руку. А потом снова взмахнет палочкой, Оля станет маленькой, ненадолго, только, чтоб сходить в гости в чудесный, замечательный уютный раскозяев домик, где ее ждет скамеечка из гнутой морской деревяшки, стол из ровных щепочек, и те самые стенки, из цветных стеклышек, обкатанных морем.

Они будут пить чай из ягод шиповника, налитый в новую чашечку из красивого листа, есть сушеные сливы, и разговаривать. А даже если Оля уедет, с мамой, она будет знать, что у воды, в густой высокой траве, есть маленький домик, а в нем — красивый ее лучший друг Раскозяй. И конечно, обязательно вернется.

— Я буду ее ждать, — прошептал Раскозяй и выглянул из куста, сжимая в лапке волшебную палочку.

Но Оля на коврик садиться не стала. Стояла у самой воды, и болтала, смеясь. С высоким пацаном, который тут был самым главным. И страшным. Другие кричали ему „слышь, Петька!“. И Петька пускал по воде плоские камушки, нырял, доставая из глубины вкусные ракушки, а иногда стрелял из рогатки по крикливым воронам. Не попадал, но Раскозяй все равно побаивался.

Петька что-то говорил Оле, а потом, подтащив к воде надувной матрас, уселся на него, и замахал рукой. Оля оглянулась, и тоже смеясь, села тоже, свешивая в воду ноги с толстого края. Петька заорал, и стал грести руками, гоня толстый матрас дальше в воду. Все дальше и дальше, в сторону от купальщиков, туда, где под свешенными ветками тонкой ивы…

— Ах, — сказал Раскозяй и забегал в траве, высовываясь и снова прячась.

— Ах. Нет-нет, не надо туда. Совсем не надо.

Там, за небольшим изгибом песка начинался обрывчик, продырявленный птичьими норками. И под ним вода медленно крутилась, унося в тайную глубину листочки и упавшие ветки. Иногда Раскозяй залезал на тонкую иву и кидал туда всякие мелочи, чтоб посмотреть, как вода забирает их себе, и ни разу не видел, чтоб она отдавала игрушки обратно.

Он лез по стволу, прижимая палочку к животу средней лапкой. И когда стволик стал совсем тонким, качался, Раскозяй отпустил его, ступая на ветку, которая была еще тоньше, тянулась над самой водой, макая кончик в водоворот.

— Ах, — говорил Раскозяй, пробегая по ветке, и с трудом возвращаясь обратно, — ах!

А матрас приближался и уже стал покачиваться, крутясь, Оля смеялась, и глупый Петька смеялся тоже, руками изо всех сил толкая матрас прямо в середину водоворота.

Если махнуть сейчас палочкой, понимал Раскозяй, я стану большим, упаду прямо в середину, и никого не спасу. Но зато я смогу закричать.

Он остановился посреди ветки, выпрямился, как сумел. И поднял лапку.

Но тут пришел ветерок, кинулся в листья, играя и шелестя, стал сильнее, дунул, почти сердясь.

— Ах, — успел сказать Раскозяй, и полетел вниз, кувыркаясь и выпустив палочку из лапки. Шлепнулся в самую середину водяной воронки и медленно закружился, погружаясь и снова выплывая, с каждым разом показываясь над водой все меньше.

— Ой! — закричала Оля, — смотри! Что там?

— Щас, — Петька схватил маленькое пластмассовое весло и вытянулся, поднял его над кружащимся Раскозяем, — щас ка-а-ак хлопну!

— Дурак! — Оля вырвала у него весло, красное, с широкой лопастью, поддела и откинула Раскозяя как можно дальше. А весло уронила.

— А блин, — догадался, наконец, Петька, глядя, как вода заглатывает красную лопасть, и та просвечивает слабее, уходя все глубже, — давай, греби, а то потопнем!

Нагибаясь, они молотили руками, матрас рывками двигался, и, хотя вода не хотела отпускать новую большую игрушку, но все же их было двое, и рук — четыре. Так что через небольшое время Петька с шумом свалился, нащупал ногами дно и стал толкать к берегу матрас с перепуганной Олей.

— Стой, — закричала она, и тоже спрыгнула, уходя в воду с головой, — надо спасти, этого. Смешного. Маленького.

— Таракан какой-то, — удивленно сказал Петька, и остался рядом с матрасом.

Оля зашла совсем глубоко, по самую шею, подхватила на ладошку неподвижного Раскозяя и вернулась, не стала говорить с Петькой, ушла на свой коврик и села, вытягивая мокрые ноги. Потрогала пальцем круглую спинку.

— Эй. Ты что? Ты не утонул?»

* * *

В темной комнате было темно, так казалось Шанельке, освещенной светом маленького монитора с прицепленной к нему лампочкой на гибкой шее. Но если поднять глаза и тихо смотреть поверх мягкой капсулы света, то становились видны и книжный шкаф, поблескивающий золотом корешков, и тахта, вся в белых складках пышного одеяла — под ним — темная голова Крис, и плетеный палас на светлом полу, — в уголке под торшером приткнута коробка с крепко спящим безымянным котенком. А еще — просторное окно с тонкими драпировками прозрачной занавеси, по которой вышиты были размытые звездочки дальнего света и плыло зарево по верхнему краю.

Это как тишина вокруг, думала Шанелька, глядя в свет, что прикрывался прозрачным полумраком, она стоит, вот, я ее слышу, но она расшита неяркими ночными звуками. Шум дальних машин, сонное дыхание Крис, воркотня воды в трубах, время от времени — убаюкивающий рокоток холодильника. И вдруг, посреди привычного, какой-то вовсе непонятный звук, сделался и ушел, не дав себя определить. Не повторился.

Уже пора ложиться, если не выспаться, но хотя бы поспать. Но Шанельке тут было удивительно хорошо. Наверное, и правда, дома ее писательство воспринимается с недоверием или неловкостью. Или сама она себе надумала это? Но если надумала, понимала Шанелька, крошечные причины этому все же есть. Крис поддерживает ее с решительным спокойствием, для нее литературные занятия подруги не просто имеют право быть, в качестве какого-то хобби, а должны быть главными, и после — все остальное. И Шанелька понимала, умом, что Криси права. У нее получается писать. Она готова трудиться. Она находится в том периоде жизни, когда сын уже практически вырос, а мама еще полна сил, и можно не метаться, эгоистично отрывая себя от важных семейных дел. Да черт, у нее нет даже муженька, который бросит в ванной одежу и возляжет на диван в ожидании ужина. И нет также денег, чтоб тратить время на путешествия и прочие приключения. Про такие периоды и говорят — сам Бог велел. А кто такая Шанелька, отказываться исполнять волю творца.

Она улыбнулась собственной хитрой логике. И подумала дальше, что даже сейчас, глубокой ночью, в квартире все понимающей любящей Крис, она умудряется окружить себя запретами, метаниями и сомнениями. И пытается оправдаться. Ну, не посплю, думала она, устраивая нетбук на полу и тихо уйдя в угол — проверить спящего котея, — и что? Буду плохо выглядеть? Да и фиг с ним, не на охоту за мужиками идем. Тогда летом, ей изо всех сил хотелось доказать Костику Черепухину, что она еще ого-го, и может без него прожить и сделать это прекрасно. Мироздание услышало, все так и сложилось, Костик видел, как их снимало телевидение, и цветущую загорелую Шанельку в коротких джинсовых шортиках лицезрел, и тех самых «самцов», что их окружали — тоже, разумеется, пересчитал и запомнил.

Но теперь никаких охот и никаких доказываний, знала о себе Шанелька. Устала воевать, устала превращать свою жизнь в непрерывную цепь доказательств. Да и галочка для самой себя была поставлена — появился Дима и целых полгода у них были — отношения. Слово-то какое дурацкое. И не хочется ей менять эти отношения на другие, с другими закавыками и новыми скелетами в новых шкафах…

Есть же другое. Кроме любви и отношений есть вещи, которые можно и, как уверена Крис, нужно совершать, они, эти вещи, может быть, связаны с каждым из состояний Шанельки, но должны быть независимы от них. Само стоятельны!

Она постояла у занавеси, ленясь и одновременно хотя выйти на балкон, снова вернулась в широкое кресло и села, беря нетбук на коленки.

И вот еще одно. Села — пиши. Не ходи вокруг да около, размышляя и рассусоливая. Это могут многие, которые так ничего и не сделали. А ты сделаешь. Не для того, чтоб доказать, а потому что это тебе интересно, ты сама этого хочешь, и тебе самой это — в удовольствие.

«„Вот… подумал Раскозяй, мрачно разглядывая розовую ладошку под самым своим носом, вот сейчас Оля меня разглядит и скажет, фу-у-у, какой противный, некрасивый“…

Он бы закрыл все свои восемь глазок, зажмурил крепко-крепко, и еще покраснел бы, но глазки не закрывались, и краснеть Раскозяй не умел. Оставалось лежать, подобрав под живот шесть волосатых кривых лапок. И страдать.

— Какая прелесть! — сказал вдруг не Олин голос, выше, над головой в светлых мокрых кудряшках, — ах! Какая прелесть! Оля, ты где его нашла?

— Правда, красивый? На радугу похож.

На крошечную секунду Раскозяю даже стало интересно, кого они там расхваливают, н сразу же стало еще грустнее. Теперь уж точно Оля бросит его на песок, и они с мамой, это ведь ее голос, продолжат восхищаться красивой прелестью.

— Он чуть не утонул, — рассказала Оля маме дальше, плавно покачивая сложенной ладошкой, которую всю целиком занимал печальный Раскозяй, — а Петька хотел его веслом, а я не дала.

Раскозяй насторожился, внимательно слушая дальше.

— Это, наверное, какой-то жук. Ты заберешь его домой? Засушим, и в рамочку, повесим на стенку. Оля, нам вечером ехать, пора тебе идти собираться.

— Ах, — сказал Раскозяй тихо-тихо.

Он не смел пошевелиться. Подобрал лапки и усики, будто зажмурился. Ведь это про него. Прекрасно, наверное, уехать вместе с Олей, но висеть в рамочке на стене… И приятно ли быть засушенным? Когда на берегу засыхали травы, это значило, их убила большая жара. Или совсем кончилось лето, и нужно печально ждать нового солнышка и новой травы. Новой. Вместо той, что совсем засушилась.

— Нет, — ответила Оля решительным голосом, — я его отпущу. У него, наверное, в траве есть домик, он там пьет чай. Из красивой чашечки.

Вторая ладошка накрыла круглую спинку, и Раскозяя перевернули. В глазки ударило солнце, и он смотрел. На лицо девочки прямо над собой.

— А с этой стороны какой же ты смешной, — засмеялась Оля, — настоящий раскозяй, с лапками-раскозяйками. Мам, я еще немножко погуляю, один часик. Можно?

Мама кивнула и ушла. А Оля села, усаживая Раскозяя на коврик рядом с собой.

— Ты прости, я не сказала маме, что ты меня спас. И Петьку. Она ужасно боится, когда я купаюсь сама. Спасибо тебе, замечательный Раскозяй, за то, что ты прыгнул и спас меня.

Она погладила пальцем жесткую спинку.

— А еще ты — очень красивый. Как цветное зеркальце. И радуга. У тебя, наверное, и крылышки красивые тоже. Покажешь?

Ах… сказал Раскозяй про себя, то есть молча. Мысли его совсем запутались. Оля сказала смешной, а еще вдруг — красивый. И он ее спас. И даже имя его она поняла сама! И сказала про крылья.

— Что? — Оля нагнулась, прислушиваясь к прыгающим в голове Раскозяя мыслям, — ты не знал, какой красивый? Конечно, ты же не можешь увидеть свою чудесную спинку! Я тебя научу. Нужно взять два зеркальца, тогда в одном увидишь себя со спины. А пока ты мне поверь. Веришь?

Раскозяй прокашлялся и пошевелил лапками. Была не была, подумал он. И сказал скрипучим маленьким голоском:

— Верю.

— Ах, — на этот раз ответила Оля и легла, засматривая Раскозяю в глаза, — да ты волшебный! Ты разговариваешь! Тогда у тебя точно есть домик! Покажешь мне? Ты лети, а я пойду следом.

Раскозяй взлетел на теплой ладошке, уцепившись лапками за Олин палец. Мир вокруг упал вниз, перед глазами была сверкающая вода, над головой — синее небо, а со всех сторон слышались крики и смех, плеск волн и шелест травы под ветром.

Я волшебный, напомнил себе Раскозяй. Поднялся на ладошке и вдруг спинка его зачесалась, треснула, распахивая радужные блистающие половинки, и из-под них вывернулись прекрасные, как цветное стекло, длинные крылышки, взмахнулись сами собой.

— Ж-ж-ж, — закричал Раскозяй крыльями, летая вокруг смеющейся Оли, — ж-ж-ж!..

И рванул вперед, делая петли, чтоб посмотреть, успевает ли девочка за его полетом. Ведь поворачивать голову, чтоб оглянуться, он все-таки не умел.

А потом они сидели на обрывчике, рядом, Оля внимательно слушала, смеялась рассказам о житье-бытье и волшебных палочках, ахала, прижимая ладошки к щекам, когда Раскозяй поведал ей об ужасных опасностях экспедиции к таинственному дереву на окраине поселка.

А чай из шиповника они пили тут, на обрыве. Потому что в домик Оля войти не смогла, только заглянула в окошко и двери, и ей очень понравилось.

Но маленькой она так и не стала. Конечно, понимал Раскозяй, сидя на мягкой травке, держа в лапках свою чашечку, и время от времени пошевеливая чудесными новыми крылышками, ведь палочка утонула.

Но и без волшебной палочки мир оказался полным прекрасных чудес. И желания в нем исполняются, если они — самые главные, самые настоящие»

Глава 7

— Итак, — сказала Крис, намазывая маслом тонкий ломтик сладкой булки, — сегодня никаких котов и никаких увиливаний. Я взяла отгулы. Консерватория. Билеты заказаны, приедем, выкупим в кассе. Платье наденешь? Нет? Валяй тогда в штанах, нам главное, к музыке припасть.

Шанелька покивала, гладя белого котенка у себя на коленках. Он уже набегался по комнате, погонял в коридоре конфетный фантик, три раза перекусил, ворча на принца, бросающего негодующие взгляды через прутья клетки, за которые он держался розовыми, совсем человеческими кулачками. И теперь мурлыкал, меняя тональность всякий раз, как Шанелька поглаживала блестящую спинку или щекотала за острым ушком.

— А что мы будем слушать?

— Равелевское «Болеро», — Крис подвинула к ней сковородку с омлетом.

— О, — Шанелька жевала, восхищаясь лицом, — прекрасно, у меня винил дома был, я его заездила, еще когда проигрыватель. Школьница была, а прониклась, аж собой горжусь.

— Что-то ты вся светишься? Выспалась?

— Нет. Сказку написала. Про Раскозяя.

— Про Диму, что ли?

— Нет. Оказалось, это совсем не он, хотя началось все с него. Знаешь, я рада, что вместо ругни и обзывательств вышла сказка. Еще смешно, там девочку зовут Оля. И это совсем не та Оля, про которую я думала с досадой. А все же интересно, что за дела у него — с Олей. Неужели роман? Она его на двадцать с лишним лет моложе, прикинь!

Они снова ушли пить кофе в комнату, сели вольно и лениво, наслаждаясь золотым светом, проницающим тонкие ажурные занавески, чистотой и уютом, цветными подушками. И смеясь шумной возне безымянного котика, которого безымянность ничуть не смущала.

Интересно, думала Шанелька в паузах, беря из тарелки вкусные и полезные цукаты из всяких тропических фруктов, неужели Азанчеев для Крис просто так вот — друг? Прекрасно иметь такого друга. Но как-то по южной провинциальной привычке в такую гетеросексуальную дружбу не слишком ей верилось. Нравы в Керчи весьма просты, и отнюдь не патриархальны, улыбнулась мыслям Шанелька, вспоминая самые разные эпизоды из разного времени. И если женщина и мужчина дружат, то или они притворяются, или у кого-то из пары явно что-то не так. А еще есть понятие динамо. Вот уж где ярко виден контраст между женским восприятием мира и мужским. Южная жительница Шанель давно знала, если кто из приезжих начинает расточать комплименты, предлагает какое-то совместное времяпровождение, это всего лишь танцы, предваряющие главное — уложить в койку, получив дежурное летнее развлечение. А отказывает жертва, ну ее — найдется другая.

— Ты чего на меня так смотришь? — Крис прервала рассказ о любимой музыке и джазовом фестивале.

— Алекзандер твой, мне все кажется, что тебе с ним скучно будет. Ой…

Она выпалила мысль, не успев сначала подумать и с раскаянием теперь смотрела в пустую кофейную чашку.

— Извини. Я не это хотела. Я другое. Он положительный такой. Это хорошо…

— Да ладно тебе, — Крис махнула узкой рукой, звякнули серебряные браслеты на смуглом запястье, — как раз сказала, что хотела, а то деликатничала бы. У меня большая любовь уже была. Огромная, прямо таки вселенская. До сих пор вспоминать тошно. А теперь я хочу семью. Думаю, Сашка как раз для семейной жизни.

— Угу. Как мой бывший Валентин.

— Ну… Примерно так. Ты это как возражение сказала?

— Не знаю. Правда, не знаю. Но я другое знаю, — она подняла на подругу глаза, — никто не знает всего, что между двумя происходит. Со стороны бывает кажется, ужас и кошмар, но если долго вместе, значит что-то связывает! Тайное что-то. Постель, секс, какие-то мелочи для двоих. Так? Я не про вас сейчас, я в общем. Ну и про вас. Отвлеченно.

— Так.

— Но! — Шанелька подняла палец и на него тут же кинулся с дивана котей, она отдала ему руку и прихватила за теплый живот.

— Но! Зато двое не видят со стороны каких-то тоже важных вещей. Помнишь, я еще влюблена была в Черепа по самые уши, а ты мне пыталась сказать, про нас с ним. А я не верила, потому что…

— Влюблена была по самые уши, — смеясь, закончила Крис, и встала, — чашку давай, я на кухню. Заодно принцу насыплю вкусняшек.

— Не только, — Шанелька зашлепала следом, шаркая тапками по солнечному линолеуму и держа на руках кота, — мы с ним слишком были близко, лицом к лицу, как в пословице. Ну вот я сейчас поэтому. Ляпнула. А мне хочется, Криси, чтоб у тебя — аххх, и в небо! Но я эгоистка, конечно. Было у тебя уже. И в небо и обратно. Так что, конечно, тебе думать и выбирать.

После полудня, завершив свой исключительно поздний завтрак, они закрыли котенка в передней, с наспех сделанными игрушечками, с горшком, полным опилок, миской, полной корма и еще одной — до краев налитой свежей водой, а сами отправились в столицу.

За окнами плыла и мелькала придорожная городская жизнь, временами прячась за множеством деревьев или отступая за скучные промышленные массивы. Шанелька думала о законченной сказке, думала как-то странно, будто нащупывала ее в темноте пальцами, чтоб повертеть в руках, обдумать внимательнее, но не могла почему-то. Написанное ускользало, не плохо, а по-хорошему, не давалось, как будто оно менялось там, за решетками и столбиками выстроенных слов. А с ней, когда не было возможности его перечитать, оставалось лишь (тут Шанелька незаметно пошевелила пальцами, глядя в окно и не видя, куда смотрит, пытаясь словами определить ощущение), да — ощущение. И оно было хорошим. Нет, «хорошее» — слово-оценка. «Славное». Вот подходящее слово, но «славное», не потому что увенчанное, а славное в смысле «милое». Но не совсем милое, как обычно милое…

Тут она рассмеялась и стала думать о музыке, вернее, о том пришедшем к ней начале другой сказки, еще не написанной. И, тут Шанелька вздохнула, совершенно непонятно, о чем она будет. Если будет. Судя по тому, что проговорилось в голове, это нечто, стилизованное под европейские сказки о всяких мейстерах, королях и охотниках. Страшновато повторить уже тысячи раз рассказанное, но стараться заранее — не повторить, тоже получается ерунда.

— Не было бабе хлопот, купила баба порося, — резюмировала свои страхи Шанелька, идя рядом с Крис ко входу в метро.

А та шла молча, и ехала тоже молча, думая о чем-то своем. И Шанелька старалась подруге не мешать. В этом случае можно и нужно именно стараться, знала она — стараться не мешать.

В одном из гулких шумных переходов картинка из начала ненаписанной сказки упала на нее, так внезапно, что Шанелька замедлила шаги, и через мгновение поняла, связав воспоминание с реальностью.

— Музыка. Слышишь? Как вчера.

Крис посмотрела на экран мобильного.

— Хочешь послушать? У нас есть времени немножко.

— Да, — Шанелька шла на тонкое колыхание мелодии, будто нашла кончик невидимой нитки и сматывала ее в прозрачный клубок. Чтоб после сплести из добытого что-то свое, новое.

— Сашка не просто так уехал, — сказала вдруг Крис, когда они свернули и оказались в длинной гулкой нише, странно пустой, а музыка обрезалась углом стены и была почти не слышна. Тут пахло опрятной влажной пылью, видимо, недавно мыты полы и стены, и близко, внизу, отдаваясь в стороны, звучали их шаги, а за спинами медленным мерным прибоем накатывал шум поездов.

— Мы с ним решили пару-тройку месяцев пожить сами по себе. Из деревни он уедет в свою Гатчину, там у него комната в общаге и целый полк благородных дворянских родственников, можно полгода навещать дядек-тетушек-племянниц. Малая родина, не кот начихал.

Угол стены приближался, и нежная музыка стала слышнее. Шанелька совсем замедлила шаги, встала, оберегая маленькую тишину, позволяющую слушать внимательно, ловя все оттенки голоса. Крис тоже остановилась.

Несмотря на шутливые слова, насмешки или досады в голосе не было, и Шанельку это немного успокоило.

— Точно не опечалилась? — уточнила она у подруги.

Та покачала головой, поправляя воротник клетчатого плащика.

— Представь себе, нет. Да я ему сама и предложила. Поссорились как-то, ну обычная такая дрязга, практически семейная. А я подумала, что-то меня это не умиляет. Знаешь, когда обоих умиляют дубовые такие вещи. Ах, ты в халате и бигудях. Ах, ты в майке на диване валяешься, прям риал хазбенд. Это значит, какое-то время будет таки мед. А потом уже непонятно как. А тут я подумала, если мы еще не вместе по-настоящему, а ругаться уже умеем занудно и без всякого умиления, а что дальше-то будет?

Она снова вытащила телефон.

— Да, — заторопилась Шанелька, — пойдем, да. Все равно не тема это для подземного перехода. Если захочешь, потом поболтаем. Главное, ты не печалишься, это вот самое главное. Ты точно не печалишься?

Она сбоку смотрела в безмятежное лицо подруги, и сама себе мысленно отвечала, успокаиваясь, точно, она точно не в печалях, чего ей притворяться-то.

За углом развернулось большое пространство, широкий туннель, полный людей, и Шанелька отодвинула важные мысли в сторону, пока что.

У стены серого мрамора стояли музыканты, два парня и маленькая невзрачная девушка, с острым личиком под шапкой русых спутанных волос. Кончики прядей были убраны в яркие наконечники, напоминающие толстые короткие карандаши и, когда девушка встряхивала головой, мерно тряся толстую трубку флейты дождя, карандаши пересыпались, сверкая в неоновом белом свете потолочных ламп. Еще на ней была кожаная короткая куртка с неровно обрезанными выше локтя рукавами, так что казалось, на свитер надета грубая черная рубаха с карманами. И синие джинсы на тонких ногах в больших ярких кроссовках.

Парни располагались чуть сзади, у самой стены и потому Шанелька стала разглядывать их во вторую очередь. Вернее, сперва удивилась странному сочетанию, у одного была скрипка, у другого — гитара. Скрипач, уложив на круглый край выдвинутый подбородок, проводил смычком, извлекая те самые тонкие звуки, которые кажется, размывались в холодной мраморном свете. А внешности его Шанелька не разглядела, потому что как раз, когда они подошли ближе, протискиваясь в просвет между толстым дядечкой в сером плаще и девчонкой в балетной пачке поверх драных джинсов, второй парень шагнул вперед, оказываясь вплотную к слушателям. И, перебрав струны на блестящей гитаре (она отозвалась стройным аккордом из маленьких колонок на полу), речитативом сказал-спел несколько строк.

— Пустота отзвенит, разольется

Утром взойдет вместо солнца,

Вечером, ночь открывая,

Брызнет от края до края…

Шанелька открыла рот, не зная, смотреть или слушать. Певец был отчаянно красив. Может, потому что поет, попробовала быть справедливой и беспристрастной Шанелька, но махнула рукой на попытку и уставилась в восхищении на высокую перегибистую фигуру, длинные руки с красиво поставленными пальцами. И — лицо. Откуда берется красота в лицах, если кажется, все в них такое же? Как у всех. У поющего был ровный нос, щеки в светлой щетине, яркие серые глаза с синим бликом в них. И облако коротких дредов на солнечно-русых волосах.

Проговорив куплет, вернее, строфу, парень опустил голову, внимательно слушая свои пальцы, а те двигались по струнам, вынимая откуда-то из них и из-под них томные, медленные и быстрые ноты, которые сами вынимали душу из слушателей, опутывали, и вдруг резко рвались, прерываемые движениями пальцев. В мелодию трех инструментов снова и снова вплетался четвертый — сильный, хороший глуховатый голос, и после вовремя стихал, выжидая, когда вступить снова.

— Вернешься вечером,

Упадешь на плечи мне.

Поищешь тепла —

Ан и нет меня…

Разок он посмотрел прямо на Шанельку, усмехнулся именно ей, и она отметила четкие, красивой формы губы, того самого правильного цвета, не слишком яркого, н и не бледного. Опустила взгляд, боясь, что выглядит, как деревенская дурочка, стоит, хлопая глазами, раскрывши рот. Увидела под обтрепанной штаниной белый носок импортного кеда, отбивающий мелодию.

А дальше уже просто слушала, тоже притопывая сапожком и шепотом про себя повторяя слова припева.

Девочка в куртке пошла вдоль зрителей, продолжая мерно встряхивать одной рукой свою флейту, а в другой держала истрепанную, когда-то шелковую шляпу-котелок, с насыпанными в нее монетками и купюрами.

Шанелька глянула в сторону Крис, она не взяла своего кошелька, сложив все деньги в бумажник подруги. И выражению лица подруги удивилась сильнее, чем внезапной красоте бродячего музыканта.

Девочка коротко присела, благодаря Крис за купюру. И пошла дальше, встряхивая флейту, быстро говоря благодарности и расточая дежурные улыбки.

Песня кончилась, после хлопков и восклицаний началась другая. Шанелька снова глянула на подругу. А та застыла, держа на губах вежливую улыбку и на лице — безмятежное спокойное выражение. Но за ним, поняла Шанелька, сейчас что-то есть, что-то совсем не безмятежное. Знает она его, что ли? Но не обменялись ни взглядами, ни улыбками. Она вспомнила о времени. И снова удивилась, на этот раз тому, что не Крис, а она забеспокоилась. Аккуратная и обязательная Крис не терпела опозданий, но вот — стоят.

— Криси, — шепотом позвала она, трогая рукав плащика, — нам, наверное…

— О, конечно, — ответила Крис.

И осталась стоять. Новая песня кончалась, Шанелька затаила дыхание, приготовясь. Сейчас он подойдет, заговорит, улыбнется. Или сама Крис окликнет его, напоминая о какой-то где-то встрече.

Но Крис положила в шляпу еще одну бумажку и повернулась к дальнему выходу.

Вокруг снова было шумно, потому шли молча, быстро, и вылетев из стеклянных дверей вестибюля, попали в новый шум, уличный. Шанелька сгорала от любопытства, но перекрикивать машины было не с руки. И только когда вошли в скверик перед роскошным зданием, она остановилась на перекрестке аллей, где потише. Собралась спросить, но Крис сказала первая.

— Ты не узнала?

— Его? Блондин который?

— Стихи.

— Хорошие стихи, — согласилась Шанелька, — я бы сказала, прекрасные стихи. Но я…

— Это мои стихи.

Шанелька умолкла, не договорив. Первая мысль была у нее — ах, как неловко, Криси обидится, что я не помню, я же люблю ее стихи, правда, люблю… Но продолжила разговор она сразу со второй:

— Погоди. Так он. И ты. Ты ему? Я что-то…

— Хотя, не могла ты их читать, да. Я публиковала до тебя еще. До нас, в смысле. И быстро закрыла. Я думала, их вообще никто не видел.

— Так ты знакома с красавчиком? Или нет? А я вижу, ты его глазами ешь, подумала, может, приглянулся. Или приятель какой. А тут авторские дела!

— Ну… — Крис посмотрела на часы, — вот черт, опаздываем!

Они бросились почти бегом, огибая гуляющих и щурясь от вспышек фотокамер и телефонов. Шанелька держалась чуть позади, а Крис быстро шла, через вестибюль, полный нарядных людей, направляясь к стене с кассами. Почему-то оглядывалась, будто искала кого-то.

— Подожди, — Шанелька схватила ее за руку, — да стой же! Ну, опоздаем на три минутки, я ж умру и слушать не смогу. Доскажи коротко совсем. Ты его точно не знаешь?

Их обошли, церемонно извинившись, и Крис шагнула ближе к стене.

— Не знаю, знаю или нет. В-общем, я, когда повесила стихи эти. Там серия была, короткие, странные такие. Пришел какой-то. Пару комментариев анонимно мне кинул. Странные. Я ему так и ответила, странно пишете. А он мне — какое послание, такие и мысли. И сходу — подарите мне пару стихотворений? А я как раз поссорилась, ну ты знаешь, с кем. Паршиво было, сил нет. Написала ему, сердце не дарят. Глупость, конечно. Утром смотрю, ответил. Тогда я сам беру ваше сердце. Я что-то психанула, и все стихи убрала. Всего-то день и повисели. И вот…

— Думаешь, это он? — у Шанельки заблестели глаза и приоткрылся рот.

А в голове уже разворачивалась история о сердце, которое кто-то пришел и забрал, сам. Вообще без ведома хозяйки. Не так, как привычно галантно говорят, ах, он украл мое сердце, а просто просыпаешься утром, без сердца, вместо него — записка, облачными прядями через полнеба. Верну, ищи… а как без сердца искать свое сердце? Та еще проблема…

Но она одернула себя. Теперь вокруг не мир, а какой-то супермаркет с полками, успела подумать слегка сердито, но все же радуясь. Про это и говорят, оказывается, «каждое лыко в строку». Так, ты опять? И Шанелька нахмурила светлые брови.

— Не могу сказать, — Крис снимала плащ, укладывая его на стойку гардероба, — это было пять лет тому, шесть даже. А сколько красавчику? Похоже, лет двадцать пять? Не верю я, что в двадцать он способен был писать такие странные вещи.

— Ну. Не скажи. Но ладно, я думаю, все равно объяснение какое найдется. И надо подождать. Иногда подождать — самое верное.

С мудрым видом произнеся сентенцию, она уложила куртку поверх плаща и повернулась, разыскивая зеркало.

— Еще он мне приснился, — будничным тоном сказала Крис, подвигая вещи суровой даме в кружевном воротничке поверх серого халата с бейджем, — тогда же. Такой, как сегодня. Эй!

Шанелька уже тащила вещи обратно, извинительно кивая гардеробщице.

— Ты что?

— Мухой побежали обратно! Одевай свой редингот.

— Тренчкот, — оскорбилась за плащ Крис, криво суя руки в рукава, — куда обратно-то?

— Под землю. Они там наверняка стоят еще.

— У нас билеты!

— Вон толпа. Нормально их купят. Без нас.

— Их же купят! — попыталась аргументировать Крис, теперь уже торопясь за Шанелькой следом, — а как же культур? И мультур как же? Сама сказала, надо подождать! Сказала — иногда самое верное!

— Я? — изумилась Шанелька, стуча каблуками по тротуару, — ах да. Значит, иногда бывают не те «иногда». Скорее! А может, успеем еще. Кругом.

Спускаясь по лестнице, она разворачивала план:

— Мы просто познакомимся. Ну, скажем, к примеру. А, ну да. Скажем, что мы журналисты. Пишем репортаж про свободных музыкантов.

— О-о, да. Для журнала «Эсквайр»!

— А что? У меня даже бейджик в косметичке валяется. Талисман. На счастье. А потом…

— И что потом? Нож к горлу, верни мне мои четыре строфы, мать-перемать!

— Припев еще, — напомнила Шанелька, аккуратно сходя с эскалатора.

— Припев это не я, — открестилась Крис, — он сам, наверное.

— Талантище! Особенно ему «ша-ла-ла» удалась. И это вот, «оу-оу-ыыы» перед концом. Не будем мы его стыдить. Мы тихонечко возьмем телефон, адрес, имя-фамилие. И вернемся слушать «Болеро». Куда теперь?

— Туда, — махнула рукой Крис.

— Тем более я же слушала это ваше «Болеро»…

— Сосед с пятого этажа наиграл? На губной гармошке?

— Винил, я тебе говорила. Я про то, что пока там доедет оркестр до катарсиса, ну как он там, в музыке зовется…

— Скерцо, — предположила Крис на ходу.

— Так мы сто раз успеем взять телефон и вернуться.

— Ты, можно сказать, попираешь. Святыни. Уже попрала! Ладно, давай. Десять минут и мухой обратно. Мухами.

Глава 8

В нужном переходе было пусто. И тихо. Вернее, копился и утекал обыденный шум подземной жизни — шарканье и топот, невнятный говор, прибой дальних поездов за поворотом. И вместо пустоты — идущая мерно толпа, кто-то встречный, упрямо расталкивающий прохожих, мигание неонок на стенах, блеск мраморных панелей, опрокинутая урна вдалеке и к ней — уже уборщица в сером халате с длинной шваброй наперевес.

Подруги медленно прошли до угла, вернулись, встав там, где совсем недавно звучала скрипка и гитара.

— Ну, — сказала Крис и Шанелька печально услышала в ее голосе скрытую досаду, — ну… что ж.

— А давай зайдем, — попросила Шанелька, — туда, к поездам, на платформу. На чуточку совсем.

— Нелькин, поезда ходят каждые пару минут. Они давно уехали. Посчитали свое бабло и свалили. Спать. Или завеялись в какой клуб.

— Жалко, не знаем в какой.

Крис задрала маленький подбородок:

— Ты полагаешь, я стану гоняться по всем клубешникам за каким-то, каким-то…

— Полагаю, — кротко согласилась Шанелька, — какой-то тебе пять лет назад приснился. А дреды у него были? Тогда?

— У него даже кеды были. Эти же. «Конверс» со звездой.

Шанелька искоса посмотрела на расстроенную подругу и не стала спрашивать дальше. Чем они там занимались, во сне, какой он был — сон про парня, укравшего сердце. Вздохнула. Какая история пропадает, у нее на глазах. Хотя. Почему пропадает. Счастье нынешнего занятия ее в том, что можно наплевать на реальную жизнь с ее печальными мудростями, отрицающими удивительные совпадения, и сотворить другую реальность, где есть логика, обязательно, но она торжествующе приемлет случайности, совпадения, рояли в кустах.

У нее даже пальцы зачесались, так хотелось оказаться в большом кресле с маленьким нетбуком на коленках. И пусть рядом мурлычет безымянный котей царской масти, как сказала Крис — лиловый пойнт. Тем более, никуда не ушла и сказка о паутинной музыке, сплетаемой девушкой в полотно горячих желаний. Кажется, это жадность. Многовато замыслов для одной отдельно взятой Шанельки. Но с другой стороны, чего оглядываться на какие-то нормы. Вдруг все получится и потом она будет удивляться, что хотела убить новую сказку, просто не дав ей родиться.

— Ладно, — голос Крис оторвал ее от размышлений, — билеты наши, скорее всего, улетели уже. Точно, улетели, там толпа слонялась, в надеждах. Давай пройдемся на платформу. Но выйдем опять тут, ясно? Погуляем вокруг.

— Консерватории? Кругами? — уточнила Шанелька, — там красиво, да?

— Где? — направляясь к эскалатору, рассеянно спросила Крис, — наверху? Ну… Ой. Да. Конечно.

Шанелька искоса посмотрела на смуглое лицо под косыми темными прядями. Удивилась выражению. Казалось, Крис решает сразу две проблемы, и нужно делать это одновременно, не откладывая. Это когда Тимка был мелким, сравнила Шанелька, и болел, орал в кроватке, а нужно было, чтоб каша не убежала. Хоть разорвись.

На платформе было пустовато, только что разошлись поезда, в обе стороны, подхватив желающих уехать. Подруги медленно прошлись между мраморных колонн, от одного выхода к другому. Вернулись в центр зала. Крис вытащила мобильный, посмотреть время. И вдруг уставилась поверх плеча подруги в сторону темного туннеля, куда уходил узкий край платформы, уже закрытый для посторонних и огороженный техническими столбиками.

— Посмотри.

Она пошла, и Шанелька заторопилась следом, к сидящей на корточках маленькой фигурке с яркими блестящими черточками на спутанных волосах. Лицо сидящей мешал разглядеть канатик с запретительной табличкой.

Крис встала у края платформы, взялась за жиденькое перильце.

— Эй!

Теперь Шанельке было видно узкое бледное лицо с неровными пятнами румянца. Кожаная куртка с обрезанными рукавами торчала горбом, скрывая ссутуленную фигуру. Руки лежали на острых джинсовых коленках.

— Ты меня слышишь? Девушка! Вы меня…

Из туннеля сверкнуло, завыло, выкатился первый вагон с машинистом, похожим на куклу, понеслись мимо, притормаживая, разрисованные другие вагоны. Лязгая, стали открываться двери, за спинами образовались толпишки, тут же рассасываясь и перемещаясь. Порция вечерних людей утекала вверх, как вода, только наоборот.

Давешняя флейтистка подняла испуганное лицо и, не вставая с корточек, продвинулась еще дальше по узкому карнизу, ведущему в темную глубину туннеля.

— Обкурилась, что ли, — с досадой сказала Крис, махнула рукой, успокаивая и маня к себе. Хотела договорить, но с другой стороны приехал встречный и все повторилось.

— Мы вас слушали, — еще раз попыталась Крис, наклоняясь через ограждение, — сегодня. Сейчас вот. У вас все нормально? Не лезьте, там опасно.

— Мы только спросить! — пришла на помощь Шанелька. И улыбнулась, как улыбалась в библиотеке новеньким, которых приводили за руку мамы, бабушки, реже — папы, оставляли, вытирая нос и шепотом наставляя «слушаться тетю» и «я скоро приду».

— Что? — сипло спросила в ответ девушка. Быстрым движением вытерла глаз. И губы тут же скривились, задрожали.

— Сюда идите, мы сами. Без никого. Нам узнать надо.

— Мы вам поможем, — вдруг пообещала Шанелька уверенно, — что случилось-то?

Та поднялась, везя курткой по гладкой стене, одернула подол, возвращая одежку на место. И вдоль стены подошла ближе, все так же кривя губы. В руке крепко сжимала толстую трубку флейты.

— П-п… — она прервалась, справляясь со слезами, а тут снова приехал поезд, с другой стороны и слов все равно не было слышно.

Под порционный шум девушка, пригибаясь, вылезла обратно на освещенную часть платформы и снова заговорила, переводя блестящие глаза с одного внимательного лица на другое.

— Прос-сперо забрали. Менты. И Ваську тоже. А я убежала.

— За музыку?

Девушка затрясла головой, пересыпая яркие блестяшки.

— За драку. Гопота. Набежали, когда мы. Считались мы, тут, сбоку. На-абежали. А после свалили, сволочи. Ваське навесили фингал, а Перышку…

Она снова шмыгнула.

— Руку. А ему играть! И забрали! Мне куда теперь? И денег нету же.

— Куда? Повели куда?

Обездоленная махнула рукой в сторону эскалатора.

— Куда-то вот. Я спряталась.

Крис подумала, шевеля руки в карманах плаща. Не замечая своего взгляда, сурово смотрела на унылую флейтистку. Потом повернулась.

— Пошли. Там, наверное, дежурка какая. В любом случае спросим, куда повезли. Если повезли. Ты фамилии знаешь?

— Конечно, — обиделась девушка, торопливо идя рядом и прижимаясь к Крис, чтоб не огибать колонны с другой стороны, — мы же на одном курсе. Коньков Васька. А Перышка фамилия — Гарсиа.

— Хоть не Ибаньес, — усмехнулась Крис, — пафосный какой псевдоним выбрал.

— Зачем псевдоним, — снова обиделась девушка, — он испанец, чистокровный.

— Ого. Романтика. Не то что Вася Коньков. Что?

— Хоть не Козлов, — повторила громче Шанелька, — простите, это нервное. А вас как? А то не познакомились же.

Крис фыркнула, сходя с эскалатора.

— Я не из вежливости спросила. Их же вытаскивать придется.

— Марианна, — с вызовом ответила флейтистка, — а фамилию не скажу!

— Меня зовут Нелли, — поспешила разрядить обстановку Шанелька, — а это Кристина. Красивое какое имя — Марианна.

Она незаметно толкнула Крис и та, передумав ответить, просто кивнула. Но лицо оставалось скептическим. Знаем мы таких марианн, было написано в прищуренных глаза и выразительно сложенных губах.

Но впереди, в самом конце кассового зала светила полуоткрытая дверь и Крис выбросила из головы остальное. Поправила волосы.

— Так. Учитесь где?

— В консерве, — удивилась девушка, тряхнув своей флейтой, — а живем под Москвой, в Железке. Мы там квартиру снимаем. Трешку. Мы и еще пять человек.

— Весело, наверное, соседям. Ладно, я поняла.

Она поправила на плече ремешок сумки, улыбнулась, расправляя плечи, и распахнув плащ, стукнула в деревянную панель, за которой кто-то смеялся и кашлял.

— Извините. Вы дежурный? Очень приятно. Кристина Андреевна Неверова. Обозреватель журнала «Эсквайр», колонка новостной хроники.

— О Господи, — пробормотала Шанелька, отступая на шаг в попытке спрятаться за Марианну, которая была на полголовы ее ниже.

— К вам тут мой племянник попал, музыкант. Недоразумение вышло.

Дальше Шанелька старалась не вслушиваться, гоня от себя панику. Но маленькая Марианна, прильнув к полуоткрытой двери, сдавленным шепотом докладывала о происходящем:

— Документы просит. Что-то показала. Слышно плохо. Смеются чего-то?

Она вытянула шею, ступая почти в комнату, и Шанелька оттащила ее за обрезанный рукав куртки. А та, вдруг заспешив, сама отскочила назад, и дверь распахнулась. Крис вышла, кивая спутнику — толстому мужчине в форме с фуражкой в руке.

— Ого, — мужчина оглядел растерянных дам, — сколько защитниц. Все, что ли, журналисты?

— Марианна, э-э-э, Крутинская, представитель студенческого движения «За всеобщую гармонию окружающей среды», — у Крис на лице играла официально-вежливая улыбка, в руке мигал мобильник, ожидающий ответа на вызов, — алло? Да, Валерий Аксенович, да, нашли. Ничего страшного, но, если вы подъедете, мы мальчиков быстрее заберем.

Отняв трубку от уха, вполголоса пояснила стражу порядка:

— Зам генерального директора концерна технических технологий курирует студенческие движения, ребята утром обязаны быть. Быть, а, да, на акции, одобренной кабинетом президента.

— Да, — пискнула Марианна, расправляя узкие плечи и одергивая куртку.

Кристина ожгла ее предупреждающим взглядом. И вежливо напомнила толстяку:

— Адрес. Диктуйте, я передам.

Хмыкая, толстяк продиктовал адрес. Неловко принял руку Кристины, которую та поднесла несколько выше, чем полагается для пожатия, но не совсем уж к лицу, чтоб сразу кинуться целовать. Потряс на весу, потом все же чмокнул, довольно улыбнувшись. И помахав, отступил за двери.

Втроем они вылетели из тугих дверей станции, прошли за угол и остановились, переводя дыхание. Наверху царила городская, полная огней и звуков, ночь. Марианна топталась, переводя взгляд с горящего лица Крис на взволнованное лицо Шанельки.

— Я думала, ты сейчас, — заговорила та, — за моим бейджем. Думала, ой, ну…

Крис помахала глянцевым прямоугольником:

— Не ты одна в сумке таскаешь, на счастье. Мой тоже при мне.

— И вовсе не Крутинская, — снова обиделась Марианна, — Пеночкина моя фамилия. Когда будете писать, в журнал, не забудьте.

— Вертинская, Крутинская, — махнула рукой Крис, — сошло и ладно.

— Когда будем писать, обязательно вспомним, — поспешила утешить обидчивую флейтистку Шанелька, — Криси, а теперь чего?

Крис покусала губы, соображая. С тоской поглядела в сторону Кисловского переулка, где в десятке минут неспешной ходьбы остался зал консерватории и равелевское «Болеро». Сказала с надеждой:

— Шанель… Может пробежимся обратно? Буквально на полчаса. Или потом? Успеем мы их вызволить, пока не кончился концерт?

Шанелька с подозрением уставилась на подругу. Что-то странное с ней творится. Все равно опоздали и билетов нет, к чему теперь туда? А рвется так, будто важное что-то. Упускается.

Марианна завертелась, выразительно вздыхая и чуть ли не дергая подруг за рукава. Напомнила:

— Нам же домой еще. Электричка же. Вечером мало ходят.

— Шанелька… — Крис явно собралась что-то сказать.

И тут у Шанельки запиликал мобильник. Она махнула рукой, извиняясь. Улыбнулась, увидев на экране номер.

— Дима? Ну, какой ты молодец. Конечно. Конечно, рада, ты мой чудесный. Да ты что?!! О-о-о…

Отошла в сторону, отворачиваясь, чтоб осенний ночной ветерок не мешал слушать. Не заметила, что Крис последовала за ней, прислушиваясь с радостно удивленным лицом. А следом мелко ступала Марианна, снова любопытно разглядывая подруг по очереди.

— Ну, видишь? Я же говорила, у нас все получится! Я ужасно рада. Конечно, люблю. Соскучилась? Ужжасно соскучилась. Как дракон соскучилась. И Оля? Вы просто молодцы-молодцы. Так ей и скажи. Да. Да. Мы? О, мы тут в самом центре, так красиво, огни кругом, все светится, как на елке. Я? Через час, да. Обязательно.

Рассмеялась, блестя глазами.

— Вот ты какой. И я тебя целую тоже. До встречи.

Она сунула телефон в карман и все еще улыбаясь, повернулась.

— Ну что? Командуй, воевода. Ты чего радуешься?

— За тебя.

Шанелька важно кивнула. И снова рассмеялась. Втроем они пошли от метро, по тротуару, к нарядным домам, в направлении, куда указывала Крис.

— Значит, план такой. Мы с Марианной сейчас в отделение. Азанчеев туда подъедет, дальше разберемся, кто и куда. А ты.

Она оттеснила подругу в сторону, сунула в руку прохладную связку:

— Вот ключи, код ты знаешь. Смотри, на автобус надо успеть, последний в десять идет. Принца там покорми, я жрачку на столе положила. Давай, в темпе.

Улыбнулась, быстро чмокнула растерянную Шанельку в щеку. Сказала на ухо:

— Буду утром.

Вдвоем с Марианной они пошли быстро, почти побежали, и через пару минут скрылись среди людских силуэтов, заполняющих вечерние улицы.

Шанелька стояла, собираясь с мыслями. Что-то странное происходит с Криси. То держала ее при себе, как пристегнутую, а теперь практически прогнала, ключи сунула. И — будет утром. Но с другой стороны, разве не было у них разговора недавно, насчет прямо в небо, прямо в счастье. Именно этого и пожелала она подруге, и похоже, ее желание сбывается. Правда, как-то слишком стремительно. Сейчас они выручат из отделения незадачливых музыкантов, и Крис останется на свидание, с золотоволосым гитаристом Просперо Гарсиа. Так уверенно она все совершила. Будто и не сомневается, что он тоже захочет. Хотя видела его только во сне, и сегодня, когда пел, он ее не узнал. А может быть, так и надо? Если хочешь, чтоб желания исполнялись?

Она повернулась и побрела обратно, ко входу в метро, который за сегодня изрядно ей надоел. Конечно, можно бы погулять по ночной Москве, благо погода вполне подходит — прохладно, но не зябко, без сырости и без сильного ветра. Шанелька и хотела предложить Крис. Пусть бы взяла своего таинственного испанца в кедах «конверс», и бродили бы, как это бывает в кино.

Но одна — неуютно и как-то опасливо, а еще этот автобус. Уйдет, и где ночевать?

Снова стоя на эскалаторе, она спросила себя, а чего пожелала сегодня ты сама, Нель-Шанель? Не любимой подруге, а — себе?

И кивнула, дождавшись гремящего поезда и усаживаясь внутри на пухлый диванчик. Самым сильным и острым желанием было оказаться дома, в кресле, чтоб ночь вокруг. И — писать. И вот оно исполняется, эдак неумолимо. Не будет вечерней болтовни по душам, медленного ужина. А будет тебе, Нель-Шанель, пустая и тихая квартира, маленький теплый кот под рукой, накормленный его высочество принц Мориеси в своих просторных чертогах с гамачками и качелями. Пиши, хоть до самого утра.

* * *

Глубокой ночью Шанелька стояла на балконе, и моргая усталыми глазами, прикидывала, удобно ли будет позвонить Крис, узнать, что и как. Или просто кинуть ей смску, с пожеланиями, чтоб все было супер и замечательно.

Но, докуривая сигарету, решила, любое напоминание о себе станет лишним. Лучше утром, совсем поздним утром. Тем более, сама Криси молчит. Наверное, все там у них хорошо.

— Тьфу-тьфу-тьфу, — шепотом сказала Шанелька по суеверной привычке, чтоб не сглазить.

Съела в кухне кусок ветчины, заедая кусочком серого хлеба, украшенного по корочке всякими семечками. И ушла в кресло, прихватив чашку с кофе и пару сухих вкусняшек для спящего котенка.

Глава 9

«Дни шли, принося в себе пение птиц и медленный полет облаков, что цеплялись за маковки сосен и, уходя вверх, отдыхали на склонах высокой горы. А девушка у окна сплетала в красивую ленту тонкие шелковые нитки, думая о своем сне.

Солнце вставало за правым склоном, выглядывало, будто играя в прятки, катилось вверх, укорачивая тени на ярко-зеленой траве. И лента плелась, пальцы ловко и бережно укладывали в узор шелка синие, как небо, золотые, как солнечные лучи, зеленые, как веселая трава на полянах. Красные и белые, как лепестки садовых роз и лесных маленьких колокольчиков.

А потом узор завершался, и видно было — больше нечего вплести именно в эту ленту. Тогда девушка завязывала красивые узелки, вплетала в край кисти, и расправив уставшие плечи, вставала, держа на весу новую красоту. Выходила на порог, неся обновку в руках и ждала, показывая ее солнцу и окрестным вершинам.

Но молчал лес, привычно перекликаясь птицами на колючих ветках. И небо молчало, проливаясь легким дождем с аркой радуги между двух облаков. Даже трава, что подбегала к самому порожку, окружая пышные розовые кусты, росла молча, бросая на яркое полотно нежный зеленый отсвет. Никто не выходил из дальнего леса, никто не показывался на просторной поляне.

Тогда девушка вздыхала, уносила ленту обратно в дом. И вешала на стену, темную стену из толстых бревен, на которой почти вся темнота была уже скрыта яркими полосами в дивных узорах. Брала свою корзинку, складывала туда горсть яблочных ломтиков, сваренных в луговом меде. И уходила на верхние поляны, за новыми шелковыми нитками.

Наверное, я не сумела выткать самый красивый свой поясок, самую лучшую ленту, думала она, нагибаясь под низкими ветвями, прыгая с камушка на камень, чтоб перейти быстрый ручей, сидя на опушке сосновой рощи, которая карабкалась вверх по крутому склону. Потому не идет мой прекрасный охотник, не слышит, как горячо я хочу увидеть его лицо, взять его руку, ввести к себе в дом. Усадить за большой стол, на котором будут стоять и вкусная каша в блестящем горшке, и ледяной квас в стеклянной высокой бутылке, и пышные пироги, что тают во рту. Пусть ест и пьет, смеется и разговаривает, пусть любуется мной и тем, что я умею.

А потом приходило новое утро, и девушка снова садилась у светлого окна, вязала к раме цветные нитки. Заводя тихую песню, начинала новый узор».

За шторами уже светлело. Шанелька подняла голову и зевая, задумалась. Сказка писалась, но почему, к примеру, у девушки так и не появилось имени? Как-то смешно и вычурно постоянно называть героиню — девушка.

Шанелька фыркнула, вспомнив затоптанный сетевыми литераторами штамп, пользуемый в эдаких странно-философичных любовных миниатюрах. Она — писал автор с заглавной буквы, Она… и несся дальше, туда, где дожидался Ее — Он, такой тоже большебуквенный. Иногда Шанелька представляла себе стада и толпы безликих сущностей, бродящих по страницам, и нет у них бедных, вообще ничего, кроме заглавной буквы в местоимениях, определяющих половую принадлежность. Смешно. Но вот попалась сама. Остается еще девушку написать с большой буквы Д, и дело с концом. И — Охотник. Разумеется.

Она сонно умылась, улыбаясь и кидая взгляд на всякие ванные мелочи. Вот же! Уважаемое Мыло, кокетливый Шампунь, матушка Зубная Щетка, стерва Мочалка. И готово, еще один мини-андерсен пополнил наши ряды. Жалко, нет Крис, они бы уже плакали от смеха, развивая тему заглавных буков в домашнем хозяйстве — от прихожей до кухни. Но пусть нету. Пусть лучше Крис там парит в небесах, сидя, к примеру, укрытая одеялом, а на полу — прекрасный Просперо, весь в дредах и с синими очами. Дергает струны гитары, и поет ей — ее собственные, такие прекрасно странные стихи.

Проснулась она в ярком свете, пытаясь не забыть ускользающий сон, в котором было что-то важное, что-то как раз из той сказки, что писалась ночью. Но сон размывался, уходил, побежденный мурлыканьем мобильника и громкой возней играющего на полу котенка.

Шанелька перевернулась на живот, нашаривая мобильный и отпихивая теплого кота, который сходу кинулся нападать на ее пальцы.

— Да? Криси?

— Открывай, я пришла.

Котенок прыгнул на смятое одеяло, ввинтился в теплые складки и зевнул, показывая розовый язычок. А Шанелька прошлепала в коридор, торопливо завязывая пояс большого халата и пытаясь пальцами распутать лохматые волосы. Припала к глазку. И успокоилась — Крис стояла одна.

— Ну? — сказала подруга вполголоса, стаскивая стильные ботинки и суя ноги в тапочки, — все норм? Еще спите, сурки?

— Легли поздно. Утром почти.

Шанелька топталась рядом, стараясь по лицу Крис определить, как там, все ли хорошо. Та повесила плащик и, тихо ступая, прошла сразу в кухню. Села, вытягивая ноги и откидываясь на узком диванчике.

— Ясно. Дело молодое. Устала, как черт. Тоже всю ночь не спала, считай. Поели хорошо? Нашла чем накормить-то?

— Конечно, — удивилась повышенной заботе Шанелька, — ему хоть что дай, жрет, как прорва. Хорошо, сейчас снова задрых. Ну, со мной всю ночь хороводился, устал, конечно, резвиться.

— Там паштет, — вспомнила Крис, никак не давая Шанелька кинуться в расспросы, — фуа-гра, в баночке. Ты нашла? Угостила?

— Паштетом? — поразилась Шанелька, набирая воды в чайник, — ничего себе, обойдется. Еще фуагру на него тратить. Прекрасно покушал собственной еды. Кстати, покакал, как положено, горжусь.

Крис закашлялась и бросила на стол обкусанный вчерашний круассан.

— Пока-кал? Ты про кого вообще? Кто резвился?

— Ну он. В смысле кот наш. Лиловый. Ты чего, Крис? Принц тоже покушамши, и изволил засрать все опилки, тебе на радость.

— Оставь принца в покое. Я тебя спрашиваю, ты Диму покормила?

Шанелька застыла с пальцем, нацеленным на кнопку чайника. В полном молчании слышался шорох. Принц Мориеси бегал по клетке, взбираясь по лесенке на второй этаж и по прутьям спускаясь обратно.

— Дима, — уточнила Крис, — Димочка Фуриозо, Валеев который. Ты же вчера свидание ему.

— Я?

— По телефону!

— Я???

— Да ты, ты! Целую, говоришь, и все у нас получится! Через час.

— Через час получится?

— Ты даже Оле приветы передавала! Я еще подумала, ну святая Тереза Шанель, на горло собственной ревности. Позавидовала даже! Ключи тебе дала. Специально!

— Я… — задумчиво повторила Шанелька, напряженно вспоминая, — целовала Диму, значит. А-а-а!

Она тыкнула, наконец, в кнопку, и бухнув локти на стол, упала лицом в подставленные ладони.

— Ну? — Крис подалась вперед.

— Я… Ох… погодь. Я уссуся сейчас, — она стиснула ноги под махровыми полами халата. И наконец, пригибаясь к столу, захохотала в голос, стуча по салфетке кулаками.

— Тише ты, разбудишь, — машинально сказала Крис, но спохватилась и потребовала, — колись уже! Что?

— Это Дима. Завгородько. Он мою сказку читает. С мамой. Пообещал, что сам, всю целиком сам, осилит и тогда мне позвонит, чтоб я похвалила. Ему шесть лет, Митяйчику, читает неважно. Но обещал. Ты что, Криси, не заметила, они же мне звонят, моя малышня. Частенько. Ой-й-й… а я тебе — резвился, всю ночь…

— А Оля???

— Дружат они. У него Оля с языка не сходит. Жениться на ней собрался. В восемь лет. Так ты фуагру — Диме?

— Кому же еще?

— Я думала — коту!

— Ну да. Когда ты сказала, как славно покакал, я заподозрила. Неладное.

Крис снова откинулась на спинку дивана и тоже захохотала, приведя в волнение принца у своего плеча.

— Ну а ты, — отсмеявшись, потребовала Шанелька, вытирая слезы, — ты сама порезвилась хоть?

— Ой, у меня целая история. С географией. Парней мы вытащили. Марианна кинулась своему Перышку на шею, всю грудь ему слезами замочила, обцеловала морду с фингалом. Мадам Гарсия с флейтой. А я…

— Вот же черт. Так она его девушка, да?

— Не просто девушка. Они через месяц расписываются. Придурки малолетние, ни жилья, ни работы, а туда же — семья. Потащили нас комнату свою показывать.

— Ужасно. Я так надеялась. Что это все же он. А он жених уже. Ты как?

— Нормально я, — удивленно ответила Крис, — если не считать того, что Валерка с Васькой всю ночь волками друг на друга смотрели. Я думала, он его гитарой все же треснет. По пирсингам. Но сдержался.

— Кто гитарой?

— Васька. Василий Коньков. С дредами который. Шанелечка, ты вообще спала или так, добделась совсем?

— Вот оно что, Петрович. То есть, красавчик с дредами у нас обыденный Василий просто вот Коньков? А тощее недоразумение со скрипкой — испанец Просперо Гарсиа?

— А, — поняла Крис и снова засмеялась, — я тоже сперва решила, что романтический испанец просто обязан быть нашим красавчиком. А вот шиш. Какие-то сплошные недоразумения вчера наслучались. Когда их вывели, Марианна как завопит, ах, Перышко, ах, любимый мой! И кинулась, чуть Азанчеева не уронила. Я целую секунду думала, ну что же, не судьба, а может и нормально, нафига мне юный блондин с гитарой, испанских кровей. Но тут она добежала, по пути чуть не уронив гитариста, и вклещилась в своего скрипача. А я с раскрытым ротом осталась при Васе Конькове в кедах и дредах. И при Валерии Аксеновиче, который по-джентльменски отвез нас всех в Железку, то бишь в город Железнодорожный, бывшую Обираловку, а там совсем не по-джентльменски уперся и обратно ехать без меня не захотел. Так что, в мою честь был устроен квартирник, меня поили чаем с сухариками, кормили горелой яишней и пытали до утра музыкой средневековых менестрелей, исполняя ее на гитаре, кларнете, флейте, стеклянном треугольнике, и даже на скрипучем клавесине, найденном юными меломанами на местной помойке. Потом еще присоединились к оркестру соседи, сыграли нам на батарее отопления. Бедный Азанчеев, я думала, у него уши напрочь отвянут и отвалятся. Ты что это так мудро качаешь головой? Перестань.

— Я тебе говорила. Он с тобой вовсе не просто так! Офигеть, Криси, теперь вокруг тебя разыграется драма. Нет, дррама. Нет, Драма с большой буквы. Они вызовут друг друга на дуэль.

— Медицинскими штангами, — подсказала Крис, наливая себе кофе.

— ?

— Которые для пирсинга.

— Точно! Но дальше все плохо…

— Почему это?

Шанелька подставила свою чашку.

— Потому что оба — классные. Коньков твой свежеспасенный, просто какой-то эльф красотун. А Азанчеев… О-о-о, он вообще невероятно какой харизматичный. Между прочим, на актера Крейга похож. Такой же ледяной мужик супер-стильный. Я б и выбрать не смогла.

Крис покачала головой, зевнула, отодвигая чашку.

— Будто я им так уж нужна, обоим. Слишком ты хорошо обо мне думаешь.

— Думаю, как заслуживаешь, — строптиво не согласилась Шанелька, — я знаю, какая ты.

— Мерси. А мужчины, они нас воспринимают совсем по-другому.

— Как мы себя, так и они нас. Сама говорила.

— Наконец-то узнаю Нельку-Шанельку. А то я боялась, что Череп из тебя сделал нещасное страдающее существо. Навечно.

Обе замолчали. Крис открыла клетку и на руку вышел принц Мориеси, сел, обнюхивая ее пальцы. Шанелька смотрела на них, иногда отвлекаясь на окно, где ярко светило солнце, временами прячась за небольшую плотную тучку. Та лениво крутилась — одна на все небо, но никак не желала сдвинуться, будто сторожила солнечный свет. И когда ловила солнце, на кухонном столе исчезали ажурные тени от белых занавесей, а лицо Крис становилось из смуглого темным, непроницаемым.

Вся из противоречий, так говорят, думала Шанелька, снова прихлебывая теплый кофе. С одной стороны — сильная, спокойно уверенная в себе. С другой — так же уверенная в том, что ее место не в центре мира. Прекрасно чувствует себя там, где Шанельке страшновато — в концертных залах, на всяких фестивалях. И вместе с тем — очень неохотно заводит новые знакомства, предпочитая старых проверенных друзей. Но их у нее много. Мужчины обращают на нее внимание, как говорят опять же — делают стойку. Но сама Крис уверена, что внешность у нее так себе, и западают мужчины лишь на два момента, на ее роскошную грудь (эти забывают смотреть в глаза) и те, кто ценит ее как умного собеседника и знающего специалиста (среди таких не часто встретишь джеймсовбондов). Так что она «не обольщается». Что по мнению Шанельки — ерунда и так не надо. Вот у самой Шанельки с мужским вниманием проще. А-а-а, кричит что-то в голове у мужчины (если в голове) — блондинка! И внимание обеспечено, и тут уж никаких бесед и прочих интеллектуальных изысков, о чем же с блондинкой беседовать, не смешите. Но именно на этом и сыграл Костик Черепухин, вдалбливая замученной Шанельке мрачные уверения, что время ее пройдет, как только красота иссякнет. Уже прошло, вещал Костик, уже — никому не нужна. И так преуспел, что в итоге Шанелька сама себя считала мошенницей, которая обманывает тех, чье внимание привлекает. Кинулся очередной на белокурые волосы, на серые яркие глаза, пухлые губы, стройную фигуру. Хвать-похвать, поближе глянул — а дамочка-то уже не девушка. Еще поближе — да ей даже не тридцатник. И претендент ведет себя так, будто Шанелька его обманула-обидела.

— Но факты! — возмутилась она вслух, ставя пустую чашку и закинув в рот последний кусочек круассана, — есть же факты!

— Ты о чем? — проснулась совсем задремавшая Крис, на шее которой восседал принц, прячась в черных прядках волос.

— Я говорю, вот они — двое. Вокруг тебя. Ты их интересуешь. Обоих! Конечно, по-разному, но факт налицо. Если копаться и все раскладывать по полочкам, то ты, конечно, навыясняешь себе, что не-испанец Василий исполнен благодарности за спасение и потому пел тебе на гитаре.

— Играл.

— Неважно. А насчет Азанчеева заведешь свою старую песню, он друг, за тебя волновался, потому торчал в трешке в Железке у студентов консервы. А как женщина, ты значит, их не интересуешь. И даже когда окажешься, ну к примеру, в совершенно интимной обстановке, с кем-то из них. Голову так томно с подушки приподнимешь и подытожишь, да это все из благодарности за спасение, или же — по дружбе. Чего ты смеешься?

— Факты, — повторила за ней Крис и подвинула чашку, — факт такой, я хочу спать, но неохота терять день, ты заметила, я сегодня снова отгул выцарапала себе?

— А давай, — вдохновилась Шанелька, — давай куда в музей поедем? Самый большой, самый центральный. И я поставлю себе самую большую галочку. Галчищу. Что была.

— А если без галочек?

Шанелька задумалась. Первые дни вышли такими насыщенными, что больше всего ей хотелось валяться на диване, может быть, посмотреть какое кино. Или вот книжный шкаф, она сдерживается, чтоб не закопаться в книги, потому что непременно найдет что-то очень желанное и уткнется сразу на несколько часов. Но ведь ехала, за три тыщи километров. Какой уж тут диван.

— Едем в Железку, — постановила вдруг Крис, — и не смотри с ленинским прищуром, ни с кем там встречаться не станем. Но на ваших югах нет такой осени, она сейчас в самом разгаре. Много леса, и обязательное озеро, а за ним еще одно, мы когда-то были. Темные сосны и золотые клены. Будем ходить, пока не сядет солнце. Потом пораньше спать, у меня завтра день в конторе тяжелый. А писать сядешь днем, завтра, потом приедешь ко мне.

— Зачем тогда именно в Железку? — удивилась Шанелька, — ты говорила, тут тоже офигительные парки. И озеро есть. Или тебе тут немного надоело уже? Просто ты спишь совсем. Может умнее погулять недалеко?

— Только город Железнодорожный, — постановила Крис, — только Обираловка, только хардкор. Пройдемся по платформе, откуда кинулась под поезд Анна Каренина, очень литературное занятие. Там даже ночной клуб есть, называется «Каренина», мне говорили. Я кофе сейчас еще тресну и буду — огурец.

— В программе клубных развлечений — массовые кидания под проходящие электрички, — предположила Шанелька, заботливо наливая в чашки кипяток, — под определенным градусом, разумеется.

— Кстати про электрички, — вспомнила Крис, — там еще проходит знаменитая опять же литературная «Москва-Петушки». Только кататься в ней я не советую. Сплошные венечки ерофеевы, но не отягощенные талантом. То есть, алкаши беспробудные. Очень атмосферно.

— Если там от Венечки осталась одна атмосфера, можно не будем кататься? — согласилась Шанелька, — мне такой атмосферы хватает везде и кругом. Ты точно не заснешь по дороге? Он сильно далеко?

— Нормально, — Крис вдумчиво пила кофе, давая принцу припасенные специально для него горошины, — минут сорок в машине, за все про все.

— Ты устала, — расстроилась Шанелька, — да ну его, Криси, сидим дома.

— Нет, — упрямо заперечила та, — едем обязательно! Мы должны.

Шанелька внимательно посмотрела на сонное лицо подруги. Все интереснее и интереснее. Страньше и страньше. Хотя есть очень простое объяснение. Ну, запала Крис на не-испанского гитариста, и пообещала ему, эдак мимоходом, ой, завтра мы как раз будем рядом. А рассказывать про это не желает, чтоб не признаваться в слабости. А то вдруг Василий Коньков продинамит намек. И тогда они будто бы просто погуляют в прекрасной подмосковной осени. Так что, слишком возражать не стоит, вдруг на глазах Шанельки развертывается чудесное романтическое приключение. И пусть.

— Утром пробки, конечно же. А днем вполне терпимо. Так что прокатимся на машинке, уповая, что нам повезет. Собирайся, я в душ, чтоб совсем огурцом.

— Кота обеспечь, пока он на хозяйстве! — закричала уже через плеск воды, — едой и наоборот опилками. Чтоб мы им и дальше гордились.

Глава 10

Собрались они быстро и Шанелька, погладив безымянного котика, оставила его в коридоре, где постелен был матрасик и выставлены мисочки с горшком, щедро засыпанным опилками.

Ехали уютно, без пробок, мимо проносились то лесные массивы, то промзоны, белели и краснели кубики и шпили домов, иногда ярко сверкала крестом колоколенка на луковице небольшой церкви.

Шанелька смотрела в окно и размышляла о двух безымянных. Написанная девушка, сплетающая в ленты и пояски собственные желания. И маленький кот-найденыш. Устав думать, вздохнула, покусывая губу. На заинтересованный взгляд подруги поделилась сомнениями о том, что пишется.

— Так и оставь, — посоветовала Крис, притормаживая в хвосте колонны грузовиков.

— Без имени?

— Нет. Пусть сказка будет об этом тоже. Пиши о том, что его нет, и жди, вдруг появится. А что до кота… Он теперь наш, мы ответственны, значит, нужно наречь. Придумаем что-нибудь. Как вот с Раскозяем получилось.

— Осталось найти, кого бы обругать, — засмеялась Шанелька, — эдак, с переподвывертом.

У платформы они оставили машину и, как планировали, прошлись, мимо лотошников с семечками и яблоками, заглянули вниз, на рельсы, уходящие между густых дальних сосен к распашному синему небу. И устав от толпы, штурмующей подходящие электрички, снова вернулись в машину.

Крис объехала станцию и машина нырнула под свешенные темные ветки, среди которых сверкали красные и желтые листья осинок и берез. Дорога, сначала асфальтовая, после трех развилок стала грунтовкой, с глубокими колеями, между которыми торчала щетка цветных трав, побитых колесами. По сторонам горели кисти ягод, пурпурные — рябиновые, и калина — яростно-оранжевого цвета. Белыми прочерками в цветной каше светились ровные и кривые березовые стволы.

— У нас травы теряют цвет, еще летом, — задумчиво сказала Шанелька, — становятся, как львиная шкура. Зато зимой светят, особенно на закате, будто их позолотили. Я тут удивлялась, осенью все цветное. Даже какой-то несчастный пустырь, что сорняками зарос, и тот становится драгоценностью. Знаешь, в туман, оно прекрасно. Влажные оттенки, и над ними белая густая пелена, в разрывах вся. Так и кажется, что за ним там еще что-то. Куда нужно попасть.

— Зато ты на море.

— Есть такое, да. Ну и сухие травы, я их тоже люблю. Такая совсем саванна. Желтое, с черными деревьями, под синим небом. А вот всяких речек, озер прудиков, такого конечно, почти нет. Это здесь вот, куда ни сверни, наткнешься.

— Уже наткнулись, — Крис вывернула на широкую заезженную площадку, усыпанную по краям человеческим мусором — обертками, пластиковыми стаканчиками, осколками бутылок.

Одну сторону площадки окаймляла почти черная по контрасту с осенним золотом сосновая роща, и туда уходила, спотыкаясь о мощные корни, натоптанная тропа. По ней и пошли, захватив пакет с бутербродами, перепрыгивая через отполированные пешеходами извивы старых корней.

— Тут не будем, — решительно сказала Крис, обходя краем овальное озеро с тихой водой, красивое издалека, но нещадно замусоренное по берегам, то плоским, с зарослями еще зеленой осоки, то невысоко-обрывистым, с вырубленными в земле парой-тройкой ступенек.

— Кругом хлам, — вздохнула Шанелька, — обидно, места такие.

— Народу много. Даже представить трудно, сколько тут топчется людей на квадратный метр зелени.

Берега и сейчас были усеяны гуляющими, которые сидели на траве, прохаживались по опушкам, кидались мячами и тарелками-фрисби друг в друга и в радостно обалделых собак. Сквозь ровные стволы сосен белели кое-где заборы и глянцевые бока автомобилей.

А Крис углубилась в осинник, по совсем неприметной тропке. И подруги, побалансировав на замшелом бревне, преодолели мокрый овражек и через пять минут быстрого хода вышли к еще одному озерцу, не очень большому, с кривыми, изрезанными заболоченными берегами. Вода тут подступала к самым деревьям, гулять и сидеть было исключительно неудобно, и потому крики и смех остались за рощей, а над водой стояла особая, внутренняя тишина, небольшая, как раз по размерам зеркала тихой воды, прикинула очарованная Шанелька. Она спустилась с неровного берега, держась за какие-то гнутые ветки. И очутилась на пятачке светлого песка, его как раз хватило на две подошвы ее кроссовок. Присела, трогая пальцами воду. В зеленоватой, чуть мутной от прибрежного ила толще, белели выпуклые раковины. Торчал рогоз, забежав в воду по пояс, пушился бывшими початками, теперь напоминающими клочки прозрачной, сверкающей белым ваты. Сонная большая стрекоза зависала над одним стеблем, потом над другим, раздумывая, где бы задремать и не свалиться.

— Ой! — она пошевелила высокие заросли травы, открывая тайную водяную полянку, сплошь забитую плоскими круглыми листьями. В вырезе одного листа покоился желтый цветок, уже немного усталый, без яркой летней свежести.

— Кубышка, — сказала сверху Крис, — которую еще кувшинкой называют. Летом их тут полно.

Шанелька вывернула шею, оглядываясь на подругу. Та, снова немного нервничая, держала в руке мобильник.

— Ты звонка ждешь?

— Я? Нет.

— Спускайся. Тут внезапно настил, под берегом. Бревна. Посидим. Нас никто не увидит.

— Нет, — поспешно отказалась Крис, — я тут побуду. Сверху.

Ага, подумала проницательная Шанелька, что и требовалось доказать. Не просто так Крис маячит, точно, ждет своего гитариста. И нервно смотрит на часы.

Она еще немного постояла у воды и полезла обратно. Вертя головой, присматривала местечко, где они могут спокойно посидеть, видимые со всех сторон.

— Тут сядем, — указала Крис на уютный пригорок под тонкими стволиками рябины, — будем греться, ядя бутеры и пияча чай. Медитировать, в-общем. Часок посидим, — она снова вынула телефон, — еще часок вокруг погуляем. А к четырем поедем в кафешку, есть тут одна, замечательная.

— Угу, — пробормотала Шанелька, стараясь не смотреть на честное лицо подруги.

— Что? — возмутилась та, аккуратно ступая между неаккуратными кочками.

— Ничего, — кротко отказалась Шанелька.

— Понатыкали тут…

А потом они прекрасно сидели, ленились с наслаждением, и наспех нарубленные бутерброды были вкуснее ресторанной еды, как и бывает обычно, если место нужное и погода прекрасна. Болтали, так, ни о чем, «о королях и капусте», так процитировала Шанелька, а еще пытались придумать имя котенку, увязли в словотворчестве и ослабели от смеха. Вокруг восхитительно почти никого не было, вдалеке промелькивали иногда гуляющие, выходили к бережкам, и разочарованно убредали обратно, покричать в лесу о найденных мухоморах, таких сказочно красивых.

— Пора, — подсказала Шанелька, когда Крис в очередной раз поглядела на экран мобильного, — и так полтора часа просидели, теперь торжественно обойдем окрестности онежского озера обнаружив обнаженную ольгу…

— Чего?

— Не знала, что ли? Такая на «О» забавка. Однажды Отец Онуфрий Обходя Окрестности Онежского Озера Обнаружил Обнаженную Ольгу… Отдайся Ольга Озолочу… Обманул Ольгу Отец Онуфрий. Не озолотил короче.

— Частица «не» означает конец гармонии, — подытожила, смеясь, Крис, — может котея назовем Онуфрием?

— Чтоб он гонялся за всеми окрестными ольгами? — не согласилась Шанелька, спрыгивая с очередного корявого бревна и нацеливая фотоаппарат на дальний берег, — и вообще, святотатство, надо что-то более светское. Такое, слегка шаловливое, веселое и забавное.

— Разухабистое, — подсказала Крис, — разгульное, босяцкое, гуляй рванина…

Шанелька собралась возразить, но тут над водной гладью в рифму пронесся испуганный и одновременно радостный вопль:

— Кристина!

Кричала женщина, вернее, голос был высоким, девичьим, с нотками режущей ухо истерики в нем.

— Я вас вижу! Подождите! Я щас!

— Теперь нас все видят, — сказала Крис, — до самой, наверное, Обираловки оглядываются. На вопли.

— Это Марианна, — обрадовалась Шанелька, которая уже устала ждать, когда же приключение начнет совершаться, — бежит.

И закричала в ответ, с удовольствием слушая как бросается над водой эхо, увязая в тяжелых ветвях сосен:

— Осторожнее! Марианна! Мари-А-нна!

Фигурка приближалась, прыгая неровно, как заяц, то путаясь в траве, то боком протискиваясь в узкостях между холмиков, заваленных буреломом.

— Что-то я вспомнила, пока кричала. У меня приятельница жила в девятиэтажке, дома новые, двор пустой, гулкий, как колодец. Так ее соседка каждый день выходила на балкон, здоровая такая тетка-грузинка, набирала воздуху и орала вниз, с тирольскими переливами:

— Э-НЕ-ИИИИ-ДААА!

А снизу эхо такое… Дочку звала, из песочницы. Я себя чувствовала, как в античном мифе.

Шанелька набрала воздуху и заорала снова:

— МАРИ-ААА-ННАА!

Фигурка споткнулась, взмахивая руками, пошла медленнее, и уже было видно — совсем бледненькое растерянное лицо с испуганными глазами.

— Напужаешь детку. Флейту свою забудет, с какой стороны трясти, — упрекнула Крис радостную Шанельку, — что она вообще тут делает, спрашивается?

Шанелька ехидно хмыкнула, но честно пожала плечами.

— Извините! Пожалуйста, извините! — девочка переводила глаза с немного хмурого лица Крис на оживленное лицо Шанельки, тонкие брови умоляюще поднимались домиком, и губы уже знакомо кривились.

Потом Марианна спохватывалась, пытаясь изобразить приветливую улыбку, но быстро о ней забывала. Под копнишкой русых волос, забранных концами в яркие карандашики, острое лицо казалось мордочкой мыши. Такой, сказочной мышки, прикинула Шанелька, чуть отступая, потому что девочка явно обращалась не к ней.

— Пе-о-о… — завела и сглотнула, поправилась, — Просперо, он. Он в вас влюбился, Кристина… — подумала секунду, припоминая, и лицо осветилось улыбкой, — Андреевна!

— Че-го?

Шанелька за ее спиной сдавленно хихикнула, но на всякий случай быстро сделала лицо серьезным, докторским «на что жалуетесь, пациентка». Но Крис не повернулась.

— Да. Да! Вы же видели, у него рука, но, когда вы сидели, слушали, играл. Как он играл! Для вас играл, Кристина… Андреевна! Неля… извините, я не знаю отчества…

— Можно без них, — махнула рукой Крис.

— Да. Конечно, да. Я просто. Это из уважения, вы не подумайте. Что. Вот…

Она замолчала, переводя дыхание. Маленькие руки мяли молнию куртки, другой, самой обычной, флисовой с большим карманом на животе, пальцы жикали бегунком молнии, гоняя его вверх и вниз.

— Нужно скорее, — убедительно рассказала она дальше, — сейчас прямо. Я его знаю. Если уедет вот так, пропало все. Пойдемте же!

— Ничего не поняла. Куда пойдем? — Крис пожала плечами, переступила по траве кроссовками.

Вдалеке кто-то снова заорал, радуясь находке «какой мухомор, большой какой, красный!». Вот-вот, подумала Шанелька, тихо веселясь, красный, большой, откуси, девочка, с этого боку, и к тебе прибежит влюбленная Марианна, дарить своего суженого.

— У них выездное выступление! — руки бросили молнию и в одной оказался маленький потертый мобильник, — надо скорее, уже ехать совсем скоро, им. Автобус придет! Через два часа!

Наконец, Крис оглянулась за помощью к подруге. Шанелька важно закивала головой, ступила вперед, обходя обеих.

— По дороге расскажешь, да? Мы на машине, быстро доедем.

— Нам тут еще. Мы же хотели — гулять! — возмутилась Крис, не двигаясь с места.

— Криси! Там интересно, ну ты что, не хочешь помочь великолепному Просперо Гарсиа! Или — Гарсии?

— Великолепному, — шепотом согласилась Марианна, и по лицу с ярким пятнистым румянцем было видно, самому великолепному, конечно, и как прекрасно, что умная взрослая женщина это понимает.

Крис оглядела окрестности, так внимательно, будто хотела запомнить каждую кочку и каждый куст. Вздохнула и направилась следом по узкой корявой тропке. Марианна торопилась впереди, постоянно оглядываясь, и тогда Шанелька ловила ее локоть, боясь — упадет. Потом отступила, чтоб идти последней.

— А то шею свернешь. Ты только громче говори, чтоб мне тоже слышно.

— Да! — звонкий голос путался с дрожащими монетками осиновых листьев, на него оглядывались гуляющие, яркими пятнами мелькающие за тонкими деревцами.

— Я ужасно боялась. Но рука целая. Но ушиб. Вы же видели, сильный такой. Нужно беречь. Но когда вы. Вы сидели там. На стуле! Перышко вдруг все превозмог. Ой, тут кочка. Не упадите. Я не слышала, чтоб так играл. Вообще никогда.

— Ты бы видела этот стул, — вполголоса сказала Крис поспешающей следом Шанелька.

— Я подумала. Вот! Вот оно! Ой. Вот оно!

— Хде? — вдруг поинтересовался из-за куста мужской, крепко хмельной голос.

— Найдете, — утешила его Крис, минуя куст.

— Это катарсис. Это — просветление! Я читала. И еще Пал Сигизмундович рассказывал, на первом еще курсе. Я всю ночь, как в небесах. А сегодня…

— Осторожнее! — Крис подхватила рассказчицу, толкая через торчащий корень, — убьешься!

Дальше тропа была пошире и обе пошли рядом, очень быстро, а Шанелька торопилась, почти прилипая к их спинам на ходу.

— Он угас. Молчит. Но я вижу же! Он на стуле вашем сидел, все утро. И гладил.

— О Боже, — Крис тоже споткнулась.

Шанелька прихлопнула рот рукой.

— Спинку, — уточнила Марианна, — и эти, подлокотники. Не стал пить чай. Не стал вообще ничего. Ну как он поедет? Там такие музыканты. Эти концерты, семь выступлений, в разных городах, афиши уже. Я так гордилась.

— Вы что, хотите меня погрузить в футляр и возить с собой?

— Вместо контрабаса, — подсказала Шанелька, скисая от смеха.

— Нет же. Я и сама смогу только на один концерт попасть, у меня занятия, и практика, в ансамбле.

Она умолкала и снова говорила, заглядывая в серьезное лицо Крис, а та на ходу вынимала ключи, невдалеке пискнула их машина, открываясь.

— Но, если вы придете. Сейчас. Побудете с ним. Чтоб он знал, вам важно. Как он умеет. Он все тогда сможет. По-настоящему. Понимаете, да?

Шанелька забежала с другой стороны, тоже просительно заглядывая в лицо подруги. Крис покачала головой.

— Он играет чудесно.

— Видите? Вот!

— Подожди. Может быть, он просто устал. Да скорее всего. Смотри, работа, драка, ментовка. Потом всю ночь музицировали. Теперь вот…

— Да нет же! — голос Марианны возвысился, руки снова смяли край куртки, но видимо, напряжение было слишком большим. Лицо опустилось, руки повисли вдоль бедер, затянутых в старые джинсики.

— Я его знаю. Мы же не зря женимся. Не просто так.

Она подняла страдающие глаза. Повторила:

— Знаю. Все так, как я вам. Сейчас.

Крис кивнула, показывая на переднее сиденье. Уселась сама, мотор уютно заворчал. Шанелька взялась руками за спинки их кресел, внимательно слушая.

— Я тебе верю. Но что значит, побыть с ним? Надеюсь, э-э-э…

— Нет, — замахала руками Марианна, — не надо, я понимаю, у вас, конечно, же, бойфренд. Какой-то.

Уточнение сказало о несказанном: кто может сравниться с несравненным Просперо, какие-такие бойфренды.

— То есть, мне нужно снова воцариться на вашем стуле и милостиво слушать, как твой возлюбленный сыграет. И уедет?

— Да, — с сомнением согласилась Марианна, показывая, куда выезжать из рощи, — я думаю, да. Ну если, конечно, он не захочет, но вы же сказали, у вас бойфренд.

— Только стул, — решительно пресекла самоотверженные размышления внезапная муза испанского кабальеро, — никаких «захочет — не захочет». С ума сошла совсем.

— Я музыкант, — обиделась Марианна.

И замолчала. Шанелька кивнула, обдумывая странную, такую, казалось бы, смешную беседу. И новыми глазами посмотрела на русые волосы, худенькую скулу и решительный кончик носа — больше с заднего сиденья ей не было видно. Вот она сидит, такая по уши влюбленная. И в своей любви боготворит не только уши своего Перышка, глаза своего Перышка, его плечи, шею, ключицы, прочие члены и сочленения, не только привычки и характер, а в первую очередь — его талант, его главное дело жизни. Это одновременно трогательно, и немного неловко видеть. А еще печально той циничной от опыта печалью, что кивает, это у них до первого ожога от жизни. Он обманет, или она не сдюжит. Или еще что, такое обычное. И все развалится. А если и дальше она останется в этой своей пылающей чистоте, что скажут опытные, печально-циничные? Скажут, ах, глупа, снова и снова ищет себе грабли, наступить, одни и те же.

Глава 11

Комната в захламленной и затоптанной трешке оказалась неожиданно уютной. Сумрачная из-за густо-облиственных веток, забивающих окно по самым стеклам, а еще — высокие шкафы с темными дверцами и такими же темными стеклами. Высокий потолок с древней люстрой, увешанной вытянутыми стекляшками-сосульками. Но вдоль пустой стены мягкие диваны, укрытые темно-красными узорчатыми покрывалами, пара кресел и перед ними — низкий и длинный журнальный столик с чашками, полными темного же чая. На стенах горели два светильника в виде пришлепнутых кучерявых тарелок, матовые. И казалось Шанельке, все они находятся внутри старого саквояжа, такого — коврового. Ковро-вый сак-вояж, повторила мысленно, усаживаясь в кресло, и оно приняло ее мягко, уступчиво, топя в себе и задирая ей коленки. Шанелька позволила креслу расположить себя, как ему удобно, порадовалась, что удобно и ей. Погладила отполированные многими ладонями подлокотники и обратила взгляд к тому самому, несколько раз помянутому стулу. Снова разулыбалась. Это не стул был, а настоящий трон. Стоял высокой спинкой к высокому окну, поблескивал завитками резьбы по закругленной верхушке и выгнутым лебедиными шеями подлокотникам, круглил тугое бархатное сиденье.

В общем длинном коридоре кто-то ходил, в дальней кухне смеялись, болтали, вдруг свистел чайник, хлопала дверь в санузел. Там Шанелька уже побывала, познакомилась с таким же высоченным потолком и веревочным ковриком на полу в шестиугольных плитках-картинках. На удивление чистый фаянсовый унитаз казался в туалете космическим пришельцем и хотелось вместо него увидеть нечто стимпанковское, с надраенными медяшками и сиденьем красного дерева. Зато ванная комната оказалась как раз студенческой. Вся увешанная сохнущими носками, цветными полотенцами, заставленная тазиками с мокрым бельем, в углу — корзина, с крышкой, безнадежно раззявленной, оттуда свешивалась пара джинсовых штанин — разные. И батарея зубных щеток на заляпанной мылом стеклянной полочке. На зеркало была прилеплена большая прозрачная наклейка с мрачной мордой чудовища Франкенштейна, криво сшитой по мимическим линиям, ужасно небритой.

Сейчас ванну занимала Крис, мыла руки и поправляла волосы. А вернувшись, прямо направилась к трону, села, величественно улыбнувшись Шанельке и перевела взгляд на дверь в квадратах матового стекла.

— И куда все делись?

— Ваше королевское велицво готово вкушать сладостные аккорды? — уточнила Шанелька, возясь, чтоб сидеть еще уютнее.

— Вполне, — согласилось велицво, — и поскорее бы. А то, тащила чуть не за шиворот, и вдруг испарилась.

Хлопнула входная дверь, исполнив скрипучую музыкальную фразу. Затопали в прихожей шаги, заглушаемые возней и негромкими поначалу словами.

— Привела, — обрадовалась Шанелька.

— Нормально я, — стал громче недовольный, изрядно капризный голос, — да чего ты вцепилась, Марьячка. Полно еще времени. Успел. Успел бы.

— Я весь парк… — голос девушки был тише, и не договорив, она с готовностью замолчала, когда возлюбленный Перышко перебил, продолжая капризничать.

— Я хоть там побыл бы! Как надо. Чем торчать тут. С твоими недорослями.

— Перо, а в зубы не хошь? — добродушным басом осведомился кто-то, специально для вопроса протопав из кухни в прихожую, — скажите, цац какой, каприз нумер тринадцать.

Вопрос был слышен хорошо — в комнату, распахнув двери, вошел не-испанец Васька, неся поднос с чайником и печеньем, ногой попытался двери за собой захлопнуть.

— Это наш альт, — представил заочно обладателя добродушного баса, — они все время цапаются.

Он устроил поднос на столе, постоял, оглядывая чашки, разбросанные ложечки и банку с сахаром. Видимо, решив, что свою порцию гостеприимства выполнил, повалился на ковровый диван рядом с креслом Шанельки, мелькнув полосатыми носками. Задрал к ней перевернутое лицо, обрамленное толстыми косками дредов.

— Чай там. Сушки. Баранки которые.

— Спасибо, — отказалась Шанелька, — я попозже.

— Марьячка его с парка вытащила. У Перышка там любимый дуб. Для страданий. Он еще не знает, что вы тут. Счас будет сюрприз.

Коньков что-то замурлыкал, опереточное, покачивая ступней на колене джинсовой ноги.

Недовольный голос приближался. Шанелька села удобнее, чтоб в сумрачном полусвете все видеть.

— И я… — двери снова открылись, голос споткнулся.

Крис улыбнулась, блеснув зубами на затененном лице, руки неподвижно лежали на подлокотниках.

— Крис-ти-на? Это — вы?

Марианна расцвела, заглядывая сбоку в лицо любимого, затопталась, аккуратно подталкивая его в комнату. За их спинами кто-то присвистнул, прошел дальше, что-то сказал в кухне и в ответ несколько голосов рассмеялись.

Просперо, тощий и нескладный, как худая тряпичная кукла, ступил ближе, не отводя глаз от восседающей на троне Крис. И вдруг выпрямился, протягивая руку назад. Там уже парила его скрипка, вынутая из футляра, лежала на ладонях Марианны.

— Время, — вдруг произнес Перышко совершенно деловитым голосом, — сколько там? Осталось.

— Через час и сорок минут. Автобус, — Марианна отдала ему скрипку.

Ушла к дивану и села рядом с Василием, отпихивая его ногу.

— Да, — сказал Просперо, подкручивая что-то, прилаживая скрипку к подбородку и снова убирая — осмотреть, погладить, стряхивая невидимое, — угу. Тогда… это вот.

По комнате, укладываясь на сумрак, поплыла низкая нота, длинный, как вязкая сладкая лента, звук, и казалось, ему так же уютно устраиваться в полумраке, как Шанельке сидеть в кресле, Крис восседать на смешном стуле, похожем на трон, а Ваське валяться, упирая в покрывало вязаные полосатые носки. Нота плыла, и вдруг незаметно сменилась, звук стал выше, вместе с ним выпрямилась сутулая спина Перышка, крепче встала нога, и вся фигура будто вплелась в свет, в музыку, сделалась с ней одним целым, и — засветилось лицо.

«Он, и правда, чудесно играет». Шанелька осторожно искоса посмотрела на девушку. Худенькое лицо, против ее ожиданий, не выражало восторга, и смешной материнской гордости, такой неловко умилительной. Было замкнутым и светилось тоже, будто оно зеркало, отражающее внезапную, но такую ожидаемую красоту мальчика, играющего на скрипке. Это покой, поняла Шанелька, покой, когда — все правильно. Она, эта смешная девочка, нашла свой путь и потому ей не нужно мельтешить, что-то там выражая лицом, или жестами, позой. Вот она, эта полуулыбка, хочешь, скажи — джокондовская, но нет, без ее зовущей загадки и обещания, скорее улыбка Будды…Я тут, и я знаю, что тут — правильно. А ты, если хочешь, узнаешь тоже. Непременно…

Мысли были неспешными, тоже плыли, вплетаясь в ноты, звуки, аккорды. Покачивались в темнеющем воздухе, полном неясных бликов от темных стекол, каких-то рамок на стенках. И шум жизни был слышен, так же, как видны эти блики, очертания, полосы и плоскости. В кухне свистел чайник, кто-то негромко говорил, а еще ходил по коридору, останавливаясь у приоткрытой двери, потом снова уходя. За старыми рамами иногда скребла по стеклу ветка, а за деревом кричали дети и ехали вдалеке машины. Удивительным образом все это не мешало музыке, казалось ее частью. Будто скрипка Просперо собрала мир вокруг себя, как самый правильный оркестр. Играть жизнь.

Скрипка Просперо. Шанелька слушала, потом думала, потом думала и слушала одновременно. В какой-то момент поняла — ее рука лежит на голове Васи Конькова, а после он взял ее ладонь, накрывая свои глаза. Потянул ниже, прижимая к губам. Они шевельнулись, щекоча поцелуем. И отпустил, дыша ей в ладонь. Шанелька вернула руку на его волосы. Устроила там, перебирая толстые коски, как перебирают шерсть на загривке любимой собаки. И вдруг ужасно затосковала по Диме Валееву. Его стриженым жестким волосам, короткому носу, из-за которого у него такой немного странный профиль, по его… да по всему… Она прикусила губу, выпрямилась, бережно убирая руку с копны дредов, чтоб не дернуть невзначай. Тоска постояла перед лицом Шанельки и тихо ушла в сторону, уступая место плавным недодуманным мыслям.

Скрипка Просперо. Прекрасно это звучит, как музыка. Есть «Книги Просперо», так называется фильм, совершенно волшебный, снятый волшебником режиссером по волшебным стихам. В нем — такой же свет, как тут, в этой комнате, где непонятно, как живут, да и неважно сейчас…

Ответом на ее мысли мягкий свет из приплюснутых к стенам тарелок мигнул и погас. В кухне заговорили громче, но кто-то шикнул, и замолчали, шурша шагами мимо двери. Шаги слышались, вплетаясь в паузы скрипичного голоса, и умолкали.

Перед глазами Шанельки, которые видели одновременно сотни реальностей (свет на худеньком лице Марианны, замкнутое спокойствие Крис, ее узкие кисти на выгнутых подлокотниках, зеркало на корявом валуне, призванное отражать тучи и свет, который из них, плечо Димы, когда приподнялся, сбрасывая одеяло… мерцающий красным хрупкий новогодний шар в ладонях Шанельки, облака на склоне горы-приключения, приютившей орла с простертыми крыльями) — перед ее видящими все это глазами проходили какие-то фигуры, осторожно, как в плавном менуэте. Василий оказался спиной, возле шкафа, а потом на корточках у стола. И там загорелся маленький огонек на витой высокой свече в темном, кажется, бронзовом шандале. Мигнул, выпрямился, снова согнулся, укладывая себя на пустоту, отразился в неясных бликах. И стало видно, что в комнате много людей. Свеча отмечала, как входят, приоткрывая двери, и вот уже сидят на диванах, потеснив Василия, а кто-то — на полу, обняв колени. Пара стоит у самых дверей, видна светлая макушка девушки ниже плеч высокого темноволосого парня.

И уходя в тишину, скрипка умолкла. Просперо отнял ее от плеча, опустил вниз, в другой руке повис тонкий, почти невидимый смычок. В тишине сказал, хорошим, совсем не капризным голосом:

— Спасибо, Кристина. Теперь можно ехать.

— Марианне скажи спасибо, — кивнула Крис, — она нас отыскала и убедила.

Перышко засмеялся, обнимая свою Марианну, поцеловал в скулу. Такой — тощий нескладный, с таким же, как у нее, острым худым лицом. Только вместо копны русых волос вились по плечам темные, негустые, схваченные на затылке какой-то шпилькой.

Крис встала, вокруг зашевелились слушатели, и не было так, как на торжественных концертах, никто не хлопал, не подходили пожимать руку и говорить комплименты. Разошлись снова по своим делам, и уже кто-то ругался в прихожей, выговаривая в телефон насчет, почему снова нет света, девушка, в третий раз за день уже.

Марианна прошла к шкафу, отворила высокие дверцы, там обнаружился, видимо спрятанный на время концерта, их студенческий быт: гора постели с комком одеяла, вешалки с одеждой, полка со всякими мелочами.

— Сумка, — нервничая, сказал Перышко, стоя рядом с ней и перебирая вешалки, — моя.

— В коридоре, — доложила Марианна, вынимая тарелки и пластмассовую хлебницу, — сейчас я бутеров сделаю, поедим и провожаться. Кристина, Неля, вам с колбасой?

— Нам уже пора, — поспешно ответила Крис, — у нас еще дело тут. Небольшое.

Шанелька, пугаясь, вспомнила свою руку на голове Васи. Вдруг Крис обиделась? Надо ей как-то объяснить, что это совершенно ничего не значит. Это все музыка, и ее пространство, в котором все вещи, большие и маленькие, избавляются от всякой наносной мути, становятся тем, что они есть. Мы просто слушали. И Василий это понимал. А думала я — про Диму. Оказывается, не важна мне обида на него, главное — найти, разыскать, сказать, ты мне нужен, и еще сказать — я тебе верю. И пусть даже потом грабли размахнутся и врежут Шанельке по носу, это неважно. Важно верно сыграть основной аккорд, а он именно такой…

Но говорить это сейчас нет времени, и неловко при всех. Времени остается только побыть еще немного, потому что тут эльф Вася Коньков, с дивными яркими глазами и прекрасным лицом. Крутится возле Крис и явно хочет побыть именно с ней.

— Я есть хочу, — пожаловалась Шанелька, перебивая собственные суматошные мысли, — Криси, ну полчаса еще, и как раз все выйдем. Вместе. Автобус. А мы поедем. Когда Просперо поедет.

— Да, — обрадовалась Марианна, выставляя посуду на стол.

— Нет, — одновременно с ней проговорила Крис, уже направляясь к двери.

— Да, — в один голос с обеими сообщил Василий, но тут же сориентировался и устремился следом, — тогда я с вами. По делу.

— От скромности ты у нас не помрешь, — издевательски сообщил обладатель добродушного баса, альт, который оказался невысоким крепышом, похожим больше на штангиста.

— Не помру, — похвастался Василий, топчась в прихожей и напяливая свои конверсы.

Шанелька вопросительно смотрела на Крис. А та кивнула, с явным удовольствием.

— Только быстрее, нужно успеть. До шести.

Они попрощались со всеми, кто набился в прихожую, жали чьи-то руки и кого-то хлопали по плечу, с кем-то смеялись над какими-то шутками. Потом пожелали Просперо всяких успехов.

Спускаясь по лестнице, Крис остановилась, поднимая голову к маленькому отсюда лицу девушки:

— Марианна? А ты как вообще узнала, что мы там, на озере?

— А вы сами сказали же. Ночью. Извините, я услышала, и время даже. Когда говорили с…

Крис раскашлялась и, маша рукой, побежала вниз, толкая перед собой Шанельку. Следом прыгал Василий, в такт шагам мурлыкая очередной музыкальный пассаж.

Вот, думала торжествующая Шанелька, что и требовалось доказать. Крис намеренно рассказала, где мы будем, для Конькова, не иначе. А он тормоз, как все мужики, и Марианна его обогнала. Как стоячего.

Через пять минут петляний в тенистых переулках, освещенных через золотую листву желтыми фонарями, они выехали на одну из центральных улиц. И встали перед большой стеклянной витриной с цветными буквами по фасаду ПИЦЦЕРИЯ ДОН ТОМАТО. Ниже под буквами трепыхалась на вечернем ветерке белая бумажка, приклеенная скотчем.

— Здрасте-пожалуйста! — рассердилась Крис, — закрыто, что ли?

Хлопнула дверь, Василий выскочил, подбежал и вернулся, неся в руках оторванную бумажку.

— Ремонт, извините, откроемся через неделю.

— Свинство, — печально сказала Крис.

— И бутеров не пожрали, — сочувственно согласилась Шанелька.

— При чем тут бутеры, — удивилась Крис, разворачивая машину, — эх…

Шанелька промолчала, как бы дипломатично, но не поняв, чего же Крис хотела тогда от пиццерии. Правда, она упоминала какое-то дело, может и правда, деловая встреча сорвалась. Но ей бы тогда просто позвонили. Мол так и так, закрыт ваш оазис помидоров и пиццы.

— Я написал тебе фаду, — вдруг сказал с заднего сиденья Василий.

Машина слегка дернулась, подруги вместе быстро оглянулись, вернее, Крис уставилась в зеркало, а Шанелька просто так.

— Откуда ты знаешь? — Крис вела машину по широкой освещенной трассе, высматривая нужный переулок.

Василий пожал плечами.

— Знаю. И все. Хотел сегодня сыграть.

— Мне завтра на работу, — сказала Крис, перескакивая через целый блок хождений вокруг да около, — рано и сразу в Москву.

— Марьячка сегодня туда едет, вернется завтра. Комната свободная. Оставайтесь.

Теперь уже они вместе посмотрели на Шанельку. Но та покачала головой. В машине было уютно и по-свойски, ехать бы так и ехать. Но если Крис захочет остаться, пусть остается одна, потому что Шанелька не хочет ночевать в людной студенческой квартире, и еще у нее есть одно важное дело, оно требует внимания и сосредоточенности. Вернее, даже два. А если думать о зверях, которые с утра ждут хозяев, то целых три.

— Вы меня на остановку довезите, — попросила она, — если тут прямой есть, я прекрасно доеду. С пересадками ужасно не хочется.

Минуту ехали молча. Василий ждал, придерживая гитару на сиденье рядом. Надо же, удивилась Шанелька, а не заметила, что он с ней. Ну верно, она ему, как рука или нога. Или — сердце.

— Нет, — сказала Крис, уверенно выворачивая к трассе, — если хочешь, вези фаду к нам, утром я тебя до консервы подброшу. А Шанельку не стану одну отправлять, через пол-Подмосковья.

— О! — обрадовался Василий, — так норм, да. Прямо сейчас едем?

— Если тебе не надо чего взять…

— Не-а. У меня все в рюкзаке. И она, — он похлопал по вытертому чехлу.

И вдруг Шанелька засмеялась, вспомнив Марианну, бегущую через кочки и бурелом.

— Марьяччо! Это теперь наш кот. Вот его имя.

— Мариачи, — поправил Василий, — мексиканцы в сомбреро, кстати, очень неплохие композиции есть, у них. Играют на свадьбах и похоронах, короче, на всех жизненно важных моментах.

— Вот-вот. Он же не музыкант в сомбреро. И не Марианна. Поэтому он — Марьяччо.

— Ага, — сказал после паузы довольный Василий и качнул копной дредов, — понял. Он и то и другое, и теперь из этого — третье. Так мы везем имя вашему коту?

Крис снова внимательно посмотрела в зеркало на красивое довольное лицо. Кивнула, улыбаясь.

— Да. Мы везем имя. Коту.

— Круто!

Подъехав через час к знакомой детской площадке, закрытой старыми липами и высокими кленами, Крис вышла и поманила к себе Шанельку, которая топталась, разминая уставшие от долгого сидения ноги. Сунула ей в руку ключи:

— Тут в двадцати минутах за городом дача у Ольги Павловны, помнишь, я тебе рассказывала, сотрудница наша, на цветах повернутая? За столом мы уже насиделись, я так вообще выше крыши. Ты не против, мы с Васькой поедем, цветочки польем, собаку накормим? Ольга мне ключи отдала, чтоб я пару раз в неделю…

— Конечно! Конечно, я не против. Тем более, у меня тоже дела, ну ты понимаешь.

Крис засмеялась, оглядываясь на смутный силуэт в машине:

— Шанелькин, не сиди опять до утра, со своей писаниной. Я понимаю, но все же. Завтра у нас вечер развлечений.

— Куда повлечемся?

— В ночной клуб. Гламур вместо культур-мультура. Тоже надо. Там электронщики выступают, я уже билеты заказала.

Шанелька тоже посмотрела на окна автомобиля. Сказала дипломатично:

— Если сама не решишь планы поменять, то, конечно же.

— Нет. Не надейся. Должны мы хоть раз за неделю попасть туда, куда я запланировала, елки-палки.

Глава 12

В пустой тихой квартире с появлением Шанельки началась радостная возня. Шурша, звякая и попискивая, забегал по клетке принц Мориеси, а белый котенок кинулся сражаться сначала со шнурками кроссовок, потом с брошенным рюкзачком, потом с лохматыми тапками, потом…

— Марьяччо, — строго сказала Шанелька, поднимая мягко обвисшего кота и прижимая к щеке пушистый бочок, в котором за крошечными ребрышками колотилось сердечко, — ты теперь поименованный кот! Веди себя прилично! Сейчас мы поздороваемся с его высочеством, через прутья! Потом ты посидишь в комнате, а я чуть-чуть погуляю принца по столу в кухне. А еще выносить твой горшок и немножко убрать клетку. И снова хочется есть, такая вот энергозатратная жизнь у нас пошла.

Таская Марьяччо то на руках, то подмышкой, Шанелька, приговаривая пустяки, переделала некоторые из перечисленных дел, закрыла кота в комнате, перекусила, прогуливая взволнованного крыса по столу между тарелок и чашек. И вернув в клетку, убрала со стола, вытащила мобильник и уселась удобнее, углубляясь в дело номер два. Но через полчаса усилий положила телефон на стол, хмурясь. Обида на Диму, который, как думалось ей тогда, трусливо сбежал почти в день свадьбы, была сильной. Такой сильной, что номера его не оказалось даже в черном списке, даже в журнале входящих и исходящих звонков, и все накопленные за полгода общения смски Шанелька удалила, тщательно проследив, чтоб ни одной не осталось. И что теперь? А хотела позвонить. Не выяснять отношений, просто сказать ему — дураку, что поняла, она действительно его любит, и страдает не потому что ей неудобно перед мамой, Тимкой, соседями и знакомыми. Она скучает. По самому Диме Валееву, смешному и красивому одновременно. А дальше пусть он решает сам, что делать и как поступать.

Но телефонного номера Димы Шанелька не помнила. Болтались в голове какие-то цифры, и казалось, они правильные. Вроде бы. Но выскакивали в памяти другие, и она с отчаянием убеждалась, они тоже вроде бы правильные.

Шанелька помахала рукой длинному хвосту, что свешивался из гамачка в клетке, и ушла в комнату, где Марьяччо неутомимо скребся лапами в дверное стекло, негодуя на хозяйку, променявшую его на принца Мориеси.

На полке книжного шкафа нашла блок желтых листочков для заметок, карандаш. Села в кресло и, подложив книжку, записала на первом листочке вспомненный телефонный номер. Внимательно перечитала рядок цифр, оторвала и взялась за следующий.

Через полчаса стол рядом с креслом, а также подлокотники и края вазы для фруктов были уклеены желтыми лепестками. Всего Шанелька выбрала шесть возможных вариантов, подумала и добавила к ним еще три — поменяв некоторые цифры местами.

— Что ж я такой не математик…

Переводя глаза с одного номера на другой, нервно развеселилась. Скажи кому, что десяток цифр, принадлежащих любимому человеку, не сможет вспомнить, ну смешно же. Но с другой стороны, мобильник ей даже не показывал эти цифирки при каждом звонке, откликаясь на пару любых первых букв, принадлежных Диме. Она могла начать набирать «Дима», или «Валеев», а еще — «Фуриозо». И гаджет послушно довершал начатое.

Звонить по сомнительным номерам Шанелька не решилась. И не то, что ей не хватало упорства, но она побоялась, что настроение, вызванное прекрасной игрой Перышка, уйдет, размываясь в беседах с чужими людьми. А рядом нет Крис, которой можно пожаловаться, если что-то пойдет не так. Да и вечер поздний — ошибаться номером.

— Завтра, — сказала она себе шепотом, — завтра я позвоню по всем.

Устроила на коленках нетбук, открыла начатую сказку. В кресло прыгнул Марьяччо, закопался в узкое пространство между пухлой спинкой и Шанелькиным бедром. Замурлыкал, топыря вверх лапы и запрокинув белую, чуть припорошенную жемчужным оттенком мордочку.

— Ты мой красивый, — шепотом сказала Шанелька, — славный котик, смешной, похож на Васю Конькова, такой же веселый и жизнью довольный.

Она вспомнила, как Марьяччо, грязный и дрожащий, кинулся к ее руке и сразу обхватил ее всеми четырьмя лапами, как маленький ленивец, прижался тощим животом. И замурлыкал. Был совсем голодный и замерз, но в ласке его не было требования пожалеть, казалось, он просто обрадовался Шанельке. Удивительно. И прекрасно.

— Куда же тебя девать, котик-бормотик. Везти за три тыщи километров знакомиться с двумя моими котами? Маму придется отпаивать валерьянкой. Ты спишь, что ли?

Она погладила теплый пушистый живот и устроила пальцы на клавиатуре.

Два важных дела уже исполнены. Коту привезено имя, а еще — листочки с номерами телефона. Осталось третье.

«Однажды она проснулась от того, что в дом пришел холод. Одеяло, вышитое яркими квадратами, покрыл легкий, еле заметный иней, и поднимаясь, она подбежала к очагу, разворошила озябшие угли, возвращая тепло. Поставила на решетку начищенный чайник и задумалась, глядя в окно на тучу, сидящую на вершине высокой горы.

Скоро зима. Лес среди темных сосновых макушек уже не блистал свежей зеленью, а горел золотыми и красными пятнами. Кликая, летели белые и черные ожерелья птиц, ныряли в глубину тучи и исчезали в ней, чтоб вырваться с другой стороны, поближе к солнцу, уводящему стаи к югу. Пройдет немного времени, знала она, и к темной туче присоединятся другие, их пригонит северный ветер. Тряхнет, высыпая из мягкого облачного нутра зябкий снег. И он засыплет горы, долины, и все тропки, ведущие к поляне, на которой стоит старый дом, завалит его сугробами по самую крышу.

В погребе дома, знала она — хорошая хозяйка — рядками горшки с диким медом, кадушки с соленьями, миски с мочеными ягодами. В чуланчике ждут зимы крепкие лыжи, и она, как то бывало каждой зимой, побежит ранним утром, подпоясав ладную шубку, в пастушью деревеньку, сменяет в ней веселые лоскутные покрывала на муку, яйца и сладкую патоку.

Но это значит, что до весны не ждать ей охотника из своего сна, ведь зима замкнет гору на ледяные замки, скроет летние тропы.

Весь день хмурились тонкие брови, и губы девушки были сжаты, даже бойким синичкам не удавалось ее развеселить. Она управлялась по хозяйству: почистила горшки и миски, испекла пироги, сварила кашу. Работая, поглядывала на стену, в которой, казалось, запуталось солнце, не сумев выбраться из ярких орнаментов и сверкающих узоров развешанных лент. И наконец, девушка улыбнулась, что-то решив.

Уже садилось сонное солнце. А она, поставив на лавку наплечный мешок, складывала в него еду и пожитки.

Сверток с горячими пирогами. Две фляги с травяным чаем. Теплый платок и тонкое шерстяное одеяло. Огниво с кресалом, мешочек с сушеным горючим мхом. И под самые завязки, — ленты и пояски, дивной красы, все поместились в мешок, туго сложенные, крепко увязанные.

Утром, знала она, совсем ранним утром, когда запоют синицы, прыгая за окном, нужно идти. Самой, потому что ждать не хватит сил. И на стене не осталось места.

На следующий день к полудню она была далеко. Шла, отводя красные ветки и золотые ветки. Прыгала с камня на камень через горную речку, что к вечеру покрылась у бережков тоненьким прозрачным ледком. И в темноте, погревшись у костерка, устроилась спать, завернулась в одеяло, поджала ноги в мягких теплых сапожках. Закрыла глаза крепко-крепко, загадав желание — увидеть суженого, узнать, какой тропой идет. Чтоб не пройти мимо.

Она шла и шла, то поднимаясь на горные склоны, то спускаясь в сумрачные долины, и дом остался далеко позади, а вместо чая во флягах плескалась вода из ручья, и пироги все съедены, кроме одного, треугольного, с лесной голубикой. Сапожки истрепались от грубых корней и острых каменных обломков, порвался рукав шубки, зацепившись о колючую ветку. И наконец, усталая и голодная, девушка остановилась на крошечной горной полянке, на которой нельзя было спотыкаться, а то упадешь и — лететь вниз, в пропасть у подножия великанской горы. Села на поваленное бревно, вытащила пирог с голубикой и услышала, в хрустальной тишине, в воздухе, тронутом свежим тонким морозцем, плачет кто-то. Маленький совсем, печальный.

Держа в руках пирог, она раздвинула почти облетевшие ветки. Увидела маленького волчонка, острые ушки, лохматый хвостик. Раненая передняя лапка.

— Бедный ты мой, — сказала девушка, садясь на корточки, — ну, иди сюда, маленький. Где же твоя мама?

Но волчонок только плакал, повесив хвостик и держа перед собой лапку, и ничего не говорил. Девушка вынесла его к бревну, осмотрела рану, промыла чистой водой и, приложив лист подорожника, вытащила из мешка одну из нарядных лент и перевязала. Потом они вместе ели пирог. А потом малыш запищал, сполз с бревна и захромал обратно в кусты, где мелькала серая шкура и блестели внимательные желтые глаза.

Девушка помахала маме-волчице, малышу, и отправилась дальше. Она уже знала, куда идти. Отсюда, сверху, видны были нарядные домики с красными крышами, очень далеко, в широкой долине, на краю прекрасного озера.

Но идти было далеко, очень далеко и опасно. Слишком круты были горные кручи, слишком узки черные расщелины. На одной круче девушка помогла спуститься маленькому горному барашку и обвязала лентой исцарапанный бок. Из мрачной расщелины помогла выбраться лисенку, огненному, как горящая ветка, и семь лент пропали, связанные друг с другом, истерлись об острые камни.

На опушке последнего леса, густого и темного, девушка оставила последнюю свою ленту, выстелив ею гнездо клеста, в котором горестно пищали озябшие птенцы, и посидела рядом, пока не увидела красногрудую мать-клестиху, что торопилась, неся в клюве шишку и издалека кланяясь девушке за ее заботу.

А в городе шумел праздник. Только дойти до площади, на которой взрывались огненные фейерверки, трещали трещотки, пиликали флейты и скрипки, она уже не могла. Прошла еще сто шагов и села, прямо в свежий, мягкий, такой ласковый и такой холодный снег. Подобрала под шерстяную юбку израненные ноги в рваных сапожках, обхватила себя застывшими руками. И закрыла глаза, клонясь и мечтая, вот бы пришел к ней охотник, ее прекрасный суженый, взял за плечо, поднял на руки, понес к теплому очагу, отогрел и поцеловал.

Открыла глаза, и обрадованная, обняла за плечи того, кто оказывается, уже нес ее, бережно прижимая к себе.

— Ты мой охотник? — сказала шепотом, ничего не видя заплаканными глазами.

— Нет, — ответил ей человек, — какой я охотник, я просто пастух. Совсем ты озябла, нужно тебя отогреть.

Хижина пастуха была совсем бедной, маленькой, но в ней стояло тепло, и в нем, делая его еще теплее, толпились вокруг низкого очага овцы и козы, спал у стены рыжий теленок, и над ним жевала сено важная корова с колокольчиком.

Все это девушка разглядела, когда отогрелась, поела свежего сыра и напилась горячего молока. А пастух сидел у огня, выглаживал мягкой ветошкой блестящую дудочку, и временами, приложив к губам, играл, так, по чуть-чуть, нескладно и потому смешно.

— Завтра праздник кончится. И я уйду на верхние поляны. Пока еще не встала вокруг полная зима. Пойдешь со мной? Я помогу тебе добраться до твоего дома, красавица.

— А охотник? — спросила девушка, — он тут?

— Конечно. Охотник любит праздники, ни одного не пропускает. Утром он тоже уходит. Но мы уйдем раньше, нам дальше идти.

— Нет, — сказала девушка, — не пойду! Я так долго шла. Я встану рано-рано, и побегу на площадь, мне обязательно нужно встретить его и поговорить с ним. Потому что он — мой любимый.

Пастух медленно положил дудочку на колени. Смотрел грустно.

— У тебя совсем порвались сапожки, красавица, в чем же ты побежишь?

— А ты дай мне свои, — поклонилась она пастуху.

— Ты растеряла свои варежки, милая. Руки еще не отогрелись.

— А ты дай мне свои, добрый пастух, — поклонилась она еще ниже.

— Хорошо, — кивнул он, — поспи.

И заиграл тихую песню, совсем печальную.

Слушая песню, девушка заснула. Ей снились прекрасные ленты, вились в светлом воздухе, зажигая кругом яркие искры, и весь мир смеялся, любуясь.

Утром, торопясь, она надела растоптанные большие сапоги, сунула руки в старые лохматые варежки. И побежала, не попив горячего молока, к площади, откуда слышалась провожальная песня и девичий смех.

Солнце выкатывалось из-за густого леса, сверкало тонкими искорками на нежных бахромках первого инея, но крепкий ночной морозец пощипывал щеки, кусал покрасневший нос, не желая отступать.

И вот, выбежав на просторную площадь, она остановилась, смеясь и протягивая руки. Совершенно такой! Тугой зеленый кафтан с медными пуговицами, широкий пояс с кожаной сумкой. Прекрасное лицо с ярким румянцем, шапка с пером, сбитая набекрень, так что видны золотые кудри. И синие, как летнее небо, большие глаза.

Только миг смотрела она на охотника, и потом девушки окружили ее, разглядывая и насмешливо улыбаясь.

— Ты кто? Откуда взялась? Прибежала из старого леса? Чего ты хочешь?

Сто вопросов упали на голову, покрытую истрепанным капюшоном. Но девушка молчала, высматривая за смеющимися лицами одно, которое ей снилось. И красавец, расталкивая подружек, ступил вперед, положил руки на пояс, красуясь.

— Как тебя зовут?

Она молчала, и совсем растерялась. Зовут? Там, в дальней хижине, где она жила совсем одна, говоря лишь с солнцем, ягодами и листьями, с лесными зверями и маленькими птицами, никто не спрашивал ее имени. А сама она его и не знала. С тех пор, как ушел за дальние кручи ее отец, а мать отправилась следом, чтоб найти пропавшего.

— Ой, какие смешные сапоги, — одна из насмешниц выставила вперед ножку в ладном сафьяновом башмачке, так и сиявшем на солнце.

— А какие драные варежки! — всплеснула другая руками в перчатках, вышитых золотом.

— Да ты просто бродяжка-замарашка! Поди в харчевню на Кривой улице, хозяин даст тебе хлебных обрезков и, может быть, разрешит мыть посуду.

Девушка опустила глаза. Спрятала за спину руки в смешных старых варежках, а ноги девать было некуда, но можно на них убежать.

Но как же тогда прекрасный охотник?

— Я могу печь пироги с голубикой, — тихо сказала она, — и плести красивые ленты, и пояса.

— А-ха-ха-ха! — звонко смеялись девушки, крутясь вокруг и вздымая цветные подолы, шелковые синие, суконные зеленые, бархатные красные, — испечь пироги!

— Мой отец привозит в город сладчайшие булки, полные заморского изюма!

— А моя мать выткала мне чудесные юбки!

— А для охотника — купили мне на ярмарке кисет под табак, чтоб я ему подарила!

Охотник кивнул, показывая кисет, пузатый, весь в бисере.

— А я принесла охотнику огненное перо на шапку. Пусть думает про меня там, в дальних горах, и принесет мне подарки!

— А что ты принесла нашему охотнику, слава о котором бежит быстрее, чем вода в горном ручье? Старые варежки? Рваную свою шубку?

Девушка молчала. Нечего было сказать ей в ответ и нечего показать. Пироги она съела в дальней дороге, разделив их с голодными зверенышами, ленты и пояски разошлись, помогая озябшим и тем, кто в беду попал. Даже имени своего не могла подарить она прекрасному охотнику.

И вдруг позади заиграла музыка. Запела тонко, как лесная птичка. Ступил из переулка пастух, встал рядом с девушкой, отнял от губ дудочку.

— Солнечный Летний Лучик. Вот ее имя, потому что летом, на веселых полянках, блестит и сверкает она своей красотой, собирая лесные ягоды.

— Весенняя Капля Росы, вот ее имя. Потому что цветы по весне расцветают от ее песенок.

Пастух взял руку в старой варежке, прижимая к своей груди.

— Осенний Золотой Листок, вот ее имя. Потому что свет ее улыбки озаряет даже черные мрачные тучи, что по осени закрывают солнце.

— И Зимний Хрустальный Колокольчик, вот ее имя. Потому что даже снег под быстрыми ножками смеется и начинает петь звонкие песенки.

Он посмотрел, как слушает его девушка, обнял ее за плечи и засмеялся. А охотник прищурился, заслоняя глаза от внезапных сверкающих бликов. Заохали и заахали нарядные девушки, жмурясь и моргая.

По лесным тропам бежали вниз лесные звери, несли в зубах и лапках яркие ленты, повертывая их к солнцу. А над головой трепетали синички, летели сороки, махали толстыми крыльями важные клесты. И в клювах их вились яркие ленты, прекрасные, как солнечный свет.

Девушка засмеялась, поднимая руки, и поймала одну — самую красивую, почти целую, только на краешке ниточки растрепались, и связаны были неловко, ведь у клеста клюв большущий, им сподручнее шишки лущить, а не тонкие нитки заплетать.

Засмеялся и охотник, кивнул, протягивая руки к подарку. Мрачно нахмурились красавицы, отступая назад в своих поблекших нарядах, подаренных отцами, сшитых матерями и тетками, купленных на больших ярмарках.

А она повернулась к пастуху, протягивая ему золотом и шелками вытканный пояс.

— Спасибо тебе, прекрасный и добрый, за то, что согрел и приютил, за то, что вступился и не застыдился рваной моей шубки, за то, что дал мне столько чудесных имен, и где нашел только такие?

— Я не находил, — удивился пастух, принимая подарок, — твои и были, я тебя три года вижу, в лесах, на склонах и тропах. И три года люблю. А сказать боялся, видел, как ты смотришь на охотничью тропу, ждешь не меня — другого.

Он поднял голову к золотым, серебряным, синим, зеленым и красным лентам, что сверкали над городом, выстраиваясь чудесной аркой.

— А главное твое имя, настоящее, каким назвали тебя мать и отец, любуясь и радуясь — Радуга. Только ты его до поры забыла. Возвращаю тебе его обратно.

— А ты?

— А меня зовут Петер-пастух.

Они помахали руками всем, кто на площади был, и кто бежал, торопясь и любопытничая, и тем, кто из окон смотрел, и девушкам помахали тоже. И пошли обратно, держась за руки и разговаривая. А птицы в небе несли чудесную арку-радугу, чтоб все время над их головами.

— А я? — спросил охотник, — а как же я? Меня зовут Герард Гэровальд! Это получше любого Петера, тем более какого-то там пастуха Петера!

Но двое лишь оглянулись на короткий миг, и кажется, даже не услышали похвальбы храброго Герарда Гэровальда.

Им вместе было очень интересно. И весело. А еще тепло, солнечно, и от радужных лент, заполнивших небо — сердца полны радости».

Шанелька поставила точку и откинулась на спинку кресла, с удивлением глядя на плотные строчки слов, утолканных в поле белой страницы. Поморгала уставшими глазами, опуская руку на голову спящего под боком Марьяччо.

— Я ее дописала. Вообще непонятно как. Но вот, дописала.

Маленький кот мирно дышал под рукой, иногда подергивал поднятой лапой. Шанелька встала, устраивая на журнальном столе нетбук. Тихо ушла к балкону, и через зябкий сквозняк, трогающий ноги, протиснулась в узко приоткрытую дверь. Кутаясь в плед, закрыла, проверив, чтоб не защелкнуть замок, а то буду куковать тут до возвращения Крис, развеселилась, беря с бетонного пола банку с окурками и с подоконника початую пачку сигарет.

— Однако, я тут четыре дня, а успела две сказки написать, да еще и обрасти ритуалами. Чин-чин, осенняя ночь с кленами.

Она помахала темноте маленьким огоньком на конце сигареты. Внутри было пусто и одновременно радостно. И хотелось просто стоять, курить, молча и медленно, без мыслей. Но одновременно хотелось свернуть какую-нибудь гору, любую, до какой можно дотянуться, не уходя с тихого балкона над осенними густыми деревьями, озаренными далеким маревом огней столицы. И еще было удивительно то, что противоположные чувства не вызывали в душе раздрая, а вовсе даже наоборот. Как верный рецепт, прикинула Шанелька, медленно затягиваясь, когда самые разные составляющие соединяются и вдруг возникает нечто. Новое, другое, но — верное. И начинает жить.

Глаза уже слипались, и, хотя ночь уверенно была, не светлея даже краешком неба, а может быть, небесного света не видно из-за городских огней, понимала сонная Шанелька, решив, гору на предмет сворачивания все равно не разгляжу, даже если она подкрадется близко и сама полезет на балкон. — Лучше пойти и лечь спать.

Так и сделала, успев удивиться в наступающем сне полутемной комнате, блестящей равномерными бликами по стенам, прямоугольнику окна, расчерченному смутными складками занавеси, и за ним вдруг — резкие тени кустов, кажется розовых, с растрепанными тенями цветов, похожих на головы детей, уставших на праздничной елке.

«Какие розы? Если шестой этаж…»

Но поворачиваясь, осторожно, чтоб не придавить Марьяччо, который уже устроился в складках одеяла, вдруг поняла, улыбаясь во сне. Это дача, та самая, вся в цветах. И в комнате — Крис с прекрасным Василием Коньковым.

— Откуда? — сказал голос Крис.

И на вопрос в двери определился мужской силуэт, с гитарой в опущенной руке.

— Где ты их взял? — спросила она о том же, но чуть-чуть по-другому, — эти стихи?

Глава 13

Васька вошел, аккуратно положив гитару на низкую тахту. И сел рядом с лежащей Крис, укрытой одеялом по самые плечи.

— Курить будешь?

Она покачала головой, выпрастывая руку и укладывая ее вдоль тела. Васька взял ее запястье, склонился, целуя в ладонь.

— Я не курю, — ответила. И замолчала вопросительно, ожидая ответа на вопрос.

— Холодно, — пожаловался Васька, повел голыми плечами.

У него и правда, были совсем ледяные пальцы. Крис откинула одеяло.

— Залезай. И рассказывай.

— А тебе нравятся? — он возился, дышал тепло, дреды щекотали ей скулу, и она немного напряженно улыбнулась.

Не будь стихов, ее собственных, все было бы проще. Но тогда, скорее всего, ничего и не случилось бы. Сколько таких музыкантов играет в переходах, и не раз Крис останавливалась, слушала недолго, бросала купюру в кепку или кружку аскера. Это Васька сегодня успел ей рассказать, про аскеров, оказывается, по кругу с кепкой ходит специальный человек на зарплате, ему положен процент от выручки. Просит. То есть — аскает. Логично. Пение бедных студентов, живущих в столице впроголодь, тоже логично, и не студентов тоже. А вот услышать свои стихи, мелькнувшие в интернете буквально на несколько часов и после удаленные, не скрытые, а именно удаленные напрочь, в этом логики не было. Это должно понравиться Шанельке, подумала Крис, устраивая локоть под шеей Васьки, уже понравилось, по глазам было видно, ее посетила идея следующей сказки. Когда-то, пока сама Крис не выбрала себе другой путь, это понравилось бы и ей. Как нравились ночные беседы в сети с людьми без адреса, внешности и пола, собеседниками, состоящими только из умения блестяще выстроить слова, облекающие интересные мысли. Пока не оказалось, что в этом таится подвох. Не тот, о котором любят шутить, про дядьку в майке-алкашке, что притворяется школьницей, с упоением хихикая и встряхивая воображаемыми косичками. Другой подвох.

Но Васька ждал ответа, и времени на долгие размышления не было. Плюс ей самой было любопытно, еще и как.

— Не знаю, — задумчиво сказала Крис, — не знаю, хороши ли. Но очень странно было услышать их в переходе, в толпе. Как-то не думала, что такое можно исполнять, для денег.

— Я не для денег, — засмеялся Васька, обнимая ее руками и ногами, как ленивец ветку.

Крис вспомнила, как Шанелька, слушая игру Перышка, держала руку на Васькиных космах, перебирая тугие плетеные пряди. А потом, кажется, испугалась, что обидела этим подругу. Но он, и правда, похож на щенка-подростка, вроде и взрослый, и красавчик, а радуется и ласкается совсем по-щенячьи.

— Для денег у меня другое совсем. Из «Сплинов» можно сбацать, Цой всегда хорошо катит. Или опереточное что. Когда рядом скрипка, знаешь, как народ ведется на всякие чардаши. «Сильва ты меня не любишь, Сильва ты меня погубишь, Сильва ты меня с ума сведешь»…

Он оборвал сам себя и засмеялся.

— А потом знаешь, как надоедает! И охота чего-нибудь совсем другого. Я пару лет читал всякие стихи, искал такие, чтоб ложились на музыку. Я ж на композиторском факультете, так что, сама понимаешь.

Он, жестикулируя, зашевелил пальцами, щекоча Крис живот. Смеясь, она поймала его руку, прихлопнула, заставив лежать неподвижно.

— Я весь интернет облазил. Читал обрядовые, ритуальные, из тех, которые вообще непонятно, как исполнялись и какие мелодии были. Иностранщину всякую. Не песни нет, а вот чтоб чисто один голый стих, и я про него ничего вообще не знаю. По японской поэзии написал пьесу, для экзамена.

— Какой ты молодец.

— Угу. Наверное. Хотя, чтоб написать настоящее что-то, это редкость. Ты вот стихи запомнила, да? А мелодию вспомнишь, под которую я их пел? Вот видишь!

Крис сильно прикусила губу, чтоб не рассмеяться в голос. Стихи, о да, стихи она запомнила. Наизусть, и может хоть сейчас удивить композитора Конькова художественным чтением. В темноте, в постели, окруженной длинными полками вдоль стен, уставленными одинаковыми литровыми банками с изысканными вареньями и соленьями. Когда вошли, Васька опешил, рассматривая склянки с плавающими в них перцами и какими-то кореньями, и уговорился, утром обязательно поищет банку с заспиртованной коброй, а если нету, давай поймаем какого ужа и заспиртуем хозяйке в подарок. Но когда Крис села на аккуратно накрытую пушистым пледом кровать, Васька про змей забыл напрочь.

…

— Перышку хорошо. Нет, не то, что хорошо. Но он талант. И большой. Хочет или не хочет, оно из него прет, когда надо или не надо. Марьячка намучается с ним еще. А мне вот не повезло. Ну как. Я могу как все, и еще немножко лучше могу. А как Перышко, конечно, не могу. Так я про что?

Он приподнялся на локте, блеснул в темноте глазами перед самым ее лицом.

— Ты про что? — покладисто спросила Крис.

Васька свалился снова, убрал руки, закидывая их за голову.

— Сильные стихи мою музыку ровняют. Понимаешь? Вытаскивают. Я же не тетеха какая бесталанная вовсе. Но все равно — не гений. А если стихи гениальные, то все класс.

— Сам определяешь? Гениальные или нет.

— Вот! Я, когда на форуме торчал, ночами, познакомился с одним перцем. Умный дядька, в литературе разбирается. Мы с ним трепались, а в жизни я его не видел ни разу. Он мне подкидывал ссылки, на всякое. И почти всегда получалось очень хорошо. И еще что классно, все стихи неизвестные, никакой выходит конкуренции, или там претензий. Авторы сами рады были. Я даже несколько треков записал, послал в подарок, на музыкальных сайтах они висят. А эту подборку он мне прислал в письме. И попросил, чтоб я ее в сети не светил. Так такая штука вышла, короче, это его знакомая дама. Она в интернете не светится вообще. Стихи повесила и сразу убрала. Но были же! Значит, опубликованные, так? Но чисто по-человечески он попросил, чтоб я ими не сильно размахивал.

— Знакомая… — Крис села повыше, снова натягивая одеяло на грудь, — его знакомая?

— Ну да, — удивился ее удивлению Васька, — он меня постарше, музыку преподает в Волгограде. Нет, она не в реале, а просто — переписывались. Он чуток про нее рассказал. Слушай, а времени сколько? Нам когда домой?

— Устал?

— Трепаться устал, — уточнил Васька, тоже усаживаясь повыше, — а хочу еще успеть. Пару раз.

— Я думала, раз пять. Распять…

Они вместе засмеялись. Васька облапил ее шею, пытаясь уложить, но Крис мягко вывернулась, отталкивая его ладонью.

— Есть время. Ты договори, ладно?

— Чего так срочно? — удивился Васька, — в другой раз доскажу.

— Ну. Шанелька пишет, ее сильно история эта зацепила, со стихами.

Она замолчала, пытаясь сообразить, а сообразит ли Васька, что пока не стал рассказывать, никакой, собственно, истории не было.

— А, — удовлетворился объяснением тот, — угу, я понял.

За окном прочихал мимо одинокий тепловоз, протягивая по ярчающему и после тускнеющему свету тени кустов и растрепанных крупных роз. Посвистел, укатываясь куда-то, в недалекое техническое пространство какого-то полустанка.

— В-общем, он сильно на этой даме повернут был. Мне раза два писал, как они там ночами трепались, аж до утра. В комментах и письмами перекидывались. Восхищался, вот какая существует где-то женщина, удивительной просто гармонии. И внешность, и мозги, и талантливая какая. Один раз видно, подбухал хорошо, здоровое такое письмище мне прислал, все про нее. И страдал, что сам женатый и старый уже. Ну и куда ему дергаться, из своего Волгограда, в Швейцарские Альпы.

— Ку-да?

— Она уехала, давно уже, — пояснил Васька, — не перебивай, а то время же. Уехала замуж, муж у нее лыжный инструктор, в горах у них шале. Она тоже катается. И конечно, лысый старпер с Волги, нафига он ей? Разве что в сети трепаться, чтоб язык не забыть, ну и он конечно, умник, и молодец, куда там ее импортному хазбенду. Они похожи как брат и сестра. Физический контакт.

— Кто похожи? — Крис нервно гладила Васькину башку, запутываясь пальцами в дредах.

— Больно.

— Извини.

— Ну эта, Леда Полонская, и ее лыжник. Оба высокие, беловолосые. Кристина, все, я про них больше не хочу. Нафига мне тощая длинная Леда, даже с классными стихами, если ты вот. Мы вот. Одни, дача. Романтика.

— Банки с кобрами, — согласилась Крис, — она ему фотку, что ли, присылала? Может наврала, а сама — мужик в майке-алкашке?

— Может. Чужую. Да. Роман мне рассказывал, а я сам не видел же. Может и Ромка сам в майке-алкашке. И хазбенд в Альпах. И в…

— Майке-алкашке. Иди сюда, чудо ты в дредах. Конь в никотине. Ты сам-то откуда вообще?

— Не смейся только. Я в Конькове родился. Блин, ты ржешь! Мы вообще приехали, цветы поливать или ржать конями? Или еще что?

— Ржать, конечно. Коньков из Конькова. Ну и еще кобру в банку. Иди сюда.

— Нет. Это ты иди. И одеяло. А то холодно.

— Ненадолго.

Эта была странная ночь и странное место. Крис оказалась там, будто не сама: выдернули из обыденной налаженной жизни, полной обычных хлопот, перенесли по осеннему воздуху и устроили внутри темной коробки, где прохладный нежилой воздух перемешивался с помигивающими бликами на круглых бочках бесчисленных банок. Под одеялом быстро становилось жарко, а после само одеяло оказывалось на полу, потом у обоих замерзали руки, плечи и задницы, и смеясь, они снова шарили под краем низкой кровати, вытаскивали теплое, ими же согретое, заворачивались вместе, прижимаясь друг к другу и от этого загораясь опять. Одеяльные хлопоты мешали Крис, хотелось, вернее, представлялось заранее, что прекрасно было бы вдумчиво заниматься друг другом, путешествуя вдоль почти незнакомого тела касаниями и поцелуями, плавно повышая температуру до яркого взрыва. Услышит ли кто-то их возгласы и смех, Крис не боялась. На темной дачной улице светили окошки всего в паре домишек, а между ними — сонная предзимняя тишина. Тут еще будет шумно и ярко, знала Крис, загоняя машину в небольшой асфальтовый двор, сначала на Хэллоуин, потом на зимние праздники, ну и по выходным народ приезжает. А сегодня им повезло — будни, межсезонье.

Но именно поэтому редко навещаемая комната никак не желала прогреваться, и медленных путешествий не получалось, а в тесном нутре одеяла все было скомканным, будто они перемешались телами, и температура прыгала, от ледяного озноба до жаркого пота на лопатках и спинах.

Он так красив, напоминала себе Крис, закрывая глаза и вызывая мысленную картинку с яркими Васькиными глазами, с его перегибистым длинным телом, изящными, но не женственными руками. С золотистыми скулами и бредпиттовской мальчишеской улыбкой. Так красив. Нажим в мысленном утверждении доказывал: раз уж пришлось проговаривать, уверяя себя…

Но в общем все очень и очень неплохо, возразила она себе, запрокидывая голову и подставляя шею мужским поцелуям. Но сама же и посмеялась необходимости возражения. Было бы совсем все прекрасно, не мыслила бы. А летала ведьмой, вдоль, поперек, под и над, протискиваясь в какие-то промежутки, растаптывая и распластываясь, прыгая в неизмеримую высоту и проваливаясь под сладостный душный лед.

Ах так, сказала она себе, ах… так… И выворачиваясь из-под мужского тела, сделалась амазонкой, бросающей коня в самую гущу, в вопли и мешанину, чтоб без возврата.

Мимо окон ездил и ездил туда-сюда неутомимый паровозик, таскал вагоны поштучно, и надорванный, когда-то женский, голос командовал и ругал, непонятными, кажется, стершимися о скучный технический воздух словами и длинными комковатыми предложениями. В нужное время они добавили собственных невнятных слов в неспокойную ночную не-тишину, и теперь лежали молча, рядом, сплетя горячие ноги и хрипло дыша.

— Ого, — уважительно сказал Васька, уткнулся носом в подрагивающее плечо, — я вот сразу на тебя запал, когда увидел, как слушаешь. Вот и так и есть. Ну…

— Мерси вам, господин композитор. Вы тоже прекрасно исполнили свой чардаш.

— Фаду! — спохватился Васька.

— Думала, приврал, — Крис засмеялась, пытаясь укрыть одеялом его, сидящего, но пушистое сползало с голых плеч, и она придвинулась ближе, оборачиваясь кошкой вокруг его талии, укладывая голову так, чтоб не мешать гитаре и рукам.

Надо бы спросить, почему фаду, откуда он знает, что ей нравится именно эта музыка. Но мешала вдруг Леда Полонская, высокая и худая, с белыми волосами, распущенными до пояса. Модельная блондинка безнадежно влюбленного учителя из Волгограда. А какие Леда пишет стихи…

Под мягкий перебор струн Крис отодвинулась, укутывая голые бедра Васьки одеялом, отползла к стенке и села повыше, опираясь на подушку. Теперь ей был виден профиль, блик на плече и локте, подсвеченный из окна гриф гитары и согнутая спина. Снова стало зябко, но в проплывающем свете трудолюбивого паровозика-тепловозика гитарист становился таким прекрасным, что Крис стало очень хорошо.

С ним можно не спать, лениво думала она, любуясь движениями пальцев и изгибом спины, утром, в ярком уже солнце, пусть бы ходил, голый, садился, вставал, держа в руках кофейную чашку. А мне — лежать и любоваться. Секс получается, как бы в нагрузку к прекрасной внешности Васьки Конькова. Очень и очень неплохой, конечно, секс. Но все равно красота перевешивает. И это раздражает.

Музыка умолкла, не закончив аккорда. Вместо профиля Крис видела теперь освещенное дальним электричеством лицо с глазами то блестящими, то черными.

— Ты не слушаешь…

— Ты такой красивый.

И сразу поняла, не нужно бы этого говорить. Но кто знал, он ведь молодой и такой, щенок — щенком.

— Да. Получается, для всех просто игрушка.

Гитара легла в ногах Крис, Васька снова отвернул лицо, профиль опустился, скрывая скулу за свешенными жесткими косичками.

— Нет же. Разве плохо быть красивым, а? Вот я не великая красавица, мне всегда казалось, это так здорово, быть прекрасным совершенством.

За окном снова ехал неутомимый тепловоз, свистнул, и оба помолчали, пережидая стук и новую раздраженно-длинную фразу из репродуктора.

— Я книжку читал, давно уже. Ну этот, который написал про гнездо кукушки.

Ого, хотела удивиться Крис, но вовремя себя одернула.

— Кен Кизи, — сказала только.

— Да. Там парень один, он мучился сильно, из-за того, что красивый был, прям совершенство. Потом случилось что-то, беда какая-то, я не помню, у него остался шрам, через все лицо. И он стал спокойным. Понимаешь? Все стало, как надо, для него.

— Может, он просто струсил? — предположила Крис, потихоньку натягивая на ноги одеяло, нагретое васькиным теплом.

— Может, и струсил. Или устал.

Она потянула его руку, укладывая рядом, а он, как ребенок, упирался, одновременно подаваясь и ложась не рядом, а сверху.

— Извини, — шепот запутался в жестких косках, коснулся невидимой скулы, щекотной губам, — я не думала, что для тебя так. Не нужен тебе шрам, Васька Конек. Сейчас я тебя все равно не вижу. Глазами.

В бледном рассвете, когда надорванный голос из репродуктора умолк, они успели поспать пару часов, и проснувшись, Крис все же полила цветы в маленькой оранжерейке, потом пришла и села, разглядывая спящего Ваську. Улыбнулась упрямой и слегка виноватой улыбкой. Черт и черт, ну какой же он красивый. И пусть. Лежит тут, как подарок ко дню рождения. Только шелковой ленты не хватает через голое пузо.

Ко дню свадьбы, подумала и развеселилась, представив картинку, как Васька дарит сам себя невесте в белом платье, явившись на торжество в картонной коробке с бантом.

Об этом нужно обязательно рассказать Шанельке. Коробка — это пустяки. А вот вся ситуация, в которой красота берет владельца в плен и повелевает, без жалости отметая его собственные человеческие желания и стремления, это ей понравится. И может, когда-то станет сказкой, не обязательно детской.

А еще, подумала она, наклоняясь, чтоб поцеловать мягкое во сне, совсем пацанское лицо с глазами, прикрытыми темно-золотистыми ресницами, вся эта ситуация с ее стихами, отобранными и переданными воображаемой красавице с мифологическим именем Леда, именно за ее красоту переданными, она вывернуто интересна, но и мешает. Будто сама Крис тут лишняя, слишком земная, будто она не сумела, а та, из-за своей красоты, авансом все может. Вот где подвох, главный. Ты переписываешься в сети, и он, так мало знакомый тебе, может и не прикидывается кем-то, но воображает вместо тебя — совершенно другое. Это обидно и отсвет обиды на старого мечтательного дурака ложится на отношение самой Крис к Ваське, который в Леду поверил и поет ее стихи. Ее, а не Крис. Ну, и ну вас лесом, мирно подумала и легонько поцеловала уголок красивого рта.

— Господин композитор. Утренний вальс. В смысле, давай бегом в сортир, умываться, кофе я сварила. Надо успеть, а то застрянем в пробке.

Глава 14

Она не стала звонить Шанельке с дороги, уверенная в том, что подруга снова писала вместо поспать, и зевая, решила, пусть хоть она выспится днем. Так и будем, по очереди, как в дозоре…

Машина ехала быстро, тормозила на светофорах, снова набирала скорость, пару раз Крис съезжала с трассы на какие-то боковые улицы небольших поселков и, проскакав по неровному асфальту, выбиралась, миновав зарождающуюся пробку. Васька то сидел молча, то болтал что-то необязательное, тоже вкусно зевая. И совершенно не стеснялся, был как дома, на мягком сиденье. Наверное, он так везде. И — со всеми, предположила Крис, улыбаясь и кивая на его разговоры. И хотела бы подумать другое, но как-то не получалось, и в конце-концов, ее саму это стало раздражать. Он получается, прав? Она никак не может увидеть за внешней красотой настоящего Васьки? Причем, если бы случился он эдаким меланхоличным занудой, или же — капризным склочником, о, да, тогда красоту можно отслоить, отодрать, как отдирают цветную обертку и без нее — вот она, суть. Халва. Или что-то наоборот, не будем вдаваться в подробности. Но позволить парню быть не просто красивым, а еще и солнечно-ласковым, не выходит, обертка не отдирается, маячит, лезет в глаза, подсказывая, да он, наверное, со всеми такой. Наверняка. Не в смысле хороший, а в смысле использует красоту. Нехорошо, Кристина Андревна, укорила она себя рассеянно, следя за дорогой, ах, нехорошо, но если думается про это, то уже хорошо. И интересно.

Фаду, подумала она дальше, вытаскивая эту мысль из предыдущих размышлений, я так и не спросила его, почему написал мне именно фаду. А не вальс и не полечку, не романс и протча.

Трасса шла рядом с железной дорогой и по ней ехала зеленая электричка, в окнах — тысячи голов. Потом дороги разошлись и вокруг замелькали золотые пятна берез в просвеченной роще.

…Спрошу, размышляла Крис, и найдется загадке логичное объяснение, как ее стихам в подземном переходе метро. А если не спрошу, то можно потешить себя надеждой, поиграть в сказку, переплетенную с реальностью.

— А я тогда взял и уехал, вообще не думал, что поступлю, — рассказывал Васька, придерживая на коленях чехол с гитарой, — ну я еще год пирожки продавал на станции. И листовки раздавал тоже. Я и сейчас иногда раздаю, если играть неохота за баблосы.

— Молодец.

— А фаду, ты вчера спросила. У нас тема такая сейчас, можно выбрать из нескольких жанров три основных и написать музыку. У меня есть хуммпа, калипсо и вот фаду.

Рассказывал бесхитростно и Крис прикусила губу, мысленно смеясь над собой. Вот тебе и вся романтика, дамочка. И насчет «написал — тебе», да всем говорит одинаково.

— Вот, — гордо закруглился Васька, — я тебе и калипсо сыграю, только там тоже без слов, не подобрал еще. Ты что смеешься?

— У меня был знакомый метеоролог, он говорил, мужчине очень полезно знать все виды облаков, у них названия романтичные. Обнимаешь девушку за плечи и тычешь пальцем в небо. Всегда найдется, что показать. А астрономы, они ночью созвездия показывают.

— Здорово, — одобрил Васька, улыбаясь до самых ушей, спрятанных под золотистыми дредами, — ты куда в Москве едешь? Меня высади, где удобно, да? Я на метро доберусь.

В почти тишине проехали еще минут десять, Васька мурлыкал что-то, шевеля пальцами поверх гитарного чехла. И на светофоре, когда Крис затормозила немного резко, качнулся, выпрямился, хмурясь.

— Подожди. Это ты насчет того, что я тебе играл, да? Что я так баб снимаю? Как твой синоптик?

Лицо у него было расстроенное и возмущенное одновременно. Крис стало неловко, но бес дергал за язык, тем более, ну взрослые же люди.

— А нет, что ли?

Васька молчал, только рука перестала перебирать невидимые струны.

Сворачивая в тенистую, уже городскую аллею, Крис незаметно вздохнула с досадой. Вот сейчас он ледяным голосом потребует высадить. И выйдет, гордо задрав небритый красивый подбородок. Канет в мегаполис, унося свою обиду. Детский сад и бабство. Но — музыкант, не кот начхал, тонкая душевная организация…

— Подожди! Вот тут можно, у переулка?

В молчании они заехали в боковой проезд, Крис не стала глушить мотор, поворачиваясь к спутнику. А тот, вылезая, оставил гитару на сиденье.

— Щас я, — дверца хлопнула.

Крис поглядела вдогонку стройной фигуре в голубых джинсах, узорчатом каком-то перуанском свитере и распахнутой куртке. И повернула ключ, возмущенно чертыхнувшись. Ей на работу. Но хоть не стал впадать в обиды, уже хорошо. Если не явится через пять (она посмотрела на часы), ладно, через десять минут, уеду с гитарой, решила, пусть потом сам ищет и добывает ее у меня.

Васька вернулся через восемь минут. Вытаскивая гитару, снова устроился на сиденье, сунул в руки Крис небольшой пакет из оберточной бумаги.

— Тебе. На работе посмотришь, ладно? Ты мне телефон свой оставь, а то потеряемся совсем. Я не хочу. Теряться.

Посмотрел, как она пристраивает пакет, ощупывая пальцами пустоты и какие-то в нем выпуклости, мягко отобрал снова и, повернувшись, положил на пустое заднее сиденье.

— Диктуй, я запишу, и тебе звякну, — приготовил мобильник, держа палец над кнопками.

Еще через пять минут Крис высадила его у метро. Васька сунулся к ней, обнял, целуя в щеку. Выскочил, бережно вешая гитару на плечо. Помахал в стекло машины, произведя небольшой фурор в стайке идущих невдалеке школьниц, которые, как велосипедисты на треке, что наталкиваются на вдруг потерявшего скорость лидера, столпились, раскрывая рты и не отводя глаз от высокой фигуры. Крис расхохоталась и поехала дальше, ощущая, как горит щека памятью о быстром и уверенном, таком братском поцелуе.

* * *

А Шанелька спала, уже в третий раз за позднее утро. Закрыв нетбук, она сходила умыться и свалилась, вытягиваясь до хруста в локтях и коленях. И через несколько минут открыла глаза, с ощущением, что проспала сутки. Села, разглядывая затемненную шторами комнату. И после с досадой встала, занялась кошачьим горшком, насыпала Марьяччо корма, и в клетку Мориеси тоже положила вкусностей. Сварила себе кружку кофе, поставила на кухонный стол, ушла поплескаться в душе… И еле успела добрести до постели, закрыла глаза, кажется, еще сидя, и снова заснула. Потом звонили в дверь, и она, испуганная, сидела, размышляя, откликнуться или подождать, пусть уйдет, кто-там, соседи, что ли. А вдруг это Крис? Прошлепала босиком в прихожую и осторожно смотрела в глазок на чье-то серое пальто с рядом больших черных пуговиц. Пуговицы покряхтели, звонок снова дилинькнул, под ногами запрыгал, суетясь, Марьяччо, и когда Шанелька выпрямилась, прижимая котика к груди, в глазке уже исчезала серая спина.

Тогда она улеглась в третий раз. Натянула до шеи одеяло, закрыла глаза. И впервые за последний месяц позволила себе думать о Диме Валееве, по-настоящему. Будто не было ничего плохого, наказала себе, вот не было и все, нафиг. Имею право я подумать о мужчине, из-за которого шилось очаровательное платье с подвенечными шортами?

Имеешь, согласился с ней сон. И показал, как они вместе едут, смеются, щурясь от яркого южного солнца, пускающего золотую рябь по синей бескрайней воде. Машина уютно ворчала, Дима рассказывал что-то, а потом рассказывала Шанелька, так что тихие слова сна, а он пытался ей что-то сказать, еще, важное что-то, остались пока не услышанными. Совсем засыпая, она спохватилась, прислушиваясь, но слышать смех Димы было важнее. Потом, попросила она, я так редко вижу его во сне, пусть он, ладно? Но ты все равно скажи мне, что хотел, мой сон. Например, завтра ночью.

Окончательно ее разбудил новый телефонный звонок и прыжки Марьяччо по дивану и креслам. Шанелька нашарила телефон, прижимая к уху, уронила, выкопала его из одеяла.

— Алло, — сказала хриплым со сна голосом, — Марьяччо! А ну!..

— Это Крис, — поправил ее голос в трубке, — чо там, воюешь?

— А? Да. Начинаю вот. Марьяччо, черт с ушами, оставь в покое конфеты!

Котик зацепил лапой очередной леденец в шуршащем фантике, выкинул из вазы и, проследив, как тот свалился на пол, растопырил коготки, цепляя следующий.

— Значит так. К семи часам приезжай на Преображенку. Я тебя буду ждать, в центре зала, на скамейке. Настроение как? Ну, прекрасно.

— А ты? У тебя нормально все получилось?

Крис засмеялась, потом зевнула, оглушая Шанельку, охнула.

— Все класс. Если засну в клубе, положишь меня под стол, к утру разбудишь.

— Какие вы молодцы. А тут пальто приходило, серое такое. С пуговицами. Кряхтело в глазок. Я не открыла, на всякий случай.

— И правильно. Не знаю, сосед, может, какой. Ладно, я в труды.

— Криси? Ты спросила? Насчет совпадений этих всех?

Крис усмехнулась, отворачиваясь от коллег и глядя в окно на белые облака, подсвеченные осенним сочным солнцем.

— От совпадений остались рожки да ножки. Как оно обычно и бывает.

— И сон? — Шанелька вдруг резко вспомнила, что в своем сне она целовалась с Димой, так ярко приснилось, будто по-настоящему, а потом приснилась Оля, почему-то с головой, накрученной на бигуди, в фартуке и в руке поварешка. Это было невесело. И она рассердилась, вот же кукла, даже в сон пробралась, мешая им насладиться.

— Какой сон? А… — Крис помолчала, обдумывая.

Ужасно хотелось усмехнуться еще раз, и сон о солнечном Ваське смахнуть в ту же коробку с неудавшимися совпадениями, скучную коробку из серого картона. Или убедить себя, что плохо запомнила, ну мало ли что снилось несколько лет тому. Но закавыка была в том, что сон — был. И снился ей именно Васька, его яркие глаза, и его растрепанные во все стороны короткие дреды. И кеды эти дурацкие.

— Сон был, — признала неохотно.

— Вот! — торжествующе подхватила Шанелька, и Крис увидела, как та по своей привычке выставляет перед лицом указательный палец, — а ты говоришь! Иди трудись, потом вместе поразмышляем.

Она попрощалась и снова легла на спину, потягиваясь и обдумывая. Ужасно, конечно, хочется, чтоб рояли в кустах были, и чтоб были всякие загадки, и знаки. Но все портила Оля с поварешкой, ведь если принять за данность то, что сны не просто так, то выходит и Оля никуда не делась, и в реальности тоже будет маячить, эдакой хозяйкой Диминой жизни. Символы читаются без вариантов. Вот мы, а вот юная красотка по-домашнему.

Но слишком долго думать не было времени. Оказалось, Шанелька проспала долго, и времени — испить кофе, перекусить, собраться и выбежать. А ведь еще нужно заняться питомцами, чтоб не оголодали и до следующего утра жили в чистоте и уюте.

Занимаясь быстрыми хлопотами, она урывками пыталась додумать все эти мысли, о знаках в жизни и во снах. Сны — штука странная, думала, меняя в клетке воду в прозрачном поильнике и выпустив его высочество прогуляться по кухонному столу. Мало того, что осмысляемые подсознанием реальные события перемешиваются, сон еще имеет свой собственный словарь, и это так увлекательно, попытаться понять, откуда взялись те или иные символы. Во-первых, сон берет на вооружение то, что ты сама вычитала или услышала. Общие символы. Сон знает, что мясо снится к нездоровью, а выпавший зуб к потере друга. Потому что ты сама знаешь это. Читала в сонниках. Но еще сон пользуется аллегориями и сравнениями самостоятельно. Замерзла нога, высунутая из-под одеяла, получай картинку, как ходишь по льду босиком или бредешь по стылому ручью. Болит голова, пока спишь? А вот тебе картинка, услужает сон, показывая, как на бедную голову нахлобучивается тесный шлем или башка застряла в какой-то норе. И не физическое тоже. Одолевают мрачные мысли, думаешь их, используя сослагательное наклонение, столь нелюбимое Крис, и сон послушно продлевает, разворачивает, то буквально, а то пользуя символы (смотри подуманное выше).

И как понять, что из этого является просчитанным оптимумом, которым подсознание отчитывается, выдавая яркие картинки возможного развития событий, а что просто отчетное, об уже происшедшем. Или — реакция на звуки и прочие раздражители, что приходили к спящему телу. Шанелька хмурилась, и улыбалась, насыпая корма Марьяччо, унося в туалет его горшок и гремя сухими чистыми опилками.

А еще эти странные сны, которые повторяются, перенося в места, где никогда не была. Но от повторений кажется, можно не просто описать этот город или это побережье, а даже составить карту.

Она еще раз проверила клетку, помахала принцу и ушла в комнату, села, беря на коленки кота и жалея, что пора собираться, чтоб не опоздать.

Карта. Карта, составленная по снам. Может быть, именно в этих нездешних местах Крис из новой сказки будет искать свое сердце, украденное тоже во сне?

Марьяччо разнеженно мурлыкал, обхватывал лапами запястье и бодал ладонь, тыкаясь носом в пальцы. Шанелька и сама чуть не замурлыкала, умиляясь ласковости котика. И поглаживая, чтоб без них поменьше скучал, снова задумалась, теперь уже не о сказке, которая бродила вокруг, пока еще поодаль, поглядывая и тайно улыбаясь. А о том, куда же девать бедного кошачьего парня. Просить Крис оставить его у себя это уже полное свинство, попробуй помири любимых крысиков (Шанелька была уверена, что принцу Мориеси недолго осталось куковать в одиночестве, не зря Крис каждую свободную минуту проводит на форумах крысоводов, высматривая подросших и раздаваемых малышей) и кота-охотника. Но и везти домой, в самолете или поезде… Можно, конечно, озадачить котом Марианну с Просперо. Как бы свадебный подарок. Но жить они будут в этой своей трешке, там толпа, а вдруг не уследят, выскочит, потеряется. Или поссорится с каким альтом, еще хуже — с контрабасом.

— А-а-а, — шепотом закричала Шанелька, убитая вспыхнувшими картинками о квартире, где живут не люди, а музыкальные инструменты, а люди ждут их в консерватории, куда, приходя, флейты и скрипки открывают шкафы, вынимают подручных, и полируя мягким бархатом, объединяются для игры.

Это тоже можно было бы написать. Наверное. Но первый восторг прошел и Шанелька, сваливая дремлющего кота в кресло, решила, нет, какая-то получается чересчур выпендрежная сказка. Сама она таких никогда не любила, где все меняется местами и дальше автор юзает и юзает эти перемены, нет, подмены, призывая читателя восхититься его вывернутым умом. Нет. Это неинтересно. Пусть остается для зубоскальства и словоблудия, как болтовня о пальто, что пришло и само звонило в дверь. А сказка, она должна быть, как тот новогодний шар, который привез ей в подарок Дима. Хрупкая и прекрасная, такая, чтоб даже дыхание заставляло ее нежно звенеть. Даже взгляд. И тогда ее хрупкость станет крепче железа, потому что написанное переселится в душу и запечатлеется, продолжит там жить. Дышать.

Вот так надо. Шанелька вытаскивала из дорожной сумки те самые белые шорты из плотного атласа. Натягивала тугие колготки, красиво бликующие на коленях и икрах. Застегивала на груди жемчужные пуговки укороченного топа без лямочек. Вот так надо! И как здорово было бы суметь именно так.

Поверх белого с блеском легла матовая ажурная ткань цвета слоновой кости, совсем простая, пробитая одинаковыми прорезями, которые, натягиваясь и драпируясь, стали разными, превратились в изысканный узор, просвечивающий то нежным загаром на талии, то приглушенным атласным блеском на бедрах и груди. Складки упали, скрывая колени, до самых щиколоток. Но скрывая, показывали все линии тела. И Шанелька, поворачиваясь перед зеркалом, грустно порадовалась тому, что загорала и плавала, и не успела еще набрать зимних килограммов. Вот только главный повод показать себя-прекрасную увы, не состоя…

Она строго оборвала мысль. Взмахнула подолом, цепляя пальцами ажурные дырки. И только выгнулась соблазнительно, обжигая отражение взглядом женщины-вамп, как Марьяччо напал на край платья, а заодно на ступню, затянутую в красивые колготки.

Пришлось совсем не по-вамповски отдирать брыкающегося кота от дырок в трикотаже, одновременно спасая колготки от лап с когтями.

— Фу, — сказала красная растрепанная Шанелька неясному силуэту кошачьей башки за узорчатым стеклом двери, — ну ты паршивец, Марьяччо. Ничего не смыслишь в роковой красоте.

Глава 15

— Криси, — убитым голосом сказала она в телефон через полчаса, стоя в прихожей в расстегнутой курточке и пытаясь запихать под ее короткий подол ажурные складки длинного платья, — кошмар и ужас, как я поеду, у меня все торчит! Как баба на чайнике!

— Платье? — догадалась далекая Крис, — м-м-м, залезь в шкаф, там висит мой черный плащ, длинный, с поясом.

И еще через десять минут Шанелька спускалась по ступенькам из подъезда, затянутая в суровый сыщицкий плащ с поднятым воротником. Разница в росте сработала, как нужно: из-под черного подола еле выглядывали носки вишневых полусапожек и плащ приходилось придерживать рукой, чтоб не наступить, падая носом в осенние листья, мягко светящие под желтыми вечерними фонарями.

В зале на Преображенке Крис оглядела слегка раздраженную подругу, замученную плащом, а та встала с лавочки, ссутулилась, суя руки в глубокие карманы.

— Чего хихикаешь? К нему бы еще шляпу-борсалино, или там федору с загнутыми полями, и я — чисто детектив в стиле нуар.

— А без шляпы ты просто стильная до невозможности клубешница.

Поднимаясь, Шанелька ловила длинный подол, на ходу пересказывая Крис новости из жизни питомцев, отчитывалась, кто как покушал и как покакал. И после небольшой прогулки по петляющим переулкам они подошли к невзрачному входу в подвал, накрытому козырьком с жидкими неоновыми лампочками. Вниз вела преисподняя лестница, и все было бы совсем мрачно, если бы не рассеянная толпа, что толклась наверху и на ступеньках, перекрикиваясь и смеясь.

— Модный, — пояснила Крис, ныряя в самом низу в угол и подталкивая Шанельку в освещенный темным синим светом холл, — обходятся без наружной рекламы, все равно у них постоянный аншлаг. Называется «Метрополис». Концерты всяких мировых звезд медитативной электроники.

— Оно и видно, что Метрополис, — пробормотала Шанелька, следуя в толпе к мрачной стойке гардероба, освещенной уже багровыми лампами, — счас дадут нам лопаты и отправят всех принудительно трудиться. На благо. Благо нас толпа такая.

В зал вели еще ступеньки, опять вниз. И там казалось, свет вообще стал черным, такой странный, что люди казались бледными тенями самих себя. Но за столиком в дальнем конце зала, удачно близко к возвышению с диждейским пультом, стало неожиданно уютно, когда подруги уселись и из мрака вынырнул официант, засветил в пузатом бокале яркую свечку и рядом с ней какой-то вывернутый неоновый светильничек, по которому забегали белые огоньки.

Темнота зала обступала столики со всех сторон и казалась бархатными шторами, разделяющими кабинеты. Шанелька облегченно вздохнула, усаживаясь и вытягивая под стол ноги в жемчужных лодочках. Пока ехала, надежно укрытая плащом, то переживала о чужих любопытных взглядах. А через десяток минут за столом, изучая вместе с Крис картонки меню, вдруг поняла, смеясь над собой, что слегка возмущается чересчур темноте, чересчур интиму. Такое платье решила выгулять, и что? Никто, кроме подруги его и не увидит? Да и та больше зевает, чем присутствует.

— Кофе, — постановила Крис, расстегивая горошину пуговицы на глухом атласном кафтанчике в японском стиле, — большую, нет, огромную кружку. Вот написано, американо-ведро. Как раз.

И зевнула, клацнув зубами. Сбоку за пультом мелькали медленные тени, извлекая какие-то звуки и блики, склоняли призрачные головы, прислушиваясь к потревоженному.

— Совсем ты себя загоняла, — огорчилась Шанелька, поправляя волосы и пытаясь в темноте разглядеть сидящих за соседними столами, — тебе нужно поспать, обязательно! Завтра же снова работа.

— Уедешь, посплю, — Крис листала страницы, приближая их то к свечке, то к светильнику, — что-то перестарались ребята с иллюминацией. Недостарались. Так. Я увидела креветочный коктейль. И салатик с авокадо.

— Хочу и хочу, — согласилась Шанелька, — ты когда расскажешь, про Ваську-то? А то музыка грянет. Мне нужно успеть тебя переубедить, разубедить и утешить. Разубеждением.

— Еще мясные медальоны со спаржей. Ты ела спаржу?

— Не знаю. Может и ела когда. Не опознав. Мясные — это хорошо. Мальчики, кстати, прекрасно покушали, оба.

— Ой! — Крис положила картонку на стол, — напомнишь мне, чтоб я в десять вышла наверх, позвонить. Мне там девочка-крысовод обещала для принца друга, ты бы видела. Настоящий принц крови. Зовут Гэндзи. Красавчик. Я в него просто влюбилась. Мастью похож на Марьяччо. Вот, смотри, — она протянула Шанельке телефон.

Та изучила снимок, засмеялась, возвращая:

— Сплошные совпадения, да?

— Не так чтобы. Имя я сама выбрала, чтоб были у меня два принца крови. Мориеси и Гэндзи. И масть — смотрела сначала фотки блондинов.

— С дредами, — подсказала Шанелька.

Рядом возник официант, Крис отвлеклась, рассказывая о пожеланиях. Потом засмеялась, раскрывая свою сумку, что висела на спинке стула. Вытащила бумажный пакет с завернутым верхом.

— Сейчас я тебя, совпадениями. Васька мне поутру подарок подарил, велел на работе посмотреть.

Она выудила из пакета какую-то разноцветную мелочь, и расставила у стеклянного бокала со свечкой. Шанелька нагнулась, разглядывая. Осторожно тронула пальцем и подняла глаза.

— Цыплята. Это игрушки?

— Марципан. Миндаль с сахаром.

На столе столпились желтые блестящие цыплята, белая курочка и огненно-красный петушок, такие, совсем игрушечные, маленькие.

— Он потом позвонил, чтоб порадоваться, восхищению. Сказал, что в том цеху работал, сам лепил всякие потешки, пальцы у мальчика музыкальные. Потом как-то извел килограмм дорогущего марципана, налепив скелетов и черепов, его вытурили с работы. А теперь они там эти черепа успешно делают и продают.

— Красиво, — расстроилась Шанелька, — но при чем тут цыплята, да? Какая ты неромантичная, никак не даешь насладиться загадками, тайнами. Знаками всякими. А про совпадения я тебе сказала вовсе не то. Хотя цветом цыплята точь-в-точь, как дреды прекрасного Конькова. Кстати, коня не подарил?

— Шанелечка, ты дивный неисправимый оптимист и сказочник. Все можно вывернуть и подогнать, чтоб совпадения — были.

Беседу прервала длинная нота, завибрировала, кто-то деловито перекричал ее на непонятном языке, подкручивая всякие верньеры. Нота утихла.

— Да, — удивилась Шанелька, — конечно! Дело не в том, что я подгоняю и подтасовываю. Дело просто в точке зрения. Такой большой мир вокруг. Мы сами выбираем, как его поворачивать и как рассматривать. Тем более, пока нет всяких трагедий, которые крутить тяжело. Хотя и можно. А без них — это так прикольно, смотреть со всех сторон. Я что хотела, про совпадения… Не перебивай, а то забуду. Ты показала принца Гэндзи. И он вылитый, между прочим, Азанчеев.

Крис открыла рот. И одновременно с первыми, оглушительно мощными аккордами электроники расхохоталась, валясь на стол грудью. Тыкнула пальцем в погасший экран, высвечивая на нем узкую мордочку и гладкую светлую спинку.

Шанелька гордо откинулась на спинку стула и аккуратно положила ногу на ногу, улыбаясь смеющейся подруге. В паузе Крис наклонилась через стол:

— Особенно в районе, пардон, яйц. Такое же все могучее и загорелое. Масть называется — гималаец.

— Сделаешь Гэндзи пирсинг, — постановила Шанелька, — а Валерке своему дашь прозвище — Гималаец. И будешь ржать конем, всякий раз, когда обратишься.

— Коньком, а не конем! — поправила Крис.

— Как чудесно мы все поперепутали! Просто какой-то Виан и виановщина.

Потом они молчали, в грохоте и ритмах, покачивались, смеясь, подхваченные то резкими ударными, то заунывной прерывистой мелодией. Ели принесенные официантом салаты и мясо, стараясь не промахиваться вилками мимо тарелок, кажется, уползающих в мигающих вспышках цветомузыки. Пили тягучее вино, черное в высоких бокалах.

И отодвинув пустую тарелку, Крис снова полезла в смятый пакет, дождалась паузы в музыке.

— Ладно. Хотела тебя еще подразнить, но не буду. Вот еще что было с цыплятами.

На скатерть встала фигурка серого крыса с розовым носом и лепестками ушей. В лапах он держал гитару, прижимая ее к блестящему сахарному животу.

Шанелька засмеялась, поворачивая зверька.

— Вот видишь! Да ты чего оглядываешься? Ищешь кого?

— Я? Нет. — Крис перестала вертеть головой и поднялась, подхватывая мобильный.

— Посиди с зоопарком. Я выйду, тут связи нет. И смотри, до шести утра мы отсюда никуда.

Шанелька закивала. Конечно. Тут так здорово, шумно и весело, с музыкой. И вкусно. Она осталась одна, с удовольствием рассматривая то соседние столики, то свои собственные колени, укрытые ажурным подолом. Глупый Дима Валеев, и где его носит. Вот бы появился сейчас, увидел, какая она прекрасная, и как на нее смотрят мужчины. Она налила себе немножко вина и подняла бокал в ответ на такое же приветствие парня невдалеке. Но сразу же отвернулась, не желая продолжения знакомства. Ей хватало Крис и смешного выводка сахарных зверюшек. Экий важный крыс-суперстар, и почему Васька выбрал именно его, для подарка? Конечно, есть объяснение, простое. Много болтали, и наверняка Крис ему рассказала о принце Мориеси и своей жизни с крысиным народом. А он, такой молодец, проявил внимание. Но ведь можно повернуть реальность другим боком…

— Нелечкин.

Крис быстро уселась напротив, поспешно собирая марципановых зверей и кидая их снова в пакет.

— Извини. Такое дело. Я позвонила, а Таня…

Музыка загремела снова и Шанелька поднялась тоже, хватая свой рюкзачок. Но Крис замахала рукой, усаживая ее на место. На ее жесты прибежал официант, встал рядом, держа наготове блокнот. Крис что-то говорила в подставленное ухо, тот кивал, черкал, и вытащив листок, упаковал его в кокетливую кислотную книжечку, положил между тарелок.

— Оставайся, — Крис совала купюры между обложек.

— Что?

— Я не могу, черт. Мне нужно. А ты сиди. Я позвоню. Ну, через пару часов. Ты выйди, наверх. В полночь. Что?

Шанелька затрясла головой, пробираясь следом и сжимая в кулаке номерок, сунутый ей Крис.

— Я с тобой! Да что случилось?

Ей стало страшно. Тоскливо припомнились свои же слова о трагедиях, которые так нелегко поворачивать, уговаривая себя, что и они — к лучшему.

В холле, где музыку наконец приглушила толстая подвальная стена, Крис быстро прошла к гардеробу, с досадой осматривая всех, кто встречался по пути. Чертыхнулась, беря плащи. И уже на лестнице дала себе волю, взбегая по каменным ступенькам.

— Да что за бардак вообще происходит! Какие-то со всех сторон засады! И даже сегодня. Я уверена была, бульдозером нас отсюда. Так нет же!

Направленность тирады немного успокоила Шанельку. Если Крис ругается, что не дали им просидеть в клубе до утра, значит, не совсем уж трагедия, а что-то досадное, помеха.

— И машину я в гараже на работе бросила, — Крис выскочила из-под козырька, — и зонтик не взяла, раззява.

На их головы сеялся меленький, сверкающий электричеством, дождик.

— Правильно не взяла, — попробовала Шанелька, подбирая оба длинных подола и спотыкаясь по мокрому асфальту жемчужными туфельками, — мы же винище квасили. И капюшон у тебя есть.

— У тебя нету. Сидела бы там. Тепло, уютно. А мне сейчас на Курском шариться. Если успею, черт и черт!

— Расскажи уже!

Задыхаясь от быстрой ходьбы, делая паузы, Крис заговорила, а по серьезному лицу пробегали тени, сменяясь светом:

— Там девочка одна, из подозрительных. Ну, бестолочь такая, завела себе крыс, а смотреть за ними не получается у нее. Один раз ее уже строили, она набрала себе малышни, потом писала объявления на форумах, раздаю, значит. Ну наши у нее почти всех забрали обратно. Таня Фенечка, она заводчица, увидела эти послания, подняла тревогу, вовремя. Потом мне писала, что эта красотка живет на квартире, условия жуткие. Клетку негде поставить. А сама больная, ну точно. Может у разных людей сразу по пять-шесть малышей забрать, потом не знает, чем кормить, не убирает за ними. А тут… Блин!

— Осторожнее! — Шанелька поймала локоть подруги.

— Тут. Короче она сама позвонила Тане. Рыдает. Сидит на вокзале, с клетками. Едет куда-то на дачу, я говорит, всех там выпущу на волю. В лес. Потому что у нее завелся муж и выгнал ее вместе с крысами. Выпущу, блин! Она собралась ночью, в поселке просто выкинуть десяток крысят. Таня мне кричит, как хорошо, что позвонила. Из наших только Никко туда едет и я. Но у Никко полный комплект, и живет он хрен знает где, пока доедет, эта мерзавка уже сядет в электричку и где искать? Таня ее уговорила подождать полчаса. Или я или она успеем подъехать.

Они влетели в вестибюль, промчались по мраморному полу, оскальзываясь и уворачиваясь от углов и колонн. И уже в поезде Шанелька, наконец, вытащила из рюкзака пакет с сапожками и переобулась под заинтересованными взглядами сидящих напротив работяг в серых куртках и вязаных шапочках.

Глава 16

Поезд лязгал, гремел, замедлялся и снова набирал скорость. На станциях квакал громкоговорителем и визжал дверями. Шанелька сбоку посматривала на суровое лицо подруги. Не хотела бы она оказаться на месте незадачливой любительницы крысиной малышни.

— И все-таки надо было тебе остаться, — вспомнила Крис снова, торопясь по гулкому переходу.

— Еще чего.

— Все кувырком. Ну, прям, каждый день!

— Зато нам интересно. Такие незапланированные Марианны и Просперы. Разве плохо? — Шанелька на ходу засмеялась, — правда, «Болеро» я так и не услышала. Дома, конечно, буду жалеть. Но нельзя же все прям сразу.

Но Крис не улыбнулась, и она тоже стала серьезной, понимая, как это все для подруги важно. И незнакомых малышей тоже было ей жалко, по-настоящему. Но приключение где-то и нравилось, если не зацикливаться на возмущении безответственной девицей. То есть нравилось, после трех часов сидения в темном зале оказаться на улице, бежать куда-то, чувствуя себя почти суперменом, летящим на помощь страдающим.

Переход вывел их в гулкое нутро вокзала, и они пошли между закрытых киосков к эскалатору, ведущему в верхний зал.

— Таня сказала, она там, перед кассами пригородными.

Крис замедлила шаги, внимательно осматривая сидящих и идущих мимо людей. Встала, ступая за стеклянную коробку какой-то витрины.

— Вон она. Сидит. С клеткой. Дура такая. Да погоди, не высовывайся.

— Почему? — Шанелька сунулась наружу, но Крис поймала ее за рюкзачок.

— Потому что это — ее клетка, — сказала раздельно, — понимаешь? Ее собственность. И мы не имеем права налететь и отобрать. Она устроит скандал и нас вообще заберут в ментовку. А крысики пропадут.

— Что же делать? — Шанелька растерялась от сложностей. Но Крис права.

Та пожала плечами, оглядываясь и прижимая к уху мобильник.

— Таня? Да. Да, мы уже тут. Вижу. Хорошо, если встанет, мы что-нибудь… Постараемся, да.

Шанелька соображала, кусая губу. И правда. Сидит себе чинная девушка, прилично одета, придерживает большущую клетку. И вдруг две фурии выскочат из-за угла, кинутся коршунами. А как по-другому?

В голову ничего не приходило, кроме мультяшных картинок о бравом крысином патруле. Вот они с Крис, звякая шпорами и кортиками, мотыляя аскельбантами и гремя, э-э-э, палашами какими-нибудь, подходят, и отдавая честь, требуют документы. И характеристику. И разрешение великого крысиного совета на усыновление, извините, укрысивание, младенцев обоего, ой нет, обязательно, одного пола. Иначе количество страдальцев у безалаберной владелицы неумолимо разрастется во всяких там прогрессиях.

— Что ты там?

— И справку о доходах, — ответила своим мыслям Шанелька, — нет, я так.

Под сводами зала прокашлялся репродуктор, сообщил про электричку в Балашиху. Дева привстала и подруги напряглись, высовываясь из-за киоска. Но та снова села, обхватывая рукой прутья и, кажется, разговаривая с клеткой. А Тани все не было. Да и что может сделать Таня, подумала Шанелька.

— А тебя она знает? В лицо?

Крис пожала плечами, потом кивнула.

— Вполне. Я на выставках сижу на регистрации участников. Ну и потом фотки у всех маячат в альбомах. Так что, скорее всего…

Дева снова приподнялась, цепляя клетку за верхнее кольцо. Репродуктор только что рассказал о следующей электричке. Крис дернулась было, но Шанелька отодвинула ее и вышла, пошла, распахивая плащ, мелькая блестящими под дырчатым трикотажем коленками. Перед тем как уйти, прошипела, стараясь поубедительнее:

— Азанчееву звони! А то куда мы с такой одороблой.

Дева уже вешала на плечо большую сумку, взялась за клетку, стащив ее с кресла. И пошла туда, куда устремилась жиденькая, но в узкости уплотнившаяся толпа усталых пригорожан.

— Мои лапулечки, — услышала Шанелька плачущий голосок, — сейчас покатаемся, с мамочкой… где березки. И рябинки.

— Куст осины за углом, — бархатно подсказала Шанелька, берясь за клетку с другой стороны и мягко толкая деву в сторону от потока.

— Вы чего? — плач в голосе сменился истерическим подвизгиванием.

Но Шанелька не обратила внимания. Она наклонилась к клетке, складывая губы бантиком. Плащ разошелся, показывая затянутую ажуром грудь.

— Божжжже! Какие чудесики! Дивные какие лапулечки! Это все ваши?

Дева повела плечами в драповом полупальтишке, выпрямилась гордо. Но как только открыла рот, Шанелька прижала к уху мобильник:

— Никандр Явович? Вы не поверите! Я нашла нам настоящих звезд! Хоть сейчас снимай. Где? Какая разница, главное, вот я на них смотрю! Ах вы мои лапулечки чудесненькие. И гималайчик я вижу тут? Мальчик?

Дева снова открыла рот, и опять Шанелька, выпрямляясь, заорала в трубку:

— Конечно, возьму телефон. И завтра. Нет, послезавтра. Отлично, ждите, я сообщу.

Всплеснула руками, стараясь поизящнее. Смещая растерянную владелицу клетки в угол за киоском, поделилась светским тоном:

— Эти телевизионщики. Вот подай им сразу же, вынь да положь. Я говорю, может быть, хозяйка не согласится, а вы. Душечка, ну какая удача! И медовый императорский, я вижу, у вас там. Бегает. Сколько всего красавцев?

— Девять, — наконец сумела ответить польщенная дева, одной рукой пытаясь поправить вязаную шапку, сползающую на лоб, — два императорских, этих… Мне сказали — это сиамы.

— Врут, — безапеляционно заявила Шанелька, — откуда тут эксперты. В этой несчастной Москве. У нас в шоу специалисты из Гамбурга и с… с… Саламанки. Очень жаль, что мы так поздно увиделись, но возможно, мне удастся выбить для ваших питомцев дополнительные минуты в последнем выпуске.

— Почему поздно? — обиделась дева, водружая клетку на кафельный бордюр.

— Потому что сейчас съемка в полном разгаре, ночная. И чтобы попасть, нужно ехать прямо сейчас, и до утра. А вы, конечно же, заняты. Я понимаю.

Выход из угла заслонила фигура и обе повернулись к суровому лицу Крис.

— Кристина Андреевна! Вот! Познакомьтесь. Это…

— Наташа, — расцвела страдалица, — Наталья Червонкина, э, Витальевна. Вы эксперт, да?

— Я, — тяжело сказала Крис, устремив ледяной взгляд на зареванные щеки и радостную улыбку.

— Это наша ведущая. Приглашенная. И журналист, освещает.

— Я вас видела, — кивнула Наташа, — на выставке. Вы там писали.

— Наталья Витальевна любезно согласилась рассказать нам о своих питомцах. И может, получится уговорить приехать на съемку.

Шанелька выразительно посмотрела на подругу. Та помолчала, обдумывая. И величественно кивнула, неопределенно разводя руками.

— Я могу, — обрела голос Наташа, — и сегодня могу, ночью. Мне только позвонить, кроличку. Ой, ну, Олежеку. Это муж мой, Олежек, позвонить, что я не поехала. К маме его. И попроситься.

— Ночью пропуска не выписываем, — металлическим тоном отрубила Крис, — Нелли Владимировна слегка погорячилась. Животных взять можем, а вас, извините, только утром.

Наташа и Шанелька хором вздохнули. Но Шанелька еще и тихонько толкнула владелицу под локоток.

— Я не могу, — растерялась та, — как это, отдать вам. А я? Они же…

— Ну, как знаете, — Крис повернулась, но перед тем заглянула в клетку, покачав головой, — прекрасные экземпляры. Если бы завтра приехали, то глядишь, попали бы вместе с ними на шоу. Сейчас мы отсняли бы материал с питомцами, завтра после обеда — беседу с вами. Нелли Владимировна дала вам контакты? Звоните послезавтра, попробуем что-то сделать.

Толпа схлынула, голос устало рассказал, что следующая электричка пойдет через сорок минут. Наташа быстро мелькала взглядом, от клетки к взволнованному лицу Шанельки, потом — к сурово усталому выражению на лице Крис, после — снова смотрела на мельтешащих за прутьями малышей.

— А вот и, э-э-э, Никандр Явович, — провозгласила Шанелька и замахала рукой, — у него такой плотный график, милочка. И все бросил, чтоб появиться. Боюсь, через пять минут мы все уедем обратно. До послезавтра, да?

Они с Крис вышли из-за угла, торопясь навстречу Азанчееву, который стоял посреди зала, с мобильником в руке, оглядываясь.

— Никандр Явович! — предупреждающе заорала Шанелька.

Крис позади сдавленно рассмеялась, замедлив шаги, чтоб не упускать Наташу.

— Подождите! — та уже бежала следом, держа клетку перед собой, как большой арбуз, — я согласна, берите. Вы мне только. Куда завтра прийти. Я приду. Здрасти, Никандр Яблокович!

Азанчеев пристально смотрел, не выражая лицом ничего, в руке сжимал связку ключей.

— Прекрасно, — Шанелька приняла клетку и сунула ее новоиспеченному Никандру. Тот обхватил, так же, как хозяйка, прижал к животу, вопросительно поворачиваясь к покрасневшей Кристине.

— Я… — Наташа припала к прутьям, заворковала, суя палец внутрь, — до свиданья, мои лапочки. Мамочка завтра покормит кроличка и прибежит к вам. Слушайтесь тетю Кристину Андреевну. И тетю Нелли, ой, тетю Нелю.

— И Никандра Явовича, — подсказала Шанелька, отрывая ее от клетки и отодвигая за спины, — нам пора, как все прекрасно, до завтра, милочка. Останкино, телевидение, студия ангар восемнадцать.

— И Никандра Явовича, — послушно повторила всхлипывающая Наташа.

Она еще махала обеими руками, когда все быстрым шагом свернули за угол и направились к припаркованным поодаль машинам. Навстречу им бежала от метро толстая женщина с волосами, растрепанными по скинутому капюшону.

— Это крысы? — немного нервно спросил Азанчеев, аккуратнее перехватывая клетку.

— Маленькие, — успокоила его Крис на ходу, — Таня бежит, успела.

— А кролик где?

— Какой кролик? Танечка, мы тут!

— Кроличек, — уточнил Азанчеев, останавливаясь и опуская руку с клеткой.

— А. Не волнуйся, кроличек дома. У этой коровы.

— Криси, не путай человека, — упрекнула Шанелька, — решит, у нас тут еще и коровы.

— Никандра, — снова уточнил Азанчеев, — яблоко… или как там?

— Явовича, — сокрушенно повинилась Шанелька, — извините, Валера.

— Нелли, предлагаю перейти на «ты». Если мы так близки, что я получаю новое имя с новым отчеством. Н-да, и как же зовут моего отца? Яв?

— Согласна. Извини. Оно как-то нечаянно проговорилось. Но это же лучше, чем Яблокович?

— Несравненно, — заверил ее серьезный Азанчеев.

— Фу, — сказала добежавшая Таня, поправляя волосы и в свою очередь припадая к клетке, — целы? Нормально? Как сумели, забрать?

Выпрямилась, глядя на перекошенные от сдерживаемого смеха лица.

— Никко застрял. С машиной что-то. Ну, я могу забрать на ночь. Завтра порешаем. Вот уже лахудра мелкая.

— Я возьму, — вдруг сказала Крис, становясь рядом с Азанчеевым, — всех. Надо будет посмотреть, чтоб все — мальчики.

Мимо проехала машина, за ней еще одна. Все зашевелились, снова пошли к парковке, уже не слишком торопясь. Таня тяжело дышала и все поправляла волосы, с интересом глядя на Азанчеева, торжественно несущего клетку.

— А принц, Кристиночка? Как же Гэндзи? Фу, как я бежала.

— И принца возьму, — кивнула Крис.

Таня остановилась, переводя шумное дыхание.

— Ну, как прекрасно! Тогда я побегу, а то не успею на автобус, придется такси. Удачи вам. Спасибо вам, милый, и не волнуйтесь, ваша жена чудесно управится с малышней, она удивительно все умеет. Вы такая чудесная пара!

Через минуту от нее остался быстрый силуэт в свете фонарей, бросающий на мокрый асфальт такую же быструю черную тень.

А еще через минуту Азанчеев грузил клетку на заднее сиденье массивного черного джипа. Крис обошла машину, распахивая другую дверцу, Шанелька поспешила за ней, хватая за локоть и припадая к уху подруги под черными косыми прядками:

— Какая чудесная пара! — прошептала, скисая от смеха.

— Молчи уже.

— Садись вперед, я клетку подержу.

Крис замялась, держась рукой за край дверцы. А из круга света под никлым высоким фонарем вдруг ступила ближе к машине высокая стройная фигура, запахивая на груди короткую стильную шубку. Стукнули по мокрому асфальту шпильки, встряхнулась короткая грива выбеленных волос.

— Валера? Мы едем уже? — голос был низким и медленным, сексуально хрипловатым.

По-хозяйски незнакомка распахнула переднюю дверцу и уселась, мелькнув блестящими коленями под коротким обтягивающим подолом.

Крис молча села рядом с клеткой. Шанелька, несколько ошарашенная, обойдя машину, устроилась с другой стороны, придерживая клетку за прутья.

— Девочки, знакомьтесь, это Светлана. Моя… коллега.

Светлая прическа пришла в движение, Светлана, не повернувшись, лениво кивнула и вперила взгляд в стекло, поблескивающее мелкой моросью. Машина двинулась, совершая плавные повороты, выехала с парковки на улицу. Дворники медленно метались, стирая со стекол праздничные брызги света.

Шанелька молчала. Отделенная от подруги клеткой, покачивалась, бросая в сторону Крис расстроенные взгляды. А та не поворачивалась, непроницаемо-безмятежно смотрела вперед, куда-то рядом с ухом Азанчеева. В полной тишине ехали не так, чтоб долго, пару раз останавливались на светофорах, потом машина свернула в жилые кварталы и завиляла, углубляясь по узким тихим дорогам, окруженным черными коваными заборами, за ажуром решеток и прутьев стояли дома, уже большей частью спящие. В неопознанном переулке Светлана, дождавшись остановки, вышла, хлопнула дверцей. Шанелька угрюмо следила, как та снова запахнула шубку, обошла машину и наклонилась к раскрытому окну, что-то тихо говоря Азанчееву. Покачала отрицательно головой, когда он собрался выйти. И пошла в темноту, перемежаемую светом и тенями от веток, заслонила собой замок на ажурной калитке.

Машина стояла. Внутри все молчали. Шанелька смотрела на водителя, а тот следил, как высокая Светлана удаляется к освещенному входу в подъезд.

— Ну, — сказал, заводя машину, — можем ехать.

Обернулся в ответ на молчание.

— Да, — поспешно отозвалась Шанелька, — спасибо большое, поехали, да.

— Кристина? — Азанчеев всмотрелся в угол за клеткой, — ты что там? Кристина!

Но та, привалившись к стеклу, не отвечала. Белели на коленях сложенные руки. Шанелька привстала, волнуясь, вытягивая шею над клеткой. И удивилась с беспокойством:

— Кажется… Она что, спит? Криси…

— Не надо! — Азанчеев тронул джип, очень осторожно, кажется, даже мотор заговорил шепотом, — если спит, пусть.

— Вот же, — Шанелька откинулась на спинку сиденья.

Они ехали, временами она беспокойно приподнималась, проверить, пугаясь, а вдруг та в обмороке. Но свет пробегал по совершенно спящему лицу, разок Крис заворочалась, съехала пониже, устраиваясь поудобнее, согнула руку, укладываясь на локоть щекой.

— И сколько она уже не спала? — вполголоса спросил Азанчеев на светофоре.

— Вторую ночь, — расстроилась Шанелька, — кофе литрами пьет. А нам долго ехать?

— Почти, — непонятно ответил тот.

Через десять минут они остановились у подъезда обычного девятиэтажного дома, с вывесками салонов и магазинов по всему первому этажу.

— Нелли, ты бери клетку. А я возьму Кристину. Машину потом отгоню на стоянку, тут рядом.

Он уже открывал дверцу, придерживая спящую Крис, чтоб не вывалилась на него. Шанелька беспокойно держалась за прутья, соображая.

— Валера, я не могу. Там же зверье. Их надо покормить. Мало ли. Поехали к нам.

— Ей надо нормально поспать, — Азанчеев, бережно придерживая, вытащил сонную Крис, она встала, покачиваясь, и привалилась к его груди, вздохнула, не открывая глаза.

— Приехали? — спросила невнятным голосом.

— Нет, — расстроилась Шанелька.

— Да, — перебил ее Азанчеев, обнимая Крис за плечи поверх клетчатого плаща.

Держа, коротко рассказал Шанельке:

— Я ее уложу и вернусь. Пусть спит. А тебя с зоопарком отвезу. Посиди в машине.

Шанелька собралась было возразить, но посмотрела, как медленно ступает подруга, спотыкаясь на каждом шаге, и осталась сидеть рядом с клеткой.

И в самом деле, думала, в полумраке разглядывая неясное шевеление внутри большой клетки, завернутой понизу каким-то цветным платком. Они уже больше года безмятежно дружат, да может Крис у него в гостях была сто раз. Подумаешь, Светлана какая-то, он же ее высадил. Теперь, главное, пусть довезет Шанельку, воссоединит зверюшник. А Криси выспится, с утра быстро попадет на работу, не придется ей толкаться в транспорте. Вечером нормально вернется уже на своей машине. Интересно, почему он живет один? Такой яркий мужик. Конечно, если у него мозги набекрень и каждое лето он сваливает хипповать в Коктебель, может, жены от него сбегают, московские. А неформальные всякие подружки не желают ехать в столицу, вести там стильную жизнь жены зам генерального директора. И еще интересно, долго ли он сам выдержит такое двойное существование? Или это и есть его устоявшая намечтанная жизнь… Возможно ли это — жить на два мира постоянно? Шанелька читала о том, что клерки, ведущие монотонную городскую жизнь, как раз очень любят во время отпуска совершать всякие безумства. А кому мегаполис становится поперек горла, ударяются в дауншифтерство, уничтожая все прежние ценности, преимущественно материальные, отказываются от «всего, шо нажито непосильным трудом». Сама она не очень понимала такую жизнь, но одновременно понимала, не ей судить, с ее нестоличной колокольни, где практически все и так поневоле дауншифтеры, так что, пусть сходят с ума, или напротив, стараются себя от свихивания мозгов уберечь. Но все эти теоретические размышления, оказывается, применимо к личности отдельно взятого Азанчеева думаются несколько по-другому. Хочется, чтоб у него все было хорошо, он молодец и Шанельке нравится. Но еще хочется, чтоб его «хорошо» совпадало с интересами Крис, потому что ей он, похоже, нравится еще больше, чем Шанельке.

* * *

Последний день…

Усталая напрочь Шанелька уже легла, насыпав в большую клетку опилок и корма, выгуляв принца и позаботившись о Марьяччо, и вдруг села, моргая и откидывая одеяло. Завтра, вернее, уже сегодня, вон за шторами светлеет, оказывается, последний полный день ее московских каникул? Как обычно и бывает, если дни наполнены интересным, казалось, она тут целую вечность, и одновременно — вечность промелькнула в секунду.

— Марьяччо, — вполголоса позвала и кот пришел, улегся на колени, укрытые одеялом, затоптался, намешивая себе уют. И замурлыкал, прикрывая голубые глаза.

Шанелька положила руку на маленькую башку. А еще нужно купить билет обратно, и подумать, что же делать с котом, везти его домой? И как жалко, что нет впереди еще пары дней, а лучше, еще недели, потому что совсем рядом стоит новая сказка, ждет, пока еще тихо, и боязно, а вдруг она так же тихо уйдет, размываясь в реальности, решив, ну если тебе до меня нет дела…

Но ложась снова, Шанелька ужасно вдруг заскучала по маме, Тимке и своим котам. А еще библиотека и ее там ждут. Иногда она в шутку, но вполне сердито упрекала ученых, что ж вы никак не придумаете нормальной телепортации, сейчас сгоняла бы домой, или утром — позавтракала со своими, после вернулась. Помочь Криси с ее новыми питомцами. А еще тут, в ее квартире, так славно пишется. Тогда я совершенно не успевала бы ни-че-го, возразила себе Шанелька, закрывая глаза. И вообще, хватит ломать голову, нужно поспать, чтоб не отрубаться, спят они действительно мало, а женщинам так нельзя, кругом про это пишут и говорят.

Будет утро, думала Шанелька, соскальзывая в сон, и будет день, а пока я посплю. Утром позвоню Крис, узнаю, нормально ли добрался Азанчеев.

Глава 17

А Крис проснулась немного раньше, чем Шанелька легла.

Открыла глаза в невысокий потолок, расписанный светлыми по белому бесконечными точками и спиралями, и какое-то время просто лежала, скользя взглядом и будто покачиваясь, утекая по начерченным светлым тропинкам. Это было очень прекрасно, успокаивало. И спокойно продолжая радоваться медленному движению сна, она повернулась на бок, переводя глаза на стену. С окном, в поперечных полосках белых жалюзи. Заморгала и села, оглядываясь по сторонам.

Это была белая спальня, совершенно белая, вернее, сотканная из близких оттенков разной степени белизны. Белые плоскости шкафов и спинок большой кровати. Чуть теплый приглушенный свет светильников-панелей в белых стенах. Кремовое постельное белье с кружевной полосой через покрывало. Голубоватый, на грани белого, пушистый ковер, и пузатые глянцем вазы цвета слоновой кости, на белых прикроватных тумбочках. В вазах стояли розы — почти черная у изголовья Крис и снежно-белая с другой стороны. Там постель была нетронутой, подушка круглилась без вмятин и край покрывала заправлен под матрас.

Крис опустила ноги на пушистый ковер и наклонилась, разглядывая их — босые, смуглые на белом. Встала, придерживая у груди стащенное с постели покрывало. Сбоку темнел дверной проем, без двери, и за ним еле видны были блики на паркетном полу.

— Что за… — она удостоверилась, что, хотя бы белье на ней есть, завернулась в покрывало и, поддергивая длинный край, чтоб не волочился по полу, попадая под ноги, прошла сначала к окну, оглядываясь на темный проем и прислушиваясь.

Вид за прозрачной шелковой шторой ничего ей не говорил. Блестели каплями круглые головы фонарей, перечеркнутые уже голыми ветками, красиво-графичными. Уходила под кроны деревьев подъездная дорога, тоже блестела, мокрая. Вдалеке горстями огней сияли какие-то московские высотки, все как одна знакомые, но в темноте, по очертаниям Крис спросонья никак не могла сообразить, что именно перед глазами. Она отпустила штору и на цыпочках вернулась. Увидела на мягком пуфике свои вещи: атласный кафтан с вытканными драконами в тон алому фону, черные брючки. И сумка. В сумке — мобильник. Она вытащила его, сжала в руке. Потом, спохватившись, положила, быстро одеваясь. Натянула носки. И снова взяла, перелистала, открывая номер Шанельки. Держа в опущенной руке, тихо направилась к дверному проему.

Длинный коридор вел блестящую паркетную дорожку к другому проему, мягко освещенному и завешенному бисерной шторой. Крис прикусила губу и подкралась, стараясь не трогать штору из тысяч нанизанных прозрачных капель. За шторой открылась ей кухня, такие примерно она видела в каталогах, невероятно стильные и богатые, с никелированными поверхностями кухонных приборов, со стойкой темного дерева, над которой сверкали перевернутые бокалы. В ночной тишине еле слышно ворчал большой холодильник, край его тоже был виден — графитово-серебристый, как автомобиль. Крис плавно отвела штору и вошла в мягкий свет, льющийся из-под низко опущенного над стойкой плафона. Кухня была пуста. Блестели в широкой плетеной вазе яблоки и апельсины, рядом в узкой, карандашом, вазочке, стояла — снова роза, снова белая, с одним зеленым листком. Такая правильная, что Крис потрогала стебель, убедиться — живая.

Мобильник лежал в ладони, но она повернулась и снова вышла в коридор, прошла обратно, заглядывая в темные, слабо освещенные наружным светом, проемы. В трех комнатах никого не было. Только блики от экрана телевизора, светлые полосы на полировке и стекле столиков, бархатный мрак, в котором угадывались диваны с подушками.

Вернувшись в спальню, Крис повесила на плечо сумку и направилась было в прихожую. Но внезапно так захотела есть, что встала, колеблясь, посреди сумрачного коридора. Конечно, можно сразу попробовать открыть дверь, выскочить и убежать из странной, похожей на неживую картинку в журнале, квартиры. Но холодильник так мирно урчал, храня внутри себя, наверное, что-то не просто съедобное, а вкусное. И она снова вошла в кухню. Вполоборота слушая звуки из коридора, которых вообще-то не было, но вдруг загремит ключ в замке, открыла высокую дверцу. Вытащила плоскую тарелку с нарезанным каким-то мясом, накрытую прозрачной пластиковой крышкой. И села боком на высокий барный стул. Быстро жуя, проглотила несколько ломтиков, запила водой из ополовиненной стеклянной бутылки. И понесла тарелку обратно, скрывать следы преступления, усмехнулась, берясь за утопленную в серую плоскость ручку. Но не открыла, застыв.

— Что за?…

Перед ее носом висел криво пришлепнутый плоский магнитик. И на нем — сама Крис, улыбается, глядя в камеру, придерживая рукой улетающие от ветра черные пряди.

Стоя с рукой на никелированной ручке, Крис мысленно еще раз пробежалась по комнатам. В каждую из трех она только что заглянула, и решила — никого, пусто. Потому что темно и совершенная тишина. Но вдруг там кто-то? Который налепил магнит с ее фотографией на свой дурацкий холодильник. Сидит, допустим, в библиотеке, в мерцании книжных корешков, невидимый за высокой спинкой кресла. И ухмыляется…

Или — в гостиной рядом, где свет из окна улегся плашмя на стеклянный низкий стол, окруженный косматыми креслами.

Или…

Свет в комнатах она не включала, боясь, что снаружи увидят яркие окна. Кто? Да опять этот кто-то. Нет, поправила сама себя, открывая холодильник и ставя внутрь тарелку с тремя ломтиками и веточкой укропа, не боясь, а просто — не нужно этого, пока сама не разберется. Что к чему.

Вышла из кухни и направилась в сторону прихожей. Там, спиной к входной двери, глядя на себя в высокое зеркало на панели шкафа-купе, набрала номер Шанельки. Но длинные гудки не прерывались, и она, нажав кнопку, проговорила в голосовую почту, почти касаясь губами экрана:

— Шанель, я тут непонятно где. Пафосная какая-то хата, и нет никого. Ну, я перезвоню еще, просто, чтоб ты знала. Если что.

Подумала секунду и нажала кнопку конца сообщения. С досадой. Толку от ее слов, если не знает, где и чье. Даже если Шанелька поднимет тревогу и придется звонить в милицию, где они будут искать. И вообще, что за паника! Даже интересно.

Она попыталась припомнить, может, была тут когда-то. Может, в гостях. На дне рождении, к примеру. Но перед глазами маячила белая спальня с вазами и розами, мешала сосредоточиться. Такую спальню она бы запомнила. Если бы имела к ней отношение.

— Но отношение имею — к холодильнику со жратвой, — шепотом резюмировала Крис, с облегчением обнаружив под вешалкой (практически пустой) свои сапожки, а на винтажном бронзовом крюке — клетчатый плащ.

Чуть поколебавшись, она снова углубилась в неизведанные территории, на этот раз прикусив губу и сдвинув брови. Заглянула в первую арку, нашарила на стене сбоку панельку и включила свет. Внимательно оглядела обстановку, не слишком ее замечая, стильные тумбы, столы и камины уже начинали ее утомлять. Искала человека, вдруг ждал и заснул в каком кресле. Так же проверила ту самую гостиную со стеклянным столом и библиотеку, в которой прошла к окну и заглянула за высокую резную, с кожаной обивкой спинку винтажного кресла. Никто не сидел, не ухмылялся и даже не спал.

И что раздражало — никаких примет живущего тут человека. Ни фотографий в рамочках, ни смятой квитанции, ни записной книжки.

Вот только на стенах акварельные пейзажи и пара портретов: красавица в широкополой шляпе, с собакой, платье вздулось пузырем от ветра, вода блестит от мокрого солнца. И живописный старик с яркими леденцами на деревянных палочках.

А в конце коридора, за поворотом в маленьком тупичке оказалась еще одна дверь, совершенно нормального вида, без всяких арок, но — Крис осторожно толкнула, нажала на ручку — запертая. Подергав, Крис постояла, колеблясь. Если это единственная запертая в квартире дверь — резонно предположить, что в ней все разгадки. Если конечно, это не кладовка, полная хлама. Но само понятие хлама совершенно не сочеталось с увиденным. Тут даже мусор наверняка самоуничтожается, решила Крис, или просто не образовывается, настолько все прилизано, аккуратно и стильно. Нужно просто обуться и уйти. Но снаружи ждала ее глухая, каплющая дождем ночь. И замок на входной, вдруг она не сумеет его открыть?

Крис уже шла обратно, по коридору, освещенному теперь из всех арочек по сторонам, когда за входной дверью скрежетнуло. В том самом замке. Хватая сумку за мягкий бок, она кинулась в первую от двери арку, там, где торчал у стены массивный камин. И встала, занеся руку с сумкой над головой.

Дверь мягко хлопнула, закрываясь. Мимо арки, тихо шагая, прошла фигура в длинном распахнутом плаще, мелькнул по спине плаща хвост пепельных волос. Крис, нервно улыбаясь, опустила руку, перехватывая сумку за ремень. И вышла, почти столкнувшись с Азанчеевым, который возвращался, видимо заглянув в опустевшую спальню.

— А… — сказал несколько растерянно, улыбнулся, разводя руками, — ну да. Ты проснулась? Есть хочешь?

— Уже. Проснулась, да. Валера, мы вообще где?

— Пойдем, ну, — он огляделся и направился в тупичок, вынимая из кармана ключик, — ко мне пойдем. Где? Ты же была у меня. У меня мы.

Идя следом, Крис вспомнила, как однажды, подвозя ее из театра, Азанчеев извинился, и заехал домой, что-то там взять надо было. Тогда они зашли вместе, сидели в кухне и пили кофе. вполне нормальная, обычная кухня. И квартира обычная, такая старая квартира интеллигентного московского семейства, полная вещей, оставшихся от прежних поколений.

Он распахнул двери и Крис вошла, в просторную комнату, освещенную старинной хрустальной люстрой. Книжные стеллажи, письменный стол с компьютером, еще один — журнальный, на нем ноутбук и книги. У стены низкая тахта с узорчатым покрывалом. По стенам — черно-белые фотографии актрис немого кино — в маленьких шляпках, в боа из перьев, в лакированных туфельках. Над тахтой — портрет Крис, стилизованный под такой же черно-белый снимок.

Она села на стул, так чтоб видеть себя на стене. Выжидательно посмотрела на Азанчеева. Тот уселся под снимком, кладя ногу на ногу и откидываясь на подушки, прислоненные к ковру.

— Мой сын, Кирилл, он недавно диплом получил, дизайнера интерьеров. Решил мне сделать подарок. И Светлана просила, чтоб я согласился. Я и согласился.

— Светлана. Которая коллега? В машине которая? — Крис припомнила невнятное знакомство, а дальше как-то ничего толком не могла вспомнить.

Азанчеев кивнул.

— Мне показалось, ей лет тридцать.

— Сорок пять. Парню двадцать три. А тебе не понравилось?

Крис дипломатично пожала плечами. И вдруг представила себе белую спальню, в которой по ковру раскиданы вещи, а на подзеркальной полке толпятся в легком беспорядке флаконы, лежит свернутый журнал, свисает шнур телефона. Такое все — живое.

— Он молодец. Только ты почему не обживаешь подарок? Пока оно как-то не слишком живое.

— Скорее даже мертвое, — согласился Азанчеев, — он хороший мальчик. Пока еще без мозгов, но старается.

Он улыбнулся, худое лицо с резкими скулами сразу смягчилось, глаза стали теплыми.

— Ладно, — кивнула Крис, — поняла. Теперь расскажи, почему на холодильнике моя фотка? Чтоб ты не переедал? Или жену отпугивать?

— Мы давно живем отдельно. А магнитик этот…

Азанчеев завел руку за спину, поправляя подушку. Покачал ногой в стильном дорогом ботинке.

— Никак не могу к обстановке привыкнуть. Видишь, все мое тут, отдельно.

— Угу. В комнате Синей Бороды.

— А жрать надо. Так что я однажды решил, какого черта. Пусть будет мое, и чтоб немного смешно. А то помру с голоду в этих картинках из каталога.

Он снова улыбнулся. И улыбка, на этот раз другая, напомнила Крис его летнего, в рваном старом плаще, с торчащим из-под него растянутым подолом тишотки. Очень разные, с трудом сочетаемые мужчины, которые на самом деле — один мужчина.

— Кристи, пойдем пить чай. Я отвез Шанель с клеткой, потом еще заезжал по делам, а то вернулся бы еще час назад. Но подумал, чего беспокоить, пусть ты спишь.

— Кофе, может? — с надеждой попросила Крис, вставая со стула.

— Нет, — сурово ответил хозяин, — до утра далеко, чай и снова спать. Я обещал Нелли, что ты выспишься.

— Гм, — Крис вспомнила арктическую спальню с двумя розами. В которой тепло появится, если ее обживать, а не ходить на цыпочках, восхищаясь старательностью мальчика Кирилла.

Они прекрасно посидели в кухне еще с полчаса, пили чай и доедали оставленную Крис на тарелке нарезку. Она отклеила с дверцы магнит и вертела его в руках, улыбаясь. Это на Воробьевых горах, вспомнила. Когда встретились, и Валера передавал ей нужную, очень редкую книгу, а потом они прекрасно погуляли, изредка о чем-то неважном говоря. Азанчеев пару раз снял ее камерой в мобильнике, Крис посмеялась, и про эти снимки благополучно забыла, а вот поди ж, остались, и один оказался весьма неплох. Забавно, что Валера повесил его на стену в комнате, но и логично — портрет вышел весьма интересный. Белое лицо резких очертаний, косые черные пряди — закрывают лоб почти до ярких глаз, нужный поворот головы, показывающий напряжение шеи. На магнитике — как говорят — исходник, цветной, слегка размытый снимок, намного проще, чем портрет на стене.

— Спать, — постановил Азанчеев, когда Крис в десятый раз зевнула, не сумев договорить слово.

Если бы я не засыпала на ходу, — думала Крис, послушно бредя следом в сверкающую пестрыми восточными орнаментами ванну, а потом в ту самую спальню, — если бы я не спала, как сурок…

Но даже мысль додумать было тяжело, слова будто барахтались в вате, застревая и смиряясь, засыпали тоже.

Так что она просто кивнула, валясь на край просторного ложа прямо в большом халате, выданном хозяином. Успела увидеть силуэт Азанчеева, он стоял в дверном проеме, медля уходить. Крис через сон стало смешно. Буквально недавно она лежала с прекрасным Васькой Коньковым, прикидывая, как бы на него все время смотреть — любоваться, то есть — находиться на расстоянии. И теперь совершенно другой мужчина мнется в дверях спальни, может быть, надеясь. Но это же Азанчеев, Валерка Аксенович, и, если бы хотел, давно бы уже попробовал. Предложить… А так. Да вряд ли. И вообще…

…На пуфике приглушенно зазвонил мобильный.

Крис открыла глаза, оборвав сонные мысли. Промахиваясь вялой рукой, прижала телефон к уху. Покосилась на темную арку, рядом с которой уже никого.

— Да? Шанель, что там? Что случилось?

— У меня? — удивился голос в трубке, — ты сама где?

— Я? — Крис немного подумала, — а… ну…

— Блин, я думала вы там. С Азанчеевым, у него. Он что, не приехал? Ты куда попала-то?

— Я? — собственная немногословность стала раздражать Крис и она села, собираясь с мыслями, — подожди. Нормально все. А-а-а, ты насчет звонка? Извини, это спросонья. Приехал твой Азанчеев, пили чай, я тут спать ложусь. В арктической по цвету спальне. С розами.

— Пф. Мой, ну-ну. И он?

— Что он?

— Спать. Ложится, — уточнила Шанелька, зевая в трубку.

— Наверное. Я не знаю, я раньше заснула.

— Криси, так нельзя! Ты в машине отрубилась, теперь что-то ничего не знаешь, и сообщение мне прислала, что ты непонятно где. Смотри, проснешься как-нибудь в Эмиратах, каких-нибудь. Замужем за гаремом. И не вспомнишь, как попала.

— Шанелечкин, все хорошо. Спи давай тоже. У тебя-то все в порядке?

— У нас да, — отозвалась Шанелька, — но в коридоре. Криси, тут снова приходило пальто. С пуговицами. Торчало на площадке, потом ушло вниз. Пешком. А ночь. Я не стала ничего. Но странно, да? Чего оно ходит?

— Вероятно, решило ограбить мои богатейшие апартаменты. Коврик, погрызанный принцем, два горшка с опилками, и теперь вот выводок малолетних крысят. Бесценного кота Марьяччо. Зарится.

— Шиш ему, — решила Шанелька, — все, я совсем сплю.

— Спок ночь.

— Криси! Подожди. Так вы это, с Азанчеевым-то. Не-не?

— Не.

— Ну и зря.

И не дожидаясь возражений, Шанелька отключилась.

Крис легла навзничь, держа в руке телефон. Потом снова села. Чертова Шанель, так прекрасно спалось, совсем вот спалось. И после ее вопроса спаться перестало. И не то, чтоб хотелось, именно сейчас, все же это чересчур водевильно, взять и прыгнуть из одной внезапной койки в другую, тоже оказывается, внезапную. Но вдруг захотелось определенности. Вот почему у него висит мой портрет, сердито думала Крис, повесил бы свою супер-моложавую Светлану-фотомодель. И еще этот магнитик. Дурацкий настолько, что это как раз настораживает. Объект из разряда вязаных носков, махровых домашних халатов и тех самых бигуди на башке. Что-то такое чрезмерно семейное. Или насмешливое. Или — семейно-насмешливое.

Насмешек над собой Крис не любила. И колебаться чересчур долго тоже не умела. Так что, встала, туго затягивая пояс халата. И вышла, касаясь рукой светлой стены в темном воздухе. Сворачивая в тупичок, где смутно темнела на светлом дверь в комнату, утешила себя: скажу, что захотела воды. Или вот телефон нужно зарядить. И вообще, наверное, заперся и дрыхнет.

Ей стало смешно от того, что вдруг перепугался, и заперся, чтоб не посягнула. И вполне уверенно она нажала на дверную ручку. Дверь подалась, стремительно распахиваясь настежь и Крис влетела внутрь, споткнувшись о что-то мягкое и падая руками на край тахты. Затаила дыхание, стоя на коленях перед самым лицом спящего Азанчеева. А сердце от неожиданного кульбита билось так, что казалось — его слышно на улице.

Азанчеев спал. Худое лицо было непроницаемо спокойным, волосы, освобожденные от резинки, спускались на плечо, рассыпавшись прядями по углу подушки. Другое плечо укрывала простыня и Крис сделалось неловко от того, что под ней торчали согнутые мужские колени.

Мужчина вздохнул, и она вдруг представила, он просыпается и видит над собой коленопреклоненную гостью, блестящую во мраке глазами. Закусив губу, медленно встала, и совсем было повернулась уходить, но Азанчеев тоже повернулся, укладываясь на бок, выпростал руку и взял ее пальцы, потянул к себе. Крис подалась, снова опускаясь к его лицу, присмотрелась к закрытым глазам и удивилась. Он спит. Держит ее за руку и — спит, не изменив мерного сонного дыхания.

Она наклонилась ниже и поцеловала Азанчеева в губы. Очень осторожно. Надеясь, что он не проснется. И поднялась, разочарованная тем, что все-таки не проснулся, хотя на поцелуй ответил. И зря ответил, думала, выходя и унося на горящих губах память о прикосновении. Нечестно, так поцеловаться и после — продолжить спать, будто ничего и не было!

Она упала на бескрайнюю постель, похожую теперь на антарктическое поле с торосами, бросила по бокам махрового халата руки. И посмотрела на еле видные спирали и полосы из светлых точек на потолке.

— Охренеть.

Закрыла глаза. Сердце стукало, будто кулаком в ребра. Ну как же зря. Так славно дружили, так спокойно. Теперь вот — какая дружба. И заснула, сердито прикидывая, куда теперь девать свои отношения с Алекзандером и как относиться к роскошной Светлане — бывшей жене.

За окнами сонно горели фонари, капал медленный осенний дождик, отягощая влагой слабые от возраста листья, и они, не выдержав, сламывались черешками, падали, прилипая к асфальту и блестящим автомобильным крышам. Вдалеке, как положено, бухала и громыхала ночная стройка, ее было слышно через герметичные стеклопакеты, но не так, чтоб проснуться. И даже чей-то автомобиль, что заплакал, призывая хозяина, не разбудил Крис и вскоре умолк, повинуясь команде нажатой на пульте кнопки.

Крис крепко спала и видела во сне поцелуй, тот самый, или — еще один? Не просто видела, ощущала, приоткрывая губы и принимая мужской язык, все, вроде бы, как обычно, но почему так невероятно сладко, прекрасно так, нет — восхитительно. — Если бы не бывшая азанчеевская Светлана, что пришла и устроилась в белом кресле, насмешливо разглядывая двоих на постели. И держа в руках клетку с мельтешащими в ней спасенными малышатами. А еще — Шанелька, которая сидела на коленях Васи Конькова, в руках, сложенных горстями — смешные блестящие фигурки из сладкого марципана. Все собрались, удивилась спящая Крис, нехотя отрываясь от ускользающих губ, ну ясно, во сне всякое бывает. Провела пальцами по худой скуле, по шее и жесткому плечу. И повернулась, подтягивая к животу согнутую ногу, укрытую белым покрывалом с кружевной полосой. Задышала мерно, сонно.

Азанчеев, еще минуту постояв рядом с кроватью, поднялся с колен, проводя руками по сбитым спортивным штанам, открывающим худой живот и косточки на бедрах. Подтянул повыше, затягивая шнурок. Крис мирно спала, под рассыпанными черными прядями виднелся кончик носа и смуглая скула, плечо по контрасту с простыней казалось совсем темным.

Мужчина пошел к арке, мягко ставя босые ноги на длинный ворс ковра. Помедлил, оглядываясь, и ступил в темноту. Закрывая дверь в свою обжитую комнату, выключил светильник на стене, свалился на постель поверх простыни и, вытягиваясь, кинул руки за голову. Заоконный свет очертил выступы ребер и впадину живота, упал на босые ноги, блеснул в раскрытых глазах.

— Охренеть, — прошептал Азанчеев, не зная, что двадцатью минутами раньше, с тем же словом Крис засыпала, вернувшись из его комнаты.

И тоже заснул, с лицом недоверчивым и удивленным.

Глава 18

Позднее утро Шанельки началось со звонка в дверь квартиры. Моргая, она прошлепала в прихожую и, припав к глазку, нахмурилась. За выпуклой линзочкой снова маячили черные пуговицы на сером драпе. Под ногами путался Марьяччо и Шанелька отпихнула его легонько, раздумывая, как быть. Хоть бы отошел подальше, думала сердито, а то в третий раз вижу одно пальто, а что в нем за конь — непонятно совершенно. И что этому коню нужно. Пару минут они стояли, будто пытаясь переупрямить друг друга: Шанелька у самой двери и серое пальто почти вплотную к глазку. Над головой снова пропел звонок и Шанелька подскочила от ожидаемой внезапности. Нахмурилась и, погремев замком, дверь открыла, одновременно одергивая бока сбитой тишотки, в которой спала.

Пальто, тоже видимо, растерявшись от внезапного успеха, шагнуло, пятясь. И оказалось большим стариком в каракулевой шапке пирожком, какие в давние времена носили члены президиума. Под шапкой кучерявились седые брови, будто еще лоскуты каракуля, только другого цвета, дубленые щеки в морщинах пылали темным румянцем.

— Да? — звонко сказала Шанелька, с вызовом уставясь в маленькие, затененные бровями глаза.

Старик открыл рот и вдруг, хлопнув себя по бокам, растопырил руки, пытаясь повернуться на одной ноге, по-балетному.

— Ой! — Шанелька выскочила на лестничную площадку, не отпуская двери и с испугом глядя на лестницу, по которой вниз весело прыгал Марьяччо, мелькая светлым пятном уже за прутьями перил нижнего пролета.

— Мнэ, — густо пророкотал пенсионер, становясь основательнее, — это кот ваш, да?

— Наш! — Шанелька рванулась из квартиры, нашаривая босыми ногами спадающие тапки.

Толкая неповоротливого мужчину к дверям, поскакала по ступенькам, с криком:

— Стойте там, а то захлопнется же!

Этажом ниже Марьяччо присел, наспех вылизывая лапу, увидев хозяйку, мяукнул, и снова рванул вниз. Шанелька шлепала следом, крича очень сладким, как ей думалось, голосом:

— Марьяччо! Иди сюда, мой хороший! Иди, лапушка! Стой, чучело помоешное!

Далеко внизу запищал домофон, с оттяжкой хлопнула дверь, и под смех, двойной, мужской и женский, смачно лайнула собака, судя по низкому рыку — очень большая.

— Марьяччо! — отчаянно закричала Шанелька.

А кот уже несся обратно, проскочил между растопыренных рук и пропал выше, мелькнув над головой Шанельки пепельным хвостом.

Старик, держась за полуоткрытую дверь, проводил взглядом кота, потом мелькающие голые колени и белый подол тишотки. И насупив брови, стал ждать, не отпуская дверной ручки.

Сглатывая пересохшим горлом, Шанелька бежала, умильно кыская и с ужасом слушая, как в стене рокочет лифт. А вдруг Марьяччо проникнет туда, и уедет, прячась в ногах соседей? И где его искать, и как? Не додумав, остановилась, тяжело дыша и поднимая лицо. Кот сидел, выбрав самое неудобное с точки зрения Шанельки место, усатая мордочка торчала между черных прутьев. Чтобы поймать его, нужно подняться еще на десяток ступеней, а он за это время может спокойно спрыгнуть на предыдущий пролет и снова побежит вниз.

— Марьяччо, — ласково попросила она, не отводя от котика глаз и наощупь ставя ногу на ступеньку, — ты мой хороший, котик мой…

Кот внимательно смотрел, уже приподнимаясь для прыжка. И собрав себя в комок, прыгнул, пролетев перед носом взбешенной Шанельки изящной светлой молнией. Она развернулась и помчалась снова вниз, крича уже совсем не ласковые вещи. Замолчала на полуслове, теряя тапочек на бетонных ступенях. Пониже ее, залитый по каракулю светом из пыльной фрамуги, стоял посетитель, прижимая к пальто пойманного кота. Марьяччо крутился, топыря лапы.

— А ну, — густо сказал старик и вторая рука легла на кошачью башку, закрывая ее целиком.

— Не трогай! Те! — завопила Шанелька, кидаясь орлицей.

Старик поспешно убрал руку, кот повис, дергая хвостом.

— Дверь, — ахнула Шанелька, выкручивая кота из драповых объятий, — ну что вы, как я теперь? Без ключа!

С Маряччо под мышкой она побежала вниз, с ужасом представляя, как останется торчать на лестнице, до самого вечера, ведь даже мобильный остался внутри, теперь, пока сама Крис не забеспокоится, что подруга не отвечает на звонки…

Дверь стояла приоткрытая, и подойдя ближе, Шанелька удивленно прищурилась, потом поглядела назад, где, пыхтя, спускался по лестнице странный гость в шапке пирожком. И — в одном тупоносом зимнем ботинке. Вторая нога под широкой брючиной сверкала грубым вязаным носком, в зеленые, синие и белые полоски. А ботинок, сунутый в проем, не давал двери захлопнуться.

— О! — сказала Шанелька, прижимая к себе кота.

Мужчина нагнулся, вернул себе обувку, держась за перила, сунул в ботинок ногу.

— Спасибо, — сказала Шанелька, — за кота спасибо. И за двери. До свиданья.

Дверь хлопнула. Мужчина, выпрямляясь от ботинка, вздел клочкастые брови, и вдруг захохотал. Отсмеявшись, снова решительно придавил кнопку звонка.

— Что? — Шанелька распахнула двери, все еще прижимая Марьяччо к животу, — да скорее, он же царапается.

— Можно? Или нет, я вас тут. Подожду. На минуту выйдите.

Она унесла кота в комнату, влезла в джинсы и поправила перед зеркалом растрепанные волосы. И что ему надо? Схватила мобильник и не решаясь звонить, вдруг у Криси там какая романтика, стала быстро тыкать в кнопки набирая смску.

«Тут серое пальто с претензиями член в каракуле. Я разберусь кот убежал поймала».

На площадке она независимо посмотрела на большое лицо и растрепанные седые волосы. Пирожок мужчина снял, держа в руке.

— Протечка, — сообщил густым басом, — от вас.

— Где? — не поверила Шанелька, пугаясь.

— Пойдемте.

Сжимая в руке мобильник и ключ, Шанелька спустилась следом за серой спиной, помявшись, ступила в раскрытые двери нижней квартиры. Мужчина скинул пальто, вешая его на крючок и ворочаясь, как большой медведь в тесной прихожей. Сунул ноги в огромные шлепанцы. И поманил ее в ванную. Шанелька оглянулась на закрытые двери, такие, несколько странные, с бронзовыми гвоздями по старой кожаной обивке. Зашла следом и тоже подняла голову к белому потолку. Совершенно сухому.

— Нет ничего.

— Нет, — согласился мужчина, толкая ее обратно, — а было.

— Я пойду, — нервно сказала гостья, — у меня кот там. Один дома.

Хотела добавить про крыс, в количестве девяти малышей и одного принца Мориеси, но вовремя спохватилась, кто знает, как этот зануда относится к домашним крысам.

— Сейчас, — широкая спина в клетчатой рубахе удалилась в сторону кухни, — у меня тут… Список у меня.

— Что, извините?

— Погодь.

Темный против света силуэт склонился над столом. Зашуршал бумажный листок под толстым пальцем.

— Окурки. Ночью. И еще — шум.

— Быть не может, — на всякий случай с жаром удивилась Шанелька, припоминая, не улетал ли вниз случайный окурок, ну да, пепел стряхивала, наверное, просыпался на его пенсионерские труселя на балконной веревке. И болтали с Крис по ночам, хохотали в голос. Вот невезение, с противным соседом.

— Сейчас, — старик протиснулся мимо Шанельки и ушел в комнату, прикрывая за собой матово-стеклянную дверь.

Она подумала, не сбежать ли, но ведь снова явится, начнет трезвонить. Прислушиваясь, чем он там гремит, снова набрала смску.

«Нижний. Показал протечку не увидела сказал шумим козел старый. Я разберусь».

— Вот, — козел старый возник на пороге комнаты, вручая Шанельке тяжелый неудобный предмет, — берите.

— Это что? — Шанелька приняла в руки прохладную чашу с какими-то сбоку болтами.

— Пепельница. Сам делал. Видите, — нажал на выступ, и чаша захлопнулась выпуклой медной крышкой, — чтоб не воняло. Это с парохода медяшка. Сувенир.

— Не надо.

— Бери уже!

— Спасибо, — Шанелька растерянно приняла подарок.

Минуту молча стояли, не придумав, о чем говорить. На клетчатой груди болтались старые очки, привязанные черным шнурком.

— Вот еще, — вспомнил мужчина и снова проследовал в кухню.

Шанелька подвела глаза, вздохнув.

— У вас там целый список? И все про нашу квартиру?

— Что? А…

Он протянул ей холодный, каплющий испариной сверток.

— Коту вашему. Ко мне вчера Колька приходил, с Наяды, приволок от ребят. А мне куда столько. Это хорошая рыба, белая. Список? Да, список.

Шанелька молча приняла сверток, пытаясь удержать в руках телефон, пепельницу, рыбу и ключ. Отступила на шаг, волнуясь, что по списку получит еще и комплект труб в ванную комнату.

— Это дочка моя. Анна. Она к мужу уехала, а я теперь тут, — маленькие глаза под густыми бровями смотрели в лицо Шанельке, — велела разобраться, с вами. Вот написала. Протечка там, шум, окурки. То еще летом было, давно.

— Так что ж вы только сейчас, — удивилась Шанелька, — ждали, когда высохнет все? И пришли?

— Так вас не бывает же, — удивился в ответ старик, — как все, утром в Москву, заполночь обратно. Только щас вот, я слышу, болтаете. Смеетесь. Ну курите на балконе, я тоже курю. Бессонница.

— Список, — саркастически усмехнулась Шанелька, — ничего себе, прям список.

— Та еще стерва выросла, — согласился старик, — вы идите, а то потает рыба. Можете и себе пожарить, вкусная. У меня чай есть, может зайдете как-нибудь? Желтый китайский, сын привез. Достойный чай, только варить его надо знать, как. Я сейчас…

Дверь в комнату снова приоткрылась, Шанелька вытянула шею, пытаясь что-то за матовым стеклом и широкой спиной разглядеть. Увидела край странного ковра во всю стену, желтого, с серыми и черными тонкими линиями. И вежливо отвела глаза, когда хозяин вернулся, протягивая маленькую глянцевую шкатулку.

— Да что вы. Не надо, спасибо.

— Берите-берите!

— У меня руки кончились, — засмеялась Шанелька.

— Провожу сейчас.

Они снова поднялись этажом выше, Шанелька сгрузила странному соседу дареную пепельницу и сверток с рыбой, открыла двери, за которыми истошно мяукал Марьяччо.

— Спасибо еще раз.

— Список, — вспомнил старик, — та вы не обижайтесь. Я б и не стал, но Анна звонит, запилила, обещал сходить. Ну и потом…

Он вдруг замолчал. Шанелька внимательно посмотрела на краснеющее лицо в тяжелых морщинах и нахмуренные брови.

— Вас как зовут? Меня — Неля, а еще — Шанелька. Мою подругу — Кристина.

— А еще — Крис, — кивнул сосед, — я слышал, вы разговаривали, на балконе. Извините уж. Меня звать Иван Данилович. Деряба фамилия. Крис — это такой малайский нож, знаете?

— Я слышала, да.

— Я вам покажу. Настоящий. А Деряба — то птица такая, дрозд. Еще трава болотная.

— А Шанель — это такие духи, — засмеялась Шанелька, подхватывая на руки Марьяччо, — только у меня их нет. Спасибо, Иван Данилович. Было очень интересно.

— Да, — сказал тот, кивая. Протянул руку и пальцем погладил маленькую кошачью башку. Марьяччо обвис, запрокидывая мордочку и заурчал трактором.

— Знатный какой кот. Прямо царской масти. Ну вы, как соберетесь, я сделаю чай. Да?

Шанелька кивнула, улыбаясь. И закрыла двери. Опуская кота, рванула в туалет и там, сидя с просветлевшим лицом, снова стала нажимать кнопки на мобильном.

«Порядок. Деряба подарил рыбу и медяшку. Зовет на чай».

Отправила. И перечитав, поспешно отправила следом еще одну, из одного слова.

«Сосед».

Телефон зазвонил, когда она управлялась в кухне, протискиваясь меж двух клеток и отпихивая к миске голодного кота.

— Шанелька, ты что мне понаписувала? Какие-то каракули-члены, дерябы с рыбой.

— Ты на работе, — расстроилась Шанелька, суя в раковину стопку мисочек, — а я думала, у вас там сплошной романтик лямур тужур. С пирсингами.

— Совещание у нас, перекур, сейчас уже обратно в конференц-зал. Ну?

— Такой у тебя классный сосед, Крис. Кажется, старый моряк. У него Колька на «Наяде», думаю, это буксир, или какой пароход. Ой, я поняла, там не ковер, это же карта! Ничего себе, во всю стену карта! А еще он угостил Марьяччо рыбой. Сказала мы тоже можем себе, сказал вкусная. И пепельница.

— Так…

— Криси, я потом расскажу. Ты иди совещайся, а то слишком много всего.

— Уже поняла. Я тебе билет заказала. На завтра, на вечер. Поездом. Двое суток будешь путешествовать. А сегодня давай к восьми в центр, я напишу, где. Сходим в кабак, сделаем отвальную.

— Вдвоем?

— Что?

— Или Валера Аксенович тоже будет?

— А. Не знаю еще. Чего ты там бормочешь?

— Ну-ну, говорю.

— Я ушла. Форма одежды парадная. Или какая хочешь.

Шанелька ушла в комнату и легла на диван, устроила на животе нетбук. Поколебалась и тыкнула пальцем в папку с фотографиями. Вечером будет не до того, так что сейчас можно, нет, нужно, посмотреть и может быть, снова обидеться, опечалиться, и даже поплакать, пока никого, кроме зверей и даже Деряба не придет, мешать. Окунуться в заброшенность и женское одиночество. Если уж звонить по приблизительным номерам она не решилась, да и времени никак не выбрать. Но все равно скоро домой, и там уж можно вдумчиво все проверить. Или дождаться, вдруг позвонит сам, на домашний.

Листая снимки, на которых попеременно то она, смеется, то Дима Валеев, тоже с улыбкой во весь рот, и изредка, как правило, с заваленным горизонтом (ставили фотик, куда придется) — они вместе, обнимаются, глядя в камеру.

— Дурак ты, Дима Фуриозо, — печально обругала фотографии, — из-за тебя я одна. Одинешенька.

Конечно, понимала она, с ней Крис, но у нее вдруг Азанчеев, хотя он давно уже был, но по голосу подруги услышала, все же что-то изменилось у них. И это прекрасно, наверное. Но из-за этого еще больше ощущается тоска. Завтра двое суток ехать, возвращаться туда, где все неизменно, мама, коты и сын, а чудесные перемены, связанные с Димой, не состоялись, и их ссора забрала даже те радости, к которым Шанелька успела привыкнуть. Звонки, долгие ночные беседы, встречи и поездки, веселый домашний отдых с просмотром комедий, и споры в время всяких домашних ремонтов. Теперь ничего этого вдруг не будет? Но погружаясь в жалость к самой себе, она вспомнила, как тяжело покраснел старик Иван Деряба, заговорив о дочери. И о том, что воспользовался списком, когда Крис и ее гостья стали чаще бывать дома, смеялись и болтали на балконе.

Он же совершенно один, поняла Шанелька. Иногда приезжает сын, и этот Колька с «Наяды». Приносит рыбу. Но каждое утро нужно проснуться, прожить день. Гулять в парке с пенсионерами? Сидеть в очередях в местной поликлинике? Если он снял ботинок и бегал по этажам в одном носке, какая ему поликлиника-то. Он совсем другой дядька.

Через несколько часов, подкрашенная и правильно причесанная Шанелька, в красивом тонком свитерке и черных джинсах в обтяжку, накинула курточку и спустилась, постукивая каблуками. Решительно нажала пальцем кнопку. Сказала строго:

— Марьяччо, не возись, сиди смирно.

Кот повис под ее рукой, царапая лапой донце запасного горшка, прижатого локтем.

— Иван Данилович? Это я.

Двери открылись. Деряба опустил книжку, снимая свои очки на шнурке.

— Мне уехать надо. А он боится, один. Я думала, может вы…

— Давай, — кот перешел в большие темные руки, прижался к клетчатой рубашке, мотая хвостом и нюхая очки и пуговицы.

— Тут горшок, а в мешке опилки. И на всякий случай, еды немножко. Кошачьей. Ему нашу нельзя, там соль.

Большое лицо осветилось улыбкой. Старик закивал, подхватывая кошачье приданое.

— Разберемся. Как скажешь, конечно. Нельзя так нельзя. А рыбу можно?

— Немного, — строго сказала Шанелька, — вареную, без соли. И не потеряйте. Он быстрый.

— Это я видел. Если поздно приедете, не волнуйтесь, утром зайдете. Пусть побудет.

— Пусть, — подумав, кивнула Шанелька, — ну как? Я хорошо выгляжу?

Старик очень серьезно посмотрел, как она повернулась, переступая вишневыми полусапожками, поправила пышные волосы. Кивнул.

— Хоть в кино. Дурак он, твой Дима. Как приедет, передай, чисто дурак.

— Приедет? — у Шанельки дрогнул голос, — правда?

— Конечно, — удивился Деряба, — ты вон какая.

И совершенно понимая, что старик просто хочет ее утешить, расцвела неудержимым румянцем, смеясь и сердито-стеснительно хмуря светлые брови:

— Спасибо вам, Иван Данилович. Я пойду?

— Подруге приветы. Веселитесь там.

— Да, — спохватилась Шанелька, свешиваясь через перила, — можно спросить? У вас там карта? Это карта чего? На стене.

— А, — сосед ступил на площадку, предусмотрительно прижимая кота к рубашке, — на стенке которая? Карта снов.

— Что? — в голове у Шанельки возникло легкое головокружение, как бывает, когда ступаешь думая ровно, а под ногой вдруг пустота.

— Мира. Только с историей она. Ну, как на чай прибежите, я покажу.

Мира, повторяла Шанелька, сидя в автобусе, за окном которого плыли привычные то дома, то деревья, то дома вперемешку с деревьями, мосты, станции, остановки, рабица и цинковые заборы вокруг строек, и дальше-дальше — парки и кварталы высоток, развязки железной дороги и автомобильные перекрестки. Мира, он сказал, но перед этим — снов. Карта снов. Или — мира? Вечно мне причудится что-то из сказки. Конечно, потому что про такую карту я и думаю последние пару дней.

— Нет, — сказала она шепотом, еле шевеля губами, чтоб не напугать дремлющую на соседнем сиденье тетку, всю в авоськах, — все верно. Карта мира снов. Так правильно.

Маленький автобус ехал, встряхиваясь на колдобинах, тормозя перед светофорами, проползая короткие пробки и набирая скорости на свободных участках.

А в квартире, где всю стену занимала пожелтевшая огромная карта размером с хороший ковер, вся в тонких линиях, коричневых, серых и черных, усеянная буковками на разных языках, и изрисованная множеством мелких картинок, которые нужно было рассматривать в большую лупу (лупа висела рядом, привязанная за ручку витым корабельным шнуром), на старом диване, полном набросанных бархатных и гобеленовых подушек, сидели двое. Большой старик, с очками на крупном носу, и рядом с ним — маленький кот с жемчужно-серой мордой и таким же хвостом. В углу, полузакрытый шторой, мигал безмолвный телевизор, вещая истерические новости о курсах валют, схватках политиков и повышениях цен.

Старик читал вслух, густо выделяя голосом нужные, самые важные вещи. А кот, намывая поставленную торчком заднюю лапу, внимательно слушал, иногда замирая с высунутым кончиком розового языка.

«Весьма много содействовал возникновению такого мнения недостаток гаваней в Египте, а также тот факт, что даже существующая гавань у Фароса была недоступна; она охранялась пастухами-разбойниками, которые нападали на корабли, бросавшие здесь якорь».

Он прервался, сурово посмотрев на кота и покачал большой головой. Марьяччо с наслаждением вгрызся в свой пушистый бок.

«Карфагеняне, прибавляет Эратосфен, даже топили в море корабли всех чужеземцев, которые проплывали мимо их страны в Сардинию или к Геракловым Столпам, поэтому большая часть рассказов о западных странах не заслуживает доверия; и персы, говорит он, вероломно возили послов окольными дорогами и по труднодоступным местностям».

— Ты понял, какие черти? А?

Глава 19

Ресторан был совсем небольшой, очень уютный. В нише у подвального окошка ровно горела свеча в цветном стеклянном фонарике, и Шанелька с восхищением трогала его пальцем, крутила, рассматривая и прикидывая, получится ли дома сделать таких светильничков, для себя и в подарок друзьям.

— Видишь, тут стеклышки наклеены поверх обычной вазочки, щели затерты, черным, и получается — настоящий витражик. Сверху, наверное, лак? Я вполне могу такое сделать!

— Сделай себе сутки в два раза больше, — посоветовала Крис, припадая губами к краешку белой кофейной чашки.

Подвинула ближе мобильный, кидая взгляд на экран. Перевела глаза на вход, оформленный какими-то бревнами в псевдорусском стиле. И вздохнула.

— Азанчеев? — догадалась Шанелька, — должен вот-вот?

В другом углу маячили негромкие музыканты, пилили и дудели что-то задумчивое.

Крис помялась, собираясь ответить, но видно — на ходу передумывая. Поправила на груди пуговки шелковой широкой рубашки. Так удачно, что на работе свой шкаф и можно переодеться, не заезжая домой. Шанелька уже доложила: все крысы и один маленький кот накормлены обихожены и чувствуют себя хорошо, и Крис еще и еще раз придирчиво выспросила о деталях. Ей было тревожно за то, что отобранные у бестолковой Наташи малыши уехали так быстро и сутки она их не видела, но знала, подруга аккуратно выполнила все ее указания, можно бы и не волноваться. Но все равно слегка тревожилась.

— Могли бы и дома. Посидеть, — поняла ее волнение Шанелька, — последний вечер, ты мне важнее всех москв и ресторанов, а?

— Предлагаешь сбежать?

— А что. Купим вкусного, поваляемся на диване. Болтать будем всю ночь.

И глядя, как Крис снова подвигает к себе мобильник, добавила:

— Да позвони ты ему. Пусть тоже к нам. Ну, если ты сама не против. Чтоб к нам.

— Кому? А…

Крис с досадой отодвинула телефон и углубилась в меню. Они уже заказали, но там еще всякие десерты, фрукты и мороженое.

Устали мы от отдыха, весело и виновато размышляла Шанелька, держа в руках чашечку с горячими боками. Так часто бывает, мечтаешь и стремишься, потом столько хлопот и всяких сует, но, если все бросить и с наслаждением валяться на диване, еще потом придет сожаление, и зная это, лучше смириться с временной усталостью. В следующем «потом» усталость перейдет в прекрасные воспоминания. Как вино, вызревающее из летнего винограда. И все равно хочется, чтоб кроме эдакого активного отдыха всегда была возможность сладко полениться вдвоем, даже без болтовни, вообще никуда не торопясь. Нам нужны двойники, постановила Шанелька, тени нашей лени. Пусть валяются за нас, но чтоб мы это чувствовали. Как-то так.

— Ладно, — мрачно сказала Крис, — нет так нет, ну и ладно, будем сами. Но блин, какой же козлина!

Шанелька открыла рот — поддержать и утешить, но вдруг засомневалась, какого же именно козлину имеет в виду подруга. А вдруг она про Ваську прекрасного Козло… тьфу, Конькова? Но какая, собственно, разница?

— Конечно, козлина, — согласилась, ничем не рискуя.

— Ты про кого? — внезапно удивилась Крис.

— Э-э-э, да про всех.

— Не уподобляйся! — Крис помахала над столом пальцем, — а то еще начнешь причитать, что все мужчины — сво…

— Не буду, — снова согласилась Шанелька, принимая от официанта тарелку с мясным ассорти, — спасибо большое! Мужчин я люблю, они прекрасные.

— Спасибо большое, — с чувством сказал официант, удаляясь.

В смысле еды вечер удался, решила Шанелька парой часов позже, когда они напробовались и наелись, наговорились и насмеялись. А вот в смысле компании… Крис постоянно смотрела на эти дурацкие бревна на входе, будто кого-то очень ждала. И если видела, что подруга замечает, то спохватывалась, делая вид — не смотрит и не ждет. Лучше бы она мне рассказала, мрачно размышляла Шанелька, поедая медальоны из трех видов птицы, с гарниром из свежей зелени (восьми сортов), а то получается, что передо мной делает лицо, и это совершенно не в правилах Крис, вернее, не в правилах их общения. Скрытность подруги ее немного обидела. И еще. Вот еще, мысленно подняла указательный палец Шанелька, ну не может быть, чтоб ее Крис так реагировала на каждого, пусть даже не первого встречного. Ну, прекрасный Васька, был да. Волнительно и трогательно, и по привычке Крис слегка насмешливо, вернее иронично все происходило, и все-таки на прогулке в Железке она волновалась и досадовала. Вот как сейчас. Но сейчас предметом волнений стал Азанчеев (предположительно, предположила Шанелька). Совершенно не вяжется с обычной безмятежной иронией Крис. И ладно бы прошибло насчет одного. Главного. Супер. Мужчины. Внезапно. Но не на каждого же эдак делать стойку.

Что-то тут не так, понимала Шанелька, а что именно, понять не могла и закруглила размышления тем, что сильно пожелала подруге признаться, наконец, что там у нее происходит. Или выбросить все из головы и просто наслаждаться десертом.

Ее пожелание было услышано. В очередной раз Крис глянула на экран, что-то посчитала в голове и снова сказала, уже другим тоном, без злости, с одни лишь разочарованием, но уже на излете:

— Ну и ладно. Правда, Шанель?

— Еще бы, — согласилась та.

И они еще успели прекрасно поговорить «о королях и капусте», доедая вкуснейшее мороженое с ломтиками ананасов и шариками личи. Шанелька в лицах рассказала о сбежавшем коте и старом Дерябе в носке и ботинке. И вставая, ухватилась за стол, смеясь. Крис не пила, ей еще вести машину, так что Шанельке достались два изрядных бокала красного вина.

Снаружи стояла глубокая ночь, полная электрического света и ночного городского шума. Усаживаясь, Шанелька загрустила, завтра у Крис выходной, нужно собраться и вечером они едут на вокзал.

— Да? — настороженно сказала Крис в курлыкающий мобильник и Шанелька навострила уши, разглядывая запотевшее стекло.

— Это обязательно? Можно ведь завтра. На вокзал, к примеру. Ах, дела. Шанель?

— Я? Что?

Крис прикрыла мобильник рукой:

— Валерка просится, чтоб мы подъехали, с ним встретиться. Говорит, очень надо.

— Замечательно, — обрадовалась Шанелька, — поздно он чето опамятовал, но все равно. Поедем, да?

Крис пожала плечами. И видно было, не притворяется, ей и правда, не очень и хочется сейчас встречаться с Азанчеевым.

Он ждал их на перекрестке, под тремя фонарями, рядом с подсвеченным фонтаном. Помахал рукой и пересекая улицу, пошел туда, где Крис остановилась. Подруги вышли в мелкий, еле заметно моросящий дождик.

— Вот, — сказал Азанчеев, отходя под строительный навес, просвеченный фонарем, — я обещал, Нелли.

И развернул плоский сверток размером полметра на полметра, аккуратно откидывая бумажный лист с яркого холста. Шанелька ахнула, смеясь и принимая в руки картину в узкой рамке.

— Баклажан! Ой, Темучин, с рыбой!

— Подлинник, — похвастался Азанчеев, — уговорил автора, там на обороте подпись. Дома посмотришь, а то дождь.

— Спасибо, — Шанелька бережно укрывала бумагой толстого черного кота, держащего у живота веселую рыбу, и ниже — кучерявая надпись «Дружба» синими буквами, — как чудесно. Повешу и буду гордиться.

Они постояли еще немного и Азанчеев заторопился, с вопросом поглядывая на Крис:

— Мне пора. Вернее, вам пора. Ехать.

Шанелька тоже посмотрела на подругу, выразительно. Но потом растерялась, прикидывая. Ехать вместе, значит, они будут исполнены страсти в соседней комнате, и потом полуголый Азанчеев встретится ей по пути в сортир, к примеру. И уши затыкать, не слушая. А оставаться в Москве, в гостях, значит, снова бросить крысиков и телефона Дерябы она не знает — предупредить о коте. И опять же, снова вместе в одной квартире? Но Крис спокойно и сразу согласилась, без всякого в голосе сожаления:

— Да, Валера. Поедем. Прекрасный подарок, спасибо от меня тоже.

Высокая фигура осталась на тротуаре, а Шанелька снова удивилась несоответствию. Если это его Криси ждала с таким нетерпением и после с досадой, то почему при встрече, ну совершенно ничего не отразилось на челе ее высоком?

— Ты что задумалась? — по лицу Крис бежали полосы света и теней, иногда крапленые черными точками дождя на стеклах машины.

— Уже ни о чем, — честно призналась Шанелька, — уже почти сплю. Нет, вот еще одна мысль. Мне кажется, Марьяччо и Деряба друг друга нашли.

— Это будет супер, — согласилась Крис, — а я смогу контролировать, чтоб Деряба его не обижал и кормил толсто.

— Лучше следи, чтоб Марьяччо не садился на его каракулевую голову, — рассмеялась Шанелька, зевая, — как хорошо, что едем домой, и будем спать.

* * *

Поздней ночью Крис и Шанелька стояли на балконе, Шанелька курила, аккуратно стряхивая пепел в подаренную Дерябой пепельницу, а Крис неодобрительно посматривала, как подруга гробит здоровье. У той уже была упакована сумка и туго набит рюкзак, потому что хоть завтра и целый почти день, но Шанелька знала свою нелюбовь к сборам и боялась, что кинется запихивать вещи в беспорядке за полчаса до выхода, истрепывая себе нервы. А потом вечно оказывается, что зубная щетка и салфетки погребены в самом низу большой сумки.

В сумку отправились нарядные одежки — белое платьице и подвенечные шорты с ажурной туникой. Складывая их, Шанелька вздохнула, не так она мечтала выгулять стильный наряд. Но не стала вслух жаловаться, возмущаться и посыпать голову пеплом, оберегая подругу, которая за нее и так переживает.

Криси сама заговорила об этом, сидя на плетеном табуретике и кутаясь в плед, падающий длинными углами на бетонный пол балкона.

— И вместо того, чтоб зазнакомиться тебе с кем интересным в столице, вся кутерьма случилась вокруг меня, даже зла не хватает. Оно мне надо?

— Случилась, значит, надо, — возразила Шанелька, — ничего просто так не случается. Тебе что, не понравился распрекрасный неиспанец Коньков?

Крис улыбнулась. Про Ваську без улыбки думать не получалось.

— Вот, — Шанелька подняла руку с огоньком сигареты, — и совершенно дивный твой Азанчеев, может быть, он как раз твоя судьба, а?

— Я бы не хотела, — мягко сказала Крис, — чтоб моя судьба ассоциировалась исключительно с мужчиной. Что за установки такие? Мужчина — судьба. А без них, и судьбы, что ли нету?

— Это ты в сторону уходишь, — проницательно ответила Шанелька, — потому что о нем не желаешь говорить. Это знак.

— Ты кажется, забыла, что я уже числюсь женщиной при мужчине, какие могут быть вообще Коньковы и Азанчеевы!

— Могут. Потому что как раз ты самостоятельна и сама решаешь, как тебе жить! Извини, но вовсе не зря вы с Алекзандером так мирно друг от друга отвалились. Ведь не в экспедицию ты его проводила, а сама хвост трубой. Настало время вам что-то серьезное решить, вот вы и решаете.

— Угу, — кивнула Крис, — во все тяжкие решаем. Я, то есть. Ладно, это я так, я понимаю, о чем ты. Но возвращаясь к нашим баранам, я снова жалаю возмутиться, почему мы опять обсуждаем мою личную жизнь, а не устраиваем твою. Или хотя бы обсуждаем.

— Ну ее, — открестилась Шанелька, играясь выпуклой крышкой пепельницы, — я вон две сказки написала, за пять дней, а ты мне про личную жизнь. Что-нибудь получится. А если нет, то и фиг с ним. Помирать я не собираюсь, без мужского внимания.

— Да, — неопределенно сказала Крис.

Она хотела добавить бодрое, насчет, куда уж, дадут тебе помереть, все равно будут цепляться и внимание это мужское проявлять. Но проговорить это вслух мешал весомый и печальный аргумент, о котором она рассказывать Шанельке не собиралась. Пока не собиралась. Или совсем вообще никогда не скажу, сердясь на то, что причины молчать были, решила Крис, подхватывая края пледа и открывая балконную дверь.

— Не засни тут, в холоде. А я уже свалюсь. Завтра едем пораньше, еще забрать принца Гэндзи у заводчицы.

— Хорошо, — послушно ответила Шанелька, перегибаясь через холодные перила и вытягивая шею, — о! Иван Данилович, добрый вечер!

— Спит ваш кот, — донесся с нижнего балкона густой голос, полустертый порывами ночного ветерка, — а я вот, перекурить.

Крис тоже подошла, так же свесила голову, разглядывая руку с сигаретой, клетчатое плечо и седые волосы на макушке.

— Мы к вам завтра, на чай, — посулила Шанелька, — пустите? Ненадолго. Я уезжаю вот. Вечером. Что?

— Жалко, — громче повторил Деряба, — чего ж быстро так? Эх. Ладно, как соберетесь, приходите, научу варить. Желтый китайский.

В сумрачной комнате, захлопывая дверь и отгораживаясь от ночного света и смутного гула шоссе и дальних новостроек, Шанелька засмеялась, беря свою косметичку и удаляясь в ванную:

— А ты говоришь, никто не клюет. Вон Деряба опечален моим отъездом. Мужик, чо!

Глава 20

Нежный и одновременно сильный голос певицы наполнял теплое нутро машины, делая все томным и значительным. Иногда европейские ритмы сменялись чуть заунывными восточными и подруги покачивались, мурлыкая в такт иноземным словам. Притормаживая на светофорах, Крис поворачивала голову, проверяя, как там, в небольшой клетке на заднем сиденье чувствует себя высокий принц крови Гэндзи, за которым они заехали к заводчице, растрепанной девушке с мягкой улыбкой и черными, как ягоды, глазами.

А Шанелька молчала, уютно грустя и вспоминая, как пару часов тому они посидели в квартире старика Дерябы, отхлебывая из плоских пиалок янтарный чай с крупными неровными чаинками. По ковру носился Марьяччо, пугая свое отражение в зеркале старого шкафа, Крис внимательно слушала Ивана Даниловича, а Шанелька, время от времени ставя свой чай, снова и снова подходила к большой карте, такой — странной.

Это была карта мира, да. Но одновременно — карта слов. Каждый материк и каждый остров, реки, горные кряжи, морские впадины и заливы — все было подписано не одним названием, а сразу несколькими. Мелко, на разных языках, и из разных времен. Белые, вернее, желтоватые от времени плоскости морей и материков слова заполняли густо, придавая им волшебный объем, будто через лупу Шанелька смотрела не на буквы, сплетенные в слова, а внутрь, в глубину, такую, почти бесконечную.

— То мой друг делал, Андрей, второй помощник на «Аяксе», — Деряба покачал фаянсовый чайничек и наклонил над подставленной Крис пиалкой, — сильно книжки любил. Хочу, говорит, Данилыч, такую карту сделать, чтоб на ней все имена были, от древних греков до наших вот. А как стал делать, то и за голову взялся. Сильно много всего. Но упорный мужик, никак не бросал, раз, говорит, в одну не вмещается, сделаю другую. А еще, говорит, поверх той сделаю кальку, чтоб, значит, еще больше поместилось. По временам. На вовсе старую — поновее. А там еще поновее. Когда я с «Аякса» списался, он мне ту, самую первую подарил. Я вот думаю, сделал ли, как хотел. Но потерялись мы, уж лет двадцать не знаю, где он да что.

— И рисунки, — очарованная Шанелька вернулась к дивану, беря на колени уставшего, наконец, Марьяччо, — в детских книжках бывают наподобие, но тут совершенно прекрасные, как старые гравюры.

— Они и есть, — кивнул Деряба, — книжек он гору переворотил, тушь с перьями специальными покупал, когда в Японию заходили. Так что там и парусники, и зверье всякое. Вовсе сказочное зверье, как то древние про мир думали.

Он густо засмеялся, щуря маленькие глаза.

— Договорился с капитаном, ночами торчал в рубке, ее ж никуда не разложишь, здоровущая. Раз наляпал чернилами, вся вахта ходила с синими подошвами.

— Какой молодец, — Шанелька слушала и одновременно готовилась попросить, чтоб старик взял кота, избавив Крис от дополнительных хлопот.

Но Деряба вполне ситуацию понял и сам предложил, так что просить не пришлось, а согласились девочки охотно, с одобрением рассмотрев в коридоре и в кухне расставленные по ранжиру кошачьи горшки и миски.

Все это радовало Шанельку, хотя к маленькому Марьяччо она успела привязаться. Ну, что ж, на то они и коты, знала она, чтоб из любого угла прыгать прямо в сердце.

Улыбнувшись, она тоже повернулась, поглядеть на сановного Гэндзи, но за прутьями того было почти не различить, и Шанелька стала смотреть на дома и перекрестки, подернутые пеленой холодного дождя.

— А все-таки, оказалась карта не мира снов, а мира слов, еще одно просто совпадение.

— Не просто, — возразила Крис, — сама вечно со мной споришь, про знаки. Она же тебе понравилась?

— Еще бы!

— А другую ты напишешь сама. Она будет прекрасная, и твоя. Для твоего мира, как эта карта — для мира Дерябы.

Автомобиль дернулся и почти встал, медленно переползая в пробке на пару-тройку метров. Как хорошо, что мы заранее едем, думала Шанелька, можно не волноваться. А уже почти совсем темно, и фонари расплакались через мокрые стекла. Я увожу хорошую погоду. Наверное. Приеду домой и будет видно, точно ли увезла.

Ей снова стало тоскливо, от того, что дома опять думать о Диме. Она и сейчас о нем думает практически постоянно, но, как на той карте штурмана Андрея, поверх мыслей о Диме накладываются полупрозрачной калькой другие дела и переживания, и все равно, главная, основная часть неумолимо просвечивает, особенно там, где становятся реже верхние рисунки, вот как сейчас.

Ничего, решила Шанелька, я это переживу. У меня есть Тимка, коты и мама, и целый выводок мелких читателей в библиотеке, а еще тут, рядом, но уже скоро далеко — Крис, и котик Марьяччо со стариком Дерябой. И другой выводок — постарше — музыканты консервы из трешки в Железке. Со временем все керченское и крымское, связанное в воспоминаниях с Димой, освободится от них и снова станет ее — Шанелькиной жизнью. Видимо, не суждено ей состояться любимой женщиной симпатичного и веселого Димы Фуриозо. Ладно, придется стать андерсеном и братьями гримм впридачу, пытаясь шутить бодро, решила Шанелька. Тем более, уже почти приехали, и нужно думать, как перетащить в здание вокзала вещи через вечерний, уже густой и унылый дождь.

— Валерка обещался, — сказала Крис, накидывая капюшон и открывая багажник машины, — ну, как сможет. Сколько там у нас натикало?

— Восемь, — Шанелька подхватила сумку, уже покрытую каплями дождя, — час с копейками нам куковать.

— Нормально. Кофейку выпьем, в кафешке.

Таща сумку и рюкзак, они прошли под большой навес, углубились в гулкий вокзальный зал и, найдя в рядах кресел свободные места, встали, оглядываясь и скидывая с волос мокрые капюшоны.

— Эй! — из-за киосков вывернулась маленькая фигурка в здоровущем плаще, замахала рукой, торопясь, — мы тут, мы ждали-ждали!

И за Марианной высыпали, от неожиданности появления, казалось, целой толпой, смеющиеся парни и девочки, обступили, снимая с плеч черные футляры с инструментами.

— Перышко! — счастливо поделилась Марианна, — на один день приехал из Тулы, вернулся, специально, чтоб Нелли. Проводить чтоб.

Худой испанский гранд уже стоял рядом с любимой, бережно держа в руках скрипку. Марианна стащила с его головы вязаную шапку, привстав на цыпочки, поправила волосы, забранные в тощий хвостик. И забеспокоилась, вертя головой:

— Васька еще застрял где-то.

— Да что вы, — ошеломленная смехом и возгласами Шанелька покраснела, стоя во взглядах, как в лучах софитов, — я вам и так приветов, через Крис, вам же еще ехать, в Железку свою. А вечер!

— Так мы отсюда же. И поедем. У нас электричка через сорок минут. Как раз, да? Перышко…

Понизив голос, заворковала о своем, загораживая скрипача, а он неловко отвечал, стесняясь заботы, что-то про ужин и не замерзни, и куртку не расстегивай.

Скучающие пассажиры, которые вокруг сидели и полулежали в неудобных пластиковых креслах, с интересом разглядывали небольшую толпу, где был альт, и жестоко сверкающая труба, и перламутровая флейта с круглыми кнопками в тонких руках Марианны, а еще — стеклянный треугольник у невзрачного мальчика в черном бушлатике с золотыми пуговицами. И — небольшой барабан, прижатый к животу другого мальчика, в растаманском радужном берете.

— Да где он? — Марианна отлепилась от возлюбленного, возмущенно оглядываясь по сторонам. И вдруг ахнув, засмеялась, прижимая к груди флейту.

— Ну, — раздался за спиной Крис знакомый и недовольный голос, — чего ржете. Ну, вот я.

Шанелька, с изумлением глядя, прикусила губу. Марианне можно, она своя, а вот ей нужно бы удержаться. Но тяжело, хохот стал общим, и ребята сквозь смех выкрикивали шутки.

Васька вышел вперед, опуская руку со скомканной в ней серой шапкой, с вызовом повернулся, чтоб все полюбовались. На месте роскошных золотых дредов сверкала напрочь побритая голова. Не очень ровно, за ушами торчали клочки волос.

— Ты что, башку в печку совал, а, гитарист? — орал альт басом, — или собаки тебя таскали?

— То его барышня потрепала, точно! Повыдерла все волосья!

— Васька, паричок подогнать? У меня подруга в костюмерной, а? Она тебе и бороду приклеит.

— Конькова нашего на пятнадцать суток забрили, а-а-а!

Васька внимательно посмотрел на лицо Крис, прищурился. И она, стараясь убрать с лица замешательство, поняла, шапку снял специально. Подловил, черт с ушами, усмехнулась сердито, и сразу подумала, а уши-то, торчат, как у чебурашки.

— Захотел и постригся, — с вызовом объявил Василий, — а что, плохо выгляжу?

Спрашивал вроде у всех, но смотрел именно на Кристину. Она улыбнулась в ответ. Потом кивнула ободряюще. Но правда была в том, что бритая голова катастрофически не шла прекрасному Ваське Конькову, и, хотя он оставался вполне милым и симпатичным парнишкой, яркой, той ослепительной красоты, не стало. Вернее, она поугасла, будто прикрутили свет, да нестрашно, размышляла Крис, кивая чьим-то шуткам и словам, ведь он все тот же чудесный щенок Васька, но оказался в итоге не таким простым, и может быть, чересчур замороченным, на свою же бритую голову. В которой — мысли, созвучные рассказанной им в ту ночь книге, о не гармонии полной красоты. А может быть, так и нужно. Если бы после ночного свидания он вошел в ее сердце, да, так вот, немного пафосно, но по сути верно, ей было бы совершенно наплевать, как там побрита смешная башка гитариста Конькова, и он сразу увидел бы это по выражению ее лица. Как, к примеру, наплевать ей сейчас на любой внешний вид холодного стильного Азанчеева, от рваного макинтоша и пирсингов которого они с Шанелькой старались убежать в летнем Коктебеле. И не заставишь ведь себя. И надо ли заставлять?

Пока она размышляла, ободряюще улыбаясь бритому мрачному Ваське, вокруг снова что-то изменилось. Было впечатление, что, сдвигаясь, изменилось само пространство, и Крис не сразу поняла, это флейта у губ серьезной Марианны пропела несколько плавных, гармоничных нот, выговаривая щемяще знакомую мелодию.

И стихая, уступила место глухому барабанному стуку.

Барабан сказал свою фразу. Вокруг встала тишина, и в нее вклинивались высокие, под самым стеклянным потолком, объявления, внезапно правильно находящие себе место в повторе первой музыкальной фразы уже скрипкой у подбородка Просперо.

— Электричка на Балашиху отходит от третьей платформы…

Подхватывая скучные слова, скрипка повторила музыкальное послание флейты, и стихла, а барабан снова утвердил свое «тум-ту-ду-дум».

Шанелька, растерянно смеясь, встала ближе, касаясь плечом плеча Крис и обводя глазами маленький оркестр, людей, что стали подходить, останавливаясь в проходах и за спинками кресел.

Инструменты вступали один за другим, проговаривая одну и ту же фразу, выпевали ее же дуэтом, усиливая звук, ну да, понимала Шанелька, если знаменитое «Болеро» исполняет оркестр, в нем в десять раз больше инструментов и звук нарастает по мере того, как они вступают, расширяя собой пространство, а тут ребят всего семь, нет, восемь человек, им приходится изворачиваться. Не то слово, одернула она себя, но неважно. Главное, пространство звучит, и глухой стук барабана делит музыкальные фразы, одновременно как бы приколачивая их друг к другу. Или — ставя печать. А поверх музыки, как блик на солнечной прозрачной сосульке, появляется в правильных местах тонкая нота стеклянного треугольника, даже странно, как ясно ее слышно.

В кармане Крис глухо зазвонил телефон, она сунула туда руку и помеха умолкла.

И еще четверть часа они стояли, слушая, улыбались, когда, отыграв, альт вздымал свой альт, цвета густого загара на ясной полированной древесине, кланялся, прижимая к распахнутой куртке широкую лапу с длинными обезьяньими пальцами. И снова устраивал перед лицом, поднимая смычок.

В финальном торжествующем аккорде над их головами, треща, качнулась из стороны в сторону и снова исчезла в высоких стеклах стайка воробьев, что-то пророкотал репродуктор. И, после рева всех инструментов одновременно, когда они, тоже вместе, очень слаженно, оборвали аккорд, секунду стояла тишина внутри вокзального шума. А потом все захлопали и закричали, маша руками и даже шапками.

Шанелька захлопала тоже, стараясь улыбаться широко, чтоб не щипало глаза, вот же я, совсем аки старая дева, сейчас прослезюся, укорила себя мысленно. Но ребята уже подходили, кто-то жал ей руку, торжественно тряся, кто-то просто махал, складывая барабан и трубу. Крис, похлопав и тоже смеясь, вынула мобильник, проверив звонок, и заодно поглядела на часы.

— Кофе тебе пить уже в вагоне, Шанелькин. Пошли на платформу.

— Я помогу, — сказал Васька, берясь за длинную ручку сумки. Закричал друзьям, которые уходили в другие двери, оглядываясь, — да сам доберусь, ехайте!

В подземном переходе мрак сменялся жидким светом настенных неоновых ламп, очерчивающих васькины оттопыренные уши, снова густел, и тогда приходилось идти осторожно. Сумка тарахтела колесиками, а рядом, и следом, и впереди — тоже волокли сумки, шуршали и стукали шагами.

— Как здорово, — сказала Шанелька, но в маленьких отрывистых звуках эха голос тонул, и она замолчала, снова переживая внезапный подарок к отъезду.

Наверху света было полно, а над ним стояла уже ночь, близко, над самыми навесами платформы, и — совсем черная. Потому было одновременно празднично, будто вокруг Новый год, но и тоскливо от слишком яркого, назойливого света.

— Твой бизнесмен с хвостом, что ли, не приедет? — сумрачно спросил Васька, оттаскивая сумку к вагонам.

— Мы встретимся позже, договорились, — мягко ответила Крис.

Шанелька сочувственно посмотрела на Ваську. Вот бы он улыбнулся, тряхнул стриженой головой, ну не втюрился же он в Крис на полном серьезе! У него наверняка миллион подружек-ровесниц, и полмиллиону из них наплевать, какую он выберет прическу.

Она вытащила билет, проверить номер вагона. И собираясь что-то спросить, обернулась к подруге. А потом — туда, куда та смотрела, пристально, с холодной яростью на смуглом лице.

Вдоль серых вагонов шел Дима Валеев, нес на плече рюкзак, свесивший свободную лямку. А рядом, цепляясь за его локоть, торопилась юная Оленька, цокала шпильками, смеясь и с удовольствием встряхивая мелкими светленькими кудряшками, смотрела по сторонам. Покачивая бедрами, поправляла другой рукой стильную короткую курточку с меховым воротником.

Шанельку качнуло. Она встала покрепче, облизнув мгновенно пересохшие губы. И, хватаясь за локоть подруги, попятилась, укрываясь за ее спину.

— Не хочу. Видеть их. Не могу…

Крис пошла вперед, все быстрее, в пять стремительных шагов оказалась рядом с парочкой.

— Кристина Андреевна! — радостно удивилась Оля, не отпуская мужской руки, — а мы…

И замолчала, потому что рука Крис, прочертив в электрическом мертвом свете плавную дугу, впечаталась в скулу Димы Валеева.

— Ого, — сказал Васька, мрачнея еще больше, — еще один, да? Нифига себе.

Шанелька, не веря глазам, сделала пару шагов вперед, хотя собралась убежать, но куда убежишь за четверть часа до отправления, а еще, после слов Васьки ей нужно было услышать, что скажет ее лучшая подруга ее недавнему жениху.

— Кристина, — сказал Дима, прижимая ладонь к горящей щеке.

— Что? Девочку нашел, да? Я должна, как идиотка, подпрыгивать, высматривать тебя. Тебе русским языком сказано было. Было ведь? Так ты вместо… вместо… таскаешь свою юницу. Я…

— Криси, — Шанелька схватила подругу за рукав, — замолчи, ну, пожалуйста. Я не понимаю ничего. Ты? И Дима вдруг? Я вообще. Совсем.

Крис вырвала руку, продолжая испепелять взглядом унылого Диму, за которого продолжала цепляться Оля и, к ярости Крис, продолжала улыбаться, явно наслаждаясь ситуацией.

— Оля, — Дима попытался высвободиться, — Оля, отойди, дай мне сказать. Кристине.

— Еще чего, — обиделась Оля, повисая и прижимаясь, — имею право. Дело семейное.

— Продолжается посадка в поезд… — вклинился в беспорядочную беседу голос из репродуктора.

— Семейное, — с сарказмом отозвалась Крис.

— Я хочу в вагон, — попросилась Шанелька, бросая рукав подруги и отходя к мрачному Ваське.

— Нет, — повелела ей Крис, — стой!

— Нет, — встрепенулся Дима, умоляюще глядя на обеих, — Шанелька, послушай!

— Нет, — в свою очередь отказалась слушать Шанелька, хотела добавить, насчет, идите вы куда шли, со своей семейной Олей, но слезы мешали. И вообще все непонятно.

— Димочка, — весело сказала Оля, — поцелуй меня, срочно. А то не успеем ведь.

— Оля, прекрати, — с тоской попросил Дима, — Шанелька, у тебя какой вагон? Кристина, времени семь минут всего! Можно, я скажу?

— Нет! — отрезала Крис, увлекая Шанельку к нужному вагону, — скорее, семь минут всего.

— Да черт! — Дима проорал это так, что остановились все, кто рядом бежал и шел, — минуту хоть! И валите, куда угодно! Я, блин, целую неделю, как заяц. С концерта в кабак, электрички всякие. Пиццерия эта закрытая. Русским! Конечно, русским языком!

— Что? — Крис остановилась, дергая руку, но Шанелька тянула ее, не отпуская.

— Русским языком ты мне передавала, да! Тоже мне, Мата Хари! И куда ни приеду, вы, что ли, там? «Болеро» сидел слушал. Как дурак. В лесу носился, потом замок целовал на этом дурацком кафе. Каждый день почти! Каж-дый день. Я что, марафонец какой? Устроили мне челлендж, это наказание такое, да? Мелкая мстя за подругу? Да еще этот «Витязь», на меня там, как на сумасшедшего. Я с краешку посижу, не прогоняйте, свидание у меня. А там сплошные делегации и миллионеры.

Шанелька стояла, открывая рот и пытаясь понять хоть что-то в сбивчивой и очень сердитой речи Димы. А Крис, видимо, понимала, но при упоминании миллионеров удивилась:

— Подожди. Какой «Витязь»? Я же сказала, «Добрыня»! Русским…

— Языком, понял я. Но мне передали — «Витязь».

— Ты что, ты пытался там посидеть?

— Меня на коврике постоять не пустили!

— Заканчивается посадка на поезд… — бархатно предостерег женский голос.

— Шанелька, — Дима повернулся к утерянной возлюбленной, — Нелечка, давай в поезд, а? Я тебе все расскажу. Олька, не лезь, ты еще тут. Извини. Давай щеку и дуй к матери, она там ждет же.

Оля кинулась на шею, путаясь в распахнутой куртке и звонко целуя Диму в щеки и в нос.

Помахала всем рукой. И вдруг поманила Ваську.

— Ну? Пошли, а то я в переходе каблук сломаю.

Васька вопросительно посмотрел на подруг, Крис поспешно закивала. Шанелька, полсекунды подумав, вернулась, протягивая обе руки.

— Васенька, до встречи! — обняла поперек напряженных боков, не давая увернуться от поцелуя. И отступила, мстительно улыбаясь мрачному взъерошенному Диме.

— И очень зря, — громко заявил тот, когда она величественно проследовала мимо, задрав подбородок, — Олька — моя дочь. Как не очень давно выяснилось.

Он поддержал споткнувшуюся Шанельку, таща ее за собой, забрал у ошарашенной Крис сумку и кинулся к вагону, где проводница уже сердито гремела ступеньками.

— Она тебе расскажет, потом, — заорал из вагона, через голову толстой тетки в форменном пиджаке и куртке, — Кристина, спасибо за помощь! До встречи!

ЭПИЛОГ

После нервных торможений и ускорений, после мелькания сменяющих друг друга светов и пятен ночной темноты, после усталой суеты проводниц, кидающих на кожаные диваны прозрачные пакеты с бельем, и после того, как Дима усадил растерянную Шанельку в купе, потом сбегал к проводнице, и вернулся, после побежал через половину поезда в другой вагон и снова вернулся, брякнул напротив свой рюкзак и сел, вытягивая ноги, поезд успокоился, набрав нужную скорость и убедившись, что рельсы есть и ведут куда надо. Застукал ровно, усыпляя тех, кто попил чаю или на скорую руку перекусил, расстелился и лег, расправляя простыни поверх себя. А за окном уже не было фонарей, неслась мимо темнота, прошитая совсем дальними огоньками, изредка проплывала станция — пузырем света, и снова окно чернело.

Ну, хотела сказать Шанелька, все еще пытаясь уложить в голове неожиданную новость и чувствуя себя героиней то ли бразильского сериала, то ли античной трагедии, ну давай, рассказывай, что ли.

Но после ссоры, так явно похожей на полный разрыв, после своих попыток примириться с новой реальностью без Димы, и наконец, после мстительного поцелуя, подаренного недоумевающему Ваське Конькову, вернуться к нормальному общению было сложно. И Шанелька просто молчала, сидя на своем месте и внимательно разглядывая Диму. Как совсем чужого, вдруг поняла, с холодком в желудке. И испугалась ощущения.

— Я попросил. Чтоб никого к нам не подсаживали. Видишь, поезд наполовину пустой. Ну двое суток, не то, что раньше, сейчас больше самолетом летают. Несколько часов и уже Крым. Если считать с дорогой от самого дома. Если.

Он замолчал. Шанелька подумала и кивнула.

— Ну что ты молчишь? Я бы тебе рассказал, еще тогда. Если бы ты не устроила сцену.

— Я виновата, значит? — изумилась Шанелька, складывая руки на коленях и откидываясь на спинку дивана.

— Нет. И я не виноват. Блин, да не смотри на меня, как Ленин на буржуазию! Ты будешь слушать или нет?

— А я не слушаю, что ли?

— Ты без интереса слушаешь. Как будто тебе все равно. Нелечка, солнце мое родное, я же тебя люблю. Раньше, чем ты, между прочим. Еще когда на трассе там хвостом крутила, в шортах своих.

— Я? Крутила? — праведно возмутилась Шанелька.

Поезд мерно постукивал, везя их дальше и дальше.

— Почему ты слышишь не главное, а? Почему цепляешься ко всякой ерунде? Я за эту неделю устал, как пес. Из-за твоей возлюбленной Крис. И зря ты пацана этого кинулась целовать. Если я вздумал бы ревновать тебя, то уж не к нему. А к подружке.

Шанелька открыла рот, собираясь снова возмутиться. И закрыла его. На бледном лице Димы резко выступали высокие скулы, под глазами легли темные тени. Конечно, это сумрачный свет делает его таким, но все равно видно — устал. А еще он сказал, что любит. И ревновать оказалось не к кому. Главное? Дима сказал свое главное. А она сама? Ведь думала об этом и перебирала номера телефона, пытаясь вспомнить. Именно, чтоб сказать главное.

— Я тебя люблю, — сказала. И замолчала снова, чтоб не жалеть о том, что просилось сказаться дальше. Я тебя люблю, а ты, вот какой ты, я из-за тебя, а ты подумал ли. И далее, далее.

— Можно я к тебе сяду? — Дима пересел, обнял ее рукой за напряженные плечи. И вздохнув, повалился головой на Шанелькины колени, тыкаясь носом в джинсу. Дергая ногами, скинул кроссовки и поджав ноги в носках, устроил их на диване.

Это было так, как там, под высокой крышей вокзала, когда совершенно правильно выпевали свои партии музыкальные инструменты, переплетаясь и создавая гармонию. Не хватало одной крошечной, чистой и важной ноты.

Шанелька вздохнула и положила ладонь на волосы Димы, чувствуя, как уходит ее внезапный испуг. Такие знакомые, чуть жесткие, с колючими кончиками. Родные совсем.

— Как хорошо… — он еще бормотал что-то, и она различала через мерный стук поезда их смешные нежности, которые не нужно знать никому, потому что это только их слова и словечки, для двоих, оказывается, они успели создать целый словарь, тайный, смешной.

— Что?

— Партия стеклянного треугольника, — повторила Шанелька, наклоняясь к Диминому лицу, — вот…

Через полчаса они с трудом оторвались друг от друга, смеясь, поправляли одежду и приглаживали волосы. А потом пили кофе, сидя на свежих простынях, Шанелька у самого окна, Дима, опираясь на подушку, положенную в другой стороне постели. На столике мелко тряслась початая бутылка с газировкой, точками в ней засвечивались пузырьки и гасли, когда наружный свет уплывал в близкое прошлое. Шанелька отхлебывала сладкий кофе, ставила чашку на расстеленную бумажную скатерку, бралась рукой за щиколотку Димы, пробегая по ней пальцами. И улыбалась своим касаниям. Повторяла про себя снова и снова: партия стеклянного треугольника.

— Мы с ней не так чтоб случайно познакомились. У нас друзья общие, ну приятели. Не близкие, так что вроде компания одна, а то, что где-то там и Наталья маячит, я не знал. Олька вообще со всеми дружила, компанейская такая деваха, чебурашка-очаровашка. Еще школьница была. Блин, как подумаю сейчас, по краю ходил, так прям мороз по спине. Потом надоело ей с молодняком хороводиться. Стала мне глазки строить. А мне смешно. Ну куда, совсем же еще пионерка. А у них в таком возрасте азарт, я по своей Эльке знаю, лет с пятнадцати бывает загон, кажется, если сиськи выросли, то им отказа быть не должно. Так что я ее отшивал вежливо, а послать как-то не мог. Жалко было все время. Вроде и нахалка, но не дурочка. Ну и еще почему-то. Реально как-то чувствовал себя ее старшим братом. И еще… Мне с ней правда, хорошо было. Голос крови, что ли. Боялся за нее, думаю, влезет куда, обидят, всю жизнь будет раны зализывать. Пожалеет, а поздно уже. Так что, когда мы с тобой познакомились, с ней уже пару лет дружили крепко, все знали, Дима с Олей друзья-приятели-партнеры. Ей оно гордо, она мной козыряла. Ну, а мне… Мне лестно. Уж такие мы, мужики. И не было ничего, и быть не могло, я не позволил бы, но все равно — гордился, как дурак. Если вместе куда ехали, к примеру. На пляж там. Нелечка, извини. Мне важно, чтоб ты понимала.

— Дурак, — согласилась Шанелька, — не понимаешь ты другого. Она тебя все равно раскрутила бы. Выждала бы время и… А ты потом волосы рвал и причитал, не виноватая я, он сам. В смысле, сама.

— Откуда знаешь? Сама такая была, да?

— Ну, была. Только я уже умная, потому что старая мудрая черепаха.

— Никакого потом не было бы. Потому что потом появилась ты. Сидела в машине, там на бензоколонке, а я мимо прошел. Вот думаю, везет кому-то, такая фемина роскошная. В маечке и в шортах, волосы светлые на всю спину. Но не девчонка совсем.

— Так что ты боком, боком и мимо.

— Тормоз, — согласился Дима, щекоча ей бедро пальцами ноги, — я не понял, что вы две подружки путешествуете. Думал сперва, мужичок твой отлучился. А потом уже, ничего себе делишки, журналистки столичные. Штучки.

— Давай про Олю. Про нас успеешь еще.

— Угу. А давай у нас про нас будет лет сто. Или двести!

— Да.

Он поворочался, закинул руки за голову. Поезд покачивало и лицо, неразличимое в темноте, покачивалось на фоне белой стены.

— Когда ты появилась, Олька, конечно, взревновала. Я ее пару раз осаживал крепко, потом поругались, потом помирились. Я ей сказал, будешь влезать в нашу жизнь, забуду, как тебя и зовут. Ну вот. А потом, это летом уже, когда я предложение. Тебе. Она мне прислала письмо, кучу фотографий, мол, смотри, как я классно без тебя провожу время. Парни там всякие, студенты. Я листаю, думаю, надо ей позвонить, чтоб глупостей не натворила. Ты чего усмехаешься?

— Оххх. Какие же вы эгоцентристы! Прям таки из-за вас женщины и совершают глупости и всякое-такое!

— Нелечка! Мы не о женщинах. А про девчонку с ветром в мозгах! И вот открываю я следующую фотку. А на ней моя бывшая девушка, Наташка, в обнимку с Олей. Прям сестренки. Смеются, довольные такие. И подпись, мол, ни за что не угадаешь, это я с мамой, она приехала погостить. Вот какая я буду через двадцать лет, завидуй. У меня сердце провалилось. Реально похожи, а я проморгал, все удивлялся, почему мне с ней, как с родной-то. Волосы, конечно, разные, ну Наташка всегда стриглась под пацана, и фигура у нее помощнее, и рост побольше. Но когда рядом, то и видно. Мне аж плохо стало, когда подумал, что мог романчик поиметь с дочкой своей бывшей. Звоню Ольке. А чего ж ты, говорю, с отцом живешь, а мать отдельно? А говорит, у них европейский брак, каждый сам по себе. Они, говорит, вместе жили, только когда я родилась и потом еще пару лет. И тут я испугался. Мы с Наташкой учились вместе. Потом как-то не сложилось, она мне типа предложение сделала, хочу говорит замуж. И ты должен. А я на дыбы, чего я должен, никому я ничего не должен! Мне говорю, всего двадцать. Она документы забрала и перевелась. А я через два года женился. Ну там все неважно было, с самого начала. Вот, думаю, накрутил так накрутил. Наташка один раз приезжала. Встретились. И уехала. Понимаешь, Нель, с женой у меня неважно, я понадеялся, а вдруг все же был дурак и упустил Наталью-то. Но оказалось, сменяю шило на мыло. И не стал. Менять.

— Вы переспали, да?

Шанелька взяла со скатерки чашку, отхлебнула и поставила, качнувшись вместе с вагоном. Прикусила губу. Рука дрожала, вот глупость какая. Дела давно минувших дней. А еще она старая мудрая черепаха. Ну, пусть не старая и вовсе не черепаха, но от Ольки и двадцатилетней Наташи, а также от молодого и глупого когдатошнего Димы отличается тем, что тащит на спине груз собственных ошибок, ценных тем, что их можно перегнать в собственный жизненный опыт. Польза от которого — не возмущаться чужими промахами и не упрекать за них.

— Да, — неохотно ответил Дима, — я же сказал. Понадеялся. И вот когда фотку увидел, то тогда и подумал, отвлеченно так, она же могла быть моей дочерью. Тьфу ты, думаю, точно, могла бы. Могла? И так и сел, с телефоном у щеки. Стал Ольку спрашивать про отца, ну так, осторожно. Я же его знаю, солидный такой дядя, бизнесмен, наш спонсор, все перед ним хвостами метут, Олька еще и поэтому балованная такая. Но она уверенно так, мол, папка. Мой папка. Мой стариканчик. Вот говорит, как хорошо, забабахал себе такую дочку, на старости лет, молоток. Так что я понял, мне нужно с Наташей повидаться. Поговорить. По секрету от Ольки. И тут начался цирк. Олька после тебя решила, что я западаю на ровесниц. Фиг тебе, говорит, с мамой не познакомлю, ни за что! Я ее сам нашел. В дурных этих одноклассниках. Списался. Спросил. Она мне язвительно так, поздно ты спохватился, Димочка Валеечка. А надо было мне сразу приехать, с младенцем, и у тебя второй женой поселиться. Но я получше партию сделала и теперь у нашей Ольки нормальный отец, а не постаревший пацан на раздолбанном жигуленке. В общем, чугунком меня по котелку. Выяснил, что Олька все же моя дочь, а еще — отец и не знает, что он неродной ей.

— Все же это бразильский сериал, — задумчиво подытожила Шанелька, — хотя можно выкрутить из него и греческую трагедию. О, дочь моя! Извини. Я шучу, чтоб голова не лопнула.

— Ладно. Я сам не знал, как мне быть. Ты светишься вся, я как дурак предложение сделал, сам же настоял, помнишь, ты не хотела. А оно как пошло разворачиваться. И Олька с катушек съехала, стала мне звонить постоянно, в истериках. Люблю, говорит и жить не могу, и приеду, чтоб с Нелли Владимировной говорить, чтоб она не отбирала тебя, у меня. У нее, то есть.

— Так и звала, Нелли Владимировна? — уточнила Шанелька.

Дима кивнул, потянулся, касаясь рукой ее руки:

— Ну да. С подколочкой, насчет возраста. Нервный вышел у нас разговор. И тут я не выдержал, думал, голова треснет, так все свалилось на меня. Возьми и брякни, ты моя дочь, чтоб ты знала. Какие могут быть любови, девочка. Подожди, Нель. Не убирай руку. Сам понимаю, наверное, не имел права. Считай, свой груз на девчонку свалил. Но я сгоряча, от страха, что она глупость какую совершит, а я и помешать не смогу. А еще знаешь, так много думал и прикидывал, что честно, забыл, о чем молчать, а что сказать можно. Ну и приплыли. Как дочь? А папа? А мама почему мне? И трубку бросила. Я тогда ночью сорвался, искал ее. Ребята плечами пожимают. Вчера там видели, позавчера вроде в другом месте. Гонялся неделю. Потом звонил без конца. Потом, это уже совсем вот к свадьбе, узнаю, уехала в Москву. К матери, значит. И как раз мы с тобой. Поругались. Я сказал тогда, что придется отложить. Да еще клял себя. Думал, узнаешь, сама меня выгонишь с треском. Ты пойми… не мог я, пока все это в воздухе зависло. Как я мог? Ляпнул ей, жизнь всю переворотил, а сам радуюсь, женюсь тут, свадьбу гуляю, по Крыму мы с тобой путешествуем. Как я мог? В общем, пока ты в обидах молчала, и я решил, ну тоже помолчу, сперва найду Ольку, поговорю с ней и с матерью ее. В конце сентября и сорвался, поехал. Поимели разговор, вместе, нелегкий. Договорились, что мужу Натальи ничего рассказывать не будем, пусть хоть он нормально живет, без дурных мыслей. Олька еще взбрыкнула, а откуда ты говорит, знаешь, мам, что именно он? Кто тебя знает, с кем встречалась, а я его люблю, пусть делает тест на отцовство. Столица, все тут есть, давай, поедем в клинику, сделаем. Ну тут уж я встал и наорал на нее. Как на вокзале сегодня. Ты говорю, будь хоть чьей дочкой, я все равно люблю Шанельку. На ней и женюсь. Стал тебе звонить в тот же день. Пока дамы, значит, столичным шоппингом занимались, я выяснил, что ты меня из своей жизни напрочь выкинула.

— Из телефона, — поправила его Шанелька, — всего-то из телефона. Герой. Не путай мобилу с жизнью.

— А я и не путал. Позвонил тебе домой, с мамой пообщался. На другой день снова позвонил. Тут она мне и сказала. Про Кристину. Тебе говорит, Дима, привет от Кристины, и если хочешь свою драгоценную в Москве встретить, то такого-то числа мы с ней в театре будем, а еще в концертном зале, а на следующий день… не помню, где, но на бумажке записал, как тот школьник. Кричу, дайте мне телефон ее, Кристины, я сам позвоню. А она ядовито так, а нету. Кристиночка сказала, если любит, найдет нас. Сказала, звони почаще, будешь новости узнавать.

— О Господи! — Шанелька снова сунула чашку на стол, чтоб не мешала жестикулировать, — черт и черт! Так это она тебя высматривала? Везде и кругом? Цирк.

— Вам цирк, — сердито сказал Дима, — а мне сплошные марш-броски. Мало того, что я нифига в вашей этой Москве не знаю, так мама твоя еще и умудрилась пару раз переврать. Я на четвертый день вообще решил, что Крис меня за нос водит…Театр, угу! Я к концу спектакля успел, топтался на входе. Вас нет.

— Мы спасали кота.

— Молодцы! Болеро это. Сидел там, вертел башкой, на меня шикали, потом бегал вокруг дворца этого. Ни телефона не знаю, ни адреса!

— Мы спасали испанца Просперо.

— Чего??? В смысле кого это?

— Потом расскажу. И вообще, радоваться должен, такая культурная программа. Я вот «Болеро» так и не услышала в концертном зале. Только на вокзале детишки исполнили. Ой, это же как в анекдоте, слышала я ваше болеро, мне его на жд вокзале напели. С партией стеклянного треугольника. Димка, а я ведь всю голову сломала, что такое с моей Криси.

— Ладно. А в клубе этом ночном, там вы кого спасали? — Дима засмеялся своей шутке, меняя позу и снова укладываясь головой на Шанелькины колени, укрытые простынкой.

— Крыс, — смиренно повинилась та, — числом девять штук малышей, от бестолковой хозяйки. Ты и туда приезжал?

— Крыс? Да вы просто выездное мчс какое-то! Могла бы хоть один денек выделить — спасти влюбленного в тебя мужчину! Я же лучше крыс! И лучше кота и, тем более, лучше какого-то там испанца.

— Не скажи. Насчет крысят Криси с тобой не согласится. Они, разумеется, лучше. А сегодня? Тоже по наводке Крис? Или чисто случайно явился на вокзал ехать в том же поезде?

— Про вокзал мне твоя мама сказала уже сама. Вот говорит, Нелечка приезжает такого-то числа, мы ее с поезда встретим, тогда, Дима и звони, я ее к телефону позову. Так что, я сразу билет и купил. Чтоб в поезде тебя в угол загнать и не пущать никуда. Спасительница мира.

— Загнал, — Шанелька поправила занавеску, куда бил свет фонаря — поезд встал на какой-то платформе, мимо запертых дверей купе топали грузные шаги и трещали колесики сумок.

— Да. Иди сюда, Нелька-Шанелька.

На столе глухо звякнула упавшая чашка, разливая на белую скатерку темные капли кофе.

* * *

Совсем глубокой ночью Шанелька встала, потянулась, прогибая ноющую спину. Вот незадача, четыре койки в купе, а спать вдвоем на одной ужасно неудобно и тесно. Не сдвинешь кровати.

Качаясь вместе с вагоном, она сходила в туалет, намыливая руки, смотрела на себя в узкое заляпанное белым зеркало. И нравилась сама себе — с бледным лицом, с блестящими серыми глазами, и губами, нацелованными до открыточной яркости. Улыбаясь, поправила вьющиеся волосы, взбивая их пышнее, чтоб закрывали плечи и шею.

Потом вернулась, поцеловала спящего Диму в висок, дыша запахом его волос. Села рядом, осторожно убирая опрокинутую чашку. Собралась скомкать и выбросить бумажную скатерку, но замерла, разглядывая темное пятнышко неровных очертаний. Как остров на карте, которая почти вся еще белая, но если жить дальше, то на ней обязательно появятся еще острова. Материки. Горные хребты, долины и реки. И необязательно от неловко поставленной чашки. Можно взять цветной фломастер. Перо, обмакнутое в синюю тушь. И рисовать то, что приснится, добавляя к недавно рожденному острову новые и новые очертания мест, на новой карте Шанельки.

* * *

… «Лодка Луны в средней четверти ночного пути скрылась за облаком, чьи очертания схожи с морским зверем Кшаат»…

Перо скрипнуло, с кончика сорвалась капля, блеснула в неровном свете черным глянцем и растеклась по светлому полю свитка.

Советник Даэд, страж третьего часа после заката, убрал руки со стола, пристально глядя на очертания капли, на том самом месте, где должно бы встать следующее написанное слово.

Как быть? Все в этом мире — знаки. И не зря капля скрывает путь слову, как скрыло путь Луны облако, схожее с морским зверем Кшаат, вздыбившим острый гребень над вислой зубастой мордой.

Время текло мерно, плененное медленными каплями, ударяющими в бронзовую пластину. Но время не бесконечно, знал советник Даэд, когда все капли ударятся и утекут, стеклянная сфера опустеет, а наполнять ее строго отмеренной родниковой водой уже не ему. В покои перед опочивальней войдет советник Эннеус, страж четвертого ночного часа. И дальше все знаки и сон принцессы будут хранимы им.

Десять ударов капель думал Даэд, а после встал, укладывая перо в желобок подставки. Поднял смуглые руки, отягощенные кольцами, и хлопнул, качнув широкими рукавами. Прикрыл глаза, слушая, как в коридоре шуршат шаги, быстрые, но тихие, очень осторожные.

Узкие глаза Даэда открылись, когда все шаги смолкли. Руки соединились перед лицом в знаке принятого решения.

— Двадцать капель тому, — сказал Даэд согнутым спинам и черным, гладко убранным головам, — весна почтила нас прибытием своим, и стоит в ночном небе, дожидаясь позволения сменить зимние холода.

Он замолчал, будто ожидая вопросов и возражений, ведь в обычные годы весенняя ночь случалась намного позднее, но ни одна склоненная голова не поднялась и ни одна спина не шевельнулась.

— Знаки, — сказал Даэд, опуская руки, так что парчовые рукава скрыли их до кончиков отполированных ногтей, — я вижу их и читаю. Мне нужны девять девушек и три юноши. Один — с письменным прибором. Принцесса Неллет расскажет нам свой первый весенний сон.

Головы поднялись, переглядываясь, люди менялись местами, в полной тишине, размеченной ударами воды о бронзу. И через три медленных удара перед советником Даэдом стояли девять девушек с туго убранными в косы волосами — черными, русыми, рыжими, на каждую голову накинут край тонкого покрывала. И трое юношей, преданно глядя, пылали густым румянцем по смуглым щекам. Шутка ли — из тысячи комнат большого дворца, где целыми днями и ночами работали тысячи слуг и помощников, — всего троим попасть в верхнюю подлунную опочивальню. И может быть, увидеть своими глазами, как просыпается принцесса Неллет, и даже услышать ее сон. Первый весенний сон нового года.

На лестницу советник Даэд ступил первым. Узкой ребристой змеей вилась она по спирали, прижатая к мощным квадрам белого камня. Без перил, в сто пологих витков от земли, и правую руку советника освещала Луна, повиснув над острым куполом башни, а левый локоть касался стены, шурша по ней жесткими складками парчи.

Советник не торопился, заботясь, чтоб идущие ниже не сбились с мерного шага — земля была так далеко внизу, что под ногами проплывали редкие облачные пряди. Пятью ступенями ниже, ступая шаг в шаг, мерно шла вереница фигур, блестели гладкие волосы, сверкали вышитые края рукавов и накидок. Двадцать витков, думал советник, в каждом — много шагов, есть время подумать, но каждый виток все уже и уже. В покоях стражей ночных снов скоро появится Эннеус. Разглядывая кляксу на свитке, выслушает доклад начальника охраны. Поймет ли он, что это не просто капля чернил, и что Даэду не было времени записать правильность знака, ведь облако видом, как морской зверь, уже изменило себя и стало походим на что-то другое. Осталась лишь капля, что сорвалась с пера, и выглядит просто небрежностью пишущего. Но точно ли это был знак? Теперь только сон, рассказанный принцессой Неллет, подтвердит или опровергнет решение Даэда.

* * *

Вагон сильно качнуло. Проплыли за светлой занавеской звезды фонарей, шум стих, сменяясь другим шумом: голоса, шаги, длинный скрип купейных дверей и глухие щелчки замков.

Шанелька подняла голову, прислушиваясь и протянув руку, отвела край занавески. Над фонарем, над черной плоскостью навеса, укрывающего серый бетон платформы, висела луна, вернее, половинка, чуть прогнутая, похожая на толстую уверенную лодку, белая и сверкающая. На экране нетбука толпились черные буквы, вытягивались ровными строчками, а рядом, сдвинутая в сторонку, лежала бумажная скатерка с темной кляксой. Что это, подумала Шанелька, всматриваясь в очертания, я подумала — остров. Верно ли догадалась? Или это тот самый морской зверь Кшаат? А может, это сердце черного бурана, который возник в пустыне на краях освоенных земель и крутится, поедая пески и вырванные деревья, набирается сил, прийти туда, где пока не ведают о злой угрозе. Точно ли это знак? И — какой? Это знает лишь девочка, что спит на самом верху белой башни, в лунном свете похожей на вытянутую морскую раковину. Узкую раковину, уходящую в небо ажурным острием, венчающим каменный цветок покоев принцессы.

— Шанелька? Ты что не спишь? — голова Димы приподнялась, темная на фоне белой подушки. И снова опустилась, показывая профиль с коротким носом и блик на плече, с которого сползла простыня.

Шанелька, улыбаясь, подождала, когда он зевнет, стукнув зубами и простонав от удовольствия. Пересела от столика на его койку, нагибаясь к щеке, поцеловала легко, чтоб не разбудить совсем.

— Спи, кот мой теплый. Я скоро лягу.

…Спящая Неллет, дочь без родителей, принцесса без королевства, которая видит то, чего не дано увидеть другим.

Content

Блонди Елена
ШАНЕЛЬКА И КРИС

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

ЭПИЛОГ