Блонди Елена

ЦВЕТОК ДЛЯ ДВОИХ

Посвящается Лен-Лён, за то, что с ней — светло

Глава 1

А самое прекрасное — тишина.

Шанелька села удобнее, по своей привычке устраивая на мягком сиденье стула согнутую ногу, взялась за колено обеими руками и замерла, стараясь дышать, как можно тише.

Конечно, это нельзя назвать полной, совершенной тишиной, но — удивительно, дальние звуки только подчеркивали маленькую ближнюю тишину, она ощущалась, как прозрачная вода, налитая под самые края тонкого стакана.

Там, далеко, за переплетением веток и резных темных листьев, слышались голоса, плеск воды в бассейне, смех и крики детей. Чуть ближе — шаги за стенами, звук открываемых дверей, шелест встряхиваемой ткани: все это было, да, но очень изредка и вне маленькой тишины, которую обнаружила Шанелька за окном своей спальни. Вернее, полукомнатки небольшого отеля, с дверным проемом, забранным легкой шторой, который уводил во вторую часть спальни, где поселилась Крис. И за пару дней обе так славно обжились на новом временном месте, что казалось — они дома, и жили тут всегда.

В самом номере тоже стояла тишина. Тихо шелестел на стене кондиционер, еле слышно шуршала еще одна штора, которая отделяла крошечную кухоньку от такой же крошечной прихожей. И там, за кухонной шторой так же шепотом работал холодильник и нежно звякали чашки. Потом Крис зевнула. Очень громко. Шанелька вздрогнула, вываливаясь из настроения, как монета из дырявого кармана. Засмеялась, вставая и одергивая просторную футболку.

Крис варила кофе, елозя туркой по маленькой электроплите на две конфорки. И временами зевала, с пристаныванием, так сладко, что турка дергалась в руке, почти соскакивая с раскаленного металлического круга.

— Все еще не выспалась, — сокрушенно отметила Шанелька, усаживаясь за прохладный стол и придвигая к себе деревянную доску с кубиком сыра, — где у нас нож, сейчас я его…

— Уже почти, еще пару дней, — Крис снова зевнула, приподняла турку с шапкой коричневой пенки и бережно разлила угольно-черный кофе по двум вместительным чашкам, — Тимкина, что ль?

Ставя чашки, кивнула на злобную харю какого-то героя комиксов, дополнительно растянутую Шанелькиной грудью.

— Не Димкина, — кивнула подруга, — Тимкина, да. Это человек-баклажан, видишь, сиреневый какой? На самом деле его даже как-то зовут, но я забыла.

— Эк глаза вылупил, — Крис села, запахивая тонкий халатик и ставя смуглую ногу на перекладину, взяла лепесток сыра с доски, — и какой же теперь у тебя размер сисек?

— Не трави душу, — Шанелька было расстроилась, вспоминая округлившиеся за последний год бедра, но тут же повеселела, — третий. Круто, да? Я теперь могу всякие декольте. А-ля озорная пастушка.

Крис чуть раскрыла халат, демонстрируя смуглую ложбинку. Засмеялась, цитируя фразу из старого мультфильма.

— Теперь, как я!

Потом они молча пили сладкий кофе, разбеленный молоком, заедая его сыром и бутербродами, намазанными кунжутным хумусом. И уничтожив по две изрядных чашки, со вздохами откинулись на спинки стульев.

— Ну? — Крис разворачивала маленькую сувенирную шоколадку — их оставляли горничные после каждой уборки, заодно воздвигая на постелях лебедей, скрученных из свежих простыней и осыпанных алыми лепестками каких-то местных цветов.

— Сегодня? Начинаем? — Шанелька тоже потянулась за шоколадкой.

— Я не о том. Туда поедем дня через два, когда высплюсь. Я хочу услышать, что у тебя в жизни происходит. Ты чего так обрадовалась, когда я позвонила тебя похищать? Семейные женщины так не радуются. Вернее, радуются, если с мужем прожили уже триста лет и друг другу обрыдли. А ты-то. Вы с Димочкой год всего живете.

Шанелька повертела в пальцах шоколадный квадратик. Положила на блюдце, поднесла руку ко рту, слизывая растаявшие шоколадные черточки. Но подруга ждала, и она вздохнула, поднимая на внимательную Крис серые глаза, опушенные густыми ресницами.

— Я… я не знаю. Правда. Криси, я же не девочка сопливая, чтоб ждать, ах романтика, ах розовые сердечки и букеты в окно каждый день. Но то, что у нас… Понимаешь, оно такое… Совсем никакое!

Шанелька закинула в рот шоколадку, толкнула языком подальше за щеку. Опустила голову, вертя в руках пустую чашку. Снаружи кто-то быстро и вкрадчиво прошел, сначала приближаясь, потом шаги удалились вверх по диагонали. Сосед в номер за нашим, машинально отметила Крис, дожидаясь слов подруги.

— Я знаю, нужно готовить еду, я умею, ну сама видишь, — Шанелька обвела по воздуху грудь и бедра, — вон какая баба на чайнике стала. Стирка, уборка, тыщи и тыщи мелочей, они съедают все дни. Ночью я пишу. Ночами. И все бы нормально, я и не против, если бы вся эта нудьга прерывалась временами. Ну, как вначале. Захотели и, хлоп — уехали на другой конец Крыма, новый год встречать на пустом берегу. Захотели — еще куда. Да просто выйти вдвоем, без всякого повода, пройтись и с мороженым посидеть в парке, на травке. Или покормить лебедей зимой. Или поехать на обрыв и пускать мыльные пузыри на закате, чтоб светились. Я дура, да?

— А он не хочет? — последний вопрос Крис решила считать риторическим.

Шанелька пожала плечами. Человек-баклажан скривился в сочувственной гримасе.

— Говорит, да. Хочу, говорит. Но постоянно находит всякие отмазки. А я не могу ругаться, смотри, он все делает по дому, а еще притаскивает тортики или виноград. С Тимкой они в гараже зависают, ковыряют бедную его фуриозу. Но я же не хочу, чтоб все радости — только пожрать вкусного! Мне нужно совсем другое. Но фишка в том, что это нужно — мне. Понимаешь? Я не могу заставить его захотеть моих желаний. Я правильно выразилась?

— Очень поэтично, — подбодрила ее Крис и придвинула к себе вазу с кстати виноградом, — и я тебя очень даже понимаю. Но понимаешь, Нелькин…

Она помолчала, обдумывая.

— Понимаю, — не дожидаясь, согласилась подруга, — я слишком много жду от семейной жизни. Она просто обязана быть серой тоской, потому что взрослые люди еще могут раз за зиму раскачаться и пойти покормить голодных птичек. Но пускать пузыри в море с обрыва, чтоб смотреть через них на заходящее солнце — нет-нет, никогда! Ибо это непосильная задача, труднее, чем в космос слетать. Меня интересует другое. Почему люди так покорно соглашаются жить в скуке, а? Отвергая миллион маленьких бесплатных и таких доступных радостей? И все превращая в жратву, просмотр кино и по гостям, по гостямм… ах да, еще футбол и в Димочкином случае — гонки по крымским дорогам со своими «Фуриозо».

— Шанель. А ты уверена, что ему — скучно? — мягко спросила Крис.

Молчание подступило вплотную. Притих шелест холодильника, никто не пробегал мимо по узким лесенкам, шлепая резиновыми тапками, и даже крики отдыхающих смолкли за ветками и лианами.

— Вот мы и сделали круг, — расстроилась Шанелька, запуская пальцы в длинную кудрявую гриву и собирая волосы на затылке, — как я сказала? Я не могу заставить его пожелать того, что нравится мне. А сам он, оказывается, вполне удовлетворен и ему не скучно. Убери от меня шоколад, пожалуйста.

— Нам еще принесут, — отмахнулась Крис, ощипывая тяжелую черную гроздь, — и кстати, насчет «удовлетворен» и «убери». С сексом у вас все ок? Или он, как Костя тьфу на него Череп, гнобит тебя за пару лишних килограммов?

Шанелька одернула футболку, затянула в талии, заставляя человека-баклажана расплыться в дурацкой улыбке.

— Да он с меня не слезает. В перерывах ревнует к столбам. Как прорвало его. с ревностью этой дурацкой. Похоже, Димочка Фуриозо, любимчик юных спортивных девочек, оказался ценителем зрелой женцкой красы.

— Угу. И беспокойным обладателем. А чего тогда шоколад убирать?

— Я сама хочу! — оскорбилась Шанелька, — держать себя в норме. Хотя, знаешь, ужасно прикольно я себя ощущаю. Мне действительно плевать, на сколько килограммов я тяжелее, например, его дочечки Ольки и ее подружаек. И выглядеть со спины на двадцать я в свои почти сорок просто не хочу. Ой, я тебе не рассказывала, как напугала школьников! Они за мной бежали, с воплями «девушка-девушка!» потом обошли, увидели лицо и рванули вперед молча. Там некуда было свернуть. Так что прибавили скорость.

— Маленькие тупицы, — проворчала Крис, вставая и снова сладко зевнув, — Нелькин, хорошо, что рассказала. Я конечно, не магистр Йода, но ты сама знаешь, запросы мирозданию нужно четко формулировать. А то мне временами кажется, мироздание сильно похоже на тебя. Пускать мыльные пузыри на закате ему нравится больше, чем присматривать за страждущими.

— Но-но, — обиделась Шанелька, тоже вставая и прихватывая со стола маленькую гроздь винограда, — ты просто не знаешь, как это может быть здорово. А мироздание понимает. Ну что, загорать?

— В шезлонгах, где тенек, — кивнула Крис. И снова зевнула, — я там еще немножко посплю.

Через полчаса они уже валялись в шезлонгах под трепещущей тенью косматой пальмы, с наслаждением подставляя голые животы теплому январскому солнцу. Шанелька выдвинула свой лежак из тени, стараясь догнать загаром смуглую даже среди зимы подругу, и закинув руки за голову, лениво наблюдала, как у самой воды на белом песке возятся дети в панамках, а чуть дальше бегают у прибрежного бара живописные, еще более смуглые, чем москвичка Крис, официанты. Лежала и думала, стараясь унылые мысли прогнать, но они возвращались, как только дрема смыкала ей веки.

Вот же, сердито сопротивлялась мыслям Шанелька, почему до сих пор невозможно смотреть сны по заказу. Не может быть, чтоб такого ученые еще не придумали. Прекрасно было бы. Заказала — увидела. Что-то такое, чего не хватает в обыденной жизни. И пусть бы продавали заказные сны, как интернет на дом. А еще — купила абонемент, сразу на месяц. К примеру.

— Интернет… — она села, спуская босые ноги на теплый песок. Облизала горящие от купания в солонющей морской воде губы.

— Криси? Я сбегаю в номер, обещала Димке поговорить, по вотсапу. А то Тимофей только сегодня утром оплатил.

— М-м-м, — ответила неподвижная Крис, не открывая глаз.

Шанелька встала, затягивая подмышками парео и с любовью оглядела дремлющую подругу. Та лежала, контрастно темная на белом полосатом шезлонге, будто вырезанная из дерева статуэтка. Хрупкие плечи, маленький подбородок, тяжелая грудь в лайкре купальника, и на зависть тонкая талия, переходящая в круглые бедра индийской танцовщицы.

Шанелька пощупала свои бока и вздохнула. Ну почему, если она сама пухнет от домашних обедов и ужинов, то лишний вес копится и на талии тоже? Раньше такого не было. Наверное, потому что она когда-то родила сына, а Крис все еще ходит, как они смеялись «в девках».

Уходя с пляжа, она вспомнила, на столе в номере остался чудесный вкусный виноград, и решила о талии подумать попозже.

Связь была. Такая хорошая, что получилось совершить видеозвонок, как и хотел Димка.

— Ну? — сказал выжидательно, со странным выражением лица глядя куда-то за Шанелькино ухо, — как устроились?

— Прекрасно! Я тебе сейчас снаружи покажу, упадешь! Это не корпус, а какая-то мини-Хоббитания. Нам предлагали номер в большом, там три этажа, веранды, балконы, но я, когда увидела эту часть отеля, офигела просто. Как Тимка, нормально? Кота не забываете кормить?

Болтая, она держала смартфон перед собой, пытаясь поймать взгляд мужа, но в конце-концов прервала сама себя.

— Ты меня слушаешь? Эй, Дима Фуриозо? Или привидение увидел? Я выйду сейчас, покажу домики снаружи.

— Подожди, — у Димки вытянулась шея, — а что это там? На кровати. Это твоя постель, да? Или Кристины?

Шанелька послушно обернулась, потом повернула смартфон, показывая постель, на которой торчал свернутый из простыни лебедь, осыпанный лепестками.

— Моя! Здорово, правда? Они каждый день стараются, как только мы с Крис уходим купаться. Тут можно завтрак сделать прям в номере, а обедаем мы в ресторане, но мне там не очень…

— Ее покажи, — перебил Димка.

— Что?

— Я говорю, ее кровать покажи!

— Да что с тобой? — у Шанельки задрожали пухлые губы, — что за допрос? Ну вот, на тебе ее постель!

Она резко пересекла маленькую комнату, откинула штору, суя смартфон в сторону такого же лебедя на постели Крис. Наклоняясь, взяла одну из маленьких шоколадок, которые были щедро рассыпаны среди цветочных лепестков.

— Узрел? Еще вопросы будут?

Димка молчал, а Шанелька вдруг с печалью поняла, что даже смотреть на неясное, искаженное маленьким экраном лицо любимого супруга ей не хочется. Но черт же побери, что вообще происходит?

— Нелли, ты меня, конечно, извини. Ты вчера мне писала, распиналась, как там прекрасно и здорово. И фотки выслала.

— И что? Ты, кстати, не ответил, как там мой сын и как там мой кот?

— Ты их сама-то смотрела? Фотки свои.

— Я? Конечно. Кажется. А, нет. Мы сразу купаться ушли. А что такое-то?

— Так посмотри, — язвительно сказал Димка, щуря и без того узкие степные глаза, — тогда и побеседуем.

У Шанельки запылали щеки. Она бросила шоколадку на стол и села, ерзая полуголой задницей по холодному пластиковому стулу. Отключила вотсап и, сосредоточившись, стала листать отправленные вчера фотоснимки. Он, что не понимает? Сперва ей пришлось срочно собираться, потому что Крис со своим похищением свалилась на подругу, как снег на голову, потом так же срочно ехать жутким автобусом в Москву, целые сутки мучаясь в неудобном кресле. А там, не успела она опомниться, как уже мчались в аэропорт, проходили таможню, ждали посадки, немножко летели, удивительно коротко — из суровой московской зимы попав через три часа в бархатный мрак египетского вечера, там стояли в очереди, оформляя визы в паспортах. Потом долго ехали автобусом до побережья, заселились, полдня дрыхли, измученные сменой климата и часовых поясов. И сразу же, как проснулась, она попробовала связаться с домом, и тут, ой, здрасти, нет связи, шестнадцатилетний сын не сумел оторваться от очередной пассии, чтоб вовремя оплатить интернет. Но она честно наснимала внутренности номера, хотя, если совсем честно, сперва они с Крис выкупались, позагорали, посетили ресторан, выпили в баре по коктейлю, купили себе всяких вкусностей на ужин… Но все равно фотки ее домашние увидят только сегодня, рассудила Шанелька. И думала, порадуются за нее. Ладно, Тимофей в состоянии новой любви, но Димка порадуется. А он…

Под пальцем плавно мелькали яркие картинки. Полукруглый вход с арочкой, увитой цветными плетями бугенвиллии, кадки с юккой по бокам, крошечный столик и два кресла сбоку от двери в номер. Налево — кухня за светлой шторой. Прямо — такой же полукруг входа в спальню, которая разделена на две полукомнаты необычно скругленными стенами, будто это внутренность огромной раковины. В каждой комнате круглое окошко. У Крис оно выходит на макушки пальм и других райских деревьев, за которыми — синейшая синева моря вдалеке. А в окошке Шанельки — темные заросли крошечного садика, разбитого на терраске. Почти висячего, с маленькими газонами, заросшими фикусами и прочими изысками, с плитчатой каймой, плотно уставленной горшками, в которых — снова цветы, цветы и лианы. Прекрасный вид, от которого она с трудом отрывалась, даже чтоб уйти к морю. Но, конечно, уходила, нечасто ей выпадает счастье купаться в теплом южном море посреди зимы.

Жаль, но на снимке тайный садик Шанельки совсем не получился: темные пятна с яркими кляксами цветов — белых, красных и желтых. Жаль, что она не умеет рисовать, а то бы. Но зато умею писать, успокоилась Шанелька, пролистывая картинку, значит, нужно за эти дни запомнить тайную сказку, как следует.

Так. Что у нас дальше. Палец тронул экран, вызывая красивенькую, но скучную после цветочных радостей фотографию. Душ, умывальник, унитаз, три огромных зеркала на стенах кокетливого санузла.

— Э… — Шанелька сглотнула, разглядывая отраженную в зеркале фигуру.

На фотографии, и так неважного качества, слегка смазанный силуэт был еще и отражением. Но все равно видно, что это не Крис и не сама Шанелька. Если конечно, вчера Крис не отрастила себе ясно видимую на орлином профиле черную бороду.

Шанелька увеличила снимок, напряженно всматриваясь. Что за…

Коричневокожий красавец с копной небрежно заколотых дредов стоял в профиль, подняв руку куда-то за край кадра. А на плече — полотенце? Он там голый, что ли, стоит? Вернее, тут.

Шанелька перевела взгляд на двери санузла, словно боялась, что отраженный мачо прямо сейчас выскочит, размахивая своим полотенцем.

И с облегчением выдохнула, снова тыкая пальцем в кнопку видеозвонка.

— Димка? Алло! Ты тут? Тебе меня видно?

— Ну? — хмуро откликнулся далекий Димка, насупленно глядя на радостное лицо жены.

— Ты про парня этого? Господи, какая ерунда. Это же горничная. Ну, вернее, горничный наш. Абдул. Стюард, короче. Мы уходили, а он как раз притащил полотенца свежие. Они тут каждый день меняют полотенца, прикинь.

— Ты мне писала — горничные. А он? Это же мужик!

— Дима. Не мели чепухи. Я что виновата, что у них в отеле обслуга исключительно мужского пола? У них не работают женщины в номерах! Наверное, шариат не позволяет, или что там еще. Мы его вообще не видим, этого горничного. Приходит, когда нас нет.

— Почему он голый? И с дредами?

— Он не голый! Это майка такая. Ну, майка у него, открытая. Там если внимательно посмотреть, рукав прикрыт полотенцем. Поэтому кажется… Как эти снимки, помнишь, мы смотрели, типа — ой, показалось.

— Нелли. Может, совсем даже не показалось?

— Еще скажи — Владимировна.

— Что?

— Чтоб уж совсем официально. Дима. Если ты мне не веришь, как мы жить будем, а? Ты меня будешь допрашивать обо всем? А я должна тебе отчитываться о каждой минуте?

По мнению Шанельки ее последние вопросы были горькими, где-то даже чересчур язвительными и, конечно же, риторическими. Потому после ответа мужа она застыла с открытым ртом, сжимая влажный от тепла ее руки смартфон.

— Да, — серьезно ответил ей Димка, — буду. А ты будешь отвечать. О каждой минуте.

— Блин, — медленно закипая, начала Шанелька, — да ты…

— Мисс Лаки, — перебил ее бархатный мужской голос, — clean ashtray, please. На стол. Фрукти для мисс Крис.

— Что? — заорал далекий голос ревнивого супруга, — какие аштри? Кто такая Лаки? Ты с кем там, а? Покажи, немедленно!

— Это Абдул, — звенящим голосом ответила Шанелька, поворачиваясь спиной к стюарду, который торчал в проеме входа, удерживая в руке вазу с «фрукти для мисс Крис», а согнутыми костяшками другой руки вежливо касался распахнутой двери, не переступая порога.

— Дай мне его, — бушевал Димка, приближая к оторопевшей Шанельке яростное лицо, заняв раскрытым ртом и сощуренными глазами весь маленький экран, — дай мне этого сукиного сына! Что там за Лаки? Уже подружку себе надыбали? Развлекаться, да?

— Это я — Лаки! Потому что у меня волосы. Такие.

Она ушла в самый угол спаленки, да еще повернулась спиной ко входу, от возмущения путая слова и не понимая, как остановить скандал.

— А ты, между прочим, мистер Лаки! Они говорят, счастливчик. Что у тебя такая жена.

— Какая такая?

Каждое ее слово, вдруг поняла Шанелька, словно капля бензина в уже пылающий костер. Не потушит, а только сделает огонь еще злее.

…Маленький круглый, лоснящийся, как начищенный ботинок, портье на ресепшене, впервые увидев замученную путешествием Шанельку, поднес щепоть ко рту, целуя кончики пальцев. Быстро проговорил английскую фразу.

— Он говорит, счастливчик твой муж, настоящий мистер Лаки, если его жена — такая золотоволосая принцесса, — смеясь, перевела ей Крис, — это он, видимо, тактично выясняет твое семейное положение.

— Угу, ты ему скажи, не он мистер Лаки, а я миссис Лаки, счастлива замужем, — ответила ей Шанелька, упадая в мягчайшее кресло, пока стюарды утаскивали их багаж в номер.

И наутро они уже были для всего персонала — мисс Лаки и мисс Крис. Называть обеих «миссис» никто почему-то не стал, да и ладно, возвеселились подруги, когда бы еще побыть снова в девках, не предпринимая для этого никаких дополнительных усилий.

А теперь ей нужно объяснить все это обозленному собственной ревностью Димке, который — за тысячи километров суши, морей и разных государств. Да еще рядом с услужливым Абдулом, который приволок заказанные Крис фрукты, так не вовремя. И стоит, ждет, кругля коричневые бицепсы под обрезанными рукавами белой майки с логотипом отеля на выпуклой груди.

Но ничего объяснять Шанельке не хотелось. Поднималась и захлестывала обида. Целый год она была любимому Димочке послушной домашней женой, взяла на себя все хозяйство, отпустив маму к сестре в Ростов — пожить, чтоб не мешать молодым, как та решила сама. Готовила, стирала и без конца убирала, бегала на работу в библиотеку, а по ночам садилась за ноутбук, писать свой роман, без всякой надежды, что ее писанину когда-то кто-то заметит и опубликует, но как рассудительно сказала ей Крис — это твоя жизнь, Нель-Шанель, и ты должна жить ее, а не жизнь мужа или уже совсем взрослого сына. Да, было трудно, и хорошо бы, для красоты кожи и волос спать побольше, но все периоды в жизни начинаются и кончаются, уже знала Шанелька, может быть, позже получится и выспаться. И все у них с Димкой было вполне хорошо, только немного скучно, но справедливая Шанелька все понимала, и понимание свое сегодня подруге уже сформулировала. И вот вдруг, когда мироздание само, решив немного развлечь, утащило ее во внезапную поездку, которая — не просто так, а серьезная командировка юриста Кристины Андреевны Неверовой с важным заданием… И Димке совершенно не пришлось ничего для этого делать. Ладно, остаться холостяком и кормить кота Темучина, пока Шанелькин сын Тимка волочится за одноклассницей, посвящая ей плохие стихи и записавшись на три факультатива, лишь бы рядом с возлюбленной… Да он радоваться должен. Муж, в смысле.

Больше всего Шанельку пугало, что начнется еще один вариант отношений, через которые она уже прошла, с бывшим своим возлюбленным Костей Черепухиным. Бесконечные истерики, сцены ревности, скандалы, хлопания дверями, уходы и возвращения. Конечно, Костя Череп просто ненормальный холерик, вампир, который без пития крови партнерши просто увядал и потому постоянно, как сам говорил «держал отношения в тонусе». Но разве Димка такой? Она и полюбила его отчасти за полную противоположность Черепу. Спокойный, улыбчивый, то, что называют — сильное плечо.

— Нелли? — орал в руке голос сильного плеча, без всякой улыбки в яростном голосе.

— Иди ты, — сипло сказала Шанелька, отключаясь.

Абдул по ее кивку проскользнул в кухоньку, поставил вазу на стол, быстро прибрал на поднос чашки и невымытые блюдечки. И кивнув, исчез, шлепая быстрыми шагами за шторой и уже гортанно выкрикивая что-то непонятное вверх, куда поднимался по узкой лесенке, скрытой широкими листьями.

Шанелька прошла в ванную комнату. Умылась, плеская в горящее лицо прохладную воду с непривычным запахом. Вернулась на веранду и села, подвигая к себе чистую пепельницу — ту самую «клин аштри», что принес красавчик горничный.

Выкурив сигарету, вздохнула снова, уже остывая и не злясь. С другой стороны, Димку понять можно. Наверное, она и правда, сильно похорошела за последний год. Не зря ведь Криси, получая Шанелькины фотографии комментировала их одобрительной дежурной шуточкой — вот что секас животворящий с женщиной делает. А еще у Димы Фуриозо много друзей, все интересные люди — стритрейсеры, дельтапланеристы, яхтсмены. Сперва он ее с ними знакомил, потом как-то перестал. А даже если и не похорошела, приятно ли, если домашняя курица вдруг захлопала крыльями и улетела из курятника. Он мог здраво рассудить, что чем тише она сидела дома, тем сильнее в ней желание оторваться и уйти в загул.

— Стоп, — сказала себе Шанелька, доставая из пачки еще одну сигарету.

Не те мысли, плохие мысли. Такие здравые рассуждения хороши там, где доверия нет. Она тоже может сейчас начать ревновать Димочку к девочкам-гонщицам, или к активно-сексуальным подружкам его собственной дочки Оли, вполне уже взрослой девочки. К соседкам еще можно, которые вдруг сейчас бегают к новому мужу Нелечки, за солью и лампочки вкрутить. Ежели здраво рассудить, кто мешает Димке пуститься в загул там, не отходя от дома? Мамы нет, Тимофей пропадает у Лильки, Темучин человеческому языку не обучен. И что теперь ей? Тратить жизнь на злую ревность?

Это было Шанельке скучно. И она потыкала пальцем в смартфон, чтоб еще раз связаться с мужем и рассказать, что она его любит. И очень скучает.

Но связи не было.

— Тьфу ты, — сказала Шанелька, поднимаясь.

Теперь Дима решит, она игнорирует его звонки, чтоб не рассказывать про Абдула и Лаки. Придется идти купаться, не терять же драгоценное время, тем более, через пару дней им предстоит беготня, связанная с командировкой Крис.

За переплетением веток слышались чьи-то уверенные шаги, вдруг — немузыкальный хохот, прерываемый кашлем курильщика. И следом — голос Крис.

Шанелька положила на пластик стола связку с ключами. Пусть Крис сделает, что она тут хотела, и уйдут уже вместе. С кем она там, интересно, беседует? С очередным горничным мальчиком? Однако, он хорошо болтает по-русски.

— Нелли? — в голосе подруги сквозило легкое напряжение.

Крис отвела рукой низкие ветки, ступила немного в сторону, пропуская вперед еще одного человека.

— Привет, красотка, — сказала прокуренным голосом невероятно рыжая мосластая дама лет сорока пяти, замотанная в ослепительно блестящий саронг с каймой из сверкающих стразов, — охренеть, девки, как классно, что мы теперь втроем. Приятно познакомиться. Ты Шанель, да? А я — Лаки.

— Лаки? — слабым голосом переспросила Шанелька и снова села, придвигая к себе пепельницу, — как Лаки?

Крис за костлявым плечом выразительно развела руками и подвела глаза к небу.

Рядом с пепельницей задрожал, вибрируя, смартфон, показывая на экране пульсирующие вспышки вызова. Дима Фуриозо, видимо, слегка успокоившись, звонил своей жене.

Внезапная Лаки уселась на соседний стул, хватая пачку и щелчком выбивая оттуда сигаретку. Закурив, милостиво разрешила:

— Чего мнешься, ответь, да пошли уже в бар, там два пурушика новеньких, не мальчики — пироженки шоколадные. Отметим знакомство.

Глава 2

В баре было полутемно, чему Шанелька вяло порадовалась, хотя внезапная Лаки, кажется, не собиралась обращать внимание на унылое лицо новой подруги. Перешибая мощным хриплым голосом тихую музыку, просвещала подруг, наслаждаясь тем, что она знает.

— Ну вы, девки, даете! Что, правда, не знали? Да Пурушистан — первейшеее тут место с красавчиками. Наши бабы каждый год сюда ездиют, со вкусом потрахаться. Вон, за стойкой, видишь, Анджел стоит?

Она откинулась на стуле, маша рукой далекому силуэту на фоне зеркал и бутылок. Выпрямилась, гордая ответным приветствием. Овеяла Шанельку ароматом сигарет и крепкого перегара:

— Таська полгода назад с ним крутила. Такой, говорит, живчик в койке, только успевай подмываться. Каждое утро уходила, за стенки держалась. Она мне его телефончик и дала. Не соврала старая лошадь. Не Анджел, а чисто ангелочек.

Крис комкала салфетку, внимательно разглядывая рисованные на ней цветочки. И кусала губы, чтоб не хохотать вслух. Шанелька временами вздрагивала и поспешно отхлебывала из бокала легкого белого вина, надеясь, что хмель сгладит впечатления от собеседницы.

За полчаса суматошных посиделок в баре они уже знали, что настоящее имя Лаки — Лариса, что она заведует сетью спортивных магазинов в Новосибирске, отсудив их у третьего мужа при разводе. Или у четвертого? И сейчас снова собирается замуж, а перед церемонией решила второй раз посетить приятные сердце места, где когда-то, кажется между вторым и третьим, или между первым и вторым супружеством провела дивную неделю, вышвыривая деньги на сладких смуглых мальчиков, вежливых и неутомимых.

— Я ж не шалава какая, — задушевным шепотом признавалась Лариса, наваливаясь на дерево столешницы мощной грудью, сверкающей стразами, — когда замужем, то ни-ни. Это Таська у нас блядануть любит, вот и ходит по ползимы в черных очках, Серега все надеется, что воспитанием из шалавы культурную себе заделает жену. А вот шиш!

И перед лицом Шанельки закачалась фига, сложенная из костлявых пальцев, украшенных кольцами и радужным маникюром.

— А работает в школе, завучем по внеклассной. Я ей говорю, Таисья, ты сучища, ну хорошо, я тебя знаю, и детей к тебе тока через труп отдам. А другие? Школа-то, лучшая в раене, между прочим. А вот, детки мои, вот!

На стол лег айфон с яркой фотографией трех пронзительно-рыжих вполне уже взрослых созданий, одно из которых казалось самой Ларисой, но помоложе.

— Витька, Танька и Юрочка, — палец тыкал в напряженные лица, — у Витьки двойня, я ему говорю, ах ты сучок, молодую свою мамку сходу два раза бабкой заделал, а?

И Лариса расхохоталась, колыша голосом трепетный язычок свечи в цветном стеклянном подсвечнике.

— Чето я про себя да про себя, — спохватывалась временами Лариса и утыкала в лицо Шанельке палец, отягощенный перстнями с огромными рубинами и янтарями, — давай, Нелька, что у тебя там с супружником за херотень? Меня не проведешь, я бабские страданья насквозь вижу. Мало трахает, да? А бабки есть? А то забесплатно даже такой красотке тут не отломится. Ну, разве что на сафари рванете, к бедуинам. Но тогда точно разводиться придется. Уа-ха-ха, прикинь, Нелька, как твой рогами-то за потолок задевать будет! Пока ты тут с верблюжатниками. Ы-ы-ы-ы…

— Да все у нее нормально, Лаки, — вступилась за подругу Крис, — я же тебе говорю, мы по работе сюда. Командировка.

— А ты, Кристинка, ты дело другое, — Лариса снова откинулась на спинку стула, пытаясь сфокусировать на собеседнице глаза, обведенные поплывшей тушью, — если захочешь тут замуж, тебя возьмут. Ты на местную сильно похожа. А ты скажи, мамка твоя, лет тридцать назад, к пурушам не ездила? Ладно, шучу я. Тут в то время, наверное, динозавры бегали неандертальские. Курортов точно не было. Я ж когда в первый раз была…

Она растопырила пятерню, шевеля красными губами.

— Ну да, когда Петра выперла, потому что он, падла, с моей кумой закрутил. А я значит, за его младшего братца собралась, чтоб знал, сволочь, какую бабу теряет. И перед свадьбой как раз… Это значит, угу, семнадцать лет назад, да? Ох, нихрена себе, времечко бежит. Так я вам скажу, девки. Мы еще молодые, вам надо все успеть. Поняли? Я говорю, поняли вы меня? А то не успеешь оглянуться, стукнет шисят пять, там уже не попере-бере-пе, тьфу, не попе…

— Не поперебираешь, — сочувственно подсказала Крис, прикрываясь своим бокалом.

— Точно!

— А вам шестьдесят пять? Тебе, то есть, — удивилась Шанелька и перевела взгляд на Крис, которая, уткнувшись в бокал, издала невнятный звук.

— Мне? Ты с дуба упала? — немилостиво осведомилась Лариса-Лаки, — чи с тополя? Мне сорок три было. Два года назад. Ладно, четыре года. Так что, мне сорок и точка.

— А, — осознала Шанелька ошибку, — ой, извини. Я поняла. То есть, нам остается совсем чуть-чуть, каких-то лет тридцать погулять. А после, увы.

— Ничо се, увы! — снова возмутилась Лариса, жестом подзывая официанта, — дружочек, еще бутылку, и с собой мне. И девочкам этого, как его, чтоб всегда стояло. Салатик у вас специальный. Аха-хаха! Какая ж ты, Нелька еще зеленая-молодая. Я сказала, как стукнет шисят пять, тогда уже…

— Не поперебираешь, — быстро подсказала Крис.

— Да, — кивнула Лариса, и вздохнула, — придется тогда брать, шо лежит. А нам зачем, шо лежит? Нам же надо, чтоб стоя-а-ало!

Еще через полчаса девочки аккуратно вели разгоряченную танцами Ларису к ней в номер, в том самом нарядном корпусе из стекла и бетонных веранд с полотняными маркизами. И там, уложив на огромную трехспальную постель, покачиваясь от выпитого вина и физических усилий, отправились к себе — передохнуть и выйти покупаться на закате.

— Криси, — тоскливо потребовала ответа Шанелька, — ну, где ты ее взяла, а? И главное, зачем?

— Она хорошая, — вдруг сказала Крис, — давай ключи, я открою. Мне что-то стало ее жалко.

— И все? И из-за этого наш тихий душевный отдых превратится теперь в катастрофу?

— Мы все равно послезавтра поедем в Геруду, а там может придется мотаться по всем архивам побережья, и может быть уехать в Каир и в Александрию, там вообще можем застрять надолго.

— В Александрийской библиотеке, угу, — пробормотала себе под нос Шанелька, — а знаешь, наверное, такие вот варвАры ее и уничтожили.

— Я ее сперва просто пожалела, не знаю даже почему, — повторила Крис, отбирая у Шанельки ключи, — сидит такая, рыжая, крашеная, одна совсем. И делает вид, что ей все нипочем.

— Так ей и правда, все нипочем, — удивилась Шанелька, — видно же.

— Она еще по телефону стала звонить, как раз своему Витьке, про внуков спрашивала. Слышно было, она их любит. Ну и когда она мне помахала и заговорила, то я поболтала чуть-чуть. А потом, когда уже сидели там трепались, я поняла, она нам сильно может помочь.

— Чем, Крис? Закажет салатики, чтоб у нас стояло?

— Я потом скажу, хорошо? Ты мне лучше скажи, ты чего сама была в таких растрепанных чуйствах? И насчет Лаки, что за катастрофа?

Открывая полукруглые двери, она засмеялась.

— Прикинь, она мне гордо поведала, что дома она, значит, Лариса Юрьевна, уважаемая дама, бизнесмен. А тут она значит, оторва Лаки, и так всем и представляется. Я думаю, еще в первый раз ее кто-то одарил таким же дежурным комплиманом, как тебя. И она трогательно помнила прозвище все эти семнадцать лет. О! Неужто Абдул принес мне манго? И личи! И еще какие-то непонятные штуке! В красивой вонючей кожуре!

— Фрукти для мисс Крис, — процитировала Шанелька, стаскивая с себя надоевшее парео, — а мне тут Димочка орал из-за Абдула, признавайся мать-перемать, что у вас там за Лаки, подружку-поблядушку нашли, на троих соображать? И тут вы являетесь из-за райских кущей. Ты и Лаки! И сразу беседа про трахи и сладких мальчиков в баре с пойлом. Чего ты ржешь конем? У меня жизнь семейная рушится.

— Я не конем. Максимум — лошадью. — Крис кричала уже из душа, — она все равно через три дня уезжает. На родину, в морозы.

— Хотя… — Шанелька потянулась, взяла из стеклянной вазы непонятный фрукт в грубой зеленой чешуе, — ее рассказы очень терапевтичны, я тебе скажу. Ну, разведусь с Димочкой, подумаешь, какой-то всего лишь третий муж. И тот гражданский. До шисяти пяти еще раз десять можно замуж сбегать. А в перерывах ездить в Пуруджистан, так называется то, где мы сейчас? К смуглым анджелам пурушам, которые, оказывается, предмет национальной гордости и торговли телами.

* * *

Вечером, после купания на закате, Шанелька торопилась вернуться к номеру, помня слова Крис о том, что, может быть, уже послезавтра они сядут в автобус и несколько дней будут мотаться по городам, сначала ближним, а понадобится, махнут и в Каир. Подруга, смеясь, шла следом, таща на локте свернутый пляжный коврик.

— Тебе дай волю, ты эту халабудку с собой заберешь, в рюкзаке. Да?

— Ох, Криси. Я никогда-никогда не думала, что из обычного отельчика можно сделать такую сказку. А мы точно сюда вернемся, напоследок? Если успеем найти эти твои документы?

— Номер остается за нами. Хорошо иметь дела с состоятельными клиентами.

Крис открыла двери и ушла внутрь, засветив уютные круглые окна. А Шанелька осталась снаружи, встала подальше, в который раз осматривая то ли здание, встроенное в каменную округлую скалу, то ли дом, выстроенный в виде волшебного холма. Сейчас, бархатным черным вечером, который мгновенно падал на теплую землю после царственного заката, корпус мягко светил круглыми окнами, разбросанными будто в полном беспорядке. И дверными арочками номеров, расположенных на разных уровнях.

Вот мы, думала Шанелька, переводя взгляд с их теплого кухонного окна на полупрозрачную штору входа. А вот сбоку за креслами зелень, в сумраке совсем черная, прячет узкую витую лесенку. И наш навесик над входом, это уже площадка перед номером повыше. А мой тайный садик за окном спальни — на самом деле — крыша нижнего номера, который так спрятан в густой листве, что днем его не заметишь, разве что мелькнут в лианах ажурные перильца, серые сглаженные ступенечки. А сейчас, если обойти корпус, спускаясь и поднимаясь по прихотливой вязи узких лесенок, и натыкаясь на внезапные легкие креслица у спрятанных в гуще растений входов, там, под моим садиком — есть чье-то окно, светится.

Полным очарованием для Шанельки был и бассейн, который со стороны спальни висел над кусочком парка, выдаваясь в сторону моря плоским козырьком, налитым бирюзовой водой. Там они, конечно же, побывали в самый первый день, поплескались, то ли паря в воздухе над деревьями и морем, то ли плывя над ним. Да кому нужен стильный корпус стекла и бетона, если рядом, в ухоженном парке, где деревья росли в земле, а кусты — в тесно стоящих огромных глиняных и деревянных горшках, есть такая чудесная сказка, дом, словно нарисованный детской рукой.

— Я тебя люблю, — шепотом сказала Шанелька волшебному дому и, наконец, пошла внутрь, принять душ и присоединиться к военному совету, который был обещан Крис, чтобы рассказать о главной цели их внезапного путешествия из зимы в египетское лето.

На постелях снова распахивали крученые крылья белоснежные крахмальные лебеди. Для разнообразия осыпанные белыми лепестками, среди которых разбросаны были мармеладные конфетки в цветных фантиках.

— Не ешь, — Крис показала на полупустую вазу, — в дороге пригодятся. И аппетит испортишь.

— Как раз, — задумчиво возразила Шанелька, но конфетки собрала и сложила в вазу. Тем более, ужином сегодня их кормила Лариса, если она, конечно, проснется к девяти вечера, времени, назначенному ей самой.

После душа девочки устроились на постели Крис, потеснив лебедя. Шанелька внимательно следила, как подруга, раскрыв аккуратный кожаный кейс, вынимает из него листки и папки, раскладывая их на простыне.

— Вот, — палец с перламутровым ногтем уперся в большую фотографию. С нее на Шанельку смотрела сухощавая престарелая дама с тонкими, плотно сжатыми губами. Седые, коротко стриженые волосы уложены в стильное каре, в мочках ушей — граненое сверкание. Жилистая шея открыта, на ней тонкие цепочки разной длины, на самой длинной цепочке еще одна граненая звездочка, чей блеск заставил прищуриться даже диафрагму, весело подумала Шанелька. И ниже выступающих ключиц, блестящих от автозагара, — вырез вечернего платья. Что-то там атласное, со стальным блеском. Дама казалась очень суровой, но тем не менее выглядела эффектно и привлекательно.

— Хотела бы я так выглядеть, — оценила Шанелька, — в мои… сколько там ей лет-то?

— Восемьдесят семь, — кивнула Крис, кладя рядом еще один снимок, такого же размера, но черно-белый.

— А выглядит на восемьдесят пять, — восхитилась Шанелька, — ладно, шучу, ей тут и семидесяти не дашь, а было бы лицо добрее, и щеки круглее, то и еще меньше.

— Итак, знакомься, Нель-Шанель. Ираида Зиновьевна Селлег-Мамедова. Номинальная глава фирмы по производству мягких игрушек, одной из самых больших не только у нас, но и в мировом производстве бемби и гамми. Владелица заводов, газет, пешеходов…

— Пароходов, — поправила Шанелька, — то есть, натуральная миссис Твистер бывшая министер, да?

— Представь себе, да. Правда, вместо газеты ее корпорация выпускает первый в мире глянцевый толстый журнал для детишек, ежемесячный (Крис подняла палец), в котором все колонки написаны плюшевыми игрушками, а вместо косметических пробников между страниц вклеены образцы конфеток, жвачек и сувенирные карты-эсди с видеороликами мультяшных типа репортажей и концертных номеров. В исполнении плюшевых репортеров и плюшевых поп-звезд.

— Она сама это придумала? — Шанелька с восхищением рассматривала непреклонное худое лицо с тщательными бровями, — ну, голова, снимаю шляпу.

— И министером наша Ираида свет Зинична побывала, правда, не на родине, а в далеком прошлом, в период одного из своих замужеств, в какой-то банановой республике — родине своего очередного мужа. Но недолго. До очередного военного переворота, во время которого супруга, который был местным принцем, повесили на пальме, а она сбежала с сокровищами казны уже несуществующего государства.

— Бедный, — опечалилась Шанелька, — и она тоже.

— Ну если учесть, что это случилось, когда Ираиде еще не было тридцати, то время, думаю, подлечило, за почти шестьдесят лет. И всякие следующие мужья.

— Какая-то просто свадебная лихорадка, — удивилась Шанелька, — а помнишь, Череп меня попрекал? Ты! Самцов перебираешь! Да я по сравнению с этой бабушкой — одуванчик. И Лаки вот тоже. Вся в мужьях.

— Ты молодая, — рассеянно отозвалась Крис, — все у тебя впереди. У нас. Еще успеем навыскакивать и нарасставаться. Не возражай, а то я собьюсь. Вот!

Она положила второй снимок рядом с первым.

— Прошу. Маленькая Ираида… Нет, ну надо же было так поименовать родного ребенка! Неудивительно, что у нее такое уксусное лицо. Ираидочка. Или — Ираидушка?

— Второе не пойдет, — быстро отметила Шанелька, — Иудушка получается.

— Ираидочка, — согласилась Крис, — в возрасте пяти лет, предположительно в парке королевского дворца, на фоне предположительно родителей — наследного принца государства Пуруджистан, и его жены.

— Рядом с предположительно лошадьми, запряженными в предположительно повозку, — предположила Шанелька.

— Лошади как раз настоящие! И повозка. А вот, что, где и когда — нам с тобой предстоит выяснить. Здесь в папке распечатка истории маленького королевства Пуруджистан, которое испокон веку было всего лишь провинцией Египта, потом внезапно спохватилось, обратясь к еще более древней истории, и завоевало себе независимость и статус отдельного государства. То бишь, королевства. Посуществовало в таком виде несколько десятков лет, после чего снова плавно, путем бескровной политической революции снова поглотилось Египтом и фактически стало одной из его провинций. А морально — все это время существовало в умах бывших подданных именно отдельным государством, со своим языком, укладами и трогательно оберегаемым народом. Теми самыми пурушами, или пуруджами, о которых так много сегодня рассказала нам Лаки.

Крис сдвинула папку, к которой потянулась Шанелька, и уселась на постели, скрестив смуглые ноги с блестящими коленками.

— В автобусе почитаешь, нам ехать часа три, наверное, до города Геруды, или Геруда, по-разному пишут, это бывшая как раз столица Пуруджистана, а нынче тихий городишко в писят тыщ жителей, обслуживает прибрежную туристическую зону. Там старая библиотека, в ней могут оказаться какие документы. Поняла, что ты не просто со мной за компанию? Со всеми этими полками, книжищами и манускриптами тебе разбираться сподручнее, я уже полностью на интернет подсела. Так вот, рассказываю дальше, уже ближе, так сказать, к телу. Пока еще живому.

— Подожди, — внезапно сказала Шанелька.

Слезла с постели и побежала босиком к своей половине спальни, переступила округлый порожек. Не включая света, встала у круглого, как большой иллюминатор, окна, потянула на себя тяжелую раму. Налегая на край, высунулась, вдыхая томный запах цветов. И прислушалась, всматриваясь в черную зелень, в которой натыканы были местами крошечные фонарики, очерчивая резные листья, круглые листья, овальные листья, и мелкие листочки, собранные веерами. Иногда свет фонарика перекрывался огромными, как тропические бабочки, лепестками, делал их полупрозрачными, как тонкие ладони неземных каких-то созданий. Конечно, же, феечек, решила Шанелька. Увидела зеленого светляка, моргнула, тихо засмеялась, увидев второго и еще двух — подальше. И оставив окно открытым, вернулась в электрический свет, села рядом с Крис, смущенно улыбаясь.

— Подзарядилась? — подруга кивнула, беря в руки распечатанный старый снимок, на котором девочка в белых кружевах серьезно смотрела в объектив, прижимая к животу игрушечную лошадку в сверкающей сбруе.

— Идем дальше. Жила себе наша Ираида, командовала всеми парадами, что подворачивались под руку. И нарожав детишек, дождавшись внуков и уже, конечно, правнуков, вдруг обнаружила у себя в архивах эту фоточку. С непонятной надписью на обороте.

Крис перевернула листок. С другой стороны полустертые буквы и завитушки, виясь кружевом, говорили о чем-то, прерываясь непонятными значками. Только дата была написана знакомыми цифрами, через точку. День, месяц и год. 12.10.35.

— До этого Ираида была уверена, что ее родители были работниками консульства в старой Египтии, пожили в Африке несколько лет и вернулись, привезя в Россию пятилетнюю дочку. И вдруг — она, а позади сплошные плюмажи и мундиры, свита, прекрасный предположительно папа-принц и мама… Мама точно ее, сохранились и другие снимки, с подписями, а еще ее портреты в официальных архивах, где сотрудники консульств и посольств на всяких приемах. Есть еще письмо…

Крис вытащила из папки конверт, оттуда — факсимильный желтый листок, написанный с ятями.

— Держи, читай. Если трудно разобрать почерк, перескажу, архивариусы хозяйки уже потрудились. Короче, пишет мама, что виновата перед своим ангелочком, но настанет день, когда девочка вырастет, лучше ее поймет, и тогда уж мать поведает ей некую тайну. Больше личного, что касается именно самой Ираиды, в документах нет. Но есть якобы куча совпадений, по датам пребывания, по времени рождения, а еще некоторые семейные реликвии, какое-то там покрывало с национальной вышивкой, несколько странных документов, типа счетов, билетов, ознакомительных брошюрок для путешественников по диким степям забайкаль… э-э-э Пуруджистана. А наша Ираида как раз в это время увлеклась составлением генеалогического древа. И очень вовремя все эти догадки втемяшил ей в голову один из сотрудников ее личного архива. То есть, она вдруг поняла, что папа ее, который Зиновий — вовсе и не папа, а сама она — особа королевских кровей, дочь наследного принца Пуруджистана, который женился на русской снегурочке, а после что-то случилось и жена-блондинка и дочкой-блондинкой бежали, попутно выскочив замуж, или выдали ее замуж, за условного, но теперь уже законного отца.

— Просто индиана джонс какой-то, — восхитилась Шанелька, — жаль, что я не пишу исторических романов в духе Уилки Коллинза. Тут тебе и измены, и перевороты и красавица-жана. Бегство.

— Для романа все уже поспело. Так. Но не для фиксации в документах. Понимаешь, все совпадает практически идеально. Но, кроме этого снимка, нет ни одного прямого доказательства. Вот их мы и должны разыскать. Или сказать, сорри, медам Ираида, вы к принцу Пуруджи не имеете никакого отношения.

— А как же фотка? — оскорбилась Шанелька. Не так, чтоб она переживала за суровую старуху со стальными глазами, но сама история была прекрасна.

— А где гарантия, что девочка на фотке — именно дочь этой пары? А? Может, она случайно пробежала, остановилась рожу скорчить.

— Фотобомбу решила устроить, — кивнула Шанелька, — шейсят лет назад, нет, восемьдесят два года, в свои четыре с половиной. Да посмотри, как она стоит, это же явно снимали именно ее. И все, кто позади, смотрят и ей улыбаются.

— Тем не менее, — возразила Крис.

И справедливая Шанелька, вздохнув, кивнула, соглашаясь.

— На снимке вензель в углу. Фотоателье его величества, Пуруджистан. Вот эта закорючка, это буквы. Слушай, мы не опоздаем к Лаки?

— Я тоже есть хочу, — Шанелька потянула к себе снимок, — а можно он у меня побудет?

— Конечно, рассматривай и проникайся. Всякие подробности я тебе расскажу потом. Они сильно связаны с той стороной жизни пурушей, на которой зациклилась наша Лаки. Так что, одеваемся и идем окунаться в атмосферу.

— Греха, — закончила Шанелька, — а я снова не позвонила Димке, он меня сожрет. Или бросит. Или уже бросил и подобрал там кого-то попослушнее и поближе. Я, наверное, попробую еще позвонить.

Глава 3

Но дозвониться до мужа Шанельке не удалось. Поздним утром, улегшись в шезлонг и примостив на болящую голову влажное мягкое полотенце, она сердито раздумывала над простыми вещами. Она в чужом месте, где все непривычно и все не так, попробуй приноровись за пару дней. Дома она знает, в каком углу квартиры сильнее сеть, и в какое время лучше воспользоваться телефонным интернетом. И все так выучено, что проходит мимо сознания. А тут — сперва бегали за паролем на ресепшн (выяснив там, что карточка, где он красиво, с завитушками, написан, лежит в номере, рядом с высокой цветочной вазой — на самом видном месте), потом обучали свои гаджеты видеть местную сеть, потом оказалось, что отельный тырнет благодушно ленив и непостоянен: вполне логично — люди отдыхать едут, а не без конца общаться с теми, от кого уехали. Потому Шанелька уже трижды стояла на самом углу их висячей веранды, вытянув руку в сторону моря, которое маняще колыхалось за верхушками деревьев, и с независимым видом встречала улыбки проходящих соседей — полуголых, с обгорелыми лицами и коленками.

И все это, чтобы наткнуться на пустоту в доме или далекий Димкин голос, который эхом повторял сам себя, глотая слова и оставляя от них одни гласные звуки.

Изредка посреди мучений прорезалась прекрасная мощная связь, как в тот раз, когда Димка взревновал ее к теоретической Лаки, которая тут же волшебно материализовалась. Хотя Шанелька без такого волшебства вполне могла бы обойтись. Хорошая связь была еще один раз, перед их выходом на ужин, и Шанелька, под веселым взглядом Крис, сидела на краю постели в кружевных трусиках и лифчике, тыкая пальцем в кнопки, не одевалась, чтоб новый Дима, которого Крис обозвала высокоученым термином «Фуриозо ревнующий», пообещав перевести на латынь попозже, не упал в обморок при виде далекой жены в длинном шелковом платье с тонкими бретельками. Роскошное, изумрудное, сшитое Шанелькой за один вечер в порыве сердитого вдохновения, чтобы утереть нос Косте Черепу, платье несколько лет мирно жило в шкафу, и вот, впервые собралось в люди.

Крис, уже одетая и накрашенная, ждала снаружи, сидя в креслице и разглядывая усталых от моря прохожих, что возникали среди зелени и пропадали снова. На ней были узкие черные брючки и свободная туника космического фиолетового цвета, тоже роскошного сочного оттенка, который Шанельке абсолютно не шел. Мы с тобой никогда не поссоримся хотя бы из-за одежек, сказала она как-то подруге, и та кивнула, соглашаясь.

— Говоришь, связь плохая? — язвительно поинтересовался в тот вечер Димка, и было его прекрасно слышно, и видно тоже хорошо. Шанелька, сердясь и печалясь, снова поняла, без такого Димы сегодняшним вечером она вполне может обойтись. Но не стала упрекать мужа, что с момента отъезда не услышала от него ни единого слова, сказанного нормальным теплым голосом любящего мужчины. Попыталась рассказать о предстоящем ужине, но на фразе:

— Это ресторан в отеле, там ужин, ну, вот, мы втроем…

…связь прервалась, а ждать нового приступа совершенства времени уже не было.

Шанелька мрачно натянула нежнейший эластичный шелк, раздумывая, как Дима отнесся к словам «втроем», «ресторан» и «ужин». Потом осмотрела себя в зеркале и немного утешилась. Волосы после морской соли и жесткой воды в душе легли как-то эдак, вроде их модельно укладывали волной, ассиметрично падающей до самой талии. Загорелые плечи прекрасно сочетались с изумрудно сочной зеленью, будто она все еще плещется в воде, выныривая. И если повернуться вот так вот, и руку на талию, то издалека получается почти Ким Бейсингер, когда она уже не девчонка, а роскошная такая дама. Только у Ким не было таких сисек… Шанелька все еще не знала, как отнестись к своему новому богатству. С одной стороны, когда-то она страстно мечтала иметь сексуальную ложбинку, куда бы упадала тонкая золотая цепочка. С другой, оказалось, что во многих одежках она теперь выглядит увесистее, чем на самом деле. И ей стало ясно, почему декольтированные дамы так туго затягивали себе талии. Да и хлопот с новыми сиськами прибавилось, просто так за автобусом не побежишь, подпрыгивая.

Но Шанелька привыкла радоваться тому, что имеет, а еще ее ужасно веселило, что такая ситуация могла бы случиться в далеком отрочестве, когда нескладная девочка превращается в девушку, получив пару новеньких сисек. Но вот ей через год стукнет сорок, а у нее — ложбинка в декольте, с которой нужно как-то научиться жить. И привыкнуть, наконец, не вздрагивать при заинтересованных взглядах буквально всех встречных мужчин.

— Как ты с этим всю жизнь живешь, да еще и юристом сделалась, — вполголоса поделилась она с Крис, пытаясь незаметно прикрыться салфеткой, когда сидели за столиком, дожидаясь официанта.

Крис только улыбнулась: смуглый мальчик прибежал и поклонился, рассказывая про меню и напитки куда-то в глубину Шанелькиного декольте.

А потом был сверкающий бенефис неутомимой Лаки. Она явилась в мини-платье, расписанном золотыми кругами и черными треугольниками. Блестя золотыми кольцами, золотыми цепями на шее, золотым браслетом на широком запястье, хохотала, рассказывая пошлые анекдоты. Махала рукой мужчинам за столиками, небрежно отшивала тех, кто не нравился (своих, европейского вида, с обгорелыми носами на красных лицах) и хватала за руку, таща к столу тех, кому благоволила — чернявых вежливых дансеров, длинного аниматора с большим ртом, полным белых зубов, маленького потного араба, с которым познакомилась, покупая у него в лавке сувениры. И наконец, десять раз унесясь в вихре танца, бросила подружек после одиннадцатого, забрав с собой безмолвного, опять же смуглого партнера. Оглушенные и слегка хмельные, они остались за разоренным столом, уже оплаченным новой подругой. И спасаясь от мужского внимания, сбежали, переместившись в маленький тихий бар, так надежно спрятанный в парковой зелени, что удивительно, как его вообще находили посетители. Выпили по чашке кофе и вернулись к себе, спотыкаясь и поддерживая друг друга на поворотах.

В номере, уже после душа, Крис уселась на постели, разложив вокруг себя бумаги и папки. Шанельке велела идти спать, потому что завтра — насыщенный день. Нужно вволю накупаться, успеть купить всяких сувениров, а то, кто знает, как дальше сложится поездка. И заказать билеты на автобус, который идет послезавтра рано утром.

— Кстати, — вспомнила зевающая Шанелька, возясь на своем ложе в попытках растеребить простынного лебедя, — ты не сказала, как вообще связалась с этой селех-мемед. Откуда она тебя знает?

— Графы с пирсингом бывают не только интересны, — промурлыкала занятая бумагами Крис, — но и полезны. Во всех отношениях. Валера Аксенович!

Шанелька подскочила от внезапного восклицания. Но Крис уже прижимала к уху смартфон.

— Добрый вечер, ваше сиятельство. Как вам сияется? Хорошо, что позвонил, я как раз спросить хотела…

Шанелька фыркнула и легла, укрываясь прохладной простынкой. Надо же, каким интересным пунктиром проходят через жизнь, казалось бы, мимолетные знакомства. Пару лет назад, в летнем Крыму, они с Криси спасались от пристального внимания странного бродяги, который разгуливал по пляжу в драном плаще на голое тело. Бродяга оказался московским бизнесменом, занимающим не последнее место (одно из первых) в преуспевающей огромной фирме, — чем та занимается, Шанелька благополучно забыла почти сразу. И похоже, с графом у Крис завязалась нешуточная дружба, судя по тону беседы… А еще, он помогал им спасать маленьких крысиных деток, от бестолковой хозяйки выводка из питомника. Уже в Москве, куда Шанелька приезжала в гости к подруге. И купил Шанельке картину в подарок. С большим черным котом-баклажаном, который держит в лапах веселую рыбу, и не ест ее.

— Привет графу, — пожелала, совсем уже засыпая.

— Привет тебе, граф, от нашей феи сказок, — передала в трубку Крис, — так вот, по поводу списка гостей на приеме у атташе, того, за тыща девятьсот…

Все это Шанелька лениво перебирала в памяти, смежив глаза под теплым уже полотенцем. Ноги припекало солнышко, голоса перемешивались с шелестом листьев над головой. Еле слышно и мерно плескало за полосой песка море.

Интересно, думала Шанелька, насколько близкая дружба у Криси с графом Азанчеевым? С одной стороны (обстоятельная Шанелька любила рассматривать ситуации со всех возможных сторон), так приятно думать, что между мужчиной и женщиной может существовать хорошая, близкая и крепкая, но именно дружба. С другой — уж очень интересен граф (со всех сторон), и как человек, и эта его ледяная стильная внешность: стальные глаза, жесткие скулы, пепельные волосы, забранные в хвост. Крис нравятся именно такие мужчины, причем, именно зрелые, не мальчишки. И она, с ее восточной внешностью, с чуть скуластым лицом и всегда полуприкрытыми глазами, кажется, прячущими тайную мысль, рядом с ним становилась просто неотразимой. Но как же тогда Алекзандер, ее бойфренд, живущий в Питере? И почему голова болит так сильно?

— Что? — повернулась на последний вопрос, сказанный вслух, подруга, приподнимаясь на локте.

— Выпили немного совсем, наверное, акклиматизация все еще, — Шанелька встряхнула над лицом полотенце и перевернула другой стороной — вдруг она прохладнее.

— Угу, немного, — странным тоном ответила Крис.

— Хорошо, Лаки вовремя свалила, — одновременно высказалась Шанелька и поморщилась, вспоминая золотые круги с черными треугольниками.

— Вовремя? — Крис засмеялась, садясь и вытаскивая из плетеной сумки тюбик с кремом, — о, да. Еще немного и ночевать бы нам в участке. Есть у них тут полицейский участок, как думаешь?

— Подожди… — Шанелька тоже села, ловя за спиной лямочки купальника, — ты о чем? Мы же мирно после кофейка заснули. Я еще радовалась, что не поздно легли.

— Зато рано встали.

После паузы Кристина положила тюбик рядом с загорелым бедром. Подняв на лоб солнечные очки, уставилась на подругу:

— Подожди, — повторила Шанелькино слово, — ты ночь-то помнишь? Ну? Лаки!..

— Лаки, — согласилась та, — разумеется. И?

— Дайверы. Шесть штук. Одного ты огрела паштетом из тунца.

— Что-о? — Шанелька резко уселась, подаваясь вперед, — какие дайверы? Тунец? Криси, ты шляпу надень, а? Как можно огреть паштетом? Тем более, дайвера.

— А у них иммунитет к тунцу? — заинтересовалась Крис, — или головы прочнее?

Шанелька пошевелила пальцами, пытаясь сформулировать.

— Ну. Ну, не головы, а это — костюм. Маски там. Трубки. Да ладно, фиг с трубками. А, снаряжение! Вот! Так ты о чем?

Она схватилась за лоб, чтоб звон в голове не мешал слушать.

— Ночью, — раздельно сказала Крис, — когда мы спали уже. Пришла Лаки с толпой парней. Ты правда, не помнишь?

— О боже, — Шанелька приложила ко лбу вторую ладонь, — я думала. Думала, мне сон такой. Фигня всякая. Туземцы, кусты, вопли.

— Песни, — поправила ее Крис.

— Песни, — машинально повторила Шанелька и, повысив голос, сама себя переспросила, — кусты? Какие кусты? Криси…

— Да не переживай. Все нормально было. В общем, Лаки приволокла целую команду дайверов, они типа местные, приехали на соревнования. И накладка с гостиницей. Так что, она их притащила, ждать, когда съедут наши соседи. У них трансфер на пять утра.

— Какие соседи? — слабым голосом спросила Шанелька, — эти, сверху?

— Нет, — успокоила ее Крис, — дальний номер, тот, что за тремя юкками и олеандром в кадке. В общем, они сидели у нас на террасе, пили винище, пели какие-то спортивные гимны, целовались с Лаки. По очереди. Потом один что-то сказал, а смотрел при этом к тебе в вырез футболки, то есть на темечко человеку-баклажану. Ты встала и паштетом его. По башке.

В ответ на подавленное молчание пояснила, округло показывая в жарком воздухе руками:

— Он такой бомбочкой был, на блюде, и завернут в листья салатные. Хорошо завернули, даже удар о башку салат выдержал. Ну, Лаки увела страдальца утешать, а прочие встали, спели еще один гимн, отдали нам честь и смылись. Ты чего?

Шанелька неудобно сидела, изо всех сил отворачиваясь от сверкающей воды, откуда выходили на берег две черные блестящие фигуры с лупатыми линзами масок.

— А вдруг это они?

— Ты теперь от всех упакованных в гидрокостюмы будешь прятаться? Не волнуйся так. Они очень громко смеялись, когда Захран паштетом схлопотал. Нет, ты прикинь, как звучит!

— Не хочу я прикидывать, — тоскливо сказала Шанелька, запуская руки в растрепанные волосы, — да что ж у меня все наперекосяк. Так напилась, что забыла? Вот ужас-то. Хорошо, Димка не знает, а то не поверил бы.

— А ты с ним вчера порвала, — беззаботно напомнила Крис, снова укладываясь и сдвигая очки на глаза.

— Как порвала?

За темными стеклами глаз Кристины не было видно, но губы улыбались.

— Шучу. Ты рвалась к телефону, да я тебя не пустила.

— Помню, — с облегчением перебила ее Шанелька, — помню Лаки и парней, да. Мелкие все, как подростки. Песню помню. Национальный гимн Пуруджистана. Но я решила, что мне весь этот бред приснился. А Димку не помню. Давай, скажи, вдруг я вспомню. Они слышали, эти дайверы, да? Как я…

— Нет. Мы снова легли. А потом ты, как привидение, у меня в спальне оказалась. Просветление на тебя нашло. Ты мне сообщила, что все поняла. Все-все и еще раз все! Если любящий муж так беспочвенно ревнует и не стесняется ревностью оскорбить, значит, он в это полностью верит. Так? (это ты меня ночью спрашивала, а я кивала). А значит, он судит по себе. Проецирует. Так? А значит, как только Димочка Фуриозо оказывается без присмотра и контроля, то в голове у него одни только измены и посторонние бабы. Так?…Тут я кивать не решилась, но все равно пришлось вставать, причем очень быстро, чтоб отобрать у тебя смартфон, по которому ты хотела три раза прокричать Диме «развод-развод-развод» и уйти в местный монастырь.

— Криси, ты врешь! Наверное… О черт, да что ж я такая дурында!

Мимо прошли, скрипя белым песком под резиновыми тапочками, еще три фигуры в гидрокостюмах и Шанелька быстро свесила голову к лежащей у ног сумке.

— Да нормально все. Это из-за перелета. И недосыпа. И сам Димочка тебе нервов попортил изрядно. Вернешься и все утрясется.

Шанелька нервно засмеялась, разгибаясь и вытирая полотенцем красный лоб.

— Ой. Я что-то припомнила, из маркиза де Сада. Невинная девица у него там, на стезе добродетели. И чем дальше она по этой стезе идет, чем целомудреннее становится, тем больше вляпывается во всякие сексы с извращениями.

Крис подняла палец.

— Заметь, оставаясь при этом добродетельной!

— Не виноватая я, — хором продекламировали дамы, снова укладываясь на шезлонги, — он сам пришел!

— Сами, — поправилась Шанелька, — в количестве шести штук. Они что, все шесть будут рядом жить? Криси, давай уже срочно уедем в Геруду. Там тихо, там библиотека…

— Завтра, — успокоила ее Крис, — рано утром. А живут двое всего. Если этот Захраб, нет, Захран там, ты его по уху опознаешь.

Днем девочки бегали по сувенирным лавкам. Шанелька пыталась обдумать то, что уже произошло и выстроить план, дабы избежать досадных случайностей в ближайшем будущем. Но постоянно отвлекалась на стеклянные витые флаконы, огромные махровые полотенца с неизменными сфинксами и более местной тематикой — барочным гербом королевства Пуруджистан, на чеканные кубки и каменные бокалы, выточенные из розового мрамора так нежно, что стенки светились, как цветочные лепестки.

В каждой лавке их усаживали на диванчики среди расписных кожаных подушек (подушки тоже продавались) и подносили в пиалках густой алый чай-каркадэ, щедро выставляя на низкие столы сувенирные богатства. Чернявые торговцы то ворковали, то кричали гортанно, всплескивая смуглыми руками и складывая их в убеждающих жестах.

Усталая Шанелька, спотыкаясь на гладком плиточном тротуаре, влачилась за Крис, прижимая к груди пакет, в котором звякали чайнички и флаконы, шелестели папирусные свитки и тончайшие бамбуковые циновочки-салфетки. Пыталась вспомнить, о чем за ужином трещала Лаки, нагибаясь над опустошенными тарелками и подмигивая в сторону очередного кавалера. Потому что в лавке с чеканами, откуда только что вышли, осталась на диванчике дама, на которую до рассказов Лаки Шанелька не обратила бы внимания. Вернее, обратила бы, но совсем с другими мыслями.

Дама была очень и очень в возрасте. Это было видно по неподвижному перетянутому лицу с зауженными глазами, по жилистой шее, обвитой низками граненых бус, по рукам, усыпанным пятнышками гречки. Тщательно подстриженные выбеленные волосы открывали уши с крупными мочками, оттянутыми затейливыми серьгами. Шанелька читала когда-то — уши у человека растут всю жизнь.

А еще женщина была очень худой. Не болезненной худобой старого человека, а худобой фотомодели: тонкая талия, косточки на бедрах, тощие ноги, обтянутые стильными джинсами, узел рубашки на высохшем, казалось, прилипшем к позвоночнику животе.

Она уже была там, сидела перед пиалкой с чаем за столиком в дальнем углу лавки. И, увидев новых покупательниц, страшно смутилась, дернулась, будто хотела встать, но осталась сидеть, только напряженно повернулась в их сторону, кивнула, растягивая губы в жалкой просящей улыбке. Будто боялась, что мы ее выгоним, мрачно думала Шанелька, тащась за целеустремленной Крис к трехэтажному стеклянному торговому центру, обставленному финиковыми пальмами. Выгоним и займем ее место. Потому что мы более молодые, более привлекательные.

…Быстрый продавец, молодой темнолицый парень лет двадцати с чем-то, завел их внутрь, обводя руками сокровища на полках, извинился и шустро проскочил в угол, склонился, что-то шепотом говоря женщине. И она, все еще взглядывая на девочек с извиняющимся выражением на сухом, пропеченном жарой лице, кивнула и осталась тихо сидеть, не решаясь взять со стола пиалку с чаем.

Да, после рассказов Лаки эта сцена приобрела для Шанельки определенный смысл, хотя она допускала, что у нее разыгралось воображение. Как мама говорила недовольно, вечно ты себе навыдумываешь. Вот только чаще всего выдумки Шанельки оказывались правдой, надо было только поймать и запомнить именно первое впечатление, первый чужой взгляд, и первое выражение лица. Потом их место занимали другие, уже сделанные, отрепетированные, — «правильные», даже если смена происходила на уровне подсознания, автоматически.

Иногда ловля первых впечатлений Шанельку радовала и увлекала. Но сегодня ей стало старую женщину нестерпимо жалко. А вот Лаки — нет. Потому что Лаки сама не считает возможность секса за деньги последним, что ей остается, решила Шанелька, она для этого чересчур живая и наверняка даже в семьдесят рефлексировать не станет. Просто поедет еще куда, а не будет денег, закадрит соседа в трениках и с газетой. Потом поругается и бросит его ради молодого дурака-сантехника на один раз. И даже не будет жалеть. Ни о чем.

— Чего улыбаешься? — Крис обернулась, поднимаясь по ступеням магазина, — уже придумала свою очередную сказку?

— Половину, — призналась Шанелька, в голове у которой после слов подруги будто стали поворачиваться тайные зеркала, отражая и изменяя реальность. Да, может быть, когда-то, из этой лавки, сверкающей чеканной бронзой, в звонком нутре которой — старая королева, что ушла давным-давно, искать средство остаться молодой вечно, и коварный древний колдун в личине прекрасного юноши, продающий всякие вещи нематериальной ценности… А в это время ее сестра… Да, из этого может получиться сказка.

Уже вечером, в номере, благополучно избежав еще одного ужина с Лаки, девочки собирались, и Шанелька до последнего не прятала купленные изящные вещицы, любуясь тем, как они царят на столике рядом с цветочной вазой. Но после аккуратно запаковала, сначала поснимав флаконы, кубки и свитки на смартфон. Отправила картинки Димке, потом они с ним очень мирно поговорили. Связь была хороша, и Шанелька, трижды обойдя окрестности номера, забираясь по лесенкам и спускаясь плавными пандусами, поворачивала смартфон, чтоб Димке были видны пальмы, окошки, террасы с клумбами. Хотя понимала, что он там увидит, в чернильном южном вечере, полном ярких огней и непроницаемых теней.

Номер дальних соседей, тот, что за тремя юкками и кадкой с большим олеандром, благоразумно обходила, как можно дальше.

Глава 4

В уютном плавном автобусе, проспав пару утренних часов, они снова говорили об этом. Нельзя сказать, чтобы Шанельку сильно потрясло наличие курортного секса за деньги, даже такого, с общей точки зрения — перевернутого, ведь привычнее, когда за секс платят мужчины. Она выросла в южном приморском городе, и мальчики, которые наряжались в новенькие джинсовки и благоухая одеколоном, уходили на вечерний променад — подцепить богатую дамочку, в надежде, что та слегка посодержит, таская с собой, купит чего из одежды, надарит подарков, а может быть, просто заплатит деньгами, такие мальчики были ей не в новинку, с некоторыми она даже была знакома — город-то небольшой. Как смеялась Шанелька, у нас в детсаду рядом на горшках сидят и будущий прокурор и будущий уголовник.

Но чтобы целая область славилась именно возможностью купить мужчину для постельных утех…

— А что такого-то, — вполголоса возражала Крис, наклоняясь к ее уху, пока за стеклом проплывало рыжее полотно пустыни, — мужики едут на острова, или в Тай, где никого не удивляет возможность купить на ночь девочку или мальчика, или мальчика, переделанного в девочку. Едут именно за сексом. Хотя эти услуги не регламентированы ни в каких курортных документах. А тут мусульмания, тут женщины не работают в обслуге или торговле, и приезжие имеют дело с целым штатом трудящихся на их благо мужчин. Кстати, о легализации. Уэльбек в одном своем романе сделал секс-туризм главной фишкой сюжета, вернее, антуражем романа. Не приключения сексуально озабоченного героя, нет. А как герой создает целую сеть отелей, которые законно предлагают туристам сексы всякие, красивые и разные.

— Глобальный какой Уэльбек, — кивнула Шанелька.

— Как всегда, — согласилась Крис, — я вот думаю, все узнанное нужно учесть, в наших поисках. Как-то.

— Как? Найти следы доревольюцонной глобализации торговли мальчиками-пурушиками? Ценники на пожелтевшей бумаге. Рекламные проспекты с фотокарточками фаса и, гм, профиля тела.

— Палехче, Нелькин! — Крис засмеялась, отрывая уголок пакета с орешками, — тебя уже несет, как Остапа.

Кинула в рот пару орешков и стала серьезнее.

— Конечно, не так явно и в лоб. Но историю предмета нужно немного знать, чтоб, ну… чтобы увидеть причины и результаты поступков, понимаешь? Одно дело, если молодая европейская женщина с дочкой, снявшись на официальном групповом портрете королевской семьи, исчезает из виду где-то в привычной среде. И совсем другое, если тут процветали непривычные ей моральные установки. Кто знает, кем на самом деле она приходилась наследному принцу? Даже сейчас некоторые наши курицы, мечтая о браке с арабским принцем, иногда попадают в жуткие, с их точки зрения условия. Не с принцевой точки, а с куриной. А потому что не учли разницу менталитета.

— Что-то меня тошнит, — сказала Шанелька, — дай еще орехов. И водичка где у нас?

— От принцев тошнит? — Крис высыпала ей в ладонь орешки, — или от куриц?

— Едем долго, — Шанелька содрогнулась, — и про куриц не надо. На всякий случай.

— Уже почти, — Крис отвернула пробку с бутылки, та зашипела, брызгаясь мельчайшими каплями, — держи.

Дождалась, когда бледная Шанелька напьется, попила сама и, пряча бутылку, продолжила:

— Если выживешь, поедем сразу в библиотеку, это в старом городе, заодно посмотришь неофициальную и не курортную Египтию. Нам нужен старший библиотекарь господин Джахи.

Крис тыкнула пальцем в планшет, лежащий на коленях:

— То есть, если я верно расставила слова, господин Кхер Хеб Джахи. Или сразу Кхер, у него спросим. Валерка туда уже звонил, этот Хеб должен нас в Геруде устроить. Дотерпишь? Или сначала посидим где в тенечке?

Шанелька помотала головой.

— Библиотека — это всегда хорошо. Тихо, прохладно. Я лучше там тенечек найду, пока ты со своим кхерхебом будешь договариваться. А потом сразу в душ. Надеюсь, он не из пурушей, не начнет тут же плясать танец семи покрывал, показывая нам свое прекрасное библиотечное тело.

— Угу. И называя цену каждого члена в отдельности.

Сонная знойная Геруда сильно отличалась от туристической зоны, где толпились большие и маленькие отели, а небо ежеминутно пересекали серебряные крестики авиалайнеров. Рыжие и белые стены стояли сплошной лентой, прерываясь врезанными в них воротами и калитками. На ухабистом тротуаре, от глинистой пыли таком же рыжем, как далекая пустыня, изредка торчали отдельные кусты олеандров, или бугенвиллея упорно лезла на глинобитный забор из земляной ямки размером с суповую тарелку. Раздолбанная машинка такси везла их через площади, уставленные пыльными столиками, за которыми вольно сидели мужчины в светлых джалабиях до самых пяток. Резались в нарды, курили кальяны, присасываясь к мундштукам. На узких улицах за машиной бежали дети, протягивая в руках фрукты и бутылки с водой, и тогда грузный араб-шофер, одышливо крутясь на сиденье, грозно орал им что-то, а после оборачивался и тем же тоном грозно орал на усталых пассажирок — видимо, извинялся.

Несколько раз проезжали здания повыше, в четыре-пять этажей, с вывесками на высоких деревянных дверях и пыльными лаврами в кадках у входа. Шанелька всякий раз с надеждой приподнималась и снова усаживалась разочарованно, гадая, сколько еще им трястись, глотая пыль, которая лезла во все щели старой машины.

Наконец, на круглой булыжной площади, окруженной двухэтажными домами почти без окон, шофер с шиком развернул свой драндулет, визжа тормозами и сотрясаясь всеми частями себя и машины. И вышел, открывая переднюю дверцу. Пока Крис расплачивалась, вникая в чудовищно изломанный местный вариант английского, Шанелька вылезла, держась рукой за ноющую от бесконечного путешествия спину, а другой волоча за лямку набитый рюкзак. Подумала с грустью, не девочка, без труда выдержать — сколько там — с шести утра и до полудня на ногах, вернее, почти все время на заднице. И пошла к дверям библиотеки, которая оказалась самым высоким зданием на маленькой площади — три этажа из грубого рустового камня, с узкими, как бойницы, окнами и обязательными для местных государственных учреждений высокими двустворчатыми дверями.

По бокам тоже торчали кадки, и густые лавры с шарообразными кронами были такими пыльными, что она печально вспомнила затаенный садик за окном спальни отеля, который дважды в день поливал из шланга величавый садовник в джалабии, заставляя умытые листья сверкать тяжелыми каплями. Да, некурортная Геруда сильно отличалась. И какая тоска, придется торчать тут неделю, а может и больше, если документы не оцифрованы, дышать книжной пылью, а вечера проводить в таком же скучном пыльном доме на пыльной улице без деревьев. Хорошо, что море тут тоже недалеко, хотя пять километров — это не за пару минут сбежать по лесенкам к пляжу.

Но и мы не валяться на песочке приехали, храбро решила Шанелька, рассматривая чугунные доски с арабской вязью и удивляясь, что нет ни одной надписи хотя бы на английском. А вдруг он вообще привез их не туда? И вместо библиотеки двери впустят их… ну… к примеру, в тайный дворец прошлого, может быть, там фонтаны, гарем, залы для пиршеств. Вот только, единожды закрывшись за беспечными путешественницами, высокие двери уже не откроются. А если откроются, то выпустят их не на маленькую скучную площадь, а куда-то совсем в другое место.

— Ну, — сказала за ее спиной Крис, грохоча сумкой на колесах, — заходим?

На пыльной кнопке звонка остался от ее пальца блестящий след. Двери глушили все звуки и Крис надавила еще раз, не убирая палец.

— Публичное же, вроде место, библиотека, — вполголоса возмутилась Шанелька, дергая бронзовую витую ручку, и тоже оставляя на пыльной поверхности блестящие вытертые следы, — ну вот, теперь руки мыть…

Изнутри что-то глухо щелкнуло и одна створка медленно открылась, являя гостьям не мужчину, как они ожидали, а вполне современного вида смуглую девицу в обтягивающей майке с длинными, до пальцев, рукавами, и в белых джинсах, в облипку сидящих на низковатых полных бедрах. Из белых босоножек торчали накрашенные ярко-красным лаком ногти.

А то, что Шанельке сгоряча показалось странно уложенной блондинистой прической, оказалось плотно увязанным вокруг лица тонким платком, скрывающим линию волос, уши и шею. Лицо в рамке белой ткани по контрасту казалось совсем черным, с неясным на нем выражением.

— Морнинг, — поздоровалась Крис, и проговорив еще несколько слов по-английски, выжидательно замолчала. Спохватясь, добавила имя, — Кхер Хеб Джахи, плиз.

— ДокУменти, — вдруг сказала дева на ломаном русском, протягивая укутанные рукавом пальцы, — добри день.

— О, — Крис подала сложенный листок, — вот, конечно. Пожалуйста. Плиз.

Дева кивнула, мельком посмотрев на печать и типографские вензеля, отступила, пропуская путешественниц в огромный вестибюль, понизу блестящий натертым паркетом, а к высоким окнам над деревянной галереей затянутый солнечной дымкой, которая мешала разглядеть точные очертания зала.

— Тут, — смуглые пальцы указали на угол, где у столика столпились низкие кресла, — сумка тут, вещи. Идем.

Шанелька сложила в кресло рюкзак, Крис поставила рядом свой, толкнула к кадке с лианой сумку. Оглядываясь на свое добро и по сторонам, они повлеклись к широкой лестнице с плоскими ступенями, напомнившей Шанельке ту, из фильма, по которой падала Скарлетт О'Хара.

Стуча каблуками по ступеням, их провожатая что-то сказала, очень громко, повертывая лицо вниз, в правый угол, и там, оказалось, кто-то все это время был, старческий голос отозвался, покашливая. В дымке за высоким деревянным барьером зашевелилась фигура, которую, стоя внизу, они не заметили — яркая шапочка на голове, плечи и спина в чем-то светлом.

И все, думала Шанелька, торопясь следом за Крис, тишина и пустота, ну, понятно, не кинотеатр, но, сама работая в библиотеке, она привыкла, что двери не заперты, а через их небольшой светлый холл постоянно проходят люди, с улицы — в читальный зал, в хранилище, или останавливаются у стойки с дежурной — тетей Марусей. Правда, работала Шанелька в детской библиотеке, то есть, количество народа умножалось по крайней мере вдвое — если считать родителей. А может, тут сегодня выходной?

Галерея второго этажа, окаймленная перилами из ажурных столбиков, задней стеной состояла из книжных стеллажей под самый потолок, за стеклом поблескивали на корешках золотые и серебряные буквы. В двух местах стеллажи расступались, показывая проходы во внутреннюю часть этажа. Их проводница уверенно свернула направо, застучала каблуками по паркету коридора, стены которого тоже состояли из застекленных книжных шкафов. Не только книжных — за темными стеклами проплывали развернутые закрепленные свитки, какие-то вазы и кубки с белыми под ними табличками. В отдельном узком шкафу выстроились друг над другом черные статуэтки, врезанные в дерево эмалевые глаза провожали их пятнышками золотых зрачков.

Вывертывая шею, Шанелька споткнулась на ровном полу, с трудом отвела взгляд, мысленно обещая себе позже вернуться и все-все рассмотреть. А дева шла и шла, покачивая белыми бедрами, пропадала в тени, после яркое солнце, полосой падающее из боковых раскрытых дверей, очерчивало фигуру с плотно покрытой головой и опущенными руками, в одной — отданное Крис письмо.

В кабинетах, мимо которых они шли, тихо сидели люди, мужчины и женщины, одетый в черное толстяк поднял голову от раскрытой книги, провожая их глазами.

Наверное, этот Джахи совсем старый, думала Шанелька, и такой же толстый, с одышкой, на лысине — плоская шапочка с орнаментом, похожая на тюбетейку.

Они еще раз свернули, углубляясь в проход между шкафов. Впереди все ярче светило узкое окно, выходящее на противоположную сторону здания, и контровый свет снова все погрузил в рассеянную дымку, пахнущую полиролем и почему-то сосновыми иголками, наверное, освежителем воздуха. И тут их проводница повернула в узкий проход, почти сразу исчезая, оказалось, там лесенка, крутая и узкая, не разойтись встречным, а ее шаги раздаются уже сверху. И голос, проговаривающий вверх непонятные слова.

Крис обернулась, ободряюще улыбаясь, и пошла следом, касаясь рукой чугунных перил с завитушками в виде листьев. Шанелька двинулась за ней, но почти сразу произошла заминка, Крис прижалась к перилам, пропуская мимо себя смуглую провожатую, та прижимала локти, протискиваясь. На удивленные взгляды дернула подбородком вверх:

— Кхер Хеб кабинет. Там.

И исчезла, оставив лишь сладкий запах духов и постук босоножек, а через пару мгновений гортанно окликнула кого-то в коридоре, заговорила невнятно, отвечая такому же невнятному голосу.

Шанелька поднялась на два десятка ступеней следом за Крис, вместе они прошли еще немного по коридору и остановились у первых дверей, приоткрытых, обычного размера, но тоже старинных — заполненных по всей поверхности деревянной резьбой с людьми и животными.

Стукнув костяшками по дереву, Крис тронула ручку и дверь открылась, запорошив глаза неярким, но всепроникающим дымчатым светом, что лился в широкие окна.

— Гуд афтенун, — голос Крис почти утонул в светлой дымке, и она повторила чуть громче, — добрый день. Мистер, э-э, господин Кхер Хеб Джахи?

За плоскостью огромного стола, в центре которого лежала развернутая карта, аккуратно прижатая по краям деревянными рамками, выпрямилась высокая фигура, неразличимая против света. Подняла обе руки, делая что-то на уровне головы, в воздухе щелкнуло, заскрипело, и сверху на стол плавно опустилось растянутое в тонкой металлической раме темное полотно, повисло над картой на расстоянии поставленной на ребро ладони.

Фигура обошла стол, проявляясь, как отпечаток на фотобумаге, и оказалась — молодым мужчиной в лабораторном халате и в медицинской шапочке на черных вьющихся волосах. Улыбаясь, мужчина слегка поклонился, одновременно вытирая руки мягкой салфеткой, бросил комок в стоящую на полу корзину.

— Добрый день. Кхер Хеб — это не имя. Это обращение к хранитель бумаг. Так говорили старые. Древние, — поправился, продолжая улыбаться, — жрецы Египта. Кхер хебы хранили записанные знания и слова силы. Вы сможете избирать. Мистер. Или господин. Или кхер хеб. Имя тут одно. Джахи. А вы прибыли для поиска бумаги. Так? Из начала двадцатого века, эпоха, где вторая реставрация Пуруджистан.

Пока он говорил, Шанелька разок стрельнула глазами на лицо подруги, пытаясь понять, чувствует ли Крис то же, что и она. Мистер Джахи был просто невероятно, неприлично красив. Так, что смотреть на черные глаза, опушенные густыми ресницами, на тонкие черты лица, ровную смуглую кожу, и подбородок, украшенный тщательной фигурной бородкой, становилось неловко. Шанельке казалось, у нее сам собой открывается рот, и все лицо принимает дурацкое восторженное выражение. А лицо Крис оставалось вежливо безмятежным, когда та кивнула и представила их обеих.

Держа в теплых ладонях руку Шанельки, Джахи улыбнулся, глядя в ее растерянные глаза своими — черными, как невероятный космос.

— Я имею надежду, что мой русский язык понятен. Если нет, я могу хорошо говорить английский, немного немецкий, имею знания в турецкий и, конечно, арабский, а так же, его диалект, язык пуруши.

Замолчал, ожидая ответа. Крис после паузы, во время которой Шанелька тоже молчала, ответила:

— Вы прекрасно говорите по-русски. Если вам удобно, мистер Джахи…

— Господин, — внезапно вклинилась Шанелька, покраснела, убирая наконец, свою руку из теплых рук хозяина, но повторила, — не нужно, чтоб мистер. Я…

Она смешалась, вдруг поняв, ее слова могут быть истолкованы как-то по-другому, и надо бы объяснить, но в смущении не могла найти правильных слов. Какой же он мистер, с такими-то глазищами и ресницами, и с эдаким точеным восточным лицом аладдина из древней сказки. Пусть уж господин, а еще лучше этот его «кхер хеб», но второе сложнее, его можно попозже, когда пройдет первая неловкость знакомства.

— Моя подруга хотела сказать, что обращение «господин» более гармонично, в языковом смысле, — пояснила Крис.

Шанелька благодарно кивнула. Именно это она и хотела сказать, только говорила бы в пять раз дольше.

— Ваша подруга, — Джахи снова перевел глаза на Шанельку, и та незаметно встала покрепче, чтоб не качнуться, — имеет словесное (тонкие смуглые пальцы нарисовали в дымчатом воздухе сложную фигуру) ощущение. Так? Как музыкальный слух.

— Чувство слова, — улыбнулась Крис.

— Как мне называть вас, мадам Кристина и мадам Нелли? Или — госпожа Кристина? Могу я предложить…

Он помолчал, прикрыв глаза, потом кивнул своим мыслям.

— В древнем Пуруджи уважаемую женщину звали анэ. Это перевод — моя небесная сестра. Не родня, так? Не общая кровь. Анэ Кристина.

Он поклонился, прижимая руку к белому халату.

— Анэ Нелли.

— Шанель, — поправила его собеседница, — если можно, то я анэ Шанель. Или Шанелька.

— Так. Спасибо.

Черные глаза обратились к лицу Крис.

— Анэ Крис, — кивнула та, — а вы, значит, кхер хеб…

Смуглая рука сделала плавный жест:

— Хеб Джахи.

Покончив с церемониями, он внимательно оглядел свое рабочее место, поправил уголок рамы с защитным полотном. И жестом указал на выход.

— Асам принесет ваши вещи, ани. Прошу, я должен показывать дом. Не архив, нет. Дом для вас. Господин Валерий очень заботливый человек.

Идя следом за тонкой фигурой в ловко сидящем халате, Шанелька тихо порадовалась тому, что наконец, они отдохнут с дороги, а еще ей не терпелось поделиться впечатлениями с подругой. Как же отличается хеб Джахи от всех местных мужчин, встреченных за прошедшие трое суток! И конечно, немного неловко, что его красота Шанельку так потрясла, вот Криси — кремень, вообще не отреагировала. Но у Шанельки есть оправдание — такого героя она обязательно куда-нибудь впишет, в одну из своих сказок, или сразу в роман. Хотя для романа Джахи никак не подходит, читатели решат, она его выдумала. Высосала из пальца. А для сказки — вполне. И вовсе он не Аладдин, — решала дальше Шанелька, глядя в гибкую спину и широкий разворот плеч, — в нем нет этой восточной халвы, вроде бы, все совпадает, глаза, ресницы, скулы, цвет кожи. Но что-то проглядывает за бархатом жесткое, что делает его похожим, как ни странно, на холодного нордического блондина Азанчеева. Что-то во взгляде. В выражении тонкого лица? Если сказать об этом Крис, она посмеется. Конечно…

За мыслями она практически не замечала, куда идут, спустившись по узкой лестнице, и когда очередные двери распахнулись, качнулась, хватая подругу за руку, почти ослепнув от того, что оказалось за деревянными створками. Так внезапно и неожиданно.

Зелень и солнечный свет обрушились на них вместе с пением птиц, блеском белоснежных колонн и рыжих каменных стен, полускрытых листвой, полной цветов. А еще тут журчала вода, мелькая перед лицом тонким рассеянным занавесом в дрожащих зыбких радугах.

Джахи ступил вбок, уходя за пышные кусты гибискуса, что-то там сделал и радуги померкли, утихло жужжание поливалок, что прекратили вращаться, разбрызгивая капли. Остался птичий щебет и шелест листвы, а еще медленная звонкая капель.

— Это же… — Шанелька оглядывалась, щурясь от блеска воды на глянцевых листьях, — райский сад просто.

— В саде, в саду, — поправился Джахи, — нет гурий. Не было. Теперь вы тут. Небесные сестры ани. Прошу.

Дорожка из цветной плитки петляла, показывая купы деревьев, беседки с лианами, клумбы, заполненные цветами. И змейкой уткнулась в небольшое крылечко, ведущее на террасу одноэтажного коттеджа с двускатной крышей, уложенной красной чешуей черепицы.

Поднимаясь на крыльцо, девочки оглянулись на сад, который почти полностью скрывал здание библиотеки, только окна верхнего этажа сверкали в просветах зеленых крон.

— Дом для гостей, — пояснил Джахи, снимая свою медицинскую тюбетейку и пряча ее в карман, — он пустой сейчас, Асам убрал комнаты, я прошу вас быть хозяины.

Посмотрел на сдержанные улыбки, сосредоточился и улыбнулся в ответ:

— Хозяйки! Хозяйками. Так? Я, кхер хеб Джахи, хранитель древних документов древнего Пуруджи, приветствую вас, анэ Крис и анэ Шанель, в доме, который ваш.

Немного театрально поклонился, прижимая к белому смуглую руку. И засмеялся, как мальчишка.

— Я учил эти слова. Надеюсь, я правильно учил эти слова.

— Прекрасные слова, — с чувством сказала Шанелька, отступая, чтоб пропустить в комнату пожилого мужчину в джалабии и сандалиях, — давайте рюкзак, да мы бы сами…

— Это Асам, — подсказал Джахи, вынимая из кармана халата связку причудливых ключей и пластиковый ключ-карточку, — он вам помощник. Мы оставим вас. А после заката я приглашаю вас туда, в аннуку, мы будем говорить о работе для завтра. Ани, я прошу исправлять мои русские слова, потому что это практическая польза для меня.

— Обсуждать завтрашнюю работу, — кивнула Крис, отбирая у Асама свой рюкзак, — спасибо, господин Асам.

Мужчина улыбнулся, добавляя к белой щетине желтоватый блеск зубов. И поставив сумку у стены, вышел. За ним, еще раз коротко поклонившись, вышел Джахи, перед этим обведя рукой открытые в глубину коттеджа внутренние двери, мол, обживайтесь.

Шанелька закрыла входную дверь и упала в мягкое кресло, стоящее в небольшой прихожей около столика с пепельницей и кальяном в центре стеклянной столешницы.

— Ох, — и замолчала, пытаясь найти вместо восторженных междометий какие-то умные слова. Или хотя бы приличные.

Крис медленно села в другое кресло, провела рукой по гладким черным волосам, откидывая со лба косую челку.

— Ни-хре-на-се-бе!

— Ты что-то сказала? — удивилась Шанелька, никак не ожидающая от сдержанной подруги почти матерного восклицания.

— Вот это принц, — Крис откинулась на спинку кресла, потом подалась вперед, сжимая подлокотники, — а глаза какие, ты видела?

— Ну дык. А я подумала, наш Джахи тебе вовсе никак, ты такая серьезная была.

— Ступор, — объяснила Крис и сменила тему, — жрать хочу, и в туалет, а еще поваляться. И в сад этот сходить, рассмотреть все.

— Сделаем. Именно в таком порядке.

И они продолжили сидеть, глядя в потолок и вспоминая невероятную внешность хеба Джахи.

Глава 5

Многое из того, что росло в саду, Шанелька могла опознать, называя по именам. Поев и приняв душ, подруги не стали валяться, а вышли в сад, который притягивал их, напоминая о себе птичьими трелями и листвой, затемняющей ажурные деревянные решетки на окнах коттеджа. Они даже толком не распаковались, оставив сумку в прихожей с креслами, а рюкзаки бросив в узкой комнате с высокими окнами в изголовьях кроватей.

И теперь бродили по плиточным дорожкам, насыщая глаза и не сдерживая восклицаний.

Вот кусты гибискуса, в Керчи они растут везде, но цветки, усыпающие тонкие ветки, тут больше, сочнее, с длинными веерами тычинок в венчике полупрозрачных лепестков — белоснежных, розовых, сиреневых, а еще — глубокого винно-красного цвета.

Рыжие высокие стены увиты кампсисом — рясной лианой, осыпанной оранжевыми продолговатыми фонариками, такими яркими, будто в каждый цветок вставили лампочку.

Глянцевые купы лавра. Или — лавровишни? Листья такие блестящие и плотные, словно отлиты из пластика.

Полные цветов клумбы — круглые, овальные, многоугольные, окаймленные зебровой травой и высокими пучками вейника с нежными на просвет бледно-золотистыми метелками.

Шиповник с цветами, собранными из лепестков в форме сердца. И конечно — розы. Всюду, разные. От чисто белых и почти черных, до цветных — радужно-теплых, белых с алыми пестринами, желтых с темно-красной серединкой и наоборот — с багровой каймой по золотым лепесткам.

Высокие деревья, которых было немного, но — с раскидистыми кронами, свешивали тяжелые ветви, которые нужно было отводить от лица, всякий раз касаясь листьев, ощущая их живую влажность: по всему саду временами включались поливалки, раскидывая прозрачные занавеси капель, мерцающие тонкими радугами.

Но было множество растений, совершенно незнакомых. Как те цветы, стрелами торчащие из мелкого прудика, синие и белые, окруженные овальными листьями.

И хотя сад был средних размеров, но тропки вились и петляли, а растений вокруг оказывалось так много, что девочкам казалось, бродить по нему можно бесконечно, видя все новые травы, цветы, ветки с незнакомой листвой и гроздьями цветов и стручков.

Они насчитали четыре беседки — две тайно спрятанные — в гуще деревьев и в рощице постукивающего стеблями бамбука, и две на виду, белые, с ажурными обрамлениями легких колонн, на возвышениях посреди бархатных газонов.

— Как он сказал? — вспомнила Крис, трогая пальцем высокий цветок, один из сотен, столпившихся в круглой клумбе, — аннака? Аннука? Наверное, одна из этих беседок. Прикинь, возляжем там на шелковые покрывала, Асам принесет чай-каркадэ и кофе в турках. Кальян еще. И Джахи, дергая струну, споет нам заунывную песнь древних пуруджи.

— И спляшет, — мечтательно согласилась Шанелька, садясь на корточки возле бирюзового коврика из мелких цветиков, устилающих землю, — я была неправа, насчет библиотечного тела. Я не против. Пусть танцует, а мы будем курить кальян и смотреть, как истинные ани.

Крис вытянула руку со смартфоном, поворачиваясь вокруг своей оси и снимая все подряд, пока солнце еще кидало красные лучи над самым краем стены, окружающей сад. Потом озабоченно посмотрела на экран.

— Связи нет. Кстати, мы забыли узнать у милого хеба пароль от вай-фая.

— Угу, мне тоже нужно отчитаться Димке, что нас не похитили бедуины и мы с утра приступим к работе.

Шанелька вытащила из кармана шортов свой смартфон.

— И лучше бы поговорить сейчас, чтоб дальше уже нормально обсуждать с Джахи работу. А то буду бегать туда-сюда, искать место, где можно всласть поругаться.

— Ужин, — постановила Крис, зевая и пряча смартфон, — а потом отправимся добывать пароль. Сколько там у нас? Шестой час? Ничего себе погуляли по саду.

— Я бы гуляла еще, — призналась Шанелька, идя следом по дорожке и оглядываясь на пейзажи, которые открывал каждый поворот.

— Через час все равно ничего не увидишь, как только солнце сядет.

Так и было, знала Шанелька, ночь тут наступала мгновенно, и никаких сумерек.

Через несколько минут «господин Валерий» был помянут многими добрыми словами, как и радушный хозяин хеб Джахи — в кухне коттеджа девочки нашли холодильник, набитый упаковками хорошей еды, в морозилке — лотки с мороженым, на столе — вазу с фруктами.

Наевшись, они устроились в небольшой круглой гостиной, прихватив вазу с собой, и проверили, что показывает огромный телевизор, укрепленный под низким потолком. К их удивлению, никаких местных новостных каналов не нашлось, как и всяких мировых новостей. На десятке найденных без конца пели и танцевали прекрасные восточные дамы, крутя бедрами и звеня браслетами, обнажая смуглые животы и пряча лица в тонких вуалях. Да выступали оркестрики со всякими экзотическими инструментами, которые держали в руках и на коленях мужчины в белых одеждах с яркими вышивками.

Пощелкав, Крис выбрала единственный без музыки, там густо одетая женщина с насурьмленными глазами что-то рассказывала, видимо о садоводстве, беря со стола клубни и стебли, касалась пальцем срезанных цветков, обводя лепестки и показывая трофеи в камеру.

— Твой профиль, — Крис положила пульт и зевнула. Она знала о пристрастии Шанельки ко всяким ботаническим знаниям.

— Семь часов, — Шанелька отвлеклась на экран телефона и снова уставилась в телевизор, где дама листала огромный том, демонстрируя тонко выписанные ботанические иллюстрации, — когда у хеба Джахи наступает вечер? Успеем за паролем сгонять? Слушай, какая книга! Вот бы мне в руках подержать такую! Похоже, очень старинный справочник.

— Хочешь, схожу сама, — Крис потянулась, и встала, суя смартфон в карман длинного платья без рукавов.

— Нет, — с сожалением оторвалась от экрана Шанелька, — я еще хочу, по саду. Нет, — вдруг поменяла решение и уселась плотнее, — ты иди сама.

Крис слегка удивилась, но вышла; через полминуты хлопнула наружная дверь. Шанелька вздохнула. Вечно она тормозит с озарениями. Сперва собралась, потом подумала, вдруг Криси захочет пообщаться с хебом Джахи тет-а-тет? Потому что вечером — сплошные дела, их решать втроем. А завтра — интенсивно работать, Шанелька знает, как нудно копаться в старых папках и подшивках, и какой огромный объем бумаги бывает необходимо перелопатить, чтоб найти важное. За неделю могут и не успеть, а у нее отгулы, да и Димка совсем изведется, если вместо десяти дней жена вдруг останется на месяц. В райском саду.

А хеба показывать ему не буду, решила Шанелька, уютнее усаживаясь на диване, не поверит же, что к такому мужчине интерес может быть чисто платонически-теоретическим. Но в какую же сказку пригласить прекрасного смуглого Джахи?

Сказка была уже тут. Шанелька входила в нее шаг за шагом, узнавая все новые подробности. Вся атмосфера, обстановка — ничего не придется придумывать…Дорога через пустыню к старой библиотеке в сердце сонного пыльного городка. Тайный райский сад, принадлежащий восточному принцу, хранителю древних знаний исчезнувшего королевства. Или — уснувшего? Не как в сказке о спящей принцессе, когда все вокруг остановилось, нет. А по-другому. Или может, заснул сам владыка Джахи, и проспал свое королевство, убаюканный птицами сада, которому отдал свое сердце, оградив его от мира высокими стенами. А проснувшись, понял: сохранил лишь то, что желал сохранить, отвергая все остальное. И теперь сад сделался клеткой, в которой принц Джахи заперт вместе с прекрасными птицами… Да. Так. А дальше?

— Ты спишь?

— Я? — Шанелька подскочила, отгоняя мечтательную дремоту, которая перемешивалась с умолкающим пением птиц и тихим говором телевизора.

Крис снова села на диван, расправляя подол платья и вытягивая босые ноги.

— Прикинь, библиотека закрыта. То есть, совершенно. Я стучала в три двери, которые нашла, они ведут в здание. Тишина. Потом в саду встретила Асама, но он не понимает ни по-нашему, ни по-английски. Пыталась ему насчет тырнета сказать, он увидел, как тыкаю в телефон, обрадовался, мол, хеб, хеб Джахи. Я поняла, мол, скоро придет и будет вам всякое счастье.

— Так ты его не видела, — в голосе Шанельки прозвучало разочарование и Крис искоса посмотрела на профиль подруги.

— Все равно скоро сам появится, — утешила ее.

На экране телевизионная дама шла по дорожке среди ирисовых клумб, трогая пальцами роскошные головки цветов.

Кажется, Нель-Шанель запала на нашего принца, размышляла Крис, внимательно глядя в телевизор, и как всегда, боится сама что-то предпринять. Будет вздыхать на расстоянии. Для семейной жизни такая устойчивость хороша и похвальна, но что думает сама Шанелька о своей новой семейной жизни? Крис хорошо помнила, как мучилась ее подруга с Костиком, но до конца защищала истеричного возлюбленного, оправдывая его тунеядство и беспримерный эгоизм. И совершенно не желала, чтоб мягкость и терпимость Шанельки снова заводили ее в очередной тупик. А с Димочкой Фуриозо в последнее время явно что-то не так. Вернее, поправилась Крис, продолжая с повышенным вниманием следить за садовыми приключениями ведущей, с ним с самого начала было все не так. Взять хотя бы почти бегство с собственной свадьбы. И пусть потом все разъяснилось, но нервов Шанелька попортила себе изрядно. Так может быть, смуглый принц из внезапной восточной сказки — как раз то, что нужно Шанельке? Романтика плюс самоутверждение. А Диме вовсе необязательно что-то знать. Нет, снова поправила она себя, Шанелька все равно не сможет хитрить и обманывать, и, если что случится, то бедный Дима погрузится в свой потрепанный «фуриозо» и прощай семейная жизнь. Пусть только сама Шанелька разберется, нужна ли ей вообще семейная жизнь.

— О чем ты так думаешь?

— Что? — вздрогнула Крис, отвлекаясь от дамы в клумбе, — как?

— Так на нее смотришь, будто материшь про себя. А перед этим смотрела, будто она тебе любимый потерянный песик. Найденный. Так что, ясно, ты не про нее думала.

— Да так, — дипломатично увильнула Крис, вставая с дивана, — всякое. Пойдем, что ли, одеваться поинтереснее? Восемь уже, думаю, наш принц скоро явится.

«Точно, мудро подумала Шанелька, провожая ее глазами, точно думала о Джахи, и с такой на лице любовью, с такими сомнениями. Сейчас еще и нарядится, ясно дело!»

Выглядеть по-вечернему захотелось и ей, так что девочки разошлись по комнатам, разбирая рюкзаки и переговариваясь через открытые двери. Зеленое платье Шанелька отвергла, посчитав его слишком ресторанным вариантом, все же они будут говорить о работе. Шорты для райского сада не годились однозначно. Оставалось тонкое платьице в крупные голубые цветы, с широким подолом до самых щиколоток. Шанелька повернулась перед зеркалом, оглаживая бока под мягким индийским ситцем, и осталась довольна талией и нежным загаром в круглом глубоком вырезе. Пожалела, что не взяла медальон на цепочке — крошечную бусинку из ажурного золота, давний подарок сына на день рождения. Но с другой стороны, это бы слишком подчеркивало грудь, утешила себя, вешая на плечо сумочку-кошелек с телефоном и пудреницей. Взяла со спинки стула совершенно не подходящую к платью серую спортивную толстовку — вечера тут были довольно прохладные, несмотря на мягкую жару днем. И вышла в коридор, округляя глаза на стоящую там Крис.

— О-о-о, — сказала, любуясь подругой.

Та снова надела тонкие черные брючки, показывающие смуглые щиколотки, а к ним — стального цвета топ с квадратным вырезом и намеренно геометрическими вытачками, такой странно хайтековский, кажется, совсем не подходящий к вычурности райского сада, с его цветами и беседками. Но именно этот контраст был хорош. Как и серебряная полоска браслета на одной щиколотке, тоже самого минималистичного дизайна.

— Прекрасно, — сказали хором друг другу и так же одновременно рассмеялись, идя к выходу.

За крыльцом, освещенным маленькими тусклыми лампочками, царила уже кромешная темнота, живая, полная шелеста, вздохов и капели. Но от нижней ступеньки в глубь сада уводила дорожка, обозначенная двумя рядами фонариков, которые отдавали темноте неяркий свет, накопленный за световой день.

— Однако, — сказала Крис, когда тропка обогнула черные купы высоких кустов и там, вдалеке, засверкала освещенная беседка, вытягивая по темному золотые струны колонн, увитых ажурной зеленью.

— Не заблудимся, — согласилась Шанелька. Ее сандалии мягко ступали по шершавым плиткам, сердце подстукивало, будто она не шла, а следила за развитием сюжета из темного зала кинотеатра, зная, что случится дальше, но боясь, вдруг режиссеру приспичит все поменять и испортить.

Хеб Джахи, в светлых брюках и просторной рубашке навыпуск, ждал их у входа. Поклонился, указывая на низкий стол, окруженный тремя широкими тахтами, драпированными покрывалами. Его мокасины стояли на нижней ступеньке, и помедлив секунду, Крис стряхнула с ног черные глянцевые балетки, босиком поднялась и, выбрав себе место, села, кладя рядом кожаную папку с бумагами и планшетом. Шанелька немного задержалась, расстегивая пряжки сандалий.

Джахи, дождавшись, когда обе устроятся, не стал церемониться, а сразу прилег, опираясь на локоть, с доброжелательным одобрением разглядывая собеседниц. Это не выглядело невежливым, поняла Шанелька, так уж сделана беседка, сидеть чинно на таких покрывалах просто смешно и совсем неуютно. Потому забралась с ногами, укрывая их широким подолом, обняла руками коленки, укладывая на них подбородок. Вокруг было тихо, тепло и прекрасно. Так, как нужно.

Уюта не нарушил и Асам, который явился из внешней темноты, расставил крошечные кофейные чашки рядом с прозрачными бокалами для воды, налил всем густого напитка, заполняя свет крепчайшим ароматом. И присел сам, улыбаясь желтыми зубами под седой щетиной коротких усов. Проговорив несколько слов, неторопливо сделал несколько глотков из своей чашки.

— Асам желает вам так же затмевать ночные цветы, как вы затмили дневное сияние королевского сада Пуруджи, — вполголоса перевел Джахи, улыбаясь.

И гостьям не оставалось ничего, кроме как церемонно кивнуть, благодаря и соглашаясь.

Вежливая беседа продолжалась недолго. Джахи поинтересовался, как гостьям понравилось море и недолгий отдых, представил Асама, который, к тайной неловкости обеих, оказался не каким-то пережитком-слугой, а реставратором папирусных свитков и архивариусом. Сделал каждой по комплименту, не по дежурному, изящно подчеркнув индивидуальную направленность похвалы. И проследив, чтобы дамы попробовали всего понемножку, а тут были легкие закуски — соленые, кислые и сладости, кивнул Асаму, которому часть беседы переводил. Тот, собрав на поднос использованную посуду, откланялся, извиняясь, что дома семья, ждут. И исчез в темноте.

Джахи взял со стола пузатую фляжку, оплетенную серебряной сеткой, открыл пробку, наливая сначала себе, а потом и гостьям какой-то темный напиток, цвета густого меда. Взял в тонкие пальцы бокал.

— Для перехождения, — пояснил, и тут же поправился, уже привычно извинительно улыбнувшись, — для перехода. Так? То есть, наша беседа для отдыха закончена, мы говорим о работе, которую будем делать.

Шанелька поднесла бокал к лицу. Жидкость пахла цветами и вином, но перетекала по стеклу лениво, как очень густой ликер. Джахи выпил первым, вдохнул, прикладывая к тонким усам платок. И девочки выпили следом.

Позже, вспоминая детали беседы, Шанелька никак не могла отделить быстрые мысли от таких же быстрых, хотя и говоримых неторопливо, слов. Зелье, казалось, не просто яснило сознание, оно работало, как мощная линза, позволяя выбрать главную мысль и высказать ее кратко и емко. Одновременно погружая разум и душу в состояние уверенной безмятежности. Все идет так, как ему надо идти, говорили Шанельке голова и сердце, и глядя, как Крис слушает, кивает, задает вопросы и принимает ответы, понимала — ее подруга чувствует то же самое. Намечая план на ближайшие дни, они склонялись над журналом с календарем, делали пометки у себя в смартфонах, иногда подносили к губам чашечки, отпивая кофе по глотку. С Крис Джахи обсуждал временные рамки поиска и предположительные области документов. Шанелька спрашивала о методах каталогизации, о том, какая часть библиотечных бумаг оцифрована. И набрасывала себе план, где и что искать, чтоб утром не забыть важных деталей. Заодно дамы узнали, что на самом деле старый дом в Геруде не является публичной библиотекой, это архив, который содержится на небольшие государственные дотации плюс взносы богатых граждан, заинтересованных в сохранении истории бывшего государства Пуруджи.

И наконец, устав так, что даже густое зелье, названное хебом — кассан — напиток разума, перестало действовать, замолчали, откидываясь на мягкие подушки.

— Я счастлив проводить вечер с ани, блистающими умом, — похвалил обеих Джахи, — я не обижу ани, признаваясь, что для пуруджи ум женщин… — он пошевелил пальцами, подбирая слова, — нормальный. Нет? Должно так. Да?

— Обычное дело, — кивнула Шанелька, — может, вы хотите сказать более интеллигентно, но суть такая. Как мне кажется. Криси, помоги. А то мне и на русском в голову приходят только бытовые штампы.

— Типа — умная баба — это нормально, — засмеялась Крис, — так?

— Баба? — заинтересовался Джахи.

И засмеялись уже все трое. У Шанельки немного слипались глаза. Это называется «мозговой штурм», наверное, — размышляла она сонно, ленясь размышлять вообще. Больше всего ей хотелось сейчас помолчать, вообще без мыслей. Уйти, как есть — босиком, в наброшенной поверх платья толстовке куда-то в темноту, встать там и слушать, превращаясь в дерево. Или в куст. Или — в цветок. Расти, не просыпаясь, а к утру плавно раскрыть лепестки, проснуться. И записать новую сказку, которая — вот она, плавает перед полузакрытыми глазами, светясь множеством огоньков.

Через дрему послышался тихий смех, теплая рука тронула ее локоть, покачала, вытаскивая в реальность.

— Не спи, — сказала Крис, толкая ее бедром, чтоб сесть рядом, — открой глаза, а то пожалеешь. Ну?

— Что? — Шанелька хотела возмутиться. Но глаза уже открылись, и она ахнула, садясь и спуская ноги на гладкое дерево пола.

Ночи не стало. Вернее, огни приподняли ее, выгибая куполом, и под ним, черным, — бесчисленное количество звезд и световых пятен сияло в траве, прижималось к веткам, просвечивало насквозь цветы. Сад переливался, как увиденная за матовым стекло новогодняя елка — ярко, но очень мягко, ловя взгляд и заставляя его путешествовать от цветной травы к черным провалам, окруженным светом — среди ветвей, от трещин в старой коре к созвездиям цветочных венчиков. От космически измененных оттенков крон — синих, алых, медовых, к — радужной ряби на поверхности пруда, по которой темными сердцами плавали листья водяных лилий.

Шанелька оглянулась на собеседников, сама уже стоя на пороге беседки. Наверное, Крис хочет остаться с Джахи, пусть. Но сама Шанелька сейчас пойдет. И заблудится в этом цветочном космосе. Даже и хорошо, что они тут…

— Нам пойти с тобой, Нелькин? — Крис знала подругу и понимала, иногда той просто необходимо остаться одной, особенно в таких местах.

— Нет, — быстро ответила Шанелька. И исчезла за поворотом дорожки, сияющей тихим золотом.

Двое в беседке проводили ее взглядами. Посмотрели друг на друга, улыбаясь. Крис сидела теперь на месте Шанельки, рядом с забытой маленькой сумочкой и брошенной толстовкой. Передернула плечами, чувствуя легкую прохладу. Расправила толстовку, раздумывая, накинуть на плечи или чуть погодя отправиться следом за Шанелькой, отдать той, вдруг замерзнет.

Хеб Джахи отрицательно покачал головой, садясь на соседней тахте ближе, так что его колено почти коснулось колена Крис. Подал ей пузатый бокал, похожий на маленький аквариум с лужицей жидкости на донце.

— Выпейте, анэ Крис. Это теплый напиток. Для тепла в сердце. А прекрасная анэ Шанелька не будет с холодом.

Указал пальцем на вышитый орнамент своей рубашки:

— Сердце дает ей тепло. Радость.

Крис кивнула соглашаясь. Говоря на чужом языке немного неловко, хеб умел найти нужные по сути слова. Он прав. Шанельку согреет чистое восхищение садом. Потому что у нее дар — умение искренне восхищаться, без телячьих восторгов погружаясь в самую глубину ощущения. Точно так же, знала Крис с легкой печалью, ее подругу могут заледенить другие ощущения, плохие. И там — сколько ни надевай теплых вещей. Это называется эмпатия. Всему в этом мире есть названия. Даже таким зыбким, неуловимым и не дающим себя потрогать вещам.

— А вы, прекрасная анэ? Вы знаете о себе? Что вы знаете? Что расскажете для меня? Нет, не так. Если я — ваш друг, не чужой, а друг, что вы расскажете для друг о себе?

Легкая улыбка приподнимала уголки губ, а лицо приняло шутливое, слишком серьезно-внимательное выражение. Скажи, что захочешь сказать, перевела для себя Крис, учитывая уровень нашего знакомства и дружбы, которая — есть ли? Предположительно дружба допускает такие же предположительные ответы.

Крис покачала напиток, поднесла к губам. Жидкость обожгла язык, кажется, испаряясь еще по пути к горлу. И через небо сразу ударила в голову за бровями. Она моргнула и рассмеялась, чувствуя, как легко кружится голова.

— Я буду говорить так, будто мой язык — ваш язык. Не упрощая.

— Я буду стараться. Понимать, — кивнул Джахи, улыбка с лица исчезла, делая его уважительно-внимательным.

— Я всегда вижу цель. И умею идти к ней. Но никогда не бросаю тех, кто мне дорог. Хотя люди, которых я люблю, не могут меня остановить. Если случается так (она пожала плечами, тени изменили очертания ключиц), я просто беру их с собой. Но я умею и соразмерять силы. Поэтому близких людей так немного. Лишь те, кому я доверяю, как самой себе.

— Это сложное. Это больше труда, чем иметь доброту.

Крис снова пожала плечами.

— Это помогает добиться большего.

— Но близкий человек может (пальцы Джахи сплели в воздухе фигуру, помогая словам) может брать кого-то. С собой. Тогда — выбор? Вы будете выбирать, анэ?

Крис молча смотрела на него, устроив бокал на коленях. И Джахи засмеялся, разводя руками.

— Я понимаю. Я не настоящий друг, мне нет всех слов от анэ. Но я надеюсь. Так?

— Конечно, — легко разрешила Крис, одним глотком приканчивая напиток, который был явно крепче вина, прижала ко рту согнутые пальцы, — охх. А мне можно спрашивать вас, хеб? Обо всем.

— Я счастлив.

Оказалось, он сидел совсем рядом, прижимаясь бедром к ее бедру, и она с щекоткой внутри ждала, что смуглая рука окажется на ее плече, незаметно, как тайная змея, проскользив за спиной. Но объятия не случилось и Крис насмешливо рассердилась на себя, стараясь сосредоточиться и придумать достойный вопрос. Что она там себе думает? Они знакомы половину суток. И все эти «ах, прекрасная анэ» — обычная восточная вежливость, такая же, как неумеренные восторги местных мужчин с целованием щепоти и закатыванием глаз. Да и сама она, в зеркало, что ли, не смотрит? Красавицей Крис никогда себя не считала. А Джахи гарантированно западет на златые кудри Шанельки, восточные мужчины просто генетически слабы на гаремные варианты женственности.

— А, — сказала вслух, поняв, что собеседник продолжает ждать вопроса, а она так ничего и не придумала, не спрашивать же в лоб, как там жена, или гарем, как детишки…

— Это коньяк, да? Такой крепкий.

И покраснела от злости на собственную глупость.

— О, — почему-то обрадовался Джахи, бережно наливая еще — совсем уж на донышко. Взял свой бокал и сел удобнее, поджимая согнутую ногу.

— Берим. Лепестки от роз собирают вместе с утренней росой. По нужным дням.

(Юные девственницы, быстро подумала Крис, внимая с серьезным видом).

— Старые ани варят. Большой чан. Котел? Да, чаны.

Руки Джахи снова проплыли в воздухе.

— Сахар и мед. Лепестки. Льют в кувшины. Пока горячий напиток. Как чай. Густой чай. И сверху печать. Как печать на свитки.

— Воск, да?

— Да. Кувшины стоят. Очень долго. Год. Два. Три. Еще долго. Потом снова чаны. Горячая вода, очень-очень горячая. Чтобы напиток был жидкий. И после мешают. Смесь. Старый и новый — еще раз лепестки. Дальше делают, как вино, дальше делают, как коньяк. Семь лет. Или десять — так может быть. Только делать, а не хранение.

— Очень хороший берим, — похвалила Крис, подумав, что Шанелька пропустила практически готовую сказку, полную лепестков, мудрых старух и глиняных кувшинов с застывшим розовым сиропом.

— Лепестки только красный цвет, — добавил Джахи, — темный красный. И светлый. И совсем-совсем темный. Нельзя белый. Нельзя желтый. Берим в переводе — кровь цветов. Это напиток вам, прекрасная анэ Крис. А для анэ Шанелька есть другой. Я покажу. В другой вечер. Когда будет беседа для анэ Шанелька.

— Шанельки, — машинально поправила Крис.

Джахи встал, протягивая ей руку.

— Мне нужно показать. Одна вещь. Пока вы одна со мной, анэ. Пойдемте.

Крис оглянулась на светящуюся дорожку, по которой ушла подруга.

— Недолгое время, — успокоил ее Джахи, — десять минут. Маленькое время.

Он даже не стал обуваться. И Крис с удовольствием ступила на теплые плитки дорожки босыми ступнями. Они шли к зданию библиотеки, окруженные шарами и звездами спрятанных в траве и ветвях светильников, которые теперь окружили себя мягким разноцветным свечением, бросая на темноту блики и зыбкие веера лучей. Уходили все дальше от беседки, откуда в другую сторону, к дальней стене, убрела зачарованная Шанелька.

…Дивный сад мирно спал, освещенный фонарями м светильниками. Молчали птицы, замерла в неподвижности цветная листва. Даже бамбук застыл, не перестукиваясь чуткими коленчатыми стеблями, и на глади маленьких прудиков не появлялась рябь. Было так тихо вокруг, что Шанелька слышала стук сердца, дыхание и шелест своих шагов по плиткам дорожки. Шаги шелестели, потом звук исчезал. Это я стою, смутно думала она, стараясь не думать вовсе, зная, все, что вливается в нее сейчас, укладывается на дно души, превращаясь в воспоминания. Она будет перебирать их потом, вытаскивать, как низку бусин из шкатулки, освобождая от цепочек и оправленных камней, рассматривать и складывать снова, полная тихой благодарности мирозданию и его посланцу — красивому мужчине в восточной одежде, который сделал им с Крис царский подарок.

И наконец, переполненная впечатлениями, она вздохнула, коснувшись шершавой стены, подняла голову, разглядывая высокий край, увенчанный чугунными пиками решетки. И передернув озябшими плечами, пошла обратно, улыбаясь.

Вошла в беседку, села, накидывая на плечи толстовку. На столе толпились чашки, бокалы и наполовину опустевшие тарелки и подносики. Орешки в меду, полоски сушеного маринованного мяса, цветные палочки чурчхелы, колобки из ажурного теста. Шанелька вытащила из сумочки телефон, проверяя время. Взяла пустой бокал, еще раз осмотрела стол. Нужно выпить пару глотков, чего-то, что согреет ее после влажной ночной прохлады. Напротив стоял кувшинчик с темным напитком. Шанелька вытащила пробку, поднося к лицу, втянула резкий запах — розы и сильный коньячный дух. Покачала головой, вернула пробку в узкое горлышко и поставила на место. Взяла другой сосуд — высокую бутылку черного стекла, с усилием, покачав, выдернула пробку. И уже торопясь под влиянием внезапной мысли, налила неожиданно светлого вина, с легким хмельным ароматом, полного бледно-золотых пузырьков. В три глотка выхлебала налитые полбокала, схватила сумочку и, спустившись по ступеням, зацепила пальцем ремешки сандалий. Пошла от беседки в сторону коттеджа, волнуясь, что чересчур медлила и вдруг им там, из каких прекрасных кустов был виден ее ожидающий силуэт. Не надо мешать, если ушли вдвоем.

В узкой, как школьный пенал, спаленке, разделась, наскоро расчесала длинные волосы, заплетая их в косы, чтоб утром не сидеть, полчаса продирая щеткой спутанные пряди. И не умываясь, легла, закрыла глаза, надеясь, что Крис обнаружит — она была в беседке, взяла свои вещи и ушла спать.

Выпитое вино легко кружило голову, казалось, в ней все еще лопались светлые пузырьки. Нужно спросить, проваливаясь в сон, думала Шанелька, из чего оно. Такое невероятное. Утром. Или позже, потому что утром работа, много. Крис наверняка не выспится. Но Асам сделает им своего невероятного кофе. А Джахи нальет этого… кассама. Тоже — невероятного. И все будет. Невероятно хорошо.

Глава 6

Крис вернулась в коттедж быстро. Шанелька была бы разочарована, их отлучка заняла, пусть не десять минут, как обещал Джахи, но изрядно меньше получаса.

И, проведав подругу (та безмятежно спала, раскидав по плоской подушке длинные косы), Крис медленно переоделась в тишотку и пижамные шортики, умылась, разглядывая в зеркале с пристальным новым вниманием свое смуглое лицо, широкие, приподнятые скулы, немного слишком глубоко посаженные глаза — темно-карие, почти черные, обведенные легкими тенями от усталости последних суматошных дней. Провела пальцами по стильно состриженной челке, убрала ее со лба, и застыла так, пытаясь изменить выражение лица. — Полуприкрытые глаза, губы без улыбки, покой, кажется, собранный из тщательно спрятанной настороженности. Или ей показалось? Она убрала руку, позволив черным волосам упасть, прикрывая брови.

Отвернулась от зеркала и ушла к постели. Легла, вытягиваясь на спине. Потолок смотрел на нее, нависая белым орнаментом на белом фоне, отбрасывал сам на себя тени завитков и петель. И вдруг исчез, погружаясь в полную темноту. Крис моргнула, напрягая мышцы, готовая вскочить. И тихо рассмеялась своей пугливости. В саду погасли лампы. Ночь снова опустилась к самой земле.

Поворочавшись, она легла набок, сунула руку под подушку. И стала думать о том, что показал ей хеб. Размышляя, точно ли было сходство, или он убедил ее. И себя тоже. Под градусом цветочного коньяка из восточной сказки.

…Высокие двери открылись медленно, и Крис вошла следом, чувствуя, как ступни холодит гладкий каменный пол. Тут было темно, в узкие окна мягко светил сад, но света хватало лишь нарисовать цветные полосы на полу, смешав рисунок плитки с мозаикой просвеченных витражей. Джахи вежливо взял ее под локоть, направляя влево от двери, в другой его руке засветился фонарик телефона, показывая путь.

В узком коридоре они молчали, слушая собственные шаги, а потом шум изменился, отдаваясь шепотным эхом. Коридор вывел их в зал, догадалась Крис. Были еще какие-то ступеньки, вниз, и ей было страшновато и одновременно забавно. Если бы не Шанелька, она, наверное, испугалась бы сильнее, но мысль о том, с каким упоением ее подруга немедленно вытащит из мрака и ступеней новую сказку о тайных сокровищах библиотеки, рассмешила и успокоила.

Крис уже совсем собралась спросить, почему нельзя включить свет, как ее проводник остановился. Светя фонариком, провел по кодовому замку ключом-картой. И ступил внутрь первым, делая приглашающий жест.

Комната была невелика, метров двадцати, прикинула Крис, осматриваясь, когда хеб щелкнул выключателем. Желтоватый свет залил стены, уставленные старинными шкафами, полными книжных корешков и бронзовых кубков. В углах комнаты стояли большие напольные вазы, по виду из черного мрамора с золотыми прожилками. А напротив, в центре узкой стены, оставленной без мебели и украшений, висел портрет.

Крис смотрела на женщину, сидящую в кресле, а та смотрела на нее. И ей не казалось, что она смотрит в зеркало, пока сам Джахи не сказал этого.

— Ты видишь отражение себя, анэ Крис? В лице великой Хеит Амизи.

— Н-нет, — после молчания ответила Крис, качая головой и ощущая в ней кружение, — разве? Да ладно. Хотя…

У женщины в кресле были такие же скулы, и рисунок бровей, ясно видимых — черные волосы были убраны вверх и закреплены каким-то блестящим украшением с несколькими камнями. Похожий рот, небольшой, с четко очерченными губами. И форма лица в целом.

Она сидела чуть боком, выставив ногу, укрытую складками тяжелой, тускло блестящей ткани. Руки спокойно лежали на коленях, в одной — небольшая раскрытая книга, пальцы другой обвивают бусины четок с фигуркой, подвешенной на короткой цепочке.

Рядом с креслом стояла такая же высокая ваза черного мрамора, изрисованная золотистыми жилками. И в вазе, склонив тонкий стебель под тяжестью венчика, — единственный цветок, окруженный резными листьями, похожими на сабельные листья ириса.

За спиной женщины в темноте проступал еле видный силуэт, мужской, судя по глухо застегнутому под горло кафтану и развороту широких плеч. Лицо намечено несколькими штрихами, будто еле заметный свет пытается вырвать его из тени, и только глаза выписаны более ярко, внимательные и настороженные.

— Великая принцесса Пуруджистана, небесная пери Хеит Амизи, что ваш язык переводит как… коронованный цветок.

— Королевский? — уточнила Крис, продолжая искать сходство, на которое указал ей Джахи.

— Нет. Королевский цветок вот. Он находится в вазе. А великая анэ — коронованный цветок. Хеит Амизи имеет еще пять имен, но три назначены для близкие, семья. А два для тайны. Ты не видишь сходство?

Крис пожала плечами, заговорила медленно, стараясь не обидеть собеседника.

— Во мне мало славянской крови, уважаемый хеб. Многие женщины у нас имеют смуглую кожу и такие вот татаро-монгольские скулы. Раскосые глаза. У нас есть шутка, что все китайцы на одно лицо. А мы для китайцев тоже на одно лицо. Она похожа… прости, я похожа на великую анэ (называть имена Крис воздержалась, боясь исковеркать и нанести обиду, кто их тут знает), может быть, совсем немного. Как любая женщина с восточной кровью.

Но Джахи не обиделся. Кивнул, улыбаясь. Поклонился портрету, прижимая руку к вышитой груди, и взял Крис под локоть, увлекая наружу.

— Может быть, ты не имеешь выражение лица, которое в твое сердце, анэ. Ее жизнь, она была другая, и прекрасное лицо Хеит Амизи хранит след ее жизни. Твое прекрасное лицо хранит след жизни мадам Кристина. Кристины. Но я уверен в моей мысли. В ваших жилах течет одна кровь.

В моих жилах сейчас течет только твой берим, подумала Крис, спотыкаясь на пороге и качнувшись к плечу Джахи, который заботливо ее поддержал и сразу отпустил, будто обжег руку о женское бедро.

Крис выпрямилась, кусая губы от смеха и неловкости. Кажется, из-за придуманного сходства с принцессой давних времен Джахи не посмеет притронуться к гостье, в жилах которой течет королевская кровь. Вот это поворот…

На крыльце коттеджа, куда хеб проводил Крис, после того, как они убедились — Шанелька была в беседке и ушла, забрав свои вещи, он снова церемонно поклонился, прикладывая руку к сердцу. И ушел, шелестя шагами.

Я тебя умоляю, мысленно сказала Крис, убирая, наконец, с лица вежливо-заинтересованное выражение. Еще бы немного и кинулся целовать край платья. Простите, брюк. Но, насмешничая, все-таки не переставала видеть перед собой темные глаза на смуглом женском лице.

Уже засыпая, спохватилась, путая сон с картинками из воспоминаний — надо было спросить, про этого, что стоял за спиной анэ черной широкоплечей тенью. Интересно, он — кто?

Телефон Шанельки зазвонил, когда они уже проснулись и, зевая, пили кофе в маленькой кухне с белым столом и пластиковыми креслицами.

— Упс, — сказала она, беря телефон со стола и прикладывая к уху.

— Димка? Господи, ты чего звонишь, у тебя же все деньги кончатся, сейчас вот. И у меня тоже.

— Ты что, отключила вотсапп? — ударил в ухо мужской голос, прервался треском и завываниями, — я полночи. Тебе! Я… жу тут. Как ду… послед…

— Блин, — скорбно ответила Шанелька трескам и шорохам, — ну вот, последние деньги роуминг сожрал. Бедный Дима, даже поорать не успел всласть.

Крис толкнула к ней смартфон.

— Напиши смску. Насчет вайфая. Что вечером будет точно.

Шанелька печально свела брови в страдальческой гримаске. А потом рассердилась, двигая смартфон обратно.

— Извини. Не хочу. Нет, я понимаю, что он волнуется. Но с другой стороны, что за тотальный контроль? Были времена, люди писали друг другу бумажные письма. Я сама писала. Сереге в армию. Был один такой. Патлатый. С гитарой. Две недели туда, потом пока ответ напишет. Две недели обратно. Потом — пока я напишу. Ну и разве проверишь, врем друг другу или нет. Я тут в сети картинку видела, барышня в клуб тусоваться ходит с куском обоев в сумке. Подружки держат, пока она с мужем беседует, чтоб знал — сидит дома, ждет его.

— И не врали? — Крис поворачивала в руках зеленую грушу авокадо, снимая полоски пупырчатой шкуры.

— Подружки? А, ты про гитариста. Я не врала. А он с молодой женой вернулся. Ну, как молодой — на семь лет его старше и в три раза мордатее. Зато на восьмом месяце. Она, в смысле. Но мне было семнадцать лет, так что плакать не стала. Я о другом. Еще раньше — моряк уходил в моря, на год, например. А жена стоит на берегу, платочком машет. Из почты — одни голуби. И я тебе скажу, разводов было меньше. Наверное.

— Ешь, а то опоздаем. И не кипятись, возьмем пароль, сгоняешь в домик, побеседуешь со своим ревнивым фуриозо. А кстати, почему он постоянно на связи?

— Гм, — Шанелька прожевала нежный желтоватый ломтик, посыпанный перцем, — ну…

— В отпуске? — Крис уже встала и отправилась к раковине мыть свою чашку.

— Да нет, в отпуске он был летом. А сейчас сплошные командировки. Мотается по всему Крыму. Ты чего качаешь головой?

— Нелечкин, вот если бы ты была стервой. Первая сидела бы на телефоне и орала, требуя отчетов. Пусть докладывает, во сколько прибыл в город Бахчисарай и заодно кажет на экране всю тамошнюю шоферскую команду. А потом — во сколько убыл в Алушту, и что за девицы распутного вида среди драйверов отираются.

— Фи, мадам Кристина, как все это грубо звучит.

Крис подняла мокрый палец:

— Потому он и наседает, что ты не парируешь удары.

— Я думала, семейная жизнь — никакая не драка, — еще больше расстроилась Шанелька, подсовывая ей в раковину свою чашку и пустое блюдце из-под салата.

Через полчаса в кабинете хеба Джахи она расстроилась еще больше.

— Наш интернет только тут, извините, — развел хозяин руками, показывая на свой стол, — кабель. Нет вай-фай.

— Как нет? — Шанелька сжала в руке смартфон, — в архиве нет?

— В Геруде нет, — поправил ее хеб, — Геруда старый город, и он маленький. Извините, ани. А сейчас, если я могу, я хочу отвести вас в хранилище, где документы. Я должен встречаться с посетитель. Посети-те-ля-ми из Каира. Ученые. Они имеют только два дня для посещения архива Геруды, с пропуском министерство.

Уходя, Шанелька с тоской оглянулась на большой монитор с фотографией райского сада на заставке. Больше всего на свете она не любила просить чего-то для себя. Да и не умела. Вот если бы интернет был нужен Крис, мечтала Шанелька, идя вслед за подругой и хебом по коридору, заставленному шкафами, я бы за нее попросила. Но Крис совсем не волнуется насчет своего Алекзандера, хотя несколько раз с ним вполне мило беседовала и смски посылает исправно. Если бы не это, Шанелька решила бы, что они расстались. Мирно и по обоюдному согласию, в отличие от нее, вечно находящей приключений на свою круглую попу.

Зал со стеллажами оказался огромным, так сгоряча увиделось подругам. Одинаковые полки уходили от стены к окнам, занавешенным нейтрально-бежевыми шторами. Время от времени включалась система кондиционирования, гудела мирно, гоня по залу еле заметный сквознячок. И умолкала, оставляя взамен себя полную тишину.

Джахи прошел с Шанелькой вдоль стеллажей, показывая таблички и надписи, дублированные на английском. Заботливо подвигал венские стулья у двух полированных столов, на которых лежали журналы для записей, блокноты, пачки бумаги, стояли стаканы с карандашами и ручками. Повел рукой к углу, где стояли каталожные ящики с номерами на каждом.

И снова извинившись, посмотрел на свой телефон, вышел, аккуратно прикрывая дверь.

Шанелька тут же кинулась к отдельному маленькому столу, на котором торчал древний монитор с объемным тылом, склонилась, рассматривая клавиатуру. Крис подошла тоже, вздрогнула, поднимая голову: в двери щелкнул замок.

— Интересно, — Крис прошла вдоль стеллажей, огибая торчащие с полок желтые от старости папки и свернутые в трубку листы, подергала дверь.

— Криси, ты умеешь арабскими буквами пользоваться? А то тут как червяков насыпали. Наверное, еще и задом наперед. Или сверху вниз?

Та вернулась, тыкнула в клавишу включения, пожала плечами, глядя на белое поле в ярко-голубой рамке и черные завитушки строчек.

— Боюсь, отсюда ты своему Димочке ничего путного не передашь. Разве что какие рубаи в оригинале.

— Фиг с ним, — Шанелька вернулась к письменному столу, резко села, подвигая к себе журнал посещений, — давай работать.

Крис не стала говорить ей про запертую дверь, решила — успеется, к тому же, наверняка хеб появится раньше, проведать пленниц, а если нет, у нее есть номер его мобильного.

— Итак, — провозгласила Шанелька, сверяясь с записями у себя в смартфоне, — нас интересует период с самого начала двадцатого века. Ладно, сузим, чтоб не помереть от усердия. Год рождения нашей мамзель?

— Тыща девятьсот тридцатый, — сказала Крис.

— Значит… Будем искать с двадцать пятого года по тридцать пятый. Или по тридцать шестой, а лучше — седьмой, когда семья предположительно покинула королевство Пуруджи, переместившись, не в Россию, какие молодцы, страшное тогда было время на родине, а в…?

— Предположительно, в Кению, — подсказала Крис, — и после этого еще парочка стран, в том числе и та, где юная Ираида успела побыть настоящим министром. При муже-принце.

— Вот откуда у нашей девочки комплекс принцессы, — рассеянно комментировала Шанелька, выбирая себе блокнот с жесткой подложкой и доставая из рабочей сумки свое собственное добро — кубики цветных стикеров, упаковки длинных закладок и прочую канцелярскую мелочь.

Через пару часов, поняв, что пора бы посетить туалет, Крис выбралась из-за стола, погребенного под завалами папок и старых журналов с записями. Держа в руке смартфон, прогулялась к дальней стене хранилища, и не стала звонить хебу Джахи, обнаружив за гипсокартонной стеной все необходимое — кафельный санузел с блестящими кранами, и рядом — крошечный закуток с электрическим чайником, плиткой и запасом сахара-сластей-печенья.

Тем более, работа была такой нудной и бумаг было так много, куда там отвлекаться на чай, за несколько часов интенсивных поисков они только разок оторвались, чтобы выпить по большой чашке кофе. А сразу же после этого деликатно щелкнул замок и сам Джахи появился в хранилище, блистая улыбкой и прижимая руку к сердцу.

Осматривая вынутые и раскрытые папки, внимательно слушал вопросы Шанельки, отвечал подробно, останавливаясь, чтобы она успела сделать пометки. Потом ушел, увлекаемый за локоть, к полкам, где уже Шанелька внимательно слушала перевод заголовков, отобранных ей по внешнему виду документов, кивала, выдергивая закладки из папок, что оказались ненужными, набирала новые кипы бумаг, унося их к столу. И уже не обращая внимания на собеседников, уселась, погружаясь в работу.

— Если мне позволительно, — вполголоса сказал хеб, собираясь снова оставить хранилище, — наш ужин в аннуке, вечер, восемь часов.

Крис оглянулась на светловолосую голову в просвете стеллажей.

— Не знаю, хеб Джахи. У нас мало времени, может будем работать допоздна. До ночи, когда спать, — уточнила, невольно перенимая его манеру говорить.

Джахи склонил непокрытую голову в коротко стриженых темных кудрях, выказывая уважение:

— Мне нравится, что вам работа — первое место перед всем. Но я хочу видеть вас часто.

Он мягко улыбнулся, заглядывая в глаза Крис:

— Мое время тоже малое. Вы оставляете Геруду через шесть? Или семь дней.

— Да, — спохватилась Крис, удерживая двери, которые он почти закрыл, выйдя в пустой коридор, — ты запер замок, Джахи. Почему?

— О! Я прошу прощения, это правило. Бумаги хранилища уникальные, доступ в это помещение строгий. Для тех, кто имеет пропуск. Тут должен быть находиться человек, знать, куда вы ходите. Но я думал, вы можете быть одни. Но двери закрыты.

Крис немного подумала. Вставая размяться, она открывала высокое окно, которое выходило в сад, затеняясь кронами раскидистых ив над прудиком. Да и телефон был при ней. И с работой в местах, где посетителей запирали, оставаясь при этом снаружи, она сталкивалась неоднократно. А хранилище было просторным и никакого дискомфорта они не испытывали. Да просто некогда было волноваться.

— Хорошо, — кивнула она, — пока пусть будет так. Сегодня.

— Только сегодня, — согласился Джахи, — завтра гости работать с Асамом. В другой части. Я смогу помогать вам.

— Сегодня буду чихать, — не поднимая головы, сообщила Шанелька, когда Крис вернулась к столам и села, придвигая к себе папки, — а завтра лить слезы и кашлять. Обычное дело для библиотекаря — аллергия на книжную пыль. Вот смотри, я откладываю сюда бумажки, каждую с маркировкой, откуда взяла. Чтоб вернуть потом, не перепутав. Ты можешь по ходу делать фотки, а потом уже скопируем самое нужное.

Под ее пальцами раскрывались и переворачивались желтые листки с обтрепанными краями. Формы для заполнения сотрудниками обслуги посольства, где еле видные графы исписаны разными почерками (Шанелька откладывала те, что написаны на европейских языках, в одну сторону, а заполненные арабской вязью — подальше, вдруг хеб успеет им кое-что перевести), полупрозрачные листки счетов за продукты и прачечную (шелковых рубашек — две дюжины, кружевных юбок — три штуки, перчатки — две дюжины пар…), какие-то пригласительные билеты, а еще билетики лотереи, украшенные напечатанными звездочками и цветочками — видимо, с благотворительного вечера, программки спектаклей и концертов с бледно пропечатанными над текстом фотографиями актеров и актрис. Врачебные рецепты, где обе отчаивались разобрать даже язык, на котором выписывал снадобья доктор, именуемый, судя по кудрявому штемпелю с вязью и английскими буквами «королевский врач их наследного высочества». И множество другого бумажного хлама, который, как ни странно, становясь старше, вдруг оживал, усиливал производимое впечатление, делая обыденную записку — тем, что высокопарно именуют «свидетельство эпохи».

Шанелька нашла и, медленно разбирая английские слова, вслух прочитала для Крис отчет о купленных продуктах в королевский зверинец. Опуская истрепанный листок на стол, увидела перед собой — клетки по кругу, живые за ними тени, сторожей в национальных костюмах пуруджи, что красовались, сопровождая высоких гостей. И семью, где молодая женщина со светлыми волосами вела за руку девочку в летней соломенной шляпке и пышном праздничном платьице.

Но пока что никаких следов европейской женщины с маленькой дочерью в старых бумагах они не обнаружили.

— Возможно, больше мы узнали бы из официальных доков, — предположила Шанелька, откидываясь на спинку стула и раскидывая в стороны уставшие руки. Поморгала, восстанавливая зрение — перед глазами уже плыли круги, а за высокими окнами свет становился тяжелым, бронзовым.

— И кто там так орет? Слышишь? Как на футболе.

Крис прислушалась. Издалека волнами доносились крики, умолкали и вдруг возникали снова, скандируя что-то.

— Слышу. Наверное, какие верблюжатные гонки. А все дело в том, что вся скудная официалка давно оцифрована и проверена Ираидой еще по запросу почтой. Нет там ничего. Джахи мне говорил, что устройство королевства Пуруджи было в этом плане весьма интересным — политические реалии, связанные с внешним миром — одно. А традиции — совершенно другое. На другом языке и с другими методами передачи информации. То есть, допустим, наше какое-то там высочество, а вот снова кстати, почему тут упоминаются исключительно принцы-принцессы, и никогда — короли с королевами?

— Не отвлекайся, — попросила внимающая Шанелька, удерживаясь на качающемся стуле и пытаясь положить ногу на пустой угол стола.

— Да. Допустим высочество имело вполне законную жену, и плодило с ней законных наследников — мини-высочеств. И брак был зарегистрирован и торжественно отпразднован со всякими оглашениями в прессе…

— О! Теперь я поняла, откуда пошло слово «оглашенный».

— Не отвлекайся, — строго сказала Крис, — но при этом в райском саду у женатого высочества обретался гарем с цитрами и лютнями, под ногами евнухов бегали детишки, и все это тоже строжайше регламентировалось, но устно, по законам передаваемых из поколения в поколение заветов и легенд. А самое печальное, для нас печальное, что у простонародья заветы были одни, а у знатных — другие. Не удивлюсь, что у высочеств — совсем третьи, уникальные. Про это нужно спросить, а то Джахи не успел вчера.

— Угу. Вы не успели. Расскажешь?

Крис пожала плечами.

— Нечего там рассказывать. Ну, насчет этого. А прочее я тебе вот рассказываю, и потом еще расскажу, вечерком.

Шанелька кивнула. Роняя ногу, с грохотом опустила стул на все четыре ножки и вцепляясь в край стола, фыркнула, виновато оглядываясь.

— Чисто ребенок, — одобрила Крис, уже опуская голову к новой стопке бумаг.

— Угу, впадаю в детство, — Шанелька встала и направилась в узкий проход между крайними у дальней стены стеллажами, — ты трудись, а я тут приметила кое-что. Хотя не на наших полочках лежит.

Из-за книжек и рулонов доносился ее голос, заглушаемый кипами рыхлых бумаг.

— Ничего не успели, но на «ты» перешли. Теперь и мне придется, а то ерунда выходит, ты его будешь, ах, Джахишка, ты такой, и тут я, вся такая фифа — драгоценный мой хеб, как ваше ничего…

— Не фифа, а изысканная интеллигентная дама. В левой перчатке на правой руке. Ты что там откопала?

Шанелька явилась снова, неся на вытянутых руках бархатный бювар с тусклой серебристой застежкой. Морща нос, на всякий случай отворачивала лицо, чтоб не дышать потревоженной пылью. Торжественно уложив находку на стол, подвинулась, приглашая Крис сесть рядом.

— Лежал в 80-х прошлого века. А по корешку видно же — чистый модерн, я еще потрогала пальцем, думаю, может, копия. Но нет, чувствуешь, какой старый бархат? И накладки — наверняка серебро, пусть даже мельхиор, но по стилю — явно наша старина.

Крис тронула бархатную поверхность рядом с витым уголком из стилизованных цветов и геральдических львов. Туго натянутый бархат уже потерял мягкость, шершавил кожу, как мелкий наждак или грубая, стертая до катышков, хлопковая бумага.

Шанелька бережно надавила планочку застежки, приподняла крышку, проверяя, не лопается ли ткань на корешке. И медленно открыла, придерживая ее рукой. В квадратном ложе, до этого надежно и мягко прижатом выпуклой сердцевиной верхней крышки, лежали несколько листов писчей бумаги, а поверх — квадратная фотокарточка с пустым белым полем по нижнему краю. Серо-белое, вернее, серое с желтоватым изображение. На темном фоне — богатое кресло с круглыми пухлыми подлокотниками, завитыми вниз, как раковинные спирали. В кресле — женщина лет тридцати, в парчовых одеждах, что ложились к полу плотными складками с тусклыми бликами, показывая кончик черной туфельки. В одной руке, положенной на колени, женщина держала раскрытую книгу, другая опускалась, будто под тяжестью четок из крупных бусин с молочным блеском и металлической фигуркой, прикованной к жемчугу несколькими звеньями цепочки.

Сидя чуть боком, с выставленной вперед ногой, укрытой платьем, она смотрела на них, спокойно, но с тайной настороженностью в темных глазах под черными тонкими бровями. Высокие скулы и четко очерченный рот без улыбки. Глянцево-черные волосы, забранные надо лбом изысканно-скромной диадемой с несколькими камнями по центру.

— Криси… — Шанелька убрала руку, позволяя обложке мягко лечь на стол, — Криси, это же ты! Ох. Это же совсем твое лицо, посмотри! И фигура. Кто это? Когда?

Крис молчала, ошеломленная. Ночью, в тайной подвальной комнате она была уверена, разглядывая портрет, написанный маслом, уже потускневший, покрытый благородной патиной времени — ему лет, наверное, триста. А оказалось, он просто срисован с фотографии? Которая, конечно, старинная, но никак не дагерротип, чутье Шанельку не подвело — судя по самой карточке, по бювару, это начало двадцатого века, вполне может быть — двадцатые-тридцатые годы. Она сама не очень понимала, почему злится на хеба Джахи, он не сказал ничего, что можно было принять за обман. Но сейчас Крис ощущала себя обманутой. Она вздохнула, отгоняя мысленную суматоху. Если нельзя разобраться сразу, разберусь потом, решила строго.

— Там дата стоит? Хоть где-нибудь?

Шанелька, косясь на подругу, перевернула карточку, показала ей короткую строчку арабскими буквами. Перебрала листки, написанные тоже по-арабски. Коснулась нижнего поля на одном из них.

— Только вот. Смотри.

Там еле заметно, размашисто, с мельчайшими крапинками клякс от резкого движения ручки, было прописано число. Вернее, два числа. Двойка с лебединой шеей, потом точка и, после тире — два одинаковых нуля.

2. - 00.

— Ну? — вслух подумала Крис, — и? Если дата, то что? Второй месяц, да?

— Нулевой год, — кивнула Шанелька, — то есть тыща девятисотый. Логично. Или — с двух до полуночи…

— Не путай меня.

— А ты, я вижу, не так уж удивилась? Я бы сказала, сердишься ты больше, чем удивляешься. Ты уже видела эту фоточку? Азанчеев показывал? Или Ираида?

— Нет. Видела, да. Не ее. Ты вообще собираешься пожрать там? Или покурить? Или будем ковыряться, пока не взойдет солнце?

— А дивный хозяин что, не покормит нас ужином? — справедливо удивилась Шанелька, бросая взгляд на черные стекла, полуприкрытые шторами.

— Просился, да. Но мне нужно с тобой пообщаться, сначала, а потом уже вместе.

— О, — сказала польщенная Шанелька, — наконец-то! И я услышу, как вы с Джахи планируете угнать пару верблюдов, чтобы носиться на них по Константинополю и ветерок будет играть твоей чадрой… Не хвали, это цитата. Из Даррелла. Да, Криси. Я хочу жрать и курить хочу. Звони давай нашему властелину, пусть открывает свою дверь. И кстати, больше под замком я работать не буду, у меня клаустрофобия. Небольшая, но противная.

Глава 7

Для полноценного ужина Шанелька и Крис слишком устали, хотя общаться с Джахи обеим было интересно. Но Шанелька, тайно предполагая, что у Крис может возникнуть к очаровательному хозяину «бубновый интерес» (так именовала легкие любовные отношения бабка-соседка, с удовольствием раскладывающая пасьянсы всем дамам, что заглядывали в гости), деликатничала, боясь помешать. Так что, почти засыпая, перекусили в коттедже, уже глубокой ночью. Моргая сонными глазами, Шанелька выслушала рассказ подруги о портрете и, засмеявшись, зевнула, постановляя:

— Все-таки, он прав. Ты сильно похожа на эту восточную принцессу. Я сразу увидела. Завтра, когда хеб окажется в нашем распоряжении, мы его еще попытаем насчет портрета и биографии.

— И покажем бювар, — вспомнила Крис, пробираясь мимо стула Шанельки в ванную комнату, — спорим, он его не видел, такие завалы на полках. Как ты сама его разглядела-то.

— Чутье. Я уже двадцать лет библиотекарь, — гордо отозвалась Шанелька.

— А он архивариус.

— Он мужчина, — возразила ей подруга, — а там — бархат. Как-то так. Тряпичное им глаза застит, отводит, то есть.

Ночью Шанелька вдруг проснулась, выныривая из крепчайшего сна, открыла глаза на темный потолок, пытаясь понять, что именно ее разбудило. Не успела попроситься к компьютеру, виновато поняла, взбивая подушку. Ну так бывает, работы по горло, сидели до упора, Джахи пришел после трех или четырех своих звонков, потеряв терпение сам от их отказов закончить работу после заката. Куда уж было проситься в запертый кабинет с интернетом и кабелем. А тем более — выйти в город, чтобы купить карточку для пополнения телефона. И как тут ее купить-то, если вокруг сплошные кальяны, нарды и женщины в черных паранджах. Ладно, в хиджабах, поправила себя справедливая Шанелька, вспоминая единственную близко увиденную женщину — ту, что встретила их на пороге архива.

И поворачиваясь на бок, вдруг замерла, удивляясь, что еще одна вещь напрочь вылетела у нее из головы.

Чтоб не мешал под руками, бювар она отнесла обратно, пометив у себя в блокноте — нужно обязательно попросить хеба, чтоб перевел письма. Пусть не сразу, ведь они явно не относятся к Ираиде и ее матери, носившей полурусское имя Еления. Но потом, ближе к концу их работы, пусть прочитает. Это же так интересно.

Репетируя слова, которыми она выскажет Джахи свою просьбу, Шанелька пристроила бювар на полке рядом с местом, откуда вытащила. И аккуратно расчистила кусочек деревянной поверхности, пусть вещица лежит свободно, не придавленная сверху бумагами. Укладывая бювар, провела пальцами по застежке, проверяя, плотно ли та закрыта. Оказалось — нет. Шанелька открыла папку еще раз, посмотреть на фотографию, потому что за столом она разглядывала такое внезапное лицо Крис на старом картоне и не успела толком рассмотреть очертания смутного силуэта — темного на темном фоне, за сидящей в кресле фигурой. Там и смотреть было не на что, поняла, собираясь снова закрыть бювар, даже лица не разглядеть. И с противной щекоткой по спине поняла — пальцем все же умудрилась порвать ветхий бархат задней обложки.

— Черт, — прошептала, поворачивая папку ребром, чтоб оценить нанесенный ущерб.

Но дырки не было. Уголок серебряной накладки, вернее, длинный завиток, прижатый к ткани, отстал, и вся металлическая деталь откинулась, держась (Шанелька приблизила лицо, напряженно рассматривая) на подобии крошечной петли. Под накладкой обнаружилось маленькое квадратное пространство, а в нем — пакетик вощеной бумаги, почти плоский, запечатанный по краю крученой ниткой, продетой через сгиб узкого клапана. Будто кукольный конвертик не стали заклеивать, а просто зашили, протыкая бумагу иглой. Шанелька убрала палец и пакетик выпал прямо в подставленную ладонь. Маленький, чуть больше спичечного коробка. Только плоский.

Накладка послушно вернулась на место, плотно улегшись в пазы. И было так, будто совсем ничего с бюваром не случилось. Шанелька уложила его на полку. И вернулась за стол, легко сжимая пакетик в ладони. Села напротив опущенной макушки Крис, совсем было собралась показать ей, но та полностью погрузилась в работу. Не поднимая головы, пальцем придвинула горку мелких разномастных бумаг:

— Нелькин, вот надо досмотреть, чтоб добить эту папку. Пока не растеряли.

И Шанелька решила — потом, когда соберутся уходить. Тем более, нитку на конверте так сразу не распутать, а резать нельзя.

Теперь она лежала, спрашивая у темного потолка, как умудрилась забыть, выкинуть из головы, что конвертик остался у нее. Вернее, конечно, она так решила, не держать на столе, а пусть лучше полежит в косметичке. А потом пришел Джахи и, еле живые от усталости, они прибрались на столах, и вышли, не имея сил даже разговаривать.

Интересно, есть ли там что? И что может быть в таком маленьком и плоском пакете? Не кольцо (вот это была бы сказка…) и вряд ли какая ювелирка, цепочка или подвеска прощупывалась бы через бумагу. Так что, скорее всего, там записка. Такая крошечная? Тайное послание на папиросной бумаге… А может быть, письма написаны смуглой незнакомке, нет, какая же она незнакомка, она — наследная принцесса как там… Хаита, нет, Хеит Амизи. Кажется. Так вот, письма написаны ей. А в тайнике — самое главное послание.

Шанельке хотелось встать, босиком пробежать в спальню Крис, разбудить ее и сесть в кухне, где удобный стол и нормальный свет. Но она слышала сонное дыхание подруги. Что за интерес, мешать тайну со сном и усталостью. Тем более, сама устала никак не меньше.

Утром, решила Шанелька, понимая, уже спит, потому что Крис медленно встала из мягкого кресла, поправляя складки тяжелой парчи, а те ниспадали, ловя свет луны, и тот же свет вдруг высветил за ее плечом, над головой, украшенной диадемой — глаза хеба Джахи, и его точеное лицо, окруженное черной тканью бедуинского головного убора.

«Убора», усмехнулась во сне Шанелька тому, что не знает названия, и поэтому картинка рассыпается, становится причудливо бредовой, как и положено сну, убора, ну ты чуча-мачуча Нель-Шанель. Чучей-мачучей дразнил ее сын Тимка, он тут же явился в сон, ведя в поводу верблюда, почему-то с тремя горбами.

И собираясь весело возмутиться, Шанелька заснула всерьез, до самого будильника.

Пиканье будильника смешивалось с невнятным разговором, и Шанелька, с трудом просыпаясь, осталась лежать, поняв — Крис с кем-то говорит по телефону. Пусть закончит, не буду мешать, решила и тут же заснула снова, просыпаясь уже от легкого покачивания за плечо.

— Ну ты дрыхнешь, — уже полностью одетая Крис стояла над ней, закрывая свет, проникающий через задернутые шторы, — давай, в темпе, кофе-бутики, Джахи уже нас ждет.

Так что, до работы никакой возможности посмотреть находку не было.

С хебом раскопки пошли быстрее. Он слету переводил надписи на папках и содержание документов, устроившись обок стола, и тоже разбирая бумаги.

Иногда, отвлекаясь от нудной кропотливой работы, Шанелька мимолетно удивлялась, их гостеприимный хозяин сегодня был явно чем-то озабочен, но встречая ее взгляд, мягко улыбался, и она, успокаиваясь, снова бережно перебирала бумаги, одну за другой.

Ближе к полудню, во время кофейного перерыва Крис, спохватившись, вспомнила о бюваре. Вещица торжественно снова была перенесена к столу и раскрыта перед внимательным лицом Джахи. А Шанелька снова ощутила, как вдоль позвоночника пробежали противные мурашки. Вот сейчас хеб поднимет глаза вопросительно. Указывая пальцем на крошечный тайник. И ей придется, краснея, рассказывать об утаенном конвертике.

Но Джахи, пораженный найденным снимком, долго рассматривал его, поворачивая в смуглых пальцах. Молчал, и Шанелька с облегчением поняла — он видит бювар впервые и ничего не знает о тайнике.

— Да, — кивнул, вынимая следом за фотокарточкой тонкие пожелтевшие листки, — это она. Великая анэ Хеит Амизи, принцесса Пуруджистана, последняя королевская кровь. Я думал, этот портрет сделан художником. Перед принцессой, — он вопросительно посмотрел на Крис и она, уже привычно, помогла сформулировать правильно:

— Написан с натуры. То есть, с живого человека.

— Написан, — хеб вслушался в знакомое слово в другом контексте, — написан. Да. Как слова. А тут написаны слова.

Он коснулся оборота карточки.

- «Цветок и цветок, вместе». Я не знаю, кто написал слова. Возможно, истинный пуруджи анэ Хеит, — тонкий палец указал на темную тень, — ее возлюбленный пуруджи.

— А письма? — спросила Шанелька, захваченная сюжетом, полным теней и тайн, — в них что? Это же письма, да?

Руки Джахи бережно поднимали листки, он просматривал начало и конец записей, укладывая их по порядку.

— Это стихи. Я хочу. Хотел бы. Чтоб вы слушали одну старую легенду. После, когда послушаете, я буду читать.

— Прочитаю, — вполголоса сказала Крис.

— Да, — хеб снова мягко улыбнулся, складывая бумаги в бархатное нутро бювара, — нужное место. Не здесь. Там, где аннука, чтобы вокруг, — он повел руками в светлом, дымчатом от плотных штор, воздухе, полном запаха старой бумаги и тихого гудения кондиционера, — вокруг ночь и деревья. Цветы.

— Тогда мы нескоро доберемся до стихов, — Крис выровняла башню из листов и записок, переложенную цветными закладками Шанельки, — второй день, а ничего пока не нашли.

Шанелька вздохнула, с трудом прогоняя воображенные картинки прошлого. Надо сосредоточиться. О прочем она успеет помечтать после. И хорошо бы успеть вечером записать то, что приходит в голову, еще до того, как хеб расскажет. Получатся совершенно разные сказки, будто цветы, выросшие из одного корневища. Так уж устроена ее голова, понимала Шанелька, что истина не всегда становится самым важным и главным, и даже если она приходит, нельзя прогонять то, что явилось до истины.

Но сейчас — только бумаги, иначе можно что-то пропустить, а подводить Крис нельзя.

Верхние листки свалились, скрывая ее руки, Шанелька растопырила пальцы, пытаясь не дать бумажкам упасть на колени и на пол.

Крис подхватила оборванный листок. Уложила перед собой на журнал, в котором делала пометки.

- «Еления, детка. Я все понимаю, но уверена ли ты сама, в том, чего хочешь? Теперь ты не одна и приключения, которые так увлекают твою мятежную натуру, коснутся еще одной души. По меньшей мере одной. Хотел бы я знать, что ты и Идочка останетесь в безопасности, если вдруг ты реш…»

— О, нет! — Шанелька вскочила, глядя на листок со своей стороны, — а на обороте?

— Пусто, — Крис перевернула оборванную половинку, исписанную плотным бисерным почерком, — вообще ничего.

— С какой полки лист? — Шанелька уже читала свои пометки на закладке, которая отмечала, откуда была взята бумажная кипа, — даты какие?

— Предположительно конец двадцатых начало тридцатых. Или середина, тут все перепутано, ты же видела. Но слушай, это же здорово! Второй день, а мы нашли письмо для матери Ираиды!

— Да, — засмеялась Шанелька, а в ушах звучал мужской голос. Еления, детка…

— От кого-то, — умерила восторги Крис, — и — о чем-то. Придется эту полку перекопать основательно, вместе со всеми записями на других языках. Уважаемый хеб, ты нам поможешь? А то Ираида свет Зиновьевна нас отзовет и пришлет знатоков арабского. Не понимаю, почему она сразу так не поступила.

— Я должен уходить. На время. Несколько раз, — хеб аккуратно закрыл бювар, все еще лежащий на столе, — но я счастлив каждый раз приходить помогать. Это так печально и это так… так высоко.

— Душеподъемно, — пробормотала Крис. В ответ на вопросительный взгляд махнула рукой в серебряных кольцах, — не обращай внимания, я так.

Шанелька фыркнула. Но через пару минут трое уже напряженно трудились, методично разбирая папки и кипы бумаг с самого начала нужной полки, на этот раз не откладывая в сторону записей на арабском, и вникая в заголовки всех документов подряд.

Джахи не соврал, ему пришлось несколько раз уходить, и во время очередного отсутствия Шанелька подняла голову, прислушиваясь — за снова запертыми дверями толклись невнятные голоса, сильно вдалеке, не разобрать слов, одни интонации. Джахи быстро что-то говорил, его перебивали сразу несколько мужских голосов, тон беседы становился накаленным, а потом вдруг все стихло. И через минуту хозяин вошел в хранилище, по своему обыкновению осветил тружениц мягкой улыбкой. Но пару раз, тайком взглядывая в сосредоточенное красивое лицо, Шанелька видела на нем напряжение, связанное с какими-то, очевидно, не самыми приятными мыслями.

— Ну, — сказала Крис в конце дня, убирая разбросанные по столу бумаги, — что мы имеем на наш второй день марафона?

Шанелька гордо выложила на середину стола оборванную записку и два документа, написанных арабской вязью. Все — в прозрачных файлах, и к арабским бумагам вложены были листочки с переводом.

Один оказался списком вещей, явно предназначенных для путешествия. Перечислялись чемоданы, носовые платки, плед и прочие обыденные вещи, но среди них — детское — дорожная посуда и постельные принадлежности, а еще — складной стульчик. Нигде не указывалось, что вещи покупаются именно для Елении с Идой, но дата подходила, и девочки понадеялись, сопоставляя список с обрывком письма.

Второй листок оказался врачебными рекомендациями по уходу за ребенком после бронхита. Крис сфотографировала документ и отдельно подпись врача, чтобы на следующий день поискать и отложить все написанные им бумаги, а Джахи пусть потом скажет, вдруг и в них что-то обнаружилось.

Хеб Джахи как раз вышел, но позвонить ему пленницы не успели, в замке хранилища повернулся ключ, дверь приоткрылась. И тут же в коридоре послышались быстрые шаги, мужской уверенный голос сказал пару слов, Джахи ответил вполголоса, видимо, держась за ручку двери.

Мужчина настаивал, выплевывая громкие слова, следом возникли еще голоса, подхватили вразнобой, почти с криком. И сам Джахи повысил голос, добиваясь тишины. Заговорил быстро, с умиротворяющими интонациями.

— Так, — решительно сказала Крис, нажимая на двери изнутри, — Нелькин, пойдем.

Дверь подалась, и они вышли в полутемный коридор, полный мужских силуэтов. В европейской одежде и в длинных джалабиях, а еще — в тех самых наверченных на головы светлых и темных уборах, перехваченных витыми шнурами.

— Извините, — сказала Крис замолчавшим спорщикам, — сорри. Дайте пройти. Господин Джахи, мы закончили. Можете закрывать.

Взяла Шанельку под локоть, подталкивая впереди себя.

— Сорри, — послушно повторила за ней Шанелька, боком протискиваясь через небольшую толпу и чересчур ясно ощущая, какие у нее длинные волосы, почти до талии, и платье такое — открытое совсем, с голыми руками и шеей.

Мужчины молча расступились, провожая их взглядами.

Уже в саду Шанелька нарушила молчание, выдохнув, нерешительно засмеялась.

— Я думала, нас хоба, подмышку, и на верблюдов. Как они смотрели, а? Чего вдруг?

— За ужином спросим, — ответила Крис, отводя свисающие ветки с глянцевыми листьями, — мало ли, народ южный, горячий.

Шанелька задумалась с сомнением. Пока они увлеченно копались в старых бумагах, вокруг, кажется, что-то происходило. Или — кажется? Восток, вдруг тут все орут, как на базаре, и это обыденно и ничего не означает. Просто пришли сдать просроченные книжки — тут она фыркнула, представив себя в библиотеке — стоит, орет, сверкая глазами, а на нее так же орут мамаши, что пришли забирать Валюшек и Сережиков.

И тут же расстроилась, поняв, что, сбегая, она снова не попросилась у Джахи воспользоваться компьютером с интернетом. Нужно написать Димке смску с телефона Крис, решила, поднимаясь по ступеням на веранду коттеджа, извиниться и объяснить. А еще написать «люблю-целую».

Бумажная работа утомляла и не хотелось даже разговаривать. Умывшись и смыв с рук архивную пыль, подруги улеглись на узкие кровати, чтобы отдохнуть перед ужином, на который наверняка их пригласит Джахи. А если нет, ну что ж, отдохнут и мирно поужинают сами, после пройдутся по саду, приводя мысли в порядок.

Вокруг стояла вечерняя тишина, окна в просветах полузадернутых штор чернели, и только совсем издалека слышался голос, будто опять с трансляции соревнований, проговаривал длинные фразы, после выкрикивал, умолкал, давая болельщикам накричаться. И снова начинал невнятную скороговорку. Шанелька прикрыла глаза, отрешаясь. Наверное, и правда, они попали на какой-то местный праздник, и там, в пыльной Геруде толкутся сейчас под фонарями группы мужчин в длинных джалабиях. Угу, улыбнулась сонно, перед тем, как начать думать другое, чемпионат по шиш-бешу или скоростному курению кальянов. Ну их. Судьба давно умершей светловолосой Елении, которую незнакомец в письме называл «деткой» волновала ее сильнее, казалось, женщина оживает, становясь все более реальной. Интересно, что дочь совсем не похожа на мать, думала Шанелька, покачиваясь в волнах дремоты, сама Ираида такая — стальная леди, удивительно, что посвятила жизнь плюшевому игрушечному бизнесу. А ее мать на фото — классическая кинозвезда тридцатых. Не Марлен Дитрих, нет. Мягкое лицо, темные на старом снимке большие глаза, легкие кудряшки из-под небольшой соломенной шляпки. Вроде и не разглядеть толком, но кажется, по размытому овалу с темными пятнами глаз и нечетким рисунком маленького рта, все равно определяется нежность и слабость, зависимость. Детка… и ее Идочка. Если, конечно, девочка на переднем плане и есть Ираида, чему все еще нет доказательств. Интересно, кто же писал ей? Отец? Или тот самый муж, отец Ираиды не по крови, а по закону, которого завертело в вихрях всемирной истории, и не найдешь документов — о том, что же с ним стало, не знает даже и дочь. Задремывая, Шанелька представила себе мужчину с сухим лицом, почти равнодушным, например, как лицо Бунина на старых фото. Или Булгакова. Тоже были не дураки насчет интересных женщин. А еще, жалко, что великая принцесса Хеит Амизи, оказывается, старше Елении лет на тридцать, то есть — поколение ее родителей. Было бы интереснее, если бы они — ровесницы. Как вот Шанелька и Крис. Кто знает, может они тоже были бы подругами. В те давно ушедшие времена.

Шанелька повернулась набок, суя руку под подушку. Вполне возможно, они все же были знакомы. Если, например, Хеит была матерью принца Пуруджи. То есть, свекровью Елении. Предположительно. Ой, лучше нет.

— Ты чего хихикаешь? — Крис тоже повернулась, в сумраке блеснули глаза.

— Так. Представила себе, вдруг бы ты была моя свекровь.

— Димочкина мамочка, что ли?

— Причем тут Димочка! — Шанелька смешалась, поняв, что в дремоте вдруг стала Еленией, примеряя на себя ее судьбу. Мысли путались, перепутывая реальные, предполагаемые и воображаемые родственные связи и сгоняя в одну толпу всех — Крис и принцессу, Елению с дочкой, стальную Ираиду, и вдруг — Димку Фуриозо (а кем же тогда его дочь Олька? И кому это кем?)…

— Вот еще! — она приподнялась на локте, — а как звали принца, ты помнишь?

— Записывала, — Крис зевнула, — там сто имен, и все заковыристые. Ладно, давай поспим, до будильника.

Шанелька снова дремала, лениво беспокоясь о том, что снова никак не получилось связаться с Димкой. Эдак и правда, их семейная жизнь кончится, не успев толком и начаться. Но с другой стороны, а вдруг бы с ней что-то. Серьезное что-то. И вот она возвращается, из дальних странствий (вся в бороде и в шкурах полярного медведя, подсказала себе Шанелька), стучит в двери, а оттуда выводок новых Димочкиных детей и жена в переднике — ой, дорогая, я не мог тебе дозвониться, так чего время терять…

Через час будильник вырвал их из сновидений, а еще через полчаса хеб вежливо постукал в двери коттеджа. Сказал в приоткрытое окно:

— Ужин для вас, драгоценные ани. Я буду ждать.

— Да, — ответила Крис, колыхая штору, — будем минут через десять.

И снова ушла к зеркалу. Шанелька, сидя в кресле, с юмором наблюдала, как тщательно Крис подкрашивает глаза, внимательно рассматривая свое отражение.

— Что? — сказала та, поправляя плечики черного льняного платья в пол, — чего смеешься? А, ну то так.

— Красивое платье. Сама?

— Да. Больше обновок нет, все три уже переносила.

— Хеб выдаст тебе паранджу. А в этом ты еще сильнее похожа на фотку принцессы. Хорошо, что надела.

— Молчи уж. Пойдем?

Сад снова вел их подсвеченной тропой к той же аннуке, и еще издалека подруги увидели — в беседке Джахи не один. Вторым был Асам, уже привычно, но было и странное. Мужчины стояли напротив друг друга, и показалось или, вправду, ругались?

Просто спорят, успокоила себя Крис, но на всякий случай замедлила шаги. Шанелька тоже сбавила темп, прислушиваясь к незнакомым быстрым словам.

Джахи слушал, кивая, потом поднимал руку, словно пытаясь успокоить, и Асам умолкал, но, не давая возразить, перебивал начатую собеседником фразу, снова что-то горячо доказывая.

Выходя в свет беседки, Крис кашлянула, и оба оглянулись, сразу же замолчав на полуслове.

— Добрый вечер, — звонко сказала Шанелька, подбирая подол светлого платья, чтоб не спотыкаться на ступенях.

Мужчины молчали, глядя мимо нее на Крис в узком черном платье с глухим воротничком-стойкой под горло, но с полностью открытыми руками.

Та кивнула, пройдя мимо и села на позавчерашнее место, кладя рядом с собой маленькую сумочку. Удивленная и обеспокоенная молчанием Шанелька устроилась на соседней тахте. Но Джахи тут же разулыбался, быстро сказал что-то Асаму, и тот, резко поклонясь дамам, шагнул на дорожку. Там поднял руку, указывая на сидящую Крис. Сказал гневно несколько слов и скрылся, задевая плечами низкие ветви.

— Кажется, сегодня я не понравилась господину Асаму, — Крис повернулась к Джахи с вопросом на лице.

Но тот махнул узкой ладонью, призывая не обращать внимания.

— Асам имеет много забот, новых. Вы можете прощать его малую вежливость, он ушел и не стал беспокоить.

Тонкие руки парили над изобильным столом, приглашая не церемониться. Джахи уютно сел, подбирая босые ноги под длинную джалабию. Одобрительно осмотрел платье Крис, улыбнулся Шанельке. И придерживая на коленях чашечку кофе, заговорил, после короткого предисловия, положенного гостеприимному хозяину, о том, что готов рассказать обещанную легенду.

— Это может будет важно. Для вашего поиска, ани. Это удивительное дело, когда старая сказка, легенда, так? Когда она пришла из старых времен, но делает пользу для вас. Открывая душу истинных пуруджи.

Тут его рука с чашечкой поднялась, приближаясь к вышивке на груди. Джахи подержал кофе у сердца, поднес к лицу и сделал глоток. Уставил темные глаза куда-то поверх голов слушательниц. Вот и славно, решила Шанелька, накладывая в тарелку горячего мяса, комочков риса и добавив пару соблазнительных котлеток, пусть витает в облаках, не смущая, а мы пока от души поужинаем.

Джахи еще раз извинился за нескладный язык, выслушал уверения, что говорит хорошо и понятно. И начал.

Через минуту Шанелька перестала жевать, захваченная рассказом. И мысленно переводила чуть нескладные фразы в привычный ей поэтическо-сказочный язык, понимая, как именно должна звучать древняя история на ее настоящем языке…

Глава 8

Легенда о цветке великой Хеит Амизи, первой принцессы Пуруджи.

В те времена, когда сказанные слова сами превращались в написанные, минуя руку, держащую стило, и рисовали себя тенями ветвей и петлями золота на серебре вод, жил в княжестве Эннгиз знатный вельможа, чье имя утеряно в складках времени, но прозвище — Гахиджи — Охотник за пери, осталось нам. Дни проводил он в забавах и удовольствиях, а ночами уезжал на вороном коне, разыскивая свою мечту — прекрасную пери, что спустилась с небес, как сказано было в старой сказке, и живет теперь тайно, дожидаясь земной любви. Друзья посмеивались над страстью Гахиджи, хвалясь прекрасными женами и сладкими наложницами. Ищешь, ищи, говорили ему, но ты волен утешаться всем, что судьба дарует мужчине, полному сил и красоты, доблести и богатства. Смотри, говорили ему, время течет без жалости, и затянув поиски, ты отыщешь пери лишь для того, чтоб отвратить от себя — седобородого скрюченного старца. Но Гахиджи был упрям, а еще верил в вещие сны. В таком явилась ему пери, и он полюбил девушку, не видя ее лица — таким светом пылала огненная красота. И еще сказано ему было во сне, что разглядит он прекрасное лицо, только если принесет в дар пери свою незапятнанную душу.

Время шло. В черных волосах Гахиджи засверкали белые нити, а на порогах дворцов его друзей повозки ждали жен, едущих праздновать свадьбы уже своих детей.

И дрогнуло сердце Гахиджи, когда свел он перед собой ладони, вдруг узрев, как сыплется через пальцы невидимый песок времени. Что я делаю не так, воззвал он к равнодушному небу. Дай мне знак, попросил у жаркого солнца. Пришли мне верный сон, поклонился бледной луне на черном покрывале ночи. Но не было снов и не было знаков. Будто силы небесные и земные, сговорясь, оставили Гахиджи одного, чтоб сам решил, продолжать ли поиски и как искать дальше.

Уже не так рьяно скакал Гахиджи на постаревшем коне, но по-прежнему плечи его были широки, а кафтан блестел каменьями, и девушки, выходя на ступени крыльца, взглядывали из-под покрывал, желая обратить на себя внимание богатого и знатного. Разные. Красивые и нежные, упрямые и ласковые, веселые и строгие.

Настал день, когда Гахиджи устал. Решил, наверное, сон, что приснился в далекие шестнадцать лет, было всего лишь сном. Пустяк, полный обмана. Бросить искать он не мог, слишком много было потрачено сил. Зато, думал Гахиджи, направляя коня к богатому дому в дальнем селении, я могу совершать поиски по-другому. Вот стоит хозяин, богатый купец, а за ним толпятся его жены и дочери. Одна из них — очень красива…

Через три дня пиров Гахиджи попрощался с будущим тестем, поклонился прекрасной Реих, которую брал себе в жены. И поехал дальше, из одного селения в другое, через один городок к другому. И везде, где находилась достойная внимания знатного невеста, он сватался, но ставил условие. Пусть пройдет три месяца, и если он не вернется, то невеста свободна от свадебного обета, а, чтобы не плакала, убиваясь о несостоявшейся свадьбе, буду присланы богатые дары.

Весна разгоралась, роняя белые лепестки с деревьев, когда Гахиджи возвращался домой, чтобы подумать и выбрать, и пытался припомнить все имена, но они путались в голове. Шутка ли, посвататься к двум десяткам прекрасных дочерей.

Если не будет знака, решил Гахиджи, вернусь наугад. Женюсь на той, в чье селение меня принесет конь. С ней и доживу остаток жизни.

Прошел еще месяц, и понял Гахиджи, что знака ждать нет больше сил, пора ему возвращаться за молодой женой. Велел приготовить все для свадебного пира и медленно двинулся обратно, изо всех сил сдерживая коня, чтоб не приехать к невесте раньше срока, который, как понимал Гахиджи, и есть отпущенный ему жизненный срок, ведь без приснившейся пери не мыслил он себе жизни.

Старый конь медленно нес мужчину, чьи плечи уже сгибались под тяжестью прожитых лет, и солнце, мелькая среди ветвей, серебрило нити седины в густых волосах, высвечивало морщины на лбу — Гахиджи думал, пытаясь разобраться в собственной жизни. В большом доме ждали его сотни слуг и тысяча важных дел, а впереди возможная свадьба, что принесет еще дела и новые знакомства. Такова теперь моя жизнь, думал Гахиджи, направляя коня через узкий ручей. А тот, испугавшись золотой рыбы, что метнулась в брызгах, оступился, хромая, заржал, чуть не уронив всадника.

Спрыгнув, Гахиджи вывел коня на берег, осмотрел ушибленную ногу и пустил на зеленую траву. А сам присел на камень, вытирая со лба жаркий пот. Вздрогнул, услышав старческий голос. Рядом, в тени древнего дерева, лежал на дырявом покрывале совсем седой старик, валялась дорожная котомка. И одежды старца тоже обветшали, показывая худые кости.

Гахиджи поделился со стариком припасами, поев, они выкурили кальян, глядя на сверкающие воды ручья. И, устав от одиноких мыслей, князь рассказал старому путнику о том, как ищет и не может найти.

В глазах старика блеснули золотые блики, а может, это солнце кинуло в тень дерева закатные лучи. Раскрывая котомку, он вытащил маленький узелок, положил на ладонь, оборачивая к Гахиджи сморщенное лицо.

— Сама судьба привела тебя ко мне, пустив золотую рыбу поперек шага коня. Вот, в этой тряпице спрятано твое счастье, упорный искатель. Но если ты положился на судьбу, отправляясь в свое последнее путешествие, готов ли ты верить в нее и дальше?

Гахиджи потянулся — взять узелок, но пальцы сомкнулись, пряча. Старик покачал седой головой.

— Это счастье дорого стоит. Что ты готов отдать за него?

— Но я не знаю, что там!

— Да. И не узнаешь, пока не заплатишь. По вере своей.

Малое время Гахиджи думал. Еще меньшее время заняла торговля и сговор. Когда солнце село, унося с собой свет, путники разошлись, каждый в свою сторону. Старик повел в поводу отдохнувшего коня, а в торбе на боку его лежало золото, заплаченное Гахиджи, и грамоты, что отдавали старому хитрецу право владеть дворцами и землями.

А бывший охотник за пери пошел дальше пешком, сжимая в руке узелок, и унося в голове последний наказ продавца счастья.

— Развяжешь его там, где ждет тебя будущая жена. И посмотришь, что будет…

Пусть на узких тропах под ноги Гахиджи кидались толстые корни, сбивая ступни, а на широких дорогах мешали шагать камни, он шел, будто летел, неся свою драгоценность — счастье в крошечном узелке, ценой во всю его прежнюю жизнь. И еле живой от усталости, пришел Гахиджи к дому прекрасной Реих, что ждала его, сидя за ставнями высоких окон, выглядывала и прислушивалась, стараясь не пропустить за резкими криками павлинов топот коня суженого.

Запыленному путнику пришлось долго ждать, чтоб вышел на крыльцо дома отец сговоренной невесты. А за ним, полная любопытства, спустилась сама Реих, пряча красоту за ткаными золотом покрывалами. Нахмурила тонкие брови, когда уставший путник поклонился, протягивая маленький узелок.

— Что это?

— Вот все мое богатство, красавица. Я отдал за него дворцы и стада, земли и титулы. Но я пришел, как обещал.

Под удивленными взглядами Гахиджи развязал узелок, и сам в первый раз рассмотрел, как выглядит его счастье. Горсточка серых семян, легких и маленьких — дунь и разлетятся на вечернем ветерке.

Кашлянул отец невесты, сжимая кулаки. Будто льдом покрылось прекрасное лицо Реих под откинутым на волосы покрывалом.

— Думаешь, моя красота достойна горсточки серой пыли?

Отвернулась и ушла по ступеням.

— Иди, безумец, — сказал отец, — иди, ищи себе другую невесту.

Гахиджи увязал кончики тряпицы, пряча узелок у сердца. Странное какое счастье продал ему старик у ручья. Но верно, правильное, разве будет он счастлив с девушкой, которая видела в нем только золото и стада, земли и дворцы.

Так он шел и шел, от одного дома к другому, и вслед ему неслись обидные слова и насмешки, а ставни захлопывались. И ни одна невеста из тех, кто соглашался ждать (и ведь ждали, выглядывая в окошки) не кивнула, радуясь возвращению будущего мужа.

Гахиджи ел то, чем делились с ним бедняки, спал рядом с коровами, брался за всякую работу, которой раньше не знал, скача на верном коне по росным лугам. И через время, уйдя от последнего дома, к которому даже не смог подойти — ему не открыли ворот, смеясь и прогоняя, оказался в светлом лесу, на поляне, где с одного краю протекал маленький ручей, а на другом, под сенью красивых ив стоял маленький домишко под соломенной крышей.

Боясь подойти к дому, сел он под дерево, вытягивая ноги в изношенных сапогах. Вытащил свой узелок и, положив на колени, заплакал, клоня голову. Старик обманул его! Выслушал историю жизни, взял в старые руки мечту и скомкал, сделав из нее товар, отобрал все, сунув взамен горсточку никому ненужной пыли. А я, плакал Гахиджи, как мог я поверить, гоняясь столько времени за лживым обещанием сна. Поступил, как полный дурак, и вот, сижу тут, отвергнутый всеми. Голодный, в рваной одежде. И никакого счастья.

На сморщенное от слез лицо легла тень, и он поднял голову, вытирая слезы и стыдясь их. Девушка, что подошла незаметно, протянула путнику кусок лепешки, щедро намазанный свежим маслом.

— Ты голоден? Поешь. Я принесу тебе чистой воды.

Гахиджи ел, подбирая с колен крошки, и высматривал стройную фигуру, мелькающую у ручья. Темный силуэт, тяжелые волосы, убранные в косу, босая нога в воде. А вдруг, подумал он и сердце забилось, будто снова мальчишка, проснулся, перебирая картинки и слова вещего сна. Вдруг? Вот сейчас подойдет, и он увидит прекраснейшее лицо своей пери…

Но лицо девушки оказалось самым обычным. Принимая в руки кувшин, Гахиджи постарался скрыть разочарование. Круглое лицо, широкий нос, неяркие глаза. Совсем ничего от небесной красоты пери. Вот только улыбка…

— Я живу одна, — сказала девушка, — я сирота. Если ты хочешь отдохнуть, я постелю тебе в сенном сарае, рядом с коровой. Она добрая и от нее тепло. Еще у меня есть огород и маленькое поле, а сада нет, потому что в лесу растут грушевые и айвовые деревья, я собираю с них урожай.

Она рассказала Гахиджи, что зовут ее Амизи — цветок, и накормив, устроила в сарае. А утром, когда он выбрался, жмурясь на яркий солнечный свет, предложила остаться, чтоб помогать ей в хозяйстве.

— Я не могу платить тебе денег, — сказала Амизи, — но я вкусно готовлю и могу сшить тебе новую одежду.

Гахиджи подумал о том, что честь девушки теперь в его руках, кто же возьмет в жены ту, которая без родни живет в одном подворье с чужим мужчиной. Но покоряясь судьбе, решил, останусь и буду помогать. Видно тут суждено мне остаться, видно никогда не увижу я огненной пери.

Время шло и не так много его миновало, года не прошло, когда помолодевший от вкусной еды, хорошей работы и неустанных забот Гахиджи решился. И позвал Амизи замуж. Но та покачала головой, глаза, опущенные к шитью, наполнились грустью.

— Нет, Гахиджи. Я не выйду замуж за того, кто ночами зовет другую. Пусть даже я люблю его.

Ночью Гахиджи лежал без сна, смотрел в прорехи соломенной крыши и ругал себя последними словами. А заодно — хитрого старика, который швырнул его в совсем другую жизнь, в которой тоже счастья не оказалось. Он-то думал, единственное, что еще может подарить он выбранной невесте — это возможность выйти замуж и дальше жить, не боясь осуждающих взглядов. Разве плохой будет из него муж? Даже научился латать забор и доить корову! Но оказалось, упрямой Амизи нужно больше. Ей нужно его сердце.

Подумал так и вдруг понял — оно давно уже ей и принадлежит.

Время снова шло и на этот раз прошло его чуть больше, пока Гахиджи доказывал несговорчивой Амизи, что его любовь принадлежит только ей. Но разве могло быть по-другому, когда под одной крышей живут два любящих сердца? Кроме, конечно, коровы, овец и десятка кур с парой петушков. Свадьба была скромной, но веселой. И глухой ночью Гахиджи вышел из дома, уже своего дома, трогая по пути двери и стены, наказывая себе — заботиться о нем так же, как о молодой жене, что спит в спальне.

Поднял к небу лицо, горящее от поцелуев. Спрашивая у звезд — нашел ли он свое счастье? Наверное, да, ответил себе, представив, как через год, и два, и три — дом наполнится детскими голосами. И вместе с Амизи они пойдут дальше по времени, не боясь постареть и радуясь новым жизням.

Но время шло. А детей не давали боги влюбленной паре. Гахиджи печалился, думая, как страдает его Амизи, а она тосковала, понимая, как печалится из-за пустоты в доме ее любимый. И как-то, делая весеннюю уборку, нашла в сундуке старую одежду мужа, прижала к груди, вспоминая, как вышла с лепешкой и сердце ее упало в траву, к ногам усталого мужчины с пустыми руками и слезами в глубоких глазах. В складках кафтана нащупала крошечный узелок. Вечером показала его мужу.

— А, — сказал Гахиджи, накладывая себе в миску душистого риса, — выбрось. Это то самое счастье, которым хитрый старик выманил всю мою прежнюю жизнь. Выброси.

Но Амизи вертела узелок, хмуря брови.

— Разве тебе не по нраву твоя жизнь, любимый? Если бы не этот узелок, мы никогда бы не встретились. Можно я посмотрю, что в нем?

Трогая пальцем пыльную горстку, Амизи улыбнулась.

— Семена. Нельзя, чтобы они лежали, их место — в земле.

На следующий день Амизи, напевая, посадила все семена, под окнами их маленького дома, а еще у забора, а еще — вдоль дорожки к воротам. И совсем немного прошло времени, когда, глядя, как вылезают из рыхлой земли толстые стебли с острым листом, она прижала руку к животу, поняв — под сердцем бьется еще одно крошечное сердечко.

Цветы распустились в тот день, когда Амизи родила дочь. И те, что под окнами, и у забора, и те, что вдоль аккуратной дорожки. Так много и такие прекрасные, что домик, казалось, тонул в цветной метели и в дивном аромате.

А счастливый Гахиджи, принимая из рук повитухи вымытого завернутого младенца, ахнул, глядя на гладкие щечки и огромные глаза в густых ресницах.

— Вот же она — моя небесная пери!

Амизи лишь рассмеялась.

— Теперь ты счастлив, мой любимый?

— Да. Я хочу найти старика, родная. Я подарю ему круг сыра, пять, нет, семь бурдюков простокваши, а еще — мешок проса и… и… что там у нас еще есть?

Так свершилось счастье Гахиджи, который искал свою пери, и нашел ее, но главным было то, что он нашел свое счастье, именно свое, а не взятое у других. Родители назвали девочку Хеит, что означает — венчающая.

И с тех пор в княжестве Эннгиз стали происходить чудесные вещи. По осени дивный сад Амизи облетел легким радужным пухом, внутри каждого комочка сидела серая семечка. Разлетаясь, семена опускались там, где сами считали нужным. И через девять месяцев в счастливой семье рождались девочки-пери, равных которым не бывало до этих времен. Умницы и красавицы, независимые и смелые, полные радостной силы и древней мудрости. Слухи о новых пери летели дальше семян, и в княжество ехали женихи, прикидывая, как станут выбирать себе красавиц. Но гордые пери быстро ставили хвастунов на место, те уезжали, ругаясь и плюясь, а через короткое время возвращались обратно, готовые на что угодно, лишь бы остаться рядом. И оставались. Нет, не рабами и не слугами, для этого женщины-пери были слишком умны, они знали, как важно мужчинам оставаться при собственной гордости.

* * *

В кроне дерева над аннукой сонно спела птица и замолчала, видимо, снова пряча под крыло маленькую головку. Джахи оглядел внимательных слушательниц.

— Так у пери великой Хеит Амизи появились первые пуруджи. Мужчины, стоящие рядом, смелые и сильные, готовые всегда защитить своих небесных красавиц. Некоторые становились мужьями. А другие — оставались советниками и защитниками. И княжество Эннгиз процветало, купаясь в благополучии и богатстве.

— Ах, черт, — вполголоса пробормотала Крис, и тут же, спохватившись, улыбнулась, махнув рукой над тарелками, — я так, не обращай внимания, хеб Джахи.

Шанелька, кусая губы, догадалась, ее подруга наверняка вспомнила Лаки и болтовню о сладких пурушиках. Разозлилась тому, как опошлили старые уклады, такие величественные и разумные, превращая их в погоню голодных баб за доступными мужскими телами. Бизнес, секс-туризм. Ах, черт, мысленно повторила восклицание, и верно, по-другому не скажешь.

— Потому я был в удивлении, но я не удивленный по-настоящему, — узкая рука поднялась в округлом жесте и замерла, указывая на смуглое лицо Крис и ее плечи под черным льном длинного платья, — кровь Хеит Амизи двигается. Так? Двигается в мире не через матери до ее дочь. А другие пути. Странные для людей. Неизвестные для людей. Здесь про это только вера. Вы понимаете, ани? Простите, я немного устал, я говорю неправильно.

— Кровь пери распространяется не через родственные связи, — перевела с русского на русский Шанелька, а Джахи кивал, вслушиваясь в ее слова.

— А возникает там, где прорастают цветы Амизи, — закончила мысль Крис.

— Нет, — смеясь, Джахи снова попытался помочь себе жестами, — это стихи. Поэзия. Цветы Амизи — поэзия, чтоб время шло, а человек понимал, даже если жизнь сделалась другая. Совсем другая.

— Метафора, — снова помогла Шанелька.

А Крис кивнула. Она писала стихи. И любила хорошую поэзию. Конечно, она поняла, и что пытался сказать им Джахи, и что сохранила для них древняя легенда, которая на самом деле — практически программная установка. Неважно, есть ли в твоих жилах королевская кровь, важно, какой ты человек, и некоторые из этих человеков достойны быть, как сказал Джахи — сестрами не по крови, а небесными сестрами. Небесные сестры ани — еще одна метафора, которая с виду — кучерявый восточный комплимент. Так же, как сильные защитники пуруджи, превратившиеся в сладких пурушиков.

— Асам, — вдруг сказал Джахи, но видимо, передумал и продолжил уже о себе, — я мечтаю, чтобы традиция была возвращена, чтобы государство Пуруджистан было снова, как в старое время. Но мы живем в другое время. Все получается трудно. И еще…

Руки снова сплелись, потом упали на колени раскрытыми ладонями вверх:

— Люди. Они стали другие. Я думаю так. Люди, которые посещают Пуруджистан.

— Да уж, — Шанелька снова вспомнила рыжую Лаки и ангелочка Анджела.

— Джахи. Ладно, мы разобрались с цветами Амизи. То есть, с небесными пери. А как насчет истинных пуруджи? Они тоже могут быть откуда угодно? — Крис выпрямилась, тоже складывая руки на коленях.

Хеб покачал головой.

— Нет. Потому — истинный. Пуруджи несут в себе кровь нашего народа, всегда. Нация. Народ. Так? Дело истинных пуруджи — уберегать народ. Кровь народа. М?

Крис кивнула, помогая.

— Сохранять генофонд, в общем. Чтобы нация оставалась нацией. Так?

— Да. Да! Было семь знатных родов. Истинные пуруджи небесных пери. Один из родов — Халима Джахи. Я потомок. Вот так.

Прижимая руку к груди, он слегка поклонился. Очередная улыбка, осветившая красивое лицо, была веселой и слегка извинительной. Так вышло, говорила она, уж простите, дамы.

— О-о… — тихонько прокомментировала Шанелька, и смущенно махнула рукой, — не обращайте внимания. Я так.

Рассказанная сказка, полная цветов, коней и старины, отдалялась, вытесняясь тем, что происходило здесь и сейчас, и по мнению Шанельки, было не менее сказочным. Истинный пуруджи нашел свою небесную пери, узнал ее, и теперь рвется быть защитником и героем новой Хеит Амизи.

Офигеть, мысленно проговорила Шанелька, испытывая сильное желание уже попрощаться и уйти, или куда в сад, где никого, или скорее лечь, пока не расплескались впечатления. Не записывать, нет. Именно остаться с новыми знаниями, вслушаться, ловя шепот, сейчас заглушаемый вежливыми и уже лишними словами. Все, что будет сказано дальше, казалось Шанельке, оно будет уже из другого, следующего. А то, что сказалось, оно совершенно и закругленно, сомкнулось, создав образ, который оживает в голове.

— Пожалуй, нам пора, — Крис поднялась, складывая салфетку, — обойдемся без кофе, завтра много работы, нужно выспаться. Спасибо, уважаемый хеб. Это было прекрасно. Правда.

— Правда, — подтвердила Шанелька, выбираясь из-за низкого стола.

— Прекрасных снов, небесные ани, — Джахи встал, провожая дам по ступеням к дорожке.

А потом вернулся, и оглядываясь, усталая Шанелька видела за тонкими колоннами неподвижный силуэт на тахте. Как светлая сердцевина в ажурном светящемся фонаре, украшенном лианами и цветами.

Глава 9

— Спишь?

Шанелька приоткрыла глаза, пытаясь разглядеть темный силуэт Крис на фоне чуть более светлого окна. У той в руке блеснул мобильник.

— Мне Валерка счет пополнил. Димке не хочешь позвонить?

— Сейчас? — в голове Шанельки медленно вращались картинки рассказанного и воображенного. Маленькая пери Хеит Амизи, широкоплечий Гахиджи, похожий на немного состарившегося Джахи, и тут же — сама Крис в платье с тяжелыми складками, а еще — светловолосая Еления, протягивает ладонь, на которой — крошечный конвертик с открытым клапаном.

Ей казалось, если чуть-чуть помолчать, зависнув на грани сна и реальности, все свяжется, переплетется не хаотично, а в нужном, единственно верном порядке. И вдруг (Шанелька тоскливо поморщилась) — суровое лицо Димы и его рот, проговаривающий язвительные слова, которые неумолимо отодвигают новые впечатления, лишая их красок, делая тусклыми и неловко смешными.

— Нет, — она заворочалась, суя руку под подушку, — утром, ладно? Извини.

— Мне-то что, — улыбнулась Крис, — спи уже, фея сказок.

Шанелька благодарно закрыла глаза, в полусне протягивая руку, беря из тихого воздуха одну за другой картинки и рассматривая их, как музейные вещицы или красивые камушки.

И кажется через минуту, снова открыла глаза, вслушиваясь. Сон улетел, испуганный тихим постукиванием в двери.

Шанелька еще полежала, потом села, поняв — не снится. Нащупала босыми ногами шлепки. Вставая, шепотом окликнула Крис.

— Криси? Ты спишь?

На подушке соседней кровати темнела неподвижная голова, рука свесилась к полу. Шанелька накинула поверх майки и трикотажных шортиков серую толстовку и, касаясь рукой шкафа и притолоки, вышла, прошла коридором, с опаской глядя на закрытую входную дверь. За спиной в кухне внезапно заурчал холодильник, она вздрогнула, тут же сердясь на себя.

— Кто? — спросила вполголоса, приближая голову к двери.

— Это Джахи, анэ. Пожалуйста. Очень важно.

Интересно, который час, подумала Шанелька, щелкая замком и приоткрывая двери, о, оказывается, скоро утро!

В разбавленной близким рассветом темноте сонно цвикали ранние птицы, еще редкие. Джахи вошел, коротко поклонившись. Быстро оглянулся и прикрыл дверь. Шанелька, моргая, заинтересованно смотрела на темное лицо и взлохмаченные короткие волосы.

— Только минута, драгоценная анэ. Мне жаль. Но машина. Вы имеете, — он быстро глянул на экран мобильника, тот бросил на серьезное лицо зеленоватый отсвет, — имеете двадцать минут, потом мы едем. Пожалуйста, говорите анэ Крис. Я буду ждать там, где выход в здание.

— Кого, — не понимая, переспросила Шанелька, — куда? Сейчас, прямо?

— Прямо? — в свою очередь, удивился Джахи.

— Зачем, — поправилась она, переминаясь и одергивая короткие шорты.

— Бумаги. Документы. Там, — он махнул куда-то за спину темной рукой в светлом рукаве джалабии, — мы едем в пустыню. Очень быстро. Если медленно, имошаги уйдут. Документы уйдут, с имошаги. Пустыня. Племя.

Джахи снова глянул на экран мобильного и вдруг позвал в полный голос, почти выкрикнув:

— Анэ Крис!

— Подожди! — Шанелька схватила его локоть, — хорошо, я разбужу. Мы соберемся быстро. Это надолго? До вечера?

— Два дня. Может быть, три дня. Пожалуйста. Я приду скоро.

Через десять минут Шанелька, наспех умывшись, запихивала в сумку вещи, обмениваясь репликами с Крис. Та сидела на кровати, натягивая длинные шорты с карманами.

— Сказал, документы. В пустыне почему-то. Говорит, надо быстро. А то уйдут. Я что-то мало понимаю, Криси.

— Считай, экскурсия, — Крис судорожно зевнула, — кофе не успеваем, да? Похоже, он знает, где еще какие-то нужные бумаги, но их нужно застать. А то увезут. Сколько хоть времени?

Шанелька выпрямилась, вытаскивая из кармана таких же шортов свой телефон.

— Черт, разрядился. Твой где?

В двери снова постучали. Джахи вошел, не дожидаясь приглашения, коротко поклонился Крис, берясь за ручку сумки.

— Три часа. Может, четыре. Автомобиль. Извините, ани. Завтрак будет там, где остановка.

Крис пригладила волосы, вскинула на плечо набитый рюкзак.

— Зарядное! — Шанелька заметалась по спальне, побежала в кухню, осматривая пустые розетки, — взяла, да?

В последний раз поспешно оглядев комнаты, подруги выскочили на крыльцо, сбежали на садовую дорожку. Вокруг светлело, птицы пели уже в полный голос. Джахи стоял на ступенях у входа в библиотеку. Посторонился, пуская их в гулкую тишину, за спинами снова щелкнул замок, отсекая птичьи голоса и шелест ветвей. Быстро пойдя здание насквозь, они вышли наружу, там на маленькой площади стоял запыленный серый джип с брезентовым верхом. Вполголоса переговариваясь с шофером, Джахи устроил подруг на заднем сиденье, сам сел впереди, быстро взглядывая по сторонам.

Машина дернулась, зарычав, и девочки, хватаясь за поручни, выпрямились, тоже глядя в пыльные окошки. Но вокруг было пусто. Убегали мимо серые фасады с окнами, наглухо закрытыми ставнями, редкие деревца и вывески. На перекрестке джип тормознул, последовал обмен репликами впереди, и Джахи повернулся, перекидывая через спинку сиденья темный мягкий комок.

— Пожалуйста, ани. Только до края. Надо надевать. Ночь была с происшествием.

Шанелька развернула комок, одновременно приоткрывая рот. Темные брови Крис поползли вверх. Ткань легла на колени, черная, с сетчатой вставкой, через которую просвечивали пальцы.

— Э-э-э, — Шанелька не знала, что и сказать, но Джахи не стал ждать.

Все так же перегибаясь через сиденье, растеребил покрывало, сам накидывая его на светлые шанелькины волосы. Она успела увидеть его серьезное лицо, испугавшись вдруг, дернула, расправляя, и увидела снова, теперь уже через густую вуаль. Рядом хмыкнула Крис, толкая ее локтем и тоже нервными движениями расправляя на плечах внезапную паранджу.

Шанелька совсем было собралась возмутиться, но джип миновал перекресток, и они увидели на следующей небольшой площади завалы из старых шин, упавшую набок фанерную трибуну, язык матерчатой растяжки, подметавший уличную пыль шнурками, продетыми в дырки. И разбитый автомобиль, заехавший мордой в угол дома. В раннем солнце сверкала мозаика треснутого ветрового стекла.

Дамы отпрянули вглубь салона. Шанелька повернулась, с надеждой увидеть реакцию подруги, но рядом покачивался черный глухой балахон с поблескивающим перед лицом квадратом сетки.

— Нет, нет, — успокаивающе говорил Джахи, — люди ушли, не надо волноваться.

Но сам продолжал осматриваться и плечи — видно было — напряжены.

Дальше ехали молча и вокруг стояла тишина. Никаких следов беспорядков больше не замечалось, и через каких-то пятнадцать минут петляний по узким улочкам город кончился, утек назад, оставляя взамен себя огромные пустые пространства. Мелькнула на обочине цветная бензоколонка с хлопающими на высоких мачтах рекламными флагами. И дальше поплыли мимо окон желтовато-серые нагромождения плоских камней, за ними, как театральный задник, недвижно стояли возвышенности и завернутые в утреннюю дымку холмы с острыми неровными вершинами.

— Час, — поведал Джахи, поворачиваясь и заботливо оглядывая спутниц, — вы можете спать, я разбужу вас, когда кофе и завтрак.

Шанелька хотела праведно возмутиться, какое там спать, но Джахи уже вполголоса говорил с шофером, и она, нервно зевнув, обмякла на трясущемся сиденье. Толку-то говорить и спрашивать, если уже сели и едут. Тем более, вкратце он им все сообщил, сонно размышляла, валясь на плечо Крис. Наспех надетая паранджа оказалась странно и неожиданно уютной — такое убежище, улиточий домик, в котором можно не следить за выражением лица, и вообще ощущение, словно спрятана надежно, и никто не тронет.

Осмысливая новые ощущения, Шанелька не стала рваться снимать покрывало, решив — на привале все и обговорим.

А проснулась с тяжелой головой от того, что затекли плечи и шея ныла. И вокруг стояла тишина. Цепляясь непослушными руками, содрала с головы плотный шелк, скомкала, укладывая на колени.

— Ну ты спишь, — Крис подала ей металлический стаканчик с горячим кофе, — не обожгись. Или сперва побежишь в кусты?

— А мы где вообще?

— Не поверишь, почти приехали, — Крис примерилась и откусила от бутерброда, жуя, показала в распахнутые дверцы машины.

Когда Шанелька, моргая от яркого солнца, высунулась, добавила в спину:

— Кусты — это фигурально. Писять придется за машиной, пока наши дядьки там совещаются, видишь, головы торчат.

За ближайшим возвышением, метрах в пятидесяти от разъезженной грунтовки, торчали головы в белых и синих покрывалах, кивала черная голова Джахи в светлой шапочке на макушке.

Пока Шанелька осваивала фигуральные кусты, Крис стояла рядом с машиной, держа в руке обкусанный бутерброд и просвещала подругу.

— Ты так дрыхла, что Джахи решил на завтрак не останавливаться. Да я тоже спала, не переживай. Потом проснулась, на заправке, и снова заснула. А сейчас осталось нам ехать с полчаса, наверное. Это туареги, семья Джель-атта, так кажется. Они через три дня снимаются и уходят в сторону Алжира. Со всеми своими овцами и вербюдами. А он, значит, учитель в школе, я уж не знаю, как выглядит та школа. Но у него при себе куча книг и ящики с документами. Вот Джахи и… Ты там все? Едет кто-то.

Шанелька встала рядом с ней, застегивая пуговицу шортов. Вдалеке из клубов пыли вырывалось ноющее гудение. Потом, на фоне пылевой дымки показался низенький квадроцикл, за ним еще один. И через полминуты в низине запетляло целое ожерелье одинаковых машинок, отсюда как игрушечных, с крошечными цветными человечками. Туристы орали, махали руками стоящему на пригорке джипу и вообще всячески наслаждались путешествием.

Дамы помахали в ответ. Шанелька выдохнула, с стыдом понимая — почти всерьез волновалась, что Джахи их просто-напросто похитил, и, хотя причину назвал весомую, и даже паранджи были надеты для безопасности, но все равно у нее сосало под ложечкой. А зря, упрекнула себя, оглядывая бесконечные вокруг камни, расщелины, холмы и витые полосы грунтовок, вон кругом туристы — совсем обжитой край. Вынув мобильный, Крис успокоила ее еще больше:

— О, сеть нормальная такая. Сейчас кину пару смсок. Ты будешь, наконец, писать своему фуриозо? А то ведь рассвирепеет совсем.

— Напишу, — покорно согласилась Шанелька, — но на самом деле, смотри, какая фигня, это нам кажется, что целая жизнь у нас тут. А всего-то — два дня у моря, три дня в Геруде. Недели даже не прошло, да и беседовали мы с Димкой три дня тому. Я тебе поражаюсь, Криси, ты вообще постоянно на связи. Я бы чокнулась. А ты как Цезарь.

— И чмоки, — вслух закончила Крис и сунула Шанельке мобильник, — давай, напиши своему пурушику, как сильно ты его любишь, и вот, едешь в джипе к туарегам в сердце Сахары.

Шанелька задумалась с телефоном в руке. Нет уж, писать Диме про джип и туарегов она не собирается. Расскажет потом, дома, после ужина с вкусными жареными ребрышками. Как там в старых советах? Не вступайте в беседу с мужем, когда он голоден и устал, сперва бросьте в него едой, желательно, большим куском мяса…

«Солнц мой, — писала Шанелька, тыкая пальцем в непривычную клавиатуру и хмурясь на дурацкие подсказки т9, - у меня все ок, положи, плиз, денег. Люблю, целую в ухи. Нель-Шанель».

— Ой, — расстроилась, тыкнув пальцем «отправить», - ну я, как всегда. Я себе послала смску. На мой номер.

— Шли еще раз.

Шанелька отправила поцелуи повторно. И они забрались в джип, потому что Джахи и шофер возвращались, помахав собеседникам. Машина развернулась, Шанелька, припав к окну, еще минуту видела на склоне, как удаляются синие покрывала, закрывая вьющимися складками верблюжьи бока.

Лагерь туарегов оказался совсем не таким, каким представлялся путешественницам по репортажам отдыхающих, что покупали экскурсии на квадроциклах, после с некоторым разочарованием постя фоточки в социальных сетях: пара верблюдов, жестяные сараи, обязательная открытая хижина под соломенной крышей, в которой на старых коврах и засаленных матах туристам подавали чай и кофе. Там, как правило, бегали дети, улыбались в камеры женщины в серебряных серьгах, отводя от смуглого лица край покрывала.

А тут, в неглубокой маленькой низине, обрамленной холмами, сначала плоскими, а дальше все более высокими, стояла крепкая брезентовая палатка, по виду военная, и поодаль — еще две, большие, основательные, но собранные из разнокалиберных лоскутов холста, брезента и кусков клеенки. Ни овец, ни верблюдов, ни квадроциклов. Правда, за самой большой палаткой торчали врытые в сухую землю какие-то железные конструкции, похожие на длинные корыта. А на открытой площадке стоял еще один джип — невероятно древний, с обрезанным по самые сиденья верхом.

Усталые от долгой тряски дамы стояли рядом с машиной, щурясь на маленькие пылевые смерчи, гуляющие по вытоптанному пятачку низины.

— Да, — подытожила Крис, — не оазис с пальмами и гуриями. Ну, где наш хозяин, вернее, уже два хозяина? Пора и заселиться.

Джахи уже возвращался, в сопровождении высокого мужчины в синем покрывале, туго схваченном на талии кожаным ремнем с чеканными бляшками. Лицо его было закрыто до самых глаз, а те — темные, блестящие, смотрели из-под седых бровей.

— Мы как в кино, — прошептала Шанелька, становясь поближе к подруге, — охренеть, какой типаж.

Вместо приветствия мужчина молча кивнул, отвернулся и направился к военной палатке, не заботясь, следуют ли за ним гости. Сумка затарахтела в руках Джахи, девочки вскинули на плечи свои рюкзаки.

— Да, — снова сказала Крис, уже в палатке, куда их привели, и оставили располагаться, — не дворец, конечно.

Шанелька опустила рюкзак на вполне современную раскладную койку, застланную серым одеялом.

— О Бо-же, — снова сказала Крис, отдергивая потертую клеенчатую занавеску в углу.

За ней оказался высокий жестяной умывальник с облезлой тумбой, а рядом на лавке — несколько линялых от древности пластмассовых тазиков. И большая жестяная кружка.

— Мойдодыр какой, — Шанелька подошла, нажимая медный сосочек, вымыла руки и лицо, оглядываясь в поисках полотенца, — у нас на даче такой стоял, прям близнец, от бабки еще достался. Как я понимаю, Криси, о вечернем душе тебе придется забыть. О! Полотенце!

— Извини, — мрачно покаялась Крис, и рассердилась, — а Валерка у меня получит, по первое число.

— Чего ты, как Джахи, с извинениями. Нормальное приключение, и Валерку своего не трогай, он разве знал, — Шанелька уступила подруге место перед мойдодыром, — мне что, это ты у нас без удобствий страдаешь, а мне главное, чтоб сортир поотдельнее. Кстати! А где у нас тут сортир?

— Боюсь, во дворе, — еще больше помрачнела Крис, плеская водой в звонкую жесть раковины, — боюсь, будем бегать туда с мужиками наперегонки. Шанелечка, в наших интересах начать и закончить с бумагами, как можно скорее. Ужасно жалко, что нельзя забрать их в архив и там спокойно разобрать. Нужно спросить хеба, может все-таки…

— Ладно тебе, — снова утешила подругу Шанелька, уходя в спальный угол и осторожно присаживаясь на койку. Та оказалась крепкой, и она с удовольствием легла, вытягивая уставшие ноги:

— Это все-таки работа, а не отдых и поездочки к бедуинам. А кстати, бедуины и туареги — одно и то же? Или это разные совсем кочевники? Жалко, интернета тут нет. Наверное, нет. А то бы в гугле кой-чо узнали, чтоб не позориться перед этим, Джиль-аттом, или как его.

Крис улеглась на соседнюю койку, стоящую под углом, так что их головы почти касались волосами.

— Гугль тебе скажет. Опозорит еще больше. Лучше узнаем все на месте. И спросим хеба. Кстати, а где…

— Угу, — поддержала Шанелька, — пора бы ему уже: извините, ани, для вас накрыт ковер, э-э-э, самобранец. И прекрасные туареги спляшут, услаждая приятие яств.

— Танец синих покрывал, ага.

За брезентовой дверцей послышались шаги, кто-то кашлянул, топчась.

Подруги разом сели на койках, поправляя волосы. Через полминуты Крис встала и подошла к выходу, распахивая плотный брезент. Поговорив, кивнула. Вернулась, и села снова, слегка нахмурив брови.

— Насколько я поняла, а поняла я десятую, наверное, часть, это был некий вариант английского. Во всяком случае, там было плиз и еще динер. Прочее — непереводимо.

— Джахи разучился лялякать по-нашему, — удивилась Шанелька, пытаясь расчесать волосы, — ты будешь шорты свои переодевать? Или так сойдем?

— А Джахи, как я поняла, уехамши.

Крис снова схватилась за мобильный, вперяя в экран грозный взгляд.

— Вот же. Ну позвони, обругай лучше его, чем Валерку. Наверное, вернется скоро.

— Связи нет, — мрачная Крис сунула мобильный в карман на коленке, — не буду переодевать. Сойдем, да.

— Снизойдем сходя, — постановила Шанелька, — ладно тебе. Все равно куда нам отвлекаться, пожрем, пусть нас посадят, а там хоть трава не расти, упашемся.

— Она и так. Тут. Не растет…

Крис вздохнула, быстро причесалась и еще быстрее оглядев себя в зеркальце, навела на лице порядок: мизинцем поправила ресницы, покусала губы, тронула пальцами челку.

И вместе, откидывая жесткий полог, дамы вышли навстречу очередным приключениям.

Обед был скорым и не особенно интересным — в плане еды. Но люди вокруг Шанельку заинтересовали, конечно. Хотя было их совсем немного. Зашел в большую палатку, отрывисто бросая непонятные слова, тот самый туарег в роскошном размерами, но изрядно запыленном покрывале, в таком же синем уборе, с краем, намотанным по самые глаза. Женщина, сидящая у очага, спокойно кивала, выслушивая. И улыбалась гостьям, наливая в чашки густой темный чай, тянулась, расставляя их по скатерти, настеленной поверх дощатого поддона. Вместо табуретов и стульев, ненужных рядом с низким столом, вокруг расставлены были такие же низенькие скамеечки, лежали подушки из кожаных лоскутов. Женщина не представилась и не спросила имен, просто усадила на скамеечки, с легким поклоном подавая плоские миски с какой-то кашей, ткнула пальцем в россыпь мелких блюдечек с приправами и пастами, подвинула поднос с кусками тонкой лепешки.

Пару раз в палатку, которая по мнению Шанельки, больше похожа была на шатер, пробирались дети. Совсем маленький мальчик в белой когда-то майке с разорванным воротом и в потрепанных штанишках, открывающих пыльные щиколотки. И девочка постарше, почти подросток, с густыми, как у матери, черными волосами, стрижеными по плечи, с черными любопытными глазами, в сборчатой серой юбке и в маечке с вылинявшим микки-маусом. На руках у всех троих звенели серебряные браслеты, еще такие же крутились на щиколотке девочки. Мать с напускной строгостью прогоняла детей, суя им в руки по куску лепешки, а девочке, окликнув, вручила еще и ведерко — когда-то банку из-под краски с полустертой этикеткой. И улыбаясь, снова и снова наливала чай в полупустые чашки, следя, чтоб они были под край.

Сама хозяйка носила светлую рубашку, туго подпоясанную кожаным пояском, а поверх, тоже с забранными под ремешок краями, лежал тонкий шарф, собранный мелкими складками, что делало ее немного похожей на гречанку с античной вазы. Но волосы убраны совсем по-другому, подумала Шанелька, прихлебывая сладкий чай и заедая его какими-то шариками из жареного теста, — пробор посредине, концы прядей забраны в серебряные трубочки с бусинками, которые тихо звенели при каждом движении. Глаза у женщины были странно синими, а лицо светлым, будто не смуглая, а просто немного загорела.

Наевшись, подруги поблагодарили, поднялись, не зная, нужно ли что-то еще, может быть, помочь с посудой, но женщина, кивая, резко крикнула, и снова примчались дети, а с ними — девушка в широкой юбке и спортивной рубашке со множеством пуговок, нагибаясь, подхватывали тарелки и чашки, унося куда-то наружу.

— Пойдем, — Крис вытащила Шанельку на свет, и пошла от палаток вверх по склону, оскальзываясь на мелких камушках, что кучами скатывались из-под кроссовок, — там, наверху, вдруг сеть ловится.

Холм был обманчиво невысоким, с плоской вершиной, по которой вилась ясно видимая тропинка. Но оказалось, карабкаться жарко и неудобно, а еще — марево скрывало очертания и расстояние, так что, минут пятнадцать пыхтели, хватаясь за редкие ветки облезлых кустиков.

И совершенно мокрые, стирая с лиц тончайшую пленку пыли, выпрямились, с восхищением оглядываясь по сторонам.

Под ногами, за плоской низинкой, где стояли палатки, начинались пологие холмы, но оказалось, между ними и дальними горами, укутанными в жемчужную дымку, находились бесконечные пространства пустыни, похожие на собранное из огромных лоскутов покрывало. Серебристые в дымке фрагменты, видимо, солончаки, просторные спины низких холмов желтоватого цвета, более темные между них впадины, наверное, с какой-то растительностью — там редкой россыпью серели комочки какого-то стада, наверное, овцы, предположила Шанелька, тяжело дыша и пытаясь поймать лицом ветерок. Горы, что плавно уходили на горизонте вверх, цветом сливались с далью, но и с небом, и, казалось, истаивали, превращаясь в дымку и легкие, размазанные по блеклой синеве облака.

С другой стороны, куда они повернулись, ни единой приметы цивилизации, только горы поближе, будто кто-то, балуясь с бумагой близких оттенков, вырезал ножницами плавные хребты с мелкими неровными зубцами, и ставил их, наслаивая от почти плоских на первом плане — к более высоким и призрачным у самого горизонта. Акварельную дымку оттенков нарушало яркое пятно — серая зелень поодаль внизу, среди которой временами сверкали блестки.

— А вот и оазис, — Шанелька показала туда рукой, — только никаких пальм. По цвету похоже, колючие всякие кустишки, и может быть тамариск, он такой с виду серенький. Странно…

— Что именно?

— Туристы же ехали, — Шанелька повертывалась, внимательно оглядывая плавные изгибы, тени в низинах и высветленные почти до белого плоские верхушки холмов, — толпой целой. Я думала, вылезем и тут — лагеря, заправка, может какая.

— Ну, — возразила Крис, — смотри какой рельеф. Пересеченный. Может оно тоже, как наше стойбище, за холмом и в яме. Пока не пройдешь километров десять, фиг разглядишь. А меж тем, связь тут тоже никакущая. Одна всего палочка и та мигает.

— Ночью, — предположила Шанелька, вытирая лоб, а потом мокрые руки об шорты, — вдруг ночью. Можем прогуляться, с фонариком.

— К гремучим гадюкам, койотам и прочей нечисти. Басмачи еще всякие.

— Рак — это красная рыба, — пробормотала Шанелька, — которая плавает задом-наперед…

Крис вопросительно посмотрела, и она махнула рукой, смеясь.

— Гадюки не гремучие, койоты — в Америке, а басмачи — то в Средней Азии.

— Но ты же меня поняла?

— А то.

Крис уложила в карман бесполезный мобильный и, вздыхая, полезла обратно, оскальзываясь подошвами и вызывая маленькие камнепады. Шанелька последовала за ней, стараясь не свалиться подруге на голову.

День был в полном разгаре и казалось удивительным, что через каких-то пять часов солнце падет за горизонт, забирая свет и оставляя взамен бархатную темноту, кромешную. Станет даже прохладно, утешила себя Шанелька, чувствуя, как пот щекочет руки и сбегает по ребрам под сбитой тишоткой.

У их палатки передвигались двое мужчин, давешний синий туарег в повязке по самые глаза, и с ним — совсем молодой чернявый парнишка, одетый по-европейски скучно — в обрезанных джинсах и футболке с оборванными рукавами, обнажающими жилистые смуглые руки. Когда путешественницы, тяжело дыша, подошли ближе, мужчины заносили в палатку ящик. Плоский, деревянный, с блестящим плоским замком. Парнишка улыбнулся, держа на весу край брезента. Проговорил что-то, покачивая ткань. Шанелька подошла ближе, и он сунул ей жесткий край, а сам убежал в жилую палатку, отзываясь на отклик старшего:

— Юфтен, — повелительно кричал тот, добавляя непонятных слов.

Работа пошла быстрее. Теперь они выносили ящики вдвоем, аккуратно затаскивали внутрь и там ставили на земляной пол у зыбкой стенки. Шанелька, переминаясь, кивала в ответ на улыбки парня.

Через пять ящиков старший выпрямился, отряхивая руки. Показал внутрь, потом зайдя, склонился, щелкая замком. Крышка откинулась, являя нутро, доверху забитое неаккуратно сложенными картонными папками с червячками черных надписей.

Гортанно проговорив еще что-то, мужчина окликнул мальчика и вместе они исчезли.

— Угу, — Шанелька присела, вытаскивая верхние папки, — ты удивишься, но все примерно так, как у Джахи в архиве. Проблем не будет, щас придумаем, как удобнее сесть…

Они вытащили на середину «комнаты», под свисающий галогеновый фонарь, круглый стол из красного пластика, с исцарапанной столешницей, и пару таких же стульев с дырчатыми сиденьями. Двигаясь от стены к столу, перенесли туда половину папок из ящика. Устроили себе рабочие места, расположив под рукой телефоны для фотографирования, стикеры, шариковые ручки и заточенные карандаши, блокноты для записей. И переглянувшись, направились к выходу, чтоб найти хозяйку и вызнать у нее про туалет. Вернее, сначала вооружились всем необходимым, запихивая в косметички пару салфеток, туалетную бумагу и прочие дамские мелочи.

— Хорошо мужикам, — пожаловалась Шанелька, идя рядом с Крис к большой палатке, — любой куст им сортир. Я раньше ужасно злилась, когда видела, стоит под деревом, локти топырит, вот думаю, негодяй, нет, чтоб чинно-благородно, клозет посетить. А потом вдруг представила, о-о, если бы нам так — пуговку расстегнула, отвернулась и все путем. Я бы, наверное, тоже не слишком церемонилась.

Крис кивнула.

У самого входа их обогнал давешний младший мальчишка, блеснул темными глазами и внутри закричал звонко, видимо, предупреждая мать о визите гостей.

Она и вышла почти сразу, накидывая на волосы край тонкого покрывала, улыбнулась выжидательно.

— Э-э, — сказала Крис, как всегда, беря на себя роль переговорщика, — нам бы это… удобства. Сорри, тоилит. Черт, на каком языке говорить-то…

Но женщина кивнула, строго сказала что-то сыну, который насупившись, медленно отошел и встал в десятке метров, ковыряя землю босой ногой. И улыбаясь, заговорила с Крис по-английски, вдумчиво проговаривая слова и временами останавливаясь, как это делал Джахи, проверяя, понятен ли его несовершенный русский.

Крис кивала, Шанелька с надеждой и легким удивлением переводила глаза с нее на хозяйку и обратно. А та уже шла за палатку, минуя жестяные корыта, потом гору какого-то старья, фанеры-ящиков-металлолома, потом тропинкой обогнула невысокий холмик и указала рукой на одинокую фанерную будку с перекошенной дверью. Приветливо улыбнувшись, ушла обратно.

— О, — снова поразилась Шанелька, — опять как у нас на старой даче, сортир. В огороде. Иди, я посторожу.

— Она сказала, это женский, мужики, похоже, обходятся так.

Через дощатую дверь Крис продолжала просвещать подругу, пересказывая беседу.

— Так что, можем бегать, сколько угодно, так что, снова пригласила на чай.

— Нам работать.

— А заберем с собой. Еще сказала, ее зовут Келла. Келла Джаль-Атта. И ты там не падай, она и есть учитель. А не муж еённый. Он у нее как раз пастух.

— Ничего себе.

Дамы поменялись местами, и теперь Шанелька слушала и кричала через дверь, осваивая картонное нутро пустынного клозета, в котором стенки были обиты упаковочными ящиками, но на рычаге гордо торчал новый рулон бумаги, рядом висели бумажные полотенца и на полочке стоял флакон с освежителем воздуха, а вдоль стены выстроились пластиковые бутылки с водой.

— Так что, я все перепутала, это такая подсознательная готовность видеть всеобщий сексизм. Если учитель, думаю, значит, мужик. А тут вон оно как.

— А учит-то где?

— А не успела сказать. За чаем спросим.

Шанелька покинула фанерно-картонную будку с тихой благодарностью судьбе. Там почти не пахло сортирными запахами, все было устроено вполне правильно, и главное — не придется, как сказала Крис, бегать с мужиками наперегонки. Мужчинам не понять, сколько мира в женскую душу приносит удобный туалет в шаговой доступности. Когда-то Шанелька поездила в командировки от своей библиотеки, работала в других городах и жила там в гостиницах. И первое, что всегда интересовало командировочных дам, к вечному раздраженному удивлению мужчин-сотрудников, а что там с туалетом, есть ли он в номере, и, если есть — это уже половина командировочного счастья.

Но до чая они все-таки начали работать и просидели над папками пару часов, уже привычно вынимая листки, просматривая, складывая в том же порядке, а если что-то привлекло внимание, упаковывая в прозрачный файл с надписанным стикером, и отмечая место, откуда была взята бумага, шанелькиной цветной закладкой.

Глава 10

Пустыня отступила, исчезла, заслоняясь шуршанием бумаги, строчками непонятных слов, то выписанных вручную, поблекшими чернилами, то напечатанных на пишущей машинке, и Шанелька, осторожно раскладывая листы, снова подивилась, как тогда, возле компьютера с непривычной клавиатурой, надо же, и пишмашинки существуют с арабским шрифтом. Документы на английском переводила Крис и ее голос негромко звучал в неожиданно прохладной тишине большой палатки, куда свет проникал через мутные полиэтиленовые оконца и еще светила белая лампа, подвешенная к балке под брезентовым потолком. Разок Шанелька удивилась, надо же, электричество, но тут же услышала мерное тарахтение генератора поодаль и кивнула сама себе. Двадцать первый век на дворе, пусть даже вокруг пустыня.

Снова мелькали перед глазами списки прислуги, какие-то программки спектаклей, счета за продукты — обыденная жизнь, оставшаяся в разрозненных бумагах, терпеливо ждущих, когда их разберут, прочитают и рассортируют.

— Такую мы уже видели, — Шанелька выпрямилась, держа в руке пожелтевшую страничку, вырванную, вероятно, из какой-то поваренной книги, с отчеркнутыми бледным карандашом строчками, — ты еще переводила, про ананасы там что-то.

— Хорошо, наверное, кормили, наследных прынцев, — рассеянно отозвалась Крис, — а у меня тут билеты, в театр, целая стопка. Пить хочу, в горле пересохло.

Шанелька зевнула. Глаза уже отказывались различать буквы, все-таки Джахи поднял их ни свет, ни заря, потом тряслись в машине. Интересно, он их бросил совсем? То есть, приедет забрать, когда семья уже соберет свои пастушьи бебехи, сложит палатки и рванет к дальним барханам? А они, две сиротки, останутся рядом с покинутым картонным клозетом…

— Сорри, ти, — позвал за пологом девичий голос, потом засмеялся, с кем-то перешептываясь и снова уже погромче, — сорри! Ти!

— Что ж они без конца извиняются, — Крис поднялась, потягиваясь и пошла к выходу, сунула голову наружу, что-то отвечая.

Шанелька бережно сложила в папку просмотренные бумаги, прилепила наклейку на уголок, чтобы знать — тут все проверили. И отнесла к ящикам, уложила в тот, который они опустошили, забрав содержимое на стол.

— Главное, чтоб детишки не влезли и не перепутали все, — Крис уже сидела в спальном закутке, осматривая лицо в маленьком зеркальце, — пойдем, нас приглашают на чай. Пока не вернулись мужчины, так сказала Тейлал, это та девушка, которая в юбке.

— Я бы уже жратки и спать, — пожаловалась Шанелька, — толку сегодня с меня уже не будет.

— Ну, какая ты. А вдруг к ночи — костер, танцы всякие, ритуалы с бубнами.

— Они отчаливают, им собираться надо. Думаю, не до бубнов им нынче.

— Пожрем, чего там к чаю дадут, — решила Крис, — умоемся и заляжем. Если что, нас разбудят. Да и сами проснемся, еще только четыре часа. Четыре всего? А кажется, сутки торчим тут.

За чаем Крис беседовала с хозяйкой, иногда переводила сонной Шанельке, и та кивала, мазала на лепешку вкусную овощную пасту, укладывая сверху ломтики белого сыра и запивала все это сладчайшим темным чаем.

— Мужа зовут Агизур. Их четверо братьев. А ее имя, это имя дочери царицы туарегов, она жила на плоскости, в горах. Э-э…

— Плоскогорье, — предположила Шанелька, отхлебывая и улыбаясь девушке, которая сидела напротив, рассматривая ее с горячим любопытством.

— Точно. Школа там, куда они уезжают. Там поселок, с домами даже. Но дома они не любят. Будут жить на окраине, Келла будет ходить на работу. Прикинь, у них, оказывается, грамоте испокон веку учат девочек, а мужики обходятся так. И даже язык. Нет, подожди, не язык, а письмо? Да, алфавит, специальный, для женщин.

— Вах, — Шанелька с интересом посмотрела на спокойную хозяйку. Та ждала, когда Крис закончит пересказ, потом протянула руку, украшенную браслетами, осторожно взяла руку Шанельки и быстро провела кончиками пальцев легкие линии по ладони. Пристально при этом смотрела в глаза своими — синими на светло-коричневом лице с двумя черными крыльями волос вдоль скул.

— Буквы, да. Она тебе сейчас написала что-то на руке. Называется ти-фи-наг. Язык. То есть, как я поняла, мужики его понимают тоже, но пишут на нем только женщины.

— А что написала? — Шанелька держала руку ладонью вверх, будто легкие касания сейчас проявятся линиями, позволяя себя прочитать.

— Пожелание счастья.

Келла повернулась теперь уже к Крис, беря ее руку.

— А как написать «спасибо»? — Шанелька следила, как подруга морщит нос от легкой щекотки, — если несложно, я хочу ей написать. В ответ.

Крис перевела и Келла, взяв со стола нож с плоским лезвием, повернула его, показывая Шанельке черточки на рукоятке: круги, треугольники и зигзаги. Повернула свою руку ладонью вверх.

Прикусив от стараний губу, Шанелька медленно копировала знаки, проводя пальцем по слегка шершавой коже.

— Слева направо пишется. Несложно. Вот!

Келла прижала руку к груди, склоняя голову. Что-то быстро проговорив, встала.

— Она говорит, сорри, разумеется. Мужчины гонят овец, сейчас будет шум и много работы. Тейлал принесет нам ужин, в палатку.

Девушка вскочила, услышав свое имя. На слова матери кивнула и унеслась, взметывая сборчатую длинную юбку. За ней убежала младшая, которая сидела в углу, следя за чаепитием и беседой с жарким вниманием. А снаружи накатывали новые звуки. Шум, топот, гортанные вскрики, блеяние и звон колокольчиков, шуршание и снова мужские уверенные голоса.

Пора спасаться к себе, поняли подруги и, быстро попрощавшись, вышли, торопясь в палатку, пока клубы пыли на склонах ближайшего холма не превратились в стадо коз и овец, которых подгоняли пастухи.

Следующий час они валялись на койках, пытаясь задремать под шум, что доносился снаружи. Шанелька сперва порывалась было выйти посмотреть, а то, когда еще так — в пустыне, среди кочевого народа, и всякие овцы. Но откидывая полог, не увидела ничего, кроме пыли, и быстро закрыла вход, чтоб не напустить ее внутрь. И Крис утешила подругу, напомнив про мойдодыра и дачный клозет.

— Ты таких овец, Нелькин, тыщу штук увидишь в своих керченских степях. А туарегов мы и завтра с тобой поглядим. Без шума и пыли.

Наружу они выглянули, когда установилась там относительная тишина. И пробираясь между стоящими и лежащими овцами, которых оказалось не так и много — примерно полсотни, отправились по знакомой тропинке вверх на холм, еще раз проверить связь, но больше — посмотреть на закат, который разыгрывал свое величавое представление, ширясь по зеленоватому предвечернем небу.

На гребне, по которому проложена была узкая тропинка среди небольших каменных осыпей и щеточек сухой травы, они обнаружили плоский, косо лежащий камень, уселись, поерзав. И молча стали смотреть, как неяркое бледное солнце, казалось, весь цвет отдав полыхающему небу, сдвигается все ниже, уже почти касаясь резного зубчатого краешка дальней гряды.

Все тут было таким плавным и одновременно насыщенным яркими красками, что даже Крис оставила в покое мобильник, сидела тихо, глядя то на солнце, то в стороны от него, где оттенки менялись, переходя от алых и розовых в желтоватые и пепельные.

Шанелька тоже держала глазами солнце, удивлялась дымке, в которую то сползало, будто купалось в чем-то специально для него растворенном. И, уложив на коленки ладони, тихо сжимала ту, которая кожей запомнила касания Келлы. Как будто написанное там — осталось, думала Шанелька, глядя вокруг и одновременно прислушиваясь к себе. Осталось невидимыми, легчайшими письменами, а если бы она жила тут, в пустыне, и снова протягивала руку к дружеским пальцам, то еще одни письмена легли бы поверх, создавая невидимое кружево. Как те рисунки хной на женских ладонях в Индии. Только еще интереснее и сложнее, потому что каждый рисунок ложится сверху, а не в плоскости. Делая из женщины — книгу. Свиток больших и маленьких секретов, вещей важных и, может быть, пустяковых. Все это похоже на россыпь листков, которые они с Крис перебирают, разыскивая нужное.

Свет вокруг менялся, становясь из большого, объемного — спокойным и более плоским, соединял свою световую закатную дымку с дымкой, засеявшей горизонт. Шанелька не знала, верно ли сравнение с бумагами, и правильно ли идут ее мысли, но они думались сами, так что она просто позволила им вырастать и светиться, плестись, показываясь и исчезая. Это мои мысли, думала, радуясь ощущению знаков на коже ладони, они во мне, и пусть живут, как хотят.

Крис тронула ее руку, показывая в другую сторону. Они повернулись спиной к хребту, над которым мягко светил полукруг солнечного света. И увидели вечернее небо глубоких зеленых оттенков, с яркими точками звезд, такими уже острыми, будто слеза в глазах расщепляла их белый свет на игольчатые лучи.

— Ох, — сказала Шанелька вполголоса, — а какие они будут ночью, да? Тут же ни фонарей, ни зарева от города.

— Если не отрубимся напрочь, выйдем, — кивнула Крис.

Внизу под ногами засветили окна в палатках, заметалось пламя костра, бросающего в стороны черные тени. Что-то звякало, слышались усталые голоса.

Вздохнув, подруги встали. Крис подняла руку с мобильником, водя ей в мгновенно потемневшем воздухе. Шанелька вспомнила, что свой так и не зарядила, остался в палатке. Ну все равно, денег на счету нет, если появится сеть, можно позвонить с телефона Крис. А вдруг Димка все же пополнил счет?

— Что там, Криси? Моя смска дошла?

— Одна. Дошла, да.

Крис тут же набрала номер и, удаляясь в темноту по тропинке, принялась выкликать имя Азанчеева. Шанелька постояла и снова села, коря себя за то, что не прихватила фонарик, хотя где его взять, пришлось бы просить у хозяев, а это лишняя морока. Звезды ярчали на глазах, а снизу черноту вечера подпирал тусклый отсюда свет стоянки.

Голос Крис снова приблизился, весьма недовольный. Включая фонарик в телефоне, она уставила его на тропинку, ведущую вниз:

— Лучше бы вообще ее не было, этой связи. Полслова слышу, полслова нет. А если сложнее «привет как дела», то вообще непонятно, о чем говорим.

— Важное что?

— Да не особо. Не люблю, когда нет связи.

Шанелька понимала подругу, но сама не особенно раздражалась. Было так, будто за нее решили — ее спрятать, временно. Тем более, все там большие, самостоятельные, справятся. И не будут дергать вопросами, требованиями, а все равно она не сможет ответить, она снова в домике, на этот раз — в домике вне зоны мобильной сети.

Интересно, думала она, осторожно спускаясь в прыгающем пятнышке света следом за Крис, интересно, это нормально ли? Я взрослая женщина, которая пытается жить свою жизнь, пока сын Тимка не попритаскивал в подоле внуков. Наверное, единственный период в жизни, после якобы беззаботной юности, когда женщине позволено жить, как она хочет. И вдруг появляется мужчина, хороший, любимый. И сильно напрягается, если ее жизнь не построена вокруг его величества. Причем, скажи ему, он страшно удивится. И даже попробует по-другому, но (проходили уже, мрачно вспомнила Шанелька некоторые разборки и попытки) через короткое время неумолимо съедет обратно, в ту жизнь, где его любимая светловолосая жена обязана давать отчет о каждой минуте своей жизни. И отменять все, в угоду более важному. Потому что может ли быть важным то, что важно самой Шанельке? Молчать вместе с закатом. Уйти одной на обрыв и там долго сидеть, рассматривая воду. Самое в этом смешное, размышляла она дальше, ведь не в ресторан убегаю, не шляюсь с посторонними мужиками и не трачу деньги на шоппинг. Просто пытаюсь жить свою собственную жизнь. И оказывается, так нельзя?

Внизу шла вечерняя жизнь, полная сонных овец и неторопливо среди них мелькающих мужских теней. В большой палатке что-то певуче говорила хозяйка, явно занятая, и подруги ушли к себе, а через несколько минут пришла Тейлал, принесла на подносе кастрюльку с горячим чем-то, вкусно пахнущим тушенкой и овощами. Поставив на лавку, показала на старые ящики, открыла, вынимая стопку тарелок. И улыбаясь, исчезла, заговорила снаружи с кем-то из мужчин.

— Собираются, — Крис в умывальном углу гремела мойдодыром и тазиками, — давай жратки и еще поработаем, чтоб никому не мешать.

Вытирая лицо и руки полотенцем, Шанелька снова вспомнила о конвертике, который приехал с ней сюда, в ее косметичке. После ужина, постановила она, ощущая, впрочем, изрядную неловкость, ведь это Крис увлекла ее в архивное приключение с розыском бумаг, и если Шанелька умыкнула ценную вещь, пусть даже невзначай, по лопоушеству, то отвечать за это придется ее подруге. Даже если он пуст, этот аккуратно зашитый пакетик вощеной бумаги, его все равно нужно как-то вернуть. А они до сих пор толком не знают, когда вернутся. Как-то слишком озабочен был хеб Джахи, и почему-то настоял, чтобы все свои вещи они забрали с собой. И этот беспорядок на перекрестках утренней Геруды…

А работы тут еще — Шанелька окинула взглядом пирамиду плоских ящиков у стены — на пару дней точно…

Доедая вторую тарелку тушенки с какими-то местными кабачками, она улыбнулась Тейлал, которая принесла горячий замурзанный чайник (ну снова точь-в-точь наш дачный, уже не удивилась Шанелька), и решила, конвертик пока придется отложить. Не самое важное, к их поискам он все равно не относится. Успею — открою его ночью, посмотрю сама, а Крис не буду впутывать…

После ужина они углубились в работу, и уже поздно вечером, вернее, совсем глухой ночью, состоялась первая настоящая находка. В пухлом конверте без подписи, из которого вывалилась на стол кипа пожелтевших фотографий — серьезные мужчины в костюмах, семейные фото с напряженными взглядами в объектив, какие-то мутные групповые снимки в парке, где фоном размытые деревья — оказался маленький, в половину ладони снимок. Уже знакомое светлое лицо Елении с тщательно прорисованными губами и ниткой жемчуга на гладкой шее. И ниже этой нитки, видимо, в кольце ее рук — девочка лет пяти, с круглым личиком и ровно подстриженной челкой. На смуглой шейке, более темной, чем кожа матери, — белый круглый воротничок, под ним — пуговки на клетчатом платье.

Два лица окружала витиеватая рамочка из облаков, розовых гирлянд и птичек, в правом углу веточки и листья складывались в уже знакомый штамп фотографа его высочества.

Крис бережно перевернула снимок изнанкой вверх.

— Бинго!

Четким почерком с острыми маковками букв наискось шла надпись.

Еления с Идочкой. П-стан, 1935.

— Где копия записки? — Крис наклоняла снимок, чтоб разглядеть подробности поблекшей надписи, — мне кажется, это он писал, который «Еления, детка».

Шанелька выкопала из папки с находками прозрачный файлик с запиской. Две головы склонились над столом, изучая и сравнивая. Затем Крис откинулась на шатком стуле, торжествующе улыбаясь.

— Итак. У нас полбинга. Судя по всему, мы уже точно можем сказать, что Еления и есть мать Ираиды, вернее, что девочка на первой фоточке и есть наша Ираида, а женщина на том снимке и на этой фотографии — один и тот же человек. Ну, ты поняла.

— Да. Ты права. Полбинга.

— Нужно найти что-то, доказательство, что его высочество имеет к ним обеим самое близкое отношение. Блин. Ну, я не говорю о брачном свидетельстве, хотя это было бы самое масло. Но его письмо к ней. Или общий снимок. Втроем. Или еще чье письмо, где верные подданные моют монаршьи кости, сплетничая о его европейской жене и дочери-полукровке…

— Подданные могли сплетничать на своем языке, — вздохнула Шанелька, — мы с тобой отложили кой-какие предположительно личные письма, но без Джахи не разберемся.

— Тогда продолжим, как делали, — кивнула Крис, снова беря в руки снимок, — все подозрительные помечаем, самые подозрительные откладываем в сторону, ты суешь на их место свои полезнейшие закладки с пометками… И копаем дальше в темпе, а вдруг в тех ящиках найдутся еще понятные бумажки и еще фоточки. Ты как, не устала? Я бы еще часа три поработала, а потом спать.

Шанелька помотала головой, потом кивнула, отвечая последовательно — не устала, поработаем. А Крис уже стояла над следующим ящиком, вытаскивая из него стопку картонных папок.

Трех часов они не выдержали. Когда строчки перед глазами Шанельки стали расплываться, мешая увидеть документ в целом (а разглядывая арабские записи, она полагалась, в основном, на интуицию и общую форму записи), она потрясла головой, прижимая пальцы к векам.

— Спать, а то я напортачу совсем.

Укладываясь, вспомнила, что не вытащила из сумки зарядное для телефона, обругала себя мысленно — ну что за клуша такая, все не как у людей. И провалилась в глубокий сон, в котором сновидения толпились, сменяя друг друга, наслаивались, как линии тайного письма на ладонях женщин. И Еления превращалась в саму Шанельку, рвалась на шее нитка мелкого круглого жемчуга, рассыпаясь и уходя в рыхлую землю. Вставал, отряхивая колени, Асам в белой джалабии, воздевал руки, крича славословия, а за его спиной укутанные в синие покрывала до самых глаз мужчины следили за действом, и Шанелька знала — их трое, и каждый имеет отношение к ней. Нет, это знала Еления. Опуская руку с жилкой, которая все еще роняла жемчужинки, смотрела тайком, чтоб не заметили, на двоих и еще на одного, который с ними, но чуточку отдельно. Это же Джахи, хотела сказать ей Шанелька, ты не могла его знать, ты жила там, нет — тогда, а он вот он. Тут. Нет, сейчас…

Еления посмотрела прямо на нее. И Шанелька проснулась, села, пытаясь сообразить, почему такая темнота вокруг. И куда делись все, кто приснился.

Крис спала, мерно дыша в темноте. Шанелька спустила на пол босые ноги, нащупала шлепки, с испугом вспоминая всякие рассказы о тарантулах и фалангах. Встала, нагибаясь к лавке, на которой нащупала телефон Крис. Засветила экран и в тусклом мерцании медленно пошла к столу, присела, раскрывая свою косметичку. Щелкнула кнопочкой, откидывая клапан внутреннего кармашка. Пальцем выудила оттуда спрятанный конвертик. Снова пощупала плотную бумагу. Потом взяла скрепку, разогнула, устроила мобильник на столе, прислонив его к папке, и в тусклом свете стала аккуратно вытаскивать витую нитку, которая тут же сворачивалась тугими колечками. Через каждые пару витков мобильник угасал и Шанелька тыкала в кнопки, засвечивая экран снова: слишком яркий фонарик включать не хотела. В голове плавно вертелась единственная картинка из уже забытого, уплывшего сна: мелкие горошинки жемчуга, падают и падают вниз, исчезая в рыхлой земле.

Наконец, вся нитка упала на стол, свернулась, став похожей на значки арабской вязи. Шанелька сглотнула, прислушалась к сонному дыханию подруги и раскрыла конвертик, сунула внутрь палец. Удивленно поднимая брови, перевернула конвертик над листком бумаги, потрясла. Приблизила лицо, сдерживая дыхание. Это что? Пыль? Или просто щепотка мусора? Может быть, рассыпался сухой цветок, кроша лепестки? Палец погрузился в мельчайшие крошки, дрогнул, ощутив в них более крупные. Шанелька поднесла его к лицу. На подушечке пальца покоились крошечные семечки, похожие на семена укропа, если не рассмотреть, то даже и не нащупаешь, такие легкие и плоские.

Почти не дыша, она подняла листок, сгибая его, аккуратно высыпала семечки и пыль в подставленный конвертик. Зашпилила другой скрепкой — пластмассовой, чтоб не оставлять на бумаге следов. Сложила вместе с ниткой в прозрачный файлик, и тот, в свою очередь сложила вчетверо, снова зашпиливая. Встала, раздумывая, и наконец, прихватив телефон, вернулась к своей постели, присела на корточки перед раскрытым рюкзаком, нащупала тайный внутренний кармашек и уложила в него странную находку, застегнула на молнию. Потом, спохватившись, перерыла рюкзак, проверила все карманы, но зарядного не нашла, взяла с лавки то, которым пользовалась Крис и убрела снова, чтобы поставить свой телефон на зарядку, втыкая в удлинитель, прикрепленный к столбу.

Ложась, хотела обдумать находку, как следует, но неумолимо стала засыпать, в голове осталось лишь недоумение от того, что семечки в конвертике никак не желали отклеиваться от картинки увиденного сна, где падал в землю жемчуг…

Глава 11

На другой день первое, что интересовало подруг, когда проснулись, это поиски. Найденная фотография подстегнула обеих. Тем более, что спали на удивление долго, не слыша утреннего шума, и выйдя в туалет, а потом завтракая принесенным Тейлал кофе, мимолетно удивились — лагерь не просто опустел, а уменьшился — осталась одна палатка, исчезли даже корыта, из которых поили овец. В горе хлама прибавилось ящиков и ненужных фанерок с лоскутами, но успокоительно тарахтел блестящий оранжевый генератор за большой палаткой, в которой хозяйничала Келла. Видимо, утром тут были машины, прикинула Шанелька, проходя мимо вытоптанного пятна и разбросанных мелочей — колышков, столбиков, рваных рулонов пленки — вряд ли скарб увезли на верблюдах, которых они мельком видели в отдалении, рядом с пасущимися овцами. Но куда же делся Джахи?

— Мобильник у нашего хеба не отвечает, — подогрела ее недоумение Крис, наливая себе кофе в маленькую керамическую чашку, — хотя связь кривая, может, отсюда вообще не дозвониться.

Шанелька, жуя, посматривала с постели на заваленный бумагами стол. Ей не терпелось вытащить из третьего ящика охапку непросмотренных документов. Завтракали наспех, сидя на узких раскладушках и расставив тарелки на ящиках, которые служили тумбочками.

— Он же сам сказал — два дня или три, — успокоила подругу через вкуснейшую овощную пасту с лепешкой, — наверное, решил, что мы поработаем, а он приедет и нас заберет. Второй день всего, Криси. Тем более, нужно успеть много еще. Сегодня вечером приедет. Наверное. Ох, Крис, сегодня приедет? Нам еще кучу всего!

— Тогда не будем волноваться раньше времени, — постановила Крис, — тем более, там уже жарища и пылища.

Усаживаясь на свое место за красным столом, Шанелька подумала и в другую сторону, и снова заволновалась. Ведь если кочевники так стремительно сворачивают лагерь, то и бумаги Келла увезет. Тем более, надо работать и быстро. Она придвинула к себе свой телефон, нахмурилась, обнаружив, зарядился совсем плохо, ну да, почему-то шнур чужого зарядного его не устраивает, а еще, наверное, тут какое-то жидкое электричество, домодельное, фыркнула она, слушая беззаветное тарахтение генератора. Часы показывали уже половину одиннадцатого и все посторонние мысли вылетели из головы. Если до сегодняшнего вечера, то времени совсем мало.

В сумрачной палатке было на удивление прохладно, вернее, не ощущалось жары, а еще — примерно, как в поездке под паранджой, ощущение защищенности, будто брезентовые стенки тоже прятали их от внешнего мира, в котором — джипы, верблюды, пыльные овцы — древнее вперемешку с современным. Одни эти синие покрывала на жестких мужских лицах чего стоят. Но блестящие глаза на укутанных лицах канули в полумрак, а под зыбким квадратом света от длинной лампы осталось светлое лицо Елении, которая восемьдесят лет назад ходила по пыльным улочкам Геруды, держа за руку маленькую Идочку. И собиралась уехать, хотя обстоятельный мелкий почерк предупреждал ее о риске. Спрашивал, уверена ли она в своем решении. Знать бы точно, что стоит за короткими строчками. Ведь они были живыми людьми, и не просто общались. Еления ложилась в постель с манерным смуглым мужчиной — Джахи показал им парадный портрет последнего наследного принца — красивым, хотя немного слащавым, было в его тонких усиках и больших глазах что-то опереточное, будто сейчас выйдет вперед и споет игривую песенку, притворяясь принцем на театральной сцене. Они занимались любовью, потом она ходила беременная, а вокруг — смуглые женщины, не поймешь, что выражают скрытные лица с сильно подведенными глазами, с плотно укрытыми хеджабом прическами. Хотя, Джахи говорил об институте пуруджи, и Лаки смеялась о том же — Пуруджистан славился тем, что женщины в нем вертели мужчинами, а не наоборот. Может, никаких там хиджабов.

Размышляя, Шанелька не забывала брать в руки ветхие листки, окидывая каждый внимательным взглядом, сортировать, откладывая те, что казались ей интересными, хотя по опыту работы с Джахи она уже знала, как правило, там не будет ничего важного. Написанные латиницей и по-английски передавала Крис, и та, отрываясь от своей кипы бумаг, тоже просматривала бегло, не тратя времени на перевод вслух, возвращала молча или откладывала в отдельную папку, еле заметно досадливо морщась. Слишком уж косвенно, можно, конечно, за уши притянуть, но какой в этом толк, если потом нужно предоставить Ираиде комплект документов, которым та сможет размахивать во всяких официальных кругах. Да и есть в поисках непреложных фактов, пусть даже полных пробелов и недоговоренностей, хороший азарт. Это Шанелька мастер вырастить сказку из пары оброненных слов и одной увиденной картинки. И Крис, которая сама писала стихи и ценила хорошую литературу, очень радовалась таланту подруги. Но рядом со сказкой существовала реальность, утекающая дальше и дальше, терялась в тумане десятилетий. Очень хочется не потерять ее совсем. Даже не для стальной Ираиды, а просто — для мироздания.

— Криси…

Крис подняла голову от очередного предписания, занимающего три скрепленных листка, заполненных мельчайшим почерком.

— Да?

Шанелька открыла лежащую перед ней папку. И снова закрыла. Подняла на подругу полные недоумения глаза.

— Это из четвертого ящика. Мы его только начали. Сегодня, так?

— Ну, да, — удивилась Крис, — а что такое?

— А вчера. Ты помнишь страничку эту замусоленную, с виньетками? Про ананасовые десерты. Я еще удивилась, что книгу эту помню, откуда страница.

— М-м… ну, и?

Шанелька снова медленно открыла папку. Крис наклонилась через стол. Из плотно сложенных разнокалиберных бумаг торчали яркие хвостики закладок.

— Такие же, — удивилась Крис, — как твои. Постой…

Шанелька осторожно потянула закладку, спохватившись, сдвинула бумаги, чтоб не терять место. И подняла глянцевую полоску с аккуратными записями.

— Это же ты писала!

— Угу. В самый первый день.

Шанелька вытащила вторую закладку, суя на ее место палец.

— Черт, — Крис повертела ее в руках, — это наши бумаги. Из архива Геруды. А ну-ка…

Закладки легли на место, а дамы, со скрежетом отодвинув стулья, склонились над только что открытым ящиком у стены. Шанелька вынимала папки, развязывала тесемки, передавала Крис, потом складывала на пол. И выпрямилась, нервно сдувая с лица растрепанные волосы.

— Вот еще. И еще в одной. Да что за ерунда такая! И тут все снова вперемешку. Будто набросали второпях.

— Набросал, — задумчиво поправила ее Крис.

— Ты думаешь. Думаешь, что Джахи…

Шанелька сложила папки обратно в ящик, оглядела его со всех сторон. Обычный ящик, собранный из гладких полос фанеры, новенький до яркой белизны. Плоский замок блестит желтым металлом. И все остальные — такие же. Без подписей и маркировки.

Крис шумно выдохнула, прищуривая темные глаза.

— Похоже, наш хеб вез в джипе не только нас. А еще и пять ящиков архивных документов. Которые нагреб с полок в хранилище. Как думаешь, зачем?

Шанелька развела руками. Молча они стояли над ящиками.

— Думаешь, он их украл? Для семьи Келлы?

— А мы тут ему зачем? — Крис покачала головой, отходя к столу и хватая свой мобильник, — нет, Нелькин. Я думаю, он хотел привезти сюда именно нас. А чтоб сидели и молчали, вот вам, дурочки, работка с собой.

— Ох. И мы ведь сидели. Молчали!

Они и теперь замолчали, укладывая все в головах и прислушиваясь. Внешний мир внезапно стал угрозой. Кто там остался, думала Шанелька, держась потными руками за спинку стула. Наверняка, мужики-пастухи, ведь Келла не станет сама собирать огромную палатку. И что теперь делать?

Внезапно вспомнились те самые туристические репортажики, с фоточками экскурсий в поселки бедуинов. Шанелька все собиралась почитать, почему это кругом дамочки предостерегают: не вздумайте кататься на верблюдах с бедуинами, только сами! Но не собралась, полагая, найдет там всякие хиханьки насчет облапывания и дополнительных денег за то, чтоб спуститься с верблюда. А может быть… Нет! Не может такого быть!

— Мы же в двадцать первом веке живем! Верно, Криси?

— Судя по стойбищу, я бы на это сильно не уповала. Пойдем.

— Куда? — меньше всего Шанельке хотелось сейчас покидать обманчивую безопасность их нового жилья.

— Звонить. Нужно наверх выбраться.

Она распахнула брезентовый полог и резко остановилась на пороге. Шанелька наталкиваясь на ее спину, протиснулась, становясь рядом. Брезент свалился ей на плечо и упал, царапая голую руку.

Метрах в пяти от палатки, на вылощенной полегшей траве, где валялись старые ведра и поверх двух уложена была доска, сидели несколько мужчин в синих покрывалах, подпоясанных широкими ремнями. Молча смотрели блестящими глазами под наверченными слоями ткани. И с ними — еще один, одетый по-другому. В белой джалабии и белых узких штанах, в вышитой плоской шапочке наподобие тюбетейки. Поднялся навстречу, прикладывая к груди руку — почти черную на фоне белой вышитой ткани.

— А, — беспомощно сказала Шанелька, вспоминая, что они там болтали только что, отделенные от мужчин только натянутым слоем брезента, и давно ли они тут сидят, слушают…

— Асам? — Крис шагнула вперед, а Шанелька схватила ее руку, но та вытащила ладонь из ее пальцев, — господин Асам. Гуд монинг, сорри, афтанун. Вот ду ю ду хиа? Энд веа мистер Джахи?

— Мы должны говорить, мисс Кристина, — русский язык в устах смуглого, с белой щетиной Асама, показался внезапным громом, — с вами. Я и вы.

Щеки в глубоких морщинах вдруг искривила улыбка, обнажающая желтоватые зубы.

— Анэ Крис, — поправился Асам, и в голосе прозвучала то ли насмешка, то ли угроза. Или — показалось?

Шанелька хотела возмутиться и заявить, что подругу она не оставит. Но Крис кивнула, незаметно подталкивая ее наружу. Поворачиваясь на пороге и замешкавшись с непослушным пологом, прошептала быстро:

— Иди. Звони.

— Анэ Шанель? — Асам вопросительно уставился на Шанельку, а та краем глаза увидела, как молча встают с лавочки живописные туареги. У одного — в опущенной руке черный автомат.

— Я в туалет, — Шанелька стиснула в кармане свой мобильник, сглотнула, независимо задирая подбородок, — нельзя, что ли?

— Агизур, — негромко сказал Асам, направляясь внутрь палатки за Крис, и произнес дальше что-то непонятное.

Шанельке срочно захотелось сесть на землю и закрыться руками. Сейчас этот Агизур пойдет за ней, и что? Ковырять ногтями дыру в картонной стенке клозета и потом носиться по холмам с овцами?

Но высоченный, как постаревший баскетболист, Агизур строптиво проклекотал ответ, и прочие туареги поддержали его негромкой разноголосицей, усаживаясь обратно.

Шанелька быстро пошла в обход палатки, кусая губы и держа руку в кармане, словно боялась, что телефон выскочит и спрячется в рассыпанном под ногами хламе. У будочки туалета оглянулась — вдруг синие мужчины все-таки встали и последовали за ней. Но брезентовый бок и невысокий холмишко скрывали ее от чужих глаз. Несколько секунд Шанелька колебалась, лихорадочно прикидывая, что сделать. Хотелось кинуться к кому-то, перекладывая на еще одни плечи хотя бы часть ответственности. Келла и ее дети? Ой, нет, ведь это ее муж пастух Агизур сидел рядом с Асамом, который вдруг оказался совсем не тем скромным пожилым дядечкой, что тихо сидел за ужином, внимательно слушал, кивая и улыбаясь, а потом откланивался, мол, семья, ждут. Шанелька вспомнила, как Джахи спорил с Асамом. На незнакомом языке, а после сказал, да просто, говорили. Ну-ну.

Рассчитывать было не на кого. Черт, думала Шанелька, обходя будку и забираясь без тропинки на склон холма, где они с Крис смотрели закат, только их восхождение было подальше, как раз напротив палатки. Побольше бы времени! Она бы подружилась с Тейлал, или с парнишкой, а теперь даже не вспомнить, как его зовут. С другой стороны, вдруг бы это наоборот, усугубило. Вдруг бы, наблюдая, молодняк мотал на ус и после докладывал старшим. Нет уж, придется самой.

Солнце хорошо припекало, но уже еле заметно клонилось от небесной макушки. Шанелька подумала о бархатной черноте будущей ночи и затосковала испуганно. Лезла все выше, хрипло дыша и боясь оглянуться, чувствуя себя мухой на оконном стекле. Вдруг они там стоят внизу, смотрят. Догнать ее — раз плюнуть, с такими длиннющими ногами, как у этих агизуров.

С этой стороны холм был пониже, и когда она выпрямилась, поворачиваясь, то вздохнула с облегчением. Далекие отсюда палатки закрывали от нее низину, и всех, кто там за ней находился. Видны были только несколько верблюдов, топтались, сгибая к земле лебединые шеи. Да торчал из-за пастушьей палатки передок автомобиля. Наверное, на нем и приехал Асам.

Вытащив мобильник, она ткнула в него, всмотрелась в блеклый на свету экран. Паршивая связь. И кому звонить? Даже Джахи они звонили с телефона Крис. А разбираться в смсках роуминга, где на английском их поздравляли с прибытием в Египет и возможно давали контакты посольства и прочих госуслуг, она боялась. Во-первых, непонятно, есть ли на телефоне деньги. Во-вторых, а что она скажет? Что они сели в машину и уехали к черту на рога? К верблюдам на горбы… И почти два дня торчали в лагере, ни о чем не волнуясь, а теперь вот вдруг.

Шанелька снова посмотрела на круглый купол большой палатки, на серую крышу брезентовой. Быстро нашла номер мужа. Прижала мобильник к уху, страшась услышать механические слова о нехватке денег на счету. Но гудков не было вообще.

Бормоча непечатное, Шанелька двинулась по тропе, которая ровно лежала на самом гребне, повышаясь вместе с длинным, как спина динозавра, холмом. Шла медленно, вытягивая руку вверх и вперед, снова приближая к глазам. И вздрогнула, когда через два десятка шагов телефон замурлыкал. От неожиданности чуть не швырнула его, как отбрасывают ядовитую змею, упавшую с ветки. Но увидела на экране имя сына и, всхлипнув от облегчения, прижала теплый мобильник к уху.

— Мам? Ты слышишь? — голос Тимки прерывался треском и шорохами.

— Да. Да! Тимочка!…

— Ну, я денег тебе положил, как просила. Только в ухи могла не…

— Что?

— …вать говорю! Лилька… — ся. Ты слы…

— Ухи? Какие ухи? Тимка, а где Дима? Он получил мою смску?

— Она… — дальше голос исчез, потом проявился снова, — аж в Туле. Прик…

— Тима! Замолчи!

В ухе вдруг мерно запикало, Шанелька отвела телефон, с ненавистью глядя в бледный экран. В белом квадратике чернели буквы.

«Десять процентов заряда, пожалуйста, зарядите телефон».

Шанелька снова прижала аппарат к скуле.

— У тебя все в… — ке?

— Да, — сказала она, поняв, говорить нужно короткими словами, — Дима где?

— А. В Симф уехал. Сим-..- поль.

— Да. Пока, Тимочка.

Он еще что-то говорил, заикаясь, но Шанелька уже отключилась и принялась набирать другой номер. В Симфе связь лучше, наверняка. А еще — не будет она впутывать малолетнего сына. Пусть там дальше, со своей Лилькой.

Гудки пошли четкие, мелодичные, и она слегка расслабилась, умоляюще шепча, ну скорее, возьми же трубку.

— Алло? — с недоумением ударил в ухо Димин голос, — кто это?

— Димочка. Это я.

Она совсем собралась добавить — жена твоя, и от случайной рифмы захихикала истерически.

— Нель? Я не понял, ты с чьего телефона звонишь?

— Дима. Подожди. Дай сказать.

Она услышала далекий рев верблюда, оглянулась и присела, на корточках вышагивая с тропы на другую сторону холма. — Из-за палатки выходили пастухи, развевая подолы синих бурнусов.

— Ага, — молотил в ухо сердитый голос, — сперва отключаешь вотсапп, потом вообще пропадаешь со связи. Я звоню, как дурак, и телефон все время отключен.

— Дима, блин! Дай мне сказать!

— Вот именно! Найди там еще кого, командовать.

Шанелька отвела телефон от лица и с удивлением посмотрела на экран. Снова тыкнула пальцем.

«Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети» сообщил бархатный женский голос после нескольких гудков, «пожалуйста, перезвоните позднее или оставьте голосовое сообщение».

— Блин, — снова беспомощно сказала Шанелька, тыкнув в экран еще дважды и снова выслушав механически-вежливый голос.

Колени ужасно ныли, и она бухнулась задницей на россыпь мелких колючих камней, глядя в экран почти севшего телефона. Что теперь делать? Но сидеть дальше резона не было. Опираясь на руку, она встала, и пошла к уже знакомой тропинке, суя телефон в карман. Было так обидно, что даже страх смялся, почти исчезая. Ну какой же дурак! Нашел время меряться пиписьками, играть в царя горы, выяснять, кто важнее и главнее. Неужели ему там не понятно — жена далеко, в чужой стране, мало ли, что может случиться! Уже случилось, мрачно поправила она себя. И застыла с поднятой ногой. Там внизу, теперь не заслоненные крышами палаток, стояли пастухи в синих покрывалах, глядя, как разворачивается, поднимая пыль, тускло-блестящий джип, а впереди группы стоит Крис рядом с Асамом. Вот машина остановилась, Асам распахнул заднюю дверь. Крис подняла маленькое лицо, на котором не разглядеть выражения, далеко, а еще — солнечные очки. И отвернулась, залезая в машину. Джип дернулся, газанул и, описав дугу, выехал на противоположную сторону низины, куда выводила еле заметная грунтовка. Шанелька ошарашенно подняла обе руки, потом опустила бессильно. Перетопталась, совершенно не понимая, что делать. А вместо машины над плоскими холмами клубилась пыль, разносимая жарким ветром. Еще дважды джип мелькнул вдалеке, с каждым разом становясь меньше. И исчез в пустынном мареве.

После пары минут тишины Шанелька открыла рот и разразилась руганью. На самом гребне длинного холма, что свернулся вокруг стойбища огромным рыжим зверем с короткой шерстью травы на каменистых боках, стояла, выпрямившись, сжав кулаки, и кричала в бледное небо, уже начинающее набирать предвечернюю желтизну. Перечисляла все слова, которые знала еще со времен своей хулиганской дискотечной юности, потом перешла к цветистым оборотам, которыми пользовались застенные супруги, буквально понимающие пословицу «милые бранятся…», потом пошли в ход детские проклятия, почерпнутые от несовершеннолетних посетителей родной библиотеки. И наконец, выдохшись, замолчала, слыша только стук своего сердца, хриплое дыхание, да мирное тарахтение генератора внизу, где пастухов уже не было видно, и верблюды не маячили. Еще посвистывал ветер, залетая в уши и овевая теплом потные щеки.

Она затаила дыхание и прислушалась, убирая со скул прядки волос. Не только ветер…

Звук приближался, становясь все более уверенным. И вот из-за холма со стороны заката вырвалась, празднично сверкая, окруженная клубами пыли и ревом, гирлянда квадроциклов, белеющих кепками, спинами и концами наверченных на головы покрывал.

Шанелька еще раз посмотрела в лагерь, и кинулась вниз по другому склону, размахивая руками.

— Подождите! Сюда! Я тут! Скорее!

Стараясь не подламывать ноги на беспорядочных камнях, прыгала зайцем, вскидывала руки, успевая перед каждым воплем подумать, насчет «помогите», но заставить себя выкрикнуть вслух не могла. Как-то это было совсем уж безнадежно.

В ленте пылящих машинок наметилось изменение, в сторону холма стали поворачиваться крошечные лица с пятнышками черных и зеркальных очков, кто-то замахал в ответ, крича непонятное и плохо слышное через рев моторов. Заворачиваясь, лента из двух десятков машинок замедлилась, в первой кто-то поднимался, жестикулируя резко. И рев пошел на убыль, моторы умолкали, через них прорезывались крики и смех.

— Я тут, — уже тише сказала Шанелька, скользя подошвами и почти садясь на крутых местах, тормозя руками о плоские камни. Скатившись к подножию холма, выпрямилась, обнаружив, что теперь очередная, совсем плоская, но все же возвышенность, скрывает от нее вереницу. Опасливо оглядываясь на покинутый холм, пошла к машинам, одновременно с недоумением вслушиваясь в доносимые ветром рваные звуки. Оттуда, где недавно ревели моторы, слышался смех, возбужденные голоса, обрывки музыки, и вдруг строгий голос, усиленный мегафоном. А навстречу никто не бежал, не торопился на помощь. Но ведь слышали! И — остановились!

Тяжело дыша пересохшим горлом, Шанелька снова полезла вверх, на этот раз преодолеть нужно было всего-то пару десятков метров, выпрямилась, оказываясь над толчеей машин и людей. Застыла, выхватывая взглядом отдельные картинки. Никто никуда не торопился. Туристы вольно сидели в открытых машинках, пили из прозрачных бутылок, наклоняли над стаканчиками блестящие термосы. Кто-то бродил вокруг, бегали, гоняясь друг за другом, подростки. Вдоль изогнутой ленты машинок ходил смуглый маленький дядька, кивал белой арафаткой, концы которой хлопали его по растянутой футболке над серыми шортами, прикладывал ко рту мегафон — прикрикнуть на детишек, а после менял тон, уже обращаясь к обедающим, видимо, что-то шутил, кажется, по-английски, а может, и на немецком, прикинула Шанелька, снова раскаиваясь, что с разговорными иностранными у нее полный завал. Это вам не оригиналы Бернса и Гете в толстых книгах. Она совсем уже стала спускаться, репетируя фразы, которые нужно составить из знакомых ей английских слов, чтоб донести суть происходящего. Но в обыденные «хау ду ю ду» и «май нейм из» никак не втискивалось «мою подругу в лагере туарегов только что похитил реставратор папирусов Асам из архива города Геруда»…

Как вдруг, одновременно с движением, что передавалось по цветной толпе вспышками, по мере того, как люди замечали идущую к ним женскую фигуру, возник среди голосов один, странно знакомый. С воплем на чисто русском языке. Воплем такой силы, что Шанелька на секунду успела позавидовать, вот так бы ей орать там, наверху…

— Нелечка! — пронзительно орал женский прокуренный голос, — ахренеть, Нелька? Ты как ваще тут? Ой, бля, девки, да это ж подруга моя! С Крыма! Нелька, вали сюда, тут я!

Навстречу ей мчалась, размахивая термосом, покрывалами, бусами на мощной потной груди, сверкая зубами, глазами и откидывая свободной рукой рыжие длинные волосы, Лаки, топая по пыли и камешкам белыми кроссовками, облепленными стразами.

— Лариса… — Шанелька качнулась, и поспешно выпрямилась, когда та подскочила, протягивая руки, чтоб подхватить.

Лаки тут же заключила ее в объятия, завертела, тиская и обжигая локоть крышкой термоса.

— Бля, — радостно сообщала на каждом повороте, сверху вниз засматривая в лицо Шанельки, потом переводила глаза на подходящих туристов и повторяла уже им, погромче, так что у пленницы звенело в ушах, — бляа-а-а! Я думала, тут верблюды одни. А тут ты! Е-мае. А где ж Кристина? Жрать хочешь? Вы чо, вы там с другой стороны, да? Пошли, я ж поздороваюсь. А пить? У меня каркадэ тут, а еще кофе. Вы долго стоите? Та пойдем, а то Джалилька нас через десять минут увезет. Вон орет уже, чтоб не рассиживались.

— Лаки, — снова сказала Шанелька, пытаясь остановить белый танец, — да стой же. Мне сказать. Поговорить надо. Срочно.

Замолчала, оглядывая любопытные лица мужчин и женщин, которые обступили их полукругом, поспешно дожевывая бутерброды и бананы.

— Секрет? — догадалась Лаки, таща ее за руку к машинке, стоящей второй в караване, — Гансик, вали, дай девочке сесть.

Пухлый Гансик лет шестидесяти, расплываясь в улыбке, поспешно освободил нагретое сиденье, повинуясь, как поняла оглушенная Шанелька, не словам, а выразительной жестикуляции. Упав на место Гансика, она тут же получила в одну руку банан, в другую — запотевшую банку с колой.

— Лопай, тут халява, олл инклюзив, пиво еще есть, но Джалилька ругается, чтоб ссать не просились каждые пять минут. Давай, рассказывай! Чо глядишь? А, на этих…

Лаки пренебрежительно махнула жилистой рукой, унизанной чеканными браслетами с гранеными стекляшками.

— Ни одна падла по-нашему не говорит, прикинь! Не. Мужики нормальные так, побегут, принесут, шо надо. Но для души потрепаться, пошутить даже не с кем. Прикинь, у нас ночевка, у бедуинов, три часа пилить еще по этим булыганам. А словом не с кем. Джалилька только и может, и то — «прошу вас» да «ах прекрасная леди». Заебись, веселуха, но мне эта экскурсия все равно на халяву, надо пользовать.

Лаки запрокинула голову и захохотала, но сразу же прервала смех, став серьезной:

— Так что, давай. Важное что?

— Блин, — Шанелька дернула колечко, хлебнула колы, такой ледяной, что на глазах выступили слезы, — да, счас. А как же — десять минут, Лаки, мне нужно, ой. Я не знаю. Короче…

Сжимая в руке банку, она, заикаясь и останавливаясь, потом торопясь и снова умолкая, чтоб яснее сформулировать, рассказала Лаки о последних событиях.

— Так, — сказала та, ставя загорелую мосластую ногу на подножку квадроцикла, — ну… охренеть, короче. Ну чо, поедешь с нами, я сейчас с Джалилькой перетру, насчет места в машинке. Только у нас занято все, разве что на коленях.

Шанелька поежилась, глядя, как вокруг уже поспешно пакуют еду в рюкзаки и рассаживаются по машинам. Три часа, на чьих-то коленях. А в лагере остались вещи. И еще — бумаги.

С одной стороны, ее ужасно злило, что коварный Джахи так с ними поступил, с другой — пять ящиков ни в чем не повинных бумаг взывали к ее библиотекарскому долгу. Вряд ли кто из туарегов станет возиться с бумажным хламом, если обе гостьи внезапно исчезнут. И свои вещи. Там же паспорт, а еще в нем дополнительная справка, выданная им в Геруде, о том, что они — официальные лица, командированные в провинцию Пуруджистан для специальной работы. И вообще — паспорт.

— Мне нужно вещи, забрать, — она сползла с сиденья, и на него тут же вскарабкался Гансик, тщательно заматывая толстые щеки концами белого покрывала. К нему подскочил еще один, похожий, как близнец, такой же рыжий толстяк, замахал рукой с зажатым в ней смартфоном, делая снимки.

— Пойдем, — Лаки решительно потащила ее к первой машинке.

Еще минуты три Шанелька стояла, переминаясь и слушая, как Лаки и гид орут друг на друга, мешая русские и английские фразы. Обрывки диалога очень напоминали недавний разговор с сыном, когда его слова прилетали с выгрызанными расстоянием серединками.

— Им помочь надо! — орала Лаки, — хелп, понимаешь, дубина? Хелп российским гражданкам! У нее там паспорт! Виза. Надо забрать. Чо не можешь? Чего сорри? Какой график, бля?

Маленький Джалиль отчаялся и затрещал быстро, уже вовсе непонятно, потом стал тыкать туда, откуда приехала вереница, повторяя среди длинных арабских фраз одно лишь слово на русском:

— Верблюд! Верблюд.

— А, — вдруг остыла Лаки, — они за нами, что ли, едут? Неважно. Когда, говоришь?

— Полчаса, сорок минути, — потное смуглое лицо умоляюще кривилось, рука ходила перед лицами, показывая экран телефона, — скоро совсем. Очень скоро. Да? Лаки, плиз.

— Короче, — Лаки повернулась к растерянной Шанельке, — тут рядом еще тур, тоже наши, ну с нашего отеля. Они вчера еще уехали. Прикинь, придурки, на верблюдах. Меня тоже звали, да я боюсь, сверзиться. Если подождем, полчаса, они нас заберут. Джалилька уже им звонит. Видишь?

Под женскими взглядами гид мелко закивал, тыкая пальцем в телефон и прикладывая его к уху. Потряс сокрушенно.

— Нет тут связи, — вспомнила Шанелька, — только наверху. И то еле-еле.

— Поехали! — Лаки взгромоздилась на первую машинку, изгнав оттуда негодующую длинную деву в цветном коротком сарафане, — садись с Гансом, ща мы связь словим.

Два квадроцикла заревели, попетляв внизу и взбираясь на длинный склон. Наверху Лаки соскочила и, уперев руки в бока, встала перед Джалилем, а тот, набрав номер, прокричал что-то, косясь на грозную амазонку. Поклонившись дамам, махнул рукой Гансу, тот протянул Лаки огромную сумку с длинным ремнем. И с явным облегчением Джалиль снова поехал вниз, к нетерпеливо ожидающим его подопечным. Ганс, осторожно выворачивая руль, последовал за ним.

— Нормалек, — Лаки вскинула сумку на плечо, — пошли, выручим твои бумажки, и встанем тут, голосовать верблюжатникам. Цени, Нелька, из-за тебя поеду на горбе. Все-таки.

Спускаясь, она без конца говорила, и у Шанельки несколько отлегло от сердца, такой бесшабашной уверенностью веяло от рыжей сибирячки.

— Значит так. Вещи твои берем. Что там еще? Ящики? Ну, справимся, не нам на горбу переть. Бабе этой, которая по-английски умеет, ты ей сразу — рашен эмбасси, амбасадор оф раша, поняла? И еще — мы звонили в полицию, что тут ближе всего? Геруда ваша? Ага. Ви колл ту полис дипартмент Геруда. И голос поуверенней. Грозно так.

Она осмотрела унылое лицо спутницы.

— Ладно. Я ей сама. Насчет полис.

В самом низу Лаки встала, отряхивая штанины белых брючек капри (тоже изукрашенных стразиками по всем швам), провела ладонями по сбившейся цветной блузке. И вдруг сменила грозное выражение лица на совершенно другое.

— О, — сказала, будто раскрывая коробку с подарком, еще толком не видя, что внутри, но предвкушая, — ого… Ничо себе.

Из-за палатки выступил туарег, то ли сам Агизур, то ли один из его братьев. Глянул равнодушно на запыхавшихся женщин и, пройдя вдоль стены, скрылся за круглым изгибом. В руках тащил охапку сложенного картона.

— Они тут все такие? — громким шепотом спросила Лаки, пробежавшись пальцами по блузке и пониже опуская глубокий вырез, — эдакие, прям из кино выскочили.

— Ну, да, — Шанелька вспомнила, как сама сравнила братьев с киногероями, — еще жена Агизура и молодняк. Девушка. Тейлал. А, — вспомнила дальше и поежилась, — Лаки, у них автоматы, я видела.

— Пф, — Лаки приосанилась, выставляя вперед богатую грудь, увешанную сувенирными бусами, — тоже мне. Пошли, сперва деловые переговоры.

Она крепко постучала костяшками в кусок фанеры, изображающий дверь в палатку Келлы.

— Сорри, вы там! Мы входим!

Глава 12

Через полчаса Лаки и Шанелька снова сидели на вершине холма, который осиротевшей анэ успел изрядно надоесть.

— Чертова вавилонская башня, — пробормотала Шанелька, вспоминая безуспешные попытки диалога в палатке Келлы.

— Чего? — Лаки выбила из пачки сигарету и с наслаждением затянулась, выпуская колечки дыма, которые тут же разбивал легкий ветерок.

— Я говорю, нет чтоб один язык на всех, — туманно пояснила Шанелька, придвигая поближе рюкзак, — Лаки, что там со связью? Снова нету?

— Не-а, — беззаботно отозвалась ее спутница.

Внизу под ними, вернее, за их спинами (спина Шанельки выглядела такой же сердитой, как ее лицо с легким загаром), палатки уже почти не было. Мужчины слаженно трудились, разбирая легкие стенки. И замолчал неутомимый генератор. Похоже, прикинула Шанелька, еще до заката они собираются полностью уехать. Даже овцы не шляются по серовато-зеленым склонам над родничком.

Полчаса назад, когда Лаки, мешая английский с русским, вторглась на территорию семьи, выяснилось, что самой хозяйки нет. Их встретила Тейлал, за сборчатую юбку которой цеплялись двое младших — черноволосая девочка, Шанелька вспомнила, ее зовут Тамим. Или — Тамима? И совсем маленький тощий мальчишка.

На все вопросы Лаки Тейлал отвечала покачиванием головы и удивленно поднятыми красивыми бровями. Иногда нагибалась, чтоб, отцепив мальчика от юбки, вытереть ему нос скомканной салфеткой. И когда гостьи, отчаявшись, повернулись уходить, ведь Шанельке нужно было собрать оставшиеся вещи, пока не разобрали брезентовую палатку, сказала в спины мелодичным успокаивающим голосом:

— Юфтен!

Дальше следовали быстрые фразы, к сожалению, снова не понятые собеседницами.

— Юфтен, — опять и опять повторяла девушка, с досадой смеясь непониманию, и показывала тонкой рукой с комком салфетки на выход.

— Это чего такое — юфтен? — спросила Лаки у Шанельки.

Та пожала плечами. В голове уже ничего не умещалось, а главное — никак не понять, что делать дальше и в какой последовательности. Продолжать домогаться Тейлал, вдруг та сумеет сказать, куда же делась ее мать? Или бежать к вещам? Или же торчать наверху, чтобы туристический караван не прошел мимо, оставив их на ночь в полуразобранном стойбище без электричества… С толпой братьев Агизура, напомнила себе Шанелька. А вот Лаки подобная перспектива только нравится, заключила она, покидая большую палатку и уводя спутницу к брезентовой.

Внутри было так пусто, что у Шанельки закололо сердце. Куда хитрый Асам увлек ее подругу? И почему она не кричала, не сопротивлялась? Хоть бы помахала рукой, дала какой-то знак.

Обходя просторный внутренний сумрак, Шанелька поняла — Крис забрала свои вещи и еще большую общую сумку. Рюкзак и ящики, а также рассыпанные на столе бумаги остались нетронутыми. Она тут же кинулась складывать документы в папки, тщательно завязывая тесемки и унося бумаги в ящики. Приключения могут быть какими угодно, понимала Шанелька, но терять исторические свидетельства, только потому что некая библиотекарь Нелли Владимировна в панике потеряла голову — стыдно перед будущими исследователями. Тогда-то, поверх пожелтевших счетов и пригласительных записок, она и увидела раскрытый блокнот, в котором размашистым почерком Крис были выписаны цифры телефонного номера. Без подписи и пояснений. Конечно, это номер Джахи, обрадовалась Шанелька, выдирая листок и пряча в карман.

Оставив заново упакованные ящики на месте, дамы вынесли рюкзак Шанельки и вскарабкались наверх, причем Лаки без конца оглядывалась и тянула шею, в надежде поближе познакомиться с молчаливыми туарегами. Но те в отдалении ворочали какие-то доски и коробки, укладывая их рядом с разъезженным спуском.

— О! — прервала воспоминания Лаки, приподнялась, тыкая сигаретой в пространство меж двух невысоких холмов, — кажись, едут наши. Вставай, пошли навстречу.

«Нашими» оказались пять плавных верблюдов, навьюченных поверх громоздких, как матрасы, седел, усталыми, но довольными туристами, и еще два корабля пустыни несли на себе — один чернявого гида, другой — немного легкой поклажи.

— Эй! — заорала Лаки, размахивая одной рукой, а другой цепляясь за Шанельку, — сюда! Мы тут! Какого хрена? У них там тоже мест, что ли, нет? Да у этого конька-горбунка ноги подломятся. От меня. Бля, ну получит Джалиль. Эй! А нам же еще коробки твои? Ты-ты, я тебе говорю!

Обращаясь то к Шанельке, то к путешественникам, она не меняла интонаций и не снижала громкости, так что не сразу становилось понятно, к кому обращены фразы, следующие одна за другой без пауз и переходов.

Оказавшись почти под ногами верблюдов, Лаки задрала лицо, шлепая ладонью по голени чернявого:

— Зовут как?…Чего?

Маленький проводник с готовностью улыбнулся, придерживая поводья, повторил пронзительным голосом:

— Костя. Мое имя Костя, прекрасная мисс.

— Чо за имя такое? — удивилась Лаки, дергая его за щиколотку, — та слазь, давай!

Верблюд плавно повалился на колени, внезапный Костя изящно соскочил, пробежав вдоль небольшого каравана, приказывал, дергая поводья, и прочие звери послушно склонялись, позволяя седокам сползти на землю.

— Касим, — доложил Костя, — так мое имя, а для вас, на русском языке, мое имя тоже русское! Всегда рад помогать прекрасные леди, Джалиль просил, и я помогал прекрасные леди.

Он посмотрел на пластиковые часы, охватившие почти черное запястье, нахмурился и уже развел извинительно руки, но Лаки решительно ухватила его за худое плечо.

— Так. Извиняться, что времени мало и всякая такая херня, потом будешь. С нами пошли, переведешь.

И вот они снова топтались в низине, где от большой палатки остались только сложенные шесты и неровная гора коробок рядом с нехитрой бытовой техникой — старый небольшой холодильник, газовый таганок с баллончиками.

Тейлал вышла из-за коробок, складывая руки на животе, остановилась, выжидательно глядя на Костю-Касима. Тот приосанился и затарахтел, показывая рукой то на путешественниц, то в сторону закатного неба, где солнце неумолимо сползало к зубчатому горизонту.

— Юфтен, — с легкой досадой принялась объяснять Тейлал, и дальше Костя слушал, кивая.

Потом повернулся к Лаки.

— Она говорит, ждать час, приедет Юфтен, он знает английский.

— Тоже мне, — фыркнула Лаки.

— И русский, — не дал ей повозмущаться Костя, — они приедут на грузовиках. Забирать вещи. Кхер хеб Джахи говорил Юфтен, чтобы он повез мисс Шанелька и мисс Кристина (тут Костя церемонно отвесил два поклона дамам) обратно в Геруду, и он говорил Юфтен, что сильно извиняется, что должен оставить их. Она говорит, Юфтен ей брат. Сын брата Агизура. Агизур ей отец. Еще Агизур муж Келлы Джаль-атт. Она говорит, Келла Джаль-атт ей…

— Остынь, Костик, — похлопала по худому плечу Лаки, повернулась к Шанельке, — ну так чо? Поедем дальше в пустыню, с этим вот тоже мне — Костей? Или будешь ждать вашего Юфтена с грузовиком?

— Подожди. А где мисс Кристина? Куда ее увезли? Пусть спросит!

Костя воздел брови и искривил маленькое лицо в гримасе непонимания. Осторожно повел рукой рядом с мощной грудью Лаки:

— Вот она. Мисс Кристина. Так?

— Не так! — хором воскликнули обе, а Тейлал присоединилась, тоже что-то проговорив.

— Нет? — Костя с изумлением осмотрел цветную блузку с раздернутым вырезом, пыльные брюки с блестящими камушками и рыжие пряди, прилипшие к потным щекам. Возмущенно повернулся к Тейлал.

Выслушав ответ на претензию, снова перевел:

— Она говорит, не знает. Говорит, господин Асам большой человек в Пуруджи, и сам делает свои дела. Мисс Кристина поехала с ним сама.

— В Геруду? — с надеждой уточнила Шанелька.

Костя снова поднял руку с часами, выразительно посмотрел, громко вздыхая.

— Да. Обратно. В Геруду. Я могу ехать дальше, прекрасные мисс?

Лаки осмотрела низенькую фигуру, торчащие костлявые локти, редкую щетину на впалых щеках.

— Не кормят тебя дома, что ли. Так… Короче, Костик, ты ехай давай со своим кодлом. А я с Нелечкой подожду этого Юфтена.

Она поправила на плече сумку, обратила взгляд на Тейлал.

— Этой скажи, мы посидим тут, в тенечке. А как мужики закончат шарахаться со своими мешками, пусть чаю нам. Посидеть, то-се.

— Шарахать? — Костя наморщил лоб.

— Как закончат вещи собирать, — перевела сама себя Лаки, — эх ты, а еще Костя.

И снова потянулось ожидание, на этот раз — в тенечке под стеной брезентовой палатки. Там лежала на чурбачках длинная доска, Лаки устроилась, уперев локти в колени, и болтала, изредка сплевывая на пыльную землю между таких же пыльных кроссовок. Шанелька невнимательно слушала, иногда кивая и вставляя в паузах нужные «ах, вот как?» и «да ты что!», но больше прислушивалась к пустыне, не зашумит ли мотор, а еще напрягалась, когда поблизости проходил занятый демонтажом лагеря туарег. Думать не хотелось, и она сделала перерыв, потому что снова и снова складывать в разном порядке последние события было без толку. Слишком невнятны причины, не из чего делать нормальные выводы, разве что строить фантастические догадки и придумывать сказки. Может быть, что-то добавит Юфтен, понадеялась Шанелька и снова сказала:

— Да ты что?

— Ну! Я конечно, еще три дня назад улететь хотела, но как такое пропустить? Я тебе скажу, Нелька, то нам повезло. Потому что потом все эти парады да фестивали, оно курвится, тем более у местных. Они же как — если туристы, то можно любое фуфло толкнуть, главное — водки побольше. Фестиваль бля водки!

Лаки снова сплюнула в пыль, целясь рядом с предыдущей попыткой.

— Ах, вот как… — Шанелька медленно крутила головой, подставляя уши дальним звукам.

— Тем боле, такая милота. Три дня сплошных бабам сюрпризов! Это суперски, что я с тобой вернусь. Как раз отдохну, оно ж завтра вечером начнется. В Геруде как раз самый будет смак. А то прикинь, наши приедут тока же после обеда, пока пожрать, помыться…

— Да ты что?

— А я уже свежая, что твоя роза. И все красавчики — мои!

— Ах, вот… — Шанелька, наконец, прислушалась к радостным речам, — какие красавчики? Ты про что?

— Так фестиваль завтра, — удивилась Лаки, вынимая очередную сигарету, — в Геруде. Типа историческая, как ее там. Ну… ну, когда все делают, как в старые времена.

— Реконструкция? — предположила Шанелька, выпрямляя ноющую спину.

— Да? А это не про машины разве слово? Нет? Ну, тогда да.

Лаки отвела руку с сигаретой и привалилась к Шанелькиному плечу, задышала в ухо, сдавленно хихикая:

— А кто у нас тут самая смакота, в Пуруджистане? А? А? Вспоминай, ну? Я ж рассказывала. Пуруши! Мне аниматор в отеле говорил. Будет конкурс красоты — раз. Аукцион. Еще призы всякие. Ну, как, всякие…

Лаки загнула палец с алым ногтем:

— Ужин с пурушиком. Ночь с пурушиком. Танцы в кабаке, снова с пурушиками-херушиками. Сплошное, в общем, бабское щасте! Да вот, поглянь, у меня тут пара фоток.

Она сунула руку в свою огромную кожаную сумку, вытащила несколько фотоснимков, поднося к носу Шанельки практически обнаженного масляного красавца в леопардовых стрингах, в объятиях которого откидывалась грудью к небесам Лаки в парео поверх тигрового купальника.

— Вот! — ноготь тыкал в напряженную промасленную ягодицу, мускулистое бедро и в разворот плеч, — видишь, ленточка на нем? Мне Джалилька перевел, когда в баре бухали. Эти вот закорючки, написано — истинный пуруджи из последнего рода пуруджи. Истинный — настоящий, значит, — на всякий случай объяснила онемевшей Шанельке.

А та смотрела на «истинных», которые на ярком глянце выкатывали черные глаза и коричневые груди, изгибали узкие талии, демонстрируя кубики на плоских животах. Сверкали улыбками, полными сиропного обещания. И еще эти жуткие стринги…

Всплывала перед глазами другая фотография, с пожелтевшими полями и сумрачной темнотой фона. Где из сумрака выступала еле видная мужская фигура в черном одеянии, закрывающем даже лицо до самых глаз. Истинный пуруджи великой ани Хеит Амизи… последний пуруджи последней принцессы истинного Пуруджистана.

Через полчаса посиделок Тейлал принесла подносик с кофейником и сластями. Кофейник был замурзан сажей, видимо, кофе варился уже на костерке. Лаки помахала рукой синим братьям, приглашая к трапезе, но те, вежливо поклонясь, продолжали труды.

— И ладно, — не расстроилась та, — подкоплю сил, на завтра.

А еще через полчаса раздался долгожданный шум машин, и над плоским спуском в низину, рыча и пыля, показались три раздолбанных грузовика, откуда выскакивали мужчины в обычной одежде — изношенных штанах и рабочих рубашках. Сходу кинулись забирать коробки и ящики, перекрикиваясь гортанными голосами.

Рядом с большими машинами встал джип, с места водителя выпрыгнул тонкий парнишка в белой футболке. Переговорив с Тейлал, направился к стоящим у палатки дамам, сверкая улыбкой.

— Юфтен, — наконец, вспомнила Шанелька, — ну конечно, это же брат ее, а я имя забыла совсем. Привет!

Парень прижал руку к груди, весело осматривая Лаки, повернулся, что-то грозно крича. И снова обратился к гостьям:

— Кхер хеб Джахи просит, чтоб я повез вас, мисс Шанелька. И вас?

— Лаки, — подсказала та, сияя в ответ, — Лариса, то есть, ну Лаки, значит. Чего долго телились, мы тут спеклись, как ото в духовке.

— Быстро, — утешил ее Юфтен, — мы поедем совсем быстро, и через три часа будет Геруда.

В джип уже грузили те самые ящики. Шанелька ступила вперед, хватая убегающего Юфтена за край длинной футболки.

— Подожди. А Крис? Мисс Кристина? Она уже там?

Тот весело пожал плечами.

— Нужно спрашивать кхер хеба, мисс. Я не знаю. Он просил, я обещал, я делаю, что обещал.

И снова плыли за пыльными окнами плоские холмы, нагромождения корявых камней (будто какая стройка, думала Шанелька, вспоминая глянцевые интернет-картинки барханов с цепочками верблюдов, отбрасывающих четкие тени), сверкали солончаки, обрамленные пучочками сушеных трав. А позади оставалось солнце, висящее над резной дымкой далеких плоскогорий.

В кармане шуршала бумажка с номером телефона. Шанелькин мобильный окончательно умер, погасив экран, а с телефона Лаки дозвониться тоже не получилось — связь мерцала, как слабое сердцебиение, появлялась, чтоб тут же исчезнуть. Измучившись тыкать в незнакомые кнопки, Шанелька сердито вернула телефон хозяйке. Ладно, думала, покачиваясь на продавленном сиденье и задерживая дыхание, чтоб не глотать пыль, все равно через пару часов — Геруда, архив, маленький гостевой домик в гуще райского сада, скрытого от зноя и сонных улиц за высоким каменным забором. Там все выяснится, и Криси придется как следует объяснить, почему она коварно бросила подругу. Эх ты, скажет ей Шанелька, а еще — анэ. Я-то думала, мы с тобой истинные ани, то есть, небесные сестры друг другу…

Лаки, наваливаясь на ее плечо, безмятежно спала. Иногда встряхивала поникшей головой, раскрывая бессмысленные глаза, и снова валилась, придавливая Шанельку к трясущейся спинке сиденья. У самой Шанельки от мерной тряски тоже закрывались глаза, внутри головы зевали мысли, путаясь и перемешиваясь. И вот уже Крис не уезжает, коротко посмотрев на подругу через темные очки, а туареги в синих покрывалах уносят ее, как ту кавказскую пленницу, перехватив поперек связанного туловища. Дремлющая Шанелька испуганно кается, виня себя в мысленных упреках, но спасти не успевает, очень хочется спать…

Заснуть не дает Лаки. Шанелька морщится ее хохоту, что ж он громкий такой. Поворачивается, ухом прижаться к лоснящейся кожаной обивке. Но Лаки, продолжая смеяться, зовет, дергая за плечо:

— Ну ты спишь, Нелька! Вставай, приехали!

Как приехали?

Шанелька пытается сесть ровно, моргая изо всех сил. В размытом фокусе перед глазами плавает довольное лицо спутницы, а рядом — внимательные черные глаза на тонком смуглом лице.

— Джахи! — Шанелька, проснувшись, зашарила рукой по дверце.

Хеб, распахивая ее, подал руку, помогая выбраться. Юфтен маячил сбоку, тарахтел, тыкая пальцем в своих пассажирок, потом через плечо в сторону городских улочек, потом, засматривая в лицо Джахи, хлопал себя по запыленной белой майке. Дождался сказанных ему слов, помахал, запрыгивая в машину, и через минуту уже разворачивался, наполняя небольшую площадь ревом и рычанием.

— Эй! — заорала Лаки, маша обеими руками, — куда, а я?

— Господин Джахи… — Шанелька обернулась к ней, почти оглушенная, — Лаки, подожди. Мы же. Мы тут, в домике.

— Юфтен! — Лаки подпрыгивала, придерживая на плече свою сумку, оборачивала к Шанельке красное лицо, — та ты шо, там же девки меня ждут, номер заказан люксовый. И другие приедут, с пустыни. Не. Юфтен, мать твою! Вот, молодец, щас я.

И снова светила Шанельке радостным лицом, усаживаясь рядом с покорным Юфтеном:

— Я вам звякну, утром вот сразу. А вы, чтоб как штык, поняла? Эх, устроим!.. Юфтен, трогай! А? Нелька, как в анеке, да? Трогай!

Жилистая рука, звеня браслетами, простерлась вперед, Юфтен послушно тронул, и пыльный джип, виляя, исчез среди рыжих стен.

Джахи и Шанелька остались вдвоем, на маленькой площади, у ступеней, ведущих к тройным высоким дверям, украшенным резьбой. Вопросительно глядя друг на друга, начали вместе:

— Крис в домике, да?

— Где же анэ Крис?

— Что? — Шанелька крепче ухватилась за лямку рюкзака, — как это где? Джахи, где Кристина?

Смуглое лицо хеба потемнело, изогнутые брови нахмурились.

— Она уехала, — звенящим голосом продолжала Шанелька, — еще… да почти утром, получается несколько часов назад. Ты понимаешь, что я говорю? Куда она делась?

Джахи выставил перед собой ладони:

— Не надо волнение, анэ Шанель. Все будет хорошо. Скажи мне, кто уехал с анэ Крис?

— Асам, — она почти выкрикнула, с облегчением понимая, по своей привычке не все важное сказала вслух, — господин Асам приехал в лагерь, а я пошла звонить, наверх. Тебе как раз. Смотрю, она села. В машину села. И — уехали. Юфтен сказал, в Геруду.

Тут она вспомнила, как Костя-Касим кланялся Лаки, приняв ее за Крис, и продолжила упавшим голосом:

— Ну, он думал. В Геруду. Блин. Подожди! Это Тейлал сказала, что Асам большой человек, и что Криси поехала с ним сама. Кажется, Тейлал.

Джахи нахмурился еще больше и у Шанельки екнуло сердце. Она рассчитывала, что имя сотрудника его успокоит. Но вместо этого он успокаивающе улыбнулся ей самой. Мягко отобрал из опущенной руки рюкзак.

— Ты должна отдыхать, анэ. И пыль. В пустыне много пыли. Пойдем. Все будет хорошо.

Оставив Шанельку в коттедже, исчез, унося свой комплект успокоительных улыбок. А она, стоя в дверях, слушала, как уже с кем-то быстро заговорил по телефону, и тон беседы ей совсем не понравился.

Комнаты были пусты и Шанельку опять накрыло чувство одиночества. Аккуратно заправленные кровати в спальне, которую они решили занять вдвоем. Вымытая ваза, из которой Крис ела фрукты. Урчащий холодильник в прибранной кухне.

Шанелька села в кресло, оглядываясь. Посреди комнаты торчал рюкзак, будто спрашивая — будем заселяться, или так — на чемоданах, мало ли что произойдет в ближайшие часы…

Ладно, подумала она, поднимаясь, все равно нужно быстренько помыться и перекусить. Ужасно, конечно, что подруга потерялась, а жрать хочется. Но это поможет набраться сил.

В кухне сунула в микроволновку судок с каким-то овощным рагу, вытащила на стол вакуумный пакет с нарезкой. И ушла к старинному комоду в коридорчике, чтоб взять свежее полотенце. Дернула на себя верхний ящик. На тщательных махровых квадратах лежал, свернувшись, черный провод с пластмассовой коробочкой. Шанелька вытащила потерянное зарядное, вздохнув, унесла в спальню и положила на тумбочку свой телефон. Воткнула шнур, невнимательно слушая приглушенный щебет птиц за окнами.

Вместе с зеленым огоньком мурлыкнула свежая смска с незнакомого номера. Шанелька открыла текст, тут же привставая с кровати.

«Со мной все ок. Джахи не говори ничего. Завтра перезвоню или напишу».

Шанелька перечитала послание еще раз. Проверила номер, он продолжал оставаться незнакомым. Успокаивая себя, вспомнила, как орал Димка, насчет чужих номеров. Это же роуминг, такое тут бывает. Конечно, это писала Крис, кто же еще! Даже если не подписалась.

Она ушла в ванную, встала под душ, шепотом то ругаясь, то снова пытаясь себя успокоить. Нет, чтоб подписаться. Хотя, если это какие враги (какие враги, Шанелечка, возопил внутренний голос, но Шанелька его отринула), так вот, если это враги, кто им мешает подписать любую смску. Черт, надо было договориться, насчет всяких кодовых слов, которые никто, кроме них не знает (три длинных стука, два коротких, продолжал издеваться внутренний), чтоб прочитала и сразу ясно, кто.

Но делать нечего. Завтра. Криси пишет — завтра. Поэтому Шанелька разогрела себе еду, вдумчиво, не ощущая вкуса, уничтожила тушеные овощи, рис, тонкие колбасные кругляши, запила все минеральной водичкой.

Повалившись на свежее постельное белье, набрала длинную смску Диме, радуясь, что сын положил ей денег и поняв, наконец, почему он кричал про ухи. Как всегда, кулема, все перепутала. Послала смску сначала самой себе, потом — сыну, вместо мужа. А там — «целую ухи»… Немудрено, что его чересчур взрослая Лилька посмеивается над их отношениями.

Лежа в узкой кровати, вдруг сильно заскучала по дому. Так прекрасно и без сюрпризов — стирка, уборка, кастрюли на своих местах. Дети в уютном библиотечном зале. Димка с нестрижеными вихрами, с тряпкой в измазанных машинным маслом руках. Тимка за компом, подсвеченное голубым лицо с улыбкой, пишет своей возлюбленной Лилечке, а на его коленях возлежит большой атласный Темучин, мурлыкает, дергая кончиком пушистого хвоста.

— Я вас люблю, — пробормотала, проваливаясь в сон, — и тебя люблю, Криси, — добавила, спохватившись и переживая за где-то совсем отдельно ночующую подругу.

В тихом саду, укрытом ночной темнотой, сонно чирикали засыпающие птицы, шелестела невидимая вода, скатываясь с глянцевых листьев на влажную землю. А далеко, за высокими стенами, бухала и гремела невнятная музыка, маленькие далекие голоса что-то кричали, уже неслышимое ей, спящей.

В темном здании архива светили два окна на третьем этаже. Там, в мастерской, где на рабочем столе распласталась очередная книга с желтыми страницами, освещенная бережным светом низких ламп, сидел у компьютера хранитель древних знаний кхер хеб Джахи, потомок рода истинных пуруджи Халима Джахи, прижимал к уху мобильник, слушая длинные гудки. Сбрасывал и набирал номер снова, постукивая по столу нетерпеливыми смуглыми пальцами.

Глава 13

Утром сердитая Шанелька сидела в кухоньке, мешала ложечкой горячий кофе и пыталась соображать. Все прочитанные книги оказались неправильными в очень простом и одновременно важном: в них все замечательно было увязано, сцеплено в сюжет и если даже какое-то ружьишко болталось забытое на стене, то автор изворачивался, чтобы дать ему выстрелить. Не превращая его в спрятанный в кустах рояль и не вызывая «бога из машины». Если, конечно, это был хороший автор. Но вот сама Шанелька попала во вполне реальные приключения и что же она имеет? А то, что в голове перепуталось абсолютно все. От имен до времени действия и всяких указаний, как действовать дальше. За последние двое суток на бедную шанелькину голову свалилось столько нового, что половину она благополучно забыла сразу, путая родственные связи, имена и время обстоятельств. А еще часть намеренно выкинула из головы, чтоб сосредоточиться на работе. Теперь она сидит в одиночестве, в наступившем уже завтра и решает, что делать. Крис написала — не говори Джахи. О чем? О том, что ее нет? Так он в курсе. О том, что она объявилась и написала Шанельке? Допустим. Или же о том, что он коварно вывез их из Геруды, бросил в лагере туарегов, обманув с ящиками? Сама Шанелька пошла бы прямо сейчас, топнула ногой, хмуря брови и потребовала ответа, почему? Зачем? Но если Крис уехала сама и теперь еще предупреждает, получается, лучше не спрашивать. Значит, привести себя в порядок, и окопаться в хранилище, как ни в чем ни бывало? Вряд ли Джахи поверит, что Шанелька совсем успокоилась и не волнуется о судьбе подруги.

Она отпила глоток и поставила чашку. Внезапно стало нехорошо от пришедшей в голову неприятной мысли (тоже простой) — а вдруг это все связано с тем, что она похитила конвертик из тайника в бюваре? В тех же книгах тыщу раз читала она: кажущаяся мелочь приводит к глобальным последствиям…

— Нет, — сказала себе Шанелька, поспешно допивая кофе, — еще и это. Нет-нет.

И правда, куда уж, к туарегам, архивам, воплям Лаки о пурушиках, поклонам озабоченного Джахи и внезапному явлению в лагере Асама, добавлять еще и историю с похищением важного документа… Ее голова не выдержит такого. То есть, ладно, пусть эта история добавляется. Сама. А Шанелька пока что не станет думать еще и об этом.

— Ладно… — она прошла в коридор, где висело большое зеркало, приблизила к сумрачному стеклу серьезное лицо. Быстро привела себя в порядок, покусала губы.

Итак… Буду действовать пошагово, решила, выходя на крыльцо и жмурясь от солнечных радуг в веерах мелких капель. Шаг первый — поздороваться с хебом и послушать, что скажет он сам.

Капли срывались с листьев, трогали скулы и локти, отмечая касания слабой щекоткой. Шуршали подошвы сандалий по плиткам дорожки. Еще фестиваль, вспомнила Шанелька, подходя к высокой двери архива, а почти забыла. Жалко, что все так закрутилось, а можно было бы отправиться вечером в город, погулять среди туристов, глазея на всякие развлечения. Встретиться с неугомонной Лаки, если получится оторвать ее от очередного пурушика.

Шаг второй, — Шанелька с усилием открыла тяжелую дверь и прислушалась к полной тишине большого здания, такой, будто все на каникулах. Или ушли на фронт, фыркнула мысленно, вспоминая дежурную домашнюю поговорку. Второй… — поработать несколько часов, дожидаясь весточки от Крис. В конце-концов, чего разводить панику, она ведь написала. Назначу контрольное время, решала Шанелька, поднимаясь по узкой лестничке, что вела на второй этаж, где кабинет Джахи и дальше — хранилище, допустим, три часа работы. И после этого, если Крис не позвонит, пристану к хебу. С ножом к его пуруджийскому горлу. А дальше — по обстоятельствам.

Она постучала костяшками пальцев в дверь кабинета. Прислушалась. Постучала снова и толкнула створку. Светлая мастерская, с огромным столом под рамой с лампами, была пуста. Темнел на угловом столике отключенный монитор. Потрескивали потолочные лампы. Шанелька покашляла в сторону входа в другую комнату — там, она видела, высились книжные полки и стеллажи с бумагами, которые находились в процессе реставрации. Подойдя, заглянула. Прятаться там было негде — квадратное помещение с узким столиком у окна и открытые шкафы во все стены.

Озадаченная и слегка раздраженная Шанелька вернулась к рабочему столу. Помедлила чуть-чуть и плавно сдвинула раму, которая висела над плоскостью, защищая разложенный там документ. Наклонилась, разглядывая с восхищением.

Там лежала книга. Огромного формата, раскрытая почти посередине. Маленькие подставки бережно поддерживали тяжелые кожаные обложки, плоские зажимы не давали страницам перевернуться. На пожелтевшей бумаге тонкими уверенными линиями был выписан цветок, вернее, растение целиком — классическая ботаническая иллюстрация — от тщательно прорисованного корневища, до бутонов, раскрытого цветка и нескольких семенных коробочек, венчающих облиственный ветвистый стебель. Краски поблекли, делая научный рисунок изысканным художественным творением. И латинские кудрявые надписи гармонично вплетались в общую композицию, как будто они — пыльца и семена, разносимые ветром, думала очарованная Шанелька. Ветром, который овевал прекрасные цветы, похожие на лилии с рифлеными лепестками, несколько столетий назад. И который, казалось ей, овевает ее разгоряченное утренним солнцем лицо. Бледно-сиреневые большие цветки с белыми лучами от середины, будто каждый цветок нес в себе жемчужно светящуюся звезду. Одна из страниц разворота была оборвана и бережно восполнена микалентной бумагой, которая светлой тенью вклинивалась в пояснительный текст, словно упавшая на часть рисунка и надписи клякса.

— Королевский цветок.

Шанелька вздрогнула, поднимая голову. В дверях стоял Джахи, и она не сразу узнала его, потому что черная тонкая ткань без блеска, окутав голову, спускалась мягкими складками под черной короткой бородой, укрывая плечи. И рубашка, длинная, почти до колен, с высокими разрезами на боках, тоже была черной, расшитой тончайшей серебряной вязью. Под распашными полами рубахи виднелись такие же черные штаны, заправленные в мягкие, атласно блестящие кожаные сапожки.

— Доброе утро, анэ Шанель, — Джахи поклонился, церемонно прикладывая руку к серебряной паутине вышивки. Новая одежда делала древние жесты исполненными значения, поистине королевскими.

— Я не могу делать очень правильный перевод, — Джахи обошел стол, становясь рядом с гостьей, поднял руку, делая что-то со светом на сдвинутой раме, и рисунок стал сочнее, обретая глубину. Казалось, в цветок можно нырнуть, влететь, как влетает туда пчела. И — остаться.

— Устройство государства Пуруджи имеет сложность. Для нее нет слов, чтобы переводить, — он пошевелил сильными пальцами правой руки, — сложности. Так? Не одна. Много. Я говорю «королевский». Потому что это слово «король». Пуруджи не имели королей. Только принц. Принцесса. Но не супруги. Принц, м-м, для жизни, которая видна ее внешней стороной.

— Светский титул, — предположила Шанелька, поневоле увлекаясь неожиданной лекцией, — для внешней политики. Наверное, так?

— Так, — улыбнулся Джахи, — принцесса была отдельная. Для общего ума, когда принимали решение. Принц имел жену. Отдельную. Для жизни. Нет, прошу прощения. Жены.

Тонкие пальцы плавно пошевелились над столом, мизинец и безымянный согнулись, прижимаясь к ладони.

— Две. Или три. Принцесса — отдельно. И ее истинный пуруджи.

— Я поняла, — Шанелька кивнула.

Указательный палец опустился, чуть касаясь линий рисунка:

— Цветок Хеит Амизи, которая называлась Венчающая все. Как это русским языком?

— Я поняла, — Шанелька снова кивнула, — некрасиво называть «принцессин цветок», тем более, ваши принцессы — совсем не то, что имеется в виду в других монархиях. Значит, цветок Венчающей. То есть — самый главный цветок самой главной Хеит. Да, придется оставить, как ты сказал — королевский. По смыслу ближе всего. А как он называется на пуруджи?

— Не называется, — печально сказал Джахи, — его нет. Последние умерли в саду дворца, когда случился большой пожар. Переворот. Пожар. Беспорядки. Люди убивали людей. Потом люди спасали людей. Сад умер.

— Как грустно. Ну да, не до цветов было. Но еще раньше?

— Хеит, — ответил хеб, — Хеит Амизи. Цветок Хеит Амизи. Я мечтаю увидеть его живой. Настоящий. Что?

Шанелька сглотнула и покачнулась, вцепляясь потными руками в край стола.

— Я… Нет. Ничего. Мне нужно поработать. Время идет.

— Да.

Джахи взял связку ключей и пластиковых карт, и, двинув раму на место, пошел следом за Шанелькой к выходу.

По коридору они шли молча, и Шанелька очень четко ощущала присутствие за спиной этого странного мужчины в старинных одеждах, будто он — ее тень, вырастающая не из света, а из темноты, тень, готовая окутать и ее саму мягкими складками черного покрывала, оберегая от любых опасностей. Полегче, Нелькин, полегче, одернула себя, крепче сжимая пальцы на ремешке сумки — таком успокаивающе синтетическом, совсем ты заигралась в сказки. Ну, легенды, ну, цветы. Красиво, но и все.

— Анэ? — Хеб уже стоял перед массивной дверью в хранилище, — я должен просить тебя, уважаемая анэ Шанель…

— Да?

В темноте коридора она видела только неясный блеск глаз, да еще блики на связке ключей. Джахи ждал, не включая подсветку у дверного замка.

— Сегодня вечер. Вечером. Я буду идти в город, встретить анэ Крис.

Шанелька выдохнула, обмякая. Как же сильно она переживала, хотя и уговаривала себя не переживать.

— Я прошу тебя идти вместе. Встретить анэ Крис. Когда наступит вечер. Семь часов.

— Конечно, Джахи! Это очень хорошо. Я буду готова.

— Я должен просить тебя еще, анэ, — в мужском голосе прорезалось смущение и Шанелька насторожилась.

— Ты надеваешь платье, анэ, — еле видные в сумраке, проплыли в воздухе руки, очерчивая прекрасное нечто, — платье, не шортс, не брюки. Извини.

— О… а… Ну, да. Без проблем.

Джахи отомкнул двери, впуская ее внутрь уже привычной светлой дымки большой комнаты хранилища, Шанелька повернулась, придумывая, чтоб бы такое язвительное спросить-уточнить в ответ на его пожелание, которое ее внезапно слишком задело, может, как раз потому что он мялся, как бы подчеркивая неловкость своей просьбы. Но двери уже закрывались снаружи. Деликатно и неумолимо щелкнул замок.

— Приехали, — она огляделась, пытаясь вызвать в себе приступ клаустрофобии, которым пугала Крис в первый день их трудов. Но было ни капельки не страшно, а наоборот, уютно, будто истинный пуруджи из рода Халима Джахи не запер ее, унося в кармане ключ, а спрятал, уберегая от неведомых опасностей.

Успею, решила она, раскладывая по местам вещички, все успею, и спросить про ящики, и нажать кнопку вызова, вот она — на стене, и позвонить Джахи по номеру, записанному на листке из блокнота Крис. А то, со всей этой театральщиной не останется времени на главное — вон еще сколько бумаг. И еще…

Она сунула руку в раскрытую на столе косметичку, нащупывая боковой кармашек. Потянула язычок клапана. И замерла. А вдруг тут есть камеры? Стараясь не оглядываться, Шанелька вытащила пачку бумажных платков, уложила на стол дрожащими пальцами. Черт побери, да что ж она такая тетеря. Вдруг тут кругом камеры? Снимали, как она вертит бювар, как прячет конвертик, с видом преступницы.

Шанелька закрыла глаза, вызывая в памяти рисунок цветка на страницах старой книги. Стебель и толстое корневище, зубчатые длинные листья. Раскрытый цветок с изогнутыми заостренными лепестками, подернутыми легкой гофрированной рябью, сиреневыми, с белым языком центра. Что там еще? На самой высокой ветке — коробочка, прячущая в себе семена. Какие? Как выглядят?

Перед глазами встала светлая бумажная клякса. Вырванный кусок страницы. Ну да, там были не только буквы. Наверное, там нарисованы семена. А вдруг они такие же, как те, что высыпались в ее ладонь из вощеного пакетика? Внезапно маленький конверт показался ей живым, словно плоские семечки проснулись от долгого сна, шевелясь и поводя острыми носиками, готовые выпустить бледные, совсем еще слабые ростки.

А вдруг?…

Она открыла глаза, нахмурилась, настраивая себя на рабочий лад. Все это хорошо, но пока что нужно просмотреть как можно больше бумаг, а без Крис это не так легко. Пакетик никуда не денется, и совать его обратно в тайник неразумно, это она еще успеет.

Работа была работой, как всегда. И через полчаса Шанелька уже не думала о постороннем, сосредоточившись на кипах бумаг, таких разных. Грубые большие листы буклетов и тонкие листочки папиросной бумаги. Линованные страницы и расчерченные бланки. Иногда — скомканные и после расправленные записки выцветшими чернилами. Просматривая арабскую вязь, Шанелька вздыхала, совала закладки с заметками, паковала в прозрачные файлы с наклейками те документы, которые, она надеялась, сумеет посмотреть Джахи, в другую стопку складывала бумаги на английском и немецком, поругивая себя за слабое знание языков. Сегодня все ее поиски были сосредоточены на документах, написанных русским. А их так мало. Зато, утешила она себя, если и будут, то почти стопроцентно, имеют отношение к Елении и ее дочке.

Через отмеченные для себя три часа усмехнулась, держа в пальцах несколько одинаковых листочков, скрепленных по одной стороне аккуратными стежками шелковой нити. Как например, вот!

На пожелтевшей бумаге нарисованы были предметы, животные и цветы. Неумело, совсем по-детски. Солнышко с линиями лучей, полосатая кошка с длинными усами. Дерево. Лейка над цветочным горшком. Под каждым рисунком четкие крупные буквы сообщали: солнышко, кошка Маруся, дерево, лейка. А под этими ясными, красиво написанными — повторяли их старательно выведенные каракули. Солнышко. Кошка маруся. Дерево. Лейка.

Шанелька увидела светловолосую женщину, на коленях которой — серьезная девочка с ровно подстриженной челкой. Изящная рука медленно ведет линию буквы, негромкий голос повторяет написанное. Девочка слушает, потом берет поданную матерью чернильную ручку. И, прикусив от старания губу, выводит свои буквы. На языке, которого вокруг нет, он только ее и мамы.

Прекрасная картинка, немного печальная, но светлая, и, наверное, правильная. Но всего лишь наверное, не наверняка. Листки годятся, чтоб Ираида представила себе собственное далекое детство, может быть, делая воображаемые воспоминания своими, так бывает. Но помогут ли они Крис доказать, что…

На обороте третьего листка открылся детский рисунок. Такими в библиотеке Шанельки увешан отдельный стенд. Кругляш лица с короткими линиями волос, ручки-палочки в стороны от треугольного платья, расчерченного клетками. А рядом — старательно изогнутая фигура повыше, с рукой-палочкой, что держит маленькую руку, топыря веер пальцев. На кружок с глазами и улыбкой нахлобучена шляпа в виде большущего тазика, из-под нее винтами старательные локоны. И такими же закорючками отделан подол длинного платья — оборки.

Под фигурами четкая подпись тем самым закругленным почерком с первых страниц самодельного букварика. «Мама» — под оборчатым подолом. «Идочка» — под треугольными туфельками, надетыми на палочные ножки маленькой фигурки. И вдруг, у самого края страницы — тоже неумелый, но явно не детский рисунок, отдельно, в другом масштабе. Шанелька склонилась, одновременно приближая лампу на гибкой шее к затертым и густо зачеркнутым линиям. Будто сперва нарисовали, а после постарались скрыть, в сердцах чиркая поверх той же ручкой. Мысленно отводя сердитые штрихи, высматривала под ними другие — плавные, старательные. Какой-то тюрбан, наверченный над овалом лица. Большие глаза, зачерненные на всю глубину, полукруг короткой бороды, под ним — снова овальные линии — складки ткани? Ниже и поперек тщательнее всего прорисован широкий ремень, весь в завитушках. Сердитые линии шли в другом направлении, поэтому не могли скрыть резких загогулин орнамента. И сбоку на ремне — Шанелька пристально вгляделась, чуть поворачивая листок, чтоб дать свету оттенить штрихи — узкий и длинный треугольник. Кинжал? Логично — ремень с привешенным к нему кинжалом в ножнах. Это походило на поясной портрет. Неумелый, но любой человек, даже полный профан в рисовании, сумеет изобразить именно бородатого мужчину, подпоясанного широким ремнем. И пусть лишенный портретного сходства, рисунок все равно не спутаешь с изображением женщины. Как детский рисунок солнышка не перепутать с лейкой или деревом.

Под кинжалом, острие которого высовывалось из мешанины сердитых линий, в желтоватой пустоте густо зачеркнуто было единственное короткое слово. Шанелька еще сильнее повернула листок, тени изменились. Папа. Там написано — папа? И после старательно зачиркано, даже бумага прорвалась злой точкой в конце короткого слова.

— Пф… — она выдохнула, кладя листки и моргая. Оказалось, пока вертела, забыла дышать.

Кусочек давно ушедшего времени, как видеоролик на ютубе, ждал ее внимательного взгляда, который будто нажал кнопку воспроизведения. И отыграл маленькую сцену, где молодая женщина зовет дочь, усаживает ее к себе на колени, и тихо дыша, обе следят, как чернильная ручка творит волшебство, вернее, два волшебства — рисунка и слова. Солнышко, пишет Еления под нарисованным дочерью кружком с лучами, видишь, Идочка, я написала — солнышко. Детская голова кивает, щекоча руку макушкой, дочь отбирает у матери ручку, чтобы нарисовать еще. Дерево…

Они рисуют и пишут. А потом Ида сползает с материнских колен, рисует сама, на обороте последнего листка. Себя и маму. Та, смеясь, подписывает людей так же, как дерево и кошку Марусю. И задумавшись, рисует сбоку темноглазого мужчину с головой, укрытой складками покрывала, потом поперек перехватывает тонкую талию широким ремнем, тут рисунок увереннее, потому что ремень изобразить легче, чем лицо или фигуру. Потому так четко прорисованы завитки орнамента, все мы так водим карандашом, задумавшись или слушая кого-то. И потом Еления пишет внизу это слово. Папа. И вдруг, спохватившись, возможно, от вопроса дочери, а может быть, придя в мыслях от одного к чему-то совсем другому, от начала к концу, от желаемого к состоявшемуся… Резко зачеркивает того, кто должен стоять рядом, полноправным третьим, держаться за руки и улыбаться. Мама, Идочка, папа.

Линии показали, что трех не получилось.

В замке негромко провернулся ключ, в спину Шанельке подул теплый сквознячок из коридора. Поворачиваясь, она почему-то прикрыла листки другими бумагами.

— Все в порядке, Джахи. Я работаю.

Хеб кивнул, улыбаясь. Поднял руку с часами.

— Четыре часа, анэ. Когда мне приходить, когда ты делаешь конец работы?

— Уже четыре? — Шанелька не могла понять, сколько времени она просидела, рассматривая изрисованные листки, наверное, весь последний час, — хорошо. Еще часа полтора.

Посмотрела на сосредоточенное лицо, по сторонам которого мягко опускались на плечи темные складки покрывала.

— Час и половина.

— Я понимаю, — Джахи кивнул. И ушел, снова закрывая двери.

Шанелька встала, потягиваясь. Аккуратно сложила листки в отдельный файл. Их нужно будет скопировать и копии забрать, а исходники вернуть в папку, снабдив закладкой с пометками. Потом, когда она покажет рисунки Крис, они вместе спросят Джахи, пусть скажет, что думает. Можно, конечно, спросить и сейчас, но у него слишком отстраненный вид, совсем не такой, как в первый день и вечер. И потом, рисунки такие детские. Даже немного неловко относиться к ним всерьез.

В шесть часов усталая Шанелька стояла под душем в коттедже, немного нервничая от предстоящего похода в город и пугаясь, успеет ли высушить волосы и привести себя в порядок. А еще — платье. Их у нее с собой два. Легкомысленное светлое, в синий цветочек, и то, вечернее, зеленого цвета, с глубоким декольте. Есть еще трикотажное платьишко-майка, но оно совершенно хулиганское, и рядом с завернутым в черные покрывала хебом совсем не годится. Но и зеленое — сиськами наружу, тоже как-то не того. А светлое, оно какое-то чересчур светлое. И в цветочек…

Хорошо мужикам, привычно подумала Шанелька, вытирая волосы большим полотенцем. Но все-таки нужно выбрать, хотя из-за просьбы Джахи ей все сильнее хотелось напялить уютные шорты по колено, с мешковатыми карманами по всем местам.

От маеты с выбором платья есть расхотелось, и она, быстро сварив себе чашку кофе, выпила стоя, переминаясь ногами в пластиковых шлепанцах и сердясь все сильнее. Так, решила, озаренная вдохновением, нашаривая в косметичке круглые коробочки теней, которыми не пользовалась, но забывала выложить, кину жребий. Если вытащатся зеленые — надеваю светлое платье. Решено!

Разжала пальцы. Посмотрела через прозрачный пластик на перламутровую зелень. И через десять минут вертелась перед зеркалом, поправляя драпировки зеленого шелка.

— Тени же — зеленые, — объяснила отражению собственную нелогичность.

Хеб успокоил ее сомнения насчет декольте, встретив на крыльце и протягивая ворох тончайшего черного шелка.

— Извини, анэ. Вот, для теплоты вечером. И…э-э…

Его взгляд скользнул по глубокому вырезу и ушел вверх — пристально рассмотреть нависшие в полумраке ветки.

— Спасибо, — Шанелька приняла невесомую ткань в руки, развернула и накинула, устраивая на плечах легчайший капюшон, — так?

Джахи кивнул, прикладывая руку к груди. Движение подняло складки ткани, на широком ремне блеснули серебряные витые накладки, а сбоку свет очертил узкий острый предмет, тоже в извивах орнамента.

— Это что? Кинжал? — голос Шанельки дрогнул.

Джахи кивнул, уже идя впереди нее снова к зданию архива.

— Кинжал пуруджи, это наследство. Дед отдает сыну, сын отдает сыну. Мой кинжал был кинжал все Халима Джахи. Свободный день сегодня. Нет работы. Только ваша. В Геруде праздник для людей. Для туристов.

— Поэтому тут такая тишина, — они снова шли насквозь через сумрачный коридор с неярким верхним светом, который укладывал в стеклянные шкафы глубокие тени, и шаги отзывались эхом, гуляя по каменным полированным плиткам.

— Да. Работа теперь только после двух дня. Дней. Так?

— Через два дня.

— Спасибо, — Джахи пересек большой холл, у стойки наклонился, тихо сказав несколько слов какой-то расшитой золотом тюбетейке. Тюбетейка прокашляла что-то в ответ.

Плавно отошла высокая створка наружной двери. И Шанелька зажмурилась, прижимая локтем маленькую сумочку, висящую на плече, а другой рукой придерживая у горла накидку.

На маленькой площади все было, как всегда, но за крышами вставало нервное зарево из вспышек и ярких огней. В черноту неба летели букеты фейерверков, освещали плывущие алые пузыри воздушных фонариков, запущенных туристами. Бумкала музыка, вернее, несколько музык, а может, и несколько десятков, орали далекие голоса, некоторые — усиленные мегафонами. Кто-то надсадно пел, и голос усиливался, видимо, повинуясь регулятору громкости, а потом обрывался. И снова прибоем звучали многие, уже настоящие голоса, слитые в невнятный шум общего веселья. Вдруг вырывались из шума знакомая мелодия, обрывок ламбады, речитатив Элвиса, потом — выкрики на английском, и внезапно — русские слова, что-то вроде «сюда!», «первый!», «О-о, я вас, да!». И снова все сливалось, накатывало, грохоча, и отступало на секунду, чтоб вспыхнуть снова. Казалось, в центре небольшого города пульсирует огнем и шумом огромное сердце, исходя фейерверками.

Садясь в маленький легковой автомобильчик, Шанелька вспомнила карту Геруды, висящую в холле коттеджа, или старинную или стилизованную под старину — в раме темного дерева. Там центр города отмечен светлым пятном площади, вокруг — кольцевые улицы, и пересекающие их радиальные. Флажком поверх стекла отмечено в глубине улиц место, где расположен архив.

Сейчас они направлялись к центру, прорезая неровные окружности кольцевых по одной из радиальных улиц, на которой шла еще обычная вечерняя жизнь. Горели фонарики над открытыми лавками; у совершенно дикой с виду харчевни, подпертой деревянными столбами, стояли дощатые столы, и на них кальяны и разложенные доски с нардами. Сидели вокруг мужчины в джалабиях, бросали зары, не отвлекаясь на шум и зарево. Иногда по тротуару, тоже в сторону центра, проходили группки оживленных туристов, но совсем мало, видимо, все уже собрались и вовсю праздновали.

На площадь выехать не получилось. Джахи припарковал свою черную машинку у провисшего шнура с флажками. Осмотрел укутанную в накидку спутницу, кивнул, осторожно беря ее под локоть. И, минуя брошенные машины и прикованные к столбикам велосипеды, двое углубились в шум, огни и запахи фестиваля.

Глава 14

Слово, которым можно было передать впечатления Шанельки от того, что творилось вокруг — «обжорство», нет, поправила она себя, пробираясь рядом с Джахи через горячие толпы полуголых туристов, освещенные ярким электрическим светом, цветными вспышками салютов и прочей иллюминации, нет, лучше сказать — «обжираловка». Все вокруг сливалось в невнятную кашу, замешанную на шуме, цвете и запахах. Хотелось выхватить что-то одно. Группу смеющихся женщин на углу, полускрытых горой воздушных шариков, смирного пони, почти невидимого за гирляндами, музыканта — черного, как ночь, с барабаном у тощего живота… Но каждая картинка мгновенно перекрывалась десятком других, каждая мелодия утопала в прибое множества музык, каждый вопль зазывалы перебивался криками толпы или других заманивателей. А запах попкорна мешался с горячим кофейным ароматом, прибитым сверху вонью жареной рыбы с резкими нотами сахарной карамели.

Сейчас она была благодарна Джахи за накидку, и сама укрыла волосы тонким, как бабочкино крыло, капюшоном, скрывающем лоб и скулы. Одной рукой Шанелька придерживала накидку у горла, другой цеплялась за пальцы спутника, боясь потеряться. Центральная площадь и широкая кольцевая улица вокруг нее, которые на карте были совсем невеликого размера, казалось, вспухли, раздались в попытках вместить толпы гуляющих, временные помосты, палатки, шатры, летающие над головами фонарики и всякие конфетти. И эта праздничная раздутость грозила поглотить, заблуждая в себе, вращалась безумно расписанной каруселью, меняя очертания. Вот только что выход на радиальную перекрывали надежные с виду глянцевые микроавтобусы с рекламными надписями (Шанелька успела прочитать — везут к морю, на световое шоу), и вдруг их уже нет, а посреди плитчатого перекрестка раскинулся зыбкий шатер с грохочущими ритмами, раздувающими цветные стенки.

Отчаявшись как-то рассортировать впечатления, Шанелька тащилась за Джахи, не сразу поняв, что в его маршруте есть нечто странное. Закинув на плечо конец черного покрывала, так что оно закрыло рот и нос, оставляя на виду лишь внимательные темные глаза, Джахи шел от одного шатра к другому, заглядывал внутрь, подходил к автобусам, ввинчивался в самые шумные и людные сборища, осматривал группки танцующих. Наконец, Шанелька стала отставать, не отпуская его руки, и Джахи оглянулся, как ей показалось, с легким раздражением.

Приблизил спрятанное лицо к ее лицу, думая — она хочет что-то сказать.

— Ты говорил, мы идем встретить Крис?

— Да.

— Где?

Он подошел еще ближе, защищая ее от орущих, танцующих на ходу людей.

— Я не знаю. Мы пришли. Теперь мы смотрим.

— Блин! Ты, наверное, хотел сказать — ищем?

Черные глаза над краем покрывала удивились, брови приподнялись.

— Да. Я говорил. Мы идем найти анэ Крис.

Шанелька вздохнула. Она рассчитывала, Джахи приведет ее к подруге, а оказывается, он сам не знает, куда та делась. Первой мыслью Шанельки была мысль о тщете поисков, да разве тут отыщешь хоть что, в эдакой каше. Но следом пришла другая и стала главной.

— А где же тогда Крис?

Теперь она испугалась всерьез. Джахи явно озабочен, а Крис не перезвонила, и сама Шанелька, уверенная в том, что вечером они встретятся, сидела пнем, мечтая над старыми бумажками, и ничего не предпринимала! Хотя собиралась устроить шум еще в три часа дня. Она передвинула под накидкой сумку, полезла в нее, вытаскивая телефон. Пытаясь разглядеть в мелькании света экран, потыкала пальцем, вызывая номер Крис. Прижимая к уху, наткнулась на сожалеющий взгляд Джахи. Тот качал головой.

— Что? — но тут пошли длинные гудки, и она замерла, слушая.

Через десяток гудков запикали короткие. Шанелька снова набрала номер. Джахи, отпустив ее руку, стоял, осматривая гуляющих. Мимо ехали открытые платформы, увитые гирляндами бугенвиллеи. Шанелька, не отмечая, провожала глазами полуобнаженные мужские тела, принимающие завлекательные позы. На каждой платформе метался рядом с красавчиками зазывала, выкрикивая в мегафон глупости на трех или четырех языках.

— Сокол! — взвыл над ухом Шанельки очередной хранитель прекрасных мужских тел, — пятизвездочный отел Сокол, велкам, прекрасные дами! Скоро начало! Ви имеете возможность получить танец, ужин, путешествие на двое человек, на вас одну и на восхитительный пуруши!

Он зачастил по-английски, мелькая в предложениях словами «медам», «бьютифул», «пуруши» и «велкам», а в свободное ухо Шанельки бился уже другой голос.

— Истинны. Настоящи! Сами настоящи избранники богов, пуруши от Десерт Стар! Звъезда пустыни, отель и туристический комплекс. Не стесняйте, мили дами, наш номер сорок два, сорок три, сорок читири! Нам надо ваши улыбки, дами! Кто заберет из парада главный приз? А? А?

В ответ на восторженный женский вопль с тротуара коротенький потный мужчина замахал мегафоном, а еле видные за гирляндами питомцы поспешно задвигались, сцепляя руки в замок перед мускулистыми животами.

— Мусик! — вырвался из общего крика торжествующий вопль, — то ж мой Мусик! Муса, мать твою, а ну, повертись, хай девки посмотрят!

Шанелька опустила мобильник, в котором снова пикали короткие гудки. Ну, разумеется. Лаки. Это был всего лишь вопрос времени, услышать ее радостные вопли. Удивительно, что уже час они с Джахи толкаются на площади, а до сих пор не встретили жадную до пурушиков сибирячку.

— Почему телефон? — прокричала она в ухо Джахи, — почему не отвечает? Связь плохая, да?

— Асам, — вдруг ответил Джахи совсем другое, и у Шанельки снова засосало под ложечкой.

Чертов коварный Асам. Приехал, увез, может быть, угрожал ей? И теперь держит непонятно где. А деликатный Джахи пытается найти Крис по-тихому, пока дурочка Шанель ничего не поняла и не успела испугаться.

— Что Асам? — Шанелька сделала шаг, чтобы спрятаться от голоса Лаки, вдруг та увидит, и начнется по выражению Тимки «гуй-гай», то есть кутерьма на полную катушку.

— Ну? Что ты молчишь? Она в опасности?

— Нет, — Джахи успокаивающим жестом выставил ладони, — нет-нет. Мы просто спорим. Разногласия.

— Хорошие разногласия! Что теперь делать? Ты можешь позвонить своему Асаму? Узнать, где он?

Джахи обернулся туда, куда медленно двигались платформы, выстраиваясь полукругом перед сверкающей стеклянной стеной в пять этажей. В распахнутые двери вливался поток смеющихся людей.

— Он там, — просто сказал Джахи, — Асам — голова. Нет, глава. Так?

— Подожди. Глава дурацкого этого фестиваля? — увидев терпеливо поднятые брови, поправилась, — глава фестиваля? Так пойдем…

— Глава Пуруджистан. Новое государство. Три дня проходит, — он быстро зашевелил пальцами, — три! Было три дня!

— Три дня назад? Я не поняла. У вас тут что? Революция, что ли? Пока мы там, с овцами… с туарегами всякими…

Она хотела засмеяться, но Джахи кивнул, совершенно серьезно.

— Блин… — в голове Шанельки образовалась такая же каша, какая кипела вокруг. Революция. Переворот. То есть, тихая провинция Пуруджи отделилась от большого Египта и стала отдельным государством? А пожилой Асам, с его редкой щетиной, желтыми зубами и пыльными корявыми ногами в ремешках стоптанных сандалий, он теперь — президент? Ну хотя бы неудивительно, почему Крис так стремительно уехала из пустыни. Если за тобой приезжает сам глава государства… Но зачем Асаму далекая москвичка, которая приехала неделю поработать в местном архиве? Да и то, не в большом, содержащем важные политические документы, а в куче бумажного хлама, собранного после старого большого пожара, и сваленного без особого порядка.

— Что? — Джахи снова придержал ее локоть, оттаскивая от верблюжьих морд с колокольцами.

— В ООН. Надо написать туда. И еще. Куда там пишут. Это же похищение.

— Нет. Надо идти туда, внутрь. Говорить с ним, — Джахи прижал к боку ее руку и повлек за платформами к стеклянному «Соколу», - я имел надежду, что анэ Крис ушла. Но я не вижу анэ. Асам знает. Мы идем спросить. Что?

— И ты его зарежешь своим кинжалом, — пробормотала Шанелька.

Махнула рукой, мол, не обращай внимания. И прибавила шагу.

В огромном прохладном холле, где вместо стен отблескивали бесконечные стекла в хайтековских рамах, люди жужжали, перемещаясь между столиков, уставленных тарелками с канапе и крошечными пирожками. Вдоль стеклянных стен тянулись под белыми скатертями столы, полные ваз с цветами и фруктами. В углах зала люди толпились, выдираясь обратно с пластиковыми стаканчиками, из которых выплескивалось алое и янтарное. Многие оборачивались, провожая взглядами странную пару — мужчина в черных одеждах с закрытым по самые глаза лицом и женщина в шелковой черной накидке, из-под которой, колыхаясь, сверкал зелеными бликами тонкий подол, показывая плетеные сандалии. Среди ярких и белых шортов, брюк, рубашек, крикливых парео и тишоток с картинками, в черном были только они.

В дальнем конце холла через широченные двери виднелся украшенный цветами помост за рядами низких кресел. Как в кинотеатре, подумала Шанелька, вертя головой в надежде высмотреть длинные шорты Крис цвета хаки и белую майку с круглым вырезом — одежду, в которой та уехала из лагеря туарегов. И может быть, где-то тут — Асам. Наверное, в официальном строгом костюме, прикинула Шанелька, помня о внезапном новом статусе реставратора. Но ни Крис, ни ее похитителя увидеть не удалось. Вместо этого Джахи подвел ее к столику, избежавшему нашествия жадных до халявы туристов, усадил на легкий стул. Налил в маленькие чашки кофе из вычурного кофейника.

— Начало, — объяснил, придвигая тарелку с бутербродами, — скоро. Мы немного время ждем, чтоб зайти там, — рука поднялась, указывая в угол, где у небольшой двери суетились осветители и телевизионщики, таская провода и прожекторы.

— Он точно никуда не денется? — уточнила Шанелька, беря маленькую лепешку с башенкой чего-то очень красивого, — пока мы тут. Прохлаждаемся. Едим, в смысле.

— Нет, — Джахи покачал головой, — принц Асам будет говорить речь. Для людей. Для туристы. Туристов. Новое государство нуждается в новые финансы. Про это были наши разногласия.

— Принц? Час от часу не легче. Хотя… Логично, конечно.

Шанелька ела, запивая вкуснейшие пирожки черным кофе, немного казнясь своему аппетиту, и пока Джахи сидел вполоборота, следя за суетой у запасного входа, раздумывала, оглядываясь на недавнее прошлое и выстраивая его заново с учетом новых сведений. Принц, значит. Ну ясно, провинция крошечная, династии тут длятся, несмотря на всякие перевороты. Какие-нибудь дед и прадед Асама были вполне реальными принцами опереточного государства (кстати, как это будет уменьшительно? государствечка?), потом стали обычными гражданами, но королевской крови. Ведь сам Джахи, например, потомок истинных пуруджи великой принцессы, их с Крис это не удивило, кивнули и приняли к сведению. И на родине есть у Шанельки знакомые, которые похваляются дворянскими корнями. Да сама Шанелька — мама же рассказывала, ее прадед — незаконнорожденный сын одного из князей Апраксиных, то есть, она тоже как бы — княжеского роду, вернее, с каплей натуральной княжеской крови. Значит, принц Асам жил-поживал, реставрировал старые документы, которые постоянно мозолили ему глаза славным прошлым. И в нужное политическое время сумел сам или с кем там еще провернуть вполне тихий, судя по тому, что дальние крики с улиц дамы принимали за вопли спортивных болельщиков, государственный переворот. А может, и не сам провернул, а какие корпорации, что делят сферы доходов. Ничего особо фантастического в этом нет. Да, вероятно, это финансово-политический переворот. Пережили же мы сами внезапную революцию, рассудила Шанелька, наливая себе третью чашечку термоядерного кофе — ложась спать в одном государстве, а проснувшись уже в другом. И неизвестно, сколько новый Пуруджистан продержится. Да и фиг с этой политикой. Пусть уже Асам выступит со своей гостеприимной речью, и Джахи пробьется к бывшему подчиненному, приведя к нему Шанельку. А она потребует от принца тире президента вернуть себе Крис.

Шанелька стукнула об стол недопитым кофе, ошарашенная внезапной мыслью. А ведь Крис женщина практически свободная. Вот будет номер, если Асам предложил ей брак! Тогда Криси станет женой принца. То есть, внешней, светской принцессой Пуруджистана. А что? У нее, конечно, есть Алекзандер, с которым уже несколько лет тянутся свободные, чаще заочные отношения. Есть разница — или подружка Саньки, живущего в другом городе, или — жена главы государства, пусть даже размером с половину Крыма.

Джахи с удивлением смотрел, как Шанелька кашляет, вытирая салфеткой рот. Отдышавшись, та снова подняла чашку.

— Не обращай внимания. Я так.

За распахнутыми дверями визгнул микрофон, люди стали втягиваться внутрь, поспешно дожевывая бутерброды и пирожки, смеялись, перекликаясь, разгоряченные действом. Через несколько слов заныла торжественная музыка, подчеркнутая глухой россыпью ударных. Джахи встал, и Шанелька, волнуясь, встала тоже. У боковой двери остались два мальчика в джинсах, распутывая клубок кабелей.

Джахи прошел мимо, высокомерно бросив им несколько арабских слов. Те застыли, опуская руки с черными змеями, потом вдруг поклонились одновременно.

С далекой сцены, сменив музыку и аплодисменты, уже слышалась мерная речь, искаженная микрофоном, кто-то, кого Шанелька никак не могла разглядеть через головы сидящих, говорил по-английски. А вокруг центральной группы важных людей, похожих на клумбу в своих расшитых золотом и яркими красками покрывалах, кафтанах и головных накидках, толпились, вздымая мускулистые руки в приветствиях и кланяясь залу, десятки полуобнаженных молодых мужчин, с туго затянутыми поясами на широких прозрачных шальварах.

— О Боже, — Шанелька перестала вникать в полузнакомый язык, ошарашенная комичностью происходящего. Из рядов кресел летели одобрительные женские крики, кто-то вставал, швыряя цветы и гирлянды, вдруг доносилось выкрикнутое мужское имя, и всякий раз один из красавчиков манерно кланялся, кладя руку на бутафорский кинжал, привешенный к расшитому блестками поясу.

Они быстро шли по боковому проходу к сцене, держась стеклянной стены, за которой стояла ночь, полная цветных вспышек. Вдруг Шанелька поняла, там, на сцене, уже говорят на русском. Родной язык, будто стрелка, указал на говорившего, и, наконец, она увидела его. Асам. Асам?

Мужчина стоял перед микрофоном, сложив руки на богатом плаще, пестрящем узорами. Голову покрывала накидка, стянутая витым золоченым шнуром, на плечах плаща красовались эполеты с аксельбантами. Во всяком случае, Шанельке казалось, она верно вспомнила, как называются эти плетеные веревки, петлей спускающиеся на грудь.

— Мы рады вам, гости древнего Пуруджистана! Наши земли, которые мы вернули себе после долгой борьбы. Наши обычаи и наши прекрасные люди. Все рады вам, уважаемые гости! И чтобы вы забирали с собой прекрасные воспоминания о доблестном королевстве Пуруджистан, рассказывали друзьям про наши отели, наши фирмы и наши обычаи. Мы рады открывать первый новый фестиваль пуруджи, устроенный по древним обычаям.

Рука в золотом рукаве поднялась, указывая на толпящихся по сторонам претендентов. Те загомонили, красуясь и выпячивая груди.

— Вот честь и слава великого Пуруджи! Наши мужчины гордятся своей красотой. Своей силой. Своей отношение к прекрасным дамам, которые посетили нас. И надеюсь, приедут еще! Я, наследный принц королевства Пуруджи, Асам из рода Джабари Контар, прошу вас голосовать за лучшего истинного пуруджи, по номерам в руке каждого участника.

Он замолчал, снова складывая на животе руки и стараясь выглядеть величаво. Стоя внизу у сцены, Шанелька, кривя от неловкости лицо, смотрела на серьезную мину под ярким покрывалом. В голове вертелось снова и снова — о Боже, что же он такое несет… и еще — он что это — серьезно?

— Записки на ваши кресла, — приветливо, тоном учителя начальной школы, продолжил Асам, — вы ставите номер, и отдаете на подноси. Двенадцать самых истинных пуруджи станут выступать еще раз, чтобы достаться самым достойным, — тут он слегка поклонился залу, а в ответ раздались оживленные крики, — чтобы освещать для прекрасных пери всю праздничную ночь.

Когда крики стихли, он поднял перед лицом темный палец. Голос наполнился вкрадчивым обещанием:

— А главный пуруджи, истинный пуруджи великой принцессы Хеит Амизи…

В наступившей паузе оркестр поспешно сыграл какой-то местный туш и умолк.

— Выберет сама великая принцесса! Хеит Амизи!

Снова задудели дудки, загремели барабаны, деля на равные части ноющие ноты струнных. Занавес за спинами стоящих на сцене людей пополз в сторону, открывая возвышение, украшенное живыми цветами и огромными розами из блестящего шелка.

— А, — сказала Шанелька, вцепляясь в локоть Джахи, — о!…

На троне, распухшем подлокотниками драгоценного шелка, чуть выставив вперед ногу, укрытую складками темно-фиолетовой, цвета беззвездной ночи широкой юбки, уложив на колени одну руку, а вторую опустив долу, свешивая из пальцев низку мягко светящегося жемчуга, прямо держа туго затянутый шнуровкой стан и приподняв смуглый подбородок, сидела Крис. Убранные со лба черные волосы венчала ажурная диадема, в ушах сверкали длинные серьги, ложась на темный шелк платья. Лицо под блеском граненых каменьев было спокойным и непроницаемым.

Зал взорвался аплодисментами. Люди вставали, силясь получше разглядеть явленную им принцессу, хлопали, поднимали телефоны и фотокамеры. У самой сцены бегали, таская свои черные камеры, телевизионщики, пятилась, оглядываясь, журналистка в красном платье, держа перед лицом микрофон и быстро рассказывая в него, а другой рукой показывала на помост.

Шанелька сглотнула и повернулась к спутнику, ей нужны были объяснения, хоть какие-то. Он знал? Со своими намеками и легендами о путешествиях крови, поклонами в сторону Крис и мягким рыцарством. Знал!

Но выражение лица истинного потомка рода пуруджи говорило о другом. Покрывало свалилось, показывая полуоткрытый рот и полное изумления лицо, лоб, сморщенный над поднятыми бровями.

Не меняя выражения, Джахи медленно повернулся, глядя на Шанельку с таким же вопросительным изумлением, с каким она смотрела на него. И конечно, детский библиотекарь Нелли Владимировна сразу остыла, беря инициативу в свои руки.

— Ладно, — сказала, похлопав спутника по локтю, — ну, ты чего? Нормально. Главное, нашлась. Так? Давай, пусть они уже закончат свой цирк. И заберем ее оттуда.

Джахи что-то проклекотал, дергая рукой под складками черной ткани. Сверкнуло лезвие, уже над головой, с которой на плечи свалилось покрывало.

— О-о-о! — заорал рядом восторженный женский голос.

Дамы вскакивали, суя поближе смартфоны, сверкали вспышками. Дебелая рыжая женщина подскочила, суя конопатую руку под локоть разъяренного Джахи, прижалась, растягивая рот в улыбке. Камеры засверкали чаще.

Шанелька, продолжая приговаривать что-то успокоительное, отодрала толстухины руки от бока Джахи и потащила его к стене, закрывая собой от наседавших поклонниц.

— Нелька! — грянул над ухом сиплый голос, — ах, курвочка малая, ну блин, а я звоню-звоню, а оно сбрасывает. Нихера себе, урвала таки себе хлопца! Познакомишь?

Лаки, не дожидаясь ответа, сунула руку лопатой, тыкая Джахи куда-то в грудь, засмеялась, оглядываясь на толпу подружек. Те, разрываясь от любопытства, подпрыгивали, глядя то на сцену, где выступали пурушики, извиваясь под дудение оркестра, то на Джахи, прикрытого Шанелькой.

— Драсти! — орала Лаки, — Лариса меня зовут. А ты? Имя как? Нелька, он что, вообще по-человечески не умеет? Или как, сразу в койку, да? И правда, чего зря пиздеж разводить. Ахахаха!

— Лаки, — воззвала миниатюрная брюнетка в платье шириной с пояс для чулок, — та пошли, нам же квитки отдать!

— Так, — грозно сказала Лаки, взбивая рыжие кудри, — тут стояла, поняла? И чтоб никуда! Ты Криську нашла свою? Где ее черти носили? Что?

Она повернулась к сцене, посмотреть, куда одновременно повернулись ее собеседники. И, открывая рот, хлопнула по нему ладонью, топыря пальцы с цветными ногтями.

— Ах-ре-неть! Как я не узнала-то? Крись? Кристина! — последнее слово пронеслось над толпой, заглушая скороговорку микрофона, — Криська! Балда! Ты шо там? Ой, девки. Да это ж моя Кристинка там. Принцесса которая!

Маша длинными руками, Лаки бросилась к сцене, от которой ее немедленно оттащили секьюрити, и напрягая бицепсы, вернули в угол. Багровая Лаки ни капли не расстроилась, шумно выдохнула, натягивая на кружевной лифчик сползшее почти до пояса декольте.

— Короче, Нелька. Мы с бабами всю ночь гудим в этой, как ее. Пустынной звезде. Там кабак в боковом крыле. Поняли? Если потеряемся, вы мухой туда. А я…

Она ликующим жестом вскинула над головой сумочку.

— Не знаю, кого там выберет твоя Криська, чтоб самый главный. А я себе выберу не хуже. Лимимби у меня хоть жопой ешь.

— Что? — Шанелька продолжала прикрывать Джахи, который за ее спиной безмолвствовал.

— Деньги, — снизошла Лаки, — на китайском — деньги. Чао! Таська! Таська, а ну, не трожь мой билетик! Я уже иду!

— Что? — снова спросила Шанелька, на этот раз обращаясь к Джахи.

— Смерть, — мрачно ответил тот, опуская руку с кинжалом, — я говорю, смерть. Рука истинный пуруджи. Не дрожит. Никогда.

Шанелька беспомощно оглянулась, пытаясь сообразить, что делать. Представление еще идет, и мальчики извиваются, изо всех сил демонстрируя свою истинность. Сможет ли бедный Джахи выдержать весь цирк, минута за минутой?

— Пойдем, — она схватила его за свободную руку и потащила обратно к выходу, — и ножик свой спрячь. Пожалуйста! Успеешь еще помахать.

За дверями, снова проскочив мимо теле-мальчиков, устрашенных яростным взглядом Джахи, она поставила спутника у стены, путаясь в длинном подоле накидки, побежала за легкими стульями. Поставила так, чтоб издалека в проем видеть кусочек сцены.

— Садись. Ждем тут, ладно? А когда будет конец, подойдем снова. Как думаешь, долго это вот? Все это?

— Нет, — сказал мрачный Джахи, немного успокаиваясь. Сел, спиной к выходу, чтобы не видеть сцену даже издалека, — это отдых. Развлечение. Все должно быть не длинное время.

— Логично, — одобрила Шанелька, тоже садясь и вытягивая усталые ноги.

— Это не мои слова, — поспешно оправдался Джахи, суя кинжал в ножны, — Асам говорил очень много. Когда думал. Думали вместе. Эх…

Возглас вырвался сам, и Джахи понурил голову, видимо, вспоминая. Потом поднял на Шанельку серьезные глаза.

— Мы… Я и Асам. Большая дружба. Большая мечта. Сначала, да? Мы имели много беседы ночью. Много ночей в аннуке. Кальян, табак и кассан для прозрачного ума. Мы вместе делали наш архив. Много бумаг мы собирали по всему Пуруджи. И думали, когда снова будет Пуруджистан. А потом. Асам хотел, чтобы все шло, как в Египет, как с туристами. Отели, вояжи. Фестиваль пуруджи.

Он усмехнулся, кладя на колени руки, сжатые в кулаки. Ударил кулаком по колену.

— Я говорил. Ты хочешь, как все, так? Как вокруг! Я говорил. Пуруджи умрет. Будет смерть тому, что написано, что говорят нам отцы. И отцы их. Если как все. Ты поняла, я говорю это?

— Да, — Шанелька смотрела с жалостью, мысленно видя все эти споры, в которые превратились мечты, споры, которые развели бывших друзей и продолжают разводить.

— Он смеялся. Он говорит, ты Джахи, ты молодой, чем я, но ты старик. Я — новый. Я знаю современность. Это Асам говорит, — пояснил и продолжил, — но я знал. Я имел моя правда. Правда истинных пуруджи и правда Хеит Амизи. Правда те стихи, которые я не успел для вас читать. Когда жизнь была сказка, не написанная, она была такая! Нельзя убивать такая жизнь! Так?

— Да, — Шанелька кивнула. Но подумала о том, что Крис не согласилась бы с Джахи полностью, как сама Шанелька готова согласиться с ним. Место сказки, сказала бы ее прагматичная подруга — оно в сказке. И если деньги помогут поднять благополучие страны, то их нужно заработать. Правда, вряд ли ее подруга поддержала бы и Асама. Во всяком случае, зная заранее, во что именно превратится древняя сказка о цветах, гордых пери и их сильных защитниках.

Джахи все говорил, подбирая слова, умолкал, задумавшись, и снова рассказывал, а Шанелька кивала, посматривая на далекую сцену и слушая краем уха, как ведущий выкликает номера дюжины везунчиков. Пусть выговорится, ему не просто станет легче, у него прояснится в голове и, конечно же, к моменту, когда великая Хеит Криси Амизи укажет принцессиным пальцем на главного пуруджи, Джахи найдет способ отстоять правоту, не размахивая кинжалом перед носом бывшего друга.

На сцене красавцы в шальварах медленно прохаживались туда и сюда, кланяясь в зал. И Шанелька вдруг вспомнила группу «На-На» из своей юности, их голые зады в разрезах таких же шальваров. С трудом подавила нервный смешок. Вот сейчас дюжина истинных кинется, с воплями про Фаину-на-ну, разбирать визжащих от восторга тетенек. Да, если бы не Джахи, они с Криси ржали бы конями, краснея от хохота, как Лаки.

— Ой, — она вскочила, подхватывая и комкая в руках накидку, — кажется, все. Пойдем, Джахи. А то опоздаем.

Красавцы уже спускались в зал, навстречу призывно протянутым женским рукам, которые трогали бедра, щипали за локти, поглаживали спины. Грохотала музыка, смешиваясь с криками и радостным смехом, и кто-то продолжал выкрикивать в микрофон совсем уже рекламные фразы о стоимости люксовых номеров и количестве бассейнов.

Подталкивая Джахи, Шанелька утвердила его на прежнем месте, где сцена смыкалась со стеклянной плоскостью окна. Отсюда им был виден блестящий цветным шелком трон, профиль Крис, ее утянутая платьем грудь и рука на подлокотнике. Ниже клонились друг к другу головы в покрывалах и тюрбанах. Члены президиума, машинально окрестила толпу на сцене Шанелька и усмехнулась. Все равно, что дома лицезреть президентскую рать, наряженную в косоворотки и лапти, с оркестром балалаечников по сторонам. Пристально глядя на профиль подруги, заклинала ее мысленно, да повернись же! Увидь нас! Неужели даже воплей Лаки Крис не услышала? Или не захотела слышать? Или решила, что Лаки, узнав ее, орет сама по себе?

— Самий истинный! Самий настоящий! Как говорит древний обичай Пуруджи!

Шанелька спохватилась, вслушиваясь и переводя взгляд на общую картину. Красавцы, изрядно уменьшившись в количестве, торжественно дефилировали у подножия принцессиного трона, важно показывая себя ей и смеющимся зрителям. Кланялись Крис, потом посылали в зал улыбки, полные обещания. Оттуда неслись крики, назывались номера и следом дамы вопили уже о деньгах. Но кивая и потрясая руками над головой в жестах благодарности за оценку, пуруши не покидали сцены, становясь полукругом, и вдруг, по микрофонной команде синхронно повалились на одно колено, склоняя головы и прижимая к груди правые кулаки.

— Хеит Амизи! — микрофон выкрикнул, пустив петуха, и после небольшого скрежета умолк, стихли дудки, оставив еле слышный рокот барабанов.

Крис встала, придерживая подол, чтобы не наступить. Опустила руку с жемчужными четками, медленно скользя взглядом по склоненным головам, бликующим в беспрерывных вспышках фотокамер. Отступившие на противоположный край сцены расписные члены президиума молча смотрели, как принцесса выбирает своего пуруджи.

А потом Крис подняла голову и, протягивая руку с жемчугом над полукругом полуобнаженных красавцев, указала на закуток, где стояли Шанелька и Джахи. Барабаны стукнули и умолкли. Лица подсолнухами поворачивались, вытягивались шеи, шепот волнами бежал по залу.

Не говоря ничего, Крис улыбнулась и кивнула, по-прежнему показывая на последнего потомка рода Халима Джахи. И осталась стоять.

— Ну, — сдавленным шепотом сказала Шанелька, толкая своего спутника к лесенке в углу, — давай же! Ну!

— Нет, — мрачно отказался Джахи, упираясь и гордо отворачивая лицо.

— Что нет? Люди смотрят. Джахи, ну плиз. Не позорь Криси, а?

Она замолчала, но всего на секунду. В конце-концов, десятки раз, год за годом, ей приходилось стремительно выталкивать на сцену забоявшихся грозных серых волков и зареванных снегурочек, перепуганных майских фей и дрожащих страшных пиратов. На утренниках в родной детской библиотеке.

— Солнышко, — ласково сказала Шанелька, — спаси ее. Только ты можешь. Ну, иди.

Джахи вскинул гордую голову и пошел, легко ставя ноги в мягких сапогах. Края покрывала колыхались, не поспевая за упругим шагом. Не глядя по сторонам, черной крылатой тенью миновал стоящих на коленах мужчин, и взбежав на возвышение, подал руку, склонив голову и тут же задирая подбородок, чтобы оглядеть притихшую толпу как можно высокомернее.

— Отпад, — оценила явление истинного довольная Шанелька.

Зал грохнул аплодисментами.

А потом все как-то переменилось, или же, решила Шанелька, с жадностью глядя на пару, стоящую посреди шумной круговерти, все верно сложилось, обретя истинный центр. Мужчина и женщина, молча и гордо, выше всех, кто кричал, смеялся и хлопал, стояли, касаясь плечами, опустив сомкнутые руки. И эти руки были, как их взгляды, обращенные друг к другу. Хотя смотрели они перед собой, не опуская глаз на цветную крикливую кашу. Зрители, вставая, хлопали, переговаривались, мигали без конца фотовспышки. Растерянно толпились у края сцены официальные лица, и там был свой небольшой центр, их взгляды были обращены к Асаму, вопросительные, ожидающие. А тот, закаменев, сцепил руки на животе, так что побелели костяшки смуглых пальцев. По лицу судорогами пробегали разные выражения, не успевая оформиться, и Шанелька зауважала нового лидера, который в секунды пытался решить, что делать с новыми обстоятельствами, не потеряв при этом лица.

Люди не успели соскучиться, группа официоза не успела как-то проявить вопросительное ожидание, когда Асам, решив, широко улыбнулся и расцепив руки, воздел их, разводя благословляющим жестом. Ступил к микрофону, по пути коротко и радушно одаривая улыбкой безмолвную пару.

— Хеит Амизи делала свой выбор! — пророкотал микрофон повтор фразы, сказанной сперва на английском, — истинный пуруджи рода Халима Джахи. Кхер хеб Джахи, хранитель королевские бумаги!

Радостный зал снова похлопал, уже с выжидательным интересом.

— Мы приглашаем всех на банкет Десерт Стар! Звъезда пустыни! Пожалуйста. Пожалуйста!

Руки заботливо меняли положение в сверкающих вспышках, указывая на выходы из зала. Будто Асам подгонял кур, казалось, сейчас начнет приговаривать какое-то местное «цып-цып» или «кыш-кыш», мысленно хихикая, представила Шанелька, пока члены президиума, переговариваясь, цветным ручейком утекали со сцены, оглядываясь на принцессу и ее пуруджи.

Асам, увидев, что жесты сработали, отвлекся от зала, повернулся и стремительно подошел к Джахи, становясь напротив и прожигая того тяжелым взглядом. На смуглом лбу под краем покрывала блестели капли пота. Шанелька, толкаясь, пробралась через суету теле-мальчиков поближе, пытаясь прислушаться, но залезать на сцену не стала.

Но к ее разочарованию Асам перешел на арабский, а может быть, на местный диалект, вываливая в лицо Джахи гортанные и шипящие фразы, явно не слишком ласковые. В какой-то момент оба схватились за пояса, но не продлили движения и кинжалы остались в ножнах. Наступила пауза, полная постороннего шума. И нарушая ее, не словами, Крис шагнула вперед, протягивая Асаму руку с низкой жемчуга. Тот с трудом оторвал от Джахи взгляд, мотнул головой, словно отказываясь от чего-то.

— Асам? — удивленно сказала Крис, — ты обещал мне.

— Ты, — парировал Асам, — ты обещал мне! Где выполнение?

— Обещала, — поправила Крис, сужая темные глаза, — и сделала. Теперь твоя очередь. Отдай мне бумаги.

Асам старательно засмеялся, расправляя плечи, уперся руками в бока. Шанелька вспомнила, ну да, так же вели себя торговцы в лавках, когда пытались поднять цену в десять раз от настоящей.

— Ты говорить, я принцесса. Ты сидеть на трон, церемония. Ты — выбирать для принцесса истинный пуруджи. Не этот! — согнутый палец уставился в черную грудь Джахи, — а тот, где выбирал народ. Ты ехать повозка вместе с пуруджи, чтоб слава цветы для вас! И сидеть на банкет! Я даю тебе бумаги. Все!

— Асам, — предварив имя длинным иностранным титулом, почтительно забормотал коротышка в ярких одеждах, подбираясь сбоку к спорящим, и дальше заговорил быстро, просительно, взмахивая толстыми ручками и указывая то на пару, то на выход.

— Джахи, — обратилась к партнеру Крис, — пожалуйста, Джахи. Я правда, обещала. Надо выполнить. Давай поедем в эту «Звезду»? И все.

Но тот покачал головой, все еще держа руку на серебряных ножнах.

— Анэ, ты не понимаешь. Я не могу. Истинный пуруджи — тень небесной принцессы Хеит Амизи. Тень. Ты смотрела портрет. Я хотел читать тебе стихи. Перевод.

Шанелька снизу очень грозно глянула на Асама, который при упоминании о стихах демонстративно фыркнул. Но тот взгляда не увидел.

— Я сижу рядом с Хеит где люди, много люди. И я тогда не пуруджи. Я просто обычный человек. Конец. Навсегда. Ты можешь дать приказание. Так. Без возвращение. Я исполняю.

— Джахи… — снова начала Крис.

Но тут Шанелька перебила ее, выкрикнув снизу и отбегая к лесенке, чтобы выбраться на освещенную сцену.

— Нет! Криси, нет!

Все еще держа на весу подол платья, она встала рядом с Асамом, без нужды легонько отпихивая его плечом.

— Я поняла. Так нельзя. Ты понимаешь? Если Джахи сядет с тобой рядом, в повозку эту дурацкую, и там, на банкете, как вот хочет Асам, то он нарушает клятву пуруджи. Так?

Она обратилась к Джахи его же уточняющим словом. Тот склонил голову, соглашаясь.

— Вот! Он жил и был последним истинным пуруджи. А если сегодня все изменится, не будет уже ничего, понимаешь? Будут только эти вот, фаина-нанана, полуголые, для бабья. Ты не можешь так поступить, из-за какой-то Ираиды и ее… ее… капризов. Или из-за денег. Прости. Я не должна, я сгоряча, ладно, ну ты понимаешь. Если бы просто. И так уже — Хеит нету, и нету королевских цветков. И вообще скоро — одни только бумажки на полках. Из-за этого вот тоже, — внезапно разозлившись из-за своих же слов, Шанелька дернула подбородком в сторону язвительно ухмыляющегося Асама.

— А пока — оно все живое, — упавшим голосом закончила она, не понимая, удалось ли вслух выразить то, что вдруг щелкнуло, распускаясь внутри, это вот понимание хрупкости происходящего, его мимолетности, и собственное желание поддержать, не как делают пластику дряхлым кинозвездам, а — оберечь редчайшее, позволяя ему прийти к завершению не существования, а всего лишь очередного витка. Не растаптывая более мелкими и от этого такими тяжелыми причинами. Капризы далекой старухи, возжелавшей похвастаться королевской кровью. Или — ее деньги. Или деньги инвесторов, что будут вкладываться в инкубаторы для выращивания прелестных пурушиков, таких — декоративных, кукольных. И что для этих суетных причин — загадочная связь тени и света? — Внешнего и тайного, женщин и их мужчин, а еще — цветов, принадлежных им, которые уже утеряны и остались только в легендах.

Воцарилось молчание, отдельное от деловитых выкриков и грохота приборов за спинами четверых.

Шанелька умоляюще переводила взгляд с подруги на ее спутника. Открыла рот, еще не зная, какими словами продолжить, но тут Крис кивнула, опуская протянутую к Асаму руку.

— Ты права. Мне нужно переодеться. Пойдем отсюда.

— А бумаги? — растерялась Шанелька.

Теперь она смотрела на стоящего рядом Асама, а тот, напустив на лицо равнодушно-презрительное выражение, разглядывал что-то за плечом Крис.

— Пошли, — Крис двинулась к краю сцены, шурша тяжелыми юбками.

Шанелька послушалась, Джахи легонько подтолкнул ее вперед, и, занимая место чуть позади со стороны Крис, пошел следом, держа руку на кинжале. Тень, вспомнила Шанелька старое фото. Теперь у ее Криси есть безмолвная тень, защита и оберег.

На улице было неожиданно жарко. Ночной воздух, насыщенный электрическим светом, казалось, конденсировал его в жаркую влагу, окутывая неподвижные стволы пальм и ярко освещенные дома, сверкал каплями на людской толпе, фланирующей по мостовой и тротуарам.

— Мы куда? — добившись своего, Шанелька сильно упала духом, каясь в том, что своими речами разрушила столько дней поисков и работы.

— В «Звезду» эту. У меня там номер, мерси президенту Асаму, — Крис споткнулась и Джахи тут же поддержал ее под локоток, — и тебе мерси, хеб. Ты что, теперь все время будешь за мной бродить в этих своих ночных покрывалах?

— Нет, — Джахи убрал руку и снова пристроился в аръегарде, — твои приказы, анэ. Когда ты говоришь, Джахи, я хочу, Джахи исполняет.

— Угу. Заметила уже. Исполняешь… Ладно, шучу. Нам нужно все обговорить. Переоденусь и устроим военный совет. Втроем. Подумаем, как выцыганить документы у нашего президента. Ты чего радуешься?

Шанелька попыталась согнать с лица широкую улыбку. Вот нафига Криси воин, что следует по пятам, когда она сама — тот еще вояка! Не упала духом и уже прикидывает, что делать дальше.

— Я за тебя волновалась, — ответила правду, но несколько другую, — ты пропала, и вот мы опять вместе. Улыбаюсь, да.

— Я все расскажу, — пообещала Крис, входя в прохладу большого холла, где растений было в десять раз больше, чем на каменных улицах.

Глава 15

В номере гостиницы стояла внутренняя тишина, подчеркнутая невнятным шумом, что наплывал из нижнего банкетного зала огромного ресторана, карабкался по лестницам и стихал, увязая в ковровых покрытиях на паркетном полу коридора. Большое французское окно выходило во внутренний двор, и бассейн, расположенный ниже, бросал голубые отсветы на белый потолок, украшенный строгой геометрической рамкой по периметру. И вообще тут было прохладно и хорошо. Хотя, решила Шанелька, обследовав обе комнаты — гостиную с пухлыми креслами у стеклянного стола и спальню с большущей кроватью под балдахином — не так хорошо, как в аннуке райского сада Джахи. Здесь, конечно, сплошное барство, думала она, проходя вдоль полностью зеркальной стены к еще одному зеркалу напротив кровати, где на столике стояла батарея флаконов и вазы с цветами, а в углу мягко светилось матовое стекло, скрывающее элегантную ванную комнату с кучей всяких прибамбасов, и не сравнить со спартанской обстановкой гостевого коттеджа или с маленьким гостиничным номером в лабиринтах дома-горушки, но — столько людей… По коридору временами топали или пробегали, с криками и смехом, и всякий раз Шанелька напрягалась, боясь — вот сейчас постукают в белые резные с позолотой двери, войдут, что-то там выясняя. Никак не ощущала она тут себя защищенной. А надо бы, чтоб нормально работала голова.

Из спальни она вернулась в гостиную, села, рассматривая под ледяной столешницей собственные ноги в сандалиях, укрытых складками изумрудного шелка. Пошевелила пальцами. Откинула голову на высокую спинку кресла, но тут же выпрямилась — с балкона вошел в комнату Джахи, не забыв плотно прикрыть стеклянные двери, чтобы оставить снаружи плеск и вопли ночных купальщиков. Уселся напротив, кладя изящные руки на подлокотники и закидывая одну ногу на колено другой.

— Джахи… — Шанелька еще в коридоре вспомнила о пакетике с незивестными семенами и теперь не могла отделаться от мысли о них. Нужно спросить. И отдать. Объяснить, как вышло, что она расковыряла архивную вещь, выпотрошила тайник, да еще нарушила целостность старинной упаковки, поступив совершенно по-варварски с точки зрения исторически-архивно-реставраторской.

Но тут в сумрачной гостиной прибавилось света — из ванной комнаты вышла Крис, с влажными волосами и уже в обычной своей одежде — в том самом длинном строгом платье из черного льна, открывающем смуглые плечи. Прижимая к затылку полотенце, прошла к шкафам, отвела темную панель, открывающую нутро холодильника, заставленного бутылочками и упаковками.

— Голодные? Можем пожрать, пока Асам не снял меня с довольствия. Или сразу кофе?

— Кофе, — кивнула Шанелька.

Джахи поднялся, подходя, осмотрел встроенные шкафы, занимающие полстены. Крис сдвинула другую панель, включилась подсветка, показывая кофейные полки с рядами турок, стаканчиков, колб и на отдельной столешнице — массивный резервуар с кнопками на нержавеющем боку, до половины наполненный песком.

— Пусть анэ даст позволение…

— Джахи, ты меня убиваешь, — Крис вздохнула и ушла к столу, села в кресло, где до этого сидел он, расслабилась, так же вытягивая под стол босые ноги. Но по лицу видно было — веселилась тихонько.

— Криси, — лениво призвала подругу к ответу Шанелька, — ну? Давай уже, поведай, как тебя похитил настоящий принц. А я буду рассказывать детям и внукам.

— Ну, положим, Тимке твоему не до принцев, у него там несравненная Лилечка.

— Ты у него всегда на первом месте. Свистнешь и Лильку свою забудет. Но ты не свисти, а то как мы будем, разбираться, кто кому кем.

— Не умею я. Свистеть. Погодь, пусть хеб сядет и начнем делиться инфой.

Они замолчали, слушая уютное звякание и шипение, и шум, который не мог преодолеть пару этажей и толстые двери. Шанельку временами клонило в сон, внезапно, будто захлестывало волной, и она пугалась, что голова стукнется о стекло, но тут же сон улетал, оставляя в голове ледяную прозрачность. Нервы, решила она, ерзая и стараясь сесть поудобнее. И еще семечки эти дурацкие. Теперь придется виниться почти официально — перед двумя. Новой великой Хеит Амизи и ее истинным пуруджи.

На толстое стекло встали маленькие расписные чашки, рядом — высокие стаканы для чистой воды. Возникла плетеная плоская корзинка с печеньем. Шанелька поспешно взяла чашку, хлебнула, запивая черный густой напиток свежей водой. Что она себе мелет? Какая Хеит, если это ее подруга Крис?

Джахи подвигал креслом и сел, перед тем включив у стены мягкий боковой свет. И трое вопросительно посмотрели друг на друга.

— Я начну, — сказала Крис, держа на коленях чашечку, похожую на цветок.

И она рассказала о том, что видела Шанелька с внешней стороны, стоя на гребне пустынного холма с мобильником, который не хотел ни с кем связываться. Оказывается, и убегать было необязательно, Асам все равно приехал только за Крис, солгав, что за холмом в машине ждет Джахи. А, увезя на достаточное расстояние, поведал о существовании нужных бумаг. И обещал отдать коробку со старыми письмами, в обмен на сотрудничество.

— Он сказал, что мне нужно сыграть роль принцессы, на официальном мероприятии. Этот портрет, его знают и видели многие. Асам даже показал мне старую открытку, с принцессой.

Джахи кивнул, подтверждая ее слова.

— Он тоже сказал, я на нее похожа, сильно. И это будет очень хорошо, люди увидят. Мне нужно было всего-то посидеть на этом дурацком троне, выбрать себе полуголого мужичка, проехаться с ним по улицам Геруды и посетить банкет. Который сейчас там, в разгаре.

Она замолчала и трое прислушались к дальним крикам и музыке.

— Они сейчас там. Все. Уже типа неофициально, уже совсем для турья мероприятие. Я обещала побыть там до трех утра, после чего Асам отдает мне бумаги, чтобы я сделала копии, если найду то, что нам нужно. И все.

Допив кофе, она улыбнулась, поставила чашечку на стол.

— И тут явились вы двое. Ну, как я могла, выбрать какого-то пурушика, зная, что совсем рядом находится истинный! Хотя, конечно, мыслишка типа не заметить, была. Потом ахнула бы, ой, не заметила, ай-яй-яй.

— Но ты ее прогнала, — строго отметила Шанелька. И тут же снова вспомнила свой проступок. Криси — кремень. А от самой Шанельки — сплошные спотыки.

— Блин…

— Что? — поинтересовалась Крис.

Шанелька подняла страдающие глаза.

— То есть, если бы мы не помчались тебя искать и не ворвались бы в зал, то бумаги уже были бы. У тебя бы? А так…

Крис пожала плечами, потом засмеялась.

— А так вышла для тебя еще одна сказка, Нель-Шанель. И потом, ночь еще не закончилась. Вдруг мы придумаем, как выцыганить у Асама коробку.

Под вторую чашечку кофе Шанелька рассказала собеседникам о визите Лаки. И отсмеявшись, обе посмотрели на Джахи. Тот вертел чашку в тонких пальцах.

— Джахи, — спросила Крис, — можно личный вопрос? Даже два. Тебе сколько лет? И, я извиняюсь, конечно, если истинные всю жизнь посвящают своей принцессе, то откуда берутся потомки рода истинных пуруджи?

— Как вы, истинные, размножаетесь, — ее слышно пробормотала Шанелька, не удержавшись.

— Я хочу рассказывать все, — Джахи поставил чашку и выпрямился, — чтобы понятие… понимание приходило. Я жалею, что мой русский язык плохой.

— Хороший, — быстро возразила Шанелька.

— Нормальный, — согласилась с ней Крис.

— Тонкие вещи, — пальцы мужчины пробежались по воздуху, разыгрывая невидимые аккорды, — нужно для понимание. Так? Я не должен говорить быстрые слова. Поэтому я должен говорить их все.

— Ты выдаешь нам полный объем информации, — кивнула Шанелька, — чтоб мы видели общую картину.

— И сами решили, есть в ней что-то для нас, — тоже кивнула Крис.

— Картину? — уже знакомо переспросил дотошный Джахи.

— Вид, — Шанелька округло повела руками, — общий вид, вся история. Так?

— Так, — успокоился Джахи, повторил негромко, — картина. Общая картина. Да.

И стал рассказывать. Медленно, прислушиваясь к собственным словам, повторяя сведения другими словами, чтоб собеседницам стало яснее, что именно он имеет в виду. Шанелька, за долгие годы общения с малолетками привыкшая к нестандартным речевым оборотам, помогала, приводя в порядок рассказанное и временами уточняя снова и снова. А Крис, дождавшись итога, делала короткие записи, повернувшись к свету и держа на коленях раскрытый блокнот.

Красивая легенда о первых истинных отражала реальность и дополняла ее. Как отражаются береговые заросли в зеркальной, но подернутой рябью воде.

Женщина, носящая титул великой принцессы Хеит Амизи, могла быть любого происхождения, и потому принцессы Хеит не выходили замуж. Им незачем было хлопотать о продлении рода. А еще предложение стать Хеит получали женщины, уже вошедшие в возраст зрелости, успевшие пожить обычной жизнью и проявить себя. Юная девушка, объяснял Джахи, она колеблется между любовью и долгом, она может сегодня хотеть быть советником принца, а завтра — полюбить и завести семью с ребятишками. Многие юные девушки мечтали о судьбе великой Хеит, но намного меньше их оставались одинокими в двадцать пять — тридцать лет — возраст, когда у дома женщины останавливалась кавалькада всадников, что привозили приглашение на беседу.

«Угу, комментировала мысленно Шанелька, одна основная, и еще запасные, на случай, если что»…

— Довольно жестоко, — отметила Крис, когда Джахи добрался до возраста и конкурса на звание принцессы.

Тот пожал плечами.

— Но так идет выбор сильнейшая.

Избранная народом и принцем Хеит поселялась в отдельном небольшом дворце, имела право (или была обязана?) присутствовать на всех важных совещаниях правительства, но голос ее был совещательным, хотя на некторые решения она могла налагать временные вето. Чтобы мужчины остыли и еще подумали. Любой представитель правящей верхушки мог получить аудиенцию в доме Хеит, поделиться сомнениями, спросить совета и получить его.

— Сад, — сказал Джахи, указывая рукой за окно, — аннука и сад, вот место великой Хеит. Где архив.

Шанелька хотела ахнуть, но промолчала, по-новому мысленно пройдя дорожками райского сада, сбереженного потомком Халима Джахи. Там и сидела она. Хеит с портрета. Принимала в аннуке гостей, внимательно слушала, вникая. Потом они пили чай или такой же крепкий кофе. Говорили. Молчали, слушая птиц. И гость уезжал, обдумывать полученные советы.

И всегда за спиной великой Хеит находился ее соратник и защитник — истинный пуруджи принцессы, один из потомков семи родов истинных. Он был ее, да, наверное, в первую очередь — другом.

— Пятнадцать, — сказал Джахи, помогая себе плавными жестами ухоженных рук, с которых падали складки черного шелка, — пятнадцать лет совершается, и мальчик имеет право быть пуруджи принцессы. Служит великой Хеит столько, сколько имеет ее позволение. Когда пуруджи станет сорок пять лет, он уходит. Для семьи, для продолжения рода. Передать знания сыну. Сынам. Для чтобы служить следующая Хеит.

— Интересно, — Крис покачала под столом босой ногой, глядя на серьезное лицо, обрамленное черной бородкой, — то есть, пуруджи принцессы мог быть моложе ее в два раза. Или еще больше.

Джахи кивнул. И Шанелька с удивлением заметила — в тщательно подстриженной бородке мерцают стальные нити.

— Когда последняя великая Хеит имела возраст пятьдесят лет, ее пуруджи — двадцать пять. Он писал ей стихи, потом. Анэ Шанель находила их в бумаги, в… — Джахи затруднился с называнием предмета.

— Бювар, — кивнула Шанелька, — это такая папка для письменных принадлежностей и уже написанных документов. Значит, те листки, это стихи, которые молодой пуруджи писал своей Хеит? Почему? Нет, я понимаю, я хочу спросить, зачем он писал их, если они все время были вместе? Это такое проявление чувств? Или так принято?

Поняв, что Джахи не успевает за вопросами, махнула рукой, готовая просто слушать дальше. Но тот развел руками, широкие плечи приподнялись.

— Я не знаю, анэ. Письма пуруджи это новый документ, для меня, я сказал все, что я знаю. Про Хеит и пуруджи Хеит. Но я знаю, они посланы. Письма, так? Не записка. Не листы. Там начало слов — моя Хеит. Конец слов — время письма. День месяца. Тисяча девятисот тридцать два. И — три.

— А что там? — спросила Крис, подвигая к себе мобильный и проверяя время, — в этих письмах? Только стихи?

Шанельке стало немного неуютно, вот — уже час ночи. Через пару часов веселье закончится, Асам исчезнет в своих правительственных делах, и им придется надеяться, что новый президент соизволит принять их и выслушать, а судя по его свирепому лицу, вряд ли он пойдет навстречу по доброте душевной.

— Я говорил. Стихи. Я не могу помнить их сейчас, но могу читать и переводить. Когда снова вижу.

Помолчав, вспомнил о неотвеченном вопросе:

— Сорок. Мой возраст — сорок один. Я могу быть пуруджи Хеит последние четыре года. Когда я имею возраст сорок пять лет, я становлюсь обычный человек. Мужчина. Семья. Отец сына. Сынов. И дочери.

— Я думала, тебе лет тридцать! — Шанелька по-новому смотрела на смуглое лицо, отмечая тонкие морщинки от уголков глаз, вертикальные линии вдоль скул, ну да — чуть более резкие, не исчезающие вместе с улыбкой, как то бывает у молодых мальчишек. И такой гладкий, чистый лоб в обрамлении темных коротко стриженых кудрей, а в них тоже — если всмотреться, просверки седины, еле видные.

— Надежда хранит молодость, — неожиданно совершенно правильно изрек Джахи, и сразу мягко улыбнулся, по своему обыкновению, будто говорил — можете считать это просто шуткой.

Крис молчала. Шанелька умолкла тоже, пытаясь справиться с круговоротом образов и картинок. Мальчик, листающий старинные толстые книги, юноша, думающий о той жизни, какая могла быть у него, но ее нет. Молодой мужчина, принимающий решение, скорее всего — тайное, невысказанное. Или знаемое старшим другом Асамом, который спорит, удивляется, возможно — слегка издевательски, а может, и не слегка. А еще, ведь наверняка — девушка, сердце которой отдано вежливому красавцу, и она не знает, что выбор ее пал на безнадежного романтика, который главным в своей жизни сделал надежду. И вот, почти на исходе отпущенного традициями срока…

Она чуть повернулась, незаметно взглядывая на подругу и пытаясь понять, что там себе думает новая, первая после столь длинного перерыва, принцесса Хеит. Но ничего не смогла прочитать на смуглом лице. И вздрогнула, когда Крис спросила:

— На снимке, который мы нашли, стоит дата. Тысяча девятисотый? А ты сказал, когда Пуруджистан развалился, Хеит было? Подожди, я посчитаю… Пятьдесят восемь, получается, в тридцать четвертом. Так? А ее пуруджи, значит, на двадцать пять лет младше.

Она побарабанила пальцами по колену, хмуря темные брови. Вскинула на Шанельку глаза.

— Не могу сообразить. Давай запишем.

На стол легла салфетка, три головы сблизились, следя за движениями шариковой ручки.

— Нам нужен тыща тридцатый. Год рождения Идочки. Хеит в том году было сколько? Пятдесят четыре. До-пус-тиммм. А Халима Джахи — двадцать… девять? Нам это что-нибудь дает?

Ручка постукивала по линии с датами поверх точек. Под линией Крис провела вниз стрелочки, обозначая их буквами — А, Х, И. Амизи, поняла Шанелька, Халима. И — маленькая Ираида.

— Великая Хеит была принцессой Хеит у принц-правитель, — немного удивленно ответил Джахи об очевидном на его взгляд.

— Вот как, — ручка продолжала постукивать по мягкой бумаге с выдавленными розочками, — и значит, наша Еления могла быть с ней знакома.

— А, — кратко высказалась Шанелька, ловя за хвост мелькнувшую мысль.

Двое повернулись к ней с ожиданием.

— Хочу в архив, — виновато объяснила та, — там надо. Я рисунки нашла. Но мне нужно, чтобы мы все сели и посмотрели. Вместе.

— Почему? — удивилась Крис, — что в них такого?

— Они детские. Без толку рассказывать тут, надо смотреть.

Крис кивнула.

— И хорошо бы добавить ко всему этому коробку Асама. Я ее вожделею прям.

Шанелька встрепенулась, прислушиваясь к волнам шума и музыки. Колеблясь, посмотрела на собеседников.

— Я конечно, не знаю, может, это все ерунда. Но там сейчас Лаки. Бушует. Вожделеет, я хотела сказать.

— Хочет, — быстро перевела для Джахи Крис.

— Что хочет? — удивился тот.

— Да все подряд, — дополнила Шанелька, — в основном, голых пурушиков. Не перебивайте. Она ну… она такая, энергичная дюже. И без комплексов. Может, ее попросить?

— Чтоб завожделела Асама, м-м? — Крис с сомнением покачала головой, — видела я, как она на сцену кидалась и как ее сесурити унесли.

— А что нам терять-то! Ну и еще… — Шанелька вдруг преисполнилась уверенности, — она говорила, что держит спортмагазины. И что это она тут Лаки, а дома — крутая бизнесвумен Лариса батькивна. Ну, понимаете? Асаму что нужно сейчас? Переговоры всякие и контракты. А Лаки что нужно?

— Побольше пурушиков, — фыркнула Крис, но тут же кивнула, — ты права. Только не Лаки, а Ларисе Батькивне, если она готова посреди банкета все бросить и превратиться из кареты в тыкву.

— Если б не была готова, — возразила Шанелька, — фига в кармане у нее была бы, а не спортмагазины. Джахи, прости, мы тебе сейчас растолкуем.

— Этот язык — русский? — на всякий случай уточнил Джахи.

— Гм. Неформальный русский, — улыбнулась Крис, — разговорный.

Она поднялась, взбивая почти высохшие волосы.

— Готовы? Пойдем, что ли, сталкивать лбами романтику с бизнесом!

* * *

В огромном нижнем зале, куда спускалась помпезная парадная лестница, увитая тугими гирляндами воздушных шаров и уставленная вазонами с чудовищно яркими цветами, веселье, как и положено ранним утром после насыщенной ночи, расслоилось на множество отдельных праздников и праздничков, некоторые были в самом разгаре, другие, судя по уроненным на скатерти головам, угасали.

И шум тут тоже качался отдельными кусками, разбросанными, как дымы на потухающем пожарище — где-то черные клубы, а где-то уже тонкие еле видные струйки. В центре за десятком стихийно сдвинутых столиков шла мирная беседа, в одно лицо — оратор жестикулировал вилкой, сползая на стуле все ниже, а прочие, хоть и повернулись к нему, кивая, но тихо жужжали свое, перекидываясь негромкими словами.

Где-то кто-то пел, прерываясь, чтоб засмеяться, в углу внезапно ругалась русская женщина:

— Всю душу мне вынул! — орала, поставив локти на стол и обращаясь, как показалось Шанельке, в пустоту.

А нет, поняла она, увидев блики на плоском большом экране, по скайпу беседует.

— Совсем ты, Серега, козел! Поэл? Ка-зел. И и-ди-от. И мама твоя! Што? Да иди ты.

Дама привстала, нависая над экраном могучими сиськами. Шанелька, обходя столик, даже зажмурилась, представив себе картинку с точки зрения козла Сереги — надвигается эдакое, огромное.

Мимо протанцевали подряд три парочки, женщины радостно смеялись, вцепившись в голые талии партнеров, а те скалились, демонстрируя счастье.

— Ой, — Шанелька остановилась, потом вернулась к столику, где дама с вынутой душой совсем придавила Серегу грудью и плакала, утирая глаза салфеткой.

— Простите. А тут что — вайфай есть?

— Херай, — огрызнулась страдалица, шмыгнула. И вдруг, вероятно, сама вспомнив о вайфае, выкопала из-под груди айфон, закричала в экран, приближая к нему губы в размазанной помаде, — Сережа! Сережинька! Любимый мой! А я скучаю, знаешь как!

Шанелька содрогнулась, прогоняя следующую картинку, увиденную бедным Серегой, и поспешила догнать спутников. Те стояли в самом углу, полускрытые лестницей и беспорядочными пальмами, забросанными сдутыми шариками и мятыми бумажками. Осматривали зал, останавливая взгляды на особо шумных компаниях.

— Я ее не вижу, — сказала Крис.

— Слушать надо, — добавила Шанелька, — уж Лаки мы услышим, если она тут. Криси, а тут есть вайфай, оказывается.

— Асам, — Джахи указал рукой на роскошные столы в дальнем конце зала.

Там, среди полуразрушенных башен из бутербродов и фруктов, среди полупустых графинов и тарелок, забросанных салфетками, белело очищенное пространство, на которое два официанта как раз приносили кофейную перемену. Снимали с подносов полупрозрачные чашечки, блюда с пирожными и другими сластями, похожими на яркие безделушки.

Асам сидел, расстегнув верхние пуговицы парадного кафтана, кивал печальному соседу слева, который, роняя из папки бумаги, втолковывал что-то, суя на стол листки. И улыбался соседу справа, который, отмахиваясь от говорливой партнерши, подсовывал свежеиспеченному президенту диктофон, задавая вопросы и напуская на хмельное лицо подобающее выражение уважительного интереса.

За спиной Асама переминались с ноги на ногу усталые секьюрити, сдерживая зевки. А президент, деля внимание, кивал, улыбался и посматривал на экранчик лежащего на скатерти смартфона.

— Сейчас уйдет, — испугалась Крис, — смотри, поднимается уже.

И в эту секунду они услышали Лаки. Перекрывая чилл-аутную восточную музычку, из раскрытых во внутренний двор стеклянных дверей донесся визг и радостные хриплые вопли.

— Мусик, мать твою! Лови!

И следом — шумный плеск, словно бассейн внезапно встал на дыбы, обратившись в цунами.

— Девки-и-и! — визжала Лаки.

Смеялись «девки», орала довольная сибирячка, заглушая гортанные восклицания.

Асам поднял голову, да почти все в зале, кто не спал, обратили лица в сторону бассейна. Кое-кто зашевелился, вставая, явно возжелав продолжить веселье уже с водными процедурами.

— Джахи, — повернулась к спутнику Крис, — давай к Асаму, а мы с Нелькой… А? — посмотрела на выражение лица своего пуруджи и мгновенно изменила решение, — так, Нелькин, шуруй к воде, тащи Лаки на берег. А мы с Джахи задержим Асама. Только ты там, слышишь?

Она притянула подругу за локоть:

— Сумеешь ей быстро объяснить, чего надо?

— Я попробую, — Шанелька с сомнением шагнула в сторону воплей.

Вздохнула и пошла, колыхая изумрудный подол и вежливо улыбаясь сидящим.

Она не успела толком ничего придумать, оказавшись сперва у бассейна, где в беспорядке расставлены были шезлонги под зонтиками, а потом — рядом с трамплином для прыжков, откуда улыбнулась счастливой Лаки, еле разглядев ее в толчее бирюзовых волн и прыгающих, как мячики, черных голов. Нагнулась, держась за никелированный поручень, чтобы окликнуть купальщицу.

И оказалась в воде, погружаясь с головой, заорала, колотя руками и ногами по чьим-то спинам и коленям. Вынырнула, в общий хохот и вопли, поскользнулась на мускулистом боку, попавшем под сандалию, и снова ушла под воду целиком, пуская пузыри, рванулась в сторону белеющей стенки. И там, наконец, нащупала дно, встала, тряся мокрой головой и плюясь. Во рту щипало от хлорки, глаза горели, щеки пылали от ярости. Шанелька задергалась, вырываясь из чьих-то заботливых рук. И внезапно даже для себя проорала матерную тираду, такой силы и накала, что шум вокруг приутих.

— Колька, — раздался рядом грозный голос, — а ну брось, та не в воду же бросай, дубина, не трожь девочку, видишь, она тебя боится. Какая падла толкнула? А? Таська, ну сучища…

— Лорик, — запищала над мокрой Шанелькиной головой призванная к ответу Таська, та самая мини-брюнетка в утягивающем платьице. Шанельке были видны ее босые мокрые ноги с красными ногтями, — Лоричек, да я ж не хотела. Поскользнулася. Вы тут водой все изговняли, как слон нассал. Дите, с тобой все в порядке? Калам, подсади ж девочку.

Шанелька снова рванула руку, выдергивая ее из объятий Калама. Тот забормотал что-то, кланяясь и блестя мокрой черной башкой.

Почти ослепнув от бешенства и стыда, сама пробралась к трапу и вылезла, оскальзываясь на круглых ступеньках. Снизу подгребла Лаки, встала в воде, вытирая широкой ладонью красное лицо.

— Ой, Нелечка, ну прости. То Таська паразитка, она со ста грамм уже косая, ноги не держат. Муська, дай девочке полотенце! Большое дай! Мое! Шо я купила сегодня! Нелечка, я щас.

Изящный, как черный леопард, Мусик, осклабясь в вежливой улыбке, бережно обернул Шанельку в огромное мохнатое полотенце, повел к шезлонгу, усадил, суя под спину подушку. Пал на колени и, принимая, как драгоценность, мокрую ногу в раскисшей сандалии, стал расстегивать кожаные ремешки, взглядывая Шанельке в глаза и улыбаясь.

В соседний шезлонг плюхнулась мокрая Лаки, облепленная очередным золоченым платьем, зафыркала, снова утираясь ладонями и пытаясь сделать серьезное лицо.

— Б-линн, ну девки, понажирались в драбадан, а? Ты как? Живая? А Криська твоя где? Вы прям молодцы, что пришли. Щас квакнем, чтоб высохла, и в зал, или давай, тащи сюда. Мы и ее…

Она прихлопнула рот ладонью и захихикала, кося над пальцами совершенно пьяными глазами. Шанелька выпрямилась, прижимая к мокрой груди рыхлое полотенце. И тут же Лаки исчезла, перекрытая мускулистым животом и грудными смуглыми мышцами, а перед носом Шанельки замаячил бокал с чем-то янтарно-игристым.

— Эй, — ладонь Лаки смачно шлепнула смуглое бедро рядом с утянутыми стрингами, — а мне?

Откидываясь, чтоб увидеть ее за склоненной мужской фигурой, Шанелька возразила, торопясь и отводя в сторону бокал:

— Нет. Не надо, подожди! У меня дело, важное!

— А, — сказала Лаки, хватая бокал и в один глоток выливая в себя половину содержимого, — ык… эх… Нормально, все равно я ужратая уже. Давай, рассказуй.

Поодаль завизжала Таська, топчась в стайке хохочущих дам у металлического трапа. Лаки легонько толкнула услужливого пурушика, мотай, мол, к веселью. И подалась вперед, упирая руки в колени. Моргнула, сводя косящие глаза.

Шанелька с сомнением смотрела на веселое лицо под мокрыми рыжими прядями. Но, вздохнув, рассказала, стараясь — коротко и внятно. Насчет Асама и зажиленной им коробки.

— Не отдает? — уточнила Лаки, — вот же гад какой. А я чо должна?

— Ну… Ты может, могла бы… пообещать ему чего. Контракты там всякие, горы золотые. В смысле, туристы. От вас. Сюда.

Шанелька отчаялась и замолчала. Бизнес был для нее территорией совсем неведомой. И как донести ужратой, по ее собственному выражению Лаки, смутные предложения, в каких терминах, чтобы та поняла?

Но Лаки вдруг кивнула и засмеялась с довольным видом, откинулась, потирая мокрый золотой трикотаж на коленках.

— А все. Уже все. Дело — и в Африке дело. Все, шо надо, мы с его советом уже об-сказали, и даже подписали кой-чо. Пока больше не слупишь.

— Блин… — у Шанельки от злости защипало глаза, она резко провела пальцами по ресницам, не заботясь уже, как выглядит. Прикусила губу, чтоб не дрожала.

Лаки внимательно осмотрела ее, продолжая потирать колени.

— Ревешь, что ли?

— Хлорка, — сипло ответила Шанелька, пытаясь подняться и путаясь в полотенце, — ладно.

Рука нащупала ремешок маленькой сумочки-косметички. Шанелька дернула ее на колени, раскрыла, выливая изнутри порцию хлорной водички. Всхлипнула, шаря в мокром нутре, где выскальзывали из пальцев, уворачиваясь, пудреница, футлярчик с помадой, мобильник… пакетик, выпавший из тонкого полиэтилена прозрачного файла.

— Черт! Да как же!

И тут она поняла, сейчас разревется, позорно, как первоклашка, с воем и топаньем ногами. Погасший телефон, насквозь мокрый. И утаенный конвертик, который она — умная клуша — таскала с собой даже в косметичке, оберегая. Уберегла, угу.

— Закрой, — велела Лаки, возвышаясь над ней и хватая за локоть, чтобы помочь встать, — кошелку свою закрой щас же.

— Что?

Шанелька семенила, увлекаемая сильной рукой, сброшенное полотенце валялось на расписном кафеле рыхлой грудой.

— А ты совсем, что ли, не пила? — Лаки упорно тащила ее, а куда, того Шанелька не видела через подступающие слезы.

— Не-ет, — проплакала почти басом, упадая в жалость и презрение к себе, да что ж она такая неудельная, такая квочка…

— Тогда извини.

И в голове Шанельки взорвался небольшой, но очень яркий фейерверк, ослепив мокрые от слез глаза.

Возмущенная, она глаза сразу же раскрыла, задергалась, тут же кривя лицо — за ухом наливался и пульсировал очаг внезапной боли. Попыталась что-то сказать, проваливаясь ногами в пустоту и вертясь в чьих-то неумолимо крепких объятьях. Над головой почему-то качалась огромная люстра в хрустальных висюльках, в ухо, которое еще что-то слышало, врывались возбужденные голоса.

— Значит так! — кричала совсем рядом Лаки.

Шанелька вывернула голову, осматриваясь, как плененный зверь, наткнулась взглядом на суровое, но растерянное лицо Асама, потом увидела обнаженное плечо и выпуклую грудь, в которую ее тут же ткнула носом сильная рука.

— И как я своих привезу? Если у тебя, у вас тут! Никакой техники безопасности! Девочка только подошла, трезвая, промежду прочим. Как стекло, трезвая! Шо? Дунуть надо? Проверить в смысле? Так давай, а где у тебя тут медики дежурные? Она башкой уебенилась об эту перилу железную! Вон, смари, шишка за ухом!

Та же рука парикмахерским жестом повернула Шанелькину голову, демонстрируя ухо, в котором звенело. Мелькнуло перед растерянными глазами крупным планом разгоряченное лицо и голос Лаки прошипел:

— Лежи! Тихо!

Поняв, наконец, что от нее нужно, Шанелька обвисла на сильных руках. Застонала еле слышно, потом, в паузе, погромче.

— Мисс Лаки, — голос Асама журчал, но бархат не мог скрыть напряжения, — мы понимать, все понимать, но вы понимать тоже! Праздник. Длинная ночь. Люди все…

Он умолк, подыскивая слова.

— О, очнулася. Нелечка? Неля, ты как? Плохо тебе, да? Ты не переживай, Криська уже вызывает скорую. И звонить в посольство. Будем.

— Зачем посольство, — нашел наконец слова президент, огрызнулся на чью-то иностранную скороговорку и снова обратился к Лаки, подпуская в голос меда, — мы имеем прекрасные врачи. Прекрасная помощь. Помощник меня будет тут скоро. Я сказал. Сказал — скоро, нужно скоро.

— Ну, — неохотно ответила Лаки, топчась и закрывая Шанельке обзор могучей спиной с нарисованным на платье тигром, — это уж как сама решит. Если решит, не возбуждать вопрос. Но вы же тоже ж должны понимать. Не за просто так.

Повисла пауза, прерываемая шумным дыханием и звоном в бедном Шанелькином ухе. А еще ей было слышно, как мерно стучит за атласной кожей сердце смуглого парня, который держал ее под спину и колени.

— Мы… — Асам помолчал, — мы имеем прекрасный номера люкс, для вас и друзей вас. Олл инклюзив десять дней, три человек. Четыре?

Какие десять дней, испугалась висящая Шанелька, какой люкс? Там дома Димка, наверное, уже с катушек слетел, пытаясь снова связаться с женой, у которой теперь вообще нет мобильного.

— Нет, — отказалась Лаки, ступая немного в сторону, и Шанельке стала видна Крис, за спиной которой возвышался молчаливый Джахи с рукой на кинжале, — а вот я слышала, спор у вас был. Насчет документов. Так я чего скажу… Ежели вы, мистер президент, порешаете полюбовно, так и я уговорю Нелю, чтоб иск не подавала.

— Лю… бовно? — Асам замялся, оглядываясь на стоящих полукругом за его спиной подчиненных, — я имею семья, хорошая жена. Я имею имидж. Для страна.

— Ой, ладно, — Лаки махнула рукой, — то так говорят, у нас. А хочешь, я вам на стажировку учителей пришлю? Аниматорами? А то сидите тут, нормального языка не разумеете. Я говорю, ты делаешь доброе дело. И мы делаем доброе дело. Что там было-то, коробка? Ты отдаешь коробку. Мисс Кристине. А мисс Нелька не обращается в суд.

При слове «суд» Асам перекосил лицо, но тут же разгладил морщины, кивая и улыбаясь. Потом сменил выражение на вежливо сокрушенное, развел руками, оглядываясь на спутников и те так же стали разводить руки, кивая согласно.

— Мое сожаление, мисс Лаки. Ценность для истории. Я могу иметь позволение для мисс Кристина видеть бумаги два… нет? Хорошо, четыре день.

Он показал пальцами, сколько это — четыре.

— Потом бумаги иметь место в архив Геруда. Навсегда. Где законное место для такие бумаги!

Продолжая держать руку с растопыренными пальцами, приосанился, подчеркивая важность своих слов. Крис едко усмехнулась, тут же сгоняя с лица усмешку. За ее спиной с печальным юмором улыбнулся Джахи, покачав головой.

— Кристина? Ну чо, хватит вам четыре день? — Лаки всем корпусом повернулась, выставляя свою лапищу с веером пальцев.

— Вполне, — ровным голосом отозвалась Крис, — а также — два номера люкс для моих друзей, олл инклюзив, пока мы с ними работаем. Бесплатно.

Я не хочу в люкс, мысленно снова вклинилась в беседу Шанелька, продолжая изображать ушибленную утопленницу, я хочу в сад, где аннука, а еще — в хоббичий домик над белым песком. И — домой!

— Друзей? — переспросил Асам, судя по тону, представляя нашествие еще группы Крис и Шанелек с истинными, прикрывающими их спины.

— Кого это? — ревниво вступила Лаки.

— Вас, — кивнула Крис, — тебя и Таську твою. Ну и кто там еще.

— Ой-й, Крисичка! Да ты ж моя золотая! Иди, я тебя обниму.

Лаки сгребла Крис в объятия, смачно целуя в щеки. Выпустила, протягивая руки к Джахи, но тот укрылся за принцессиной спиной, стараясь сохранять невозмутимость истинного.

— Ладно, — заторопилась Лаки, — чего стоим-то? Девке вон надо в койку. А ну, вдруг сотрясение мозгов? Муська, тащи ее к лестнице. Таська, выключай диктофон. Мистер Асам, пока-пока! Вот вам Кристина. Мисс Кристина, то есть. И ейный пурушик. Вы им коробку, а мы пока в номере подождем. Ирка! Зови официанта, я что-то жрать захотела.

Шанелька пошевелилась, но была наново прижата к широкой груди и поплыла в расступающейся толпе, качая висящими в воздухе ногами. Вокруг шли, толкаясь и переговариваясь, полуголые молодые люди, в глазах сверкало и вспыхивало. В какой-то миг, уже возносясь над толпой, несомая по ступеням помпезной лестницы, Шанелька вдруг поняла с ужасом, их же снимают. Фотают все, кому не лень. Но в ответ на ужас голова наполнилась новой порцией звона, и она притихла, покоряясь судьбе.

Глава 16

Все праздники кончаются одинаково, думала Шанелька, сидя, вернее, полулежа в мягком шезлонге, придвинутом к ажурной решетке балкона. Внизу, между широких пальмовых листьев мерцала вода бассейна, уже не такая яркая, как ночью — солнце вставало, заливая небо зеленоватой алостью, и так странно падали утренние тени, они всегда кажутся странными тем, кто привык полуночничать, просыпаясь уже в день, а утра оставляя слепой дремоте. Все предметы выглядят совершенно другими, утром, из-за того, что свет падает непривычно, укладывая свои собственные тени, и цвет его тоже другой. Погружаясь в зыбкий уют, и пытаясь не заснуть, Шанелька моргнула несколько раз, пристально всматриваясь: получше запомнить этот свет и эти странные тени. Живи я по-другому, думала сонно, а в кронах цвикали непонятные птицы, может быть, попугаи какие-то, живи я просто по другому графику, этот свет был бы привычным, а вечерний — странным. А еще, можно написать сказку, о принцессе, которая никогда не видела ночи, потому что заклятие погружало ее в сон, как только вечернее солнце касается горизонта, и просыпается она уже после рассвета, потому думает, что темнота — она только в углах или зарослях. И вдруг случается что-то, я потом узнаю, что именно, девушка сумела проснуться ночью. И заблудилась в собственном саду, не понимая, как выбраться на свет, который заснул сам, спрятался… Кажется, напомнила себе Шанелька, совсем засыпая, ты хотела обдумать насущное, а не спать, грезя новыми сказками.

…

— Надо ее в спальню перенести. Тут скоро шуметь будут.

Голос мягко шуршал рядом с ухом, так же мягко сильные руки обняли, приподнимая, прижимая к груди, где мерно билось сердце.

Шанелька улыбнулась с закрытыми глазами, обвивая рукой мужскую шею, чтоб не упасть в воду. Конечно, это то самое смешное задание — найти и поймать русалку — Дима ее поймал, вместе они выиграют конкурс, и так здорово висеть на его руках. Сейчас он скажет (уже говорил?) — ты не номер пять, Шанель. Ты — номер один.

— Я накрою. Она мужу хотела позвонить. Ну, проснется, свяжется.

Устроив спящую в спальне, Джахи и Крис вернулись в гостиную, там Крис уселась в пухлое кресло, похожее на белое облако, а ее пуруджи прошел к кофейной панели, зашуршал песком, двигая в горячем контейнере маленькие, будто игрушечные джезвы с резными ручками.

Наполнив чашечки, Джахи вернулся к столу, поставил их на расчищенный от бумаг пятачок, улыбаясь заботе Крис — та подняла и округлила руки, оберегая стопки пожелтевших бумаг. Взяла чашечку в ладони, устроила на коленях. Откинулась на мягкую спинку кресла, щуря уставшие глаза.

За последние два часа они втроем сумели только приблизительно рассортировать документы по датам, чтобы потом сесть и вдумчиво прочитать их, как можно более последовательно. Когда вовсе устали, вышли на балкон покурить и посмотреть, как медленно поднимается над замершей гладью далекой воды багровый диск солнца. И, доставив дремлющую Шанельку в спальню, вернулись обратно.

За распахнутыми стеклянными дверями вдруг зашуршало, потрескивая и щелкая. Мягко сверкая, воздух наполнился запахом свежей воды — в саду включились поливалки. Строгий мужской голос прокричал что-то, ему ответил ленивый, огрызаясь с насмешкой.

— Новый день, — Джахи подносил чашку к губам и снова опускал ее на колени, — «Десерт Стар» очень большой отель. Много людей. Много шума.

— Мы можем вернуться в архив? Я бы лучше там все посмотрела. И записи делать удобно. И ксерокс.

Мужчина кивнул. Конец черного покрывала свободной петлей свисал на грудь, обрамляя красивое лицо.

— Архив без людей сегодня. День праздника. Я буду идти, где стоит наш автомобиль. Так?

— Так, — кивнула Крис.

Оставшись одна в гостиной, допила кофе, задумчиво осматривая вынутые из большой картонной коробки бумаги. Ну, каков жук этот Асам! Или случайно так вышло, что они неделю копались во всяких счетах из прачечной и театральных билетах, написанных на чужих языках, а настоящее сокровище, касающееся Елении и ее маленькой дочки, хранилось совсем отдельно? Письма. Записки. Старые вытертые блокноты, сильно похудевшие от давным-давно вырванных листков. Детские рисунки и тонкие книжечки с картинками и выцветшими подписями. Журналы мод. Конверты без адреса, пухлые от сложенных вчетверо листков. И все это — на русском языке. То, что хотелось прочитать сразу — ловя общий сюжет, составляя цельную картину — читалось с трудом, так непривычно было всматриваться в рукописные буквы, начертанные несколькими разными почерками. Но если выспаться, знала Крис, а потом уединиться в хранилище, разложив бумаги на большом столе, приготовив свои инструменты — блокноты, чистые листы, карандаши, ручки и закладки, стикеры, прозрачные файлы и временные папки…Лампы с подсветкой на увеличительном стекле. Смартфон с хорошей фотокамерой. — То пары дней вполне хватит, чтобы все это внимательно прочитать, делая записи. И пусть дисциплинированный Джахи запрет их в хранилище, чтоб никаких соблазнов.

Беря со стола маленькую фотографию с обломанными краями, Крис улыбнулась. Вот он — главный на эти дни соблазн. Сейчас больше всего ее волнует оживающая история, пожелтевшая от времени, с истертыми буквами и обломанными краешками. А что говорить о Шанельке, по глазам видно — полна через край.

С фотографии на Крис смотрел мужчина лет пятидесяти, чисто выбритый, с небольшими усами над полной верхней губой. Короткие волосы такого же оттенка, как усы, блестели от чего-то парикмахерского, бриллиантина, предположила Крис, или — бриолина? — наказав себе точнее вызнать, что это за средство и когда применялось. А глаза — светлые, пристальные, с черными точками зрачков. Мужчина был несколько странно усажен — боком к фотографу, так что сильно повернутое лицо получилось над вздернутым напряженным плечом, обтянутым пиджачной тканью в еле видную полоску. Казалось, обернулся на чей-то зов.

На обороте наискось мелкими буковками, слитыми в кружевную вязь, было написано: Ленни от Леона, да будем мы живы и счастливы, детка моя.

Даты на снимке не было.

— Шанель? Нелькин? Ты Димке будешь звонить? Джахи машину пригнал.

Шанелька с трудом приоткрыла глаза. В полумраке спальни на фоне светлых занавесей балдахина склонялась над ней темная голова Крис. Ворочаясь и натягивая до плеч простыню, ответила невнятно:

— Потом. Я спать.

И улетела гулять по дивному саду, полному высоких стеблей с клонящимися долу огромными цветками, похожими на царственные лилии. Тут было прекрасно. Славно. Медленно идти, проминая босыми ногами мягчайшую бархатную травку, пока кто-то заботливый поддерживает под локоть, слегка обнимая за талию. Шепчет что-то успокаивающее, предупреждая, вот порог, ногу поднимай. Говорит над ее головой — ладно, успеется, я завтра сама звякну, чтоб не дергался.

Потом она ехала, качаясь на пружинистом сиденье, снова шла, на этот раз узнавая с тихой радостью знакомый сад, веера мокрых радуг над блестящими листьями, клумбы, яркие от цветов и вдалеке — ажурную колоннаду беседки-аннуки.

Укладываясь в узкую постель, Шанелька вздохнула, вытягивая руки поверх легкого покрывала. Совсем закрыла глаза, слушая мерное шуршание воды, плеск ее совсем неподалеку. И заснула по-настоящему, с ощущением — я дома, я у себя. Так хорошо.

Из душевой вышла Крис с наверченным на влажные волосы белым полотенцем. Плотнее задернула шторы и тоже легла, так же укладывая руки поверх покрывала. Закрыла глаза, встречая мысленно мужской взгляд серых глаз на лице с четко очерченными тяжелыми скулами. Леон. Интересно, он Лев? Нет, скорее, Леонид. А она — его «детка». Еления — Ленни, по возрасту точно годится ему в дочери. Кто он ей? Завтра, вернее, сегодня, когда проснемся, мы все узнаем, думала Крис, тихими шагами уходя в собственные сны. В которых почему-то — круглая арена, посыпанная песком, яркая женщина в блестках, держит в обнаженной руке хлыст, стоя перед тумбами, на которых — львы, разевающие жаркие пасти. Нет, засмеялась во сне Крис, поворачиваясь и стряхивая влажное полотенце на пол, сунула руку под скулу, согнула ноги, устраиваясь уютно, нет, не львы — Леониды. Слушаются велений яркой и строгой женщины, указывающей хлыстом, что нужно делать. Потом она уйдет, переодевшись, будет сидеть в маленьком кабачке, есть горячий суп, слушая старого мужчину напротив, а тот, почесывая ухо, снова и снова рассказывает знакомые истории… про то, как когда-то…

Проснулись совсем уже вечером. Зевая, пили кофе в маленькой кухне. Шанелька вертела телефон, нажимала кнопки, и тот старательно пытался работать, иногда светя экраном, потом угасая.

— Помер, — вздохнула, заверчивая мобильник пальцем на гладкой столешнице.

— Высохнет, — утешила ее Крис, — ой, а мне снился цирк почему-то. Старый такой. Дрессировщица с тиграми, нет, со львами. И потом ресторанте, дешевенький, она там ест, и болтает с клоуном. Наверное, клоун. Больно уж мизантропического вида старпер.

— Это из-за новых старых бумажек, — предположила Шанелька, — твое подсознание раскрутило кино. На основании фактов, вернее, обрывков. Мы их зацепили поверху.

— Сад расходящихся тропок… — Крис потянулась к большой турке, налила себе еще кофе, — ты читала? У Борхеса?

— Читала. Наверное. Не помню сюжета. С таким названием сюжет уже лишний, да? И рассказ лишний. Или повесть. Оно — само по себе сюжет.

— Угу. А когда вникнем, то увидим в этом саду еще одну тропку. А глубже копнем — еще одну.

— От этого мне кажется, меня разорвет, — пожаловалась Шанелька, — когда я пишу. Понимаешь? Каждый абзац уводит в новую историю. Вдруг я лопну? Знаешь, я пробую записывать, ну, как положено риал писателям — заметки, планы, то-се. А оно потом лежит мертвым грузом, не пригодилось. И так жалко…

— А ты не жалей. То, что нужно, оно никуда не денется. И вообще, так будет не всегда. Наверное. Ты сейчас — Шанелька в силе. Вот и пиши, что пишется.

— А записи — ну их?

Крис пожала плечами.

— Пусть будут. Может быть, потом пригодятся. Или останутся. Кому-то. Как вот эти бумаги, которые провалялись столько лет. И теперь у них появился голос.

— А вдруг там все не так, как хочется Ираиде? Мы только пролистали, но как-то все намного сложнее, чем надо бы. Что тогда, Криси?

Крис улыбнулась, тыкая пальцем в свой телефон и тот послушно показал точное, уже совсем вечернее время.

— Зато они говорят с нами. С тобой, в частности. Это тоже важно, может и важнее, чем Ираидины желания. Нет, точно важнее.

— Ты мудрец. Мудрица. И еще ты меня любишь и потому мне льстишь.

Но услышать от Крис слова о собственной важности Шанельке было приятно.

— Аннука, — Крис встала, отодвигая чашку, — Джахи нас ждет, и согласился поработать ночью. Время поджимает, Нелькин, мы торговались с Асамом, но у нас дата вылета через пять дней. А я еще хочу успеть покупаться. Там, на побережье. Пусть Ираида меня простит.

Шанелька заторопилась, в два глотка допивая остывший кофе. Она была совершенно согласна с подругой — пусть стальная женщина Ираида смирится с тем, что они хотят пару деньков провести в египетском зимнем лете, перед возвращением в родную осточертевшую зиму.

Сидя в аннуке, они почти не говорили. Джахи снова разлил по высоким стаканам волшебное питье, от которого у Шанельки посветлело в голове, и она успокоилась — все ее светлая голова выдержит, запоминая нужное. А что не запомнит, то я вытащу из самой себя, поняла Шанелька. Отрицательно покачала головой, когда Крис протянула ей свой мобильный. Нет, не будет она звонить сейчас, и смску писать не станет. Вдруг Димка ответит, и настрой собьется, а он сейчас важен.

Уходя в молчаливое здание архива, по-ночному гулкое, подруги переглянулись, словно поняв — думают об одном и том же.

— Джахи. Можно мы посмотрим портрет, перед работой?

Кхер хеб кивнул, засвечивая длинный фонарь с мелкими белыми лампочками. И они пошли вниз, осторожно ступая по узкой лестнице.

Тут нужна бы свеча, думала Шанелька, нащупывая ногой ступени, или светильник с носиком-огоньком. Но на самом деле — не нужна, потому что в памяти все встанет, как надо, и может быть, белые пятна на черных тенях — лучше, чем шаблонное трепетное пламя.

В комнатке перед портретом Шанелька вздохнула коротко, глядя то на лицо Хеит Амизи, то на стоящую рядом Крис. Потом вопросительно посмотрела на спутника.

— Ты сказал, что ее пуруджи был совсем молод. Но тогда в самом начале века, в тысяча девятисотом, разве он мог? — она указала на еле видное мужское лицо, обрамленное черными тенями.

— Так, — Джахи кивнул. Тени качнулись в такт движению лампы, — сейчас с Хеит другой пуруджи. Тут. Который ушел. И пришел новый, потом.

— А! Ясно. Так, — согласилась Шанелька, сразу же отвлекаясь от дат и цифр, как только они прояснились, — жалко, что цветок не написан точнее, его совсем не видно, какой изнутри. Эта книга у тебя на столе… Это он? В справочнике?

— Я не могу сказать. Утраты. Бумага была не целая. Я хочу. Чтобы это был королевский цветок. Но мое сожаление в том, что нет точности. Он остался в легенде. Что?

— Ничего, — уныло ответила Шанелька, стараясь улыбнуться, — совсем ничего. Нормально.

Но поднимаясь наверх, еще сто раз успела упрекнуть себя за то, что испортила пакетик с загадочными семенами. Вдруг из них выросли бы те самые, королевские цветы Хеит! Джахи был бы счастлив.

— Так, — сказала Крис наверху, усаживаясь на свое рабочее место и методично раскладывая нужные принадлежности, — короче, пашем до упора. Джахи, ты будь рядом, да? Вдруг что надо перевести. А мы тебе будем пересказывать русское, чтобы понятно.

Она усмехнулась, вспоминая карету и тыкву, сталкивать лбами, и прочую образность, понять которую нелегко, даже если учил язык и понимаешь, что рассказали учебники.

Много позднее, когда полная приключений поездка отошла в прошлое, Шанелька думала, что сравнить их работу в те два заключительных дня правильнее всего — с картинками, увиденными с улицы в освещенных чужих окнах. Увиденными в реальности, а не в книге или в кино, где писатель и режиссер оставляет подсказки, связывает концы, а то и напрямую пускается в объяснения — что происходит и что происходило в истории, которая рассказывается.

В реальности же получается тот самый сад расходящихся тропок, десятки вариантов, толкующих обрывки и фрагменты сведений. Тех, чья подоплека известна героям, но не слушателям истории. Кто сидит за столом, слушая собеседницу? Хозяин или внезапный гость? Родственник или пришел по делу? Куда ведет приоткрытая дверь — темный ее косой ромб, в котором мелькнуло лицо — чье лицо? Почему сидящие оглянулись одновременно? На чей-то оклик? На дверной звонок? Одни догадки казались почти истиной, толковались легко, но точно ли были истинными? Или просто узнаваемы из-за внешней шаблонности?

Письма. Их они отложили сразу, потом отобрали те, что по почерку и подписи принадлежали Леону. Прочее было мало информативным — извне, из большого мира Елении никто не писал, а другой бумажный хлам и был хламом, хотя слово неуважительно, но суть отражает полностью. И у меня, и у Крис, думала Шанелька, откладывая в сторону истрепанные журналы мод, вырезки с дамскими советами, рекламой почтовых магазинов, календариками с церковными праздниками, — точно такой же хлам копился в доинтернетскую эпоху, только даты на журналах поновее. Многое складывалось просто так, вдруг пригодится. И лежало годами, да и теперь где-то дома валяется, в шкафу, занимая нижнюю неудобную полку. И если через почти сто лет кто-то возьмется читать, чтобы узнать, а кто такая была Нелька-Шанелька, что поймет из этой макулатуры? Что ценила наряды, что хотела изучить на курсах язык, и даже начала — вон пара тетрадок с парой заполненных страничек. Что у нее появился ребенок — вырезки с советами по уходу за младенцами, рецептики вкусных кашек и забавных пирожных. Что позже она рисовала ребенку картинки и, наверное, это мальчик — сплошные машинки, собачки и пистолеты, а вот то же самое рисовал он сам — криво косо и очень вдохновенно. И так далее.

А письма Леона оказались в точности этими картинками в чужих окнах. Он много писал о книгах, о тех местах, где побывал, рассказывая о невыразимо прекрасных морских закатах и бесконечной дымке азиатских степей. Интересно, поэтично, подробно, но абсолютно бесполезно для дела Крис, пускался в воспоминания о прошлом, и тоже — тщательно и подробно описывал милые, навсегда утерянные мелочи. О том, как скрипели половицы в светлой комнате дачного дома, как старая лодка протекала и черпала бортом воду, когда он нагибался — сорвать желтую кубышку или белую водяную лилию (тут Леон пускался в длинное описание цветка, лодки, сломанного весла и мятого жестяного ковшика). Из двух десятков писем исследовательницам стало понятно, что жил Леон где-то в средней полосе, был не беден, но вряд ли очень богат, и как многие, эмигрировал, бросив прошлую жизнь, но так и не сумев от нее отклеиться. А может быть, Еления была единственной собеседницей в его новой жизни, с которой он мог говорить именно на эти темы. Делал себе приятно, как с раздражением высказалась Крис, устав разбирать мелкую чернильную вязь очередного послания.

Но пропускать ничего было нельзя. Как мелькнувшее в темном проеме лицо дополнительного персонажа могло прояснить, что же происходит в освещенной комнате, так несколько небрежно брошенных слов посреди потока воспоминаний могли что-то сказать о положении дел Елении в Пуруджистане. И эти слова находились, не позволяя троим читателям чужой жизни расслабляться, откидывая послания.

После каждой внезапной фразы, которая вдруг высвечивалась посреди густых зарослей воспоминаний, рассуждений, описаний, казалось — вот он — выход на свет, где можно оглядеться, поняв, куда занесло. Но следующая, найденная через пару писем фраза, вдруг меняла детали, предлагая другую версию прошлого. И еще — Леон не любил ставить даты и местоположение, а все письма были переложены в неподписанные конверты, сразу по несколько штук. Так что, приходилось дополнительно гадать — верно ли они блюдут хронологию.

Хотя бы причины его многословия мы можем назвать точно, вздыхала Крис, относя очередное письмо к копировальному аппарату и аккуратно подчеркивая в копии нужный фрагмент, чтобы потом выписать его в отдельную тетрадь, вернее, сперва, по совету Шанельки, на пронумерованную карточку, чтобы в процессе работы можно было менять страницы местами, если появятся новые сведения о датировке писем.

«Конечно, Ленни, я буду рассказывать тебе все, о чем помню, мне это в радость. И спасибо, за эту просьбу»…

Еще в одну тетрадку Шанелька записывала варианты прошлого, один за другим, кратко намечая сюжет.

— Чего ты хихикаешь? — поинтересовалась усталая Крис, откидываясь вместе со стулом и закрывая глаза.

— Так. Прикинь, сколько у нас тут Елений, Идочек, Леонов. Не считая пуруждей, принцесс и правящих принцев. О которых Леон категорически не пишет. Прямо квантовая физика с ее многомирием. А где кстати, твой великолепный хеб?

— Так, — согласилась Крис, — но мы-то все равно пребываем в одной конкретной вселенной. Преимущественно. За исключением всяких творческих полетов, но то другая епархия. Хеб? А кхер его знает, удалился в лабиринты стеллажей и что-то не слышно, чего он там.

— Позовешь?

— А вдруг в сортире? Побольше такта, Нелькин.

Но еще через полчаса интенсивной работы обе не выдержали и отправились в большой зал, в дальнем конце которого была приоткрыта дверь в санблок и столовый угол. Но туда идти не пришлось. Джахи мирно спал, придвинув стул к окну и уронив красивую голову на руки, сложенные на белом подоконнике.

Дамы пару минут стояли, любуясь чеканным профилем защитника, мягко сложенными губами и черными ресницами, оттеняющими закрытые глаза. И тихо ушли обратно.

— Мимими, — шепотом сказала Шанелька, усаживаясь, — блин, ты не хочешь украсть своего пуруджи и увезти его в суровый северный мегаполис? Имеешь ведь право.

— Няняня, — соглашаясь, тут же возразила Крис, — куда ему, он там зачахнет, без своих аннук и кассамов.

— Тогда останься сама. Нет, я шучу, и вообще, глупо, не оставайся!

— Почему?

— Потому что мне без тебя будет плохо, — честно призналась Шанелька, — хотя я и так без тебя, но все же тут границы. Асам еще этот…

Вспомнив о президенте, она вдруг сильно расстроилась и передернула плечами.

Крис покачала головой, перебирая цветные стикеры в толстеньком кубике.

— Дело не в Асаме. И не в Алекзандере, и даже, предвосхищу, не в графе Азанчееве и нашей с ним душевной дружбе. Вот смотри, что мы имеем. Красивый и умный мужчина, за сорок.

— А выглядит на тридцать, — вступилась за истинного Шанелька, — все, молчу.

— За сорок, — повторила Крис, — но не женился. Потому что он — пуруджи. Если я останусь тут, то место Кристины Неверовой, юриста, работающего в солидной фирме, займет очередная Хеит Амизи. Пусть дивная, умная и авторитетная. Но так же, как сам Джахи, повязанная традициями по руками и ногам. Мы мало знаем. Может быть…

— … тебе даже понравится, — закончила фразу Шанелька, уже видя перед собой сидящую в царском кресле величественную Крис.

— Вот-вот. Но главный момент мне не понравится никогда. Я потеряю свободу делать, что хочу, сама решать. Не фыркай, знаю, что скажешь. Могу поиграться в принцессу и, ежели что, могу все бросить и вернуться. Но тогда — Джахи? Смешно, мы его знаем меньше недели.

— Неделю, — быстро вставила Шанелька и снова умолкла, с виноватым видом, ну, никак не научится слушать, не перебивая.

— Все равно. Неделю, да. Но он стал таким… — Крис повела рукой, шевеля пальцами, потом усмехнулась, сдаваясь трепету и пафосу, — ну да, родным совсем. Он так трогательно живет, чтобы беречь свою Хеит. Что мне хочется оберечь его самого. От лишних страданий. Если я уеду сейчас, я уеду как анэ Крис, а если побуду тут, то придется валить принцессой Хеит, которая — нишмагла. Или же терпеть срок, как в тюрьме, да? Считать дни, до его сорокапятилетия, чтоб ура, свобода. Он такого отношения не заслужил.

— Дай мне слово, — Шанелька стала серьезной и торжественной, — Криси! Дай слово, что будешь писать ему, если вдруг. Ну то есть, ты будешь отвечать на его письма, подробно и вдумчиво. Несмотря на все свои дедлайны с авралами.

— Играть в заочную принцессу? — рассмеялась Крис, — давать советы через полмира государству, о котором я почти ничего!

— Не играть! Ты же понимаешь сама. Это уже совсем другой уровень. Мы попали сюда и что-то случилось, вокруг нас. И с нами тоже. С тобой. С Джахи. Вот как раз не нужно относиться к этому, как к игре!

— А я не отношусь. Это я так, над собой насмехаюсь. Тоже мне — великая Хеит.

— Да, — уверила Шанелька, — именно так. Это как два мира, которые вдруг пересеклись. Теперь у них есть общая территория. На ней ты — как раз принцесса.

Крис молча смотрела на вдохновенное, и как всегда во время таких приступов, немного сердитое лицо подруги. Как будто та шла войной, своей собственной, маленькой и упрямой, на сарказм, насмешливость и попытки свести все к шаблонам обыденной реальности. И как всегда, кивнула, соглашаясь. Потому что знала — она права, отвоевывая у этой реальности место для своей постоянной сказки. Это полноценная часть мира, и не только для Шанельки.

— Ты дон-кихотица, Нелькин, и я тебя за это люблю.

— А я думала, любишь за кучерявые патлы, — остывая, засмеялась та, поправляя волосы, — так ты обещаешь?

— Само собой. Да. Если Джахи это нужно.

— Да, — мужской голос заставил обеих вздрогнуть.

Джахи стоял в проеме дверей хранилища. Складки покрывала лежали на плечах, длинный конец ткани спускался, ниспадая почти к подолу. На смуглой щеке пламенел рубец от обложки папки, что лежала на подоконнике.

— Я буду писать тебе, великая Хеит. Такая ты в письме. Ты в письмах. Там. Хеит Амизи. Ты имеешь две жизни теперь.

— Джахи. А как называется твоя эта вот? — Крис подняла руки, показывая на свои скулы и макушку, — арафатка твоя.

— Тагельмуст, — мужчина неторопливыми движениями размотал длиннейшую полосу тонкой ткани, свернул, подходя и подавая Крис, — покрывало. Для голова пуруджи, который стоит в тень. За спиной светлой принцессы.

Крис приняла черный комок, замялась, с вопросом на лице. Джахи кивнул, опуская руки.

— Подарок. Хранитель кхер хеб Джахи для анэ Крис. Для памяти.

Отвел глаза, осматривая свое одеяние — тонкий широкий плащ был накинут поверх обычной повседневной одежды — белой рубашки и европейских светлых брюк с тонким ремешком на поясе. Снова улыбнулся.

— Анэ Шанель говорит правду. Мы есть обычные люди. И мы есть другие — в другое время. Время… (руки снова поднялись в попытках помочь словам) когда есть нужность. Так?

— Нужда? — подсказала Шанелька, — время, когда возникает нужда быть великой Хеит и ее пуруджи.

— Так, — успокоился Джахи, трогая пальцами свою бородку, — так. Это мой русский язык. Он маленький, чтобы говорить большие вещи.

— Спасибо, — Крис положила свернутый тагельмуст на край стола, села, берясь за блокнот, и взглядывая на свой телефон, — мы еще поработаем, да? Час, может чуть больше. Джахи, ты иди спать. Я позвоню.

Хранитель склонился в шутливом поклоне, прикладывая к груди руку.

— Веление Хеит!

И, выпрямляясь, зевнул, засмеялся. Крис и Шанелька засмеялись в ответ.

— Молчи, — сказала Крис подруге, когда в массивной двери щелкнул замок, отсекая наружные звуки, — а то я совсем влюблюсь в нашего защитника.

— А… — но продолжать Шанелька передумала, беря из раскрытой папки очередное послание Леона.

Глава 17

В нормальных сюжетах, размышляла Шанелька на другой день, снова сидя за рабочим столом и с трудом разбирая чернильную вязь письма, если бомба, то обезвреживают ее за секунду до взрыва, а если находка, то обнаруживается она в последние минуты последнего дня. Значит, у нас еще двое суток копания в поэтических посланиях почти ни о чем, можно спокойно трудиться, не волнуясь, успеем ли что-то найти.

Отрывая усталые глаза от желтой ломкой бумаги, она судорожно зевнула. Крис послушно зевнула следом, сидя почти вплотную и читая другое письмо. Она со своим стулом переехала поближе, чтобы удобнее было разбирать бисерный почерк — время от времени подруги тыкали пальцем каждая в свой листок, чтобы вместе понять нечитаемое слово.

— О Господи, — Крис положила письмо и прижала веки кончиками пальцев, — из его эпистол можно собрать роман. В стиле дзуйхицу. Что вижу, о том пою. Беда в том, что видит он не то, что окружает детку Елению. А обсуждать ее собственные дела детка ему категорически запретила. Я начинаю думать, что Асам хранил большую увесистую картонную пустышку. Для нас, во всяком случае.

— Акыны.

— Что?

— Я говорю — «что вижу, о том пою» это акыны степные так творили. Едет себе на лошадке, зевает по сторонам и поет, ой, мимо проплыл куст полыыни, вэй, пыль вдалеке от диких коней, ой, скоро начнется грозааа… И так далее.

— Прекрасная какая жизнь, — с чувством сказала Крис, — едешь, поешь, и никаких тебе писем.

— Да ладно тебе. У нашего Леона неплохо получается. На порядок приятнее салонной литературки.

— И я бы сказала, на пять порядков сильнее обычного сетевого графоманства, — согласилась Крис, — то есть, по меркам нынешней массовой графомании — практически левтолстой. Но нам никакого проку. А время идет.

— Нашла.

— Что? — Крис по-прежнему сидела, запрокинув голову и прижимая пальцы к глазам.

— Криси. Я, кажется, нашла. А думала, в последнюю минуту. А оно — вот.

Стул Крис с грохотом опустился на четыре ножки. Она прижалась к плечу Шанельки, перед которой на столе лежал густо исписанный длинный листок, в уже знакомой вязи мелкого почерка мелькали восклицательные знаки, оборванные абзацы, словно автор письма прерывался и всякий раз начинал писать с новой строки, стараясь сделать письменную речь более выразительной.

— Так-так, — Крис не нужно было спрашивать, почему Шанелька сходу определила важность документа.

«Еленочка! Прежде чем ты решишься, прошу, прочитай все полностью, дважды, а то и трижды. Ты знаешь, как важны нам дружеские слова, но я не могу сказать их тебе. Только лишь написать, повторяя твою собственную историю. Целиком. Прошу, прочитай. И обязательно — как о другом человеке.

Если после этого ничто не изменится в твоей душе, так тому и быть. Ты знаешь, как я люблю тебя. Так же я буду любить и маленькую Иду. Но о себе напишу позже. А пока — выслушай историю девочки, которая пустилась в приключения, подобно северной Герде, но не в поисках возлюбленного брата. А — в поисках счастья. Итак, начало…»

Крис подняла глаза на Шанельку. Листок лег на стол. Вернее, на несколько таких же густо исписанных листков. Шанелька кивнула, указывая на аккуратные номера в уголке каждой страницы. И вытащила последний, на котором внизу стояла дата — после слов прощания.

— Он наплевал на запрет. И тут — все. Письмо целое, без утрат. Читаем, да? Или кофе?

Это было так правильно и щекочуще — оставить листки на столе, пройти через тишину стеллажей, полных бумаг, коробок и папок, чтобы заняться обыденными маленькими делами — достать чашечки, вазочку с конфетами, сахарницу. Сварить в крошечной электрической кофеварке крепкий кофе, разлить, добавляя сухих сливок. И не торопясь, хотя внутри все прыгает от нетерпения, выпить, закусывая легкими сухими печеньицами.

— Джахи будем звонить? — Шанелька поставила чашечку на поднос рядом с опустевшим блюдечком для печенья.

Крис покачала головой.

— Сегодня он занят. Ну и еще… Ему придется по ходу переводить — с русского на русский. Я бы лучше в первый раз без него. А потом расскажем. Вечером, в аннуке.

— Да. Так будет правильно, — Шанелька поняла, это и правда, будет очень правильно, сидеть там, в ярком фонаре света, окруженном чернотой ночи. Пить кассан, уютно полулежа на множестве подушек. Читать, рассказывать, слушать.

— Что ты там бормочешь? — спросила Крис, когда шли обратно, по узкому проходу вдоль стены.

— Я говорю, если наш Леон снова пустится в отвлеченные изысканности, я изобрету машину времени, вернусь в прошлое и надаю ему подзатыльников.

Они сели, приближая лампу к бумаге.

— Начинай, — сказала Крис, — ты же нашла.

ПИСЬМО

Я сижу в маленькой квартирке небольшого испанского городка. Я писал тебе, какие дивные закаты и восходы предлагает мне здешний морской пейзаж, ничего не требуя взамен. Разве что — быть живу, съедая нехитрую еду и зарабатывая новыми умениями. Да что я говорю, они были новыми когда-то, но вот уже пять лет я садовник местного городского парка, и мне, что удивительно, нравится эта работа. Когда-то я был врачом. Местные и теперь приходят ко мне за помощью, ведь я не беру денег за советы, потому что тут я не врач. Главные мои пациенты — старые оливковые деревья, рощица олеандра, розы. Тебе понравятся розы. Я полюбил одиночество, а может быть, любил его всегда, но не мог позволить. Пишу это, чтобы ты лучше представляла, что вас ждет. Моих денег хватит на скромную жизнь для троих. Скромную, Ленни. Ты должна понимать это, если бросаешь дворец и жизнь без волнения о завтрашнем дне, я имею в виду материальную сторону.

Твоя мать… Жаль, ты совсем не помнишь, какой она была. Да, ты знаешь, что брак был неравным, но это новые времена, мезальянсом никого не удивить, он даже был в моде, когда твой отец полюбил и, вместо того, чтобы в старых традициях, сделать очаровательную циркачку своей содержанкой и гордиться ею перед друзьями, женился. И стал гордиться — женой. Ты похожа на Анну внешне, но характер, ох, этот характер. Иногда мне казалось, что всех мужчин вокруг она воспринимает именно как своих львов и тигров, требующих правильной дрессировки. Блистательная Элеанор и ее свирепые питомцы. Я думаю, она дала тебе имя в память о своей бродячей молодости, чтобы, уйдя от вольной жизни и снова став Анной, Аннушкой любящего мужа, иметь при себе милую память о почти цыганском быте. Свобода в обмен на обеспеченную, защищенную жизнь. Не думай, твои родители жили в ладу. Только, увы, недолго. Ты была совсем крошкой, когда Анна умерла от воспаления легких. И мы, ее львы, шли за гробом, глядя, как горюет твой отец.

Я тоже горевал. Как почти все, я был влюблен, и Анна заботилась о том, чтобы это чувство не уходило. Поощрения и наказания, о, она знала толк в том, как все применять. И кажется, власть над нашей стаей, которую она держала на расстоянии руки с невидимым хлыстом, не приближаясь вплотную, вполне удовлетворяла ее женское честолюбие. Я написал, «кажется». То, что я напишу дальше, может изменить твое решение, но я рискну. Ты должна понимать, что я в любом случае не могу отказаться от вас.

Это был обычный вечер, мы веселились, переезжая из ресторана в трактир, оттуда снова в изысканный кабак, слушали цыган и смотрели зажигательные испанские танцы. В какой-то момент Анна почувствовала себя нехорошо, и твой отец попросил меня отвезти ее домой. Я был пьян, как все мы, но много трезвее, чем остальные. Конечно, я согласился. Полчаса в экипаже, с моей Анной, как я называл ее в мечтах. Еления, мы целовались там, за широкой спиной молчаливого шофера. Я хотел провести ее до дверей, но у Анны были другие намерения. Она вела меня, не отпуская моей руки, держала маленькой, такой сильной ручкой с гибкими пальцами. Я был другом твоего отца, шел — в ужасе. Понимая — сделаю все, что она позволит мне сделать.

Но вышло не так, как я полагал. В небольшой гостиной мы сели, Анна раскурила кальян, окутавший полумрак дымом со странным запахом. Смеясь, рассказала, что это последний волшебный табак, она хранила его для особого случая. И решила разделить это случай со мной.

Очнувшись, я мало что помнил. Один, в темноте, почти ощупью пробрался через коридоры к выходу, ступал тихо, страшась того, что Михаил вернулся, и увидев меня — спросит. Но в доме стояла сонная тишина. Лишь в передней на сундуке дремал старый Степан, выпустил меня в морозный рассвет и, зевая, захлопнул двери.

Я помнил, что Анне было нехорошо, уже тут, когда мы курили. Но еще я помнил ее смех. И поцелуи. Еленочка, я ничего не помню больше. Было ли что-то между нами? Анна обещала мне все рассказать, потом, смеялась она, играя и наслаждаясь игрой, я расскажу тебе позже. Но зная ее характер, прости, мог ли я верить тому, что она скажет?

Ты родилась через восемь с половиной месяцев. А еще через год Анна умерла. Сколько ночей я провел без сна, гадая, пытаясь разбудить память, изъятую чужеземным наркотиком! А может, она и сама не помнила? Но я помнил ее недомогание, она могла бы сказать мне — все началось до тебя, Леонид. А могла — солгать. Да. Такая была она. Прекрасная и совершенно неостановимая.

Ты понимаешь, что это значит. Один раз. Единственный. Был ли? Но я до сих пор мучаюсь этой мыслью. Ты можешь быть моей дочерью, Ленни. Но тем сильнее мое желание увидеть тебя здесь, пройти в парке, показывая тебе мою гордость, мои достижения. Пока Идочка бежит вперед нас по песчаной дорожке.

Может быть, именно потому так сильна моя любовь к тебе? И так явно отдает привкусом греха. Потому что я не могу любить тебя как свою дочь. Мог когда-то, в те дни, когда ты, не старше Иды, бежала навстречу, радуясь приходу любимого дяди Лео. Обезьянкой карабкалась на руки, сидела на коленях, разворачивая грубую сахарную конфету с ярмарки, ты их обожала, эти народные сласти, видно, кровь твоей матери говорила в тебе. А я с замиранием сердца разглядывал твое оживленное личико, светлые волосы, голубые глазки, искал сходство и — хотел его найти. Хотел, чтоб ты оказалась моей дочерью, живой памятью о неукротимой Анне.

Так было, пока тебе не исполнилось пятнадцать.

Я пришел помочь Михаилу, вы готовились к отъезду из страны. Смутное время, верно угаданные им последствия. Он понял все раньше многих и решился. В доме уже паковались вещи, а ты сердитая, ругалась с отцом, не желая бросать прежнюю жизнь. Вошла, стремительно, от злости совершенно взрослая, стягивая перчатку и что-то крича в коридор. Увидела меня, бросилась, с просиявшим лицом, обхватила руками, прижимаясь ко мне всем телом. Не хочу уезжать, твердила, уворачиваясь от моей руки, прятала лицо, по которому уже бежали слезы. Кусала губу, и наконец, подняла на меня мокрые глаза. Сказала с отчаянной храбростью, кидая в меня эти слова. — Не хочу уезжать от тебя, Леон! Не назвала меня дядей. И вдруг я понял, ты давно не звала меня так, вообще старалась никак не обращаться ко мне. Я испугался, по-прежнему держа тебя в объятиях и отводя с чистого лба светлый растрепанный локон, испугался тому, что я все понял неверно, не то прочитал в глазах. А за нашими спинами грохотали шаги, перекрикивались носильщики, и голос Михаила приближался, не оставляя ни капли времени на объяснения, вопросы, ответы. Я только сказал — Ленни? Еленочка… Ты кивнула, вся засветившись. И осторожно высвободилась, сама поправляя волосы. Обращаясь к отцу сказала, уже спокойно, тем своим новым голосом, так многое сказавшим мне между обычных слов. — Обещай мне, что приедешь к нам, в Швейцарию… дядя Леон. Обещаешь?

Твой отец горячо поддержал, тоже требуя моего обещания, рассказывал о новом доме, записывал адрес, просил не задерживаться тут надолго. Я кивал, говорил что-то, пытался шутить. А ты смотрела на меня издалека, от окна, держа в руках снятые перчатки. Пристально смотрела, и я обещал тебе тоже, глядя через плечо своего лучшего друга. Да, говорили мои глаза, я приеду — к тебе.

Не моя вина, Ленни, что после жизнь раскидала нас по всему миру. Я писал, но не получал ответа. Письма возвращались с пометкой, что адресат неизвестен. На долгие десять с лишним лет я потерял вас. А нашел тебя уже гранд-дамой. Я все же опасаюсь, Ленни, потому читай и сама восполняй те слова, которые я не напишу. Я был за тебя счастлив. И еще больше счастья приносили мне твои письма. Идочка. Я смотрел на ваш снимок, поражаясь тому, как упорно природа повторяет любимые черты. Казалось, она это ты, в те далекие, счастливые времена. Но позже письма твои стали наполняться печалью и раздражением. Твой законный, это несчастье, что случилось за год до рождения Иды. И та черная тень, которая следовала за тобой все эти четыре последних года. Наверное, я тугодум. Ты шутила о телохранителе по имени Тайна, потом жаловалась мне на него. А я, старый дурак, поверил, не сопоставив, не вспомнив твою девичью злость, направленную когда-то на меня. Ты не могла получить того, что хотела и просто злилась, осыпая упреками. Будто кричала — пойми это сам! Так было в твои пятнадцать. Так же случилось в твои тридцать, прости, что я подсчитал, ведь для всех там ты родилась позже. Хитрые евины дочери… Мужчина по имени Тайна занял так много места в твоем сердце, что теперь твои письма были полны им. Твоей злостью на него. И на его спутницу, которую ты называла старухой. Ах, Ленни, и это я тоже подсчитал. Я ненамного старше ее, но уверяю тебя — у сердца нет возрастов. Она старше Тайны, да. Но судя по тому, что ты писала о ней, и о нем, прости, им обоим нет дела до количества лет.

Как и твоя мать, ты не любишь проигрывать. И так же, как у нее, твои победы и поражения не связаны с деньгами и благополучием. Когда ты поняла, что не сможешь его удержать, ты решила уехать. Накануне того, что полностью изменило бы твою жизнь. Да, Идочка не является кровной наследницей законного, но еще год, всего лишь год, и она бы имела полные права, а вместе с ней и ты тоже. Должен ли я упрекнуть тебя за отчаянный шаг, продиктованный исключительно отвергнутой любовью? Решение, за которое, возможно, упрекнет тебя твоя дочь? Нет, я не могу. Я эгоист. Мне почти шестьдесят, и я думаю лишь о том, что ты скоро приедешь, такая прекрасная, такая молодая. Ко мне! А Идочка… Да что мы знаем о том, какой женщиной она станет! Если в ней твоя кровь, и кровь этого Тайны, который четыре года был твоей тенью, но как только получил позволение, оставил вас, чтобы вернуться к своей настоящей любви… Ваш ребенок поймет, что ни ты, ни он — не могли поступить иначе. Потому что главное для вас — веления сердца. Прости, получается, что я хвалю того, кто отверг тебя. Но я пытаюсь холодно размышлять. О самом пламенном — холодно. Это немного смешно, а еще печально. Но если додумать мысль до конца, это — великолепно, Еления. История ваша — песнь любви. И ты должна принять поражение как награду, ведь ты причастна к этой песни. И увезешь из той, непригодной для тебя жизни, полной торжественных ритуалов и светскости, той, где ты лишь кукла, сопровождающая законного, кукла в ожидании милостей, а за спиной все и всегда будут шептаться о том, что ты ненастоящая, и девочка, рожденная для законного по его же повелению — тоже ненастоящая… так вот, ты увезешь ее и себя из застывшего мирка, маленького и чуждого — в большую жизнь, где обязательно найдешь новую любовь. Прости, я помню, как ты была влюблена в меня, и ты сама, смеясь, вспоминала об этом в своих письмах. Точно так же ты посмеешься через год или два, вспоминая этого Тайну, а сердце твое возьмет другой счастливчик, может быть, навсегда. Я знаю, что это буду не я. Как ни странно, я допускаю, что любовь пери и Тайны не имеет возрастов, но, когда дело касается нас — тебя и меня, четко вижу, я — твое прошлое. И пока вы с Идочкой будете нуждаться во мне, в моей любви, тепле, заботе, я клянусь — вы получите все. И мое благословение на дальнейшую яркую и прекрасную жизнь.

Итак, вместо обещанного тебе холодного рассудительного письма, вышел сумбур, полный патетических восклицаний. Такая уж ты, моя Ленни, и такой уж я, старый романтик, отец розовых кустов в старом сонном парке. И знаешь, мы должны быть. В мире, где так много места отдано деньгам, расчетам, выгоде. Должны быть горячие неразумные сердца. Поэтому я жду, считая дни. Как обещал, я сам приеду, чтобы сопроводить тебя в поездке в Европу. Ты поняла, да?

Как же я счастлив, что снова увижу тебя.

Твой Леон. Навсегда твой.

Испания, Льорет-де-Мар

7 апреля 1934 года.

Глава 18

— Тайна…

Слово, сказанное Шанелькой, повисло в тихом воздухе. Нет, не просто слово. Имя. А еще, упорно-ревнивое в упоминании о нем — «этот Тайна».

Шанелька убрала руку с листков, повернулась к подруге, сказала медленно, будто по ходу примеряла, расставляя догадки по местам:

— Ребенок, твой и «этого Тайны». Твоего Тайны. Не принца, да? И вот, смотри!

Она вытащила нужную папку, раскрыла, вынимая стопку неровных листков. Положила на стол тот самый рисунок, где каракулями ребенка — мама и дочь, а чуть поодаль — силуэт мужчины в тагельмусте, закрывающем лицо до самых глаз. Резкие штрихи карандаша, зачеркивающее слово «папа».

— И несчастье, которое случилось с принцем, — напомнила Крис, — в аккурат за год до рождения Ираиды. Нелькин, давай свои карточки, нам еще сто раз нужно перечитать и выписать все по порядку. И даты, даты! Где-то тут он пишет…

Палец прошелся над бисерными строчками, замер, указывая.

— Для всех тут ты родилась позже. И про хитрых евиных дочерей. Она врала о возрасте, так? Ладно, это может быть не сильно важно, но мы все запишем. Рассортируем. И привяжем даты к историческим событиям. Когда у них тут случился переворот? После которого беспорядки, дворцовый пожар и пуф — нет независимого государства Пуруджистан? В каком году?

— Кажется, в тридцать пятом. Нет, в шестом? Надо спросить у Джахи.

Крис покачала головой, кладя перед собой чистую карточку.

— А детка Еления унаследовала от отца чутье на опасности. Вроде бы, фыр, и улетела, обиженная. А на самом деле, спасла себя и дочку, так? Чего улыбаешься?

— Так, — Шанелька кивнула, — ты заразилась от Джахи его словечком. Так?

— Так, — Крис рассмеялась, снова откидываясь на стуле, — что ж я никак не проникнусь. Мы ведь сделали это, Нелькин! Нашли!

— И даже не в самый последний момент. Мы — супер. Вот тебе чистый блокнот, пиши для Джахи вопросы, тут еще кучу всего надо выяснить. Этот закон про пять лет и некровное наследование. И прочее.

— Чего это я?

— У тебя почерк. А у меня — азбука для детишек. Пиши, будем читать медленно и все по ходу выписывать. А потом еще прочитаем Джахи вслух.

— С выражением, — подсказала Крис, послушно берясь за ручку.

— А то. И пусть он по ходу тоже объясняет, а ты будешь писать.

— Тебя нужно в рабовладельцы. Так?

— Так!

Шанелька застыла, думая. Снова повернулась к подруге.

— По приказу законного. Я правильно подумала, Криси? Принц приказал истинному пуруджи сделать ребенка своей жене?

— Похоже на то. Офигеть, нравы, да?

— Ну, — Шанелька быстро оглянулась на безмолвные двери, — ежели бы мне подарили нашего Джахи, настрого приказав ему маячить рядом с мной днем и, гм, ночами. Я бы не стала отказываться.

— Вот-вот. И через пару лет вляпалась бы по полной, как детка Еления. А Джахи сделал бы ноги, от тебя к своей возлюбленной Хеит. Постой, это ко мне, что ли?

— Прекрасно! — вдохновилась Шанелька, — а я буду брать его напрокат! С твоего милостивого позволения.

— А я буду скандалить насчет усушки и утруски при возврате!

— Станешь измерять и взвешивать? И упрекать меня — лучшую и душев-ней-шу-ю подругу, что я твоего пуруджика чересчур утрусила?

— Молчи. А то я уже представляю, как ты его там — утрушиваешь.

— Утрясаю.

— И мне нужно срочно обложиться льдом. Слишком горячие картинки.

Еле договорив, Крис заскрежетала стулом, повертываясь к двери, в которой внезапно заскрежетал ключ. Шанелька расширила глаза, и сжала губы, чтоб не рассмеяться, гадая, слышал ли через дверь уважаемый кхер хеб про его усушку с утруской.

* * *

— Чизиз…

Слово повисло в ночном воздухе, нет, не просто слово, имя.

— Перевод из старого, — Джахи принял в ладони высокий стакан, качнувший в себе янтарную жидкость, выпрямился на тахте, где сидел, поджав ноги и опираясь на подушки, — Чизиз это — тайна. Чизиз Халима Джахи, последний истинный рода Халима Джахи, пуруджи великой Хеит.

На смуглое лицо падал свет от пламени маленького светильника на низком столе, почти невидимый в мягком свете, заполняющем беседку, но он был живым, двигался, и казалось, на спокойном лице мужчины меняются тайные выражения.

— Письма. Он писал для Хеит, говорил о желание вернуться. Постоянное, вечное, как смена ночь и день. Как прилетание ветер. Ветра? Каждый вечер перед ночь. И каждое утро перед солнце. И как волна, которая — тысяча волн.

— Одна из тысяч, — проговорила Шанелька, выстраивая в голове мысленные тягучие строки, полные печали. Тоски любящего по любимой.

— Он был твоим предком? Дед? Если посчитать? — Крис поднесла к губам свой стакан, делая маленький глоток.

Джахи покачал головой.

— Нет. Не прямо. Но по кровь — да.

— Значит, кровный родственник. Линия братьев, например. Ты знаешь, что с ними стало, Джахи?

— Нет, — Джахи опустил глаза к своему стакану, словно пытаясь прочесть что-то в мерном покачивании вина, — нет, после переворот, беспорядки, смута — они ушли. Исчезли. Пуруджи и его Хеит. Может быть, уехали. Так? Или…

— Или что?

Шанелька приоткрыла рот, очарованная внезапной картинкой. Выжидательно посмотрела на замкнутое лицо собеседника, что раздумывал над вопросом Крис. И, по своей привычке, вдохновилась, не выдерживая ожидания:

— Как в той легенде, да? Он, нет, они вместе ушли в маленький дом, далеко, чтобы жить просто. Далеко от людей. Вдвоем. Никто не знал, что они и есть — принцесса и ее пуруджи. Просто женщина, мужчина. И сад.

Свет нарисовал улыбку на красивом лице. Джахи кивнул, ставя стакан среди плоских тарелок.

— Такое может быть. Могло. Сад, полный королевские цветы. Но уже никто не знает, что они есть. Я хочу, хотел, чтобы так.

— Хотел бы, — кивнула Крис, — это так правильно, что этого хочется. Пусть так и будет, пока что.

Оставим их там, думала Шанелька, держа стакан, теплый от ее пальцев, в маленьком скромном саду, у которого нет ограды — он переходит в деревья рощи, укрывающей дом. Возможно, это самая большая награда, которую могла предложить им жизнь — остаться, наконец, вместе, после долгих лет, посвященных не себе, а другим. Великая Хеит, призванная постоянно думать о благополучии правящей семьи. Может быть, именно она решила, что принц, не имеющий по состоянию здоровья наследников, должен воспользоваться единственным достойным королевской семьи вариантом. Истинный пуруджи и светская принцесса зачинают ребенка. Он — будущий наследник династии. Хеит по своей воле отдала пуруджи Елении. Так?

— Пять лет, — слышался в свете, окруженном спящей темнотой сада, мужской голос, — ты читала мне, анэ. Нет закон, но я понимаю, я думаю, было так. Дочь стала настоящая наследник, по закону, после пять лет ее. Потому что это время, когда принц пуруджи может пытаться быть отец сына. Граница. Так?

— Э-э… Ага, — Шанелька покивала, оставляя в голове сад, домик и пару счастливцев в нем, — то есть, принцу дается пять лет, чтобы сделать еще попытки. Если за пять лет не рождается сын, то дочка становится законной наследницей престола Пуруджи. Ну да, Леон как раз это и пишет. А еще пишет, что упрямая детка Еления, увидев, что истинный не приручился, ой, извини, то есть — не захотел остаться с ней, а был ли у него выбор? Может, договор действовал как раз эти четыре года и Чизиз исполнял его? Неважно. Главное, он вернулся к своей Хеит, и тогда Еления написала Леону «милый дедушка, приехай, забери меня отсюда»…

— Нет дедушка, — озаботился Джахи.

Шанелька выставила перед собой ладонь:

— Снова извини. Это фигура речи. Из русской литературы. В общем, она пишет, что плевала на все эти страсти-мордасти…

— Нелечкин, не увлекайся, Джахи уже перестал тебя понимать, — Крис смеялась, слушая быстрые слова.

— Ничего, ты ему переведешь обратно, с русского на русский и снова на русский. Когда я спать пойду. Так вот…

Она прервалась, в замешательстве оглядывая спокойные лица собеседников, какие-то слишком спокойные.

— Я снова что-то не то? Ну, извините в тыщный раз. Я устала, скоро пойду свалюсь. А вам, конечно, нужно поговорить только вдвоем, уважаемые хеб и анэ. Вы же — Хеит и ее истинный! Так вот… Еления наплевала на будущие блага, осердясь на чужую любовь. Дождалась Леона и уехала, бросив тут все — даже личную корреспонденцию. Между прочим, я посмотрела сегодня, про этот испанский городишко. В таком месте и я бы жила-поживала. Особенно с другом, который пестует роскошный городской парк, полный роз. Особенно, если дивные стихи прекрасный пуруджи посвящает не ей. Так что — правильно сделала, со всех сторон. Ой!

— Что? — с заботой вопросила Крис.

Шанелька посмотрела на Джахи. Вернее, осмотрела очень внимательно, сводя светлые брови и выпячивая нижнюю губу, будто сравнивала с чем-то.

— То есть… Наша стальная женщина Ираида, бывшая Идочка. Вся такая в кудряшках. В смысле когда-то. Она твоя родственница, получается?

— Не прямая, — поспешно вклинилась Крис, — так, седьмая вода на древнем киселе.

— Ты можешь как-нибудь ее навестить, — размышляла Шанелька, — она, конечно, старенькая совсем. Так что, я б не тянула. На твоем месте.

— Гм, — сказала Крис, — ну, не такая уж и дальняя. Практически считай внучатая бабка. Как там? Бабчатая тетка? Тебе. Как-то так.

Повисшую паузу снова нарушила Шанелька, зевая во весь рот:

— Замечательно, что великие Хеит выбирались не по кровному родству. Правда же? А то мы совсем бы запутались, кто, кому, кем и за что. В смысле, нафига.

— И почто, — поддержала ее подруга.

Шанелька встала, стараясь не смотреть на собеседников. Допила свой стакан и поставила его на стол. У самого выхода, стоя среди белых ажурных колонн, сказала, не оборачиваясь:

— Джахи. А можно сейчас сделать свет? В саду. Ненадолго, пока я иду спать.

— Да. Моя прекрасная анэ.

Он тоже поднялся, делая что-то за ее спиной невидимое. Мягкий щелчок волшебно засветил тысячи ламп и фонариков, спрятанных в листьях.

— Да, — сказала Шанелька, спускаясь и неся в руках серую толстовку, а светлый подол колыхал медленные шаги, — да, вот так. Спасибо, кхер хеб Джахи. Спокойной ночи.

Она шла, не торопясь, слушая сонные звуки листвы, шевеления птиц в ветках над головой. А еще — тихий разговор, оставленный ею в аннуке. Пусть они там. Им конечно, есть, о чем поговорить в последний вечер. Завтра у Джахи нелегкий день, снова встречать каких-то важных гостей, и может быть сам президент Асам почтит архив визитом. Хеб проводит небесных ани на рейсовый автобус, он предлагал им поехать машиной, но они отказались, чтоб не отягощать его лишними хлопотами. Да и потом — долгое прощание — лишние слезы. Это, конечно, фигурально, насчет слез, но все-таки. Каждая ситуация имеет свою завязку, кульминацию и развязку, как любой сюжет любой истории. И самая прекрасная развязка, понимала Шанелька, это — двое в тихой беседке, где никто не мешает им говорить. Или — не только говорить. Но это уже дело только двоих.

В коттедже, совсем усталая, она умылась. Выглянула в узкое окно, и как раз в это время сад погрузился в предутреннюю темноту, ей показалось, она услышала мягкий щелчок на панели с рычажками и кнопками. Но сразу Шанелька не легла. Села на табурет перед подзеркальным столиком. Вытащила из косметички упакованный в полиэтиленовый пакет маленький вощеный сверточек, потерявший форму. Вздохнула, вертя в руках. Совсем промок там, в хлорной воде бассейна, теперь вот высох. Отгибая смятый клапан, снова обругала себя кулемой и клушей. Сунула внутрь палец, морща нос от запаха сырости. И что теперь? Выкинуть это влажное месиво, никому не признаваясь? Ведь не сунешь обратно в бювар, притворяясь, что ничего не произошло, сырость пойдет дальше, испортит хрупкий от времени бархат, и желтую бумагу со стихами. Некоторые сегодня вечером Джахи им читал, нескладно переводя на русский язык, а Шанелька, слушая и глядя на четкий профиль, обращенный на Крис, мысленно переводила неловкие строки в тихие и печальные слова, они улетали в темноту, словно боялись яркого света, и там оставались, присаживаясь на ветки и цветы невидимыми спящими птицами.

…

Сердце мое, мой цветок, солнце рассвета и полночи лунный лик. Дай мне единственный знак. Выдержу все, зная, что ты, сердце мое, мой цветок, солнце рассвета, думаешь не обо мне, а о нас. Потому что нас двое — всегда. Вечное наше всегда, как набегание волн на песок, как восход, и — закат после яркого дня. Сердце мое, мой цветок, солнце рассвета и полночи лунный лик.

…

Она снова упаковала конвертик в пакет. Сложила в сумочку, пихая поглубже. И легла, закрывая глаза и повторяя про себя мерные слова из писем пуруджи.

Наверное, всегда должна быть некая точка, как соринка на линзе, как пятнышко на девственно белой бумаге. Чтобы полнее и ярче ощущать красоту того, что вокруг этой точки. Как те недостатки рисунка на дивных коврах, которые намеренно допускали искусные ткачихи, дабы не состязаться с божественным совершенством, создавая совершенство людское. Чтобы не вызывать зависть и ревность богов.

— Угу, — пробормотала, засыпая, — давай, оправдывай свои косяки, да еще так поэтично. Философиня косорукая.

И уснула, загадав увидеть во сне исполненные желания — тех, кто остался в прошлом, и тех, кто сидел в аннуке, встречая рассвет.

Глава 19

Аэропорт сверкал стеклами и топорщился никелированными стойками с провисшими между ними шнурами. Люди стояли и торопились, пробегая с тарахтящими сумками, перекликались на разных языках, замирали, слушая металлические голоса из репродукторов.

Шанелька вздрогнула, когда Крис легонько подпихнула ее в спину, послушно сделала несколько шагов, а рядом по ленте ехала большая сумка и оба рюкзака. Впереди, у рамки металлоискателя маячили строгие смуглые лица и суетясь, забирал свои вещи толстый рыжий мужчина в коротких шортах, но с зимней курткой, наброшенной на круглые плечи.

Шанелька посмотрела вниз, на свои загорелые коленки под длинными шортами, на плетеные ремешки сандалий. В салоне придется переодеваться, причем, по полной программе, они уже посмотрели прогноз — в столице бодрящие минус пятнадцать и сильный снег. Хорошо, что теплые вещи уложены в пакеты, но как же тоскливо будет впихиваться в шерстяные колготы, напяливая поверх непродуваемые штаны. А с другой стороны — они выкроили себе посреди зимы полноценный кусок лета, сегодня успели выкупаться в последний раз и Крис, поглядывая на часы, прогнала Шанельку с пляжа, откуда та никак не хотела уходить. А после почти силой вытолкала ее из маленького висячего садика, который Шанелька обснимала на телефон, одновременно пытаясь запомнить. Нет, все же прекрасно, что успели и закончить работу, и еще два дня провести в том самом сказочном отеле-горушке, где их номер оказался свободным, как и обещано было администрацией. Будто они путешествовали из одного своего дома в другой, думала Шанелька, еще на пару шагов приближаясь к рамке. Путешествие, полное островков внезапного уюта среди приключений. Даже суровые ночевки в опустевшем лагере туарегов теперь вспоминались ею тоже таким островком. Там стояли раскладные койки, а за истертой ширмой царил старый жестяной умывальник. Что-то, или кто-то, делал эти места — их местами. В отличие от помпезного отеля с помпезным названием «Пустынная звезда». Шанелька развеселилась, вспомнив, как выкупалась в бассейне с подачи мини-брюнетки. И подняла голову, услышав знакомый пронзительный голос.

— О, — вполголоса сказала за спиной Крис, — кто бы сомневался.

— Девки! — орала, выскакивая из-за ожидающих своей очереди пассажиров, Лаки, — вот блин, а подождать денек слабо, да? Летели бы вместе! Отзынь, я сказала!

С последними словами она согнула руку, локтем отпихивая одного из суровых мужчин в форме. Тот охнул, отступая.

Лаки прорвалась через толпу, хватая «девок» и по очереди прижимая к могучей груди, одаривала поцелуями, куда придется — в нос, в ухо, трясла, заглядывая в глаза своими — подозрительно мокрыми. Шмыгнув носом, мотнула головой, указывая на терпеливого спутника, что топтался поодаль, разумеется, смугло-прекрасного, в майке, обнажающей блестящие бицепсы.

— Знакомьтеся. Саид. Я его Сайкой зову. Саечка, значит. Уже ж думала чисто соберуся и все, на просушке до дома. Но вы ж гляньте, не мужик — картина маслом. Так что, последняя у меня сегодня шахерезадная ночь. Эх. А вы, тоже мне, подруги, называется. То еще хорошо, что мне Анджел сказал, на когда у вас рейс. Так я сразу Сайку подмышку и сюда! Провожу и мы с ним на катере, как это? Соплинг? Нет?

— Снорклинг, — подсказала Крис, — наверное. Ласты-маски.

— Во-во, — палец с острейшим ногтем поднялся перед накрашенным лицом, — то я и думаю, слово такое — противное дюже. А забыла. Крися, а где ж твой пурушик? Не пришел провожать, а?

Крис пожала плечами, медля с ответом. Она попросила Джахи не приезжать из Геруды, но слегка обиделась, когда он с готовностью согласился. Конечно, они прекрасно попрощались тогда, ночью…

Тут она прогнала воспоминания, боясь, что те слишком явно отразятся на лице.

— Ну да, — усмехнулась Лаки, — долгие, значит, проводы, лишние слезы, а? Та подожди ты!

Она уверенно подошла к ленте и сдернула на пол багаж, пропуская следующих в очереди. Вытащила айфон, сверяя время с огромными электронными часами под потолком.

— Не ссыте, еще полчаса точно. Успеете со своим барахлом. Ну так что? Когда в гости ждать? У нас щас лепота, минус двадцать, обещали похолодание. Я вам баньку. Нелька, ты в снег когда прыгала? Голая. С бани прям? Эх, ничего значит, не видела в жизни. Лыжи опять же. Я вас на турбазу свезу. Финны строили. В общем, так…

Она вдруг заторопилась, снова взглядывая на часы, будто не сама только что говорила о запасе времени, зацепила пальцем край Шанелькиной майки, оттаскивая в сторону.

— Так… Телефон мой у вас есть. Мы с Криськой созвОнимся. И как только, так ты сразу бросай свой затрушенный Крым и мухой к нам. Поняла? Я вам устрою нормальную такую северную забаву. С малыми моими зазнакомитесь. Та стой, не дергайся. Дай девке нормально подосвиданькаться.

Мощная рука легла Шанельке на затылок, поворачивая голову. И та увидела, как через толпу к ним идет хеб Джахи, вернее, не очень-то обращая внимания на довольную Лаки и взятую в плен Шанельку, направляется прямиком к стоящей рядом с транспортером Крис.

— А то, выдумают тоже, — хриплым шепотом задышала в ухо Лаки, — заране прощаться. А после жалеют. Стой, пусть пару минуток там побеседуют. Или помолчат. То уже их дело.

Двое и верно — стояли молча, смотрели друг на друга, чуть посторонясь, чтобы идущие мимо не задевали их локтями. Шанелька улыбнулась Лаки, полная благодарности за вроде бы неуклюжее, но приятное вмешательство. Как сказала тогда Крис — кажется мне, она нам еще пригодится. Потом объяснила, что имела в виду многочисленные связи и знакомства буйной бизнесменши Ларисы, но в итоге оказалось, понадобились не они.

Металлический голос над головами пропел еще что-то, мужчины в форме задвигались нетерпеливо. Джахи шагнул ближе и поцеловал Крис, держа ее плечи, она ответила на поцелуй. Лаки, вздыхая, толкнула Шанельку к ним.

— Давай. А то самолет ждать не будет.

Джахи уже шел к ним, улыбался своей мягкой улыбкой. Взял обе руки Шанельки в свои, легонько встряхивая.

— Всегда — мои прекрасные ани. Небесные сестры. Так?

— Так.

Вещи снова погрузились на ленту, Шанелька следом за Крис прошла ближе к таможенникам. Неся настроение, как легкий туман перед глазами, не желая видеть деловитых лиц после серьезного лица Джахи. Шмыгнув, взялась за лямки рюкзака.

— Что? — туман перед глазами рассеивался, спугнутый резкой фразой.

— Прошу вещи, мисс, — мужчина в буйных черных усах указал на сумку, висящую через Шанелькино плечо, — личный досмотр.

— Да… Конечно, — она стащила сумку, подавая ему и он сунул на стол, раскрыл заученными движениями, неторопливо вытаскивая всякие мелочи и громоздя вокруг сумки — салфетки, косметичку (тут же открыл и ее), пакетик с шерстяными носками; повертев в руках, положил среди хлама статуэтку толстого кота из черного камня (подарок коту Темучину), туда же сунул чеканную турку для кофе (подарок Димке, с которым Шанелька еще раз успела слегка поругаться, валяясь в шезлонге под пальмой), внимательнее осмотрел изящный блокнот в твердых кожаных обложках, тисненых сценами битв (подарок сыну Тимке). Еще раз посмотрев паспорт и внимательно прочитав справку о работе в архиве Геруды, взялся было за рюкзак, но, что-то решив, отодвинул в сторону, залезая пальцами в раскрытую косметичку.

— Опоздаем же, — дрогнувшим голосом сказала Шанелька. Сглотнула, встречая вопросительный взгляд.

В руках таможенника лежал вощеный конвертик с откинутым клапаном. Мужчина раскрыл конверт, поднося его ближе к глазам. Осторожно понюхал, сморщив горбатый нос. Снова пристально посмотрел на растерянную хозяйку косметички.

— Вещества? Наркотик?

— Н-нет, да нет же. Это… — она замолчала, думая, как объяснить.

Мужчина, цепляя пальцем, вывернул на ладонь кучку слипшихся семян, хмурясь, потрогал белые скрюченные ростки.

Крис толкнула Шанельку плечом, становясь вплотную.

— Что это?

— Ну…

На столе среди разбросанных вещичек требовательно зазвенела мелодия смартфона. Шанелька встрепенулась, протягивая руку. Мужчина покачал головой, отводя ее руку своей.

— Муж, — сказала она, — мне муж звонит.

— Та дай ты девочке телефон! — загромыхала позади Лаки, — шо вы цепляетеся! Это все президент ваш, да? Решил напоследок нагадить!

— Нагадить? — переспросил таможенник, сводя густейшие брови.

— Насрать, — подтвердила Лаки, — правильно понял. Чего там нашел-то?

А Шанелька шагнула вперед, уставилась на влажную кучку в коричневой ладони, недоверчиво рассматривая белые блестящие петельки с парой листочков на каждой. И обернулась.

— Джахи! Джахи, скорее!

Хватая таможенника за локоть, заговорила быстро, глотая слова:

— Я забыла! Забыла просто! Это вот для него. Нужно отдать, понимаете? Мне не надо. С собой. Я везла. Для кхер хеба Джахи. Плиз.

Мужчина ссыпал кучку обратно в пакетик. Над головами снова запел плавные слова строгий репродуктор. Джахи протянул руку, кивая взволнованному лицу Шанельки.

— Бювар, Джахи, — заторопилась она, сгребая в сумку косметику, стактуэтку, скомканные салфетки, — помнишь, где снимок и стихи? Это семена, Джахи. Оттуда. Из прошлого! Я думала, пропали, ну испортились. Потому что хлорка! Я потом объясню.

Она прервалась, хватая смартфон, тыкнула пальцем в экран.

— Да подожди ты, Дима! Джахи! Я напишу тебе. Обязательно. Ты только не потеряй, хорошо? Прикинь, если все получится! У нас. Я так хочу, чтоб все получилось, Джахи!

Она все оглядывалась, уже молча, не кричать же через рамку и кучу стоек, через головы провожающих, среди который топталась Лаки, прижимая одну руку к груди, а другой размахивая, будто рубилась мечом с врагами. Видела улыбку Джахи, стоявшего рядом с Ларисой. И его руки, в которых покоился маленький открытый конвертик.

В автобусе, который увозил их к самолету, опустила глаза на светящийся экран, прижала его к уху.

— Дима? Ты чего трубку не положил, опять все деньги кончатся!

— Я не понял, — заревел далекий ревнивец, — что там еще за Джахи? Блин, Нель, тебя вообще нельзя никуда отпускать, да? Письма какие-то? Что получится, а? А если бы я вот…

Экран погас. Шанелька провела пальцем, вздохнула, суя его в карман.

— Все те же и так же — сегодня и всегда, на нашей арене, — прокомментировала Крис, — не печалься, Шанелькин, я Диме позвоню и все объясню.

— Не надо.

— Почему это?

— Потому! А если, например, ты из самолета сразу в кому.

— Куда???

— Неважно. Не можешь, например, говорить, звонить и вообще.

— Вот мерси.

— Я фигурально. И что тогда? Он постоянно будет думать, я ему вру? Стоит ему отвернуться, как я тут… со всякими кхерами?

— Не матерись.

— А я и не. Это все Лаки. Она твоего пуруджи несколько раз хер хебом обзывала. И сама же громко смеялась.

— Лаки можно. Она такая.

Шанелька вздохнула, сводя брови. Но тут же рассмеялась.

— А знаешь, что? Пусть Димка Фуриозо думает, что ему думается. Мы все равно были тут, и это все было — совершенно прекрасно. И никто нам этого не испортит.

— Но про свою внезапную наркоту ты мне все расскажешь, в самолете.

Шанелька кивнула. Конечно, теперь, наконец, все можно рассказать, покаяться и порадоваться, что ситуация разрешилась. А значит, совсем почти все хорошо.

— Ираида, — вспомнила она из-за своего уточнения «почти», - она ведь хотела, чтоб кровное родство с принцем. Наверное, разозлится.

— Ираида хотела знать правду, — Крис пожала плечами, поднимаясь с сиденья, — ее мы и привезем. И знаешь, что? Ее настроение тоже ничего не изменит. И не испортит. Мы ведь все равно были тут. И как ты сказала? Все это было совершенно…

— Прекрасно!

ЭПИЛОГ

— Ма-ам? — голос Тимки раздался сразу после звонка в двери и какой-то быстрой невнятной беседы, — иди сюда! Это что?

Шанелька перед лаптопом откинулась на стуле, потягиваясь затекшей спиной. Встала, спихивая с колен толстого Темучина, тот недовольно муркнул, и свернув хвост в знаке возмущения, первым проследовал в коридор, где в прихожей топтался Тимка, держа в руках длинный цилиндр, обмотанный упаковочной бумагой.

— Курьер привез. На тачке. Я расписался уже, за тебя. Ничего?

— Нормально. А что это?

— А не знаю.

Вместе они прошли в кухню, Тимка сел, а Шанелька встала над пустым столом, вертя легкий цилиндр с какими-то печатями на боку, поверх размытых штампов и латинских букв.

— Ножницы, — Тимка потянулся длинной рукой, снял с крючка ножницы, щелкнул лезвиями, — давай, сама. Че написано-то?

Шанелька осторожно рассекла полоски скотча, развертывая несколько слоев вощеной бумаги.

— Смотри, Египет, вроде бы. Дальше длинное, — Тимка наклонил голову, читая буковки на белой наклейке.

— Пуруджистан? — у нее дрогнул голос.

Бумага упала на стол, легла полукруглыми скорлупами, обнажая прозрачную пластиковую тубу.

Тимка, который уже взялся за упаковку, чтобы перевернуть и внимательнее прочитать, изумленно присвистнул.

— Нифига себе! Это что? Орхидея?

Шанелька молча поставила тубу на стол, освободила пластиковые замочки, скрепляющие пластик. Сняла, убирая на табуретку. И села на другую, уставясь на сильный стебель, растущий из маленького керамического горшочка. Медленно расправляя длинные резные листья, стебель качнулся, расправляясь сам. И закачался поникший от собственной тяжести огромный цветок, белый, с длинными лепестками, собранными нежной рябью гофрированной поверхности.

— Нет. Похоже, лилия, — продолжил ботанические изыскания Тимка, трогая пальцем узкий кончик лепестка, — прохладный какой. Живой совсем.

Шанелька затаила дыхание. Бережно подвела руку, приподнимая цветок, как лицо ребенка. Засмеялась, глядя в нежно-сиреневую глубину с белой звездой, полную рясных тычинок вокруг упругого толстого пестика.

— Господи! Получилось. Тимочка, у нас получилось! Нет, это не лилия. Раньше он назывался — королевский цветок Хеит Амизи.

— А вот и нет, — Тимка подцепил пальцами маленькую карточку, примотанную к горшку скотчем, — дай ножницы, вот.

Перевернул жесткий прямоугольник к сияющему лицу Шанельки. Прочитал, выделяя слоги:

— Крис-нел-лия. Если я правильно, латинское перевел. А пахнет как! Обалдеть. Мам? Это от кого?

Они, не сговариваясь, глянули в сторону окна. За кружевной занавеской на фоне летней зелени был виден блестящий вишневый автомобиль и рядом с ним — фигура Димы Фуриозо, тот ходил, протирая тряпкой капот и крышу.

— Сейчас, — сказала Шанелька, быстро уходя в комнату, — сейчас я.

Вернулась, держа в руках смартфон, нацелила, фотографируя. Тимка закатил глаза, разглаживая на коленях бумагу с адресом.

— Ну, ессесвнн, как же не расшарить сходу любимой подруженьке! Привет, привет от меня, и когда уже приедет!? Скажи, Тимофей с Темучином исстрадались.

— Помолчи. Не понимаешь ты. Мал еще.

— Ессвсн, — согласился Тимка, осторожно поворачивая горшок и чихнул, вдохнув еле заметное облачко пыльцы, реющее под лепестками.

Движением пальца Шанелька отправила снимок Крис. И снова засмеялась, поворачивая экран к сыну. Там, во входящих сообщениях открылась похожая картинка — такой же цветок, а рядом улыбка на смуглом лице Крис — в ее комнате на фоне светлых обоев.

— Как ты сказал, называется? Криснеллия? Вот же Джахи, рыцарь кхер хеб в тагельмусте. Это же наши имена? Крис и Нелли. Ты понял? Теперь это наш цветок!

— Не ругайся, — Тимка подхватил под живот Темучина, сунул его ближе к лепесткам. Кот чихнул, подергивая усами и обнюхивая новое.

— Тагельмуст — это такое покрывало, которым истинный кхер хеб закрывал лицо, охраняя небесную анэ Хеит Амизи.

— И тут Остапа понесло, — процитировал Тимка, поднялся, отпуская кота, — Дима возвращается, ты ему расскажи, про тамельгуст свой и кхер как его там хеб. А я пока в коридоре помаячу. От греха…

Он открыл двери и посторонился, впуская в кухню Диму с тряпкой в измазанных руках. Тот втянул запах, посмотрел на цветок, потом на счастливую Шанельку. Она подошла ближе, обняла его, прижимаясь к майке.

— Я тебя люблю.

— Я тебя тоже люблю, Нелькин. Ничего себе. Значит, все получилось? Сумел, таки, ваш библиотекарь?

— Сам видишь.

— Кристина знает? Ну, отлично.

— Ура, — вполголоса сказал в коридоре Тимка, — пошли, Темучин, почитаем пока упаковку.

Легонько подпинывая кота в пушистый бок, он пошел в комнату, неся в руке смятые листы крафтовой бумаги.

А двое остались стоять, глядя на королевский цветок, получивший новое имя — одно на двоих.

Content

Блонди Елена
ЦВЕТОК ДЛЯ ДВОИХ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

ЭПИЛОГ