Блонди Елена

ТЕМНОТА

– Сердце сбилось за секунду до того, как заныл звук гонга…

Внутренние часы, мерно отбивая куски жизни, отламывая их и выбрасывая в темноту под ногами, как в ночную воду сколотый лед, досчитали до неизменного. А больше им нечего было считать.

Как всегда, она заплакала, уже привычно, не замечая, как намокают щеки и лишь чувствуя капли, когда упадут – на сгиб локтя, на колено. И плача, так же привычно поднялась и пошла в темноте, наизусть ставя босые ноги.

Слева на третьем маленьком шаге – выбоина в полу. Обойти… А когда-то, трогая стены и раскрывая глаза до боли, становилась на колени и жадно ощупывала маленькую выемку в надежде. Вдруг – хоть что-то. Но просто ямка.

На пятом шаге пальцы ноги коснулись ступени, а сверху и отовсюду упал тяжкий удар гонга – первый. Бам-м-м… И шесть – по числу невидимых ступеней. На верхней площадке встала прямо и, слушая кожей затихающий ной, вытянулась, поднимая руки, чуть согнула колено. И, повторяя раз и навсегда сделанную ошибку, въевшуюся теперь в последовательность действий, как пыль со стен в кожу ладоней, спохватилась заученно, сунула палец в рот и быстро, по кругу, смочила между ног слюной…

Он не слишком различал ее запахи. И это спасало от наказания.

Стоя струной, смотрела в темноту жадно, боясь пропустить, и сердце лезло в горло, толкало, мешало. На сердце злилась – если собьется не вовремя, заставит покачнуться, отвести взгляд, то свет из двери будет потерян. И тогда черная пропасть до следующего удара гонга. Нескоро. Идти через темноту… Мыслями, которых уже почти не осталось, через еду, что всегда одинакового вкуса, через теплый душ с потолка – всегда одинаковый.

Был еще танец. Тоже привычный. Все тяжелее поймать новое и удержать его. Когда-то, боясь безумия, она цеплялась за память, перебирала и думала, заставляла себя: цвета, цветы, небо, камешки под ногами, запахи, шершавость бумаги, звуки, – разные, не только гонг и музыка ее танца…

Все тяжелее было удерживать то, чему нет подтверждения. Память текла ручьями, размывая бывшее. Уносила… Она боялась подумать о том, что унесено почти все. На опустевшие места ставила то, что гнала от себя раньше. Ставила плохое в теплые еще от хорошего гнезда. Крики и дым, кашель, резь в глазах, и где-то далеко, затихая и всплескивая до ломоты в висках – детский плач. Имя дочери забыла. Недавно совсем. Или давно? Наверное, давно, потому что ушло сожаление об этом.

За секунду до музыки она развела руки и, рисуя пальцами формы, двинулась в танец. Один и тот же. Навсегда. Время, когда она меняла рисунки рук и движения ног, кончилось давно. Вместе с наказаниями за изменения. И время, когда наказания держали ее на плаву, тоже.

Вот! На втором повороте, подавая в сторону бедро и вытягивая носок ноги, взмахнула руками, свела в неслышном хлопке ладони, и прямо по линии взгляда проистек свет. Налился бледным овалом внутри темноты, стал выпуклым и, как всегда, в уходящей за спину времени бесконечности, подарил нестерпимое счастье глазам. Счастье тянулось резиной, дрожало в подсохших слезах, длилось ее собственной бесконечностью, которую она умела. Научилась ей.

…Кончилось счастье света, когда черный силуэт, возникнув, заполнил углами и выростами бледное пятно и стал увеличиваться, приближаясь. Свет умер.

Осталась музыка и немного танца. Его шесть ступеней, и она должна остановиться, вытянув руки, поставив ноги чуть врозь, откинув голову. С недавних пор отросшие волосы стали касаться ягодиц, и это тоже было счастьем. Новое. Она старалась не сбивать дыхания, вдруг заметят и волосы обрежут. Смаковала тайком, чуть заметно поводя головой. Новое. Пока еще новое. А потом, надеялась, будет что-то еще. Неважно уже плохое или хорошее, пусть – новое. Музыка стихла, превращаясь в касание Хозяина. Он, склоненный, обнюхивал кожу, дышал мерно, похрипывая на выдохе и она представляла, что где-то там, внутри его горла, пластинка сухая и тонкая, трепещет от воздуха, который он, забрав, отпускает обратно, дав ему запах своего нутра. Выдохи щекотали живот и бедра, и она жалела, что нет там ноздрей, потому что поймать запах, когда голова откинута, почти невозможно. Время запаха – позже, когда Хозяин поднимется и встанет вровень с ее лицом. А после он уйдет и заработает вентиляция. Сидя на корточках в ожидании верхней воды, она будет жадно вдыхать привычный запах, стараясь и в нем найти новое. Но он всегда один. И пластинки – у всех. Так она знала, еще когда билась и пыталась выстроить новое сама – телом, поступками, голосом, непослушанием. Узнала, когда получала наказания. А сперва думала, вдруг болен и когда-нибудь умрет. Мысль была сладкой, как кость для пса, и она грызла ее, пока не слизала всю надежду незнания. За невкусностью и бесполезностью мысль позабылась, и ее унесло водой памяти.

Как всегда, он остался удовлетворен запахом ее влаги. И взял ее. Жестко и мерно толкая, вдвигался, держа за плечи и бедра. Нижние руки, вмявшись в кожу, оставляли рваные ссадины, всегда чуть разные и она затаивалась, дрожа, предвкушая, как в темноте будет ощупывать их, подносить к носу мокрые пальцы, дышать запахом крови. Недолго. После воды ссадины заживали прямо под руками…

Верхние руки держали ее плечи, и она больно склоняла голову – коснуться щекой шершавой чешуи… Тоже знакомо, но можно напечатать касание ближе к уху или чуть сбоку. И чувствовать потом, как горит память осязания.

Он никогда не касался лица, и она прежде, раскрывая глаза, тянулась взглядом, ощупать темноту и понять – какое? Лицо ли перед ней, морда? Клюв? Хобот? Наросты или бугристые щели? После смирилась, приняла темноту. Тем более, что испытывать наслаждение ей разрешалось, а работа глаз отвлекала и сбивала. Наслаждение – дважды, трижды, и тогда – подарки, ненужные ей. Масло для кожи в верхней воде, еды чуть больше, чем привыкла съедать. Но масло без запаха и еда без вкуса. А лучше бы – свет в промежутках мерности. Но – не было. Оставалось изменять темноту места и времени – изнутри себя, – поднимая жесткую волну к горлу, к сердцу, бьющемуся все сильнее, ко рту. И – крик, единственно разрешенное в моменты наслаждения ее. Запахи он различал плохо, но имитации наслаждения пресекались. Лучше не думать, как, не помнить.

Поймав волну в горле, она взрывалась и разрешенно билась, кричала и в крике пела старые песни, из детства, и – военные песни, и выла родными зверями, всякий раз по-новому. Смеялась. То радостью обмана и гордостью хитрости своей, то над собой, полагая, что разрешенные крики тоже ей форма поощрения.

Как всегда, вскоре после ее криков, дыхание хозяина учащалось, пластинка в горле крутилась бешено, издавая писклявые всхрипы, и он отпускал ее, замолкая даже дыханием. И она оставалась в темноте. Он еще не ушел, но тьма уже забрала его к себе, растворила, и ни разу, ни единого разу не пришла хоть одна из четырех рук – тронуть ее лицо, пропустить сквозь иссушенные чешуей жесткие пальцы прядь длинных волос…

Музыка, просыпаясь, заныла, отмечая последовательный сход со ступеней двоих. Она не видела его и не коснулась ни разу, но знала, что в ту секунду, когда пятка левой ноги оторвется от нижней ступени, снова набухнет бледностью света дверной овал. И ей уже из угла своего будет дозволено смотреть, как черный силуэт перекроет свет и неровная кисть ляжет поверх него, над головой. Повинуясь прикосновению ладони, свет запульсирует, пропуская сквозь толщу тяжелое тело. И погаснет. Через время будет вода. И – поесть. До следующего удара гонга, отмечающего новый танец.

Через время стукнуло сердце… И замерло, повиснув в пустоте, не дождавшись гонга. Черный камень молчания был страшен и больше, чем все, что последовало за ним. Еще не веря в разрушение устоев, она стояла напряженно, приготовив ногу для первого шага, и слезы катились по щекам, как всегда. Но камень молчания не разбивался, и сердцу пришлось разрешить сделать второй удар. Третий. И оно заколотилось часто-часто, обезумев одновременно с головой, в которой заметались юркие мысли, налезая друг на друга, мысли без разума.

Паника… Затекла поднятая нога, и она медленно вернула ее на прежнее место, вся сжавшись. Все изменения, шедшие от нее, грозили наказанием. Но еще большим наказанием был умерший привычный порядок.

Что – можно? Снова в угол и на корточках ждать? А как мерять время, если отмашка не дана и сердце частит? Куда мерять, в какую сторону кидать сеть надежды на жизнь? Любую жизнь. Для нее стянутую в точку темноты, влаги, еды – от Хозяина к Хозяину. Не решаясь вернуться в угол, она стояла в темноте, слушая до рези в груди, вдруг сейчас заноет, ударит, запоет, – и все двинется снова в мерность, в счастье привычки. Не пропустить бы. И пусть наказание.

Наградой за вернувшееся счастье. Или это – еще одно испытание? Тихо переминаясь на уставших ногах, она позволила прийти памяти о давнем, о среднем – полумрак в просторной комнате и нависают над ней овальные лампы, льют бледный свет на кожу и на стальные зажимы. Укутанные фигуры, что склоняются, принося темноту. И не видно глаз, лишь узкая щель между колпаком и повязкой. Не блестит из нее. А после уже нет сил смотреть. Наказание. Но сейчас – пусть бы… За спиной тихо зашуршала вода, и она закричала от ужаса. Упала на колени, дрожа, притиснула подбородок к груди. Сжатые кулаки больно мяла один о другой, соскакивая костяшками пальцев. Ждала . Виновата.

И все больше. Одна провинность за другой. Но вода шелестела. И женщина поняла, что она здесь, а вода – там.

А следующая – через время… Это подняло ее, заставив спуститься со ступеней. Стоя под мягкими струйками, она запрокинула голову и раскрыла рот, широко. Пила, захлебываясь. И подумав быструю мысль, уколом, не из тех, что верещали мышами в голове до того, встала ровно, поворачивая голову, чтобы смочить длинные волосы полностью.

Ладони держала под прядями, не давая воде утечь в пол. Когда вода ушла, женщина вернулась в угол и села. Прижавшись спиной к неровной стене, ждала. Засыпала, смотрела в темноту и снова дремала, внутри головы сворачиваясь клубком, отгораживаясь от всего.

Должна быть еще еда. Она приходит справа, если протянуть руку и туда же, в появляющуюся выемку, надо поставить пустую миску. Правая рука ныла от сотен одинаковых движений – к стене и обратно. Выемки нет. Ничего не было. Но через время снова пришла вода. И она, стоя под струями, заново училась думать и училась новому времени. Новые мысли, как раскормленные щенки, ползали в голове и никак не хотели выстраиваться в нужном ей порядке. Все должно что-то значить. Эта мысль была пошустрее и женщина, устав, позволила ей распоряжаться там, в пустоте черепа. Что-то значить…

Если две воды – одна за другой, то это должно что-то значить. Гонг.

Нет его. И это тоже… Думать было больно. Слезы текли из глаз, когда мысли ворочались, скребли по кости изнутри неловкими когтями. И за слезами приходило желание. Сильное, свирепое. Требовало своего. И она плакала еще. Устав от требовательности желания, она, спотыкаясь, пошла к ступеням и поднялась наверх. Ждала молча, просила внутри. Жарко, с интонациями забытыми вовсе. И с трудом вспоминала, что раньше – вот так. Просила. Стала, как раньше, не помня как надо, но – смотреть вверх, складывать руки и уговаривать кого-то там за потолком. И обещать этому запотолочному что-то свое. И даже кивала головой горячо, убедительно, разбрызгивая в темноте капли с концов мокрых волос. Ей полегчало. Вдруг показалось, что все будет, вернется, надо только не ждать, не сидеть, а делать и оно послушается ее, все ушедшее послушается и вернется. И будет – хорошо. Как прежде. Гонг, танец, душ, еда, темнота, гонг… Потому она запела и под собственный срывающийся голос стала танцевать танец каждого времени. Тот, что не менялся много времен ее, протекающих от Хозяина до Хозяина, от еды до еды… И, станцевав до конца, замерла. Он не пришел. Болел живот, она спускалась вниз, держа его ладонями и морщась.

Он не пришел и живот болит. Она остановилась, поняв, что думает.

Думает! И – улыбнулась. Засыпая в углу, была спокойна. Завтра это завтра, а не время следующей воды! И завтра она снова попросит и будет танцевать. И ждать его. И света. А еще… подумала, уж совсем уплывая, …она снова проверит все стены… Ей снился сон. Первый за множество времен. Она забыла его, проснувшись, но знала, что был. И снова улыбнулась…

После нескольких вод живот перестал болеть. Еле рожденные мысли копошились вяло, и не было сил. И она радовалась, что пока силы были, она смогла ощупать все стены, насколько позволял рост, и проверить полы. У той части, где появлялся свет, она провела много времени, не найдя ничего. Но радовалась, потому что сейчас, когда живот перестал болеть и боль ушла, забрав с собой ее силы, она уже не смогла бы. И мучилась бы надеждой и незнанием. Верхняя вода еще появлялась, но струйки ее все слабее, и что-то изменилось. Запах. Он появился у воды, и она нюхала ладони и волосы.

Лежала, не уходя в угол. Боялась, что в следующий раз не услышит воды. Или не найдет сил подняться. По мере того, как внешнее сходило на нет, она полюбила уходить внутрь себя. Слушала, как медленно течет кровь и как ноет неловко подвернутая рука. Садилась в своей голове и гладила по круглым затылкам мысли-щенков. С ними бы разговаривать, но они слов еще не понимали, тем более, что почти все слова она забыла. Но это прогоняло скуку: сидеть среди маленьких сонных мыслей и вспоминать слова, следя, как поднимают они головы и оживают немного. Теперь засыпала, держа руку на голове очередного щенка, прося его, чтоб никуда не делся. Танцевала по-прежнему, но уже не вставая, не было сил подняться. И просила, складывая руки – тоже не вставая Выплывая из сна, подумала, что опоздала, гонг звучит, а она все еще не плачет и далеко от ступеней. Накажут. Но – все равно, пусть.

И – села, скребя пальцами по каменному полу, встряхнула головой.

Сквозь тошноту смотрела на бледный овал света. Сердце раскачивалось, собираясь сорваться в испуг, – виновата, опоздала! Но музыки не было, и свет не умирал. Лишь доедал полумрак единственный удар гонга, разбудивший ее. Устав смотреть, отвела глаза, ругая себя внутри. Счастье света, вот оно! Она просила и дали ей! Смотреть, надо смотреть! Но глаза нестерпимо болели и тошнота накрывала ее с головой. Чуть переждав, медленно открыла глаза. Боялась, что пока сидела так, с трясущейся головой, свет умер. Но он был. И чуть ниже, погрузившись наполовину во мрак у пола, лежала грузная туша, раскинув в стороны четыре согнутые крюками руки. На толстых пальцах поблескивали округло сточенные когти. И она провела рукой по бедру, припоминая ссадины и запах крови. Жадно глядя на лежащего Хозяина, она танцевала внутри, в голове своей, заклиная его поверить, что она – та самая, и делает все, как надо, только вот сил нет. И он ведь тоже – не так, как всегда. Он пришел лежа, она ему танцует – в своей голове. Боясь догадки, а вдруг он не видит танца внутри, поползла, обдирая колени. К нему.

Потянулась руками к бугристому затылку, что видела впервые, сомневаясь – он ли? Надо проверить знанием. Коснуться… И упала, оскользнувшись на чем-то. Свет бледнил круглый предмет у верхней руки лежащего и серые кубики, рассыпанные вокруг. Нерешительно коснулась одного, поняла, разминая пальцами – еда! Закрыла глаза и стала запихивать в широкий рот родные на ощупь кусочки. Испугалась спазму, рванувшемуся навстречу, и пальцами толкала в горло, глубже, не потерять. Держала руку у рта ковшиком, если все обратно, а свет вдруг умрет. За спиной шелестела вода, но женщина не обращала внимания. Кровь бежала, и звук ее бега шумел в ушах. Пощипывало кончики пальцев от жизни, что возвращалась, спохватившись. Поев, потеряв сознание и очнувшись, она смогла сесть. И удивилась не тому, что свет все еще с ней, а неподвижности лежащего. Пришло наслаждение. Другое. Она сидела, опираясь руками о пол, и смотрела, смотрела. Не могла насытиться. Квадратная спина с массивным низким гребнем. Протянула руку, приложила ладонь и кивнула, припоминая ощущения. Да, вот так держала его, когда кричала. Круглая голова в буграх и плоские раковины ушей, прикрытые прозрачными лепестками чешуй. Погладила мощный затылок и засмеялась родной памяти касания.

Бедра и ноги его терялись в темноте. Но рядом есть еще еда. Много.

Она поест и рассмотрит дальше, дальше. И еще – перевернуть. Если хватит сил. Увидеть все-все… То, что было перед лицом ее, когда посвистывала и похрипывала пластинка в горле… Рука отдернулась. Не слышно. То, чем он дышит – молчит. Это… Женщина наклонилась и ухом прижалась к жесткой спине. Лежала так долго, пока не почувствовала, что может съесть еще еды. Разминая пальцами третий кубик, нахмурилась. Из-за света доносился шум.

Дальний, он беспокоил излишеством. От него тошнило, как от еды вначале. Все не так. И слишком много всего. Перевернуть хозяина она не смогла. Ползая вокруг, собрала всю еду. Качаясь, ушла под пришедшую слабенькую воду, на всякий случай.

Сидела под тонкими ржавыми струйками и думала, может быть – последняя вода здесь. Еда для живота, для глаз и ушей накормила не только ее тело. Мысли оживали, шевелились, выстраивались, держа друг друга за хвосты, как звереныши, чтоб не потеряться, пока растут. И тело ее кричало им, подгоняя, боясь за себя. Вернувшись к хозяину, она уже знала – умер. И запах, какого не было у него никогда. Три дня она над ним, судя по приходам воды. А свет не гаснет. Выйти… Выйти!!! Она стала шарить руками по свету, спотыкаясь о лежащую тушу, поднималась и снова валилась на бок, метя груди синяками от его гребня. Свет бледно пульсировал, мягко подавался под пальцами, но не пускал. Подняв глаза, сквозь слезы увидела на светлом овале чуть заметный рисунок – очертания ладони. И приложила свою. Свет прогнулся, принимая руку, забегали по коже колючие мураши. И отпружинил назад. Плача, сидела над тяжелым запахом тела, мерно раскачивалась, цепляясь волосами за чешуи спины и головы. Скользила взглядом по нерассмотренным, уходящим в темноту кривым ногам. Смотрела на миску, перевернутую у верхней руки мертвого. Выйти-выйти-выйти… И следом, вдруг, отталкивая внутренний вой, другое. …Он принес мне еду… И умер. Он знал, что еда уже не придет из стены и принес ее. Мне. И умер… И за этой, рожденной в муках, выращенной в паутине пустой почти головы, пришла еще одна. Уже не ее, а сверху, оттуда, из-за потолка. …Они там все умирают сейчас… Первые, настоящие, крепкие мысли, дыщащие взволнованно, во всю грудь, упрямолобые. Все три. Пусть одна из них просто крик тела, а другая думана не ею. Но они держали ее, понукали. Делать. Пришло время делать. Скрипя зубами, она выпрямила руку лежащего. Миска звякнула на неровностях пола. Ухватила пальцами чешуину и стала раскачивать.

Выдернула довольно легко, кожа ползла, раскисая, похожая наощупь на кубики еды. Чешуи отбрасывала за спину, оставив рядом с собой самую крепкую, с локтевого сгиба, с иззубренным краем. Работая, пела, мычала, вставляя иногда слова, что теперь всплывали в голове чаще. Очистив обруч вокруг руки, взяла чешуину и стала пилить мякоть, задыхаясь от тяжести запаха, поднявшегося волной. Плоть раздавалась вяло, обнажая серую кость. И женщина старалась не думать, как же она ее… Отдыхая, доела последний кубик. И подумала холодно, если придется, будет есть мертвое мясо, торчащее лохмотьями из-под тусклых чешуй. Схватилась за живот, усмиряя приступ тошноты. А через время, отчаявшись перепилить кость своим инструментом, расчистила место побольше и нагнулась. Зубам кость поддавалась, пружиня и потрескивая. Когда не хватало дыхания, женщина отползала и пила из миски. Глядела с гордостью на тусклую поверхность воды. Наполнить миску догадалась сама. Когда вода кончилась, работа закончилась тоже. Она долго отдыхала, приказывая себе не торопиться, выгоняя мелкие мысли, выращенные паникой. Смотрела на лежащую руку. Смотрела на отпечаток ладони над своей головой… Встав, оглянулась. Привыкнув к тусклому свету, она видела теперь то, чего не знала глазами раньше. Каменный мешок с неровными стенами, но без холода. Площадка для танца у стены и ступени. Сосок душа в потолке, квадратный лючок для еды, с тонкими границами плотно пригнанной дверцы из такого же, как стены, камня. И лежащее у входа тело с тремя руками и обрубком до локтя. Подняв отделенную руку, встала напротив света. Он был повыше, или руки длиннее, потому ей пришлось, чтобы достать и удержать неловкий тяжелый кусок, встать на его спину, рядом с гребнем. Спина пружинила, но гребень крепко держал мертвую плоть. Женщина вздохнула. И приложила обрубок. Свет мигнул, медузой вобрав в себя широкую ладонь. И она, вслед за рукой, провалилась в коридор. Падая, соскочила со спины и встала, прижимая к себе обрубок-ключ. Вертела головой, тянула взгляд в круглые коридоры, уходящие далеко и где-то там, на краю зрения, поворачивающие…

Мельтешило в глазах от ровных овалов дверей – бледных на светлом. И в одном, открытом – вповалку друг на друге, тела хозяев с лицами, уткнувшимися в мягкие полы. Она опустила обрубок, что оттягивал руку. Пошла вперед, босиком по мягкому. Два медленных шага, два побыстрее и еще быстрее…

Остановилась. Наплывал шум снаружи, и она машинально провела рукой у пояса, разыскивая меч. Она узнала эти звуки. И рассмеялась. Смех пролетел по гулкому коридору стаей ворон. Собралась швырнуть оторванную руку. Но стояла, не шевелясь, глядя на неровно обгрызенную кость. Прижимая к животу обеими руками, повернулась. Свет пульсировал бледным овалом на фоне круглых стенок.

И там, за ним – кусок ее жизни. Неровно обгрызенный зубами судьбы. Вернувшись, долго старалась перевернуть тело Хозяина. Не смогла, но теперь голова его лежала щекой на камне и один глаз – большой, помутневший под скатившимся вниз прозрачным веком, смотрел на ступени площадки. Сбоку лежал положенный ею обрубок. Встала, выпрямляя спину, потянулась в стороны грязными руками, складывая пальцы в изящные формы танца, и, глядя сверху, сказала в мертвое лицо:

– Бам-м-м-м-м… Запела и пошла вверх по ступеням, стараясь не гнуть плечи. На верхней площадке танцевала, вплетая в свою музыку имя дочери, и слезы текли по щекам, привычно, капали на локти и бедра. Уходя, опустилась на колени, прижала к животу неровную голову.

Вдохнула последний раз тяжелый запах, пытаясь найти в нем тот, привычный. Поцеловала в затылок, и пошла через бледный свет в звуки дальнего боя, сжимая в руке иззубренную чешуину, выпачканную серой кровью…

Content

Блонди Елена
ТЕМНОТА