Блонди Елена

ПРИГЛАШЕНИЕ НА САМОА

То, что каждый раз приходит сон, чтобы продублировать очередной эпизод их общения, к этому Иля уже привыкла. Наверное, думала, тыкая в кнопку чайника, не приснись мне это сказочное отражение-искажение, буду в раздражении и даже печали. Но всякий раз, просыпаясь, искренне удивлялась событиям, которые выстроились в ее спящей голове, связывая, соединяя, дергая так сладко и нервно.

Никогда не имела привычки себе врать. И, была бы влюблена, или хотя бы хотела, или — использовала в тайных мечтаниях, укладываясь спать, удобнее взбивая подушку и суя под нее — теплую — сжатую в кулак руку, то, конечно, так бы себе и сказала. Тем более, что тут такого-то, ведь не летит за полтыщи километров, нагрянуть, увести из семьи, забрать-похитить. И даже не ждет — быть похищенной, то есть, оторванной от своих семейных связей, что сперва утоньшались, теряя ненужные, но оставшиеся с каждым следующим годом вдруг становились крепче, основательней.

Да и не девчонка давно, подсказала ей голова, просыпаясь в реальность, но Иля ею же и мотнула: какая разница, сколько лет. Мои мысли — мое дело. Что-то же должно в человек принадлежать только ему! Если с домом-крепостью не очень получается, и если не всегда есть возможность заниматься, чем хочется. То уж думать, мечтать, воображать нечто, чего в реальности никогда не произойдет, а в голове — да пожалуйста, этого никто не запретит. Во всяком случае, успокоилась Иля, унося чашку с горячим кофе в комнату, пока я в своем уме и не сдана в некий бедлам, где бедную мою голову могут подвергнуть некоей лоботомии.

И все-таки, почему? Почему именно он, в которого никогда не была влюблена, а вовсе наоборот, имела отношения с его лучшим другом, потом от них спаслась с великим трудом и до сих пор этому рада. И все встречи происходили семейно. Иля, на тот момент с горячо возлюбленным, кроме которого и не видела никого. И Димка с женой, а в другой комнате — прекрасная, как угловато-изящная антилопа, дочка-подросток, а позже — на руках самого Димки — младенец сын в подгузнике, со свисающими трогательно-розовыми толстыми ножками.

Смех, разговоры, рука Наташи, мимоходом по его густым темным волосам. Рука Или, намертво сцепленная с рукой Валентина, который витийствует, в такт словам сжимая и ослабляя хватку.

После не виделись уже. Так… — прикинула Иля, усаживаясь на диван и укладывая на цветную подушку босые ноги, — получается, лет пять только редкие звонки, поздравить друг друга с днем рождения, или порешать общие сетевые дела, а кроме этого что? Лайки в сетях. Даже писем и комментариев друг другу никогда не писали!

Уйдя от Валентина Иля сама намеренно несколько отдалилась от общих семейных друзей. Потому что не девочка в первый раз в разводе, понимала и помнила, мирные приятные жены общих друзей настораживаются, если бывшая некогда при мужчине, продолжит общаться сама. А ей очень хотелось сберечь именно эту дружбу, Димку она ценила, относя к самому близкому кругу. И Наташе была безмерно благодарна за то, что та никогда, ни словом, ни взглядом, ни намеком не показала, что вдруг насторожилась. Хотя могла бы, понимала сейчас Иля, вспоминая события пятилетней давности. Если даже сейчас встречные дядьки об нее глазами спотыкаются. Нет. Никогда-никогда, пусть кто угодно, но только не она сама, так решила тогда насчет себя, Димки и Наташи, и на том прекрасно успокоилась. Тем более, и решать было несложно, он ведь никогда по-настоящему, всерьез не взволновал ее. И не потому что нечем было, о, нет, как раз и во всем Димка был и оставался торжествующе прекрасным. А еще веселым, смешным, и просто — хорошим. А еще, напомнила себе, прихлебывая кофе и слушая, как в коридоре носятся коты, — на десять лет младше, и вечно окружен поклонницами, его литературного таланта почитательницами.

Собственный возраст Илю не смущал, и романы у нее случались с мужчинами младше на столько лет, что и говорить о том неловко, но о том, что есть мужчины, предпочитающие женщин сильно моложе себя, она знала, вот только не знала, каких предпочитает сам Димка. Тот же дружеский кодекс запрещал ей интересоваться этим. Ведь он женат, а прочее — оно полностью его личное дело, так же, как мысли Или — ее личное дело.

— Но все-таки? — удивилась она снова, на этот раз вслух, адресуя вопрос тихой комнате, где наконец, почти все стало так, как ей нравится. От светлой мебели до выстроенных на верхних полках старых бутылок и пузырьков с радужной от времени патиной на тусклом стекле.

— Почему он? И значит ли это хоть что-то?

Обычный веселый разговор по телефону с обязательными приветами и поцелуями семье во сне превращался в странное путешествие только вдвоем. Очень яркие путешествия, полные тающей нежности. Прозрачное море под скалами, тень на каменной мокрой плите, Иля смеется, неловко натягивая маску для ныряния, а Димка стоит за ее спиной и вдруг его руки на волосах, бережно поправляют пряди, вытаскивая их из-под тугой резинки, касаются горящего уха. И она умолкает, чтоб лучше слышать его дыхание. А еще — чувствует тепло, он стоит совсем близко, касается ее лопаток грудью. В том сне было закатное солнце на каменных закраинах, вечерний блеск темной воды, белые щепочки чаек, с крыльями, подсвеченными низким солнцем.

В другом сне она стоит у себя в комнате, хотя комната не ее, совершенно другая, стоит обнаженная, спокойная, как прохладный мрамор, а Димка, тоже раздетый, смеется и балаболит, удобно устроившись на каком-то старинном сундуке в прихожей, ерзает, сбивая под собой цветное покрывало. Она стоит в дверях, слушает и думает с веселой нежностью, ах ты болтун, балабол ты. Во сне понимая, что ничего дальше и не будет, все кончится этими вот забавными разговорами, и ей их вполне хватает. Потому что он тут, расселся, как дома, никуда не собирается уходить, кормит сказками и сам им же смеется. Балабол, снова думает Иля и просыпается, улыбаясь.

Такие вот сны. Совершенно не требующие никаких в реальности действий. Разве что, они все крепче сшивают двоих, притягивая ее к далекому другу, красивому чужому мужчине. Интересно было бы знать, а вдруг и он видит их же? Или видит свои сны — о ней?

Но знание нарушит хрупкое равновесие, и она понимает, перебирая яркие воспоминания о том, чего никогда не было и никогда не будет, ей они не нужны. Важнее сохранить эту хрупкость.

А время меж тем идет и идет. Если бы события снов как-то меняли реальность, думает Иля, впору было бы изнемогать от того, что каждый год прибавляет ей возраста, и конечно, можно стараться выглядеть хорошо и даже вдруг получится выглядеть прекрасно, но все равно песок, утекающий в ее личных часах, шуршал бы сильнее и громче, требуя действий.

Как же прекрасно, решила она, ставя на журнальный столик допитую чашку с толстым слоем гущи на донышке, что не нужно ничего делать, ничего решать и обдумывать. Нужно только жить свою жизнь, знать, что он там живет свою, и между прочим, тоже не молодеет, все мы движемся в одну сторону, и он придет туда же, куда приду я, только чуточку позже. И те, кто сейчас наслаждаются осознанием собственной молодости, они тоже идут к нам, а следом за ними неумолимо движутся те, кто еще только встает на крыло. Для нее в этом знании уже не было печали, а только спокойствие. Печаль — она в другом, понимала Иля. Болезни и трагедии близких, вот самая большая печаль и трагедия. Да и болеть самой — тоже совсем не сахар. Прочее, включая романтические, ах, практически девические влюбленности, это уже пустяки, мелочи, пусть ими забавляются (не надо так, возразила сама себе, с нежностью ко всем, кто мучается, влюбляясь сейчас, горит, пылает и вспыхивает, а после покрывается пеплом, чтобы снова восстать), ладно, пусть их переживают те, кто еще только ими и счастлив. Для нее уже существуют другие виды счастья. И один из них — странные сны, каждый из которых, как стежок сверкающей нити, сшивающий две разные жизни в одно, очень деликатно, очень бережно, очень изредка.

Она подошла к окну, сдвинула штору, закрывающую серое предвесенье. Мокрый битый асфальт, площадка для белья за старыми деревьями, стоящими без листьев, дядька с хозяйственной сумкой на колесах, подскакивающей на колдобинах, дурная собака Шарик, что кидается облизать лицо, кладя на плечи грязные лапы, или бестолково лает, пугая чужих теток.

Снова расправила штору — на ней без устали цвели маки, разбросанные по теплому солнечному фону.

Будет очень-очень жаль, если сегодняшний сон — последний. Он отличался от тех, что приснились раньше, и из-за этого Иля никак не могла, наконец, заняться делами, медлила, ходя по комнате и разглядывая привычные вещи. Трогала пальцем темное стекло шкафа, поправляла в вазе купленные на собственный день рождения цветы.

Может быть, настало время что-то сделать? Но вдруг нарушится тонкое, как осенняя паутина, равновесие?

Она встала перед зеркалом, что картиной висело на стене. Старое зеркало, глубокое, еще бабкино. Иле с одной стороны, нравились всякие приметы и суеверия, связанные с зеркалами и зазеркальем, и нехорошая злая бабка, может быть, до сих пор существует где-то там, в сумрачной глубине толстого стекла, подбитого с изнанки волшебным серебром амальгамы, но с другой, зеркало нравилось ей еще больше, и Иля решила, она достаточно сильна, чтобы прошлое превозмочь и не дать ему вторгнуться в ее настоящее. Отражаясь, внимательно рассмотрела привычное лицо, отмечая морщинки в уголках глаз, на лбу, прикрытом растрепанной со сна челкой; незаметные еще пару лет тому, а сейчас — здрасте пожалуйста — легкие круги под глазами. Печалиться не стала, вдруг вспомнив свою племянницу с маленькой дочкой и жену сына: девочки были очень разными, но молодыми, и это как-то успокаивало, как будто это она сама — Иля, стала вдруг на двадцать пять лет моложе. Такая странная штука, это ваше время, развеселясь, подумала, и снова улеглась на диван, перетаскивая на колени ноутбук. Нашарила на спинке дивана очки, весь последний год уже с ними работала, но славные, невестка помогала выбрать, такие стильные и моднявые, что Иля в них сама себе нравилась.

Можно же и не думать, про этот сон, предложила сама себе. Можно покрутить ленту фейсбука, и Димка там тоже, кстати, есть, шутит, и она, как всегда, смеется, ставя свой лайк без попыток написать комментарий. А потом, наконец, надо поработать, закончить разбирать папки с осенними фотографиями. Одна из них так и болтается на экране, открытая еще до того, как Иля решила пару часов поспать.

Веранда беленого дома, сверкают просвеченные низким солнцем окна, застекленные ромбами. Хороший кадр, задумчивый. Даже видно, как на деревянных рамах местами облезает краска. Все живое такое, настоящее.

Иля всмотрелась, прищуривая глаза. Увеличила кадр. Потом откинулась на подушку, улыбаясь. Ну, конечно. Во сне они сидели именно на этой веранде. Там стол, деревянный, вдоль стены — лавка. Дерево теплое, вытертое до мягкого блеска. Чашки белого фаянса, с розами, такой же заварочный чайник. Плетеная корзинка с кусочками хлеба. Кто-то пил чай, подумала Иля, мысленно соединяя картинку на экране с картинкой из сна. Не мы. Мы просто сидели, о чем-то болтали, таком — незначительном. Солнце светило низко, бросая на стол косые тени, и в одном ромбике тень медовая такая, потому что внезапно — желтое там стекло. На фоне прозрачного меда — тень герани в перевернутой пирамидке горшка.

О чем же мы…

Она закрыла глаза, и оказалась на веранде, внутри стекол, внутри вечернего света, с босыми ногами, упертыми в деревянную перекладину лавки.

А потом он сказал…

— Ты поедешь со мной? На Самоа?

В руках у него была чашка, пустая. Он ее вертел, поворачивая к солнцу то ручкой, то бледной выцветшей розой. А смотрел на Илю. Лицо серьезное. Глаза. Какого же цвета у него глаза, в жизни? Смешно, или серые, или светло-карие. Но это как раз неважно, а важно, что в них ожидание ее ответа.

Самоа. Во сне не полезешь в гугл, а про Самоа Иля, оказывается, не помнила ничего, кроме того, что это какой-то тропический рай, с обязательными пальмами, и наверняка там коралловый белый песок, океанские волны, что идут и идут ровными рядами к берегу, а поверх шумит ветер, из которого иногда рождаются ураганы.

Там еще туристы, подсказала ей голова, но Иля опять отмахнулась, головой же и дернув, непонятно разве, он совсем не про то Самоа спросил.

Там еще самоанки, не отступил внутренний голос, в пальмовых юбках и цветочных гирляндах. И бедрами туда-сюда, прям вот, слово такое, само уже танцует. Само-ан-ки. Са-моан-ки…

И не про них, возразила Иля, чувствуя, как пробегает по спине теплый холодок (разве бывает так, а? холодок и вдруг теплый…), а дальше, вдруг вспомнила она, это и случилось, одновременно.

Одновременно. То есть, он только закончил вопрос, а она уже пропустила через сознание все, что полнило ее нынешнюю жизнь. Любимый сын с девочкой-женой, мама с ее телевизором в комнате, а еще — шумный и смешной возлюбленный, тот самый, что младше, а еще — любимейшая подруга, с которой в этой самой реальности существует уговор, похожий на несбыточную мечту, но это мечта именно этой реальности — уехать и жить вместе, в доме, полном уюта и книг, гулять вечерами и утром, потом расходиться, чтобы заняться любимым делом…Столько любви, которая вот она, уже есть, в разных ее видах, и вся она существует и настоящая, и невозможно все это оставить, чтобы вдруг. Чтобы какое-то Самоа, а ведь у него там совершенно то же самое — жена, прекрасные дети, да мало ли кто еще! Ведь сон!

Одновременно… Она уже начала говорить свой ответ, одновременно понимая, как же прекрасно, что это сон, и значит, можно. Без дураков, по-настоящему, так, как им там во сне надо и хочется.

А он уточнил, и Иля снова, уже произнося короткое слово, совсем успокоилась: это же он, а значит, по-другому и не могло быть-то.

— Потом, — добавил Димка, держа в сильных пальцах белую простенькую чашку, — после всего. Понимаешь?

— Да, — ответила Иля, тоже одновременно, на оба вопроса.

Да, поеду, да, понимаю…

Сказала и проснулась, совершенно счастливая.

Сейчас, перебирая воспоминания, и обдумывая их, слегка испугалась, а вдруг это знак, предвестие, вдруг что-то идет к концу, и пожелала, если так, то пусть идет к концу только вереница этих ее снов, не затрагивая реальной жизни. Уж слишком похожим на рай казался предложенный ей Самоа. К раю Иля была еще не готова, да.

Господи, на всякий случай попросила шепотом, пусть и для него тоже все это будет еще очень нескоро, очень потом.

И вздрогнула, увидев, как под рукой засветил экраном смартфон, показывая его, Димкино веселое прозвище.

Прокашлялась, поправляя голос.

— Привет, чо там?

— Привет! Я что хотел вот…

Он говорил, какие-то деловитые вещи, уточнял, спрашивал, она отвечала, спрашивала в ответ, смеялась шуткам, зная, вот сейчас, как обычно, завершая разговор, заторопится, станет передавать приветы от Наташи, а она в ответ ей свои, и потом оба почти одновременно «пока-пока» и отключатся, словно соревнуясь, кто быстрее.

Закончив о делах, Димка замолчал. И вдруг спросил:

— Ну?

Иля вдохнула, так, что заболели легкие. Внезапно и некстати вспомнила, как поправлял ей волосы, стараясь не тянуть резко, вытаскивая из-под тугого силиконового ремешка маски.

— Это нескоро ведь? — голос прозвучал хрипловато, и она кашлянула.

— Угу. Нескоро. Совсем после всего.

— Да, — сказала она.

И время снова ускорилось, привычно заговорили вдвоем, перебивая друг друга передаваемыми приветами. «Пока-пока».

Улыбаясь, она положила мобильный рядом. Открыла следующий снимок, с клумбой, полной бархатцев, таких ярких, что кажется, в комнате появилось солнце.

А нет, не кажется. Иля оглянулась на задернутую тонкую штору. Маки пылали на солнечном фоне, ткань пронизывали закатные лучи. Орал в мокром палисаднике сердитый кот, лаяли вдалеке собаки и так же далеко шумели машины.

Content

Блонди Елена
ПРИГЛАШЕНИЕ НА САМОА