Каррэн Тим

Дьявол по соседству

Table of Contents

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

Эпилог

1

2

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

Эпилог

1

2

"Человек - это хищник, в котором самой природой заложен инстинкт убивать с помощью оружия".

Роберт Ардри

"Человеческая агрессия инстинктивна".

Конрад Лоренц

Пролог

Кто-то разрисовал стены собственными фекалиями.

На полу сидел голый, улыбающийся мужчина, его тело представляло собой карту из синяков и ушибов. Кожу покрывала кровавая корка. Частично это была его кровь, частично чужая. Он мог отличить ее по вкусу. Он смотрел на стены, слизывая соль с кончиков пальцев, пытаясь понять смысл замысловатых граффити на обоях, нарисованных дерьмом с помощью пальца.

Кто-то пометил это место своими нечистотами, чтобы можно было учуять его, и отыскать даже в темноте.

Он гадал, что могут значить все эти детские каракули, чувствуя, что за ними может крыться какой-то важный ритуалистический символизм. Они казались ему знакомыми. Будто однажды, возможно, в детстве, он разрисовал стены дерьмом в похожей комнате, пометив ее, как свое логово.

Что если тот, кто сделал это, вернется?

В руках у мужчины был нож. Он посмотрел на него, любуясь темными пятнами на нем. Он отличал каждое из них по запаху.

Отложив нож, он подошел к окну.

Солнце встало, и все ночные твари отступили в свои норы. На улицах стояли разбитые машины. На тротуаре распростерлось несколько тел. У одного не было головы. Два из них, мужское и женское, были уложены так, что было похоже, будто они совокупляются. Тот, кто сделал это, обладал чувством юмора.

Человек снова сел на пол, провел пальцами по грязным волосам.

В углу лежал труп и коллекция ножей. Хорошее гнездо из листьев, прутьев и ветвей. Исходивший от них запах был женским и знакомым.

Человек понюхал дерьмо на стене. Оно обладало густым, земляным запахом. Было в нем что-то уютное, расслабляющее и сближающее с природой. Не настраивающее против нее, а делающее ее частью. В логове, украшенном фекалиями, должно царить умиротворение. Человек вспомнил про девчонку, гадая, где она может быть. Если он найдет ее снова, то будет на нее претендовать. Ибо это было его право, и он завоевал его.

Мужчина почувствовал на зубах песок. Кусочек чего-то вкусного застрял в коренном зубе. Он извлек его с помощью языка, высосал из него сок и проглотил. Он сидел, обхватив себя руками и что-то тихо напевал себе под нос. Смрад собственного пота и немытого тела придавал ему сил. Позднее он будет мочиться на стены, на стулья, чтобы все, кто придет сюда, знали, что теперь это место принадлежит ему.

Терпкое зловоние телесных выделений - вот все, что у него было в этом мире. Его истинная метка. И было важно распространять его, помечать территорию и захваченное имущество. Другие чуяли этот запах и узнавали его.

Под креслом-качалкой что-то лежало.

Мужчина подполз и схватил.

Мясо.

Он понюхал его и лизнул, не зная, откуда оно взялось и как там оказалось. Мясо было солоноватым и пахло дичью.

Положив его в рот, мужчина стал жевать.

И ждать девчонку...

1

Пятница, 13...

Гринлон, шт. Индиана. Конец лета был очень жарким. Луис Ширз вдохнул полной грудью чистый, пьянящий аромат зелени. Он почувствовал запах свежескошенной травы, расцветших азалий, хотдогов, шкварчащих на грилях задних дворов... А затем что-то заставило его встревожено замереть, проникло в голову уродливым темным облаком: запах крови. Похожий на мимолетное дуновение, но настолько сильный, что у Луиса перевернулось все внутри. Запах крови, крови города. Запах богатый, насыщенный, почти соблазнительный.

А потом он исчез.

Луис просто покачал головой, как делают люди, чтобы отогнать наваждение.

И отгонял он его, в основном, потому, что не знал, что должно произойти. Что старый добрый Гринлон, шт. Индиана - как и остальной мир, тоже старый, но не настолько добрый - стоит на краю зияющей, абсолютной тьмы.

Но вернемся к лету.

Вернемся к чистому воздуху, зеленой траве, намыленным машинам на подъездных дорожках, детям на скейтбордах и длинным загорелым ножкам юных дам, разгуливающих в коротких шортиках. Маленькие розовые домики для нас с тобой, улыбающиеся ребятишки и счастливые лица, чистота и порядок. Американская мечта в концентрированном виде.

Сегодня Луис отпросился с работы пораньше, и грядущий уикенд напоминал толстую ленивую кошку, греющуюся на солнце. Он добыл два новых контракта для "СиЭсЭс", компании, занимающейся оптовой продажей сталью, где он работал торговым представителем. Казалось, все вокруг было хорошо. Он с нетерпением ждал неторопливой работы в саду с последующим дневным сном в субботу, и, возможно, ланча с Мишель в "Наварро" в воскресенье. А сегодня вечером они будут праздновать.

На заднем сиденье его маленького "Доджа" лежала пара отличных стейков, две печеные картофелины, и бутылка "Асти Спуманте".

Луис рассчитывал, что после трапезы они прыгнут голышом в горячую ванную и выпьют по паре бокалов вина.

Эти мысли проносились в голове у Луиса в бодром ритме, когда он, поворачивая на Тесслер-авеню, увидел парочку, идущую рука об руку по тротуару под развесистыми дубовыми ветвями. Это был теплый и влажный день, каким в этих местах всегда бывает конец августа, и Луис, опустив стекло, свесил из окна руку. Он чувствовал насыщенный запах густой зелени на берегу реки. Увидел в бирюзовом небе пару пролетающих мимо чаек, и летучего змея скользящего на фоне пушистых белых облаков. Это был день, чтобы жить и быть счастливым. День, когда хочется помахать и улыбнуться людям.

Он увидел, как Энджи Прин прогуливается по дорожке, толкая перед собой детскую коляску. Ее сапфировые глаза блестели на солнце, длинные каштановые волосы убраны в хвост. Он ходил из стороны в сторону, в ритме с покачиванием восхитительной груди. Она помахала. Луис тоже помахал. Энджи. Мать-одиночка. Гордая, независимая, сильная, уверенная в себе. Из приличной семьи, как любят говорить в Гринлоне за ужином или на церковных собраниях, когда жизни всех и каждого изучаются, как старая редкая керамика, тщательно проверяются на предмет несоответствий и недостатков.

О, Энджи. Луис всегда думал, что если б он не женился на Мишель, то они с Энджи могли бы...

Затем он вернулся в реальность, вспомнив про конверт, лежащий на соседнем сиденье.

Чек на автостраховку. Мишель дала его ему два дня назад, чтобы отправить по почте, а он, как водится, забыл. Иногда он страдал забывчивостью.

Заметив чуть выше по дороге голубой почтовый ящик, Луис свернул к обочине и остановился. Вышел из машины, насвистывая себе под нос, и опустил письмо в щель.

Затем посмотрел на улицу.

Неподалеку остановился серый седан, и из него выскочили двое мужчин с бейсбольными битами. Там стоял подросток-газетчик, на плече на ярко оранжевом ремне болтался рюкзак. Мужчины заговорили с ним, рассмеялись, и мальчик последовал их примеру. Казалось, это был совершенно обычный обмен репликами, но Луис вдруг встревожился. Небо будто внезапно посерело, поднялся холодный ветер. Луис по-прежнему чувствовал запах свежескошенной травы и речного дна, только теперь это был запах не жизни и роста, а смрад смерти.

Кровь.

Он снова почувствовал ее запах.

Луис стоял, и что-то нарастало у него в груди.

Двое мужчин снова рассмеялись, а затем обрушили на паренька свои биты.

Тот с глухим стоном упал. Они ударили его по животу и бедру. Какую-то долю секунды они стояли над ним, а затем вновь принялись избивать. Внезапно воздух наполнился смачными звуками ударов дерева по телу и прерывистыми воплями парнишки. Удары продолжали сыпаться, и Луис отчетливо услышал хруст ломающихся костей.

Все случилось за какие-то десять секунд.

И как у любого, кто сталкивается со спонтанным экстремальным насилием, первоначальной реакцией Луиса было недоверие, и даже скептицизм. Этого не было на самом деле. Эти два парня - совершенно обычных с виду парня - не выбивали дерьмо из газетчика бейсбольными битами "Луисвилл Слаггер". Это был розыгрыш, шутка. По близости определенно работала камера. Сейчас режиссер крикнет: "СНЯТО!", и два парня помогут мальчишке подняться, и все рассмеются.

Но этого не произошло, и крики, несущиеся изо рта паренька, определенно не были наигранными. Мужчины стояли и смотрели на мальчишку, а концы их бит были выпачканы в красном. Они смеялись.

Они только что избили этого паренька до полусмерти и теперь смеялись.

Смеялись.

Именно в этот абсурдный момент внутри Луиса что-то разбилось, потому что он понял, что все происходит по-настоящему. А затем он бросился бежать, бросился со всех ног к мальчишке и двум мужчинам. Он понятия не имел, что будет делать, когда столкнется с двумя психами, вооруженными бейсбольными битами, но что-то внутри него принуждало его вмешаться.

К тому времени, как он оказался возле паренька и увидел расплывающуюся под ним лужу, двое мужчин уже запрыгнули в машину. Она неторопливо проехала мимо Луиса - серый седан с обшитым проволокой передним бампером, разбитым задним стеклом и наклейкой на багажнике "ЮНИОН ЙЕС!". Двое мужчин улыбнулись ему и помахали, продолжив движение, будто направлялись в магазин за пивом, а вовсе не избили только что бейсбольными битами мальчишку-газетчика.

Луис хотел сперва бросится в погоню, но вместо этого запомнил номер машины и подошел к пареньку.

- О, боже, - произнес он, когда рассмотрел его.

Тот свернулся в клубок, как умирающая змея, из правой штанины торчал осколок бедренной кости. Левое колено было раздроблено, а нога была вывернута под неправильным углом. Правая рука представляла собой сплошной комковатый синяк, а лицо распухло до неузнаваемости. Голова напоминала аляповатую и шишковатую "хелоуиновскую" тыкву, увенчанную колючими пучками светлых волос.

- Черт, черт, черт, - услышал Луис собственный голос.

Кровь была повсюду... пропитала одежду парнишки, растеклась по тротуару, бежала изо рта, ушей и глаз. Луис увидел на дорожке россыпь каких-то белых кусочков и понял, что это мальчишкины зубы.

- Не двигайся, - сказал ему Луис, разрываясь между желанием расплакаться и исторгнуть из себя содержимое желудка. - Я... я вызову скорую.

Но когда он повернулся, чтобы побежать к своему "Доджу" за сотовым, парнишка схватил его за лодыжку окровавленной рукой, мизинец которой был сломан и выкручен в суставе. Он поднял голову и исторг фонтан крови и желчи, содрогаясь всем телом в кровавой луже и издавая при этом влажные, чавкающие звуки. Луис посмотрел на него со смесью отвращения и испуга. Было слишком много того, о чем он даже не подозревал. Макушка у паренька была раздроблена, кусочки черепа торчали, как осколки стекла. Среди них было видно мозг, и много крови. По лицу у него текла струйка прозрачной жидкости.

Внутричерепная жидкость. Господи, это - внутричерепная жидкость.

- Пожалуйста... не двигайся, - сказал Луис.

Но мальчишка его не слушал.

Он крепко, очень крепко, держался за лодыжку Луиса, конвульсируя и извиваясь. Луис наклонился и вынужденно прикоснулся к пареньку, почувствовав теплую влажность его тела. На него тут же накатила волна тошноты.

- Все будет хорошо, - сказал Луис, всхлипывая, дико озираясь и удивляясь, что никто больше это не видит.

И именно тогда безумие сменилось настоящим ужасом.

Парнишка отпустил лодыжку и бросился на него.

Он был ранен так сильно, что, наверное, мог лишь стонать, но внезапно наполнился жизнью, безумной, дьявольской жизнью. Вскинул вверх руки и крепко схватил Луиса за горло. Он давился и плевался кровью, но не отпускал. Внутри у него слышался треск чего-то ломающегося. Его глаза были черными и пронзительными, беззубый окровавленный рот растянулся в кривой ухмылке,

Луис закричал.

Это было невероятно. Смертельно раненные дети так себя не ведут... Откуда в его реакции столько ярости и злобы? Но именно это и происходило. Паренек держал его за горло, и это определенно не был какой-то вялый жест, вызванный черепно-мозговой травмой, а что-то другое. Его руки были твердыми и сильными, сдавливали трахею Луиса с пугающей настойчивостью. Луис схватил эти влажные руки и попытался освободиться... сперва осторожно, стараясь не травмировать паренька еще сильнее, а затем с маниакальным отчаянием, вызванным чистым ужасом.

Потому что лицо у парнишки... с ним было что-то не то.

Оно было каким-то безумным, одержимым. Те черные глаза были пустыми и беспощадными. Распухшее лицо вспучилось от напряжения. Рот превратился в кровавую дыру, из десен торчали осколки зубов.

Из-за усиливающегося давления и недостатка кислорода перед глазами у Луиса заплясали черные точки. То, что он сделал потом, он сделал, не задумываясь, чисто инстинктивно. Он слепо накинулся на мальчишку, нанес ему два или три крепких удара в лицо, отчего голова у того запрокинулась назад. Это было все равно, что колотить по мешку с влажным тестом... его кулаки буквально проваливались в него. Но это сработало. Паренек упал, перекатился на спину, содрогался пару секунд, а затем затих. Он продолжал истекать кровью, а из разбитой головы все еще сочилась та жидкость, но никаких других движений больше не было.

Он был мертв.

Две синих мясных мухи, похоже, прознали про это, ибо уселись ему на лицо. Третья расположилась на левом глазном яблоке и принялась потирать лапки.

Задыхаясь и ничего не соображая, Луис отшатнулся от искалеченного ребенка. Его белая, с короткими рукавами, рубашка была выдернута из штанов, несколько пуговиц отсутствовали, грудь покрывали ярко-красные пятна. Он поднес дрожащую руку к горлу и почувствовал, что пальцы мальчишки оставили на нем жирные, кровавые мазки. Мир вокруг наклонился в одну сторону, затем в другую. Луис подумал, что падает в обморок.

Но этого не произошло.

По лицу у него бежал пот, холодный кисло пахнущий пот. И Луис, наконец, почувствовал под собой твердую землю, услышал пение птиц на деревьях и увидел солнце в небе.

Ничего этого не происходило, - продолжал повторять внутренний голос. Боже милостивый, пожалуйста, скажи мне, что ничего этого не происходило. Скажи, что на меня не нападал умирающий мальчишка, и мне не пришлось отбиваться от него.

Но это случилось, и под тяжестью осознания его едва не придавило к бетону. Он сделал вдох-выдох, моргнул и огляделся вокруг. Все тот же летний день. Над травой и цветочными клумбами порхали бабочки. Гудели пчелы. В бескрайнем голубом небе светило жаркое, желтое солнце. Все тот же запах свежескошенной травы и жарящихся хотдогов, доносящиеся издали смех и крики детей.

Все было то же самое. Абсолютно то же самое.

И все же, глубоко внутри, где зарождались наихудшие подозрения, он знал, что это не так. Что-то было не так. Что-то изменилось. На улицы опустилась тень.

Крик застрял у Луиса в горле, и он бросился к своему "Доджу" и сотовому телефону...

2

Прибыла полиция.

В салоне патрульного автомобиля, припарковавшегося у тротуара, сидели двое толстошеих персонажей в синей форме. Побеседовав какое-то время, они вышли из машины. Казалось, они никуда не торопились. Что для Луиса было крайне удивительно, поскольку его звонок в службу "911" был отчаянным и граничил с истерикой. И все же копы не спешили. Выйдя, они поправили шляпы на своих огуречной формы головах, кивнули друг другу и вразвалочку направились к телу парнишки.

Нет, нет, торопиться некуда, мать вашу, - подумал Луис, недоуменно глядя на них.

Он не знал их имен, но лица были ему знакомы. В Гринлоне было меньше 15000 жителей, так что если живешь там достаточно долго, уже знаешь всех представителей власти в лицо. Одним из них был толстяк с блестящей от пота верхней губой. Другой - высокий и мускулистый, с татуировкой акулы на огромном предплечье. Они просто стояли и таращились на тело парнишки. При виде жестоко изувеченного подростка они не проявляли ни сожаления, ни потрясения. Будь Луис внимательнее, он заметил бы в глазах копов равнодушие с легким оттенком веселости.

Один из них наклонился, чтобы рассмотреть получше, и отогнал несколько мух.

- Осторожно, - сказал его напарник. - В кровь не наступи.

И Луис, конечно же, думал о том же. Все-таки это было место преступления, а криминальных фильмов он видел достаточно. Мишель всякий раз заставляла его смотреть с ней "СиЭсАй", хотел он того или нет. Поэтому он решил, что коп имел в виду: "Не наступай в кровь, иначе нарушишь место преступления".

Но толстяк просто сказал:

- Не хочу, чтобы ты притащил эту кровищу в машину. Я только почистил коврики.

Луис выпучил глаза, но промолчал.

Толстый коп посмотрел на него.

- Я - офицер Шоу, а это - офицер Коджозян. Это вы звонили? Луис Ширз?

- Да, я звонил, - сказал ему Луис.

- Что случилось?

Луис стал рассказывать и когда закончил, начал осознавать, насколько нелепо звучит его рассказ. Копы просто кивнули, и сложно было сказать, поверили они ему или нет. Глаза у них были мертвыми и серыми, как лужи апрельского дождя.

- Вы запомнили номер того седана? - спросил Шоу, царапая что-то в своем блокноте.

- Ага. ЗэдЭйчБи Три-Ноль-Один.

- А у вас хорошая память, - сказал Коджозян таким тоном, будто только что пошутил.

Луис сглотнул.

- Я каждый день работаю с цифрами. Приходится запоминать.

- Вы - бухгалтер?

- Нет, я...

- Математик?

- Нет, - вздыхая, ответил Луис. - Я - торговый представитель, и это не имеет никакого отношения к тому, что я только что вам рассказал.

- Расслабьтесь, - сказал ему Шоу.

Конечно, конечно, расслабиться. Отличная идея. Проблема в том, что Луис не мог расслабиться. После того, как он увидел, как два парня вышибли из мальчишки бейсбольными битами мозги, а потом тот напал на него, что уже само по себе невероятно, он просто был не в состоянии расслабиться. Ему хотелось кричать, ругаться, возможно, даже столкнуть этих дуболомов лбами, чтобы на их тупых лицах появилось хоть какое-то просветление. А после этого, как следует прореветься и напиться.

Шоу стоял, уперев руки в бока.

- Давайте все проясним, мистер Ширз. Те парни забили этого мальца до смерти, а когда вы подошли, чтобы помочь ему... он попытался задушить вас?

- Да, - сказал Луис. - Да. Понимаю, как безумно это звучит, но, господи, не на работе же я так выпачкался в крови. Он набросился на меня, схватил за горло. Он был сильным... весь переломанный, но все же сильный.

Шоу и Коджозян переглянулись.

- А что случилось потом? Он просто умер? - спросил Коджозян.

- Нет, он не отпускал меня, будто сошел с ума, или вроде того. Он продолжал меня душить, поэтому я... я...

- Что?

- Я... я ударил его.

Коджозян недоверчиво присвистнул.

- Ну, вот мы и подошли к сути.

Луис бросил на него жесткий взгляд.

- Что вы хотите этим сказать, черт возьми?

Коджозян пожал плечами.

- Вы весь в крови. Кулаки у вас в крови. Вы только что признались, что били умирающего ребенка...

Луис рассмеялся. Ему пришлось рассмеяться. Весь этот разговор был сплошной нелепицей.

- О, понимаю. Вы думаете, что я напал на этого ребенка. Что ж, вполне логично, не так ли? Мне было скучно после работы, поэтому я забил этого ребенка до смерти, а потом позвонил вам и сочинил историю про серый седан и двух парней с бейсбольными битами. Отлично, вы меня раскусили. Вы очень проницательны, Коджак.

- Коджозян, - поправил коп, пропуская насмешку мимо ушей. - А может тебе прикрыть рот, умник?

- Успокойтесь, вы оба, - сказал Шоу. - Мы не считаем, что вы убили ребенка или избивали его, мистер Ширз. Просто все это дело кажется каким-то диковатым.

Луис почувствовал, будто сделал что-то неправильное. Будто он оказался на скамье подсудимых. Может, поэтому люди в крупных городах отворачиваются, когда на их глазах совершается преступление? Они не вмешиваются, поскольку бояться, что парочка копов-недотеп вроде этих попытаются "повесить" на них то, в чем они совершенно невиновны?

- Конечно, диковатым, - сказал Луис. - Я просто рассказываю вам, что случилось. - Жаль, что не могу рассказать вам что-то, в чем будет больше смысла. Поверьте, если б я хотел сочинить историю, то, наверное, придумал бы что-нибудь получше.

Шоу кивнул.

- Конечно, конечно. Возможно, мальчишка запаниковал или типа того. Возможно, подумал, что вы - один из напавших на него.

- Интересно, почему он так подумал? - сказал Коджозян.

У Луиса внутри буквально все пылало от гнева.

Ему захотелось врезать Коджозяну по носу. Возможно, он так бы и сделал, если б его не посадили в тюрьму... сразу после выписки из больницы. Потому что, если б он замахнулся на эту обезьяну, тот не только надрал бы ему задницу, но и раскатал бы его в лепешку и сложил, как конверт. Забавно то, что он чувствовал, что Коджозян ждет от него чего-то подобного. Этот тип поддевал его, запугивал, провоцировал. Но Луис не поддастся уловкам такого животного, как Коджозян.

Не то, чтобы Луис не знал хороших копов. Просто эти двое были не из той категории.

Он заставил себя дышать очень медленно, чтобы успокоиться.

- Я рассказываю, что случилось, вот и все.

- Конечно, - сказал Шоу. - Конечно.

Коджозян посмотрел на него, и Луис почувствовал, как по спине у него пробежал холодок. Глаза у него были черными и пронзительными, как у атаковавшего его мальчишки.

Глаза бешеной собаки.

- Значит, говорите, этот паренек напал на вас? - сказал он. - Не похоже, что он был в состоянии на кого-то напасть.

- Но он напал.

Коджозян покачал головой, затем подошел к трупу.

- Давайте посмотрим... открытые переломы, пробитая голова, обширные внутренние повреждения... Я не понимаю, мистер Ширз. Думаю, вы врете. Этот парень не мог сделать ничего подобного. - И, вероятно, в доказательство своих слов, он ударил труп ногой. Раздался влажный звук. - У него же каша внутри. - Он снова пнул его. - Слышите, мистер Ширз? Слышите чавканье, как от желе в пластиковом пакете? Это плещутся его внутренности. Люди с такими травмами не способны нападать. Они могут лишь блевать и срать своими кишками, и ничего больше.

Луис почувствовал, будто внутри что-то оборвалось.

Не то, чтобы это было оскорбительно и отвратительно, это было полное безумие. Мальчишка мертв, а коп пинает его и говорит ужасные вещи. Луис попятился назад, голова у него закружилась. Ему показалось, будто он находится в "войлочной" палате, и ему все это снится. Потому что этого не могло быть на самом деле. Просто не могло быть.

- В чем дело? - спросил Коджозян. - Желудок слабый?

Луис покачал головой.

- Вы не можете... не можете так обращаться с мертвым телом. Вы не можете пинать его.

Коджозян снова ударил труп ногой.

- Почему нет?

- Скажите, чтобы он прекратил! - воскликнул Луис.

Но Шоу лишь пожал плечами.

- Он просто доносит свою мысль, мистер Ширз. Только и всего. Доносит мысль. Мальчишка не возражает.

Коджозян решил, что ему необходимо донести еще одну мысль.

Он поставил ногу пареньку на грудь и несколько раз надавил. По телу медленно прокатилась волна, будто оно было наполнено желе. А раздавшийся внутри плеск был для Луиса невыносимым. Из отверстий снова полилась кровь, только теперь она была почти черной.

- Да, я просто доношу до вас мысль, мистер Ширз. Учу вас кое-чему, только и всего, - пояснил Коджозян. Он продолжал упираться ногой в грудь трупа, его блестящий черный ботинок и низ штанины стали мокрыми от крови. Он снова принялся давить, только с еще большей силой, так, что его ботинок погружался в грудь паренька, издавая отвратительное чавканье, будто кто-то прочищал вантузом засорившийся унитаз.

Луис сделал еще один шаг назад, затем упал на колени, и его вырвало в траву. Тошнота прошла довольно быстро. Но когда он снова посмотрел на копов, его опять залихорадило. Потому что Коджозян продолжал давить ногой на грудь трупа, а Шоу по-прежнему стоял рядом с равнодушным видом.

- Пожалуйста, - выдохнул Луис. - Пожалуйста, прекратите.

Коджозян пожал плечами и убрал с трупа ногу.

- Слабый желудок, - сказал он.

Шоу посмотрел на его ботинок и штанину.

- Посмотри, как ты уделался. Ты не сядешь ко мне в машину в таком виде. Вытирай ботинок об траву.

Луис почувствовал, как из горла у него рвется крик...

3

Если смотреть сверху, Гринлон походил на почтовую марку, пересеченную рекой Грин-ривер. Северная сторона города была самой старой, и любой, разбирающийся в архитектуре, мог сказать это по виду домов. По мере приближения к Мэйн-стрит, главной улице, состояние домов улучшалось. Но по мере удаления они становились все более убогими, пока не сливались в узкую полосу кварталов с обветшалыми зданиями компаний, старыми железнодорожными отелями, промышленными концернами, пивными, и черными от копоти многоквартирниками. Все заканчивалось на подступах к железнодорожным депо. Южная часть города была более процветающей. К ней примыкали красивые старинные кварталы с высокими и узкими викторианскими домами, а деревянные каркасные дома, появившиеся перед Второй Мировой соседствовали с послевоенными кирпичными строениями в стиле ранчо. На южной окраине, сборные и уже готовые дома, получившие популярность за последние двадцать лет, захватывали поля, бейсбольные площадки и любое доступное пространство. Западную часть города занимали различные склады, мельницы и мастерские, большинство из которых были закрыты и разрушались. Река Грин-ривер проходила через весь город, бежала через старые и новые кварталы, текла под Мэйн-стрит и дальше на север через железнодорожные депо, за пределы города в сторону пшеничных полей, фермерских хозяйств и кустарникового редколесья.

В целом, Гринлон был обычным "среднезападным" городом, не отличающимся от любых других городов на востоке, западе или юге. Здесь поколениями жили точно такие же семьи, а если появлялись чужаки, то обычно обустраивались и привыкали, либо уезжали. Хорошие школы, чистые улицы, низкий уровень преступности. В парке устраивались фейерверки в честь Четвертого июля, а в рождество и День ветеранов проводились парады. В августе проходила окружная ярмарка, а в мае приезжал цирк. Зимой устраивался карнавал, и еще один - в сентябре. Лето было жарким и влажным, зима - длинной, снежной и холодной. Это было отличное место для создания семьи, отличное место для рыбалки, охоты и активного отдыха. В 1915-ом случился сильный пожар, который начался в трущобах в западной части города и пронесся по северной, после чего был потушен. Старики по-прежнему вспоминают его. Случались и редкие убийства, хотя это было давно, и все их можно пересчитать по пальцам.

Гринлон был обычным маленьким городом, какой можно найти где угодно.

А потом наступила та Черная Пятница...

4

Мэдди Синклер вытащила нож из горла мужа.

Склонив голову набок, как собака, слушающая, не идет ли хозяин, стала разглядывать окровавленное лезвие. Понюхала его. Затем лизнула. Издала звериный гортанный стон.

Замерла.

Какой-то звук.

Сжав нож, она стала ждать, готовая драться, атаковать, убивать. Всеми силами защищать то, что принадлежит ей и только ей. Шаги. Медленные, осторожные. Губы Мэдди растянулись в оскале. Она напряглась. Понюхала воздух. И стала ждать. Она чувствовала мускусный запах гостей. Он был ей знаком. Женский запах.

Она подняла нож.

Встала в боевую стойку, готовая броситься в атаку.

В гостиную вошли две девочки. При виде них в груди у нее что-то екнуло. Узнавание. Теплота, которая быстро сменилась чем-то холодным, заговорщицким и атавистическим. Мэдди узнала в них свою породу, свой молодняк, своих дочерей, но это не вызвало у нее никаких эмоций. Этим двум сучкам нельзя доверять. Пока, во всяком случае.

Зашипев на них, Мэдди понюхала воздух, который они принесли с собой.

Почувствовала запах мочи. Крови.

Это был приятный запах, который каким-то образом успокаивал ее. Они пахли охотой. Не как другие, отталкивающим запахом мыла. Она хотела посмотреть, будут ли сучки претендовать на ее добычу, не попытаются ли отобрать ее. Но они просто смотрели. Не убегали. Страха от них не ощущалось. Только колебание. Они обе были голыми. Они прокололи иголками себе груди, животы и руки, создав концентрические узоры из кровоточащих рубцов. Это тщательное шрамирование носило символический характер, и напоминало замысловатые нательные рисунки некоторых африканских племен.

Мэдди нравилось это.

Если б две эти сучки охотились, как часть ее группы, она тоже так украсила бы себе тело.

Сучки подошли ближе, заинтригованные.

Мэдди не стала возражать и просто смотрела. Их бледные тела, как и ее, были вымазаны грязью и запекшейся кровью, в спутанные волосы вплетены листья и прутья.

Мэдди зашипела на них.

Они не делали никаких угрожающих движений.

Взмахом ножа Мэдди пригласила их приблизиться. Они присели вместе с ней возле трупа. Стали трогать добычу кончиками пальцев, ощупывать, инстинктивно проверяя мышечную массу и жировые отложения и понимая, что отправится на вертел в первую очередь.

Мэдди сглотнула.

- Вниз... - сказала она хриплым голосом, с трудом произнося слова. - Отнесите добычу... вниз...

Сучки не стали спорить.

Кряхтя и задыхаясь, они схватили тело за ноги. Мышцы вспучились на их молодых, покрытых шрамами телах. Они потащили труп отца по ковровому покрытию. Мэдди наблюдала за ними. Она была довольна. Пища добыта, ее клан сформирован. Это хорошо. Напевая горлом давно забытую племенную мелодию, Мэдди отступила в угол и испражнилась на плюшевый сине-зеленый ковер. Закончив, понюхала то, что произвела.

Она слышала, как сучки волокут труп в подвал.

И как его голова стучит об каждую ступеньку.

Нюхая воздух на предмет непрошеных гостей и ни на секунду не забывая об опасности, Мэдди двинулась вслед за запахом трупа к двери в подвал, затем спустилась в него. Оказавшись в прохладной, влажной тьме, она принялась обучать сучек.

Вместе они стали разделывать труп...

5

Зародившийся где-то в утробе крик устремился к горлу, набирая по пути массу и силу звука. И Луис собирался дать ему волю, поскольку не думал, что у него есть другой выбор. Хотя, может, и был, но тут позади первой патрульной машины притормозила вторая. Вышедший из нее парень был высоким и худым, из-под фуражки торчали белые волосы. Он недовольно скривил рот.

- Что здесь происходит? - спросил он.

Луис понял, что здравомыслие наконец-то восторжествует. Он знал этого парня. Его звали Уоррэн, и он был, кажется, сержантом. Старый, бывалый коп. Луис знал, что тот вел в школах уроки безопасности, и не сходил со страниц газет из-за своего участия в гражданских и благотворительных организациях. А еще Уоррэн пел в хоре церкви св. Стефана и обладал чертовски зычным голосом. Нормальный мужик. Человек старой закалки, он обязательно "разрулит" весь этот бардак.

- Да, у нас тут натуральное месиво, сержант, - сказал Шоу.

- Выкладывайте, - сказал Уоррэн, доставая из-за уха сигарету и закуривая.

Шоу принялся рассказывать, и все это время взгляд Уоррэна перемещался между трупом и Луисом, и не было похоже, что его волновал внешний вид обоих. Когда Шоу закончил, Уоррэн просто кивнул.

- Они хорошо с вами обращались, мистер Ширз? - спросил он.

И Луис принялся рассказывать. Пересказ истории звучал ничуть не лучше, чем другая версия, но доказательства были на ботинке и штанине Коджозяна.

- У него слабый желудок, - сказал Коджозян. - Его стошнило в траву.

Уоррэн ухмыльнулся.

- Не врешь? Успокойтесь, мистер Ширз. Мертвец есть мертвец. Вы можете сплясать на этом мальчишке или снять штаны и наложить ему в рот. Ему будет все равно.

Луис уставился на него, побледнев и выпучив глаза.

- Вы все сумасшедшие, - сказал он.

- О, у него действительно слабый желудок, - сказал Уоррэн, выдыхая дым через ноздри. - Без обид, мистер Ширз, но вы невысокого мнения о нашей профессии. Мы всегда имеем дело с большим количеством трупов.

- На прошлой неделе у нас был один парень, - сказал Шоу, - на Вест-Райдер-стрит. Скопилась почта и все такое. Соседи позвонили, и мы приехали. Пришлось залазить через боковое окно. А вонь была, когда мы его открыли... Господи Иисусе! "Жмура" нашли на "толчке". У старика случился сердечный приступ, когда он "откладывал личинку". Весь был в мухах. И весь дом был в мухах. Жужжали так громко, что даже заглушали твои мысли.

- Это ерунда, - сказал Уоррэн. - Когда я только начал работать в Управлении, мы получили вызов из аэропорта. Середина лета, а один парень спит в машине с закрытыми окнами. Тоже жесть была та еще. Какие-то дети катались вокруг на велосипедах, увидели лежащего там парня, сказали, что он весь в рисе. В рисе. Ха, вот это было месиво! Запах с ног сшибал, богом клянусь. Он пролежал в машине почти неделю, разваливался, как переваренный цыпленок, когда мы пытались его вытащить. Большая его часть прилипла к сиденью...

Луис вскочил и бросился к "Доджу". Голова наполнилась визжащим черным шумом, и он был уверен, что сошел с ума. Другого объяснения быть не могло.

- Эй, вы куда? - крикнул Коджозян.

- Пусть валит, - сказал Шоу. - Он нам не нужен. Что нам сейчас нужно, это пара лопат, чтобы отскрести этого мальчишку от тротуара...

Луис забрался в машину. Он почувствовал под собой сиденье и руль в руках. Он крепко вцепился в него, пытаясь унять головокружение. Потому что это начиналось, он знал, что это начиналось.

Он резко развернул "Додж" и увидел в зеркале заднего вида, как Уоррэн машет ему. Когда он уносился прочь по Тесслер-авеню, едва не задев припаркованную машину, его всего трясло, а лицо заливал пот. Ему очень хотелось остановиться и проблеваться, но он не решился. Просто не решился. Ему нужно добраться до Раш-стрит и вернуться домой. И самое безумное и невероятное было то, что копы не стали его преследовать.

Не стали его преследовать...

6

Все началось в гринлонской школе.

Мейси Мерчант, одинадцатиклассница и отличница, сидела на пятом уроке СМИ и пыталась не обращать внимания на "мыльную оперу", ежедневно устраиваемую вокруг нее одноклассниками. Мейси не пользовалась популярностью. Она обладала смышленостью, амбициозностью и серьезностью - качествами, которыми она определенно не располагала к себе неофициальную элиту гринлонской школы.

Не то чтобы это как-то ее беспокоило.

По крайней мере, она не хотела признавать это публично. Некоторые из детей были "шутами", некоторые - "спортсменами", некоторые - "красавчиками", некоторые - "шпаной", а некоторые, как она, - просто "ботанами". Худенькая, светловолосая девочка, она знала, что ум - ее единственное истинное качество. И она была достаточно взрослой, чтобы понимать, что в реальном мире это будет учитываться в первую очередь. Иногда ей хотелось выглядеть как Шэннон Киттери, Челси Пэрис или другая красотка из выпускного класса, чтобы парни валялись у нее в ногах. Но не очень часто. Ибо она знала, что красота, как говорится, преходяща, и что и Шэннон и Челси, наверняка, будут жить в трейлерах с тремя орущими "спиногрызами" и непременно пьющим грубияном-муженьком, который когда-то был лучшим в забеге на сто ярдов, а теперь все его забеги ограничивались походами к холодильнику или телевизору, включить Чемпионат мира по рестлингу или ДиВиДи "Дикие девчонки".

В отличие от многих, кто носился по школьному лабиринту в поисках своего кусочка сыра, Мейси обладала амбициями. Учеба давалась ей легко, поэтому еще в первом классе она решила после школы поступать в юридический университет и начала планировать свои уроки соответствующим образом. Да, хороший юридический университет. Возможно, на факультет уголовного права, чтобы потом стать окружным прокурором или даже судьей. После этого прыжок в политику, и кто знает, чем все закончится?

Да, Мейси обладала большими амбициями, высокими устремлениями, но никто, кроме школьного психолога, не знал об этом. Никто из ее одноклассников не подозревал, что тихая, башковитая малышка Мейси нацеливается на вершины власти.

И причиной тому была сама Мейси.

К сожалению, она была застенчивой, интровертной и обделенной вниманием. Как бы она не мечтала стать "большой волчицей из зала суда", ей представлялось почти невозможным провести даже трехминутную презентацию перед классом или вообще заговорить, если только к ней не обращались напрямую. Она отлично понимала, что ей есть над чем работать.

По пути в класс СМИ она пролавировала среди толпящихся в коридоре учеников и скользнула на свое место. Никто не замечал ее. Для других учеников она была просто частью школьного инвентаря, чем-то вроде стула или парты. Сев в первом ряду, она разложила свои учебные материалы, пытаясь не обращать внимания на болтовню и сплетни вокруг нее. Иногда они казались ей невыносимо инфантильными, но ей приходилось терпеть.

- а если он сегодня не позвонит, то все...

- думает, что она охмурила меня, чувак, но ее ждет сюрприз...

- и они обвинили меня, можешь поверить? Всего лишь маленькая вмятина...

- топик обошелся мне в пятьдесят баксов, а эта тупая сучка сует его в сушилку...

- он сказал нам сдать завтра, как будто у меня есть время...

- если он так обо мне думает, пусть поцелует меня в задницу...

И так далее и тому подобное.

Мейси слышала, как Шэннон Китттери и ее компания с придыханием что-то обсуждают. Она догадывалась, что это наверняка как-то связано либо с краской для волос, либо с туфлями, либо еще с чем-то подобным.

- Тише, тише! - сказал мистер Бенц, когда вошел в класс, вальсируя и, как обычно, жуя большой комок жевательной резинки. - Все по местам, иначе сейчас я достану кнут.

Он открыл свой портфель и щелкнул "жвачкой". Все расселись по местам, и болтовня сменилась перешептываниями.

- Вы не должны жевать резинку, если не хотите делиться, - хихикнула Шэннон Киттери. Раздалось несколько приглушенных смешков, в основном - от членов ее компании.

Бенц с ухмылкой подошел к ней.

- Это все, что у меня есть, - сказал он, вытаскивая изо рта комок влажной "жвачки" и поднося ее к самому носу Шэннон. - Но ты можешь ее пожевать. Валяй.

Шэннон застонала от отвращения и замолчала.

- Кто-нибудь еще хочет? Нет? Ну, и черт с вами. - Он сунул "жвачку" обратно в рот и подошел к доске. Провел пальцами по лысой макушке и спросил: - У меня волосы в порядке?

Все рассмеялись.

- Отлично. Мои волосы - это моя жизнь. - Он стал перебирать у себя на столе какие-то бумаги. - Сегодня я хочу, чтобы все вы разбились по парам и приступили к работе над докладами. Да, да, знаю, что это всего лишь третий день занятий, но доклады нужны к следующей пятнице. Есть вопросы?

Вверх взметнулось несколько рук.

- Отлично. За работу.

Бенц сел за свой стол и принялся читать газету, не обращая ни на кого внимания.

Мейси почувствовала, как в ней зарождается медленный болезненный стон, ибо этого момента она боялась больше всего. По какой-то безбожной причине Бенц поставил ее в пару с Чэлси Пэрис, одной из подружек Шэннон. Челси была чирлидершей и второй после Шэннон "королевой улья". Челси терпеть не могла Мейси, и это чувство было взаимным. Челси подошла к ней с таким лицом, будто приблизилась к септик-танку, и села за соседнюю парту. Скрестила руки на внушительной груди, закатила глаза и попыталась изобразить невыносимую скуку.

- Мне нравится это не больше, чем тебе, - произнесла Мейси, удивившись, что вообще это сказала.

- О, не начинай, мелкое ничтожество, - отозвалась Челси, изучая свои ослепительные каштановые волосы на предмет секущихся кончиков. - Спэйси-Мейси. Все и так понятно.

- Я просто сказала...

Челси подняла вверх руку, ладонью к Мейси.

- Да, да. Только мне пофиг.

- Завязывай так себя вести, - сказала Мейси, чувствуя, будто в ней что-то закипает. - Сука.

Челси сделала лицо, будто ей влепили пощечину.

- Что ты сказала?

В ответ Мейси просто облизнулась.

Она поверить не могла, что только что сказала это.

Не то, чтобы это было неуместно. Только это было не в ее стиле, она никогда лишний раз не открывала рот... но почему-то сейчас ей это понравилось. Она уже давно хотела сказать Челси, Шэннон и остальной их компашке то, что она о них думает. И теперь сделала это. Это стало немалым потрясением для обеих девушек.

Мейси сидела и смотрела на Челси. Это было безумие, но в голове у нее будто звучал голос, говорящий ей, что делать, подначивающий ее. Только это был не мнимый голос, а настоящий, он шел откуда-то изнутри и звучал очень уверенно. Тебе еще не надоело это дерьмо? - обращался он к ней. Не надоело терпеть этих несносных, легкомысленных, недалеких сучек? Они постоянно тебя шпыняют, а ты все корчишь из себя добренькую. И всякий раз, когда подставляешь другую щеку, они платят тебе предательством. Сейчас самое время отплатить им, не так ли?

Мейси улыбнулась.

- Сука, - сказала она. - Гнилая, распутная гребаная сука.

У Челси был вид, будто она вот-вот расплачется.

- Ты, ты не можешь так со мной разговаривать, мелкая...

- Я буду разговаривать с "мандавошкой" вроде тебе так, как захочу.

Обе девочки поднялись на ноги, лицом друг к другу.

Все вокруг замерли, предвкушая кровопролитие.

Челси была более высокой и спортивной, но внутренне она была слабой и пугливой, как и вся остальная их компашка. Боявшейся непризнания, потери популярности. Боявшейся услышать правду, особенно от такого стоящего на более низкой социальной ступеньке ничтожества, как Мейси Мерчант. А Мейси? Впервые в жизни она не испытывала ни страха, ни колебаний. Стояла и улыбалась, глаза у нее были тускло-серыми, как кладбищенский мрамор. Она хотела причинить Челси боль, хотела пустить кровь и заставить эту шлюшку молить о пощаде.

Зверь, проснувшийся у нее внутри, был голоден.

- Манда, - сказала она.

- О, девочки... - сказал Бенц.

Челси прищурилась и влепила Мейси пощечину.

Раздались приглушенные одобрительные возгласы ее подружек

Мейси схватила Челси за горло, рывком наклонила ее над партой и дважды ударила лицом об столешницу. Челси издала сдавленный звук. Глаза у нее были выпучены, из носа бежала кровь. И прежде чем кто-либо успел вмешаться, Мейси схватила Челси за волосы, резко приподняла ей голову, схватила с парты заточенный карандаш и воткнула ей в левую щеку. Под охи и ахи Челси отшатнулась назад, с перекошенными от ужаса лицом, торчащим из щеки карандашом и кровавым ручьем, текущим по подбородку. Первоначальный шок прошел, и она раскрыла рот, чтобы закричать. Мейси увидела, что кончик карандаша проткнул ей язык, буквально прошел насквозь.

Челси поперхнулась, кровь хлынула у нее изо рта, прямо на розовую футболку "Олд Нэви".

- Гаааххх...

Звук был не из приятных.

Мейси почувствовала запах крови.

И рот у нее наполнился слюной...

7

В тот момент, когда Мейси Мерчант потеряла над собой контроль, Билли Суонсон ждал этажом выше, в биолаборатории мистера Каммингса.

Ждал.

Потому что даже лучшие планы требовали времени и хитрости. Новый Билли знал это, даже если прежний был слишком глуп, чтобы понимать такие основные законы. Поэтому он ждал, когда Каммингс разделит их на пары для лабораторного задания. Ждал, когда Каммингс попросит добровольца раздать мертвых лягушек для вскрытия.

- Я сделаю это, - предложил Билли, довольно ухмыляясь.

Каммингс был явно удивлен, но он просто пожал плечами.

- Приступай, - сказал он.

Томми Сидел рассмеялся, когда Билли проходил мимо.

- Думаешь, справишься, придурок?

Билли продолжал улыбаться.

- Я могу справиться с чем угодно, балбес. А ты не знал? - Он наклонился ближе. - Все еще встречаешься с Шэннон Киттери, Томми? Счастливчик. Думаю, я трахну эту сучку в рот.

Томми напрягся.

- Тебе капец, мать твою, - сказал он.

- Всем нам капец, Томми. Можешь мне поверить.

У Томми был вид, будто он готов был выпрыгнуть из штанов от злости. И Билли знал, что после уроков прежний Томми, эта футбольная звезда с маленьким членом, захочет ему отомстить, и это будет худшим решением, которое когда-либо приходило в его куриные мозги. Но с другой стороны, все знали, что высокомерный Томми Сидел коварен, как гиена. Да, он попытается отомстить, и Билли приготовит ему угощение, которое тот никогда не забудет. А когда он с ним разделается, то сотворит с трупом этого наглого урода такое, что даже его собственная мамаша проблюется.

Все они - засранцы.

Все заслужили смерть.

Как и в случае с Мейси Мерчант, что-то изменилось у него внутри. Тот, кем был Билли Суонсон все эти годы, исчез. Гусеница по имени Билли заползла в свой кокон и появилась в виде разозленной бабочки с совершенно новыми повадками, с отвращением глядящей на то недоразумение, которое прежний Билли сделал из своей жизни.

Настало время, как заверил его новый Билли, когда чаша терпения переполнилась. Когда ты перестал жевать чужое дерьмо и просить добавки.

И это время пришло.

Потому что дни прежнего пассивного говноеда Билли закончились. Канули в лету.

Над ним издевались, его унижали, гадили на него... но это в прошлом. Это удел слабаков. А Билли больше не слабак.

Лягушки содержались в большом вместительном холодильнике из нержавеющей стали, в хранилище, в которое вела дверь в дальнем конце класса. В помещении была еще одна смежная дверь, ведущая в класс химии. Она была закрыта, а находящийся за ней класс пустовал. В хранилище хранились химикаты, лабораторная посуда и приборы.

Каммингс и некоторые другие учителя еще оставляли там пакеты с ланчем и верхнюю одежду.

Билли увидел красный термос Каммингса.

Он улыбнулся.

На противоположной стене висел желтый металлический шкаф с ярко-красной надписью: "ОСТОРОЖНО! ОПАСНЫЕ ХИМИКАТЫ!". Ключ, как всегда, находился в замке. Спокойно и целенаправленно Билли открыл шкаф и извлек банку с серной кислотой. Натянул длинные защитные рукавицы из резины и сделал то, что было необходимо. Затем достал лягушек. Они находились в тяжелых полиэтиленовых пакетах. Он распределил их по одной на каждую лабораторную команду и бесцеремонно разложил на вощеные лотки для вскрытия.

Ничего сложного.

Обычно все проходило замечательно.

Затем он занял свое место. Его лабораторным партнером была Лиза Корн, еще одна "затюканная" ученица, которая постоянно выглядела слегка потрепанной. Она была нервной, плаксивой и склонной к внезапным обморокам. У нее присутствовали все признаки будущего невротика. Этому ее состоянию способствовала некомпетентная и слепая система школьного образования. Билли всегда жалел ее, потому что знал, как тяжело ей живется. Издевательства со стороны других учащихся преподаватели предпочитали игнорировать. Наиболее противные ученики и нахальные ублюдки вроде Томми Сидела и его "свиты", называли ее "Лиза -Жополиза".

Вид у нее, как всегда, был нервный. Возможно, она боялась, что сделает что-то неправильно, или скажет что-то не то, если посмеет открыть рот.

- Не переживай, Лиза, - сказал он ей. - Скоро все изменится.

Она молча посмотрела на него, и Билли улыбнулся.

Он почувствовал запах секса, шедший у нее из промежности, и у него закружилась голова.

- Давай сделаем это, - сказал он.

Взяв скальпель, он вскрыл живот лягушки так ловко, будто проделывал это тысячу раз. Когда лицо Лизы приняло забавный зеленоватый оттенок, он оттянул в стороны лягушачью кожу, закрепил ее с помощью иголок и приступил к работе.

Он ждал, когда все начнется.

Ждать пришлось недолго.

Мистер Каммингс ушел в хранилище и, вернувшись со своим термосом, налил себе кофе. Дойдя до своего стола, он сделал первый глоток. Каммингс всегда утверждал, что жить не может без кофеина, и сегодня был тот день, когда он напьется им вволю. Он поднес кружку ко рту, обвел учеников равнодушным взглядом и сделал большой глоток.

В тот момент никто особо не обращал на него внимания.

Никто, кроме Билли Суонсона.

Каммингс отвел чашку ото рта с перекошенным от ужаса лицом. Выражение отвращения вскоре сменилось гримасой боли. Кофейная чашка выскользнула из дрожащих пальцев и разбилась у его ног.

И тут вдруг все обратили на него внимание.

Каммингс шатался, хватаясь за горло, а изо рта у него вырывались облачка пара, похожие на сигаретный дым. Никто не произнес ни слова, все сразу же поняли, что с ним случилось что-то неладное. Очки слетели, глаза вылезли из орбит, а лицо стало цвета висконсинской вишни. По лбу струился пот.

- Что это с ним? - спросил Томми Сидел.

Каммингс упал на свой стол, уронив на пол стопку проверенных тестовых работ. Конвульсируя, он царапал скрюченными пальцами себя и все вокруг.

- Гггггхххх, - хрипел он, изо рта у него темными ручьями лилась кровь.

- Мистер Каммингс? - произнес Томми Сидел, первым вскочив на ноги. - Мистер Каммингс! С вами все... в порядке?

Каммингс рухнул на пол, раздирая ногтями себе рубашку и оставляя на горле глубокие красные борозды. Пронзительный, нечеловеческий вопль вырвался из него. Он бился на полу, стуча кулаками и скуля, после чего начал исторгать из себя большие сгустки дымящейся кровавой ткани.

- Мистер Каммингс, - сказал Томми. Он бросился, было, к нему, но когда в воздух брызнула кровь, с отвращением попятился прочь. - Мистер Каммингс! Черт возьми, кто-нибудь, вызовите скорую! Врача, мать вашу! Он же умирает...

Так оно и было.

Рот у него открылся в жутком протяжном крике, зубы скрипели и щелкали, разрывая губы в клочья. Лицо превратилось в красную маску ужаса, язык вывалился изо рта, и зубы буквально раскусили его надвое. Все ученики собрались в тесный круг и наблюдали за его агонией. Это был какой-то кошмарный "мультик", проигрываемый в ускоренном режиме. Зловещая карикатура на человека, одержимого дьяволом, который бился и выгибался с такой эпилептической скоростью и под такими невозможными углами, что было слышно, как лопаются сухожилия и смещаются суставы.

Никто из учеников не бросился ему на помощь.

Никто.

Что-то случилось с ними. Что-то, чего они не понимали, и о чем даже не задумывались. Это переходило от одного к другому как бациллы гриппа, и вскоре ученики биолаборатории были уже не теми, кем были всего пару минут назад. Они преобразовались, изменились. Они смотрели на мистера Камиминга, и в их взглядах не было ни капли жалости или сочувствия. Они испытывали лишь ярость, тупую, безумную ярость, поглощавшую их. Ярость, которую было необходимо выместить на чем-то. Или на ком-то.

Билли стоял у них за спиной, Лиза Корн - рядом с ним.

- Смотри, Лиза, - сказал он. - Сейчас ты увидишь их истинную сущность.

Лиза просто стояла, не говоря ни слова, и смотрела немигающими глазами. Рот у нее прекратился в прямую бесцветную линию.

Билли улыбался, чувствуя исходящий от толпы мощный запах регресса.

Это был вкусный запах.

Секунд двадцать-тридцать обступившие Каммингса ученики не шевелились. Они замерли в притворном изумлении от случившегося, глядя на умирающее существо у их ног. Затем начали двигаться. Медленно и неудержимо, словно некий единый механизм. Каммингс слабо шевелился, но это их не останавливало. То, что должно было случиться, было видно по их глазам и мрачному выражению их лиц.

Внезапно поднявшийся шквал голосов слился в сплошной гул.

- ... поставил мне тройку с плюсом за тот доклад...

- ... меня б не выкинули из команды, если бы не ты...

- ... мог бы не цеплять меня, урод...

- ... сказал моему "старику", что видел меня с сигаретой...

- ... всегда делал из меня посмешище...

- ... "завалил" меня на экзамене...

- ... настучал на меня, что я исправлял отметки...

Все продолжало выливаться, мелкие обиды, обвинения и подозрения, пока не превратилось в бессмысленную болтовню, нарастая в каждом и превращаясь в пульсирующее смертельное крещендо, пока воздух вокруг не пропитался горячей злобой.

Именно тогда случился первый в Гринлоне случай массового безумия. Ученики накинулись на мистера Каммингса, принялись пинать, царапать, колотить и кусать его. Накинулись на него с кровожадностью и жестокостью диких животных. Что-то внутри их требовало выхода, что-то нуждалось в общем враге, и они нашли его в своем умирающем учителе. Окружив его, они месили его, как тесто, пытались оторвать ему конечности и растоптать внутренности в кашу. Они даже не успокоились, когда пальцы у них стали красными, изо ртов потекли слюни, а одежда покрылась красными брызгами.

И только чей-то окрик вывел их из этого состояния:

- Что, черт возьми, здесь происходит?

Голос принадлежал Говарду Салливану, школьному дворнику. Преподаватели и учащиеся звали его "Салли", он пользовался всеобщей любовью, работал в школе со времен президентства Кеннеди, и ему оставался всего год до пенсии. В разгневанном состоянии Салли видели не часто. Он любил детей, искренне любил. Ему нравились их увлечения, музыка и беззаботность. Он говорил, что с ними чувствует себя молодым, школа была для него тем местом, где никогда не нужно взрослеть.

Но сегодня Салли был в бешенстве.

От шока и отвращения он даже потерял дар речи. Он бросился в толпу учеников и принялся оттаскивать их от мистера Каммингса, фактически расшвыривать их в стороны.

Увидев, что стало с телом Каммингса, он посмотрел на окруживших его учеников. Увидел их пустые глаза, ухмыляющиеся рты, выпачканную в крови одежду... Из глаз у него покатились слезы.

- Дети... Господи Иисусе... что... что вы делаете? Что вы натворили? Что, черт возьми, вы натворили?

Ученики обступили его плотнее.

Салли переводил взгляд с одного лица на другое. Потом он понял, то его ждет, попытался вырваться, но было уже поздно.

Они накинулись на него.

Накинулись, как львы на антилопу.

А у них за спиной стоял и ухмылялся Билли Суонсон...

8

Луис Ширз добрался до дома и, входя в дверь, поклялся себе, что никогда больше выйдет за нее.

Мир сошел сума, и он был доволен, что вырвался из него. Захлопнув за собой дверь, он запер ее. Затем, подумав, задвинул засов. Прошел в гостиную, потом на кухню, ощущая себя заводным солдатиком, который сперва движется в одном направлении, затем в другом. Сел в кресло, встал, сел на диван, снова поднялся на ноги. Подошел к шкафчику над холодильником, достал бутылку "Чивас Ригал". Плеснул себе в стакан для воды, выпил, налил еще.

Тебе нужно взять себя в руки, - сказал он себе. В теории это звучало хорошо, но на практике... все было по-другому.

Он снова сел в кресло.

Отстранился от стакана и выглянул в панорамное окно. Мир, казалось, был в порядке. По улице проезжали машины, на деревьях тихо шелестели листья. Он слышал шум газонокосилки. Какой-то ребенок катился на скейтборде по тротуару.

То были обычные образы и звуки августовского дня.

Но что тогда случилось на Тесслер-авеню? Как все это вписывается в общую картину? Как он квалифицирует то, что видел сегодня? Два парня избили до полусмерти мальчишку бейсбольными битами, после чего тот напал на него, а затем появились те чокнутые копы. Как это вписывается в общую картину летнего дня? Где бы ты нашел такую коробку, куда все это можно положить, или какой бы ярлык ты на это повесил?

- Нет, - сказал Луис. - Даже не пытайся. Просто сиди и пей. Нажрись в говно и забудь обо всем.

Очень, очень хорошо.

Хотя не совсем практично.

Он подумал о стейках и вине на заднем сиденьи "Доджа". Мясо нужно убрать в холодильник, пока не испортилось. Стейки были почти два дюйма толщиной, нарезаны по заказу, и обошлись ему почти по пятнадцать долларов за штуку.

Их просто нельзя там оставлять.

Но именно это он и собирался сделать.

Сотовый в кармане его рубашки зазвонил, и Луис подпрыгнул, едва не пролив напиток. Он поднес телефон к уху, ожидая, что на другом конце окажется один из тех сумасшедших копов. Но это были не они. Это была Мишель.

- Впереди выходные, - сказала она. - Надеюсь, я тебя не разбудила.

Луис рассмеялся. Нет, дорогая, я вовсе не сплю. Сижу в кресле и потягиваю виски. Выдела бы ты меня. Пуговицы на рубашке оборваны, весь в пятнах крови, горло в синяках, после того, как какой-то смертельно раненный мальчишка решил задушить меня напоследок.

- В чем дело, Луис? - спросила Мишель. Даже находясь в офисе Фермерского Бюро, почти на другом конце города, она почувствовала, что с ним что-то не то. Что-то определенно не то.

- С чего мне начать?

- О, нет... ты же не нашел новых клиентов, верно?

- Как раз нашел. С этой половиной дня все в порядке. Просто город сошел с ума. И вот я гадаю, не сможешь ли ты купить партию смирительных рубашек, потому что нам их потребуется очень много.

- О, так ты слышал? - спросила Мишель.

- Слышал что?

- Про банк.

Луис почувствовал тяжесть в груди. Что на этот раз? Рассказывай, - произнес он.

- Я знаю только с чужих слов, - сказала она. - По-моему, с час назад какая-то пожилая дама пришла в банк через улицу, знаешь, "Первый Федеральный", и захотела закрыть счет. Кассир сказала, что для этого ей нужно заполнить бланк. И та старушка просто озверела. Только послушай, она выхватила из сумочки нож, большой нож, и ударила кассиршу. Нанесла ей пять или шесть ударов. По крайней мере, так говорят. Мы слышали сирены. Это было ужасно.

- Вот, дерьмо.

- Но это не самое страшное. Старушка, похоже, вышла на улицу прямо с окровавленным ножом, села на скамейку, а потом... перерезала себе запястья. Перерезала их, Луис, положила руки на колени и тихонько истекла кровью.

- Кто она?

- Не знаю. Но говорят, она улыбалась. Просто сидела, истекала кровью... и улыбалась.

Луис сглотнул.

- Кассирша выжила?

Мишель ответила, что не знает.

- По-моему, она потеряла много крови. Луис, это была Кэти Рамслэнд.

- Кэти? - спросил Луис. - О, господи, младшая сестренка Вика?

- По-моему, да.

Называть Кэти "сестренкой", возможно, было перебором, потому ей было почти тридцать. Но, черт, они росли вместе, а с Виком Луис дружил в школе.

Он вспомнил, какой она была в детстве. Как он учил ее кататься на велосипеде без опорных колес. Как наряжал ее "Невестой Франкенштейна" на Хеллоуин. Как они с Виком рассказывали ей страшные истории. Вспомнил, как у нее умер хомячок, и она похоронила его на заднем дворе в металлической коробке из-под "аптечки". А потом они с Виком выкопали его через неделю, чтобы проверить, как тот пахнет.

Только не Кэти, боже, только не Кэти.

- Луис? - произнесла Мишель. - Не знаю, что происходит, но в школе что-то случилось.

Луис сглотнул.

- Что именно? Стрельба? - поспешно предположил он, как делало большинство людей после "Колумбины" (В 1999 году в школе "Колумбина" произошло массовое убийство - прим. пер.).

- Не знаю. Но, похоже, там штук десять полицейских машин... городские власти, шериф, полиция штата. Видимо, что-то очень серьезное. Так сказала Кэрол. Она проезжала мимо.

Теперь Луис чувствовал тяжесть не только у себя внутри, что-то давило на него сверху, вминая в кресло. В голову полезли тревожные мысли. Можно было списать со счетов пару странностей, но когда они происходят пачками, начинаешь уже задумываться. Начинаешь видеть взаимосвязь, исключающую совпадения. Взаимосвязь, которая запускает в тебя паранойю.

- Что, черт возьми, происходит? - громко воскликнул он, хотя не собирался произносить это вслух.

- Не знаю, - ответила Мишель. - Но это как-то странно, да?

- Не то слово, - сказал он и принялся рассказывать свою историю. Про нападение. Про умирающего мальчишку. Про сумасшедших копов. Закончив и вновь осознав, что его рассказ звучит совершенно абсурдно, он стал прокручивать все произошедшее у себя в голове. То, что он видел. Резню в банке. Непонятный случай в школе. Конечно, это могла быть серия мрачных совпадений, только это не укладывалось у него в голове. Ибо в глубине души он был напуган. Напуган тем, что с Гринлоном что-то случилось.

Что-то очень масштабное.

Издалека донесся вой сирен. Их было очень много. Он стал гадать, что еще могло произойти, какие ужасные вещи могли случиться за запертыми дверями теснящихся соседних домов.

Но остановил себя.

В этих размышлениях не было ничего хорошего. То, что произошло несколько очень странных вещей, не значит, что весь город сошел с ума. Это паранойя заставляла его так думать. Он не собирался идти той дорогой. Сперва начинаешь думать всякую безумную чушь, а потом и вообще боишься выходить из дома. У Луиса тетя была такой. Затворницей, опасавшейся внешнего мира. Он не собирался становиться таким же.

И все же ощущение чего-то плохого, очень плохого, не отпускало его. Он не мог избавиться от него, как от неприятного привкуса во рту.

- Луис? Луис? Ты там?

- Да, здесь, - ответил он жене.

- Говоришь, тот коп действительно бил ногами тело мальчишки? Топтал его?

- Да, именно так.

- Это страшно. Очень страшно.

- Конечно, - сказал он. - И это клятый Гринлон, кто бы мог подумать.

- Тебе лучше написать заявление, - сказала Мишель. - Сейчас же позвонить в полицейский участок или сходить туда, и рассказать, что творили те психи. Боже милостивый. Это ужасно. - Ее дыхание в трубке участилось. - Луис? Ты в порядке?

- Да, в порядке.

- Нет, это не так.

- Я в порядке, уверяю тебя. - Он сделал паузу, изучая виски у себя в стакане. - Я хочу, чтобы ты приехала домой. Знаю, звучит глупо, но мне будет спокойнее, если ты приедешь.

- Приеду, как только смогу. Но сперва я должна закончить здесь кое-какие дела. Приеду через час-полтора.

Луису это не понравилось, но он не сказал ей. С каждой минутой ее отсутствия пустота все сильнее заполняла его. Но как он мог объяснить ей свои ощущения? Как он мог заставить ее понять, почувствовать то, что чувствует сам?

- Хорошо, - сказал он. - Возвращайся, как можно быстрее.

- Луис... ты уверен, что с тобой все хорошо? У тебя странный голос.

- Я в порядке.

- Уверен?

- Да.

- Ладно. Приеду, как только смогу.

- Хорошо. Я... - Он замолчал.

- Что? Что такое?

Луис и сам не знал. Он услышал скрип ступеней на крыльце. Правда, это ничего не значило. Это мог быть мальчишка, доставивший газету, или почтальон. И все же, после того, через что он прошел и того, что ему рассказала Мишель, он ждал, чего угодно.

- Там... там кто-то на крыльце, - произнес он полушепотом.

- Луис... ты меня специально пугаешь, да? Прекрати немедленно.

- Приезжай быстрее. Пожалуйста, приезжай быстрее.

Быстрее...

9

Закончив разговор, Луис сунул телефон обратно в карман.

Отставив в сторону стакан, он задался вопросом, что будет использовать в качестве оружия, если ему таковое потребуется. Он не был ни охотником, ни стрелком-любителем, поэтому никакого оружия не имел. Если не принимать в расчет удочку с катушкой. На кухне, конечно же, имелись ножи. Он подошел к стенному шкафу у входной двери и вытащил из сумки для гольфа клюшку. Снова скрипнула ступенька на крыльце. Он отодвинул в сторону занавеску, закрывающую овальное окно в двери.

Просто почтальон.

Старина Лем Карниган.

Луис вздохнул. Да что, черт возьми, с ним не так? Зачем ему раздувать все это до какого-то безумного заговора?

Лем увидел его краем глаза и рассеяно помахал.

Луис открыл дверь.

Лему было под семьдесят, но он не уходил на пенсию, и уговаривать его было бессмысленно. Они наверняка заставят его уйти. Жена у Лема умерла два года назад, все дети разъехались. Видимо, у него не было ничего, кроме работы. При мысли об этом становилось очень грустно.

Он стоял на нижней ступеньке, сортируя письма и рекламные листовки. Висящая на плече почтальонская сумка выглядела невероятно громоздкой и тяжелой. Казалось, что она не по силам такому тощему старику, как он.

- Однажды, Луис, - произнес он, не поднимая глаз, - я уйду. Поеду во Флориду вместе с остальными старыми пердунами. На прошлой неделе повстречал Ронни Риггса, только что из Майами-Бич. Знаешь, что он сказал? Сказал, что там есть пляжи, где девчонки не носят лифчики. Как тебе такое? Поэтому, я сказал, Бобби, мне очень это нравится. - Посмеиваясь себе под нос, Лем поднял глаза, и его смешок оборвался. Он увидел растрепанный вид Луиса, пятна запекшейся крови на рубашке. - Господи Иисусе, Луис! Что, черт возьми, стряслось? Ты подрался?

Луис покачал головой.

- С каким-то мальчишкой произошел несчастный случай... мне пришлось помогать. Там было натуральное месиво.

Лем просто стоял на нижней ступеньке и смотрел на него.

Луису показалось, что по лицу у него прошла какая-то тень. Лем содрогнулся, рот у него растянулся в оскале. Казалось, будто из него только что ушло что-то, что-то важное. И произошло это очень быстро.

Потом он сделал одну очень странную вещь: понюхал воздух.

Понюхал, будто учуял кровь, которая была на Луисе. Словно дикий зверь.

- Ты в порядке, Лем?

- Так ты помог тому мальчишке, верно? - спросил Лем. - Что ж, это было мило с твоей стороны.

Луис сглотнул. На руках у него выступила гусиная кожа. Посмотри на его глаза. Посмотри на его клятые глаза. То, что Луис увидел, заставило его пожалеть, что он взял с собой клюшку для гольфа. Потому что глаза у Лема были пустыми, черными и блестящими, как у гремучей змеи перед атакой. Как глаза у того парнишки... в них не было ничего.

- Ты в порядке, Лем? - снова спросил он.

Лем прищурился, его губы растянулись в стороны, обнажив зубы.

- Нет... нет, я не в порядке, Луис Ширз. Я вовсе не в порядке. Я все думаю... думаю про прошлое рождество... ты так и не дал мне чаевые, как делал раньше. Да, да, знаю, это моя работа доставлять твою гребаную почту, но чаевые говорят мне, что ты ценишь то, что я делаю. Что я рву свою жопу шесть дней в неделю, в любую погоду, принося тебе твою гребаную почту.

Луис приготовился заскочить обратно в дом.

- Что ж, Лем, мне очень жаль. В прошлое рождество у нас были не лучшие времена. У Мишель болела мама, и все такое. Дурдом творился.

Лем провел языком по зубам.

- Конечно, Луис, конечно. У парней, вроде тебя, всегда на все есть ответ, верно? Что ж, не волнуйся мистер Луис Ширз, я знаю свое дело. И я делаю свою работу. И никто не должен говорить, как мне ее делать, особенно, ты. Вот твоя клятая почта. - Он смял в кулаке письма, журналы и листовки и бросил их в Луиса. - Вот тебе, сукин сын.

И затем он двинулся прочь, время от времени бросая через плечо полные ненависти взгляды. Он шел по тротуару, разговаривая сам с собой. Пугающим было то, что шел он, покачиваясь и подпрыгивая, как обезьяна.

А самое страшное - он запускал руку в свою сумку и подбрасывал письма в воздух.

Подбрасывал их пачками.

Затем он остановился у ряда розовых кустов на участке соседей Луиса, Мерчантов, расстегнул ширинку и помочился. На самом видном месте.

Луис просто стоял и смотрел.

Что-то было в воде, или в воздухе. Он не знал, что именно, но все начинали сходить с ума. Что, черт возьми, происходит? Он видел, как это случилось с Лемом. Будто все, что в нем было прежде, ушло, и осталось лишь нечто первобытное, нецивилизованное и яростное.

Он задумался, не в крови ли на его рубашке дело.

Лем был в порядке, пока не увидел кровь. Разве не говорили, что вид и запах крови может вызывать у животных агрессивную реакцию? У собак, например? Может, с людьми бывает точно так же? Нет, это нелепо. У Лема появилась внезапная необъяснимая агрессия, только это было нечто большее. Он стал похож на того мальчишку, или на копов. Каким-то образом такие вещи как этика и самоконтроль вдруг исчезли, уступив место первобытной ярости.

Луис захлопнул дверь.

Затем запер ее.

Выглянул в окно.

На лужайке перед домом Мерчантов Лем оставил рассыпанную почту. Через два дома, на участке у Лавмэнов, он остановился и принялся рыться в сумке, будто животное, ищущее пищу в земле. Затем поднес руку к лицу и встряхнул. Отбросил сумку в сторону и побрел по дорожке, будто у него случился солнечный удар.

Луис знал, что это началось.

Нечто пугающее и неведомое постепенно захватывало город...

10

Примерно в трех кварталах от того места, где Луис Ширз знакомился с новой почтовой системой Гринлона, на пересечении Тесслер-авеню и Эш-стрит, прямо у подножия зеленого холма с побеленными домами и пышными клумбами с "черноглазыми" рудбекиями и бледно-розовыми ликорисами, стоял магазин под названием "У Кэла". Назывался он так в честь Бобби Кэлхуна, который владел им с конца Второй Мировой до самой своей смерти полгода назад. "У Кэла" можно было купить разве что упаковку пива, галлон молока или пачку сигарет, в остальном цены там были очень сильно завышены.

Когда Энджи Прин выдвигалась в магазин "У Кэла", запихивая в коляску маленького Дэнни, не то, чтобы она нуждалась в пиве, молоке, сигаретах, или даже в бумажных тарелках или бутылке кетчупа. У нее были другие мотивы. И их нельзя было назвать альтруистическими.

Она шла туда, чтобы "закрутить гайки", как она любила говорить.

И так получилось, что вышеуказанные "гайки" разболтались у Брэнди Уэлч.

Я закручу их этой маленькой ведьме так, что будет корчиться от боли.

- Мы идем в магазин, Дэнни, - объявила она. - Нам кое-что нужно.

- Нам всегда кое-что нужно, мама, разве нет? - спросил маленький Дэнни, и Энджи на мгновение показалось, что в его словах прозвучал едкий сарказм. Хотя это было глупо. Ему было всего два года.

Паранойя, вот, что это.

К тому же, у нее начались месячные, и из-за обильного кровотечения она была капризной, вспыльчивой, готовой выцарапать глаза по любому пустячному поводу. Она знала, что некоторые женщины не сходят с ума, как она, когда у них менструации. Счастливчики.

Она посмотрела на Дэнни, поразившись, как всегда, тому, как сильно он походит на отца, и как мало на нее. У него была гладкая, безупречная, "средиземноморская" кожа и угрюмые, шоколадно-коричневые сицилийские глаза его отца. Он был красавцем. Как и его отец. Просто загляденье. И оставалось лишь надеяться, что во всем остальном он не будет походить на Джимми.

- Я хочу шоколадку, - сказал Дэнни.

- Хорошо. Купим тебе "Маундс", "Три мушкетера" или еще что-нибудь.

Дэнни, казалось, удовлетворил ее ответ, затем он нахмурился и сказал:

- Хочу пистолет.

- Прекрати! - проворчала Энджи. На виске у нее выступила капелька пота.

- Хочу пистолет, чтоб я мог убивать людей!

Энджи остановилась с коляской прямо посреди Тесслер-стрит, вдоль которой красиво росли дубы и липы.

- Прекрати, Дэнни. Чтобы я такого больше от тебя не слышала. Только плохие дяди стреляют в людей. А потом этих плохих дядь до конца жизни садят за решетку. Ты же не хочешь этого, верно?

Он замотал головой, в глазах у него заблестели слезы.

Боже, - подумала она. Неужели он уже превращается в своего отца?

Джимми Торрио. Энджи познакомилась с ним в Терре-Хоте. Через неделю она уже спала с ним. Джими Торрио ловко сменил роль незнакомца на роль любовника. Он вообще отличался исключительной ловкостью. Подарил ей Дэнни, красивого и обаятельного, но больше она ничего от него не видела.

Тогда почему ты продолжала раздвигать перед ним ноги?

О, это вопрос дня, года, столетия. Почему? У нее была хорошая работа, она происходила из хорошей семьи, по крайней мере, по гринлонским стандартам. Джимми был засранцем, эгоистичным и испорченным. О его судимости она не знала до последнего момента. У него хорошо получалось только пьянствовать, играть в азартные игры и жить за чужой счет. Даже в постели он был не особенно хорош. И все же Энджи оставалась с ним. По крайней мере, до тех пор, пока не узнала, что она - лишь одна из многих. Затем она поспешно вернулась в Гринлон, с животом, без денег, и без какого-либо уважения к себе.

Она не могла забыть его еще два года. Возможно, теперь это была тлеющая ненависть, но, как говорят, ненависть - это всего лишь обратная сторона любви.

- А можно мне две шоколадки? - спросил Дэнни.

- Конечно, можно, - ответила Энджи. - Почему нет?

День был прекрасным, и Энджи думала о Луисе Ширзе, который только что проехал мимо. Он, как всегда, улыбнулся ей, а его глаза блеснули, словно монетки в русле ручья, и в этом взгляде угадывалась толика тепла и интереса. Луис был хорошим человеком. Забавным. Но еще он был женат на Мишель, очень хорошей женщине. Поэтому Энджи оставалось любоваться издалека. Как и всегда.

Через улицу от нее она увидела Дика Старлинга. Очень хороший человек. Все его любили. Его дочь, Бриттани, была в команде по стрельбе из лука. Учась в школе, Энджи выиграла три чемпионата штата по стрельбе из лука, и Дик Старлинг поспособствовал тому, что она получила работу тренера. Сперва Энджи не хотела... но потом согласилась. Стрельба по мишеням была хорошим отвлечением от жизненных трудностей. Она с искренней радостью представляла себе вместо мишени Джимми Торрио. И всякий раз попадала "в яблочко", хе, хе.

Она помахала Дику Старлингу... но он ей не ответил. Он схватился руками за голову и, шатаясь, двинулся по тротуару, словно страдал от сильного похмелья. Энджи решила, что это не ее дело.

До магазина оставался квартал.

Энджи ухмыльнулась.

Кроме стрельбы из лука, помучить Брэнди было для нее единственной настоящей радостью в жизни.

Может, мне использовать эту сучку вместо мишени?

Завтра у Дэнни день рождения. Возможно, Джимми уже в городе. Иногда он приезжал. Он появлялся в Гринлоне, находил своих старых дружков, играл с ними в карты, блудил с дешевыми шлюхами, вроде Маленькой Мисс Дерзкие Сиськи, Брэнди Уэлч. Засранец. Трахал, наверное, вчера вечером эту мелкую ведьму. А, может, сегодня утром. Кто его знает?

Энджи втолкнула детскую коляску в двери магазина.

Там было шесть или семь посетителей. Кто покупал хлеб, кто изучал пиво в холодильнике, судача при этом, как принято у жителей Гринлона.

Энджи окинула магазин ядовитым взглядом.

Ха, вот она. За прилавком. Маленькая Мисс Дерзкие Сиськи. Эй, все, посмотрите на них, полюбуйтесь, поглядите, какие они пухлые. Женщины, разве вы не хотели бы иметь такие же? Мужчины, разве вы не хотели бы помять их, или зарыться лицом в сладкую лощинку между ними? Ням-ням!

При виде нее у Энджи слегка заломило затылок. Боль была такой острой и настойчивой, что ей пришлось прищуриться. И на долю секунды мысли у нее заволокла тень. Эту тень она сразу же узнала каким-то фундаментальным, полуподсознательным восприятием, древним и туманным. Она выползла из нее, прервав сон разума.

Затем исчезла.

Брэнди оторвала взгляд от журнала "Судоку", карандаш у нее в руке замер. Она увидела Энджи и напряглась. Боже, как же она напряглась.

Энджи улыбнулась ей, смертоносной, плотоядной улыбкой.

Бедная Маленькая Мисс Дерзкие Сиськи. Поглядите, как она нервничает. Посмотрите, как ее груди, крепкие и стоячие, почему-то обвисли. Как ее водянистые черные глаза нервно заметались, как у крысы, опасающейся кошки. Ее затрясло. Ее пухлые, розовые, сочные губы растянулись в бледно-серую линию отчаяния.

Бедняжка, - подумала Энджи. Ничего лично, понимаешь, но не стоило тебе трахаться с моим бывшим. Он приезжает в город, может, раз в году, а ты трахаешься с ним. Я знаю это, и ты знаешь это. И я никогда тебе это не прощу.

Энджи подняла Дэнни из коляски.

- Иди, найди себе шоколадку, - сказала она, затем переключила все свое полное ненависти внимание на Брэнди Уэлч, которая походила на увядающий перед первым октябрьским морозом цветок.

- Я хотела бы лотерейный билет, - сказала Энджи.

Брэнди сглотнула. - Э-э... какой именно?

- А какие у вас есть?

Хе, хе. Заставлю ее перечислить весь список от "Мегамиллионов" до розыгрышей штата и билетов мгновенной лотереи, типа "Горшок с золотом", "Миллион-Газилион" и "И-Зед Стрит". На перечисление с указанием стоимости и возможного выигрыша, со всеми необходимыми деталями, у нее ушло минут пять. И когда она закончила, заметно вспотев, Энджи сказала:

- Нет, я передумала.

Что Энджи сильно хотелось, так это отчитать перед всеми эту маленькую распутную ведьму. В присутствии Дэнни это будет та еще сцена! Открыто сказать этой Маленькой Мисс Дерзкие сиськи, что она о ней думает. Назвать ее той частью женской анатомии, которое обычно применяется для определения самых гнусных грымз, словом на букву "П". Словом, которое Энджи не позволила бы себе произнести на людях, потому что она из приличной семьи, и потому что она выше этого... не так ли?

- Мне нужны сигареты.

- Сигареты?

Энджи улыбнулась ей мертвой, как у манекена, улыбкой.

- Да, сигареты.

- В смысле... мне казалось, что вы не курите.

- Ты многого не знаешь, не так ли? - произнесла Энджи. - Но поверь мне, Брэнди, со временем ты все узнаешь обо мне.

Брэнди сглотнула. Она почувствовала скрытую угрозу, и напряжение, повисшее в воздухе, было таким плотным, что его можно было резать на куски, как пирог.

- Какие? Какие сигареты?

- А какие у вас есть?

Брэнди вздохнула.

- Послушайте, нам каждый раз придется через это проходить?

- Через что?

- Вы прекрасно знаете, о чем я.

- Я знаю лишь, что ты бываешь очень грубой с покупателями.

Дэнни, черт бы его побрал, подбежал и бросил на прилавок две шоколадки "Алмонд Джой", прервав едва начавшееся "веселье".

- Что-нибудь еще? - спросила ее Брэнди, натянуто улыбнувшись.

Энджи, разозлившаяся, обманутая, трясущаяся от плохо скрытого гнева, принялась рыться в своей сумочке, буквально копаться в ней, отыскала бумажник... и тут в черепе у нее, словно трупная архидея, расцвела головная боль, поглощая своим ароматом все ее прежнее естество.

Она перевела затуманенный взгляд от сумочки на Брэнди, не понимая, где находится. Из горла у нее вырвался низкий утробный рык. Ее пальцы продолжали копаться в сумочке, перебирая бумажник, косметичку, сотовый телефон, коробочку цветных мелков для Дэнни... вещи, которые она больше не узнавала и не понимала.

Затем они нащупали что-то еще.

Нож для картона с изогнутым стальным лезвием, похожий на ятаган.

Энджи не помнила, как бросила его в сумочку, когда разрезала коробки для утилизации. Она знала лишь, что ощущать его в руке было приятно. Он удобно лежал в ладони и просился в дело.

- Э-э... вы в порядке? - спросила Брэнди, испытывающая нечто среднее между замешательством и страхом.

Энджи подняла на нее глаза, изо рта свесилась нить слюны. Глаза у нее были неподвижными, как у рептилии. Она вытащила нож и полоснула Брэнди по горлу. Брэнди отшатнулась, с ошеломленным выражением лица. Из рассеченной гортани, пузырясь, вытекала кровь, и Брэнди отчаянно пыталась остановить ее пальцами. Кровь брызгала меду них, словно струя ярко-красного вина, попадая Энджи на лицо.

Эти теплые брызги не вызывали отвращения.

Они были приятными.

Энджи перепрыгнула через прилавок. Она принялась резать на лоскуты вытянутые пальцы брэнди, отсекла ей кончик носа, распорола ей одну грудь, а затем ударила ножом по красивым темным глазам. Изогнутое лезвие зацепило левый зрачок и вырвало блестящее от крови глазное яблоко с фрагментом зрительного нерва.

Люди бросились из магазина.

Но более тревожным было то, что так поступили не все.

Когда Энджи вышла из-за прилавка, оставив на полу порезанное, истекающее кровью существо, перед ней стояли двое мужчин и одна женщина. Они улыбались и смотрели на нее темными троглодитскими глазами. Понимающими глазами. Один из мужчин, средних лет и лысеющий, подошел к ней сзади, просунул руки под рубашку и грубо схватил за груди.

Энджи это понравилось.

Ее голубые глаза стали похожи на кристально-чистые озера, губы растянулись в стороны, обнажив зубы. Перед ее розовой безрукавки промок от крови, все лицо было в безумных красных завитушках. Ей нравился запах крови. Он возбуждал ее, будил первобытные воспоминания об охоте. Энджи слизнула с губ кровь.

Она двинулась обратно за прилавок, и осталбные последовали за ней. Она погрузила пальцы в раскроенное горло Брэнди, пошевелила ими в ране, затем направилась к стене. Опрокинула по дороге стойку с пирожными "Хостесс", отбросила ногой в сторону картонную фигуру Дэйла Эрнхардта, рекламирующего "Будвайзер"... и принялась рисовать кровью на стене. Затейливо переплетающиеся символы, сложные пересекающиеся линии, кровавые отпечатки рук и человеческие фигурки, повторяющиеся снова и снова.

Остальные присоединились к ней, используя труп Брэнди в качестве палитры. Принялись покрывать стены ритаулистическими иероглифами, странным образом напоминающими пещерные рисунки эпохи палеолита.

Они инстинктивно знали, что она рисует, и делали то же самое, пока вся стена не покрылась примитивным искусством.

Когда Энджи вышла из магазина, остальные последовали за ней, влекомые диким запахом крови. Теперь это был ее запах.

А оставшийся в магазине, забытый, но совершенно невозмутимый Дэнни запустил руку в шкаф с мясом и нащупал влажный, с прожилками сала, кусок филе. Он сочился кровью. Дэнни поднес его ко рту.

Напевая что-то себе под нос, он принялся высасывать из него сок...

11

После того, как Луис уехал, офицеры Уоррэн, Щоу и Коджозян еще долго стояли вокруг мертвого мальчишки и радостно вспоминали других "жмуров", на которых их вызывали. Как те выглядели, как пахли, и что было, когда они пытались упаковать их в мешки. Уоррэн, как и догадывался Луис, был тертый калач, и лучшие истории определенно принадлежали ему. Но двое других по-прежнему пытались перещеголять его, как парочка парней вновь переживающих свою славу на школьном футбольном поле.

Коджозян, на тот момент прослуживший копом всего пять лет, продолжал свои попытки произвести впечатление на Уоррена.

- Я рассказывал вам о случае с тем психом с Бирч-стрит, который произошел пару лет назад? Какой-то старик, вышедший на пенсию железнодорожник, подсел на бутылку, причем подсел жестко.

Уоррен кивнул, будто слышал это уже много раз.

- Зеленый змий одолевает их всякий раз. Поверь мне на слово. Могу рассказать тебе несколько историй, сынок. Подсаживаются на старушку "Сладкую Люси" (бурбон - прим. пер.), так что берегись, братец.

- Конечно, - сказал Коджозян, - конечно. Этому парню стало так плохо, что жена решила, что у него абстинентная ломка, поэтому взяла и заперла его в угольном погребе в подвале. Продержала его там с неделю. Можете поверить? Он лежал там, на соломе, ходил под себя. Она просовывала ему под дверь еду, но без бухла. Она и не вызвала бы нас, только сломала ключ в замке. Уверяю вас, когда мы сломали дверь, запах был... то еще. Старик совсем свихнулся от белой горячки. Разодрал себе нос, расцарапал его до мяса, потому что думал, что из него лезут жуки. Мы стали вытаскивать его, и это было нелегко, потому что он заляпал мне кровью всю рубашку, и орал про жуков, живущих у него внутри.

Уоррен продолжал кивать, наблюдая, как на трупе мальчишки собираются мухи. В тот момент они исследовали вмятину в верхней части его головы. Уоррен докурил сигарету и бросил ее в них. Мухи разлетелись, но окурок застрял в липкой жидкости, сочащейся из черепа.

Зашипел и погас.

- Жарко сегодня, - сказал Коджозян.

Он развязал галстук и бросил его. Затем расстегнул форменную рубашку, снял ее, затем стянул с себя футболку. Бросил ее в траву. Снова надел рубашку, но не стал застегивать. Солнце приятно грело голую грудь.

Шоу вытер пот с лица, и лишь покачал головой.

- Конечно, клятое бухло. Помните старого Отца Брауна из Церкви Св. Луки? О, это было еще до тебя, Коджозян. Отец Браун был отличным парнем, скажу я вам. У этого старого сукина сына была в управлении церковь, школа при ней, и все такое. Господи, он занимался этим с сороковых голов.

- С сороковых? - сказал Уоррен. - А с тридцатых не хочешь?

- Ну, так вот, дело у отца Брауна было поставлено с размахом. Все любили его, до самой его смерти. Церковный пикник летом, осенний карнавал, дом ужасов на Хеллоуин, рождественская программа... черт, какой же был парень. Каждая старуха в городе поклонялась ему.

- Когда я был маленьким, он дважды в месяц ужинал у нас дома, - сказал Уоррен.

- Конечно. Он был таким. Но мало кто в городе знал, что у него была одна пагубная привычка. Раз в неделю, обычно по четвергам, старый Отец Браун напивался вдрызг. Его экономка всегда звонила нам в участок, и мы уезжали на его поиски. Однажды он нашелся на Мэйн-стрит. Стоял, прислонившись к парковочному счетчику, и мочился на тротуар. - Шоу не смог скрыть ухмылку. - Когда мы вышли из патрульной машины, он нас сразу же увидел и сказал, чтобы мы шли на хрен и еще что-то про наших матерей. Это правда, Коджозян. Напившись, он был очень противным.

- Это так, - сказал Уоррен. - Господи, да он всегда таким был.

Шоу продолжил рассказ.

- Мы с напарником, Биллом Гудом... помните Гуда, сержант? Ну и намучились мы с ним. Браун был боксером в молодости и продолжал считать себя им. Начал махать кулаками, нам пришлось уклоняться, но потом мы, наконец, "схомутали" его. Но никто из нас не подумал про его торчащий из ширинки член. Он обоссал Гуда и припас несколько струек для меня. Вот это была жесть.

Коджозян попытался вспомнить какой-нибудь еще случай, но тщетно. Он подсунул носок ботинка под руку мертвого мальчишки и принялся трясти, отчего ладонь у того стала "нервно" похлопывать по бетону. Хлоп, хлоп, хлоп-хлоп-хлоп.

- Блин, не хотел бы, чтоб меня обоссали.

- Ну, - произнес Уоррэн. - Это ерунда. Если это будет самым срашным, что случится с тобой за все время службы, то это отлично. Мы задержали одного парня за нарушение условий УДО у него дома возле депо... знаете же там эти старые дома? Итак, мы заходим, а парень говорит, что ему надо по-большому. Дайте мне посрать, говорит. Но мы не купились. Надели на него "браслеты" и бросили на заднее сиденье патрульной машины. А когда выезжали с подъездной дорожки, он обделался. Черт, мне показалось, будто он не срал две недели. Дерьмо даже из штанин лилось. Господи, а запах... В тюряге мы обработали его из шланга. Я весь день потом отчищал заднее сиденье. В салоне еще месяц дерьмом воняло.

- Да, ну? - произнес Шоу. - А я спокойно дерьмо переношу. Ерунда. А вот блевотину не могу. Остановил одного парня за пьяное вождение, когда работал в ночную. Когда я его вытаскивал из машины, он наблевал на меня. Дело было летом, воротничок у меня был расстегнут, и блевотина затекла прямо под рубашку. Следующие два часа вся грудь и живот у меня были покрыты слоем блевотины.

Уоррен рассмеялся.

- Блевотина есть блевотина. Я рассказывал вам, как в первый год моей службы в Управлении один бомж попал под поезд? Господи Иисусе. Его протащило под составом и порезало кусочков на пятьдесят. Самая середина клятой зимы, а мы, блюя в снегу, фасуем его по пакетикам. Я ходил весь зеленый с его кистью в одной руке и ногой - в другой. Другой "салага" нашел вторую кисть и засунул ее мне в карман, потому что больше некуда было. Тогда на нас были те старые кожаные куртки с глубокими карманами. Так что кисть отлично там поместилась. Ночка была тяжелая, и про кисть в кармане я забыл. После смены мы напились. Я пришел домой и завалился спать. Вы бы видели лицо моей "старухи", когда она проверила мои карманы!

Все трое расхохотались.

Рядом то и дело притормаживали машины с зеваками, и Коджозян жестом указывал им проезжать. Это было дело полиции. И зеваки, видя его, ускорялись.

- Что ж, - наконец, сказал Уоррен. Надо как-то убрать "жмура" с общественного тротуара.

- Нам нужна лопата, - сказал Шоу.

Коджозян стал думать, где им взять лопату, но потом увидел в конце квартала парня, подстригавшего кусты возле аккуратного маленького домика. Его коллеги тоже увидели его.

Уоррен двинулся первым, остальные пошли следом...

12

- Прошу прощения, сэр, - произнес Уоррен, снимая шляпу. - Мы тут на задании. Как вас зовут?

Парень был в джинсах и футболке, и держал в руках садовые ножницы. Вид у него был таким же аккуратным, как и у изумрудно-зеленой лужайки у него за спиной. Он уставился на Коджозяна. Рубашка у того была расстегнута, грудь блестела от пота.

- На что смотришь? - спросил его Коджозян. - Копа никогда не видел?

- Нет... нет... просто... э-э...

- Я спросил ваше имя, - сказал Уоррен.

- Э-э... Рэй Доннел. Что здесь происходит... что случилось?

Коджозян усмехнулся.

- Он хочет знать, что случилось.

- Конечно, хочет, - сказал Шоу. - Он просто неравнодушный гражданин, вот и все.

Но Уоррен покачал головой.

- Извините, мистер Доннел. Но это - дело полиции, и мы не можем обсуждать детали. Нам нужна лопата, а еще, наверное, эти садовые ножницы.

Доннел перевел взгляд с одного копа на другого. Кровь отхлынула у него от лица.

- Инструменты у меня в сарае.

- Он говорит, что они у него в сарае, - сказал Коджозян.

- Конечно, а где еще им быть? - спросил Шоу.

Парень повел полицейских за дом, и всю дорогу они нахваливали его двор, траву и дорожку. Судя по их словам, все они были очень впечатлены. В сарае на полках висели сияющие чистотой садовые инструменты. Лопаты были отсортированы по размеру. Доннел определенно был из тех, кто считал, что все имеет свое место, и место есть для всего.

Уоррен схватил лопату, восхитившись чистым лезвием.

- Хорошо, - сказал он. - Очень хорошо. Постараемся не пачкать ее сильно.

- Все в порядке, - пробормотал Доннел. - Я... я, наверное, просто аккуратист.

- Ничего страшного, - сказал Шоу, вытирая с лица пот.

- Если я получу ее назад, то не буду волноваться.

Уоррен протянул лопату Коджозяну.

- Вы получите ее назад. Я прослежу за этим. Мы - копы, так что можете нам доверять. Мы - не воры, вы же понимаете?

- О, я не это имел в виду.

- Веришь этому парню, Коджозян? - спросил Шоу. - Он думает, что ты - вор. Думает, что ты не вернешь ему лопату. Как тебе такое нравится?

Здоровяк ощетинился.

- Мне совсем это не нравится.

Доннел смотрел на них, думая, что они шутят, но лица у всех были каменные. Они не видели ничего смешного в парне, который принял их за воров. На самом деле, по их мнению, не было хуже человека, который не доверяет копам. Куда катится мир?

Доннел лишь покачал головой, почувствовав в этих троих то, что ему совсем не понравилось. Что-то дикое и страшное.

- Послушайте, офицеры, я ничего не имел в виду. Совсем ничего.

Трое мужчин окружили его, будто не хотели, чтобы он убежал. И Доннеел почувствовал это. Лица у них стали жесткими, глаза блестели, как базальт. Они облизывали губы похожими на розовых червей языками. У Шоу заурчало в животе.

- Может, он хочет, чтобы мы прямо сейчас вернули ему лопату? - произнес Уоррен. - Вам лучше отдать ее ему.

Коджозян пожал плечами и со всей силы обрушил ее Доннелу на голову. Раздался звонкий звук удара, и Доннел упал к их ногам. Голова у него от левого уха до правой брови была рассечена, из раны хлестала кровь. Коджозян ударил его заляпанным кровью ботинком, но Доннел не шевелился. Он продолжал истекать кровью.

- Ну, что за человек? - произнес Шоу. - Некоторых просто невозможно убедить, понимаете, парни?

Они прекрасно все понимали.

Они взяли три лопаты, грабли и тележку, чтобы легче перемещать "жмура". Шоу и Коджозян вышли на солнечный свет.

- Эй, - позвал Уоррен. - Вы же не собираетесь просто оставить его здесь, верно?

- А почему нет? - поинтересовались они.

Уоррен покачал головой.

- Этот парень любит, чтобы все было аккуратно. Мы должны это уважать. Помогите мне.

Коджозян поднял тело к торчащему из стены крюку. Пока он держал Доннела, Шоу и Уоррен принялись насаживать тело на крюк. Тот с влажным хрустом вошел в череп прямо под затылком. Доннел держался хорошо.

- Так-то лучше, - сказал Уоррэн. - Доннел оценил бы это.

- Надеюсь, что когда умру, буду выглядеть очень аккуратно, - сказал Шоу.

Коджозян стал рассматривать кровь у себя на руках. Он был буквально заворожен ею. То и дело нюхал руки. Наконец, с нескрываемой глуповатой улыбкой потер кровь указательным пальцем правой руки и принялся разрисовать себе лицо. Провел крест-накрест две линии от скул к вискам, и их пересечение пришлось как раз на центр носа.

Двое других, казалось, не обращали на это внимание.

Они просто стояли там несколько минут, любуясь своей работой. Доннел висел на стене, из левого глаза по лицу бежала кровь. Какое-то время они слушали стук ее капель, затем отправились позаботиться о мальчишке...

13

В тот день Мейси Мерчант шла домой из школы словно в тумане. Она не понимала, что случилось. Знала лишь, что испугалась. Очень сильно испугалась. Она снова и снова мысленно возвращалась к произошедшему, но встречала лишь пустоту. Абсолютную пустоту.

Это была какая-то бессмыслица.

Конечно же, она не могла противостоять ни Челси Пэрис, ни Шэннон Китти, ни кому-то еще из их наглой элитарной компании. Но раньше она никогда не пререкалась с ними. Никогда не осмеливалась. И, конечно же, никогда не нападала на кого-либо из них. Мейси вообще не помнила, что когда-то дралась. Челси и Шэннон всегда плохо к ней относились, но даже когда они толкали ее в коридорах или выбивали учебники из рук, она никогда не давала сдачи.

Ты сделала больше, чем дала сдачи, Мейси, - прозвучал жесткий голос у нее в голове. Ты атаковала. Атаковала Челси. Воткнула ей в щеку чертов карандаш.

О, боже. Боже милостивый.

Дело в том, что она отлично помнила, как сделала это.

Помнила абсолютную ненависть и отвращение, которые внезапно испытала к Челси. Будто по ней распространялся какой-то яд, пока... пока она не потеряла над собой контроль. Внутри у нее все кипело, и она принялась обзывать Челси всякими словами.

Затем схватила ее.

Ударила головой об парту.

Потом воткнула в нее карандаш.

А эта кровь... Боже, ее запах. Он вызвал у нее голод. И рот у нее наполнился слюной. А хуже всего, гораздо хуже всего было то, что он вызвал у нее возбуждение.

От одного воспоминания об этом ее затошнило.

Мистер Бенц утащил ее в кабинет, а Челси отвели к школьной медсестре. Она помнила, как мистер Шор, директор, обвинил ее в нападении. Спрашивал ее снова и снова, почему она, круглая отличница с безупречной репутацией, сделала нечто столь ужасное и жестокое. Челси отвезли в больницу. Ей потребуется наложение швов. Пока Шор продолжал распекать ее, Мейси просто сидела и слушала, а тот черный яд по-прежнему кипел у нее внутри. Она продолжала улыбаться, даже когда Шор попросил ее убрать с лица эту чертову ухмылку. Но она не могла. Будто кто-то улыбался за нее, заставлял думать и делать всякие ужасные вещи, а она была здесь просто не причем.

Пока Шор бушевал, она смотрела на его круглый живот, выпирающий из-под накрахмаленной белой рубашки. Какое месиво будет, подумала она, если кто-то вскроет его ножом.

А потом... то, что охватило ее, куда-то ушло.

Мейси расплакалась.

И это были не притворные крокодильи слезы, она расплакалась по-настоящему. Чем бы ни было это ужасное принуждение, когда оно отпустило ее, из, казалось бы, разорванных внутренностей хлынула кровь. Эта кровь была прозрачной и лилась у нее из глаз, но в ее воображении она была красной и обжигала щеки. Даже Шор смягчился, когда увидел это.

Возможно, он увидел, что Мейси... милая, нежная, добрая... вернулась.

А та другая тварь исчезла. Шор как только не пытался утешить ее, разве что не говорил ей, что все в порядке и ей не из-за чего так расстраиваться. Но, по правде говоря, тогда Мейси была в настолько подавленном состоянии, что он уже подумывал сказать ей это. Затем в кабинет вошла миссис Блир, школьный секретарь, и сделала то, на что многие мужчины неспособны: утешила Мейси. Успокоила ее словами, обняла, сказала, что, да, нападать на других учеников плохо, но они с этим разберутся.

Если б на месте Мейси Мерчант был кто-то другой, сочувствия и понимания с ее стороны было бы гораздо меньше. Но миссис Блир, как и мистер Шор, знали, что Мейси - хорошая девочка. Смышленая, воспитанная, послушная... не какая-нибудь дикая кошка, постоянно атакующая других детей.

Они оба продолжали спрашивать ее одно и то же: Почему? Почему она так поступила с Челси? Что Челси ей сказала? Что она сделала? Потому что оба прекрасно знали Челси Пэрис. И считали, что на этот раз Челси наверняка сделала что-то очень, очень плохое, раз вызвала такую реакцию у Мейси Мерчант.

Да, они хотели знать причину.

И когда Мейси шла по Колидж-стрит в сторону 7-ой авеню и Раш-стрит, она тоже хотела знать причину.

Она увидела Кэтлин Сомс, стоящую на крыльце. Та помахала ей.

Но Мейси продолжила путь, занятая своими мыслями. Прижав учебники к груди и опустив голову, она смотрела на тротуар. На трещины в нем. Каждые пару футов ей на глаза попадались муравьиные гнезда.

Больше всего ее беспокоило чувство, будто она утратила над собой контроль, будто кто-то или что-то захватил над ней власть. Она гадала, не так ли ощущают себя сумасшедшие, когда открывают огонь по посетителям супермаркета или нападают на кого-нибудь с топором. Словно это была не их вина, словно существует некто или нечто, какой-то страшный импульс, который берет над ними полный контроль, и которому они не в силах противостоять.

Неужели с ней произошло то же самое?

И теперь она относится к категории этих людей?

Боже, никогда не было ничего подобного, никаких признаков того, что она сумасшедшая. У нее бывали нехорошие мысли, как и у всех, но за всю свою жизнь она даже мухи не обидела. В тот момент, несмотря на страх и печаль, ее самочувствие не особенно отличалось от того, которое было у нее две недели или два года назад. И это было страшно... Не повторится ли с ней подобное? Не нападет ли она внезапно еще на кого-нибудь? Не потеряет ли контроль над собой?

Какой ужас, какой все-таки это ужас.

Может, у нее химический дисбаланс, вроде шизофрении, или та штука, о которой она узнала в прошлом году на уроке психологии. Расщепление личности. Хорошая Мейси и плохая Мейси. Если это так, ей потребуются медикаменты и лечение. В любом случае, ее жизнь уже не будет прежней. В школе кто-то повесит на нее ярлык психа. Но для всех остальных, кто всегда хотел поставить Челси Пэрис на место, но боялся это сделать, она будет героем. Да, это будет своего рода слава. Слава, без которой она вполне могла бы обойтись.

Мама не обрадуется всему этому.

Ее папа умер от сердечного приступа, когда ей было пять. Хотя Мейси не помнила, какой была ее мама до этого, ей почему-то казалось, что раньше она не пила. Что могла удержаться на работе больше двух-трех месяцев. Что не спала с любым встреченным ей в баре мужчиной.

По крайней мере, Мейси надеялась на это.

Правда, иногда было сложно сказать, кто именно выполнял родительские обязанности. Теперь они остались вдвоем, и мама обычно страдала от похмелья. Поэтому все ложилось на плечи Мейси. Ей приходилось готовить, стирать и убирать по дому. Она распоряжалась чековой книжкой, если на ней вообще водились деньги. Все необходимые дела выполняла Мейси. Она знала, какие среди соседей ходят слухи. Знала распространенное предположение, что ее мать - пьющая шлюха, и что Мейси, без надлежащего родительского надзора, скоро тоже пойдет по ее стопам. Как говорится, яблоко от яблони не далеко падает.

Но все они заблуждались.

Мейси не курила, не пила, не принимала наркотики, и в шестнадцать все еще была девственницей, в отличие от Челси Пэрис, Шэннон Киттери и всей их компании. Что касается потри девственности, то тут, наверное, у нее было не так много шансов, поскольку к восьмому классу она не обладала достаточной привлекательностью. И все-таки, даже если она была бы похожа на Челси или Шэннон, то вряд ли прыгнула бы в постель к кому-то так быстро, как они. То же самое с алкоголем и наркотиками, и другими соблазнами, которые обычно сбивали подростков с пути истинного.

Мейси не интересовалась ими, потому что так решила.

Возможно, она имела самообладание и самоуважение. Возможно, была более зрелой в эмоциональном плане, чем ее сверстники. Тем не менее, она поставила себе высокую планку, и иногда гадала, не кроется ли причина в ее матери и отце. В ее матери, потому что Мейси искренне стеснялась ее, и не хотела на нее походить. А в отце, потому что тот умер молодым, и у Мейси не было возможности хорошо узнать его. Но она чувствовала, что ради его памяти должна вести себя так, что он гордился бы ею, будь он жив.

Мейси, конечно же, не признавалась в этом никому, тем более матери.

Потому что мама не любила говорить об отце. При любом его упоминании она впадала в хандру, и единственный, кто мог помочь ей выйти из нее, был "Джим Бим". Иногда Мейси думала, что мать хочет, чтобы она пустилась во все тяжкие, что ей было бы приятнее, если б ее дочь сбилась с пути истинного и перестала быть "паинькой", как часто ее называла.

А как же тогда родительские обязанности?

Но маме понравилось бы то, что случилось сегодня. Мейси атаковала другую девочку и была лишена права - Боже милостивый! - посещать школу до окончания расследования. У Мейси было странное чувство, что мама рассмеется, когда это услышит. Скажет что-нибудь глупое, вроде "Ну, ну, ты просто такая же, как и все остальные, верно?".

В том-то все и дело.

Мейси не хотела быть, как все остальные.

Она усердно работала, усердно училась, ставила себе высокие планки, а теперь все это рухнуло. Она напала на Челси Пэрис. Это было невероятно и необъяснимо.

Она не переживет это.

Дойдя до середины 7-ой авеню, Мейси внезапно подняла глаза.

Посмотрела и не поверила своим глазам...

14

Близнецы Майк и Мэтт Хэк стояли на тротуаре над грудой камней и с равнодушным видом швыряли их в припаркованный у обочины минивэн. Мейси остановилась и стала смотреть, как мальчишки бросают камни один за другим. Окна были покрыты паутиной трещин, двери и задние крылья поцарапаны и помяты.

Мейси не могла поверить своим глазам.

Последние три года она периодически нянчила их обоих. В душе они были натуральными монстрами, но подобного вандализма за ними не замечалось.

- Майки! - крикнула она. - Мэтт! Вы что делаете?

Они посмотрели на нее, улыбнулись и вновь продолжили бросать камни. Звуки ударов были достаточно громкими, так что все соседи должны были слышать их, но никто не обращал внимания. Даже Мистер Чалмерс сидел на крыльце неподалеку и просто читал газету.

- Мы бросаем камни, - ответил Майк с искренностью десятилетнего мальчишки.

Мейси бросилась к ним. - Перестаньте! Что с вами такое? Разве не видите, что вы разбиваете этот минивэн? Ваша мама с ума сойдет! Боже, что с вами?

Майк почесал свои светловолосую голову.

- Мама нам разрешила.

- Ага, - подтвердил Мэтт, - это правда.

Мейси покачала головой.

- Ну, конечно.

- Это не твое дело, - сказал Майк. - Лучше уходи.

- Майки...

Мэтт уставился на нее, взгляд у него был странным.

- Вали отсюда! Тебе здесь не место!

Пока Мэтт говорил это, Майк встал у нее за спиной. Так близко, что ей это не понравилось. И то, что он делал... заставило ее отпрыгнуть и дать Майку толчок, который пришелся ему прямо по заднице.

Он нюхал ее.

Как собака.

Нюхал ее зад.

Майк поднялся на ноги, вид у него был такой, будто он сопротивлялся чему-то.

- Может... может, тебе лучше уйти, Мейси. Сейчас все стало по-другому. И может случиться всякое.

- Именно, - сказала Мейси, хватая Мэтта за запястье. - Вы идете в дом немедленно, вы оба.

Но Мэтт вырвался от нее.

Увидев его глаза, Мейси сделала шаг назад. Никто из них никогда не оказывал открытое неповиновение, но теперь в их поведении было что-то дикое. Их веснушчатые лица были мокрыми от пота, волосы прилипли ко лбам. А эти глаза... пронзительные и полные ненависти, они будто были из черного стекла.

Мейси внезапно почувствовала, что баланс сил изменился.

Мальчишки не боялись ее. Совсем. На самом деле, вместо страха в глазах у них было нечто более глубокое и жгучее, как абсолютная ненависть. Они походили на зверей, готовых наброситься на нее с зубами и когтями, выпотрошить ее прямо на тротуаре.

- Вам, парни... лучше зайти в дом, - сказала она.

Майк ухмыльнулся.

- Да пошла ты, - сказал он.

- Что?

Мейси шагнула вперед, чтобы схватить его, хотя мысль о том, что придется коснуться мальчишки, внезапно вызвала у нее отвращение. Она сделала шаг, и Мэтт ударил ее ногой по голени. А Мэтт двинул кулаком по руке. Затем они оба вцепились в нее, и ей пришлось приложить все усилия, чтобы сбросить их с себя. Уронив учебники, Мейси бросилась бежать. Она преодолела футов десять, когда в спину ей ударил первый камень. Затем другой отскочил от брови, разорвав кожу.

- Прекратите! - крикнула она. - Больно же! Прекратите немедленно!

Но мальчишки даже не думали прекращать, и она это знала.

Они спятили, они оба. Будто внутри у них что-то сломалось, и она поняла это по их глазам, почувствовала по исходящему от них горячему, едкому запаху. Пытаться образумить их было все равно, что пытаться образумить бешеных собак, собирающихся разорвать ее. Еще один камень ударил в живот, другой - в изгиб локтя, и так сильно, что рука онемела до самого запястья.

Мейси побежала.

Мальчишки бросились за ней, швыряя в нее камни. Те отскакивали у нее от спины, свистели над головой. Она быстро увеличила дистанцию между собой и преследователями, перепрыгнула через изгородь и бросилась прямо к крыльцу мистера Чалмерса. Мальчишки тоже перепрыгнули через изгородь, но увидев его, резко остановились.

- Что, черт возьми, происходит? - спросил мистер Чалмерс. - Зачем вы гонитесь за девочкой? Это ты, Мейси?

- Да, - задыхаясь, ответила она. - Они спятили! Они бросаются камнями!

- Неужели? - Мистер Чалмерс сунул очки в карман рубашки и отложил газету в сторону. - Что за черт в вас вселился, мальчики?

- Мы бросали в не камни, - сказал Майк.

- Да, мы хотели убить ее, - добавил Мэтт.

Мейси почувствовала, что во рту у нее пересохло.

Не было таких слов, которыми можно было адекватно описать происходящее у нее в голове в тот момент. Страх, шок, ужас, и много чего другого. Она почувствовала себя слабой и беззащитной.

Мистер Чалмерс стоял, уперев руки в бока, и оценивал ситуацию. Несмотря на то, что ему было за шестьдесят, это по-прежнему был крупный, мускулистый мужчина с широкими плечами и мощной грудью - результат двадцатилетней службы десантником в составе 82-ой и 101 воздушно-десантных дивизий. У него все еще была соответствующая "бычья" шея и стриженные под "ежик" волосы, хоть и седые.

- Мистер Чалмерс, - сказала она. - Здесь что-то происходит. Не знаю, что. Но некоторые дети в школе тоже спятили и напали на учителя и дворника. Они убили их.

Но ее слова никак не заинтересовали мистера Чалмерса.

- Если вы, мальчики, хотите убить эту девчонку, делайте это только не у меня во дворе, слышите? Это - моя территория! Моя территория! Я пометил ее своим запахом, и вам лучше не нарушать чужих границ, поняли?

Мейси мотала головой из стороны в сторону.

Мистер Чалмерс тоже.

Его глаза, как и глаза близнецов, кипели первобытной пустотой. Бездонной пустотой.

- Как вы пометили свою территорию? - спросил Майк. - Мы хотим пометить свою тоже!

Мистер Чалмерс рассмеялся.

- Вот так, мальчики. Вот так.

И на глазах у Мейси он расстегнул ширинку и вытащил пенис. Продолжая улыбаться, он принялся мочиться на ступеньки, заливая их, так чтобы все знали, где границы его территории.

Когда он закончил, мальчишки понюхали мочу, узнали его запах и запомнили его.

Мейси закричала.

- Хватайте ее, мальчики, - сказал мистер Чалмерс. - Ловите ее! Кто догонит ее первым, тот ее и получит!

Мейси побежала, близнецы бросились в погоню.

Она пронеслась по тротуару, затем свернула в промежуток между двух домов и нырнула за гараж. Подбежавшие близнецы повертелись на месте, затем трусцой побежали дальше по переулку. Мейси продолжала сидеть в своем укрытии, тяжело дыша и истекая потом.

Она увидела вдалеке близнецов.

Теперь они были полностью раздетыми.

И мочились на деревья, как собаки.

Мейси пыталась отдышаться, пыталась не дать своему миру развалиться на части.

Это - какое-то массовое безумие, - решила она. Именно оно стало причиной поведения детей в биолаборатории и их нападения на мистера Каммингса и Салли. И именно оно заставило ее напасть на Челлси Пэрис. Это было что-то вроде вируса сумасшествия.

И теперь он поразил близнецов и мистера Чалмерса.

Мне нужно выбираться отсюда, - подумала Мейси. Эти безумцы могут быть повсюду. Весь город может быть таким...

И эта вероятность была очень велика.

Более-менее успокоившись, она пересекла переулок, проскользнула через несколько дворов, и, к счастью, никого не увидела. Она не знала, что происходит. Но ее не покидала мысль о том, что если она сумела выйти из этого состояния, то, может, другие тоже смогут. Но она даже не хотела думать, какой ущерб они успеют нанести за это время...

- Эй, Мейси, - раздался чей-то голос. - Как дела у моей любимой девочки?

Мейси повернулась, охваченная страхам, но потом на какое-то время расслабилась. С облегчением выдохнула. Это был всего лишь мистер Кеннинг, живущий через квартал от них. Мистер Кеннинг был командиром отряда бойскаутов, комментировал школьные футбольные матчи и продавал автомобили. Хороший человек, который любил спорт, детей и своего ирландского сеттера, Либби. Он всегда имел для Мейси парочку добрых слов.

Вот только... это был не мистер Кеннинг.

Этот стоящий на заднем дворе человек был полностью голым и в крови. Но данный факт, казалось, совсем его не беспокоил. Он улыбался и что-то резал ножом. По его предплечью текла кровь и капала с локтя.

- Иди сюда, Мейси. У меня есть секрет, которым я хочу с тобой поделиться.

Мейси просто стоял, инстинктивное желание бежать переполняло ее. Она обошла изгородь, зная, что не должна это делать, но ей хотелось понять, насколько серьезна ситуация.

- Иди сюда, Мейси. Я не кусаюсь.

Хочу поделиться с тобой секретом.

Но Мейси отлично видела, в чем заключался его "секрет". На ветке яблони висела туша, и мистер Кеннинг был занят его потрошением. С освежеванного туловища лилась кровь. Не было никакого сомнения в том, что это такое. Даже если бы она не увидела лежащую на земле ярко-оранжевую шкуру, то все равно узнала бы пса. Он был подвешен за горло.

Мистер Кеннинг вонзил нож в торс и рассек плоть движением вверх. Внутренности Либби вывалились кровавой массой. Мистер Кеннинг стал разглядывать свой окровавленный кулак, в котором держал такой же окровавленный нож. Он понюхал его, затем лизнул.

- О, нет, - произнесла Мейси, и мир вокруг нее закружился. - О, нет... О, нет... О, нет...

Всю ее трясло, слезы катились из глаз, живот крутило от горячего, едкого смрада выпотрошенного пса.

Мистер Кеннинг продолжал улыбаться. В его ухмылке было что-то порочное и непристойное, какой-то звериный, неутолимый голод. Будто он хотел ее изнасиловать, а затем сожрать.

- Иди сюда, Мейси, - сказал он, его выпачканный в крови член торчал колом. - Я поделюсь с тобой моей добычей... если ты поделишься со мной чем-нибудь своим.

Мейси закричала и бросилась бежать. К счастью, он не стал ее преследовать. Крикнул лишь, чтобы она отправила к нему свою мать, продолжая при этом резать и кромсать пса. Мейси пронеслась сквозь изгородь Маубов, пересекла боковой двор Синклеров, затем перебежала через улицу к своему крыльцу.

Остановилась там, чтобы перевести дух и попытаться разобраться в ситуации. Все вокруг выглядело настолько нормально, что произошедшее с ней казалось какой-то нелепицей. Вдали раздался вой сирены, но это ничего не значило. Само по себе.

Мейси услышала шаги у себя за спиной.

Она резко развернулась, широко открыв глаза и разинув рот, готовая к чему угодно. В ее сторону шел мистер Ширз. Сосед. Но это был не тот мистер Ширз, которого она знала. Глаза у него были стеклянными, волосы взлохмачены. Рубашка порвана и вытащена из штанов, вся грудь в кровавых пятнах.

В руках он сжимал клюшку для гольфа и, судя по виду, был готов воспользоваться ею.

- Пожалуйста, - сказала Мейси. - Пожалуйста, не подходите ко мне...

Но мистер Ширз продолжал приближаться...

15

Мистер Чалмерс был не особенно рад тому, что они упустили девчонку. Когда мальчишки вернулись и сказали, что Мейси Мерчант ускользнула от них, он спустился с крыльца. Бросил газету и двинулся на них. Глаза у него были наполнены кипящей чернотой и блестели как у бешеной собаки.

- Я дал вам простое задание, черт бы вас побрал, - сказал он, вытаскивая ремень из штанов и щелкая им, - а вы его провалили.

Майк и Мэтт стояли, зная, что их сейчас будут наказывать, но даже не думали убегать. Они знали, что заслужили наказание. Поэтому остались стоять, когда ремень обрушился на них, ударил по лицам, вызвав острую и пронзительную боль. Они закричали, упали на колени, свернувшись калачиком, в то время, как ремень покрывал их спины болезненными рубцами.

- Чувствуете это, маленькие засранцы? Ничто не учит так хорошо, как это делает боль, - сказал им мистер Чалмерс, разглядывая свой ремень. Теперь он довольно ухмылялся, взгляд его насмешливых глаз был полон яда. - Вы двое должны прекратить вести себя, как маленькие мальчики. Это - война. Это - выживание. Когда я посылаю вас за чем-то, вы не должны возвращаться с пустыми руками. Другие соседи попытаются отнять то, что у нас есть, поэтому мы должны ударить первыми. Мы должны отнять то, что у них есть. Их женщин, еду, оружие. Понимаете? Понимаете? ПОНИМАЕТЕ, МАЛЬЧИКИ, МАТЬ ВАШУ?

Оба мальчишки были голыми, их лица были покрыты грязью и потом. Но их широко раскрытые глаза горели каким-то первобытным огнем. Мистер Чалмерс причинил им боль, и им, похоже, это понравилось. Боль, будто, освободила в них что-то, и они хотели еще.

Вдали вдруг раздался вой. Он нарастал, перешел в визг, а затем затих. Сложно было сказать, звериный он был или человеческий. Услышав его, мистер Чалмерс кивнул, будто прекрасно понимал, что это за вой.

- Не заставляйте меня снова вас учить, - сказал он. - Теперь идите и приведите мне женщину. И с пустыми руками не возвращайтесь. Приведите мне какую-нибудь "дырку", хорошую молодую "дырку", и не возвращайтесь без нее. Идите!

Майк и Мэтт убежали, и человеческого в них было даже еще меньше, чем час назад. Они бежали через дворы и переулки, крались через пустые парковки с желтой, ломкой и пыльной травой. Стоял жаркий конец лета, и они чувствовали его запах и вкус, и оно было для них таким, каким они его никогда раньше не знали. Они натерли свои потные голые тела грязью, шуршащими бурыми листьями, сорной травой и глиной, пока не стали пахнуть летом, землей и дикими зверями.

Они должны были найти какую-нибудь "дырку", хорошую молодую "дырку" для мистера Чалмерса. Они знали, что "дырка" - это то же самое, что и "киска". Они понимали желание и потребность в хорошей "киске". Но к черту мистера Чалмерса, потому что они были молодыми, свободными и опьяненными ароматом абсолютного регресса.

Столько домов.

Столько мест для набегов.

И уже столько жильцов почувствовали вкус первобытной крови нового Гринлона, крови нового мира. Этот вкус пьянил их, так же как Майка и Мэтта. Многие обзаводились оружием, делали запасы еды, собирали вместе, словно скот в стадо, своих женщин и детей, воплощали в жизнь свои сладостные, тайные, животные радости, ждали ночи, чтобы носиться, как звери, убивать, насиловать, грабить, вкушая горячую кровь своих жертв.

Многие стали такими.

Остальные же стремительно превращались в меньшинство. Но даже среди этого шокированного и потрясенного меньшинства стали пробуждаться древние инстинкты, необходимость бегать на четвереньках, наполняя сознание дикой радостью от первобытного регресса.

Первым местом, где остановились Майк и Мэтт, был аккуратный, белый, одноэтажный дом с розовыми ставнями. Двор был в безупречном состоянии. Клумбы буквально разрывались от многоцветия. Мальчишки принялись кататься по траве, как собаки, затем нырнули в клумбы, давя собой все эти яркие цветы. Рвали охапками циннии и календулы, душистый горошек и антирринумы, натирая свои тела раздавленными цветами и ароматными лепестками. За домом находился прудик с золотыми рыбками. Мальчишки выловили всех рыбок и раздавили их камнями. Затем забрались в дом.

Они знали, чей он.

Дом принадлежал миссис Кэннон, школьной учительнице, вышедшей на пенсию. Если вы заходили к ней на лужайку, она вызывала полицию. Если вы случайно забрасывали ей во двор мяч, она забирал его себе и не возвращала. Таким она была человеком. Женщина, всю жизнь проучившая детей, но тайно презиравшая их и их молодость. Если родители учеников считали ее несчастной старухой, то дети были уверены, что она - ведьма, летающая на метле.

Когда Май и Мэтт вошли чрез дверь, миссис Кэннон, вдовствующая семнадцать лет, сильно пожалела, что ее мужа нет в живых, поскольку, несмотря на то, что в свое время ей пришлось иметь дело с очень плохими мальчишками, она поняла, что, наконец, столкнулась с худшими из них.

Майк и Мэтт Хэк.

Голые и грязные, с листьями и прутьями в волосах, телами, покрытыми царапинами, синяками и цветочными лепестками. Это было самое ужасное зрелище, которое она когда- либо видела.

- Привет, миссис Кэннон, - сказал Майк.

- Привет, миссис Кэннон, - сказал Мэтт. - Нам нужно найти какую-нибудь молодую "дырку", но сперва мы решили заглянуть к вам.

Миссис Кэннон, которая давно разменяла восьмой десяток, была худой, старой и плохо передвигалась. Но она обрушила на них весь свой гнев:

- Убирайтесь из моего дома! Грязные маленькие монстры! Убирайтесь из моего дома!

Но едва она произнесла это, как поняла, что совершила ошибку. Потому что нельзя пытаться запугивать бешеных собак. Именно такими были те двое. Она видела это у них в глазах: голую звериную ярость. Они порвали связь с цивилизованным миром. Смотрели на нее своими блестящими, омерзительными глазами. От одного вида этих глаз и того, что скрывалось за ними, ее мочевой пузырь не выдержал. Ее затрясло. Хотя она старалась не шевелиться. Говорят же, что если не делать агрессивных движений, то бешеная собака может не напасть.

Но было слишком поздно, потому что они учуяли исходящий от нее запах страха.

Мэтт прыгнул вперед, и миссис Кэннон шлепнула его по лицу. Но это лишь разозлило его, заставило издать хриплый рык, который вызвал у нее такой ужас, какой она еще не испытывала. Он схватил ее за запястье и бросил на пол с такой силой, что ее левая рука сломалась от удара. Она была старой, а кости - хрупкими. Она вскрикнула, и он ударил ее ногой в бок. Три ребра треснули, как сухие ветки.

Миссис Кэннон закричала, заплакала, вне себя от боли.

Она подняла глаза на Мэтта Хэка и поняла, что перед ней не просто мальчик, а что-то другое. Нечто порочное, коварное и безжалостное. В этой грязной оболочке не осталось ничего от того мальчика, вся культура, знания и цивилизованность, которые вбивались ему в голову последние десять лет, куда-то исчезли, уступив место первобытному монстру.

Пока она корчилась на полу, Майк поспешил на помощь брату. Они раздели миссис Кэннон, обнажив высохшее, сморщенное тело, которое она прятала даже от самой себя. Кожа да кости, и ничего больше. Майк взял ее за здоровую руку, и стал ее разглядывать, обнюхивать до самого предплечья. Решив, что дряблый бицепс является самой мясистой частью, он, что было сил, вцепился в него зубами. Миссис Кэннон визжала и билась на полу, пока он грыз ее. Ему не особенно понравился вкус старушечьего мяса, поэтому он выплюнул его ей в лицо.

После этого она протянула совсем недолго.

Мальчишки стали скакать на ней, ломая ей кости, пока белые осколки не распороли кожу. Когда они закончили, миссис Кэннон уже не шевелилась. Она превратилась в кровавую груду из переломанных конечностей. Вскоре они утратили к ней интерес

и принялись разорять дом.

Они опустошали шкафы и комоды, резали на куски одежду и постельное белье ножами, похищенными с кухни. Колотили зеркала, потрошили буфеты, разбивали об пол тарелки и прочую посуду. Помочились на диван, стулья и на труп миссис Кэннон. Майк испражнился в ее постели. Мэтт сделал то же самое на ковре гостиной. Как зверь, он был поражен и восхищен смрадом собственных фекалий. Он принялся играть с ними, нюхать их. Взял их в руки. Бросил их в брата. Затем стал срывать со стен картины и снова и снова писать на них свое имя бурыми комками экскрементов.

К тому моменту его имя значило для него очень мало.

Но ему нравилось, как оно выглядит на стенах...

16

Луис Ширз смотрел на Мейси Мерчант, сжимая в руке клюшку для гольфа. Она стояла у крыльца своего дома, потрепанная и напуганная, во лбу зияла рана. На ней были поношенные мешковатые шорты карго и футболка, которая была ей заметно велика. Вся одежда была выпачкана в грязи.

- Мейси, - сказал он. - Мейси... все в порядке, это я, Луис.

Но Мейси отнеслась к его словам с недоверием. Она огляделась, гадая, сможет ли убежать от него, если он пустит в дело клюшку.

- Пожалуйста, - сказала она. - Уходите...

Луис опустил клюшку. Похоже, она была в порядке. После случаев с избитым мальчишкой, теми копами, а затем с Лемом Карниганом... он был немного на взводе. Он стоял у двери и выглядывал на улицу, ожидая неизвестно чего, и чувствуя, как внутри назревает та жуткая паранойя. Увидев бегущую через дорогу Мейси Мерчант, он понял, что должен пойти к ней. Она либо спятила, либо была просто напугана. И он должен убедить себя, в каком психическом состоянии он сам находится.

Дело в том, что она смотрела на него, как на сумасшедшего.

- Мейси, все в порядке, правда, все в порядке. Я - не псих.

Она вздохнула, но не похоже, что его слова ее убедили. Она просто продолжала таращиться на него.

Затем Луис вспомнил про свой вид, про кровь на рубашке.

- Я поцапался с... одним сумасшедшим, - пояснил он. - И еще не успел переодеться.

Мейси снова вздохнула и села на ступеньку. Закрыла лицо руками и разрыдалась.

- Мейси... что случилось? Тебя кто-то обидел?

Мейси подняла на него заплаканные глаза. Футболка у нее была порвана, руки и лицо в синяках, лоб вымазан в запекшейся крови. Она кивнула и шмыгнула носом.

- Близнецы Хэк... я раньше сидела с ними. Они бросали камни в машину. Я сказала им прекратить, и они стали бросаться камнями в меня...

Она рассказала ему все, в том числе про то, что сказал мистер Чалмерс. Что они не должны убивать ее на его территории. Луис мог лишь догадываться, что творилось у нее в голове. Неспособность воспринимать происходящее. Он чувствовал то же самое, когда рассказывал свою историю копам, а затем Мишель по телефону.

Когда Мейси закончила, он лишь покачал головой. Он знал мистера Чалмерса, и не мог представить себе более приятного парня. Образ отставного офицера вытаскивающего свои причиндалы и демонстрирующего мальчишкам, как метить мочой свою территорию, был не только нелепым и неприятным, было в нем что-то по-настоящему безумное. Расскажи кто-нибудь ему такое вчера или даже утром, он, наверное, лишь рассмеялся бы.

Но сейчас ему было не до смеха.

Особенно после того, как Мейси рассказала ему про мистера Кеннинга и Либби.

Черт.

- Странные вещи происходят в городе, малышка. Я не знаю, в чем дело.

- В школе тоже. Несколько детей сошли с ума и убили учителя. По крайней мере, так я слышала.

Это распространяется, - подумал Луис. Чем бы оно ни было, оно распространяется. И не думает замедляться.

Он хотел уехать из города с Мишель... но увидел по телевизору, что это безумие творится повсюду. Сможет ли он сказать Мейси, что вся страна рушится? Нет, ему нельзя терять над собой контроль перед девочкой. Ей это не нужно. Он - взрослый, и должен вести себя подобающе. Должен убедить ее, что еще не весь мир полетел в тартарары.

- Что происходит? - спросила она. - Утром такого не было.

- Да, ерунда какая-то. Но многие люди в этом городе просто свихнулись.

- По дороге из школы я постоянно слышала сирены.

- Да, думаю, мы еще будем слышать их какое-то время. Пока все это не прекратится.

Мейси кивнула, уставившись себе под ноги.

Луису захотелось сказать ей что-то успокаивающее и обнадеживающее. Он догадывался, что так взрослые должны вести себя с детьми, но проблема в том, что в голову ему ничего не шло. Он пытался придумать что-то, что успокоило бы и его тоже, но тщетно. Может, будь он родителем, у него бы получилось. Будь он обучен искусству говорить всякую утешительную чушь. Но он был бездетным. Мишель не могла иметь детей, и он принял это, как и она. Так что он не обладал необходимыми навыками.

Мейси подняла на него глаза.

- Что если это не прекратится?

- Должно прекратиться.

- Почему?

Что ж, хороший вопрос. Его простая логика озадачила Луиса.

- Потому что... потому что должно, вот почему. Я в том смысле, что не весь же город сошел сума, а лишь некоторые люди. Я - не псих, хотя, наверное, выгляжу таким, и ты тоже. Не думаю, что все в школе свихнулись, иначе тебя бы здесь не было. Я прав?

Она кивнула.

- Наверное. А как в других городах?

- Давай пока будем думать только про Гринлон.

Луис подошел и сел рядом с ней.

Мейси ему нравилась. Как и всем в этом районе. Возможно, отчасти из-за Джиллиан, ее матери, которая в его понимании относилась к "белому отребью". Но, в основном, просто из-за того, что Мейси была милой девочкой. Она не была высокомерной, пустоголовой, эгоцентричной принцессой, как большинство девчонок ее возраста. Она была хорошим ребенком. Смышленая, искренняя, рассудительная, а временами даже очень забавная.

Луис смотрел на нее и улыбался.

Ему хотелось бы иметь такую девушку, как Мейси. Она была маленькой и худенькой, с довольно сексуальным ртом и глазами, в которых было что-то голодное. Хотя ее формы уже определенно заявляли о себе, она еще не полностью расцвела. Но судя по Джиллиан, у которой все было при ней, скоро у Мейси отбоя от парней не будет. У нее были огромные, мерцающие карие глаза. Очень живые. Луис не понимал, почему парни еще не бегают за ней. Может, нужно быть постарше, чтобы ценить сдержанную, ненавязчивую красоту, как у Мейси или восхищаться ее чувственным очарованием школьницы... Она, наверное, даже не подозревала об этих своих качествах.

Она заметила, что он смотрит на нее, и щеки у нее слегка покраснели.

О, боже, - сказал себе он, - неужели она знает, о чем я думаю?

Мейси отвернулась, и он задался вопросом, что вызвало у него наплыв этих мыслей?

Луис и Мишель жили на верхней Раш-стрит всего четыре года, но знали все местные сплетни. Отец Мейси умер, когда она была совсем еще маленькой, и Джиллиан не выдержала и спилась, и не чуралась мужчин любого возраста, если верить тому, что говорят. Однако правдой было то, что Джиллиан так и не оправилась от смерти мужа и вела себя как восемнадцатилетняя студентка колледжа, впервые нырнувшая в омут распутства. И это было очень плохо. Наверняка, Мейси хотела, чтобы мать снова стала матерью, но этому не суждено было случиться. Соседи поговаривали, что Мейси предоставлена сама себе. Что она заботится о доме и обо всем остальном, включая мать.

Именно в этом Луис не сомневался.

Каждое лето они с Мишель устраивали для соседей вечеринку. С пивом, лимонадом, гамбургерами и хотдогами. Просто общественное мероприятие, где все соседи с детьми могли вместе провести время, лучше узнать друг друга. И Джуллиан, конечно же, приходила всегда. Бывало, что напивалась в стельку. Иногда затевала стычки с другими женщинами, но, в основном, просто домогалась до их мужей самым непотребным образом. В то лето, когда Луис и Мишель впервые бросили клич, Дик Старлинг, оператор тяжелой техники, работавший на центральной железной дороге и живший через улицу от них, отвел Луиса в сторону и после нескольких бутылок пива выложил ему все.

- Люди, в основном, у нас в районе хорошие, но есть парочка "белых ворон", сказал Старлинг. - Думаю, все придут к вам на вечеринку. Кроме старика Онсалы. Это старый чокнутый фин. Вы всегда узнаете финнов по куче дров перед домом. В охотничий сезон они любят вывешивать на переднем дворе потрошеного оленя. Онсала никого не любит, и общается почти с одними финнами. Лес Мауб с женой придут, но только если вы не пригласите Содербергов. Бонни Мауб и Лесли Содерберг враждуют из-за чего-то с 1963 года, до сих пор друг с другом не разговаривают. А так они не появятся. С другой стороны, придет Джиллиан Мерчант, и это не сулит ничего хорошего. Она всегда появляется, где есть выпивка. О, да, Луис, имей это в виду. Она неплохо выглядит, понимаешь? Длинные ноги, красивые сиськи. Посмотришь на нее и подумаешь то, что уже думал каждый мужик в округе. Что ты не прочь немного поразвлечься. Но не стоит этого делать, дружище, потому что она чокнутая.

Таким было первое знакомство Луиса с Джиллиан Мерчант.

В тот раз она пришла на вечеринку. И она действительно оказалась довольно привлекательной, как и говорил Дик Старлинг, только глаза у нее были какими-то дикими и голодными. Чем больше алкоголя она вливала в себя, тем голоднее становились у нее глаза, пока она не принялась разглядывать каждого мужчину, как собака, изучающая сырое мясо и гадающая, какой кусок ей съесть первым. На ней была черная кожаная мини-юбка, демонстрирующая ее длинные стройные ноги. Внешний вид завершал узкий топик, едва прикрывающий ей грудь. Она постоянно пила и циркулировала вокруг. И всякий раз завидев одиноко сидящего мужчину, прыгала ему прямо на колени и устраивала приватный танец, независимо от того с женой он пришел или нет. Луису удавалось сохранять дистанцию, пока она ходила кругами, флиртовала и бегала за мужчинами, как похотливая кошка. Но, в конце концов, она загнала его в угол. Набросилась на него прямо рядом с пивным бочонком, требуя устроить ей приватную экскурсию в его спальню.

Луис поверить не мог.

Джиллиан делала это прямо при Мишель.

Она просто потеряла над собой контроль, и, явно, наслаждалась этим. Позднее, когда он играл с мальчишками в карты за столом для пикника, Джиллиан снова прицепилась к нему. Продолжала крутиться вокруг, суя сиськи ему в лицо под смешки других парней. Луис старался держаться от нее на расстоянии, но не осознавал степень ее решимости, пока она не подошла прямиком к Мишель и не спросила: "Не возражаешь, если я станцую твоему мужу у него на коленях?"

Позднее Мишель утверждала, что приняла ее вопрос за шутку, при том что к тому моменту должна была узнать Джиллиан получше.

"Э-э... нет... да... нет, мне все равно", - сказала Мишель.

Так что почва была уже подготовлена. Джиллиан прыгнула Луису на колени, лицом к нему, прижавшись сиськами к его груди, промежностью - к его промежности. Ее мини-юбка задралась до самых бедер. Она сразу принялась за дело, стала двигать задом и ногами с почти профессиональным пылом, тереться об него, отчего он сперва покраснел, затем покрылся потом. Он отлично ощущал жар у нее между ног. Он немедленно прервал ее приватный танец, понимая, что лучше это сделать до того, как в штанах у него не произойдет "неловкая ситуация". Он высвободился из-под Джиллиан, но она не отставала, обхватила его руками, а одну ногу завела ему за спину, словно поймав в ловушку. В конце концов, все мальчишки смеялись над ним. Он поднял Джиллиан, чтобы отнести ее на ее место, и это было ошибкой. Ибо, когда он, будучи тоже нетрезвым, закинул ее на плечо, он увидел, как изменились у всех лица. Ибо когда Джиллиан повисла у него на плече, все заметили, что на ней нет нижнего белья. Задравшаяся юбка демонстрировала красивую, круглую задницу и все остальное.

Одни женщины смеялись, другие - злились. Мужчины либо тоже смеялись, либо с восхищениям таращились на "прелести" Джиллиан. Большинство не видели такой "красоты" со школы... тем более в таких потрясающих пропорциях. Дик Старлинг, тот еще "приколист", запечатлел этот неловкий момент с помощью своего цифрового фотоаппарата: Луис стоит с изумленным видом, Джиллиан висит у него на плече, дрыгая ногами. Одна сиська вывалилась из топика, задница и все остальное выставлены на всеобщее обозрение. Ему нравилось вытаскивать этот снимок и показывать его Луису при каждой встрече.

Ну, и Мишель, конечно же, не давала ему забыть этот случай.

Но, по сути, это было первое знакомство Луиса с матерью Мейси. С тех пор она устраивала подобные шоу на всех летних вечеринках. Печально то, что Джиллиан вела себя так прямо на глазах у дочери, не испытывая при этом никаких угрызений совести. Луис не был родителем, но даже он знал, что есть вещи, которые можно делать в присутствии детей, и есть те, которые нельзя.

Мейси сидела с ним минут пять или десять, прежде чем снова заговорила.

- Но разве это не странно? Странно и страшно? В смысле, я могу понять, что пара людей слетают с катушек в один и тот же день... но чтобы так? Чтобы в один и тот же день с ума сошли десятки людей? Или тысячи по всей стране?

- Да, думаю, такое маловероятно.

- Безумие - если это оно, мистер Ширз - не заразно. Это не какой-то там вирус или микроб. Оно не переходит от человека к человеку.

С этим утверждением он спорить не мог.

Оно заставило его вспомнить фильмы про конец света, которые показывают во время ночных сеансов. В конечном счете, там всегда было что-то виновато. Ядерная бомба, мутировавший вирус или химическая война... что-то, что превращало людей в монстров или психов. Всегда было что-то. Радиацию, наверное, можно было исключить, но вопрос о биологических и химических веществах оставался открытым. Но если дело в чем-то подобном, в чем-то, что находится в почве, воде или воздухе, почему тогда не инфицировался он сам? Умирающий мальчишка определенно подхватил эту заразу, а Луис находился с ним в непосредственном контакте.

Разве он не должен был заразиться?

Но что если не все так просто, Луис? Если нет никакого микроба или химического вещества? Тогда все еще хуже, не так ли? Что если это будет продолжаться повсеместно, пока улицы не заполнятся телами и пока никого не останется в живых?

Да, что если все еще хуже?

Что если существует некая сила или влияние, превращающие людей в жестоких дикарей? Да, это было бы страшно. Что если нет никаких защитных мер? Если это так, значит, ситуация крайне опасная. Такая же смертельно опасная для человечества, как термоядерное оружие или глобальная эпидемия. Разве Эйнштейн не говорил что, если человек будет вести третью мировую войну ядерным оружием, то четвертая будет с палкой и камнем? Да, цивилизация будет полностью уничтожена. Из космической эпохи в каменный век за пять минут, как говорится. Что если весь цивилизованный мир превратится в жестоких первобытных монстров?

Луис остановил этот поток мыслей.

Не стоит увлекаться. Особенно сейчас. Все еще может закончиться, если уже не закончилось. И когда это произойдет, останется лишь множество вопросов. Он не верил, что это закончится. Не мог поверить. Все, что он знал наверняка, это то, что происходящее крайне опасно. Теперь он мог думать лишь, как вернуть Мишель домой и как обезопасить Мейси. Сейчас это было самое главное.

- Мейси, - наконец, сказал он. - Я не знаю, что происходит. Но это не конец света.

- Что если это конец Гринлона?

- Тогда мы найдем другой город.

- А что если все города такие же?

- Тогда построим новый.

Луису нравился проснувшийся в нем прагматик. До сего момента с ним никогда такого не было. В жизни он редко сталкивался с проблемами, поэтому, как и большинство людей, когда что-то шло не так, быстро терял самообладание. Но сейчас он этого не допустит. Ситуация будет взята под контроль. Все будет постепенно урегулировано такими людьми, как он.

- Твоя мама дома?

Мейси лишь пожала плечами.

- Ей звонили из школы, но она не ответила. Наверное, спит.

- Зачем ей звонили из школы? - спросил он, понимая, что это, наверное, его не касается.

Мейси снова принялась изучать свои теннисные туфли.

- Хм... наверное, я должна вам рассказать. Все равно вы узнаете рано или поздно.

Она вкратце рассказала ему про инцидент с Челси Пэрис. Во время рассказа он кивал, но по нему не чувствовалось, что он ее осуждает.

- И ты считаешь, что то, что завладело этими людьми, завладело и тобой?

Мейси пожала плечами.

- Наверное, это так, мистер Ширз. Боже, я никогда не сделала бы ничего подобного. Я даже мух не могу убивать. Ловлю их и выпускаю на улицу. Я никому никогда не причиняла вреда. Это... это было не я.

Луис тоже так считал. Но у него появилась интересная идея. Что все это безумие когда-нибудь закончится. Что это временное явление. По крайней мере, это вселяло хоть какую-то надежду.

Он похлопал Мейси по запястью.

- Пойдем, поищем твою маму.

Когда они поднялись на ноги, на улице появился пикап. Поравнявшись с ним, он сбавил скорость. В кабине сидела пара бандитского вида подростков. Они пристально смотрели на Луиса и Мейси. Луис тоже смотрел на них. Таким же тяжелым, как у них взглядом. Это тоже было не в его стиле. Он не играл в глупые "гляделки" с другими мужчинами, или в игру "чей член больше". Это был удел идиотов с полным отсутствием самоуважения и нулевой самооценкой. И все же он вступил в эту игру. Судя по их свирепому виду, эти подростки были инфицированы и колесили вокруг в поисках жертвы. Больше всего Луиса беспокоило то, как они смотрели на Мейси. Оценивающе, словно на лошадь на рынке.

И это Луиса взбесило, поэтому жестко посмотрел в ответ.

Подростки поехали дальше.

Луис задумался, может, он сделал сейчас своим взглядом то, что делал мистер Чалмерс. А именно, пометил территорию. Возможно, они почувствовали, что он готов драться за то, что, по их мнению, принадлежит ему, поэтому отправились на поиски более легкой добычи. Говорят, что собаки чуют запах страха. Возможно, эти люди тоже умели его чувствовать. Как гласит старая пословица, если не хочешь стать жертвой, не веди себя, как жертва.

- Идемте, - сказала Мейси.

Подойдя к двери, они остановились. Мейси взяла Луиса за руку. Ему нравилось ощущать рядом с собой нормального человека.

- Что если она... что если она тоже сошла с ума? - спросила Мейси.

- Разберемся, - сказал он ей.

Он подошел к двери и размахнул ее. Внутри было тихо. Не работали ни телевизор, ни радио, ни бежала вода в туалете. Стоящая в доме мертвая тишина подсказывала, что в нем никого нет, по крайней мере, никого живого.

- Идем, - сказал Луис, и потянул Мейси за собой через порог.

И как только он прошел в дом и встал посреди потертого ковра, у него екнуло сердце. Он почувствовал, что что-то сейчас произойдет. Что-то надвигалось. Что-то плохое. Очень плохое...

17

Весь день Гринлон продувал этот смрадный ветер, и был лишь вопрос времени, когда он достигнет двери Кэтлин Сомс, принеся с собой жуткие миазмы распада. Она ждала этого.

В тот день она не раз ощущала это. Нечто закипало у нее внутри, заставляя думать одно, а делать другое.

Делать странные, ужасные вещи.

Вещи, на которые она не способна.

Но они сидели у нее в голове, царапая ей мозг. Тьма, сырость и ужас. Тень, опустившаяся на город, пыталась заполнить ее разум невообразимыми импульсами. Иногда она была уверена, что все дело в ее воображении, иногда, что в чем-то другом. Ибо иногда по ощущению это напоминало холодные руки, хватающее за горло, или прогорклое дыхание в лицо, жаркий голос, шепчущий на ухо.

Она уже дважды говорила об этом Стиву, но тот не проявил интереса.

Сказал, что это ее нервы. Что она просто устала. Что ей нужно как следует отдохнуть. Нервы и влажная августовская жара порождали бурю у нее в голове. Она снова заработалась, пытаясь вести домашнее хозяйство, ухаживать за садом, присматривать за детьми и обслуживать Мамашу Сомс, живущую наверху. Господи, эта чокнутая старуха умела выматывать подчистую. Что ей нужно, так это выпить и поспать. Стив позаботится об ужине. Райан разнесет газеты и вернется домой, и пока она спит, они вдвоем приготовят отличный ужин.

Было очень приятно слышать от Стива такое предложение.

Впервые за весь этот длинный, вялый, и почему-то тревожный день она улыбнулась. Возможно, Стив прав. Она нервничала весь день... периодически побаливал желудок. Руки тряслись. На лице выступал пот. Она не могла справиться с самыми простыми задачами. Роняла вещи, опрокидывала предметы с полок. Дважды за день споткнулась на лестнице, когда поднималась проведать Мамашу Сомс. Готовя старухе обед она порезала себе пальцы и трижды стукнулась головой об одну и туже дверцу кухонного шкафа. Все было каким-то неправильным. Город, район, дом, и, да, даже сама Кэтлин. Каким-то странным. Другим.

Как дверь, которая открыта либо нараспашку, либо недостаточно широко.

А когда она пыталась разобраться, понять, в чем тут смысл, лишь запутывалась еще сильнее. Днем, пока Райан был еще в школе, а Мамаша спала, она попыталась успокоиться с помощью своих сериалов, но никак не могла сконцентрироваться. Не могла сидеть на одном месте. Звук телевизора был либо слишком громким, либо слишком тихим, картинка - слишком яркой, некомфортной для глаз. Она смотрела, но не ничего не понимала. Сюжетные линии были такими же непостижимыми, как иероглифы.

День был жарким, но не настолько, чтобы даже в прохладе гостиной ее мучили пот, головокружение и тошнота. Четыре раза за час она вставала на колени перед унитазом. Не то, чтобы из нее что-то выходило. Лишь мучительные рвотные спазмы, выматывающие и пугающие. Голова кружилась, в висках стучало, горло, будто, перехватило и покрыло тонким щекочущим пухом.

Кэтлин даже приняла совет Стива и легла в кровать.

Но лишь ворочалась, не в состоянии принять удобное положение. Подушка была теплой и сырой, словно какое-то дышащее, спящее существо, собирающееся проснуться. В какой-то момент она почти отрубилась. Ей показалось, что она услышала голос из подушки: "Сейчас, Кэтлин." Сделай это сейчас". Она проснулась в сидячем положении, хотя не помнила, чтобы принимала такую позу. Она сидела, подтянув колени к груди, и обхватив руками ноги, от капавшего со лба пота жгло глаза.

Нет, она не будет спать.

Несмотря на протесты Стива она принялась наводить порядок в кухонных шкафах, где и так все было в порядке. Мыть выдвижные ящики. Протирать полки. Подметать, потому что она не могла сидеть на одном месте, боялась, что тот голос снова заговорит с ней, или в голову ей снова полезут дурные мысли. Она должна быть постоянно чем-то занята, должна выбить все это из себя, выкинуть из головы. И сделать это можно было только лишь через упорный труд. Дело в том, что она превратилась в бездумного робота, который будет снова и снова повторять одну и ту же задачу, пока Стив не поинтересуется, какого черта тут происходит.

В тот день он вернулся из гаража, жалуясь на жару и на то, что ему пришлось ремонтировать три поршневых кольца, чертовы коробки передач и вакуумные насосы. А еще на своего босса, который бесил его так, что он готов был взять динамометрический ключ и вышибить ему мозги.

Стив был спокойным и мягким по натуре, но не сегодня.

Сегодня он был взвинченным, пил пиво и пытался смотреть "СиЭнЭн". И все это время Кэтлин не переставала убираться. Пылесосила прямо рядом с ним, доставала ворсинки из-под диванных подушек, поправляла фотографии, мыла стены, пять раз вынимала пластиковые фрукты из одной и той же корзины и протирала ее. Гонялась за каждой пылинкой на каждом виниловом листочке винограда и сливовом стебле. Стив пил, курил, и всякий раз, когда он стряхивал пепел в пепельницу, Кэтлин оказывалась рядом, вытряхивала ее и начисто протирала. Наконец, когда она в очередной раз потянулась к пепельнице, он схватил ее за руку так, будто хотел ее сломать

- Послушай меня, Кэти, - сказал он, на верхней губе у него выступил пот. - Если не сядешь и не успокоишься, я привяжу тебя к стулу. Ты действуешь мне на нервы, слышишь меня? Прекрати.

- Я... не могу, - призналась она. - Я какая-то вся накрученная. Как игрушка, которую заводят с помощью ключика, понимаешь? Сильно накрученная.

Стив затянулся сигаретой.

- Ладно. Сейчас я вытащу из тебя этот ключик и выброшу его. Так что прекращай, хорошо? Иначе я не выдержу. Если не остановишься... помоги мне Господи... я сам тебя остановлю. Так что, пожалуйста, прекрати.

- Пойду, проверю маму.

- Черт бы ее побрал, - сказал Стив. - Эта паразитка высасывает из нас жизнь.

- Стив... Стив, это же твоя мать.

Но ему, казалось, этот факт был безразличен.

Все его внимание было приковано к "СиЭнЭн" и плохим новостям, приходящим отовсюду: убийства, избиения, пожары и уличные беспорядки. Безумные, ужасные вещи. Но он смотрел, не отрываясь. Словно завороженный.

Кэтлин понимала, что в голове у него что-то происходит, как и у нее. Он мог притворяться, как и она, что с ним все в порядке, но это было не так. В голове у него поселились чуждые вещи, проникли туда беспричинно. Зловещие тени, тянущиеся и обволакивающие, делающие его и ее совершенно другими людьми. Требующие от них быть такими, какими они никогда не были.

После этого небольшого разговора Кэтлин попробовала поработать во дворе, но на улице было слишком жарко. Солнце, словно, сжигало кожу, выбеляло глаза, выпаривало кровь из вен. Она истекала потом, но то был не приятный пот после тяжелой работы, а кисло пахнущий яд, мутный и едкий, как нечистоты из канализации. Это солнце... это палящее солнце.

Кэтлин молилась, чтобы стало темно.

Наконец, у нее разболелась голова, зубы стучали. Она вошла в дом и побрызгала водой на лицо, но смрад никуда не ушел. Она залезла под душ, пытаясь избавиться от запаха с помощью геля и мыла, но чем усерднее она оттиралась, тем сильнее смрад накатывал на нее горячими, тошнотворными волнами.

Боже, что это за запах?

Она стояла под прохладными струями, давясь от зловония, напоминающего ей о больничных отходах и сочащихся гноем нарывах. Она терла свою кожу до красна и боли, но то, что было внутри, никуда не уходило. Что бы это ни было, ей нужно вырезать его, как опухоль, пока оно не распространилось дальше.

Потом в руке у нее появилась бритва, и Кэтлин принялась резать себе запястья. Кровь хлынула из нее вместе с запахом... Господи, черным, гнилостным запахом того, что было внутри нее.

С криком она отбросила лезвие и вышла из душа. Посмотрела на себя в зеркало. Голая, мокрая, вымазанная кровью. Но к тому моменту она уже успела оправиться от шока. Ей нужно снова приниматься за работу. Нужно выйти на улицу, подышать свежим воздухом, пока голова у нее не лопнула от боли.

Так она и сделала.

По пути к лестнице она задержалась у двери мамаши Сомс. Постояла там, слушая дыхание старухи и гадая, чем можно было бы остановить его. Ибо она терпеть не могла этот звук. Иногда, по ночам, она лежала и слушала его. Это хриплое, прерывистое дыхание. Звук проникал сквозь стены и забирался к ней в голову. И она ждала. Ждала когда посреди ночи это дыхание, наконец, смолкнет, как говорят, часто бывает со старыми людьми. Да, она напряженно ждала, когда оно смолкнет. Ненавидела себя за это, но в глубине души хотела, чтобы эта старая сука сдохла во сне. Это дыхание, это непрерывное глухое дыхание, оно напоминало ей... да, оно напоминало ей рассказ Эдгара По, прочитанный еще в школе. Про сердце, продолжавшее биться даже после смерти хозяина.

Кэтлин действительно потянулась к потускневшей латунной дверной ручке комнаты Мамаши Сомс... но остановилась. Заставила себя остановиться, хотя тот же самый шепот произнес: "Сделай это, Кэтлин. Сделай это сейчас".

Она отдернула руку. Глаза у нее наполнились слезами, поскольку она понимала, что если откроет дверь, пути назад уже не будет. Ибо когда эта дверь откроется, то нечто, которое сейчас нашептывает ей, захватит ее, овладеет ей. И ей это понравится, она полностью покорится сладостной власти другого "я". Она почувствует запах горячего, кислого пот старухи, запах мочи, старости, лекарств, который вызовет у нее тошноту. Затем услышит то хриплое дыхание, и у нее не будет другого выбора, кроме как выдавить жизнь из этой старой, мерзкой гусеницы.

Давить, пока она не перестанет дышать, пока ее белесые глаза не закатятся, а изо рта и ушей не брызнет мутный гной.

Кэтлин зажала руками уши и бросилась вниз по лестнице, либо забыв про свою наготу, либо не придавая ей значение. По пути она хватала коврики, два, три, четыре, вытаскивала их за дверь и складывала на крыльце. Голая, истекающая кровью, обезумевшая, принялась выбивать из них пыль, хотя уже делала это пять или шесть раз.

Она остановилась и понюхала себя.

Он нее пахло мылом и гелем для душа. От свежего, чистого запаха у нее закрутило желудок. Вот в чем проблема. В химикатах. Во всех этих химикатах и консервантах, красителях, ароматизаторах и прочих синтетических веществах, которые добавляют сегодня везде. Все это разъедало ее изнутри.

Она хотела, чтобы тот, другой запах вернулся, запах темного яда, живущего у нее внутри.

На крыльце лежал мусорный мешок. Стив еще не отнес его к бакам.

Она почувствовала запах мусора, томящегося в тепле.

И рот у нее наполнился слюной.

Вот, что тебе нужно, Кэти. Тебе нужны гниль, тухлятина и грязь.

Да, это так. Опустившись на четвереньки, она разорвала мешок и рассыпала мусор. Тяжело дыша, пуская слюни и обильно истекая потом... она стала хватать яичную скорлупу и банановую кожуру, консервные банки из-под тунца, смердящие коробки из-под гамбургеров с прилипшими к ним кусочками серого мяса - все, что дурно пахло и давно испортилось - и принялась натирать всем этим свое тело. Обработала промежность банановой кожурой, наслаждаясь ее приятной склизкостью. Натерла испорченным мясом и пахучим соком себе груди, пока соски не набухли от возбуждения. Намазала рыбьим жиром волосы, и натерла использованными тампонами руки и ноги.

Она была настолько возбуждена всем этим, ощущала себя такой свободной и живой, что сунула в себя грязный палец и прямо там, на крыльце довела себя до оргазма. Ее тело горело от жары, и ее пальцы помогли выпустить ее наружу.

Какой-то ребенок наблюдал за ней.

Какой-то соседский мальчишка наблюдал за ней с разинутым ртом. Кэтлин осознавала его присутствие. Ей нравилось, что за ней наблюдают. Она хотела, чтобы он чувствовал ее жар, узнавал ее по запаху. Она ахнула, вскрикнула, а затем все кончилось.

Глупый мальчишка выглядел испуганным.

Стоя на четвереньках, Кэти обнажила зубы и зашипела на него.

Он бросился бежать.

Маленький бесполезный засранец! Он должен был заглотить наживку! Должен был подняться на крыльцо и совокупиться с ней. Тогда бы она его взяла! Вонзила бы зубы ему в горло и отведала бы того, что хлынет из него. Наполнила бы себя этим.

Кэти спрыгнула во двор, принялась ползать по цветочным клумбам, охапками рвать азалии и хризантемы. Срывать алтеи и циннии, откусывать головки колокольчикам и лютикам. Она давила их, катаясь по сладко пахнущей цветочной куче.

Но этого было недостаточно.

Она стала рвать цветы возле корней, пока не добралась до прохладной, влажной почвы. Затем стала натирать себя ею, нырять в нее, купаться в ней, наслаждаясь ее сырым, земляным запахом.

Поймала потревоженного ей червяка, бросила в рот и разжевала.

Сейчас она чувствовала себя лучше, чем когда-либо.

Если бы только это чертово солнце село.

Потому что когда это произойдет... наступит ночь, которой этот жалкий, убогий, дрянной городишко еще не видел.

И Кэти знала это.

- Какого черта ты делаешь?

Это был Стив. Глупец, он пропустил ее шоу на крыльце, но теперь увидел ее... грязную, окровавленную и смердящую. Вид у него был испуганный. И растерянный. Кэтлин взбежала на четвереньках на крыльцо и нырнула в дверь. Стив упал, и она набросилась на него, принялась тереться об него. Он стал сопротивляться... отбиваться, царапаться, вызывая приятные волны боли. Но затем она схватила его за голову и принялась бить ею об пол, пока он не обмяк под ней.

Тяжело дышащая, сексуально возбужденная Кэтлин поднесла его руку ко рту и принялась лизать, придя в экстаз от вкуса мужского пота. Вцепилась зубами в его пальцы, что было силы, плоть поддалась, захрустели кости. Она продолжала орудовать зубами, пока не отхватила хороший кусок мяса для еды.

Затем затащила Стива на кухню.

Взяла разделочный нож.

Полоснула ему по горлу, перерезав сонную артерию. Горячая, темная кровь брызнула ей на груди. Она срезала с него одежду, принялась жевать горло и живот, оставляя кровавые ранки, пока не нашла между ног то, что искала.

Боже, как же это вкусно!

Как восхитительно он жуется!

Некоторое время спустя Кэтлин взяла его кровь и разрисовала стены петлями, узелками и неряшливыми колдовскими знаками, которые помнила из книги, которую читала давным-давно. Когда она закончила, кухня стала принадлежать ей. Стала пахнуть сырым мясом и кровью. Это - ее жилище, ее логово, и она не должна подпускать к нему чужаков.

Присев возле кухонной двери на корточки, она помочилась, чтобы пометить территорию...

18

Когда дверь в офис распахнулась, у Мишель Ширз едва не случился сердечный приступ. Она не знала, чего ожидать, но это была всего лишь Кэрол, ее начальница. Обычно она стучала, но сегодня буквально ворвалась. Глаза у нее были остекленевшими от изумления.

- Ты слышала? - спросила она.

Мишель почувствовала, будто в животе у нее запорхали бабочки.

- Что?

- Это по всем радиостанциям.

- Я... нет. Я просто пыталась закончить кое-какие дела. Хочу убраться отсюда.

Кэрол просто смотрела на нее своими мертвыми глазами.

- Это уже повсюду.

- Что именно?

- То, что происходит в городе. Это происходит везде. В Лос-Анджелесе беспорядки. В Чикаго люди устраивают поджоги. В Нью-Йорке случилось массовое самоубийство. Творится какое-то безумие.

Мишель попыталась сглотнуть, но не смогла.

Массовое сумасшествие... по всей стране? Она сразу же, как и все начала искать причины и связи. В голову полезли мысли о террористах, выпустивших какое-то биооружие, какой-то вирус. Она видела одну передачу, где говорили, что если такой вирус выпустить в крупном аэропорту, пассажиры в считанные часы перенесут его из одного конца страны в другой.

Неужели произошло именно это?

Нет, это какая-то бессмыслица. С атакой по Чикаго, Нью-Йорку и Лос-Анджелесу было все понятно, это были крупные авиаузлы. Но Гринлон? Если только кто-нибудь случайно не инфицировался во время перелета, а затем вернулся сюда, и быстро здесь всех не перезаражал... Нет, ерунда какая-то.

- Что за чертовщина здесь творится, Кэрол?

- Я не знаю. Но это происходит повсюду. В новостях сказали, какой-то парень в Форт-Уэйн зарубил топором целую семью. Они были его соседями.

Мишель почувствовала, будто что-то внутри нее начинает распадаться.

Она весь день мечтала попасть домой и убраться с Луисом из города, пока это безумие не закончится. Но если это повсюду... тогда куда бежать?

- Мишель, губернатор штата Техас объявил чрезвычайное положение. Передали по "СиЭнЭн". Люди убивают друг друга. Как звери.

- Боже милостивый.

Какое-то время Кэрол просто стояла, обхватив себя руками. Затем она посмотрела на Мишель кипящими чернотой глазами.

- Звери, - сказала она. - Звери. Интересно, каково это...

Она вышла из офиса.

Мишель выглянула в окно.

Увидела залитые солнцем улицы Гринлона. Все выглядело идеально. Вдали раздалась сирена скорой помощи. По всей стране. Боже милостивый. По всей стране. Но она понимала, что не стоит беспокоиться об этом. По крайней мере, сейчас. Ей нужно беспокоиться об этом месте.

О Гринлоне.

Внезапно все остальное для нее словно исчезло. Туннельное зрение. Одно место. Ее город. Ее территория. Все остальное померкло, когда что-то жизненно важное внутри нее отвалилось с влажным шлепком. А потом наступило очищение. И радость. Она почувствовала запах своей кожи, вкус соли на губах и жар между ног.

Принялась рыться в ящиках своего стола.

Нашла что-то, чем могла бы воспользоваться.

Нож для вскрытия конвертов с шестидюймовым лезвием...

19

Дик Старлинг смотрел на труп своей жены.

Она была любовью всей его жизни, его счастьем, сердцем, буквально всем. Вот почему ему пришлось убить Меган. Она не понимала. Когда это случилось с ним, как случилось со всеми, она стала сопротивляться. И хотя он уже не помнил, каким был раньше, он знал, что стал лучше, а Меган была для него чуждой сущностью, болезненной бактерией в здоровом теле. Поэтому он взял топор и раскроил ей голову.

Это произошло несколько часов назад. Затем он подвесил ее на кухне за ноги и стал разделывать, как разделывал в ноябре оленя. Отрезал ей голову и выпотрошил. Внутренности аккуратно сложил в кухонную раковину.

Весь пол был в крови.

И сам он был весь в крови.

Он сидел посреди липкой подсыхающей лужи. Запах крови проникал ему в ноздри и спускался в горло, просачивался сквозь поры, пропитывая каждую клетку. Ее приятный запах вызывал у него радость, экстаз и возбуждение, связывал его с простыми ритмами жизни ранее неведомым ему способом. Он сидел, разглядывая лезвие топора. Оно было запятнано кровью. Местами к нему прилипли пучки волос и кусочки ткани.

Он наклонил голову набок, прислушиваясь.

Не идут ли чужаки.

Они уже пытались отобрать у него добычу. Женщина и две неопрятного вида девчонки с кухонными ножами. Какая-то глубинная, туманная область его сознания подсказывала, что когда-то это были Мэдди Синклер и две ее дочери, Кайл и Элисса. Но это для него ничего не значило. Они были падальщицами, хищницами. Он прогнал их. Ему хотелось женщину. Хотелось трахнуть ее на окровавленном полу, возможно, девчонок тоже. Но они убежали.

Он гадал, где сейчас его собственные дочери.

Он разглядывал стены кухни. Они были забрызганы кровью и украшены кровавыми отпечатками рук. Когда Дик разделал Меган, он был так поражен своими окровавленными руками, что стал прижимать их к стенам, оставляя отпечатки. Ему нравился их вид, поэтому он продолжал погружать руки в торс жены и раскрашивать стены красными отпечатками. Те, кто придут сюда, будут знать, что это его логово. И что он будет защищать его.

Дик услышал голоса вдали.

Он прополз по полу с топором в руке и поднялся на ноги, ухватившись за раковину. От запаха внутренностей рот у него наполнился слюной, в животе заурчало. Он выглянул в окно. Он увидел через улицу мужчину. Мужчину и девочку. Не сразу, но он узнал в мужчине Луиса Ширза, а в девочке - Мейси Мерчант.

Дик стал гадать, не отдаст ли Луис ему девчонку.

Возможно, он поменяет ее на мясо.

Дик сполз на пол и стал разглядывать отпечатки рук на стене и любоваться удивительным новым видом. Скоро ему потребуется выйти из дома. Выйти на охоту. Но у него были еще и другие соображения.

Ему нужно поесть.

Сломав несколько стульев, она развел на полу кухни костер.

Вскоре помещение заполнилось запахом жарящегося мяса...

20

Луис и Мейси стояли в пустом доме и прислушивались.

Их оклики эхом разнеслись вокруг и стихли. Луис бывал во многих домах, и знал, какие странные вещи могла проделывать такая тонкая и абстрактная штука, как эхо. Возможно, это как-то было связано со звуковыми волнами, или с глубоко спрятанным в нас шестым чувством. Так или иначе, он знал, что дом Мерчантов пуст... хотя в данный момент в голове у него витало другое определение: необитаем. Другими словами, Луис, этот дом не сколько пуст, сколько необитаем, если ты разбираешься в таких нюансах.

Он стоял, сглатывая кислый привкус.

- Может, она вышла куда-нибудь, - предположил он, догадываясь, что верит этому не больше, чем Мейси.

- Нет, - сказала она. - В это время она всегда находится в доме. У нее есть работа, но она начинается с восьми вечера.

Луис побоялся спросить, что это за работа. Судя по тону Мейси и по времени начала, Джуллиан, похоже, работала стриптизершей. Дело в то, что когда он попытался завести непринужденную беседу, в голове у него стало пусто, поэтому он просто спросил:

- Да? И где же твоя мама сейчас работает?

- Разносчицей коктейлей в баре "Собачья шерсть" ("опохмелка" (сл.) - прим. пер.), - ответила Мейси. - Знаете этот бар, мистер Ширз?

По ее тону он понял, что ей известно все про эту "Шерсть", как ее называли местные. "Собачья шерсть" - это затрапезный стриптиз-клуб у шоссе, в основном, обслуживающий дальнобойщиков, байкеров и суровых работяг с фабрик и заводов. То еще местечко. Луис был там лишь один раз, решив устроить там с двумя приятелями мальчишник. И ушли они довольно быстро, испугавшись, что тамошние бабы надерут им задницу, не говоря уже о мужиках. Насколько он помнил, все официантки были "топлесс".

- Конечно, приятное местечко, - соврал он.

Мейси хмыкнула.

- Вы либо плохой лжец, мистер Ширз, либо не часто бываете на людях, - сказала она ему. - Не обижайтесь, но в том месте нет ничего приятного.

- Извини, Мейси

Она пожала плечами.

- За что? Я уже давно перестала нянчиться с моей мамой.

Луис хотел, было, что-то сказать, но, осознав, что это совершенно не его дело, промолчал. Бедная Мейси. Какой славный, милый ребенок. Она не заслуживала такой жизни, как Джиллиан. Это уж точно.

Они быстро обыскали первый этаж. Джиллиан нигде не было. На кухонной стойке стояли пара переполненных пепельниц и пустые банки из-под пива. Раковина была завалена грязными тарелками, на столе - остатки замороженной пиццы, с парочкой совокупляющихся на ней мух, и больше ничего. В гостиной стояла корзина для стирки, белье из нее высыпалось на пол. Повсюду валялись журналы и газеты с круглыми отпечатками пивных стаканов.

Но Джиллиан нигде не было.

- Не дом, а помойка, верно? - спросила Мейси, заметно смутившись.

- Нет... я бы так не сказал.

- Снова обманываете, мистер Ширз. Перестаньте казаться вежливым. В этом нет необходимости. Я знаю, что все о нас думают. Ничего страшного. Моя мама - ленивая, пьющая шлюха. И... я знаю, что говорят люди.

- Кого волнует, что они говорят? - сказал Луис. - Это никого не касается, кроме тебя.

- Спасибо, мистер Ширз, - сказала Мейси. - Все верно.

- Перестань называть меня "мистер Ширз". Так я чувствую себя стариком. Зови меня Луис, иначе я буду называть тебя "мисс Мерчант".

Мейси покраснела.

- О, боже, только не это! Мистер Хэмм в школе постоянно называет меня Маленькая Мисс Мерчант. Я очень смущаюсь, понимаете?

Луис улыбнулся.

- Хэмм все еще там работает?

- Да, и он такой же чудной, как и всегда.

Мистер Хэмм... Боже милостивый. Он работал в школе, когда еще Луис там учился, хотя выпустился он двадцать лет назад. Мистер Хэмм был крупным, очень толстым мужчиной, который стоял в коридоре и барабанил пальцами по огромному животу. В то время мистер Хэмм был неравнодушен к средневековым формам наказания для тех, кто проказничал на его уроках. Он заставлял вас почти до упаду держать стопки учебников в вытянутых в стороны руках, или стоять на одной ноге, носом касаясь классной доски. Ничего сурового, вроде битья линейкой по костяшкам пальцев, но не менее болезненно, если делать это в течение пятнадцати или двадцати минут.

Мейси отправилась проверять спальню и ванную первого этажа, в то время как Луис заглянул в столовую. Ничего.

- Знаете, - сказала Мейси, вернувшись, - я чувствую себя очень глупо. Вам не нужно оставаться здесь, можете идти домой. Я справлюсь. Просто запрусь в доме.

Но Луис покачал головой. - Нет, давай держаться вместе.

- Я знала, что вы так скажете... Луис. Мейси огляделась. - Мне нужно привести это место в порядок. Здесь такая свалка. И, наверное, нам нужно проверить подвал, на тот случай, если она туда упала, например.

Когда она это сказала, у Луиса возникло странное ощущение. По непонятной причине он произнес:

- Я проверю подвал. А ты - второй этаж. Если она и есть где-то в доме, то, наверное, там. Не думаю, что Джиллиан понравится, что я вламываюсь в ее спальню.

- О, да, она этого не потерпела бы, - сказала Мейси со всем должным сарказмом.

Луис посмотрел, как она поднимается по лестнице, и двинулся по коридору к двери в подвал. Открыл ее и стал спускаться вниз. Он беспокоился не только насчет Джиллиан. Мишель должна была уже быть дома. Он дважды выглядывал в окно, но не увидел ее машины на подъездной дорожке. Он вытащил сотовый и набрал номер соседей. Ответа не было. Затем включился автоответчик. Он позвонил Мишель, но она тоже не отвечала. Ему совсем это все не нравилось.

- Джиллиан? - позвал он. - Ты там?

Он не спускался в подвал Мерчантов с прошлого лета. У Джиллиан на водонагревателе потухла горелка, и она ждала, сидя на крыльце, когда он вернется домой с работы. Пока он зажигал горелку, Джиллиан все время висела над ним, с торчащими из-под топика сиськами. Он ушел оттуда, с трудом сохранив целомудрие. Джиллиан зажимала его возле сушилки и на лестнице. Он подумал, что она отымеет его прямо на стиральной машине. Когда он вернулся домой, Мишель, конечно же, поджидала его. Он рассказал ей про потухшую у Джиллиан горелку, и она ответила: "О, готова поспорить. Ты ей ее зажег, дорогой? Все ей зажег как надо? Ты же такой хороший сосед".

Она пилила его за это несколько недель.

Луис зашел в постирочную, где находились стиральная машина, сушилка, котел и нагреватель воды. Джиллиан нигде не было. Ни в чулане, не в меблированной барной комнате. Он позвал ее несколько раз, постоял, чувствуя... нет, он не был уверен, что именно он чувствует. Ему не нравилось это ощущение. Совсем не нравилось. То же самое он чувствовал, когда только вошел в этот дом. Будто что-то нехорошее назревало вкруг него. В животе у него крутило. Он чувствовал себя, как ребенок, забравшийся на спор в заброшенный дом. Ждал, когда из стен ползут монстры. Ощущение было очень похожее. Он не знал, чего ожидать, но что-то там было. Собиралось вокруг него, набирало силу, загустевало в воздухе, словно яд.

- Джиллиан? - произнес он, его голос прозвучал очень сухо и по-стариковски.

Осталось проверить последнюю комнату, гостевую спальню в задней части дома.

Он должен пойти туда, при том, что ему совсем не хотелось. Но пришлось. Просто пойди туда и сделай это, а затем сходи наверх за Мейси. Поскольку, если честно, ему не хотелось оставлять девочку в одиночестве. После таких событий. Он прошел мимо бара к двери, ведущей в спальню. Только это была не дверь, а ряд старых пластиковых бус. Такие "хиппарские" штуки были в спальне у Грега Брэди... или у Дейви Джонса из "Манкиз"? Луис сдвинул бусы в сторону, вспомнив с улыбкой, что похожие висели в комнате его сестры. О, эти семидесятые.

Но едва он вошел, как тут же перестал улыбаться. Казалось, он сделал это несознательно.

- Джиллиан? - произнес он.

Спальня была длиной, узкой и проходила через всю заднюю часть подвала. Это была не совсем спальня, а скорее склад для всего, для чего не нашлось другого места. Там стояли картонные коробки, громоздящиеся до самых стропил, вешалки с одеждой, разрозненные фрагменты мебели, с проходами между ними. Из-за отсутствия окон в помещении было темно. Луис с трудом нащупал на стене выключатель. На потолке загудела одинокая флуоресцентная панель. Нормально работала лишь одна лампа, другие были грязными и мигали. Они давали неровное, сюрреалистичное освещение, вокруг плясали тени.

Луис двинулся вдоль рядов одежды, висящей на закрепленных на стропилах штангах. Одежда, в основном, принадлежала Джиллиан и Мейси. Старые пальто, зимние комбинезоны, но еще было немало мужских костюмов и курток, а также два пыльных мужских пальто. Наверное, вещи отца Мейси. Джиллиан никогда ничего не выбрасывала, разве что иногда относила обноски на барахолку.

Пахло плесенью, нафталином и старым бельем.

Луис шел вдоль рядов пальто и платьев, по пути касаясь их пальцами. В тот момент он даже не был уверен, о чем вообще беспокоится. Одежда покачивалась, приведенная в движение его касанием. Вокруг дико плясали тени.

- Что ж, Джиллиан, похоже, тебя здесь нет, - сказал он.

Он добрался до конца спальни, перешагивая через коробки с детскими вещами Мейси, ящики со старыми игрушками, и какой-то стул, раздвигая по пути висящую одежду. Джинса, вельвет и саржа... А затем его пальцы коснулись чего-то холодного и жесткого, и в тот же момент на глаза ему попалась какая-то громоздкая фигура, явно здесь чужая. Да, прямо там, притулившаяся между двумя пальто.

Луис вскрикнул и, отшатнувшись, упал на коробку с игрушками.

И все-таки, Джиллиан была здесь.

Висела между пальто. Голая, бледная, с завалившейся на бок из-за петли на шее головой. Лицо у нее было фиолетового цвета, как синяк, глаза открыты, распухший язык вывалился изо рта.

- О, нет, - услышал Луис собственный голос. - О, Джиллиан... только не это...

Один конец бельевой веревки она обвязала вокруг горла - судя по всему очень крепко - а другой вокруг неотесанной потолочной балки. Затем спрыгнула со стула и повисла, аккуратно поместившись между других висящих вещей.

Луис в ужасе уставился на нее, выпучив глаза и потеряв дар речи. Что же творилось у нее в голове, на что это было похоже?- задался он вопросом. Он представил, как она машинально раздевается, не думая ни о чем. Возможно, очень аккуратно складывает одежду. Спускается сюда и привязывает веревку, закрепляет один конец на горле, возможно, насвистывая все это время.

Боже милостивый.

Но никогда не узнает, что именно она делала или о чем думала, и был рад этому.

Джиллиан висела, слегка покачиваясь из стороны в сторону и неторопливо поворачиваясь вокруг своей оси. Но больше Луиса потрясло не ее опухшее, фиолетового цвета лицо, а ее нагота. Даже после смерти Джиллиан выглядела какой-то чувственной и стройной, будто она вовсе не была мертва.

Луис не мог отвести от нее взгляд.

Не смел это делать, по какой-то причине.

Ему даже в голову не пришло отвернуться от висящего перед ним трупа. Живот у него крутило от тошноты, рука, которой он коснулся ее, странным образом похолодела. Луис попятился, наконец, оправившись от шока, и бросился прочь.

- Луис? - позвала Мейси.

Боже милостивый, он совсем про нее забыл.

Луис стоял в барной комнате, глядя сквозь покачивающиеся "хиппарские" бусы на лестницу, ведущую наверх. Слышал, как по ней спускается Мейси. Он вспотел, запаниковав. Ладно, дружище, ты хочешь, чтобы Мейси увидела мать в таком виде, или будешь что-то делать? Выбора у него не было. Он подошел к лестнице и остановил ее, прежде чем она успела спуститься и прежде чем в голову ей пришла глупая идея осмотреться.

- Ее здесь нет, - произнес он, чуть громче, чем собирался.

- Ладно, - сказала она. - Ладно.

Взяв Мейси за руку, он повел ее наверх. И расслабился лишь, когда закрыл дверь подвала, скрыв его грехи в его темной утробе. Постоял какое-то время, тяжело дыша. Мейси пристально смотрела на него. Вид у нее был встревоженный.

- Луис... ты же в порядке, верно?

Он едва не расхохотался.

- Да, да, в порядке.

- Ты заставил меня волноваться, - сказала она. - Уверен, что с тобой все хорошо? У тебя какой-то бледный вид.

Конечно, бледный. А кто бы не побледнел? Желудок крутило так, будто он просился наружу, хотел выпрыгнуть изо рта и исполнить на полу пируэт. Луис потрогал свое лицо. Оно было холодным и липким от пота.

- Скажи мне, что происходит, - сказала Мейси. - Пожалуйста.

Луису пришлось быстро что-то придумывать.

- Э-э... это просто замкнутые пространства. Иногда я страдаю клаустрофобией. Ничего особенного.

- О, сочувствую. Ты был в дальней спальне? Там очень жутко.

Особенно сейчас.

- Что ж, - сказал он, - Джиллиан в доме нет. Нам придется просто подождать ее. Можем пойти ко мне домой. Мишель, наверное, уже вернулась. Потом придумаем, что делать.

- Хорошо.

К удивлению Луиса Мейси очень быстро согласилась.

Все дело в паранойе из-за происходящего в Гринлоне или в чем-то еще? Она, как и он, тоже почувствовала неладное в этом доме? Боже правый, в голове у него творилась неразбериха, и он не знал, что делать. Иногда он слишком легко подвергался стрессу. На этот раз это было вполне оправданно. Ему нужна была Мишель. Она поймет, что нужно делать. Она всегда знает, что делать. Он очень боялся, что она никогда не вернется домой. Что она уже мертва, болтается где-нибудь на балке, как Джиллиан.

Но это просто паранойя.

Они пересекли боковой двор Мерчантов и поднялись на крыльцо Луиса. Машины Мишель по-прежнему не было на подъездной дорожке. Возможно, это ничего не значило, но в голову ему начинали лезть другие мысли.

- Когда она вернется? - спросила Мишель.

Но Луис лишь покачал головой в ответ.

- Господи, если бы я знал...

21

Запах сырого мяса был непреодолимым.

Майк Хэк знал, что они с братом должны найти какую-нибудь молодую "дырку", но этот запах... о, боже, этот потрясающий запах мяса. Он учуял его в переулке, и тот привел его сюда. В этот двор. Ничто раньше не пахло настолько приятно. Он хотел мяса. Он должен был его отведать.

Но, стоп.

Осторожно.

Помни, что сказал мистер Чалмерс.

Это - война.

Это - выживание.

Другие соседи попытаются отнять то, что у нас есть, поэтому мы должны ударить первыми. Мы должны отнять то, что у них есть. Их женщин, еду, оружие.

Да, они должны действовать осторожно. Рядом стоял Мэтт. Он потел, скрипел зубами, тяжело дышал и едва мог себя контролировать. Он тоже хотел мяса. Майк положил руку ему на плечо, не дав перепрыгнуть через изгородь и взять предложенное.

Затем поднес палец к губам.

Он увидел...

Тарелку с кусками сырого мяса, стоящую на столе для пикника. Сырого, готового для жарки. Он чувствовал запах сока, жира, крови, натекшей в тарелку.

Мясо находилось без присмотра, если не считать пары мух. Рядом никого не было. Опустившись на четвереньки, Майк пополз в сад. Он чувствовал запах земли и ощущал себя червем, прокладывающим себе путь через перегной. Мэтт двинулся следом. Он продолжал скрипеть зубами и тяжело дышать.

Майк понюхал воздух.

Но кроме запаха сырого мяса он уловил кое-что еще. Запах, предупреждающий об опасности. Здесь были люди. Другие люди. Возможно, такие же охотники, как и он. Да, - подумал он. Так и есть. Он ощущал их присутствие во дворе, как волк чувствующий запах других зверей. Тяжелый, мускусный запах.

Он действовал возбуждающе.

Продолжая стоять на четвереньках и борясь с желанием покататься в траве и наполниться ее ароматом, Майк пополз вперед. Мимо детского бассейна. Обогнул качели и ряд декоративных пионов. Мясо было уже близко. На расстоянии вытянутой руки.

Осторожно.

С Мэттом за спиной он подкрался к маленькому сарайчику, потерявшись в прохладном аромате кедров. Но этот аромат не мог перебить запах других людей, и Майк знал, что они близко. Очень близко. Он чувствовал запах их пота, исходящий от них жар, буквально слышал, как стучат их сердца, и течет в их венах кровь.

Где же они?

Мэтт издал гортанный стон и выскочил их защитной тени кедров. Подбежал к столу для пикника, схватил кусок мяса и сунул в рот. Принялся, чавкая, жевать, по подбородку стекал розовый сок. Он издал гортанное поскуливание, будто был близок к оргазму.

Но тут...

Женщина и две голых девчонки выбежали из сарайчика, где ждали все это время. Безумные существа со спутанными волосами и вымазанными грязью лицами. Глаза у них были огромными и выпученными, зубы - оскаленными.

Мысли в голове у Майка бешено заметались, он узнал их.

Точнее, понял, кем они когда-то были.

Кайли... Элисса... эти девочки - Кайли и Элисса Синклер. А это - их мама... Мэдди, Мэдди Синклер.

Эти мысли пронеслись у него в голове, словно умирающее эхо. Но они не несли в себе истинного смысла, поэтому быстро потухли.

Мэтт повернулся и ударом ноги оттолкнул женщину назад. Но в это же время одна из девчонок схватила вилку с длинными зубцами и вонзила ему в бок. Он вскрикнул от боли и повернулся, чтобы дать отпор, но тут другая девчонка полоснула ему по горлу ножом.

Нет!

Майк бросился вперед, прыгнул на женщину, пытаясь выдавить ей глаза большими пальцами рук и добраться зубами до горла, но та сбросила его с себя. Сбросила на землю. Ударила его ногой, затем еще раз, пока он не откатился в сторону, задыхаясь и изумленно тараща глаза. Оставив его, она присоединилась к двум девчонкам, забивающим Мэта, словно охотники добычу. Они резали, кололи и кромсали его, пока тот не свернулся на земле кровоточащим клубком.

Майк пополз в сторону изгороди.

Одна из девчонок двинулась за ним.

Он сбил ее с ног и дважды ударил кулаком в лицо, чувствуя, как ее губы лопаются об зубы. Она упала, но перед этим успела полоснуть его ногтями по лицу, оставив четыре красных борозды.

Майк бросился бежать.

Он оглянулся лишь раз, зная, что брату уже не помочь.

Женщина и девчонки кололи Мэтта вилками и резали ножами. Он еще хрипло мычал, но силы его были на исходе. Он почти не шевелился. Женщина и девчонки были забрызганы кровью. Она отчетливо выделялась на их бледных лицах.

Убегая, Майк увидел, как женщина задрала сарафан и помочилась на его брата, помечая его своими феромонами.

Помечая свою добычу...

22

Долгое время было слышно лишь звук скобления лопат об бетон, хруст, треск и хлюпанье. Мальчишка буквально прилип к дорожному покрытию, и им пришлось потрудиться, чтобы отскрести его. Да, работенка была та еще, грязная и тяжелая. Но под руководством Уоррена они, наконец, загрузили тело мальчишки на тележку. К тому времени они были вспотевшими, грязными и не в лучшем настроении. Они молча стояли в испачканной потом и кровью форме, глядя на пятно на тротуаре и свесившиеся с бортов тележки руки и ноги.

- Вот так, - произнес Уоррен, изучая покрытые розовыми пятнами руки. - Вот так.

- Что теперь? - спросил у него Шоу, его толстое лицо блестело от пота.

Коджозян размазал по груди кровь.

Собралась толпа зевак - мужчины, женщины, даже дети. Они осмелились подойти буквально вплотную, не проявляя при этом ни удивления, ни страха, ни каких-либо других эмоций, которые можно было от них ожидать. Конечно же, появлялись и другие люди, но тут же уходили, увидев, что происходит. Возможно, так на них влиял вид зевак, а особенно их глаза. Их глаза были далекими, мертвыми лунами, глядящими, но, будто, ничего не видящими. Некоторые мужчины курили, некоторые женщины держали на руках маленьких детей. Многие были без одежды. У многих на груди были нарисованы загадочные символы. Они восхищенно смотрели на знак "Х" на лице у Коджозяна. Одна старая дама принесла свое вязание. Какой-то маленький мальчик сосал леденец.

- У нас вся форма перепачкана, - сказал Шоу. - От нее воняет.

Уоррен почесал голову, не понимая, почему это так того волнует. Они же копы. И должны носить форму, особенно, эти блестящие значки. Люди узнают их по таким вещам. Символы власти.

- Что будем делать с пацаном? - спросил Коджозян. Будем весь день катать его на тележке?

- Почему бы вам не вырыть яму? - спросил один зевака.

- Точно, - сказал другой. - Яму, где место подобным вещам.

- Посадить над ней цветочки, чтобы было красиво, - произнесла старушка с вязанием.

Но Уоррен объяснил им, что это дело полиции, дело официальной власти, и что нельзя просто взять и закопать мертвого мальчишку там, где вздумается. Есть правила и инструкции, которым необходимо следовать. Ритуалы. Да, ритуалы, которые необходимо соблюдать. Они просто не понимали этого.

- Послушайте, мы выясним, где он жил, и доставим его туда, - сказал Коджозян.

Уоррен пожал плечами.

- Да, возможно, так и нужно поступить. Тем, чей это мальчишка, это понравится, не так ли?

Коджозян ухмыльнулся.

- Это меньшее, что мы можем сделать.

Мальчик, сосущий леденец, шагнул вперед.

- Это Райан Сомс. Он приносит нам газеты. Я знаю, где он жил. Это в квартале отсюда.

- Хорошо, малец, - сказал Уоррен, - проводи нас.

Коджозян покатил тележку по тротуару. Мальчик шел впереди, маршируя, как на параде. Зеваки потащились следом. Им не терпелось добраться до дома парнишки. Зрелище будет то еще...

23

После того, как криминалисты полиции штата Рэй Хэнсел и Пол Макэби, попрощавшись с директором Бенджамином Шором, покинули гринлонскую школу, и место преступления, в частности, они принялись колесить по городу, пытаясь все прочувствовать. Но к их удивлению им этого не удавалось.

Город казался им каким-то...

Хэнселу он казался пустым, безжизненным и заброшенным. Таким, какими бывают города-призраки. Необитаемым. Будто, ты единственное в нем живое существо. Но он не находил этому разумного объяснения, потому что видел людей, гуляющих на улицах, моющих машины, ходящих по магазинам. Женщин, толкающих перед собой детские коляски, мужчин, прислонившихся к кузовам грузовиков и болтающих, как обычно делают мужчины. Жизнь в городе все же присутствовала, как и люди. Но почему он их не чувствовал? Хотя внешне это не имело абсолютно никакого смысла, Гринлон походил на город, населенный куклами и манекенами. Существами, напоминающими людей, притворяющимися ими, но таковыми не являющимися.

Будь осторожен, - сказал себе Хэнсел, будь очень осторожен. Здесь что-то не так, и ты знаешь это. Если все полетит к чертям, как ты подозреваешь, потребуются ясные, светлые головы, которые умеют думать.

- Не знаю, как ты, Рэй, - сказал Макэби, - но у меня мороз по коже.

- У меня тоже.

Они стали молча слушать переговоры по рации, но это не особо способствовало развеиванию их страхов. На Уотер-стрит, в северной части города, горела пара старых домов. В Грин-ривер утонули двое детей. Много случаев домашнего насилия. Пара вооруженных нападений. Ребенок исчез после школьных занятий. И было, как минимум, три за час сообщения о самоубийствах. И все это в Гринлоне. Чем бы это ни было, оно назревало, набирало темп.

Если б такое происходило только здесь, а не по всей стране, им можно было бы немножко выдохнуть. Но такое было повсюду, и это пугало обоих мужчин до усрачки.

Бежать некуда, - подумал Хэнсел. Неважно, насколько плохо здесь становится, бежать все равно некуда. Негде спрятаться. Нет никакой безопасной гавани. Следующий город будет точно таким же безумным, как и предыдущий.

Господи.

Доехав до центра, Хэнсел остановился перед полицейским участком, высоким и узким зданием из бледного кирпича. Он стоял на тротуаре, и его ощущения ему не нравились.

Мимо прошел какой-то старик с взглядом убийцы.

Потом какая-то женщина, держащая за руку маленькую девочку. В выражении их лиц было нечто искусственное.

- Я схожу за стаканчиком кофе через улицу, - сказал Макэби. Судя по тону его голоса, он был очень взволнован.

Хэнсел кивнул.

- Смотри в оба. Будь начеку. Я пойду, проверю Бобби. Послушаю, что он скажет.

Вздыхая, Хэнсел направился вверх по лестнице, прямиком в офис Бобби Морлэнда. Морлэнд был начальником городской полиции. Это был толстый весельчак, который, казалось, знал всех жителей города. Поговаривали, что он скоро двинет в политику.

Хэнсел нашел его сидящим за своим столом и потягивающим кофе. Это был все тот же толстяк, только судя по угрюмому выражению лица, ему было не до веселья.

- Рэй, - сказал он.

Хэнсел сел.

- Что происходит?

Морлэнд уставился на экран своего ноутбука.

- В Англии творится какое-то безумие. Группа из несколько сотен людей разносит сейчас центр Лондона... Они убивают, насилуют, грабят. Невероятно. Они применяют тактику выжженной земли, Рэй. Ломают и сжигают все вокруг. Убивают даже животных на скотных дворах. Закалывают их. Слышал когда-нибудь такое?

Хэнсел задумчиво пожал плечами.

- Конечно. Это сейчас происходит в Вашингтоне и Нью-Йорке. В Бронксе и Бруклине армия ведет партизанскую войну. Балтимор горит. Сент-Луис тоже. Кливленд превратился в зону боевых действий. В Далласе и Нью-Орлеане дела настолько плохи, что туда направили морских пехотинцев. Вот только, насколько я слышал, дисциплина сильно пошатнулась, и разрозненные группы морпехов занимаются грабежами. А я говорил, что губернатор Калифорнии приказал нанести воздушный удар по восточному Лос-Анжелесу? - Хэнсел покачал головой. - Цивилизация рушится, Бобби. Но если честно, я срать хотел на другие города. Меня больше всего волнует этот штат, этот округ, а конкретно сейчас - Гринлон.

- Ну, как ты знаешь, у нас здесь всего понемногу. - Морлэнд поднял свой стирофомовый кофейный стаканчик, понял, что тот пуст, и поставил его обратно на стол. - Я не могу со всем этим справиться. И у моих парней, и у твоих, и у окружных ребят, у всех у нас дел невпроворот. Я продолжаю надеяться, что все закончится... но это не закончится, Рэй. Можешь сказать мне, почему так?

Но Хэнсел лишь покачал головой.

- Не знаю. Что-то захватило этот город, этот округ, захватило весь этот клятый мир и выдавливает из него кишки.

Вид у Морлэнда был подавленный.

- Моя жена... она слегка помешана на религии и... считает... считает, что это все Дьявол. Дьявол пришел на Землю. Армагеддон, Вознесение, и прочий бред сивой кобылы.

Хэнсел не рассмеялся, как, возможно, сделал бы неделю назад.

- Бобби, если б это был Дьявол, то у нас, по крайней мере, было бы с кем сражаться. И на кого охотиться. Но это... черт, это какая-то несуразица. Это происходит повсюду без какой-либо причины.

- Ага.

- Хочешь прикол?

- Конечно, я не прочь посмеяться.

- О, смеяться ты не будешь, поверь мне. - Хэнсел встал, подошел к окну и выглянул сквозь жалюзи на улицу. - Я вижу там людей, занимающихся своим делом, но я их не чувствую. Есть в этом смысл? Они воде бы там, но такое чувство, что их нам вовсе нет.

Морлэнд кивнул.

- Город будто опустел, верно? Происходят всякие нехорошие вещи, в таком количестве, что мы не в состоянии с ними справиться. А о многих мы не узнаем еще несколько дней, но везде по-прежнему тихо. Понимаешь? Тихо.

- Бобби, люди, которых ты видишь, не улыбаются. Даже не разговаривают. Просто ходят, как потерянные, будто пытаются сориентироваться.

- Возможно, так оно и есть.

Хэнсел тоже так считал. Все они чувствовали это. Некоторые подверглись влиянию этого, многие самым разрушительным образом. Но большинство пребывало в растерянности и пыталось понять смысл. Пыталось понять, почему реальность отключилась, а они вот-вот сорвутся с крутого склона головой вниз. В бездонную пропасть.

- У меня потеряна связь с некоторыми подразделениями, - сказал Морлэнд. - И это пугает меня больше всего. Но что я могу сделать? Позвонить губернатору и сказать, что этому городу требуется психиатрическая помощь? На что это будет похоже?

- На то, что ты спятил, - сказал Хэнсел.

- Так и есть.

- Нет, ты пока еще в порядке.

Морлэнд долгое время изучал свои руки, а потом заговорил, не поднимая глаз.

- Хочешь услышать признание, Рэй. Очень нехорошее признание.

- Конечно.

- Мне страшно, - признался Морлэнд. - Мне никогда еще не было так страшно. Страшно за мир. Но еще больше мне страшно за Гринлон.

Хэнсел понимал его, поскольку ему тоже было страшно. Он облизнул пересохшие губы и сказал:

- Печально то, что когда все это закончится, боюсь, от цивилизации ничего не останется. Как тебе такое? Люди сходят с ума, ведут себя, как звери. Через полгода мы будем жить, как наши предки. Обогреваться лишь с помощью костра...

24

Когда они пришли в дом, Луис поднялся наверх, помылся и надел чистую рубашку. Затем спустился и сделал глоток виски. Спиртное мало чем помогло, но он решил, что без него ему было бы еще хуже.

Мишель так и не вернулась.

На телефон она не отвечала, и Луис начинал уже беспокоиться. В основном, потому, что еще находясь на улице, почувствовал запах дыма, будто где-то горит дом. Запах дыма и вой сирен подсказывали, что происходящее и не думает заканчиваться. Оно продолжается. Возможно, набирает темп.

Луис схватил сотовый и позвонил в Фермерское Бюро.

Гудки продолжались, но трубку никто не брал. Рабочий день давно закончился. Там не было ни Мишель, ни кого-то еще. Значит, либо она в пути, либо...

Что ж, туда он не поедет.

Пока, во всяком случае.

- Интересно, где моя мама? - сказала Мейси, сидя на диване в напряженной, выжидательной позе.

Луис сглотнул.

- Она... наверное, пошла по магазинам или к кому-нибудь в гости.

- Наверное.

Луис не мог поднять на нее глаза.

Он подошел к окну возле двери и посмотрел на улицу, мечтая, как никогда прежде, увидеть маленький "Датсун" Мишель, подъезжающий к дому. Но его ждало разочарование. Он вообще никакого не увидел. Был вечер пятницы. И люди должны были сновать туда-сюда.

И о чем это говорит тебе, Луис? Что, по-твоему, это значит?

Если честно, то он подумал, что самое время предаться панике, но это вряд ли что-то решило бы. И ему нельзя забывать про Мейси. Она напугана, и он знал это. Может, ей и шестнадцать, но она еще ребенок. Ему нельзя сломаться перед ней. Она нуждалась в нем, и впервые в жизни Луис проникся уважением к родителям. Потому что, если задуматься, быть родителем означало огромную ответственность. Он очень беспокоился насчет Мишель, но она - взрослая, и что бы там не происходило, способна позаботиться о себе лучше, чем Мейси.

- Послушай, сказал он. - У тебя есть в городе родственники? Такие, к которым могла пойти твоя мама?

Мейси покачала головой.

- Вроде, нет. Здесь никого. Есть тетя Эйлин, но она живет в Гринкасле. Каждый год она посылает рождественские открытки, но они с мамой не ладят.

Вот это сюрприз.

- Кто-нибудь еще?

- Ээ... ну, есть дядя Клайд. Он живет здесь. На другом конце города, но они с мамой не общаются. Я уже два или три года его не видела.

Луис решил, что дядя Клайд все же относится к родственникам. Это уже что-то. Если ситуация не улучшится, он сможет передать Мейси ему на попечение. Но это будет потом.

- У меня есть идея, - сказал Луис. - Давай прокатимся.

- Прокатимся? - Лицо у Мейси слегка посветлело.

- Ну, да. Хватит сидеть здесь и пялиться друг на друга. Поищем Мишель и твою маму тоже. - Он пожал плечами. - Мишель, наверняка, вернется через пять минут после нашего отъезда, но мы хоть чем-то займемся, чем будем просто валять дурака.

- Ага, - сказала Мейси. - Ладно. Только я о кое-чем подумала. Миссис Брэкенбери, которая живет ниже по улице. Иногда мама ходит к ней.

Миссис Брэкенбери была пожилой одинокой дамой, которая жила с двумя десятками кошек. Ей было под восемьдесят. Уже несколько лет как похоронила мужа. Осталась одна со своими кошками. Луис слышал, что Джиллиан ходит туда, только не в гости, а чтобы занять у старушки деньги. Поговаривали, что та была далеко не бедной.

Луис бросил Мейси свой сотовый.

- Почему бы тебе не позвонить бабуле? А для Мишель я напишу записку.

Мейси убрала назад волосы, завязав их в хвост, и принялась набирать номер миссис Брэкенбери.

Луис прошел на кухню, чтобы насладиться коротким одиночеством.

Боже, какое милое дитя, но его тяготил груз ответственности перед ней. В основном, потому что он не знал, готов ли он взять на себя эту ответственность. Готов ли присматривать за кем-то в такой сложной ситуации. Он быстро нацарапал записку для Мишель и повесил на холодильник.

Они прокатятся и, по крайней мере, смогу увидеть, что происходит. Нужно что-то сделать, причем быстро. Нужно сообщить кому-то про тело Джиллиан, а затем придется рассказать Мейси.

Но все по порядку.

Он спустился в подвал и схватил коробку с рыболовными снастями. Вытащил из нее складной нож. Его шестидюймовое лезвие было острым, как бритва. Луис сунул нож в карман. Возможно, никаких проблем не возникнет, но нужно быть готовым ко всему. Если все будет продолжаться в прежнем духе, Гринлон превратится в темную лесную чащу, где на тропинке, ведущей к дому твоей бабушки, в любой момент могут появиться волки...

25

Живущий через улицу Дик Старлинг покрывал себя грязью.

Поджарив на кухне труп свой жены и отобедав им, он вышел на задний двор, погреться на солнце. Он снял с себя грязную, заскорузлую от крови одежду и принялся плясать, вздымая вверх руки. Купание в лучах солнца было для него сродни чуду.

Заработал ороситель.

Дик опустился на корточки и напрягся, изготовившись к прыжку. Стал наблюдать, как он выстреливает в воздух струями воды. Он был заворожен этим зрелищем. Честно говоря, он не помнил, чтобы этим утром настраивал ороситель для поливки клумб. На самом деле, он даже уже не знал, что такое ороситель. В его мозгу будто образовалась некая серая зона, связанная с этим определением.

Он подполз к оросителю на четвереньках.

Брызги воды попали на него. Ему понравилось. Он схватил головку оросителя и поднес ко рту. Когда вода ударила в лицо, он принялся лакать и глотать ее, пока не утолил жажду. Затем отбросил головку оросителя в сторону. Трава колола живот и ноги. Ему нравилось, как она пахнет. Он приблизился к клумбам. Уставился на цветы, наслаждаясь их яркими красками. Схватил азалию, сунул в рот, пожевал, выплюнул, поскольку ее сладкий вкус показался ему отвратительным. Затем он сорвал все цветы и разбросал вокруг.

Цветы ему были не нужны.

Ему была нужна грязь.

Под палящим солнцем черная земля клумб нагрелась и размякла. Он набрал ее полные пригоршни, стал натирать ею грудь, ноги, руки и гениталии. Особенно гениталии. Земля была теплой, мягкой и успокаивающей, как первобытная грязь. Он намазал ею свои влажные волосы и нарисовал на лице черные полосы.

Потом он почувствовал себя в безопасности. Стал замаскированным, незаметным.

Он схватил окровавленный топор, который оставил у задней двери. Ощутил его приятную тяжесть. Охотнику необходимо оружие, а это уже пустило кровь. Дик пополз на четвереньках вокруг дома. Он был сыт, а желудок у него был наполнен мясом. Его потребности были довольно простыми: пища, кров, оружие. Но было еще одно желание: секс. Поскольку его дочери не вернулись, он знал, что ему придется охотиться на женщину.

Выглянув из-за изгороди, он посмотрел на стоящий через улицу дом Луиса Ширза...

26

Кэтлин Сомс не удивилась, когда увидела толпу людей.

Она предчувствовала их появление, когда расчленяла мужа на кухонном полу и разрисовывала стены его кровью. Она хотела их появления. Хотела, чтобы они полюбовались ее добычей. Хотела, чтобы они попробовали отнять ее, а она стала бы драться, валяться с ними в грязи.

Но когда она увидела их, то поняла, что они пришли, не чтобы напасть.

Они пришли по другой причине.

Она смотрела на них, а они - на нее. Каждый узнавал в другом себе подобного, и все были благодарны, что, наконец, нашли друг друга.

Толпа.

Боже милостивый, да, толпа.

Мужчины, женщины, дети плелись за тремя копами в грязной мятой форме. Идущий впереди здоровяк был с голой грудью и имел боевую раскраску. Он толкал перед собой тележку, в которой лежало то, что Кэтлин ожидала увидеть. Какая-то окровавленная куча. От ее вида ее сердце будто вскрылось, и она вспомнила что-то. Вспомнила раздутый живот, толчки, пухлое розовое существо, прижавшееся к ее груди. Растущее, голодное существо, голубоглазое и светловолосое. Улыбающееся лицо и мальчишечий смех. Мир, тонущий в любви и радости. Но потом все исчезло так быстро, будто ничего этого никогда не было. Теплота воспоминаний сменилась морозом, пробравшим ее насквозь. Убийственным морозом, иссушающим корни и заставляющим увядать цветы. А затем в ней поселилась лишь ледяная пустота, которую уже никогда не растопит весна.

Толпа.

Они подошли к крыльцу и остановились, глядя на нее, чувствуя ее запах и признавая своей. Она пометила крыльцо мочой, и они почуяли это. Они не ступят на ее территорию, если только она не позволит. Если только они не захотят драться.

Они напирали, сливаясь в единую массу, единый дышащий механизм, существо с глазами, которые не видят, с сердцем, которое едва бьется, и с мозгом, плоским и острым, как лезвие бритвы. Они ждали возле крыльца.

Седовласый коп без шляпы поднял на нее глаза и произнес:

- Мэм, я - сержант Уоррен. Это - офицеры Шоу и Коджозян. Мы возвращаем это вам, потому что знаем, что вам это нужно.

Кэтлин молчала.

Она чувствовала, как вздымается и опускается ее грудь, как сохнет кровь у нее на руках, ощущала вкус пота на губах. Чувствовала запах сочащейся из нее тьмы, и толпа чувствовала то же, что и она. Смрад существ мертвых и отвратительно живых, существ, пульсирующих с болезненной энергичностью. Она смотрела на Уоррена и на существо на тележке. Ее разум был пустым аквариумом, капля за каплей наполняющимся чернотой.

С опаской, словно зверь, встревоженный появлением чужаков возле своего логова, она спустилась с лестницы, посмотреть, что ей принесли. Принялась разглядывать искалеченный труп на тележке. Осторожно понюхала его. Наклонившись, лизнула кожу окостеневшей руки.

- Да, - услышала она собственный голос. - Да. Это мое.

- Мы принесли это тебе, - сказал Уоррен, указывая на труп ее сына. - А для нас у тебя что-нибудь есть?

- Да. В доме. Наверху. - Она тяжело дышала. - Хотите взглянуть на моего мужа?

- Да, хочу.

Люди двинулись гуськом мимо не, а затем она услышала. Сперва смех, затем рычание и шум драки за добычу. Она поделится. Конечно же, поделится. Она всегда была хорошей соседкой. Ее дом наполнился движением и голосами. Кэтлин наблюдала, как люди так же гуськом выходят из гостиной. Она коснулась своей кожи, натертой кровью и землей, потрогала кончиками пальцев грязь на волосах. Толпа была в восторге от нее. Они стояли молча, их лица походили на мертвые луны из желтого воска, их рты были красными, а руки еще краснее.

- Ну, - произнес Уоррен, вытирая со щеки кровь, - И что ты предлагаешь?

Кэтлин ухмыльнулась и крепко стиснула зубы. Они казались ей длинными, острыми и готовыми ко всему.

- Наверху, - сказала она им. - Наверху есть то, что вам нужно.

Толпа двинулась наверх, оставляя за собой запах крови и мяса. Они пахли так же, как и она, только сильнее. Пахли грязью и тухлятиной. Букетом из могильных лилий, кладбищенских роз и погребальных орхидей, смятых холодными, восковыми пальцами. Хороший, приятный запах, подлинный и настоящий.

Когда они гуськом поднимались наверх, Кэтлин ухмылялась.

Солнце на улице пекло, сильно пекло, жгучее и слепящее. Кэтлин хотела, чтобы оно село, чтобы пришли тени и дымящаяся тьма, ощущение прохладного тротуара под руками и ногами, ночные запахи и ночные вкусы. Чистая, атавистическая радость бегать дикой, свободной и голодной вместе со своей стаей.

Сверху донеслись жалобные слабые крики старухи.

Кэтлин ухмыльнулась.

Хоть бы быстрее село солнце...

27

Вот как бывает, когда всему приходит конец. Когда мир рушится вокруг тебя.

Так думал Бенни Шор, директор Гринлонской школы, когда уходил в тот день с работы, потрясенный происходящим. Да, он был в ужасе от всего этого, но больше он испытывал потрясение. Как говорится, как много может измениться за день. В то утро он пришел на работу, опрятный и счастливый, насвистывающий какую-то глупую мелодию... а теперь уходит, подавленный и потерявший надежду, готовый перерезать себе вены.

Да, за день может очень многое измениться.

Оставалось лишь ждать, что будет дальше.

Школьный совет был в растерянности, полицейские чесали головы. Когда все произошло, телефон Шора буквально разрывался... но уже час как он странно молчал. Шор ожидал, что в конце рабочего дня его начнут осаждать родители, но все было тихо.

Затишье перед бурей?

Или признак чего-то худшего?

Признак того, что мир летит в тартарары, вот что это. Это происходило повсюду... спонтанное насилие, кровопролитие, проявление жестокости. И на этот раз, старина, тебе не нужно включать "СиЭнЭн", чтобы увидеть это. Потому что это происходит прямо ЗДЕСЬ. На УЛИЦАХ...

Шор запрыгнул в свой джип и закрыл лицо руками.

Он просидел так минут пять, затем посмотрел на пустующую парковку. Там стояла лишь пара полицейских автомобилей. Он думал о том, что ему говорил Рэй Хэнсел, когда криминалисты полиции штата изучали последствия погрома. Что насилие творится не только в школе, но и по всему городу. За один день его случилось столько, что это заставило занервничать даже самого скептически настроенного наблюдателя. Существовала ли первопричина всего, как предполагал Хэнсел? Существовала ли какая-нибудь более чем очевидная особенность, но ее не замечали, потому что она не вписывалась в привычные параметры? И, наверное, самое худее и самое невероятное: возможно ли, как намекнул Хэнсел, что это всего лишь начало чего-то большего?

Неужели эта эпидемия насилия захлестнет весь мир?

Шор покачал головой.

Это уже слишком. У него начинала болеть голова. Эта мерзкая боль весь день угрожала ему, и теперь пришла и высадилась у него в голове во всеоружии.

Он достал из "бардачка" бутылек ибупрофена, сунул в рот несколько таблеток, и запил их кофе из стаканчика, простоявшего в джипе весь день. Вкус был ужасный, но Шор не обратил на это внимания. Он сунул в рот сигарету, закурил, выпустил дым через ноздри.

Он чувствовал себя... беспомощным.

Совершенно беспомощным.

Он одиннадцать лет проработал в Гринлонской школе директором, а до этого - завучем и школьным психологом. Это была его школа, и ему не нравилось, что он ничего не может сделать. Что все находится в руках других людей, большинство из которых не имело реального личного интереса к школе, детям, их совокупному влиянию на сообщество в целом. Ему казалось, будто он сдался без боя.

Он опустил стекло до конца и посмотрел на школу.

Двухэтажное здание из красного кирпича было построено в 1903-ем году, на месте старой школы - высокого узкого дощатого здания с возвышающейся колокольней - пока она не сгорела дотла зимой 1901-ого. Он подумал о том, сколько детей прошло через эти высокие, арочные двери, сколько фотографий классов было сделано на школьном дворе. Сколько футбольных матчей и соревнований по легкой атлетике было проведено на спортивной площадке позади школы. Он почти услышал веселые крики и смех, стук барабана и грохот выступления школьного ансамбля. Да, он почувствовал в воздухе запах осени, листьев, костров и яблок.

Вот в чем все дело, - внезапно понял он.

В традиции.

Все дело в традиции.

А те клятые дети из биолаборатории отняли у него все это.

Не только у самого Шора, но у всего клятого города и тех поколений, которые еще не ступили в школу. Те дети опорочили ее, и она уже никогда не будет прежней. Возможно, следующие сто лет, если школа простоит столько, и если мир еще будет вертеться, дети будут рассказывать истории о том жутком дне. Истории-страшилки. Это было главным наследием этого дня, Пятницей, 13-ое, пищей для всех "страшилок".

Шор чувствовал, как боль распространяется по черепу. Гребаные дети, - подумал он. О чем, черт возьми, они думали? Что на них нашло? Как они посмели сделать такое, превратить мою школу в клятое шоу ужасов!

Головная боль усилилась, и Шор даже вскрикнул, зажав ладонями виски. Вывалившаяся изо рта сигарета упала на сиденье между ног, прожгла в нем дыру, но Шор либо не заметил это, либо ему было все равно. Боль прошла, и он выругался себе под нос. Он надеялся, что никто из этих маленьких сраных монстров из биолаборатории никогда не будет найден. Надеялся, что они поступят правильно и зароются в самую глубокую нору, которую только смогут найти. Да, черт возьми. Пусть зло этого дня умрет вместе с ними, тогда никто не будет указывать пальцем на Гринлонскую школу, все будут просто строить догадки и, наконец, признают тот факт, что дети находились под воздействием наркотиков.

Эта мысль вызвала у Шора улыбку.

Он завел двигатель, дал задний ход, и медленно покатил по парковке. Закурил новую сигарету, а горящую стряхнул с сиденья на пол. Объехал вокруг здания, чтобы хорошенько осмотреть свою школу.

Ему нравилось смотреть на нее.

Внутри появлялось приятное чувство, возможно, ощущение значимости.

Нужности.

Это была его территория.

Его.

Заворачивая за угол и пересекая учительскую стоянку, он сказал себе, что лучше б эти отморозки не попались ему на глаза курящими или целующимися в деревьях за парковкой. Иначе... он устроит им такое, что мало не покажется. Он оторвет им головы. Оторвет им чертовы головы.

Но Шор никого не увидел.

По крайней мере, пока не оказался за школой. А потом он заметил стоящего там мальчишку, прямо посреди дороги. Тупой малец таращился на приближающийся "Джип", будто понятия не имел, что такое автомобиль на ходу. Шор поморщился и пару раз просигналил. От этого звука у него застучало в висках.

Тупой малец... какого черта он делает?

Наконец, Шор сумел его рассмотреть.

Нет, это не просто какой-то мальчишка. Это же Билли Суонсон. Чертов Билли Суонсон из биолаборатории.

- Билли, - произнес Шор себе под нос. - Ну, ну.

Он отлично знал Билли.

Маленькое ничтожество, изгой, живущий в мире фантазий. Он не пробовал заниматься спортом, не работал добровольцем ни в одном из клубов. Он совершенно ничем не занимался, и, как любой неприспособленный ребенок, принимал на себя стандартную порцию дерьма. Шор наказывал учеников ученики воде Томми Сидела - еще одного монстра из биолаборатории - за то, что те издевались над Билли, за то, что толкали его в коридорах или колотили в спортзале, или ставили ему подножку на улице. Да, да, да. Как всегда это ложилось на плечи Шора. А сейчас? Будь его воля, он сам бы задал взбучку этому сраному маменькиному сынку. Швырнул бы его на землю, вырвал у него из рук его гребаные книжки про "Звездный путь", и вытер бы ими ему задницу.

Разве эту хрень должен читать взрослеющий мальчишка?

Чувствуя, как в нем закипают злость, ярость и отчаяние, Шор ударил по тормозам в десяти футах от Билли. Он выскочил из машины.

- Билли! Тащи сюда свою задницу, я хочу поговорить с тобой! Слышишь меня?

Билли посмотрел на него мертвыми, пустыми глазами, однако было в них что-то вызывающее.

Шору не понравилось, как мальчишка смотрит на него, потому что в его взгляде был не только вызов, но и полное отсутствие страха. Шору совсем это не понравилось. Билли должен был сжаться, опустить голову, но он этого не сделал. Он пристально смотрел на него. Шор тоже уставился на него, оскалив зубы. Ему пришло в голову, что они напоминают сейчас двух псов, спорящих из-за территории, выясняющих, чье право ссать под каким-то конкретным деревом. Но он прогнал от себя эту мысль, ибо такие вещи, как метафоры, внезапно утратили для него смысл.

- Билли... - произнес он.

Мальчишка улыбнулся.

Улыбнулся и демонстративно сплюнул себе под ноги. Вот же дерзкий засранец. Он понятия не имеет, во что вляпался на этот раз. Бенни Шор не потерпит такого отношения к себе от неудачников вроде Билли Суонсона. Он их раздавит. В лепешку. И Билли скоро это узнает.

Но Билли было все равно.

Он повернулся и неторопливо пошел прочь, опять же не показывая страха.

Шор покраснел, он весь кипел.

- Биллиииии...

Ему показалось, что он услышал смех мальчишки. Почти был в этом уверен.

Билли удалялся теперь непринужденной трусцой, будто говоря, ты все равно меня не поймаешь, тупой урод.

Какую игру он задумал? Ладно, ладно.

Шор прыгнул за руль "Джипа" и рванул вперед.

Взвизгнув шинами, автомобиль понесся прямо на Билли Суонсона. Но Шор не думал об этом, в голове у него будто лопнул нарыв, заливая разум гноем и ядовитыми нечистотами. Он знал лишь, что на этот раз Билли Суонсон вляпался. Вляпался по-полной. Шор ускорился, вцепившись в руль, и само это действие вызвало у него приятное ощущение, подействовало раскрепощающе. "Джип" разогнался за спиной у Билли почти до сорока миль в час, а глупый малец даже не думал убраться с дороги. В самый последний момент он метнулся влево, но тщетно. Шор ударил его, и от удара мальчишку подбросило на капот. Потом он скатился с него и упал на парковку.

Шор ударил по тормозам и резко развернул "Джип".

Билли поднялся на ноги.

Он был молод, и удар хоть и причинил ему боль, но вовсе не вывел из строя. Он уставился на Шора дикими глазами, а затем захромал прочь, словно раненный зверь. Но Шору это не понравилось. Он рванул вперед и крутанул руль, когда Билли перешагивал через бордюр. Ему почти удалось уйти, но потом "Джип" снова ударил его, и Шор захихикал. Билли упал лицом вниз, и "Джип" проехал прямо по нему.

В зеркало заднего вида Шор увидел изломанное и окровавленное тело мальчишки. Но он по-прежнему не проявлял никаких признаков страха. Билли оскалился и щелкнул зубами. Шор дал задний ход и снова переехал его. На этот раз он отчетливо услышал треск ломающихся костей. Это был приятный звук, такой, который Шор отчаянно хотел услышать.

Но этого было недостаточно.

Поэтому он переехал Билли еще раз.

Еще.

И еще …

28

Выйдя из офиса Боба Морлэнда в полицейском участке Гринлона, Рэй Хэнсел увидел поднимающуюся по лестнице женщину. При обычных обстоятельствах, он, наверное, не обратил бы на нее внимания. В конце концов, это был полицейский участок, а в таких местах люди постоянно снуют туда-сюда. Особенно сегодня, когда поток посетителей не иссякал... Некоторые, потерявшие голову, отправлялись прямиком за решетку, но большинство были нормальными или почти нормальными, просто напуганными и обеспокоенными. Они приходили, чтобы сообщить о нападениях, поджогах и даже убийствах. Но в основном, чтобы заявить об исчезновении родных, друзей или о соседях, ведущих себя несколько странно.

Но женщина, которую увидел Хэнсел, не была одной из них.

Он закрыл дверь в офис Морлэнда - где они решили, что неплохо будет созвать экстренное совещание городского совета, поскольку имеют дело с гражданскими волнениями - и увидел, как она вошла в коридор. Его внимание привлек тот факт, что на ней был только халат - старая потрепанная махровая вещь, грязная и пыльная с нитями паутины, прилипшими к воротнику и рукавам - будто эта женщина пряталась где-то на чердаке. Лицо у нее было бледным, пугающе бледным. Спутанные волосы походили на огромное крысиное гнездо, а ее глаза - на черные, выжженные в лице дыры.

- Мэм? - обратился к ней Хэнсел, его рука инстинктивно потянулась к рукоятке 9-миллиметровой "Береты", торчащей из кобуры. Это произошло автоматически. - Могу я вам помочь?

Она сделала два шага вперед, двигаясь в странном механическом темпе. Казалось, она не видела и не слышала Хэнсела. Ее внимание было сфокусировано на двери Морлэнда с почти пугающей интенсивностью.

Хэнсел встал у нее на пути.

- Мэм? - произнес он.

Женщина повернулась к нему и зарычала, будто ее обварили кипятком.

Она извлекла руку из глубокого кармана своего халата, в ней был зажат семидюймовый разделочный нож. Без колебаний она попыталась ударить им Хэнсела, целясь в горло. Тот пригнулся и схватил ее за руку, прежде чем у нее появилась возможность повторить маневр. Закричав, женщина бросилась в драку, но Хэнсел, улучив момент, сделал ей подсечку. Она выронила нож и тут же бросилась на него.

- На помощь! - закричал он, отбиваясь от царапающейся и лягающейся женщины.

Из офиса в конце коридора выбежали двое копов и схватили ее, оттащили от Хэнсела и швырнули на пол. Она упала с глухим ударом, перевернулась на живот и вскочила на четвереньки, словно собака, готовая кусаться. Халат у нее распахнулся, обнажив болезненно-бледные груди. Зубы у нее были стиснуты, с подбородка свисала нить слюны, злобный взгляд черных глаз метался между мужчинами.

- Все в порядке, дамочка, - сказал Хэнсел. - Успокойтесь, мы не собираемся причинять вам боль.

Она зашипела, выдувая воздух сквозь зубы. Ее лицо напоминало уродливую безумную маску, и было очевидно, что по ней плачет смирительная рубашка. Ее откровенно злобный вид внушал в Хэнсела уверенность, что она при первой же возможности вонзит ему зубы в горло.

Один из копов вытащил свой перцовый баллончик, и женщина бросилась на него.

Он даже не успел нажать на кнопку.

Это был здоровяк, весивший фунтов на сто больше, чем она, и все же она врезалась в него с такой силой, сбив с ног, что он успел лишь вскрикнуть. Его напарник провел ей удушающий захват, и она принялась извиваться всем телом, мотая головой из стороны в сторону и брызжа слюной. Находясь в захвате, она подпрыгнула и ударила обеими ногами назад. Попала ему по голеням, а своими сломанными ногтями располосовала ему руку. Ахнув, тот выпустил ее, она схватила его за руку и вонзила в нее зубы. Коп пронзительно закричал и завыл. Хэнсел увидел, как из места укуса хлынула кровь.

Затем женщина повернулась к Хэнселу.

Зубы у нее щелкали, подбородок был вымазан в крови. Она бросилась на него, и он, выхватив пистолет, засадил ей рукояткой прямо промеж глаз. Удар отбросил ее назад, и она с шипением и визгом кувыркнулась, рухнула на пол и затихла.

- Срань господня! - воскликнул Хэнсел.

Коп с прокушенной рукой разрешил своему напарнику дотащить его до пункта скорой помощи, оставив Хэнсела наедине с находящейся без сознания женщиной. Она тяжело дышала, халат задрался выше пояса, ноги были раскинуты в разные стороны. Отдышавшись, Хэнсел вытащил наручники и опустился рядом с ней на колени. Один глаз у нее был открыт и отливал металлическим блеском. Другой был закрыт. Он взял ее за левую руку, та была горячей и скользкой на ощупь. Он защелкнул на ней наручник, и когда он собирался защелкнуть второй, появился Морлэнд.

- Боже мой, - произнес он.

Хэнсел приподнял женщину и, защелкнув второй наручник, с облегчением вздохнул. Ему было неприятно ощущать под руками горячую влажную, сколькую, как у рептилии плоть. Он посмотрел на один глаз, и он напомнил ему глаз змеи из джунглей - пустой глаз хищника.

- Она направлялась к тебе в офис, Боб, - сказал он. - И у нее был нож.

Морлэнд молча таращился на женщину.

- Тебе лучше созвать тот совет, Боб, - выдохнул Хэнсел. – Нам нужны здесь люди. Думаю, мэр должен позвонить губернатору. Нам нужны люди. Национальная гвардия и, возможно, специалисты из Атлантского Центра Контроля Заболеваний. Если так будет продолжаться, к ночи у нас случится гребаная революция. Слышишь меня, Боб? Нам нужно вводить здесь военное положение.

Рэй Хэнсел понимал, что практичность озвучиваемых им предложении близка к нулю. "Коленный рефлекс", вот как это называлось. Если весь штат сходит с ума, губернатору будет совершенно насрать на какой-то там Гринлон.

Но Морлэнд будто его не слышал. Он продолжал смотреть на распростертую на полу женщину. Хэнселу не нравилось выражение его глаз.

- Боб... Боб, ты ее знаешь? - спросил он.

Морлэнд медленно кивнул.

- Да... знаю. Это моя жена...

Хэнсел сглотнул.

А затем с первого этажа донеслись крики...

29

Подъезжая к своему дому на Тесслер-авеню, Сьюзан Доннел пребывала в состоянии сильной паники. За обедом она приняла "дарвоцет", запив его двумя бокалами "Бакарди" с "колой". Мир трещал по швам. Столько всего происходило в самых разных местах, что она даже отказывалась слушать радио.

Погибель.

Тьма.

Ужас.

И на этот раз это был не просто в Афганистане или на Левом берегу реки Иордан. Это было здесь. Это было повсюду. Даже Гринлон, ее оазис, утратил свой коллективный разум. Проезжая по городу, она видела опустошение. Горящие дома. Мусор на улицах. Бегающие стаями собаки. Беснующиеся голые люди.

И когда она заехала на подъездную дорожку, надеясь, что Рэй дома, и гадая, почему он не отвечает на звонки, ей пришлось просидеть за рулем пять минут. Столько времени потребовалось, чтобы оторвать от него пальцы. Они побелели от напряжения. Желудок ныл. Голова болела. Ее трясло, каждая мышца была напряжена.

Она вышла на подъездную дорожку.

В абсолютную тишину Тесслер-авеню. Мимо не проехало ни одной машины. Ни одного ребенка на велосипеде. Не было слышно жужжания газонокосилки. Вообще ничего. О, Господи, эта тишина была хуже всего на свете. Сдерживая плач, она вбежала в дом.

- Рэй! - позвала она. - Рэй!

Черт возьми, у него был выходной. Его машина стояла у обочины. Он должен быть здесь, должен быть. В доме было чисто. На столе лежали остатки бутерброда. Ланч Рэя. В панике она металась из комнаты в комнату, взмокнув от пота. Они уедут из города. Соберут все необходимое, доберутся до хижины возле Индиэн Крик и подождут, когда это... безумие кончится. Ибо, да помоги ей Бог, так надо, просто так надо.

В доме Рэя не было.

Черт!

Сьюзан выбежала на улицу, посмотрела на заднем дворе, увидела, что дверь гаража открыта. Ну, конечно. Конечно. Гараж. Его личная гавань. Наверное, снова страдает своим ОКР (обсессивно-компульсивное расстройство - прим. пер.), сортирует садовые инструменты или нумерует отвертки.

- Рэй! Рэй! Черт возьми, Рэй, почему ты не...

Холодная липкость распространилась по коже, голова кружилась, по лицу ручьями стекал пот. Сьюзан опустилась на колени, из гола вырвался крик. - Нет, нет, нет, нет, нет, Господи, нет...

Рэй висел на стене.

Он висел на крюке среди лопат, грабель и мотыг. Ее муж. Ее любовь. Ее опора. Висел там. Широко раскрытые глаза немигающе смотрели перед собой, в макушке зияла страшная рваная рана. По лицу стекали струи алой крови, подчеркивая его бледность.

Совершенно обезумев, крича и плача, Сьюзан выползла на четвереньках из гаража. Поднялась на ноги, пошатнулась и рухнула в траву, исторгая рвоту. Внутренний голос продолжал повторять, что этого не может быть. Сегодня утром они вместе проснулись. Рэй приготовил ей завтрак. Они смеялись. Вместе приняли душ. У двери он поцеловал ее на прощанье, а теперь... теперь...

Сьюзан бросилась бежать.

Мардж, - подумала она. - Мардж.

Она побежала к соседнему дому, перелетела через тщательно постриженную Рэем изгородь и приземлилась лицом в цветочную клумбу. На четвереньках пробралась через двор. Шермеры. Мардж Шермер была ей практически второй матерью. Ее муж, Билл, - тот еще брюзга, но он, наверняка, знает, что делать. Это был старый заскорузлый ветеран войны, который всегда знает, что делать. Знает. Сьюзан увидела на подъездной дорожке его пикап. Лобовое стекло было разбито.

О, нет.

Она бросилась в дверь, даже не соизволив постучать. В доме все было перевернуто вверх дном. Картины сорваны со стен. Телевизор сброшен на пол. Горшочные растения разбросаны по всей гостиной. Она ступала по высыпавшейся из горшков черной земле, не смея подать голос. Внутри нее, будто, проснулось нечто, давно спавшее. Оно чувствовало опасность. Нет смысла предупреждать кого-то о своем присутствии.

Она проскользнула на кухню, прижалась к холодильнику.

Здесь то же самое, боже милостивый, все то же самое. Шкафчики были опустошены, содержимое ящиков разбросано по полу. Ножи, ложки, вилки. Мука и сахар высыпались из контейнеров. На поверхности кухонной стойки - кровавые отпечатки. Стены были, будто, исколоты ножами.

В воздухе стоял сильный запах мочи.

Кто-то сошел здесь с ума и обмочился от радости.

Сьюзан нагнулась и подняла с пола нож.

Из глаз у нее текли слезы, рот наполнился слюной. Уголок одного глаза нервно подергивался. В голове метались тени. Она услышала какой-то скрип. Он доносился с заднего двора. Сьюзан напряглась и крадучись двинулась вперед, оставляя на рассыпанной на полу муке отпечатки ног. Осторожно приподнялась над стойкой и выглянула сквозь кухонное окно во двор.

Осторожно, чтобы не выдать себя.

Она увидела кусты и садовый сарай. Вытянула шею. Там была натянута бельевая веревка. Простыни покачивались на легком ветерке. Но тот скрип. Тот несмолкающий скрип. Он напомнил ей о...

Она сильнее вытянула шею. Тело у нее покалывало от пота, блузка прилипла к спине. Она увидела... увидела Мардж. Мардж висела на дубе. Увидев ее, Сьюзан захотела закричать, позвать на помощь, сделать что-нибудь, но в этот момент в ней будто что-то отключилось.

Поэтому она просто продолжала смотреть.

Мардж, бедная старушка Мардж, была вздернута на дубе, словно линчеванный головорез в старом вестерне. Она была голой, ее вздувшееся, искалеченное тело было фиолетового цвета. Опухшее лицо представляло собой сплошной синяк. Узнать ее можно было лишь по ее красивым, серебристым волосам. Казалось, будто ее забили до смерти. Битами. Досками. Молотками. Сложно было понять. Ее конечности были переломаны и загнуты под неестественным углом.

Сьюзан не рискнула искать Билла.

Она уже не бежала, не двигалась короткими, осторожными перебежками, как загнанный зверь. Она направилась к дому Личеков. Это была кучка набожных "Свидетелей Иеговых", которые всегда оставляли в чужих почтовых ящиках свои брошюры и листовки. "ПРИЗНАКИ ВТОРОГО ПРИШЕСТВИЯ", "ИИСУС ТЕПЕРЬ ЗДЕСЬ, НА ЗЕМЛЕ" или "ТЫ МОЖЕШЬ СТАТЬ ДРУГОМ БОЖЬИМ!". Личеки никому не нравились. Они не верили в такие вещи, как Рождество или Хеллоуин. Называли их языческими праздниками. Соседские дети всегда разыгрывали их на Хеллоуин. О, какие гадости они им устраивали.

Но Сьюзан не волновало, во что они верят, а во что нет. Ибо в тот момент она уже не знала точно, во что сама сейчас верит, ибо мир утратил для нее стабильность.

Она не стала стучать.

Вошла в дом, держа перед собой нож в ожидании несуществующей атаки. Почувствовала запах крови, дерьма, мочи, и чего-то похуже. Гостиная была разгромлена. Подшивки журналов "Сторожевая башня", "Проснись!" и "Наше царственное служение" были сброшены с полок, страницы яростно вырваны. Они лежали повсюду, как опавшие осенние листья, вместе с десятками брошюр, проповедующих против таких прогрессивных идей, как эволюция и отделение церкви от государства. Потом еще кто-то испражнился на всем этом. И судя по количеству наваленного и размазанного по этим страницам дерьма, сделал это далеко не один человек. В голове у Сьюзан тут же возникла безумная картина, где несколько безумцев пришли сюда, порвали книги, затем сняли штаны, присели и радостно вместе покакали.

Это было смешно.

Хотя и не очень далеко от истины, как она боялась.

Очевидно, они использовали страницы вместо туалетной бумаги, - что было, по ее мнению, самым конструктивным их применением.

Тук, тук, тук.

Сьюзан присела на корточки. Нож дрожал у нее в руке. Этот стук. Что на этот раз? Он доносился из двери в дальнем конце комнаты, возможно, из столовой. Она подумала о том, чтобы убежать. Ее животный инстинкт настаивал на этом. Но так как она все еще оставалась более-менее разумным существом, ей стало любопытно.

Напрягшись, она приготовившись к драке. Двинулась через всю комнату, старясь на наступать в человеческое дерьмо. Запах стоял отвратительный. Она заметила среди фекалий следы босых человеческих ног, которые вели в комнату, к которой она сейчас подкрадывалась.

Она добралась до двери.

Тук, тук, тук.

Сейчас уже громче. Она слышала мужское кряхтение и женское постанывание. Шлепки плоти об плоть. Нет, нет, этого не может быть. Только не здесь. Не в этом вымазанном дерьмом месте. Люди не могут быть такими вульгарными, грубыми и низкими. Но звуки становились все громче и громче. Сомнений быть не могло. Сьюзан невольно почувствовала внутри себя какое-то шевеление.

Заглянула за дверь.

На полу совокуплялись мужчина и женщина. Мужчина был абсолютно голый, его тело было покрыто царапинами и пятнами засохшей крови. На женщине была только юбка, которая была задрана до пояса. Рядом с ними сидела еще одна женщина, постарше. Она раскачивалась взад-вперед, имитируя их движения и грызла яблоко.

А чуть дальше... всего в паре футов от них... лежали останки Личеков, Джека и Уэнди. Ноги у нее отсутствовали. Джек был выпотрошен, как молочный поросенок. Вывалившиеся внутренности лежали на полу грудой мотков. Кровь растеклась под ними в виде большой липкой лужи. Пара трахалась в ней, вымазавшись в крови и дерьме, и не обращая ни на что внимания.

Сьюзан уставилась на них с ужасом и отвращением.

В голове возникло смутное воспоминание. Какая-то передача по телевизору. Что-то про современный мир человека, его города и технологии, которые стали для него клеткой, в которую он сам себя запер. Это пленение помогало ему подавить его природные желания, его животные инстинкты. В этой клетке человеку больше не приходилось бояться хищников, добывать себе пищу охотой, или защищать свою территорию. Как обезьяна в зоопарке он находил выход своим инстинктам лишь в сексе. Вот почему люди так одержимы сексом. Просто потому, что другие импульсы, заложенные в него природой, были подавлены. Оставался лишь секс, секс и только секс...

С кухни донеслись голоса, звон бутылок или банок, бьющихся об пол.

Сьюзан пришлось ретироваться... а потом что-то ударило ее сзади. Прямо между лопаток вспыхнула боль. Ее отбросило в комнату, и она, поскользнувшись на крови, упала на любовников. Мужчина не обратил на нее внимания. Он был полностью сосредоточен на своем занятии. Женщина же сердито зашипела. Она зарядила Сьюзан кулаком в челюсть, отбросив на пол. На этот раз она упала в кучу внутренностей. Она закричала, барахтаясь в скользких, напоминающих змей мотках.

Старуха плюнула в нее флегмой.

Сьюзан поползла прочь, хныча и содрогаясь всем телом.

Прямо перед ней гордо возвышалась обнаженная женщина с бейсбольной битой в руках. Ее груди, живот и лицо были разрисованы кровавыми символами. Спутанные волосы заскорузли от грязи. Голубые глаза горели диким ледяным огнем. В этих неподвижных блестящих глазах не было ничего человеческого. Ее взгляд больше напоминал голодный взгляд волка.

Ну, вот, получи, дорогуша. Волки. Точнее, люди-волки. Или оборотни, как в фильмах с Лоном Чейни. Вервольфы. Вот, кто они. А не люди. Нет. Уже не люди. Возможно, они не обрастают шерстью и клыками, как киношные оборотни, но будь уверена, дорогуша, это - гребаные оборотни, и ты сейчас у них в логове.

Да, все это очень беспокоило, но еще хуже было то, что у этой чокнутой женщины за спиной висел кожаный колчан со стрелами, а на плече - блестящий ониксовый лук, будто у безумной амазонки.

- Пожалуйста, - произнесла Сьюзан, умоляюще протягивая руки, пытаясь перевести дыхание и обрести равновесие, из-за потери которого она чувствовала себя жаренным яйцом, скользящим по смазанной маслом сковороде. Вправо, влево, вверх и вниз, - как когда-то пели "Ярдбердз". Она сглотнула, ощутив сухость в горле. Сердце бешено колотилось, кровь стучала в висках.

- Пожалуйста... я не хотела вламываться, я ищу кое-кого, но его здесь нет, поэтому я просто...

- Ххххшшшшшшш! - прошипела сквозь стиснутые зубы женщина.

Сьюзан покачала головой, потому что ничего не понимала. По крайне мере, внешне... но глубоко внутри, где носились дикие существа, заскорузлые от крови и смердящие своим едким звериным запахом, она понимала все прекрасно. Ей на самом примитивном уровне было сказано заткнуться. Ибо женщина-оборотень не хотела слышать подобное дерьмо. Она не привыкла, чтобы добыча бормотала без умолку. Ей нравилось, когда мясо знает свое место, сидит в тарелке и выделяет вкусный розовый сок, когда оно нежное, питательное и приятное на вкус.

- Как... как тебя зовут? - спросила Сьюзан, пробуя другую тактику, хотя ее животные инстинкты подсказывали ей, что ее поимели здесь, как девственницу на выпускном в том старом анекдоте.

Женщина наклонила голову набок, ее лицо было лишено эмоций, как у манекена. Все ноги у нее были в экскрементах. По бледным бедрам и лодыжкам змеились ярко-красные ручейки, берущие начало между ног, будто у нее были месячные. Судя по горячему, мясному запаху, исходящему от нее, Сьюзан поняла, что так оно и есть.

- Пожалуйста, - повторила Сьюзан.

Женщина ухмыльнулась. Зубы у нее были в красных пятнах. - Я - Энджи, - сказала она. Затем повторила: - Я - Эннннджиииии. Она произнесла это, как маленький ребенок, наслаждаясь тем, как слова наполняют горло и скатываются с языка. И это сказало Сьюзан Доннел больше, чем что-либо, все, что она хотела знать о разуме, кроющемся за этими глазами. Он был примитивным и детским, в котором хитрость и дикий аппетит зверя сочетался с рудиментарным мышлением ребенка.

Сьюзан открыла рот, чтобы что-то сказать и в этот момент Энджи с атлетическим изяществом взмахнула бейсбольной битой. Удар пришелся в челюсть, и Сьюзан в свою очередь ударилась об пол, зубы разлетелись вокруг, как игральные кости. Она пребывала в полубессознательном состоянии, захлебываясь собственной кровью. Она не заметила, как двое мужчин вошли в комнату и сорвали с нее одежду под одобрительным взглядом Энджи Прин.

Сьюзан очнулась от острой боли между ног, тяжелый мужчина, смердящий потом и дерьмом трахал ее. Проникновение, жестокость, насилие. Ужас всего этого переполнил ее, и она издала дикий крик. Бедра мужчины работали, как поршни и его скользкая, горячая плоть вжималась в ее. Его лихорадочное, жаркое дыхание било ей в нос смрадом тухлого мяса, крови, рвоты. Его лицо было маской из засохшей крови. Ухмыляющийся рот и скрежещущие желтые зубы, тупые, как у жвачного животного, немигающие глаза.

Женщина по имени Энджи с интересом смотрела на них. Она облизнула губы. Свободной рукой потянулась к промежности. Ахнув, погрузила в себя палец.

О, боже, о, боже, о, боже, пожалуйста, пожалуйста, нет, нет, нет...

Затем раздался пронзительный крик, и другой мужчина, крупный и грузный, ударом ноги сбросил со Сьюзан насильника и взгромоздился на нее сам. Затем первый оттолкнул его, и они принялись драться, катаясь по измазанным дерьмом и разбросанным на полу гостиной бумагам, пинаясь и кусаясь, рыча и царапаясь.

Энджи присела на корточки возле Сьюзан, схватила ее за волосы и подтянула к себе ее скривившееся, заплаканное лицо. Стала нюхать ее, как собака. Сьюзан задрожала. Энджи понюхала ее горло. Груди. Волосы. Затем швырнула ее на пол.

- Когда закончите, - сказала Энджи дерущимся мужчинам низким скрипучим голосом, напоминающим рык. - Заберите эту "дырку" с собой. Она нам понадобится...

30

Когда они вышли на улицу, Мейси сказала:

- Миссис Брэкенбери говорит, что не видела маму. Но, думаю, попробовать все же стоило.

- Она сказала тебе что-нибудь странное?

Мейси покачала головой.

- Нет... ну, хотя, она всегда была немножко чудаковатой, не так ли? Живет с этими кошками. Я посоветовала ей быть осторожной и запереть дверь, но она не стала меня слушать. Даже не поняла, о чем я говорю. Обитает в своем маленьком мирке.

Луис натянуто улыбнулся.

- Ну, ей уже немало годков, - сказал он, стараясь быть дипломатичным.

- И не говори. Постоянно называла меня "Нэнси".

Луис подавил смешок и отвел Мейси к своему "Доджу". На дверной ручке по-прежнему было пятно крови, оставленное им после встречи с теми чокнутыми копами. Но задняя дверь со стороны водителя была открыта. Он не оставлял ее открытой. Луис был в этом уверен. Он не стал делиться с Мейси своими опасениями и непринужденно закрыл ее, но перед этим успел заметить, что пакет со стейками исчез. Просто... испарился. Кто-то пришел и украл сырые стейки, Луис. Как тебе такое? Его не очень это удивило. Он окинул взглядом улицу. Никого. Ни одной живой души. Хорошо это или плохо? Запах дыма в воздухе усилился, и Луис гадал, что же это может гореть? Дом, или, может, целый квартал?

- Привет, Луис! - раздался чей-то голос.

Он замер возле машины, оглянулся, гадая, кто это может быть на этот раз. Это был его сосед, Эрл Гулд. Нормальный мужик. Вышедший на пенсию профессор антропологии из университета Индианы, у которого было теперь слишком много свободного времени, как он любил говорить. Иногда Луис не мог выйти со двора без длительной беседы через тщательно постриженную Эрлом изгородь.

- Лучше я поговорю с ним, - сказал Луис. Он проверил карманы. - Ты не сделаешь мне одолжение, Мейси? Сбегай до дома и возьми мой бумажник. Он в моей комнате на комоде. Я быстро.

Мейси убежала, и Луис подошел к изгороди. Эрл держал в руке садовые ножницы, и Луис приблизился к нему очень осторожно. Он не был похож на сумасшедшего, но почтальон тоже не был похож... сперва. На самом деле, Луиса не слишком беспокоила идея садиться за руль без бумажника, просто он решил, что лучше будет убрать Мейси подальше, на тот случай, если Эрл не в себе.

- Как дела? - спросил Эрл.

Луис пожал плечами.

- Не знаю, если честно. Сегодня творятся довольно странные вещи.

Эрл кивнул, глядя на Луиса поверх очков.

- Я тоже это слышал. Клятая страна сошла с ума.

- Весь мир, Эрл.

- Знаешь, что я скажу, Луис? К черту мир. Нас должно волновать это место.

- Ага. Наверное.

- Маленькие городки могут быть очень странными, Луис. Внешне они скучные, обычные и очень тихие, но ты никогда не знаешь, что может бурлить глубоко внутри них, понимаешь?

- Конечно.

- И однажды что-нибудь случается. Не одно, а много событий. Цепь обстоятельств, которые, казалось бы, не имеют общего происхождения. По крайней мере, очевидного. Возьми, к примеру, Гринлон. Нет, сделай мне одолжение. Из того, что я слышал, мы внезапно столкнулись с волной беспорядочного насилия. Разве это может не тревожить? Определенно, но со временем все это кончится... верно?

- Надеюсь на это, Эрл.

- Насилие. Это - суть живущего в человеке зверя. Это - то, чем мы являемся, то, из чего мы появились, и то, до чего опускаемся при малейшей провокации. Это правда, Луис. Мы несем в себе животную агрессию наших обезьяноподобных и первобытных предков. Каждое избиение, каждое изнасилование, каждый случай охоты на ведьм, и каждое массовое убийство - свидетельство тому. Даже ребенок, угрожающий сверстнику палкой, или бандит с ножом в переулке являются выражением животного наследия в чистейшей форме. Вооруженный хищник. Все, что мы делаем - от нашего стремления находить и удерживать территории, до служебной иерархии и враждебного отношения к тем, кто вне нашей социальной группы, соревнования между женщинами и мужчинами, расовой ненависти и страха перед чужаками - все это базируется на древних животных моделях поведения.

Луис облизнул пересохшие губы.

- Но это закончится. Должно закончиться.

- А если нет?

Луис рассеяно посмотрел на часы.

- Не знаю.

Этот город является идеальным микрокосмом для всего мира. Люди, конечно же, этого не замечают. Потому что слишком близоруки, слишком заняты собой, вот почему. - Эрл отрезал ножницами торчащую из изгороди ветку. - Нужно подняться на высоту птичьего полета, чтобы понять, чем болен этот город. Люди, живущие здесь, больше не могут дать себе объективную оценку.

Луис был не в настроении продолжать разговор.

Эрл Гулд был хорошим человеком и очень умным, но иногда обладал раздражающей способностью вести долгие, заумные беседы. Луис догадывался, что это из-за того, что у него больше нет школьной или студенческой аудитории. Поэтому он хватал любого, кто проходил мимо - соседа, контролера, снимающего показания счетчиков, парня из газовой компании - и принимался рассуждать обо всем, от политики, мировой экономики и культуры до сорняков, растущих под вязом а переднем дворе. Луис с удовольствием рассказал бы ему о том, что он видел и пережил, но это не значило, что он должен был жертвовать на это час или два, которых у него попросту не было. Потому что Эрлу придется тщательно изучать каждый кусочек доказательств, а затем какое-то время играть в критикана, после чего, наконец, выдвинуть свою гипотезу.

Да, он был умным парнем, но на это не было времени.

- Посмотри на это с другой стороны, Луис. Существует причина и мотив, которые мы увидим, только если подойдем к делу непредвзято. А жители Гринлона не видят дальше собственного носа, благослови их всех Господь. - Эрл наклонился над изгородью еще сильнее. - Но, по-моему, если они смогут посмотреть дальше, увиденное напугает их. Потому что маленькие сообщества, вроде этого, зачастую кажутся довольно страшными для посторонних, да? Изолированность, кровосмешение, скрытность, даже паранойя. Племя. О, да, настоящее племя. В прошлом, в подобных местах всегда случались вспышки насилия. Зачастую, ты не слышишь о них, потому что маленькие города умеют хранить свои секреты и держать своих скелетов в шкафах, подальше от посторонних глаз.

- Да, наверное, ты прав, Эрл.

- О, да. Можешь не сомневаться. Я не из местных. Мы переехали сюда только потому, что моя жена провела в этом городе детство. Но это дает мне преимущество, не так ли? Я не смотрю на мир сквозь розовые очки. Я вижу механику этого города, где уже поселился тлен, а где еще что-то может зацвести. Вижу анатомию Гринлона. - Он усмехнулся, но в его смешке чувствовалась горечь, а глазах промелькнула какая-то тень. - В глубине души я думаю, Луис, что добрые жители нашего славного Гринлона не удивлены всем этим. Думаю, они ждали этого. Думаю, в первобытной тьме своих душ они жали чего-то подобного, давно ждали, когда случиться что-то страшное. И теперь пробка выскочила из бутылки, и весь забродивший сок вытекает наружу, портя все, чего касается. Я думаю, Луис, что некоторые с радостью примут то, что принес сегодняшний день и что еще принесет сегодняшняя ночь. Они увидят в этом неизбежность, не так ли? Все разочарования и напряженность, копившиеся все эти годы, должны найти выход. О, да, Луис, они - как дурная кровь, слишком давно текущая в венах этого города. Инфекция, от которой нужно избавиться, нарыв, который необходимо проткнуть. Да, друг мой, все это давно достигало критической массы, и я наблюдал за процессом. И вот критическая масса достигнута, и мы получили этот дикий результат. Требовался лишь катализатор, и знаешь, что было этим катализатором?

- Такое не только в этом городе, Эрл. Такое во всем клятом мире.

Эрл улыбнулся, будто эти слова его позабавили.

- Конечно, это так, Луис. Во всем мире. Некая раса застряла в этом тревожном промежутке времени, когда тени древности сгустились вокруг нее. - Эрл кивнул. - Хочешь знать, почему так происходит, сынок? Почему человеческая раса опускается до первобытного состояния? Почему наша психологическая эволюция откатывается к временам Палеолита? Я скажу тебе. Но сперва задай себе вопрос: Почему саранча собирается в рой? Почему лемминги истребляют себя? Действительно, почему? Когда их популяции достигают критической массы, активируется некий биологический механизм, отбраковывающий эти популяции. Поэтому, саранча собирается в рой, а лемминги истребляют самих себя. Саранча поднимается в небо роем, опускается на поля и пожирает их, впадая в неистовство. И они делают так, чтобы проредить свою популяцию, и как следствие в этом роении выживет лишь часть ее. А лемминги? Они вовсе не сознательно истребляют себя, как думают некоторые. Когда их численность становится чрезмерной, включается некий неведомый механизм, и они начинают массово мигрировать. Опять же, после миграции выживает лишь какая-то их часть. Большая часть умирает от голода. И снова популяция прорежается.

Луис молча смотрел на Эрла, уверенный, что тот тоже сошел с ума. Все они сошли с ума, каждый по-своему. И в этом нет сомнения.

- Это очень интересно, Эрл.

- Неужели? - Эрл ткнул в него пальцем. - Но как это относится к человеческой популяции? Думаю, ты уже уловил связь. Наша популяция достигла опасных, критических пропорций. Мы уничтожаем окружающую среду, освобождая место для этого колоссального демографического взрыва. Природа чинит нам всевозможные препятствия... болезни, голод, природные катаклизмы. Но мы преодолеваем их раз за разом. А теперь? Да, туз в рукаве. Тот же самый биологический механизм, который существует в саранче, леммингах, и даже крысах. По сути, мы живем, как рой. Истребляем себя. Прорежаем стадо, так сказать. Был один очень умный человек по фамилии Хатсон. Роджер Хатсон. Хатсон был этнологом из Оксфорда, что в старой доброй Англии. Много лет назад он написал потрясающую книгу "Механизм роения", где он предупреждал о столь опасном для биологических видов событии. Он утверждал, что в каждом из нас, как и у вышеупомянутых животных и насекомых, есть злокачественный, рецессивный ген, который активируется, когда наша популяция достигнет опасного уровня. Это приведет к настолько беспрецедентному всплеску первобытной жестокости, что мы будем буквально истреблять себя, пока численность нашей популяции не стабилизируется. И это уже случилось, верно? Этот ген активировался, Луис. Да поможет нам Бог, но это так. Все они там... животные. Регрессируют до уровня животных, сбрасывают ярмо интеллекта и цивилизованности, возвращаются в джунгли, где выживает сильнейший...

Эрл все говорил, говорил, и не мог остановиться. Сослался на изучение крыс. Что из-за своей чрезмерной численности, те, как и люди в перенаселенных городах, начинали проявлять дегенеративное, саморазрушительное поведение. Убийства, инцест, гомосексуальность, каннибализм. Все, чтобы ослабить чрезмерно разросшуюся популяцию, выжечь ее до корней. Протравить ее, отсеять слабых, сохранить идентичность и чистоту генофонда.

- Сад человечества будет прополот, - сказал он.

- Но, Эрл.

- О, как же мы были самонадеянны! - бушевал Эрл. - Считали себя хозяевами планеты! Думали, что можем насиловать окружающую среду и нарушать закон природы! И все это время вовсе не ядерная война и смертоносный патоген ждали, чтобы разделаться с нами, а мы сами! Мы - инструменты собственного уничтожения! В каждом из нас есть заряженный пистолет, и колоссальный популяционный взрыв спустил курок. Да поможет нам Бог, Луис, но мы истребим самих себя! Звери из джунглей! Убивающие, насилующие, грабящие! Бессознательное генетическое побуждение уничтожит все, что мы создали, выпотрошит цивилизацию, истребит человечество, как крупный рогатый скот, потому что мы охвачены первобытными потребностями, и в нас бушует память рода!

- Послушай, Эрл, - сказал Луис. - Мне нужно идти, я должен...

- С КЕМ ТЫ ТАМ ГОВОРИШЬ, ЭРЛ?

Это была Морин, жена Эрла. Она плохо слышала, и поэтому разговаривала очень громко. Даже если ты находился с ней в одной комнате. Но Луис был рад этому вторжению.

Эрл покачал головой.

- Я разговариваю с Луисом! Луисом Ширзом, нашим соседом!

- КЕМ? - крикнула из кухонного окна Морин.

- С Луисом! Нашим соседом!

- С ЛУИСОМ? МИШЕЛЬ ТАМ? - прокричала она. - Я ГОВОРЮ, МИШЕЛЬ ТАМ?

- Нет, ее здесь нет! - Эрл, словно извиняясь, посмотрел на Луиса и пожал плечами.

- ЧТО?

- Говорю, ее здесь нет.

- И ЧТО ВЫ ВДВОЕМ ДЕЛАЕТЕ?

- Мы ничего не делаем! Просто разговариваем!

- ЕСЛИ ТЫ НЕ ОТВЕТИШЬ, Я ТОГДА САМА ПРИЙДУ И ПОСМОТРЮ!

Эрл вздохнул.

- Боже, она совсем плоха, Луис. Совсем. Целый день спрашивает меня, что я делаю. Выношу мусор, а она интересуется, что я делаю. Подстригаю траву, а она интересуется, что я делаю. Что, черт возьми, она думает, я делаю? Ты выносишь мусор, потому что он накопился, и подстригаешь траву, потому что она выросла, точно так же, как ты выносишь рождественскую елку или выбрасываешь хеллоуинские тыквы, потому что пришло время! Потому что пришло время!

Дверь открылась, и на крыльцо вышла, опираясь на палку, Морин. Смотрела она, как всегда, подозрительно, будто что-то случилось, а ее опять не поставили в известность.

Луис оглянулся через плечо, гадая, куда запропастилась Мейси.

- Я ХОТЕЛА БЫ ЗНАТЬ, ЧТО ЗДЕСЬ ПРОИСХОДИТ!

- Видишь, - сказал Эрл. - И вот так весь день. Хотел бы столкнуться с подобным?

Луис вздохнул. Они были хорошей пожилой парой, но сейчас у него нет времени слушать эту чушь. Хотя он знал, что не уйдет. Пока, во всяком случае. Пока Морин не подойдет и не вставит свои два цента. Ей всегда нужно было знать, что происходит, даже если ничего не происходило.

- ЛУИС! ТЫ СЛЫШАЛ ТЕ КЛЯТЫЕ СИРЕНЫ? - прокричала Морин. Это была маленькая женщина с кривым позвоночником, больными коленями и очками, из-за которых казалось, будто глаза у нее размером с шары для гольфа. Несмотря на ее хрупкий вид, легкие у нее работали исправно, хотя она ежедневно выкуривала по две пачки сигарет. - Я ГОВОРЮ... ТЫ СЛЫШАЛ ТЕ КЛЯТЫЕ СИРЕНЫ?

Луис почувствовал, что у него начинает болеть голова.

- Да, слышал.

- ЧТО?

- Он говорит, что слышал их! - вмешался Эрл.

Морин кивнула, вытащила сигарету из пачки и закурила. Из-за слабого зрения ей удалось это не сразу. Она держала зажигалку обеими руками, и пока зажигала огонь, все время пятилась, будто боялась опалить себе нос. Потребовалось немало усилий, но вскоре старая печь была затоплена, и из трубы повалили клубы дыма.

- ВЕСЬ ГОРОД КАТИТСЯ К ЧЕРТЯМ, ЛУИС! КРУГОМ СПЛОШНОЙ ДУРДОМ! ДУРДОМ, ГОВОРЮ!

- Она говорит, это дурдом, Луис.

Но Луис все прекрасно слышал и как всегда не понимал, почему Эрл считает необходимым повторять за женщиной, чей голос по децибелам на одном уровне с концертом "Металлики". У него уже звенело в ушах.

- ГДЕ МИШЕЛЬ? - поинтересовалась Морин.

Луис сглотнул, задавшись тем же вопросом.

- Она на работе, - ответил он, отказываясь кричать. Он просто был не в состоянии. - Я должен забрать ее.

- ЧТО?

Эрл отбросил в сторону свои садовые ножницы.

- Он говорит, она на работе! И что он должен забрать ее!

- КАКОГО ЧЕРТА ТЫ ШЕПЧЕШЬ, ЭРЛ? - поинтересовалась она. - КОГДА Я СПРАШИВАЮ, БУДЬ ДОБР ОТВЕТИТЬ!

- Я ответил!

- ВОТ ТОЛЬКО Я НЕ СЛЫШАЛА!

- Ты все равно ни черта не слышишь!

Луис отступил от изгороди пытаясь посмотреть на свой дом. Мейси отсутствовала слишком долго. Он начинал уже беспокоиться. Что если она решила сбегать к себе домой и написать Джиллиан записку... а потом спустилась в подвал?

- КУДА ПОШЕЛ ЛУИС? - спросила Морин.

- Он еще здесь!

- ОН ДАЖЕ НЕ ПОПРОЩАЛСЯ! КАК ТЕБЕ ТАКОЕ НРАВИТСЯ? - Морин покачала головой, глядя на Луиса невидящими глазами. Стоило отойти на пару футов от зоны ее прямой видимости, как она уже тебя теряла. Морин затянулась сигаретой. - УДИВИТЕЛЬНО, КАК МИШЕЛЬ ЕГО ТЕРПИТ! ОНИ СТОЛЬКО УЖЕ ЖЕНАТЫ, А ДЕТЕЙ ВСЕ ЕЩЕ НЕТ! НЕ ГОВОРИ МНЕ, ЧТО В ЭТОМ НЕТ НИЧЕГО СТРАННОГО, ЭРЛ!

Луис покраснел, хотя и не был удивлен. При открытых летом окнах прекрасно было слышно, как Морин расхаживает по району и сплетничает о соседях.

- Господи Иисусе! - сказал ей Эрл. - Луис стоит здесь! Ты, что, слепая?

- ЧТО?

- Я говорю, Луис стоит здесь!

Морин снова затянулась сигаретой и прищурилась.

- О! ДА, ОН НЕ СЛЫШИТ МЕНЯ ОТТУДА!

- Я должен идти, Эрл. Нужно разобраться с кое-какими делами.

- Хорошо, Луис. Извини за Морин. - Он постучал пальцем по голове. - У нее добрые намерения, но слабое зрение, плохой слух и небольшие проблемы с головой.

- Не беспокойся, - сказал Луис.

- Подумай над тем, что я тебе сказал, Луис.

- ЛУИС УЖЕ УХОДИТ?

- Да!

- КУДА ОН УХОДИТ?

- У него дела, черт возьми!

- ЭРЛ ГУЛД, ПРЕКРАТИ ШЕПТАТЬ И РАЗГОВАРИВАЙ НОРМАЛЬНО! ТЫ ЖЕ ЗНАЕШЬ, ЧТО Я НЕВАЖНО СЛЫШУ!

- Заткнись!

- ЧТО?

Луис увидел, что это наступает, как и тогда, когда Эрл начал говорить, что город неизбежно сходит с ума, об экспрессии гена дегенерации, охватившей нашу цивилизацию. Тьма наступала. Прятавшаяся в трещинах и расселинах его разума, она кровоточила, словно тени на закате.

Он повернулся к жене.

- Я сказал, чтобы ты закрыла свой гребаный рот!

- ЧТО ТЫ СКАЗАЛ? РАДИ БОГА, ПРЕКРАТИ ШЕПТАТЬ, СЛОВНО МАЛНЬКАЯ ДЕВОЧКА!

Вот и все.

Эрл говорил о критической массе, катализаторе и прочем, и теперь сам столкнулся с этим. Критическая масса была достигнута, и все было готово вот-вот выйти из-под контроля. Генетическая память вернулась к нему. Он был приятным, приветливым стариком, но через мгновение все изменилось. Он сделал два шага в сторону Морин, и ударил в ее в лицо, что было силы. Та рухнула на землю, кровь брызнула изо рта до самой переносицы. Зубные протезы вывалились, словно набор заводных зубов.

Все произошло очень быстро.

Луис посмотрел на стоящие через улицу дома Маубов и Содербергов, опасаясь, что кто-нибудь еще это увидит.

Но вокруг никого не было.

- Эрл! - воскликнул он. - Господи Иисусе, что ты творишь?

Но Эрл либо не слышал его, либо ему бы все равно, что он говорит.

Он подошел к жене и крепко ударил ногой в бок. Та взвыла от боли, захлебываясь, задыхаясь и сплевывая кровавую слюну в траву.

Луис хотел, было, вмешаться, но услышал, что его зовет Мейси.

- Луис! Луис! Мистер Ширз!

Луис внезапно забыл обо всем, что только что увидел. Он резко развернулся и бросился к дому. Он слышал крики Мейси, и, судя по ее голосу, дела были плохи. Очень плохи. Он взбежал по ступенькам, влетел в дом и нашел Мейси довольно быстро.

Она была на кухне, но не одна.

Она стояла за кухонным столом, а напротив нее стоял сосед, Дик Старлинг. Но это был не тот Дик, которого знал Луис. Не тот Дик, который вручил ему снимок, на котором Луис держал на плече Джиллиан Мерчант, не тот веселый и острый на язык мужик, который помог Луису заложить фундамент для гаража или в футбольный сезон устраивал на заднем дворе воскресные барбекю.

Нет, это был не тот Дик Старлинг.

Этот Дик Старлинг был покрыт грязью, волосы взлохмачены. Он был совершенно голым, а его возбужденный член стоял колом. А его глаза... Боже, холодные и темные, словно подводные пещеры. От него исходил густой смрад крови, смерти и чернозема. В руках он держал окровавленный топор.

- Привет, Луис, - глухо произнес он. - Я хочу забрать себе эту маленькую "дырку", могу оставить и тебе немного. Это будет справедливо, как считаешь?

Дик Старлинг превратился в монстра...

31

В голове у Бенни Шора будто был зеркальный лабиринт, вроде тех, которые бывают на карнавале. Смотришь в одно зеркало, и ты - сплющенный маленький карлик, в другое - и ты тощий, как скелет. Поворачиваешься налево, и тебя уже десять, направо - и тебя уже пятьдесят Бенни Шоров. Иногда это - директора Гринлонской школы, иногда - маленькие мальчики с испуганными лицами, заблудившиеся в экспрессионистском беспорядке собственных мыслей.

Осторожно, осторожно, Бенни, эти мысли убьют тебя.

Видишь, как они сверкают?

Видишь, как отражают свет их острые, как бритва края?

Да, да, не торопись, потому что иначе эти мысли вскроют тебя, вывалят из тебя все кишки красной, влажной кучей.

Переехав Билли Суонсона, Шор направился домой. Он выбрал самый неторопливый маршрут по Тесслер-авеню, вдоль реки. Спешить ему было абсолютно некуда. Когда головная боль, наконец, добралась до него и перенесла его в далекое, первобытное место в глубинах его естества, с ним что-то случилось. Его потребности, желания и амбиции изменились.

То, что раньше имело смысл, утратило его.

Все стало другим.

Возможно, по сути своей, он так и остался все тем же суетливым насекомым, но природа колонии изменилась. Будто ставни поднялись, и в окна, наконец, проник благодарный свет.

Какое-то время Бенни Шор ощущал связь с миром, с сообществом, с самой природой. Нет, никакой чуши, вроде бюджетов, совещаний и календарных графиков... к чему все это? Нет, то, что он чувствовал, было более глубоким, более крупным, более гибким. Будто между ним и его собратом открылся какой-то психический канал, и он на него настроился. С тем, чем они есть, чем были, и чем скоро станут. Это было потрясающе. Действительно, настолько потрясающе, что Шор испытывал почти что отвращение к автомобилю, на котором ехал. Ему хотелось сорвать с себя одежду и носится по улицам голышом.

По крайней мере, это ощущение сохранялось какое-то время.

Затем оно исчезло так же внезапно, как и появилось.

То, что казалось теплым, мирным и манящим, стало холодным и отвратительным, декабрьским ветром, дующим у него в голове и превращающим все в белый лед. И тот голос, тот ужасный голос начал произносить слова, слова, напоминающие Шор о том, кем и чем он был. И в этом не было ничего хорошего. Бенни... Бенни, что ты натворил? - продолжал говорить он. Что с тобой случилось? Что, по-твоему, ты здесь делаешь? Ты только что переехал ребенка возле школы, клятого Билли Суонсона... переехал его, а затем еще и еще... это - убийство, чокнутый ты сукин сын! Разве ты не понимаешь, что ты только что натворил? Ты совершил УБИЙСТВО!

Боже всевышний, и почему этот голос не оставит его в покое?

Почему он не уйдет? Потому что этот голос обладал жестоким, несгибаемым авторитетом, а Шор не хотел быть частью мира календарных графиков, бюджетов и совещаний. Он хотел носиться, нюхая землю. Хотел задирать ногу и мочиться на деревья. Хотел найти самку и взобраться на нее. Хотел охотиться, добывать дичь собственными руками. Хотел почувствовать вкус мяса с кровью.

Он хотел, нуждался в этих вещах.

Живой, энергичный и свободный, лишенный скучных полномочий и бессмысленных целей.

Но этот голос вновь заявил о себе, и начал разговаривать с ним, как он разговаривал с детьми в школе. С детьми, которые пропускают занятия, курят в туалетах и устраивают драки. Голос продолжал его пилить. Убийство, убийство, убийство. И именно тогда в голове у него открылся лабиринт, показал ему, каким он был теперь - дрожащим, потеющим, напуганным и поседевшим - каким он был - безумным, хихикающим и кровожадным - и каким скоро будет - диким существом, охотящимся в полях и лесах.

Нет, пожалуйста, нет, нет, нет...

Да, открылся зеркальный лабиринт, вход в который не стоил ни цента. И Шор заблудился в его коридорах, видя себя, отражения того, кем и чем он был и того, кем он никогда больше не будет. Да, Бенни, Бенни, Бенни. И не только себя, но и качающиеся на ветру виселицы, холодные кладбища, вздымающиеся надгробия и зияющие, ждущие могилы. Все это было в зеркалах, все коварные сущности, вырвавшиеся на свободу, все они проявились. Грязные, уродливые, ползучие твари.

И все они походили на него.

Искаженные, тощие и раздутые, крадущиеся, скачущие и пляшущие. И все они были им.

О, Боже милостивый.

Он попытался зажмуриться, чтобы не видеть те лица, тех Бенни Шоров, показывающих ему язык, смеющихся, пускающих слюни и что-то невнятно тараторящих. Чтобы не видеть себя, переезжающим мальчишку по имени Билли Суонсон и хихикающим при этом, как сумасшедший.

Да, медленно и болезненно, все это начало исчезать.

Даже зеркала рассеивались, словно утренний туман. Последнее, что он увидел в их туманных, полированных поверхностях, это всех тех безумных Бенни Шоров, убегающих от него, ненавидящих того, кем он снова стал, ненавидящих его власть, внешний вид, его запах, и его прикосновение, такое же стерильное, как чистые бинты. Да, Бенни, Бенни, Бенни, маленький Бенни, Бенни-подросток, взрослый Бенни и школьный директор Бенни все бежали и бежали, а стук их шагов эхом отдавался в ночи. А затем все исчезло, даже отражение тепла и совершенства другого более простого и примитивного мира, которого Шор знал и любил, несмотря на то, что тот отверг его.

Остался лишь... Бенни Шор, директор Гринлонской школы. Просто мистер Шор и его строгий голос и неодобрительный взгляд. Никакой беготни по коридорам! Кто разрешал вам выйти из класса? Не кидаться едой в столовой! Да, что с вами, дети, такое? Вы, что животные? Дикари? Думает, что школа - это джунгли, по которым можно носиться? Да?

В квартале от своего дома Шор остановил джип и вздрогнул, увидев свое отражение. Глупый, потный, дрожащий мужчина средних лет, разбитый, развалившийся на части, как клятый Шалтай-Болтай. Ему нужно все обдумать и осознать.

Да, ему нужно попасть домой.

К Филлис и маленьким Стиву и Мелоди. Да, ему нужно попасть к ним, забрать их и выбраться из города, пока безумие не охватило и их тоже, и пока они не совершили нечто действительно ужасное. Он не позволит своей семье запачкаться. Он не мог этого допустить.

Езжай же, кретин.

Он добрался до Тесслер-авеню и увидел стоящих на улице людей, вид у них был то ли потерянный, то ли безумный. Какая-то женщина на тротуаре безудержно хохотала. Она явно была не в себе. Проезжая мимо нее, Шор понял, почему. Там был небольшой, поросший травой холмик, спускавшийся к реке. И в воде, в футах десяти от берега, покачивалась детская коляска, рядом с которой барахталось что-то маленькое и розовое. Женщина столкнула коляску с холма и смеялась, как сумасшедшая, когда та скатилась в реку.

Шор ускорился.

Все они спятили, как и он. Недалеко от его дома, прямо на лужайке пара мужчин насиловала какую-то девушку. Как и обезумевшая мать, та не только смеялась, но еще и кричала в диком экстазе. Да, это был мир, новый и вовсе не такой сверкающий.

Шор заехал на свою подъездную дорожку и взбежал по ступенькам.

Войдя в дверь, он почувствовал запах готовящегося ужина... запах специй и кулинарных трав. Филлис готовила вечернюю трапезу, как всегда напевая себе что-то под нос. Он слышал, как она нарезает что-то и шинкует на кухонной доске. Кипела вода, и из-за пара воздух в доме был тяжелее, чем обычно. Шор вытер пот с лица.

- Филлис! - позвал он. - Филлис!

Та продолжала напевать, и он бросился на кухню. На столе лежали нарезанные морковь, сельдерей и картофель. На плите кипели две большие кастрюли с водой. Нагревалась духовка. Господи, жара была просто невыносимая, неподвижная и поглощающая, как в полдень в тропических джунглях. Окна над раковиной полностью запотели. Из крана капала вода.

- Филлис! - снова позвал он.

- Что такое, Бенни? - раздался ее голос из дверного проема, ведущего в кладовую.

- Нам нужно уезжать! Нужно выбираться из города! - сказал он, стягивая с себя пальто и развязывая галстук. - Давай же, там что-то происходит! Нужно выбираться отсюда немедленно! Заберем детей и твою тетю Юну! Нужно уезжать прямо сейчас!

- О, не смеши меня, дорогой, - сказала Филлис. - Ты все преувеличиваешь. Мы поужинаем и поговорим об этом.

- Черт возьми, мы уезжаем! Уезжаем немедленно!

Прежде чем он смог добраться до двери кладовой, из нее появилась Филлис, полностью голая. Ее тело блестело от пота, глаза сверкали, как алмазы, и в них появился странный красноватый оттенок.

Голова была выбрита налысо.

- Какого черта ты делаешь? - спросил Шор, хотя в глубине души уже знал ответ на свой вопрос.

- Готовлю ужин, - сказала она, глядя на его широко раскрытыми, немигающими глазами.

Он продолжал мотать головой.

- Но твои волосы... Филлис, послушай меня, мы уезжаем...

- О, нет, нет, - сказала она и двинулась на него. Она добралась до него прежде, чем он успел что-то сделать. - Мы остаемся, Бенни, мы остаемся, остаемся, остаемся...

Говоря это, она снова и снова опускала блестящий разделочный нож, метя ему в горло, глаза, грудь, живот, пока он не упал к ее ногам. Нож продолжал опускаться, пока лысое безумное существо, некогда бывшее его женой, полностью не забрызгало себя кровью...

32

Майк Хэк связал девчонку и потащил по переулку, подгоняя ее ударами ноги. Он поймал ее, когда она рылась в перевернутом мусорном контейнере, и набросился, избив до бесчувствия. Как и он, она была голой. Падальщица. Пока она была без сознания, он затащил ее на задний двор Синклеров. Затем отрезал кусок от их бельевой веревки и связал ее.

Приведите мне какую-нибудь "дырку", хорошую молодую "дырку", и не возвращайтесь без нее.

Именно так сказал мистер Чалмерс.

Он будет доволен тем, что приведет ему Майк.

- Шевелись, свинка! - сказал девчонке Майк, увлекая ее за собой. - Шевелись, свинка, свинка, свинка!

Девчонка зарычал на нее. Она была голая, вымазанная грязью, волосы спадали на лицо, и от нее смердело отбросами, которыми она питалась. Майк не знал, кто она. Он никогда не видел ее раньше. Решил, что она из другого района, и появляется у них набегами.

Другие соседи попытаются отнять то, что у нас есть, поэтому мы должны ударить первыми. Мы должны отнять то, что у них есть. Их женщин, еду, оружие.

О, да, мистер Чалмерс будет доволен, что Майк захватил в плен одну из них. А еще такую молодую. Самку. Когда она была в отрубе, Майк погладил ее дерзко торчащие груди и влажную промежность. Ее запах заинтересовал его больше, чем что-либо.

Но он был голоден.

Боже, как же он был голоден.

Он думал о мясе с тех пор, как они с Мэттом пытались украсть его с того двора и попали в засаду. Теперь Мэтт мертв. Другие схватили его. Майк не испытывал ни капли сожаления по этому поводу. Его примитивный, рептильный мозг заложил практичные позывы: кормись, дерись, убегай, найди убежище.

Девчонка зашипела на него, и Майк ударил ее ногой, стараясь держаться на безопасном расстоянии, чтобы она не добралась до нее своими ногтями и зубами.

За пять или шесть часов до этого, ее звали Лесли Тауэрс. Отличница, член "клуба своего ключа" и президент совета первокурсников. Это было за пять-шесть часов до этого. Кем и чем она сейчас была, можно было только догадываться.

Майк снова ударил ее ногой и замер.

Он опять почувствовал запах мяса. Вкусного, сочного мяса. Только не сырого. А жаренного. Аппетитный, дразнящий запах копченого мяса. Восхитительный запах. Он тут же забыл про мистера Чалмерса и пошел на этот запах. Потащил девчонку по переулку, пока не достиг двора Кеннингов.

О, мясо.

На вертеле, на медленном огне жарился труп собаки, в воздухе стоял аромат сочного мяса. Мистер Кеннинг сидел на корточках и медленно вращал вертел. Он делал это терпеливо и с упоением. Его первобытный разум был заворожен жарящимся мясом и потрескивающим костром.

Майк понял, что должен заполучить немного этого мяса.

Во что бы то ни стало.

Но девчонка снова зарычала, и мистер Кеннинг повернулся. В руке у него был нож. Он поднялся над костром, тело у него блестело от желтого собачьего жира, которым он намазался, и который нанес себе на волосы.

- Хочешь есть, мальчик? - спросил он.

Майк кивнул.

- У меня есть вкусная собака. Очень вкусная. Я поделюсь с тобой ею, если ты поделишься со мной тем, что у тебя есть.

Первобытный разум Майк пытался осмыслить его слова, но это давалось ему все сложнее. Мистер Чалмерс разозлится, если он не приведет ему самку. Но Майку было все равно. Он хотел мяса. И он сможет получить его без драки, просто поделившись. Примитивное животное желание быстро взяло верх.

- Что ты принес мне? - спросил мистер Кеннинг. - Что ты мне предлагаешь?

- Вот это, - ответил Майк, дергая за веревку, которой были связаны запястья девчонки. Та упала в траву.

Мистер Кеннинг оценивающе посмотрел на нее.

- Положи ее рядом со мной.

Майк подтащил ее, и мистер Кеннинг принялся бить ее ногами, пока она не перестала шевелиться. Он обнюхал ее тело, лизнул шею, засунул в нее палец. Кивнул. Подношение ему понравилось.

Он отрезал от собаки жирный кусок мяса и протянул его Майку. Мясо было горячим и шипящим, но Майк стал рвать его зубами, наслаждаясь солоноватым, богатым вкусом.

Они поели вместе, не обмолвившись ни словом.

Закончив трапезу, Мистер Кеннинг надругался над девчонкой. Затем показал Майку, как сделать то же самое...

33

- Послушай, Дик, - сказал Луис покрытому грязью человеку с топором, который некогда был Диком Старлингом. - Просто послушай меня, Дик. Мы многие годы были друзьями, ты и я. Пожалуйста, положи топор, хорошо?

- Друзьями? - произнес Дик, будто пытаясь осмыслить это слово.

- Да, Дик. Мы - друзья. Я доверяю тебе, а ты - мне.

Дик наклонил голову набок, словно сбитое с толку животное и хрюкнул. Издал низкий, утробный звук, который был крайне неприятным. Покрытый грязью, кровью, сухими листьями и прилипшими веточками, он походил на первобытного дикаря.

- Дик? Ты понимаешь?

Дик Старлинг просто стоял на месте, заполнившая его глаза тьма будто готова была пролиться слезами. Рот у него изогнулся в кривой ухмылке. Он учащенно дышал, грудь вздымалась и опускалась. Он перевел взгляд с Мейси на Луиса. Казалось, он не мог решить, что хочет сделать.

Но он думал.

Почти было слышно, как скрежещет первобытными шестеренками его мозг. И Луис догадывался, что мозг, которым теперь обладал Дик Старлинг, был очень примитивным. Все те вещи, которые делали Дика Диком исчезли. То, что питало его мозг, не волновали ни Национальная футбольная лига, ни календари с девушками в купальниках, ни спортивные тотализаторы. Ни "Камаро" 66-ого года, стоящий под брезентом в гараже, тот, который прежний Дик холил и лелеял, полировал и тюнинговал, и на котором выезжал лишь на выставки винтажных машин. Для нового и более совершенного Дика Старлинга эти вещи не значили ничего. Ему было насрать даже на жену и двух своих дочерей.

Все это заменили более простые потребности... охотиться, убивать, совокупляться, есть. Возможно, Эрл Гулд был прав.

Все они... животные. Регрессируют до уровня животных, сбрасывают ярмо интеллекта и цивилизованности, возвращаются в джунгли, где выживает сильнейший…

- Дик, - произнес Луис очень спокойным голосом, хотя сердце было готово проделать дыру у него в груди. - Дик... послушай. Очень важно, чтобы ты услышал то, что я скажу.

Но Дик, казалось, совершенно не думал о том, что важно, а что нет.

Сейчас ему важно было заполучить эту юную добычу, изнасиловать ее, а затем, возможно, перерезать ей горло. Заставить ее горячую кровь литься себе в рот, поскольку это древнейшее в мире наслаждение. Запах, вкус и ощущение крови. Только этот целомудренный Луис Ширз, похоже, не понимает это, потому что... потому что все еще цепляется за такие устаревшие, пустяковые вещи, как мораль, этика и цивилизованность.

- Луис, - наконец, произнес Дик. Похоже, ему потребовались некоторые усилия, чтобы говорить связно. Он покачал головой и облизнулся. - Луис, черт побери, не устраивай тут гребаный концерт. Я забираю эту сучку. Ты либо можешь присоединиться, либо я сделаю это через твой труп. Как тебе такое, старина?

Луиса охватил страх.

Да, черт возьми. Все равно, что наблюдать, как твой лучший друг превращается у тебя на глазах в оборотня. Потому что, если честно, превращение уже закончилось. Дик был голодным, лохматым чудовищем, жаждущим мяса. Все, чему научили его цивилизация, родители, среда – так называемое приемлемое поведение - было выброшено в окно. То, что осталось, и что им управляло, было чем-то гораздо более древним, чем-то атавистическим и фундаментальным, чем-то со времен зарождения человеческой расы.

- Дик, ты не тронешь девчонку. Я тебе не позволю. Думаю, ты это понимаешь. Просто подумай, Дик. Попытайся быть рациональным, ладно? Ты всегда был хорошим человеком, и думаю, в тебе еще осталось кое-что хорошее.

- Пошел ты на хрен, Луис.

Но Луис стоял на своем.

- Не делай этого, Дик.

Не угрожай ему, - предупредил себя Луис. Это всего лишь зверь. Если он увидит в тебе угрозу своей территории, ему придется драться с тобой. У него не будет другого выбора. Если будешь загонять его в угол, он выпустит когти.

Это был дельный совет, но Луис догадывался, что Дик наглухо завис в режиме агрессии, и нападет в любом случае. Но дело в том, что нельзя показывает ему страх, и в то же время нельзя вести себя угрожающе. Приходилось относиться к Дику, как к бешеной собаке, не более того.

- Где Нэнси, Дик? Где твоя жена? Где девочки? - спросил Луис, надеясь, что это сработает для него, как пощечина.

- Нэнси... Нэнси мертва. Я убил ее, Луис. Она не понимала, каково это. Она сопротивлялась. Она не видела, каким... чистым сейчас все стало. Поэтому я взял топор и прикончил эту суку.

- Луис... - произнесла Мейси.

Но Луис даже на секунду не рискнул отвести взгляд с Дика. Он не был бойцом. Не был агрессивным. Но в глубине души он был таким же мужчиной, как и любой другой, и если потребуется, будет драться, чтобы защитить то, что принадлежит ему. Он не пожертвует Мейси Дику Старлингу. Он не может и не даст этому случиться.

- Прочь с дороги, Луис.

- Ты не сможешь сделать это, Дик. Ты знаешь, что не сможешь. - Он покачал головой. - Брось, Дик. Подумай, постарайся подумать...

- Не хочу я думать! Терпеть не могу думать!

- Пожалуйста, Дик, постарайся. Что-то происходит в этом городе. Какая-то болезнь поразила людей, и тебя тоже. Она заставляет тебя делать плохие вещи.

- Да, ты прав, Луис, - сказал он, - и я никогда еще не чувствовал себя таким живым.

Довольно разговоров, они оба знали это.

Луису проще было бы убедить гладильную доску, что она дверной доводчик, чем заставить Дика Старлинга передумать. Луис собрался с духом, и Дик бросился в атаку. Он снова издал хриплый гортанный звук и что было силы взмахнул топором. Луис пригнулся, и топор со звоном ударил по холодильнику, оставив вмятину и шестидюймовое отверстие. Мейси и Луис кричали, Дик рычал, размахивая топором. Один раз лезвие прошло всего в паре дюймов от его груди. При следующем взмахе Дик пошатнулся, и Луис бросился на него, схватился за ручку топора обеими руками и принялся вырывать, что было сил. В обычных обстоятельствах схватка закончилась бы вничью. Луис был выше Дика, но по весу Дик превосходил его на тридцать фунтов.

Но в данной ситуации не было ничего обычного. Дик Стрлинг был зверем, исполненным звериной ярости.

Собравшись с силами, Луис пытался вывести Дика из равновесия, но Дик не уступал. Не сумев высвободить топор от хватки Луиса, он принялся отбиваться ногами с поистине маниакальным рвением. Говорят же, что сумасшедшие люди бывают очень сильными. Луис не отпускал топор, и Дик продолжал размахивать им, швыряя Луиса на поверхность стола. Дик совершенно обезумел. Глаза у него были выпученными и блестящими, на губах пузырилась слюна, смрад крови и сырого мяса волнами исходил от него.

- Я убью тебя, Луис! - рычал он. - Я убью тебя, убью, убью...

Луис продолжал держаться за топор. Он нанес Дику несколько крепких пинков по ногам, но это лишь сильнее разъярило его. Он снова и снова приподнимал его и швырял спиной на стол, и Луис понимал, что ему ни за что не выиграть эту битву. Дик вымотает его, убьет, а потом... потом...

И в этот момент Мейси подошла к Дику сзади и ударила его пустой винной бутылкой. Удар был тяжелым. Раздался глухой стук, и Дик замер. Вид у него был совершенно озадаченный. Затем Мейси размахнулась и обрушила бутылку ему на голову с такой силой, что та разлетелась дождем зеленых осколков.

Дик тут же сложился пополам.

Ошеломленный и дезориентированный, стонущий и плюющийся, он пытался поползти по полу за Мейси. Луис спрыгнул со стола и со всей силы ударил его ногой по голове. Дик потерял сознание.

- Спасибо, малышка, - произнес Луис, пытаясь отдышаться.

- Он же не умер, верно? - спросила она.

Дик застонал. Нет, он был живее всех живых.

- Лучше нам что-нибудь с ним сделать, - сказала она.

Луис улыбнулся. Крошка Мейси не была трусливой тихоней, когда ее выводили из себя. Другие девочки-подростки убежали бы с криками, но только не она. С такой не страшно было оказаться посреди подобного кошмара.

Луис нагнулся и схватил Дика за лодыжки.

- Открой дверь, - сказал он.

Мейси открыла заднюю дверь, и Луис, кряхтя и отдуваясь, выволок Дика из кухни. Это было далеко не легко. Возможно, по телевизору казалось иначе, но в реальности волочь по полу взрослого человека было занятием не из простых. Дик был очень тяжелым.

Луис вытащил его на лестницу и дал скатиться вниз. Он слышал стук его головы об ступеньки, но не испытывал по этому поводу ни малейшего сожаления. С помощью Мейси он проволок его по траве к гаражу. Затащить его в дверь было нелегко, но они сделали это.

- Потом он будет благодарить нас за это, - задыхаясь, сказал Луис.

Он взял скотч и крепко связал им Дику руки за спиной. Он использовал такое количество скотча, что его не разорвал бы ни один сумасшедший. Затем он взял кусок цепи, один конец продел между связанных запястий Дика, а другой обвязал вокруг опорной балки, которая шла от пола до самых стропил. Затем закрепил цепь с помощью замка.

Мейси посмотрела на Дика.

- Ты слышал, что он сказал, Луис. Про свою жену. И Нэнси.

- Слышал.

Луис надеялся, что это неправда, но догадывался, что все Дик не солгал.

Нэнси, ради бога.

Она была самым приятным человеком, которого только можно было встретить. Когда они с Мишель переехали в этот район, она первой навестила их. Принесла плетеную корзинку с бутылкой вина и буханкой хлеба. Таким она была человеком.

Выйдя на улицу, Луис попытался дозвониться до Мишель. Тщетно.

- Может, она все еще на работе.

Луис пожал плечами.

- Она должна была быть дома час назад, даже если задержалась бы.

Но он все равно набрал номер Фермерского бюро. Это не помешает. Трубку взяли после четвертого звонка, и Луис немного повеселел.

- Алло? Кэрол? Кэрол, это ты?

Кэрол была начальницей Мишель.

- Кто это?

- Луис. Луис Ширз.

- Чего тебе надо?

Веселость тут же улетучилась. Он услышал это в голосе Кэрол: безумие. Оно еще не полностью захватило ее, но было близко к тому. Она балансировала на краю бездны.

- Мишель еще там?

- Нет, ее здесь нет. Только я.

- Кэрол, когда она ушла?

- Кого это волнует? Вообще, зачем она тебе? - На другом конце трубки раздался чмокающий звук, будто Кэрол облизнула губы. - Здесь только я, Луис. Почему бы тебе не приехать? Я буду тебя ждать.

Луис отключился.

- Идем, Мейси, давай выбираться отсюда.

Они побежали к машине, но у Луиса уже появилось чувство, что он опоздал...

34

- Я не хочу больше сходить с ума, - сказала Мейси, когда они отъезжали от дома. - Не хочу больше так себя чувствовать.

Луис облизнул губы, гадая, должен ли он спрашивать то, что хотел.

- Тебе было... очень плохо?

Мейси просто смотрела перед собой, но, казалось, что взгляд ее был направлен скорее вглубь себя, чем наружу. Она слегка кивнула головой.

- Это было ужасно. Раньше все казалось каким-то размытым, но сейчас я помню больше. То есть, я понимала, что делаю, помню это хорошо, но не могла понять, зачем это делаю.

- А теперь можешь?

Она кивнула.

- Да. Мне никогда не нравилась Челси... та девочка, на которую я напала... Не нравилась ни тогда, ни сейчас. Она просто чопорная, высокомерная сука. Знаю, я не должна так говорить, но она всегда была такой. Относилась ко мне как к дерьму. Всегда. Я никогда не делала ей ничего плохого, никогда не грубила ей... ничего такого. Но она ненавидела меня, всегда точила на меня зуб. Просто она такой человек, понимаешь? О, посмотрите на меня, посмотрите, какая я замечательная. Я популярная и особенная, и это дает мне право задирать нос и быть заносчивой, наглой сукой. Так что, да, думаю, я ненавидела ее. Как и большинство ребят, по-моему, кроме тех идиоток из их компашки и парней, которые пускали по ней слюни.

- Думаешь, твое отношение к ней как-то повлияло на все это?

Мейси обхватила себя руками.

- Да, думаю, так и есть. Какая-то часть меня всегда ненавидела ее, понимаешь?

Луис кивнул.

- Понимаю, поверь мне. Такие ребята, как Челси были всегда, Мейси. Всегда обращались с другими детьми, как с дерьмом. В моей школе тоже было полно таких. Большинству из них требуется крепкий пинок под зад или хорошая пощечина, но они всегда остаются безнаказанными. Социальная элита. У большинства из них есть деньги, и они считают себя лучше других. Эта ерунда начинается дома, и если родители не пресекают ее на корню, постепенно все становится только хуже, а потом из ребенка вырастает монстр.

Нет, у Луиса не было своих детей, но у многих его друзей были, и он видел все воочию. Избалованные, капризные, заносчивые паршивцы, которые в подростковом возрасте становятся просто невыносимыми. Родители обычно портят детей из-за любви, но это какая-то неправильная любовь. Они оказывали им медвежью услугу, позволяя думать, что они лучше других и что весь мир вращается только вокруг них. Луис не знал Челси Пэрис - и слава богу - но он знал много других похожих детей. Детей, настолько зацикленных на себе и на своей эфемерной подростковой иерархии, настолько избалованных, властных и капризных, что оказавшись после школы в реальном мире, они бывают совершенно к нему не готовы.

Ты была в школе самой популярной личностью, да? Королевой выпускного бала? Чирлидершей? Звездой школьной команды? Ты знала всех нужных людей и вращалась в правильных кругах?

И что с того?

Как только ты покидаешь стены школы, это становится никому не интересно. Мир существует не для удовлетворения твоего эго и не для поклонения тебе. В нем твои школьные связи не работают. Все это высокомерное, эгоистичное, нахальное поведение ударит по тебе бумерангом.

Покажите мне чванливую маленькую принцессу, - подумал Луис, - я покажу вам девушку, которую ждут серьезные неприятности и горькое разочарование.

- Да, такая вот эта Челси, - сказала Мейси. - Адский монстр. Она, Шэннон Киттери и все остальные.

- Киттери? Ее маму, должно быть, зовут Розмари Киттери. Я учился с ней в школе. Она потом вышла замуж за Рона Киттери. Тогда она была еще Розмари Саммерс. Приятная внешность, но характер, как у гремучей змеи. Чирлидерша, королева выпускного бала, и все такое. Миниатюрная блондинка с огромными... короче, очень нравилась парням. Рон Киттери был школьным хулиганом. Полный оторва. Розмари даже не подозревала о его существовании. После школы она оказалась в реальном мире. Родители Рона были при деньгах, а отец Розмари - дедушка Шэннон - обанкротился. Он был президентом Первого Федерального банка, но они жили не по средствам, и он начал присваивать банковские средства. Конечно же погорел на этом. Дело замяли, но городок маленький, поэтому все все знали. И что оставалось делать маленькой королеве школьного бала? Она стала гоняться за Роном, пока тот, наконец, не женился на ней. Вижу, теперь она получила полную собственную копию в лице Шэннон.

Мейси позволила себе рассмеяться.

- Миниатюрная блондинка с большими сиськами и характером гремучей змеи? Да, это - Шэннон Великолепная.

Они похихикали, и Луис в очередной раз был удивлен тем, как часто родителям удается воспроизвести свои хорошие и плохие черты в своих детях. Становилось даже немного страшно, если вдуматься.

Помолчав, Мейси сказала:

- В этом все и дело, Луис. В этом все и дело. Сейчас я знаю. Я многие годы ненавидела Челси. И что-то внутри меня решило, что все, хватит. Это нарастало, и я не могла его остановить. У всех нас бывают безумные мысли, но мы же не действуем в соответствии с ними, верно?

Луис кивнул.

- Поэтому ты думаешь, что это... так сказать, безумие... просто пробудило нечто внутри тебя? Сняло запреты? Освободило внутреннего зверя?

- Да! - воскликнула Мейси, резко выпрямившись, чем напугала Луиса. - Именно так! Возможно, я всегда хотела врезать ей по лицу, или вроде того, но не делала этого. Держала эти мысли в глубине своей головы, где им и место. Но это... чем бы оно не было... извлекло их на поверхность. И вместо того, чтобы сказать себе, нет, ты не можешь сделать это, я решила, а почему бы и нет? Почему бы не дать этой маленькой сучке то, на что она напрашивалась?

В ее словах был смысл. Эта штука освобождала всю тьму, все черные мысли жителей Гринлона. Запреты сняты, социальные ограничения размыты, мораль и этика превратились в пепел... не осталось ничего, что могло бы помешать твоим темнейшим, самым сокровенным и опасным мечтам. А когда ты отбрасываешь такие вещи, как цивилизованность и мораль... что остается? Лишь темная, злокачественная сторона человека-зверя. Варварство, кровожадность и дикость, унаследованные нами. Мы - звери... охотящиеся, убивающие и насилующие, уничтожающие все и вся, что встает у нас на пути.

Это отрезвляло, сильно отрезвляло.

Но оставалась все та же дилемма: что же являлось переносчиком, механизмом, инфицировавшим этих людей? И поему оно захватило Мейси, а потом отпустило ее?

Может, Эрл Гулд был недалек от правды? Может, он, наоборот, был абсолютно прав?

Да поможет нам Бог, Луис, но мы истребим самих себя! Звери из джунглей! Убивающие, насилующие, грабящие! Бессознательное генетическое побуждение уничтожит все, что мы создали, выпотрошит цивилизацию, истребит человечество, как крупный рогатый скот, потому что мы охвачены первобытными потребностями, и в нас бушует память рода!

Луис почувствовал, что его прошиб пот.

Он был напуган.

Этим все закончится? Скатыванием в первобытное состояние? Новая Темная Эпоха, которая отбросит человечество на двадцать, пятьдесят или сто тысяч лет назад?

Луис не рискнул пересказывать Мейси какие-либо из теорий Эрла. Достаточно было того, что он знал. Более, чем достаточно. Эрл. Боже милостивый, Эрл. Когда после стычки с Диком Старлингом Луис с Мейси выбежали к машине, Эрла и Морин не было во дворе. И если честно, у Луиса не хватило смелости пойти их искать.

Когда они ехали, Мейси просто смотрела себе на руки.

- Дело в том, Луис... что я... не чувствовала над собой контроля, понимаешь? Возможно, подобные мысли бывают у всех, но не похоже, что я принимала... сознательное решение, выпуская их на волю. Как если находишься в машине, а за рулем - другой человек.

Луис сглотнул.

- Ты не чувствовала, будто... не знаю... тебя что-то вынуждало или контролировало, что-то вроде того?

Она пожала плечами.

- Возможно. Я знала, что поступаю неправильно, но не могла остановиться. Будто мною кто-то командовал. Знаю, звучит глупо, но будто Дьявол заставлял меня делать это, или что-то еще. Вот на что это было похоже. А когда это прошло, я просто расплакалась. Я была напугана, очень напугана. Казалось, будто я была одержима, охвачена чем-то. Звучит глупо, но ощущение было именно таким.

Луис вздохнул.

- Это не глупо, Мейси. Но это беспокоит.

Так и есть. Казалось, будто я была одержима, охвачена чем-то. Конечно, это было субъективное впечатление Мейси, но если Эрл прав, если он прав, то одержимость - это не какая-то фантазия, вроде дьявольского влияния иди даже не совсем контроль сознания, а нечто присущее человеческой природе. Нечто древнее и абсолютно злое.

- Наверное, мне все равно, что происходит, лишь бы только я снова не слетела с катушек, - сказала Мейси.

- Возможно, сейчас ты иммунна, - сказал Луис.

- А что насчет тебя?

- Не знаю. Я не знаю, почему это не добралось до меня. Но раз так, то, может быть, оно не добралось и до многих других людей?

Может быть. Он надеялся, что у него иммунитет. В конце концов, может же быть так, что если это какой-нибудь генетический импульс, древнее запечатление, то оно может выводиться из определенных слоев человечества или может не срабатывать в определенных людях?

Он надеялся, что так и есть.

Ибо его пугала мысль о превращении в некоего первобытного зверя. Мысль, что он может "заразиться", может стать таким же, как Дик Старлинг.

Потому что, если это случится... что будет с Мейси?

Луис отогнал от себя эту мысль, пытаясь убедить себя, что Эрл Гулд всего лишь старый маразматик, чей мозг размяк от многочисленных исследований и чтения разных безумных книг.

Но он ни капли не верил в это...

35

В начале девятого, когда Розмари Киттери, мать Шэннон Киттери - старой приятельницы Мейси - пыталась закрыть магазин одежды "Кей Энд Джи", что на Мэйн-стрит, в дверь вошли трое мужчин, у которых были другие мысли. Она вешала табличку "ЗАКРЫТО", когда они ворвались, едва не сбив ее с ног.

Вот вам и изысканные манеры.

Розмари сразу же поняла, что совершила грубейшую ошибку, не закрывшись в четыре, или даже в пять. В городе происходили разные вещи. Возможно, вы, как Розмари, могли бы убедить себя в обратном, но, как говориться, чтобы судить о пудинге, нужно его попробовать. "Пудингом" в данном случае были двое копов в грязной, потрепанной форме. У третьего форменная рубашка была расстегнута, а голая грудь и лицо разрисованы чем-то похожим на кровь. Боевая раскраска, как у фанатичного война Кайова, готового погибнуть в битве.

Розмари сглотнула, с трудом подавив крик.

- Добрый вечер, - сказал самый старший из мужчин. У него были белые волосы и искривленный рот, похожий на идеальный полумесяц, обращенный кончиками вниз. - Извините за вторжение, мисс...

- Киттери, Розмари Киттери, - слабым голосом произнесла она, не зная, что еще ей добавить. Но она понимала, что ей нужно сохранять спокойствие. Не показывать страха. Все трое были сумасшедшими, но ей придется вести себя так, будто это не так - Какая-то... какая-то проблема?

- Она хочет знать, есть ли какая-то проблема, - сказал разрисованный воин, высокий мускулистый парень с пустыми глазами. - Разве не здорово?

Другой коп, невысокий и толстый, со свинячьей мордой, лишь покачал головой. - На этой работе чего только не увидишь.

Седовласый коп проигнорировал их.

- Я - сержан Уоррен, - сказал он. - Эти двое - Шоу и Коджозян. Не обращайте на них внимания. Эта парочка больных ублюдков не стоит того. - Вы... будьте настороже.

- Да, смотрите в оба, - сказал Шоу.

Коджозян усмехнулся. - Сержант прав, мэм, я если завожусь, становлюсь настоящим гребаным комиком. Теряю над собой контроль, люблю распускать руки, понимаете? Иногда трогаю людей за всякие неприличные места. Вот такой я озорник.

- Господи, - сказал Шоу, - ты же ее пугаешь. Ей совсем не надо знать про это. Не обращайте на него внимания, мэм.

Розмари, худощавая сорокалетняя блондинка, охранившая фигуру университетской чирлидерши, пару раз моргнула большими голубыми глазами.

- Не буду, - произнесла она.

Боже милостивый, посмотри на их глаза.

Только посмотри на их глаза.

В них будто появилось то, чего там раньше не было.

- Вы оба, заткнитесь, - сказал Уоррен. - Мы здесь по делу. Если кто-то и наложит лапу на эту "телку", то это буду я. - Он улыбнулся ей. - Без обид, мэм.

Ничего хорошего здесь не было.

Розмари раньше видела этого человека, этого Уоррена. Возможно, в газете, или где-нибудь в городе. Казалось, он был "вечным" копом. Сперва, она его не узнала. Будто он претерпел какую-то незаметную перемену... возможно, лицо стало слишком вытянутыми или слишком широким, глаза слишком запавшими. Что-то в нем все-таки изменилось. Глядя на него и двух других копов, она понимала, что ей нужно вести себя спокойно и естественно. Поскольку нельзя было оставить без внимания состояние их формы или тот факт, что они были забрызганы кровью. И забрызганы, буквально, по уши. Веснушки на лице у Уоррена оказались вовсе не веснушками.

Она натянуто улыбнулась, стараясь не закричать.

- Говорите, вы здесь по делу. Чем я могу вам помочь?

- Она хочет знать, чем может нам помочь, - сказал Коджозян.

- Может, стоит ей показать? - спросил Шоу.

Уоррен вздохнул и закурил. - Почему бы вам обоим не закрыть фонтан? Дело в том, мэм, что наша форма не в лучшем виде. А мы - копы, понимаете? Мы должны поддерживать порядок, а Гринлон не хочет, чтобы правоохранители расхаживали вокруг в лохмотьях. Мы видели у вас витрине спортивные плащи, те, что цвета хаки. Выглядят довольно неплохо.

Розмари чувствовала на себе их глаза. Немигающие глаза. Они буквально прожигали в ней дыры.

- Что ж, - наконец, сказал она. - Почему бы вам не примерить их?

- Да, именно это мы и подумали, - сказал Уоррен.

Роняя рекламные стойки, Шоу и Коджозян полезли на витрину за плащами. Розмари оставалось лишь продолжать улыбаться. Ее улыбка была похожа на нарисованную. Розмари казалось, что она не сможет избавиться от нее, даже если захочет.

Копы надели плащи прямо поверх своей потрепанной формы. Уоррену плащ подошел. Но другие двое были крупными мужчинами, и им их плащи никак не налезали. Коджозян пытался натянуть свой изо всех сил, так что тот даже лопнул в паре мест.

- Смотри, что ты наделал, - сказал Уоррен.

- О, никаких проблем, - сказала Розмари. - Просто вам нужны более большие размеры. У меня есть в задней комнате. Я принесу. Можете примерить шляпы, пока ждете.

Копы купились на ее уловку, или сделал вид, что купились.

- Делайте, что говорит дама, - сказал двум другим Уоррен. - Гребаные обезьяны.

Она неторопливо направилась в заднюю комнату, что-то напевая себе под нос и по пути поправив стойку с обувью. Она - молодец, она знала, что молодец. В школе Розмари занималась в театральном кружке, и сейчас ее способности проявились. В задней комнате, она подвигала коробки, чтобы звучало так, будто она что-то делает. Она слышала, как копы переговариваются между собой, восхищаясь плащом Уоррена. На улице было жарко и влажно, и им понадобились плащи. Боже.

Тяжело дыша, Розмари выскользнула на разгрузочную площадку и открыла заднюю дверь. Она по-прежнему слышала их голоса. Они спорили. Пока они были заняты, она выскользнула в заднюю дверь и тихонько закрыла ее за собой. О, это должно сработать, она собиралась сбежать и была уверена, что у нее получится.

Как только она оказалась в переулке, дневная жара захлестнула ее.

Розмари побежала вокруг разгрузочной площадки, и наткнулась на них.

Не на копов.

На детей.

Может, не совсем на детей, а на подростков.

Их было человек пятнадцать-двадцать, и все они выглядели, как копы... забрызганные кровью, с вымазанными грязью лицами. Многих она знала по школе и по вечеринкам, которые устраивала Шэннон. Холли Саммер и Джэнет Уэйсс, Кэлен Арчамбо и Бриттани Старлинг. Ну, конечно, вся банда здесь. Даже Томми Сидел, дружок Шэннон. Все девочки из школы. И Томми. Это было не только странно, но и вызывало беспокойство. Но больше всего пугал тот факт, что все они были голыми.

Совершенно голыми.

Розмари открыла рот, чтобы сказать что-то, но поняла, что это бессмысленно. Глаза у них были мертвыми, лица бледными, рты ухмыляющимися.

Она попыталась пройти мимо них, но они обступали ее еще плотнее, не сводя с нее глаз. Боже милостивый, в этих лицах не осталось ничего человеческого. Некоторые пускали слюни, у некоторых рот был вымазан в крови, будто они жевали сырое мясо.

- Пожалуйста, - взмолилась Розмари. - Мне нужно пройти.

Но дети даже не сдвинулись с места.

За спиной у них возвышалась большая груда щебня. Это были останки обувного магазина Хобсонов, сгоревшего прошлой зимой и, наконец, снесенного. Все дети держали в руках по куску красного кирпича. Куски были довольно большими, с острыми ломаными краями.

- Томми, - сказала Розмари. - Отпустите меня, хорошо? Мы пойдем домой и повидаем Шэннон, хорошо?

Но тот лишь покачал головой. - Нет, ты выиграла в Лотерею.

- Да, в Лотерею, - произнес кто-то еще.

Вскоре все они скандировали мертвыми голосами:

- Лотерея, Лотерея, Лотерея, Лотерея...

Лотерея? Лотерея? Это не имело никакого смысла, но с дугой стороны, в этом и был весь смысл. Конечно, они говорили не о государственной лотерее, не о "Уинфоле", не о "Мегамиллионах", нет. Конкретно эта лотерея имела гораздо более мрачный характер, и Розмари прекрасно это понимала. Потому что, как только они окружили ее, и она увидела нескрываемое безумие в их глазах и то, что они держали в руках, она поняла. Поняла. Потому что все они были примерно одного с Шэннон возраста, а Шэннон проходила в школе рассказ, под названием "Лотерея". Розмари знала этот рассказ. Сама читала его в школе. В том рассказе человек, выигравший в лотерею, был...

- Нет! - сказала она им. - Вы не сделаете этого! - Не сделаете то, что задумали.

- Нет, сделаем, - сказал Томми.

- Пожалуйста, - заплакала она, вытянув в мольбе руки. - Это же просто рассказ! Это вымысел! Вы не сделаете этого! Вы не можете так поступить!

Рты детей растянулись в ухмылке, они вскинули вверх руки с кусками кирпичей. За ней находилась стена, а перед ней стояли дети. Чтобы уйти, ей придется пробиваться прямо сквозь них. Но было уже слишком поздно, поскольку это началось. Розмари пригнулась, уворачиваясь от первых кусков кирпича, но другие попали ей в ноги и грудь. Она вскрикнула от боли, и еще два куска ударили ей по голове, отчего она упала на колени.

А затем все дети двинулись вперед.

Они бросали куски кирпича и все, что у них было. Кожа на голове Розмари была рассечена, светлые волосы покраснели от крови. Очередной камень ударил ее в нос с такой силой, что сломал его. Следующий выбил три зуба, а еще один сорвал кожу со скулы. Дети продолжали наступать, камни, обломки кирпичей и другие метательные снаряды выбивали из нее остатки сознания. Прежде чем она упала, прицельно брошенный кусок кирпича попал ей в левый глаз, превратив его в кашу.

И сквозь кровавую пелену она увидела среди детей свою дочь.

Шэннон стояла там и ухмылялась.

- ЧТО ЕСТЬ ЗАКОН? - спросила она. - ЧТО ЕСТЬ ЗАКОН?

Издав булькающий, мучительный стон, Розмари упала на спину, и затем дети окружили ее, молотя осколками кирпичей, пока она не перестала двигаться, по ногам не стали пробегать слабые спазмы, а их разбитой головы не хлынула кровь.

Еще какое-то время дети, смеясь, продолжали экзекуцию...

36

Ночь стремительно наступала, и мистер Чалмерс, возможно, впервые в жизни довольный тем, кем и чем он является, почувствовал это в вечернем ветерке. Вдали завыли собаки, и он прислушался, оценивая, насколько они далеко и представляют ли какую-либо опасность для его клана.

Он наблюдал за своими охотниками, сидящими у костра.

Там, где когда-то был его задний двор, они упорно трудились, применяя на практике то, чему он их научил. Мастерили копья, используя прямые ветки молодых деревьев. Содрав с них кору, они расщепляли концы, вставляли в щели лезвия ножей, и крепко перевязывали веревками. Теперь они закаляли концы лезвий на огне, как он им показал. Сам Чалмерс научился этой технологии в школе выживания, когда служил в армии. И хотя большая часть его прежней жизни была теперь туманной, расплывчатой, и совершенно непонятной, это он помнил хорошо.

Где-то, наверное, в нескольких улицах от них, нарастали истошные крики. Они усиливались и затихали, нарастали и спадали, и было в этом что-то ритмичное. То были крики не боли или страха, а крики радости. Ночь наступала, и кланы восторженно ждали того, что могла принести тьма.

Чалмерс был когда-то женат. Много, много лет назад. После смерти жены он так больше и не женился, и до сего дня оставался бездетным. Но он всегда хотел иметь детей, испытывал мучительное желание продолжить свой род. А затем, когда разменял шестой десяток, стал мечтать о внуках.

Теперь он был удовлетворен.

Теперь у него были дети.

Его охотники. Разношерстная группа с голыми, обмазанными маслом телами и грязными лицами. С телами, разрисованными коричневыми, синими и красными цветами. Когда он наблюдал за ними, сидящими у костра, то видел, что они вплели себе в волосы бусины, перья и крошечные кости. С их голыми, гибкими телами и ритуальной раскраской они выглядели свирепо.

Их было несколько десятков. Самому маленькому было шесть лет, самому старшему - двенадцать.

Родители отказались от них - последовали зову предков, который активировал в них желание свободы - и мистер Чалмерс объединил их в единое целое. И сегодня ночью он поведет их против других кланов.

На мистере Чалмерсе по-прежнему были его любимые штаны "хаки", хотя и очень грязные, а также ботинки. Но рубашку он с себя сорвал и надел лисий полушубок его умершей жены, который хранился, обработанный нафталином, в гостевой спальне. Рукава он отрезал, чтобы все могли видеть покрывающие его руки армейские татуировки. Хотя многие годы он прятал их, эти мрачные напоминания о днях Вьетнамской войны, когда он вел разведывательные дозоры и поисково-ударные группы вглубь вражеской территории, теперь он решил их продемонстрировать. То были знаки чести, символы кровавых солдатских ритуалов, сражений и отнятых жизней.

Дети его клана уважали его и знали, что он их вождь.

Осмелившихся оспорить это он избил. А одного особенно наглого пятнадцатилетнего паренька убил, перерезав горло тем же ножом, который носил еще на войне: боевым ножом "Ка-Бар" с десятидюймовым лезвием из углеродистой стали. Теперь он носил на шее уши мальчишки, вместе с его скальпом.

Крики снова усилились.

Члены его клана скакали вокруг костра, издавая разные звуки, в возбужденном предвкушении скорой охоты и набега на соседей.

В венах кипела горячая кровь, Чалмерс больше ощущал себя мужчиной, чем много лет назад, когда лежал в засаде у тропы Хо Ши Мина. В руках у него был пластиковый бутылек с подводкой для глаз. Вскрыв его ножом, он нанес черный грим на кончики пальцев. Осторожно, как он делал на войне, нарисовал на лице черные тигровые полосы, нанес маскировку на грудь и руки.

Сегодня, после столь долгого перерыва, он возвращался в джунгли...

37

Приблизившись к центру города, они перестали разговаривать. Возможно, не находилось слов, чтобы завязать разговор, но когда они увидели, что стало с городом, возникло чувство, будто им вставили кляп, напихали в рот тряпок и заклеили скотчем.

- Весь город, - сказала Мейси, не пытаясь скрыть эмоции. Они переполнили ее, погрузили в новые глубины отчаяния. - Весь город, Луис! Весь город сошел с ума!

- Успокойся, - сказал он, понимая, что даже ему будет крайне сложно взять себя в руки.

Это было повсюду, и сейчас ты не просто чувствовал, что что-то не так, ты видел это: разбитые машины, брошенные посреди улицы, горящие дома, перевернутые мусорные баки, выбитые окна, обнаженные трупы, лежащие во дворах. Словно прошел торнадо.

Что-то сломалось здесь.

Уступило этой разрушительной силе.

Весь город требовалось засунуть в смирительную рубашку. Луис смотрел на это, и не мог подобрать нужных слов, чтобы подытожить все для себя. Сперва проходишь несколько кварталов разрухи и безумия, потом, через две-три улицы, все снова как обычно. Люди моют машины, выгуливают собак, постригают траву. Но он был более чем уверен, что эти люди тоже ненормальные. Они наверняка слышали, что происходит вокруг, и все же занимались своими рутинными делишками, как ни в чем не бывало. Единственное, что вселяло в Луиса надежду, это районы, где вообще не было ни людей, ни намека на их существование, лишь занавески в некоторых домах были слегка раздвинуты, чтобы наблюдать, кто проезжает мимо.

- Почему никто ничего не делает? - поинтересовалась Мейси. - Они не могут... не могут пускать все на самотек. Где полиция?

Луис сам задавал себе эти же вопросы. Здесь должно быть полно копов, но он не видел еще ни одной патрульной машины. Хотя вдалеке раздавались сирены. Много сирен. Он не был уверен, полицейские это машины, скорая помощь или пожарные, но их было много.

Сейчас он видел лишь малую часть города, но подозревал, что это происходит повсюду. Если это так, то местные власти просто не справлялись с таким количеством происшествий. Даже при содействии сил штата и округа, это вряд ли было возможно. Здесь требовалась Национальная гвардия, или вроде того. Может, они уже направлялись сюда, а может и нет. Потому что, то, что превращало людей в маньяков и зверей, не могло воздействовать только на гражданских, Копы тоже могли слететь с катушек.

Видя это и будучи не в состоянии что-то понять, Луис испытывал смятение и тревогу. По спине пробегал холодок. Для него это было слишком. Несколько безумцев это уже страшно... но целый город?

А страна?

Мир?

Это еще ничего, Луис, - прохладно сообщил ему внутренний голос. Это еще ничего. Подожди до вечера. Скоро стемнеет, и вот тогда кое-что увидишь. О, да, непременно увидишь.

Хотя он не собирался оставаться здесь.

У Мейси у самой случился приступ, но это было временным явлением. Может, он слишком на многое надеялся, думая, что с другими это тоже всего лишь временно? Возможно ли такое? Он не знал и не мог знать. Но факт оставался фактом - он не сошел с ума. У него не было диких потребностей или черных мыслей. Абсолютно ничего.

Пока, во всяком случае.

Но если теории Эрлпа Гулда верны - а Луис уже начинал думать, что так оно и есть - то это всего лишь вопрос времени.

Но если он все еще нормален, должны быть и другие. Возможно, в тех тихих районах полно нормальных людей. Людей, которые решили запереться и подождать, когда все закончится. Но что будет, если безумцев - большинство? Что случится сегодня ночью, когда они захватят город и начнут ломиться в двери и запрыгивать в окна, резать последних разумных людей?

Еще никогда в жизни Луису не было так страшно.

Он хотел уехать из города, прежде чем это станет невозможно сделать, но он не мог бросить Мейси, и уж точно не мог оставить Мишель. И куда он поехал бы? В другой город, кишащий дикарями?

Костяшки рук, вцепившихся в руль, побелели, зубы клацали. Ему нужно сделать что-то, сказать что-то. Мейси была просто не в себе.

- Послушай меня, Мейси, - наконец, сказал он, пытаясь звучать хладнокровно и сдержанно, но у него это, наверное, плохо получалось. - Мне нужно попасть в центр, нужно найти Мишель. А потом найдем твоего дядю. Как его зовут?

- Клайд, - ответила она. - Клайд Шенье.

- Ладно, мы отыщем его.

- А если он спятил?

- Разберемся.

Но его слова ее ничуть не успокоили. Она была мужественной девочкой. Луис полностью осознал это сейчас, если не раньше. Мужественной и упрямой. Она подрагивала, сидя на своем сиденьи, ей хотелось дать волю чувствам, хотелось плакать, кричать и хныкать, но она не делала этого. Не делала этого, потому что держала себя в руках.

- Мейси, - обратился он к ней, касаясь ее руки. - Я вытащу тебя отсюда, хорошо?

Она кивнула.

- Я не знаю, что происходит, но мы выясним.

Она повернулась и посмотрела на него.

- Но такое не только здесь, Луис. Это повсюду.

Он включил радио. В эфире осталось всего несколько станции, да и те вещали в записи.

Местая радиостанция называлась "Дабл-ю-Ди-Эн-Ди, Кози 102". Среди местных она была объектом постоянных шуток. Но она была единственной вещающей из Гринлона. Мейси понажимала клавишу настройки и быстро нашла ее. У Луиса не было этой станции в списке запрограммированных. Будучи старым рокером, выросшим на "Блэк Сэббэт" и "Дип Перпл", он терпеть не мог то фоновое барахло, которое они крутили. Поставьте мне "Цеппелин" или "Назарет", а Бобби Винтона и "Кингстон Трио" оставьте себе.

- Вот, - сказала Мейси, добавляя громкость.

Какое-то время раздавался лишь статический шум, который заставил их обоих напрячься. Затем в эфир вышел диктор, тот же самый парень с ужасным голосом, который ежедневно в полдень начитывал некрологи. Как обычно монотонно, он пробубнил:

- Это был "Апрель в Париже" в исполнении оркестра Каунта Бейси. А перед этим мы слушали "Качели" в исполнении "Мунглоуз". Боже, я помню, будто это было вчера. Да, еще один прекрасный день в центре Гринлона. Светит солнце, поют птички, и с миром все в порядке. Оставайтесь с нами, у нас еще много приятных мелодий для приятного вечера... Бобби Дэрин и бессмертная песня Пэтси Клайн "Безумная".

Вам понравится. Бееезуууумная. Очень подходит, верно? Даже не знаю, слушает ли сейчас нас кто-нибудь. Если есть такие, то из континентальной Европы уже шесть часов нет никаких новостей. То же самое с Австралией. Тегеран на Среднем Востоке объят огнем. "СиЭнЭн" сообщает, что в Лондоне полностью отключен свет. Спутниковые снимки подтверждают, что единственным источником освещения в Лондоне являются горящие здания. Да поможет нам Бог. А здесь, у нас... здесь у нас... Нью-Йорк пал. Лос-Анжелес захлестнули пожары. Чикаго превратился в зону военных действий. Про другие города ничего не знаю... интернет не работает. Канал "Ассошиэйтед пресс" пропал час назад. Я заканчиваю передачу. Сказать мне больше нечего. Завтра "Кози 102" не выйдет в эфир. К тому времени не останется никого, кто знает, что такое радио. И, действительно, завтрашнего дня уже не будет, не так ли? Только тьма. Костры и каменные ножи. А на следующей неделе на улицах будут охотиться звери... причем, большинство из них - двуногие. Наступает время возвращения в первобытное состояние...

Ибо вот, тьма покроет землю... и мрак - народы...

Да поможет нам Бог...

Луис выключил радио.

Возможно, мертвая безграничность происходящего с миром только сейчас поразила его. Он услышал, как Мейси застонала рядом с ним, но она, будто, находилась за много световых лет от него. Осознание всего этого было подобно песчаной буре, бушующей у него в голове. На лице выступил пот, который был не холодным и не горячим, зубы были стиснуты до боли. Мир вокруг зашатался, и Луис понял, что вот-вот потеряет сознание. Колючий жар поднялся от живота к груди.

Тот мальчишка, те копы, тот почтальон, мать Мейси, висящая в подвале и Дик Старлинг были лишь "цветочками". Лишь началом.

Луис был на грани обморока. Боже помоги ему, но он был на грани обморока. Он крутанул руль и ударил по тормозам, перескочив через бордюр. Затем мир постепенно перестал вращаться. Луис неподвижно сидел за рулем, а Мейси рядом с ним.

Она смотрела на него полными слез глазами.

- Я в порядке, - сказал он. - Я в порядке.

Но это было не так. Человек с опухолью, проевшей дыру у него в животе, тоже может сказать, что он в порядке, но это будет неправда. Что-то поселилось в этом мире, и не нужно иметь глаза, чтобы видеть это, можно просто почувствовать. Оно поселилось в каждой палке, в каждом кирпиче, в каждом куске черепицы, в каждом листочке дерева. Поглотило и загрязнило. И то, что оно сделало с жителями этого города, было невообразимо чудовищно.

Луис сидел, снова и снова слыша голос ведущего: И, действительно, завтрашнего дня уже не будет, не так ли? Только тьма. Костры и каменные ножи. А на следующей неделе на улицах будут охотиться звери... причем, большинство из них - двуногие. Наступает время возвращения в первобытное состояние... Ибо вот, тьма покроет землю... и мрак - народы...

О, Бог наш всевышний, что же происходило здесь, и что произойдет сегодня ночью, кода тени станут густыми, как грех в голове у злодея, а луна поднимется высоко над крышами домов?

Когда он думал об этом, то видел перед собой Мишель.

Мишель с ее спадающими на плечи каштановыми волосами и большими, темными глазами, которые, будто, всегда смотрели не на него, а вглубь него. Он видел ее такой, какой встретил несколько лет назад, и от ее темной красоты у него подкашивались ноги, и замирало сердце. Он даже не знал, жива ли она сейчас, или рыщет по улицам, словно какой-то безумный кровожадный зверь. Он нуждался в ней, нуждался, как никогда, потому что прекрасно знал, что она - его опора. Звучит глупо и шаблонно, но так оно и есть. Без нее он не сдюжит. Он питался ее силой, уверенностью и хладнокровием, чтобы всегда поступать правильно и практично. Он нуждался в ее поддержке, ее совете, и не только потому, что любил ее, но и потому что был почти уверен в неправильности того, что он сделал, и что делает сейчас.

Мейси вытерла глаза.

- Ты слышал, что он сказал. Ты слышал, что он сказал, Луис. Оно повсюду. Некуда бежать.

- Да, я слышал это. Хорошо слышал.

- Мне страшно, - призналась она. - Очень страшно.

- Мне тоже...

38

В доме Шоров на Тесслер-авеню тетушка Юна пробудилась от дремы. Сокрушающее чувство одиночества, которое она испытывала восемьдесят с лишним лет, внезапно навалилось на нее всей своей тяжестью. Оно давило на нее, словно могильная плита, заставляя ощущать, как возраст съедает ее, обращает в прах.

О, боже, о, боже...

Она открыла глаза и осознала, что да, она одна и была одинока уже многие, многие годы. Конечно же, в доме с ней жили племянница Филлис, ее муж Бенни, и дети... но в этом было мало утешительного. Потому что ее жизнь, ее собственная жизнь была пустой и неполноценной. И только сейчас, в этот короткий, туманный миг пробуждения, она осознала правду своей пустой, одинокой жизни. Словно на автомате, она примерила улыбку и выдавила смешок, которым был натянутым.

Искусственным.

Она чувствовала себя пожелтевшей фотографией в памятном альбоме, завернутом в грязный шелк. Ее жизнь была такой же пустой, как лежащий на тротуаре панцирь какого-нибудь насекомого, высохший и хрупкий, ожидающий, когда его раздавит чей-то ботинок, или унесет в сточную канаву ветер.

Реальность ушла от нее, причем довольно давно.

Чарльз умер шестнадцать лет назад, а ее дети, Барбара и Люси жили далеко и редко звонили ей. Юна не винила их за это. Зачем звонить музейной мумии? Зачем напоминать ей о ее медленном распаде в стеклянном ящике, покрытом жирными отпечатками пальцев живых существ, наблюдающих за ее разложением?

Нет, все позади, и она притворялась слишком долго.

Юна села в кровати, окутанная мятным ароматом линимента и камфоры. Затем стала дрожать и задыхаться, путаясь во влажной простыни. Боже милостивый, что я наделала? Почему я позволила этому случиться? Глупая, чокнутая старуха! Вторглась в чужую жизнь, заставила Филлис забрать тебя, когда тебе некуда было идти! Ты просто большой паразит, высасывающий из них жизнь и энергию... разве ты не видишь? Ты должна лежать на городском кладбище, в земле, рядом с Чарльзом, кормить червей и давать рост траве под теми большими, шумящими на ветру вязами! Именно так!

По крайней мере, хоть на что-то ты сгодишься!

Обливаясь слезами, и чувствуя, как годы пронизывают ее, словно трещины фундамент древнего дома, Юна заставила себя встать. Она не знала, почему эти мысли пришли ей в голову, но удивительно, что раньше такого не случалось. Истина была зеркалом, которое не обманывало. Ни насчет возраста, ни насчет жизненных обстоятельств, ни насчет того чем ты стала или позволила себе стать.

Она подошла к окну и увидела лежащий перед ней Гринлон... крыши домов, раскинувшиеся деревья, флагштоки и церковные шпили. Да, все это было построено и уплотнено здесь. Предназначено для живых существ, а не для старых высохших мумий, вроде нее. Юна уловила в стекле собственное отражение, оно походило на призрака, нависшего над городом. Она чувствовала, как возраст медленно иссушает ее, а могильная сырость сковывает кости. Она испытывала ужас перед тем, чем стала и перед тем, чем никогда уже не будет.

Пошатываясь, она подошла к дверному проему.

Почувствовала доносящийся снизу запах готовящейся еды, услышала, как Филлис что-то напевает себе под нос и как щебечут и смеются дети. Настоящие, богатые, живые звуки. То были не ее звуки. Ее звуками был стук дождя по могильной плите и шелест осенних листьев, задуваемых под дверь склепа, пауков, плетущих сети в темных гробницах, мертвых цветов и черной земли.

Юна двинулась по коридору, ведущему к лестнице, постояла там, чувствуя внутри себя тишину, которая никогда больше не будет потревожена шумом. Это все, что у нее было - охватывающая, пропитывающая тишина, какая бывает в продуваемом ветром, тоскливом и пустом доме. Звук кладбищ и пустынных мест.

Вниз по лестнице, раз ступенька, два, три, четыре...

Она чувствовала запах ужина.

У нее всегда был хороший аппетит, но теперь он исчез. Скелеты никогда не голодают, и пугалам не нужен хлеб. Она чувствовала болезненность и закостенелость жизни, давно потерявшей продуктивность.

Когда она добралась до подножия лестницы, дети внезапно затихли, а Филлиз перестала напевать. Они затаили дыхание и ждали, играя в игры со старухой, у которой не осталось настроения для игр.

Юна направилась через гостиную в сторону кухни. Оттуда шел густой мясной аромат.

И по-прежнему, никаких звуков.

Вообще никаких.

Пройдя на кухню, она увидела, что они сидят в столовой.

Филлис. Стиви. Мелоди.

Они были совершенно голыми.

И лысыми.

Они побрили себе головы. Все они ухмылялись, а подбородки у них блестели от жира. Изо рта у Мелоди свисала полоска мяса, и она посасывала ее. На столе лежало то, что они ели, то, что приготовила Филлиз. То, что она нарубила, нарезала, потушила, сварила и запекла. Пахло отвратительно. А один вид этого... нет, нет, нет, ты спятила, старуха, тебе нельзя это видеть! Нельзя смотреть на это!

- Садись, Тетушка, - сказала Филлис.

- И ешь, - сказала Мелоди.

- Это - вкусняшка, - сказал маленький Стиви, тыкая вилкой что-то бледное у себя в тарелке.

Юна замотала головой, из горла вырвался крик. На столе лежало то, что осталось от Бенни Шора. Кормилец этого дома, который даже сейчас кормил его. Конечности были поджарены, а внутренности потушены, из крови приготовлен суп, а кишечник нафарширован желе. На тарелке, окруженная жареным картофелем и морковью, украшенная укропом, лежала его голова, а в разинутый в крике рот было вставлено яблоко.

- Садись, - повторила Филлис, изо рта у нее текла слюна, в поблескивающих, как галька, глазах застыло безумие.

Юна, продолжая кричать, села.

Затем дети, толкаясь, принялись запихивать ей в рот жир и бледное мясо, проталкивали это ей в горло своими жирными руками, наполняя ее плотью и кровью их отца, пока Филлис держала ее. Они опустошали чашки и тарелки, вываливали их содержимое на Юму, лили ей на голову суп, пихали ей в рот недоваренное мясо, пока она, не в состоянии больше ни дышать, ни глотать, не упала со стула, давясь и срыгивая. А они стояли над ней и ухмылялись.

Затем набросились на нее с ножами и зубами...

39

Мясо мальчишки было сладким и сочным.

Тварь, некогда известная, как Мэдди Синклер спала, отобедав мальчишкой, сытая и довольная. Она храпела. Конечности у нее подрагивали. Голая и покрытая коркой из запекшейся крови, жира и костного мозга, она лежала в углу подвала, где вырыла себе в земляном полу гнездо, наполнив его сухими листьями. Фрагмент пожеванных внутренностей мальчишки опоясывал ее, словно гирлянда. Она лежала, обнимая за плечи свою старшую дочь, Кайли, прильнувшую к отвислым грудям матери, как она делала в младенчестве. Они спали, окутанные вздымающимся зловонием, счастливые, словно звери, насытившиеся добычей.

Дымный воздух был насыщен запахом мяса, крови и мочи.

Конечности Мэдди подрагивали, когда ее примитивный мозг видел сон. Первобытный сон про погоню, охоту, забивание косматых животных копьями и стрелами, купание в крови их гигантских туш.

Она клацнула зубами, поморщилась, когда газы с шумом вышли из нее, и снова заснула.

Подвал был темным, сырым и пах черноземом. Прямо как в пещере. Именно это и привело Мэдди сюда. Ведомая вековой наследственной памятью и первобытным инстинктом, она выбрала себе логово, как это делали ее предки. Выпотрошенные останки ее мужа были разбросаны на полу вместе с обглоданными костями, кусочками высохшей плоти и мусором из пластиковых пакетов. Будучи жилистым и мускулистым, он был не очень привлекательным источником пищи. Именно поэтому она установила ловушку, в которую попался Мэтт Хэк.

Он оказался намного вкуснее.

В центре пола была вырыта яма, в которой горел слабый огонь. Поднимающийся от него дым заполнял подвал, словно грязный туман. Конечности мальчишки, тщательно освежеванные и посоленные, висели на опутанных паутиной балках, закрепленные с помощью его же сухожилий и кишков. Над костром на треноге лежал желудок мальчишки. Он был нафарширован потрохами и жиром, зашит и теперь медленно коптился. Торс валялся в углу вместе с головой, которая была вскрыта, а мозги извлечены.

Младшая дочь Мэдди, Эллиса, бодрствовала.

Она сидела на корточках возле головы мальчишки, и возила пальцами по внутренней части черепа, выскребая остатки мягкого, как масло серого вещества. Уставившись пустыми глазами на то, что коптилось над костром, она облизала пальцы. Как и ее сестра, она была голая, с головы до ног вымазанная сажей и грязью, ее тело покрывал замысловатый рисунок из рубцов и шрамов. Тело Мэдди было украшено подобным образом. Эллиса рыгнула, провела грязными пальцами по сальным волосам, вырыла руками ямку и испражнилась в нее. Закончив, подтерлась пригоршней листьев, затем наклонилась и понюхала то, что произвела. Удовлетворенная, зарыла это, закидав землей, как кошка.

Встав на четвереньки, она скачками пересекла помещение, заинтригованная запахом рассыпанного на полу мусора. Куча гниющих овощей остановила ее. Эллиса понюхала ее, пожевала немного. Вкус ей понравился. Она принялась натирать себя листами испорченного салата, размякшими помидорами и кусочками лука.

Затем подошла к гнезду.

Покружив вокруг, приютилась рядом с сестрой, которая инстинктивно обняла ее. Все семейство спало - самка и ее потомство, клубок мерзких существ, подрагивающих в своем первобытном сне, ждущих ночи и доброй охоты, которую та принесет под оком священной луны...

40

Луис понимал, что разумнее было развернуть машину и убираться из города. Ему казалось, что в голове у него кричат тысячи голосов, умоляющих его сделать это... голоса инстинкта выживания и самосохранения. Но эти голоса не знали ничего о любви, преданности и долге. То были для них смутные понятия, слишком сложные и цивилизованные, и им было плевать на них. Их волновало лишь выживание и самосохранение, спасение задницы, которой Луис Ширз собирался прыгнуть на раскаленную сковороду.

Поэтому он игнорировал их.

Миновав небольшой холм, он оказался на Мэйн-стрит в самой восточной ее части. Все вокруг было ему знакомо, что должно было успокаивать, но вместо этого наполняло его нарастающей тревогой. Он огляделся, пытаясь все принять таким, каким оно есть, и понял, что не может.

- Мы... мы заедем к Мишель на работу, посмотрим, нет ли ее там. Затем отправимся в полицейский участок, - сказал он Мейси, и ему показалось, что предложение прозвучало достаточно разумно, учитывая ситуацию.

Мейси, напрягшись, сидела рядом.

- Хорошо, - сказала она.

В отличие от множества городов, где главная улица была идеально прямой или, хотя бы, казалась такой, гринлонская Мэйн-стрит петляла, словно змеиный хвост. И никогда нельзя было добраться куда-либо, видя дальше, чем на квартал, впереди или позади себя. Они проезжали мимо пустых витрин и маленьких кафе, заправочных станций и боулинг-клубов, хозяйственных магазинов и банков. Все выглядело совершенно нормально. Все, кроме одного.

- А где все? - спросила Мейси. - В пятничный вечер должны же быть люди.

- Успокойся.

- Мистер Ши... Луис, посмотри, никого же нет. Даже хозяина, выгуливающего собаку, - сказала она, в ее словах звучала тревога. - С виду похоже на город призрак, и ощущение такое же. Где они?

Луис попытался сглотнуть.

Конечно же, она очень метко подметила. В других частях города они видели жизнь - наряду с большим количеством разрушений - здесь же все было мертво. Стекло с его стороны было опущено, и он больше не слышал ни сирен, ничего такого, только звук работающего двигателя, шелест колес по асфальту, да шум ветра в кронах деревьев. Но больше ничего. Так было последние пять или десять минут, будто кто-то вырубил рубильник.

- Должно быть, они сидят по домам, - сказал он.

- Почему? Зачем им делать это?

- Не знаю.

- У меня мурашки от этого.

Прозвучало очень забавно, учитывая ситуацию, но Луис не рассмеялся. Мэйн-стрит была кладбищем, с какой стороны не посмотри. Не было ни намека на движение. Ни поющей птицы, ни греющейся на солнце кошки. Лишь бескрайнее, пустынное ничто. Все же, в глубине души Луис был уверен, что те дома и здания не пустовали, что в них находились люди или существа, похожие на людей, существа, чьи глаза следили за медленно проезжающим мимо "Доджем", ждущие, когда он остановится, ждущие, когда мужчина и девочка выйдут, и тогда, тогда они...

- Вот здание Фермерского бюро, - сказала Мейси.

Луис увидел его, и сердце учащенно забилось у него в груди.

Оно находилось на углу, отгороженное от улицы парковкой. Здание было из красного кирпича, и походило на старомодные дома, которые иногда можно увидеть в сельской местности. Даже имело наверху маленькую колокольню, только без колокола. Луис помнил, что когда был ребенком, там размещалось почтовое отделение, пока не переехало в конец улицы. На парковке стояла пара машин, но ни одна из них не принадлежала Мишель. И все же, он должен был проверить.

Он остановил "Додж", и какое-то время сидел, пытаясь прочувствовать Мэйн-стрит, как она, по его мнению, пыталась прочувствовать его. Он ощущал запах цветов и травы, жар, поднимающийся от асфальта. Он снова почувствовал те наблюдающие глаза. Поблизости находились люди, и он знал это. Они прятались за запертыми дверями, в стенных шкафах и подвалах, выглядывали из-за занавесок и через жалюзи. Просто наблюдали. Как группа людей, ждущих, чтобы закричать: "СЮРПРИЗ!", когда в комнату войдет именинник.

Но Луис догадывался, что они вовсе не это хотят ему сказать. Это будет что-то неприятное и ужасное... прямо перед тем, как они перережут ему горло от уха до уха.

- Ну, и? - спросила Мейси.

Он вышел из машины и вдохнул запах Мэйн-стрит, почувствовал его у себя на лице. Воздух был горячим и неподвижным, с темным, сладковатым ароматом, который он не узнавал, но знал, что он здесь чужой. Прислушался, пытаясь услышать кого-нибудь, хоть звук автомобиля, но слышно было лишь похлопывание флага на шпиле над Фермерским бюро, да перезвон китайских колокольчиков из антикварной лавки, находящейся чуть дальше по улице.

О, да, они здесь, Луис Все они. Они играют в древнейшую в мире игру. Возможно, ты помнишь ее. Прятки. Они знают, где ты, и если подойдешь достаточно близко, они выскочат и "засалят" тебя. Возможно, руками, а возможно, зубами.

Обойдя машину сбоку, он с некоторым беспокойством заметил, что тени начали удлиняться. Скоро стемнеет. Шум ветра в кронах деревьев напоминал чей-то выдох. Луис пересек парковку, ощущая растущий внутри страх. Тот превращался в нечто большое и неконтролируемое. У него не было причины чего-то бояться, но он вытащил из кармана складной нож. Он знал, что воспользуется им, если придется.

Внезапно он почувствовал, что осматривает Мэйн-стрит так, будто видит ее впервые. Тесные ряды зданий, прорезанные переулками, тупички, лестницы, и тенистые альковы, нависающие крыши... Все это были места, где вполне мог кто-то прятаться. Он смотрел на них, как солдат, ступивший на вражескую территорию.

- Луйс, - едва слышно сказала Мейси. - Смотри.

Она стояла рядом, но пока он определял степень угрозы, смотрела только на здание Фермерского бюро. Она указывала на белую дверь с блестящей латунной ручкой. На двери что-то было. Темное пятно, которое Луис инстинктивно принял за кровь. Кровь была и на дверной ручке. По пятнам ползало несколько мух. Сглотнув, Луис раскрыл нож и потянулся к двери.

Та оказалась не заперта и открылась почти беззвучно.

Он вошел. Из-за работающего кондиционера воздух внутри был холодным, отчего руки у него тут же покрылись мурашками. Тишина. Там стояла мертвая тишина, но он чувствовал, что в здании он не один. Кто-то здесь есть. Кто-то, кто оставил еле заметный след, темный и зловещий.

Стойка регистратуры была пуста, как и первый кабинет. Везде царил порядок. На стенах были кровавые пятна и несколько отпечатков рук разных размеров, будто их оставили разные люди. Что бы ни случилось здесь, оно носило коллективный характер.

- Думаю, нам нужно уходить, - сказала Мейси.

- Одну минуту.

Следующий кабинет принадлежал Мишель, и когда он заходил в дверь, ему казалось, что сердце у него вот-вот взорвется, настолько сильно оно билось. Потому что он ожидал увидеть ее там, искромсанную и облепленную мухами.

Но это комната была тоже пуста.

Бумаги лежали аккуратными стопками, на столе стояло несколько горшков с растениями, фотографии с их свадьбы и с совместной прошлогодней поездки в Канкун, от вида которых ему захотелось разрыдаться. Картотечный шкаф, компьютер, вешалка, картина какого-то импрессиониста на стене... но ничего, что указывало бы на насилие или на нечто неординарное.

Но что-то здесь произошло.

Луис был уверен в этом. И когда он вышел в коридор, Мейси следовала за ним настолько близко, что натыкалась на него всякий раз, когда он останавливался. Даже без кровавых отпечатков он чувствовал, что здесь случилось что-то плохое. Место напоминало загноившуюся рану, и можно было почувствовать зло, сочащееся из стен и источающее мощные миазмы.

- Луис…

- Еще одну минуту, - сказал он.

Конечно же, Мейси была права. Им нужно было убраться отсюда, пока кто-то или что-то, оставившее эти жуткие отпечатки, не вернулся. Но он не мог заставить себя уйти. Что-то толкало его вперед по коридору и требовало, чтобы он взглянул на то, что поджидало его там. Потому что здесь присутствовала аура угрозы, и он должен был узнать, откуда она исходит, должен был понять ее и посмотреть ей в глаза. В конце коридора была еще одна дверь, вся измазанная кровью.

Луис почувствовал, как Мейси напряглась у него за спиной.

Он взялся за ручку и резко распахнул дверь. Это был офис Дейва Винковски, оценщика. Луис вошел, и запах крови был настолько сильным, что его едва не вывернуло.

- О, боже, - простонала Мейси, отворачиваясь.

На столе лежало тело женщины, залитое подсыхающей кровью. Луис знал, кто это. Это была Кэрол, та самая женщина, с которой он разговаривал по телефону не так давно.

Горло у нее было перерезано, и все вокруг было забрызгано кровью. Но хуже всего было то, что юбка у нее была задрана до талии, и, похоже, что кто-то поработал над ней ножом. С звериным энтузиазмом изрезал половые органы и исполосовал все бедра. Только это было не грубое кромсание, а нечто почти хирургическое, на что требовалось время.

Мейси выдела лишь тело. Слава богу, она не успела все рассмотреть.

Луис схватил ее за руку и потащил по коридору.

- Идем.

Уходили они гораздо быстрее, чем входили. На парковке приятно грело солнце. Оставив позади прохладу здания, они несколько минут стояли и молчали.

- Нам лучше ехать, - наконец, сказала Мейси.

- Да.

- Кто-то же сделал это, Луис. Какой-то сумасшедший. Я не хочу находиться здесь, когда они появятся.

Луис вернулся вслед за ней к машине и сел за руль, впервые за последнее время не зная что делать или что сказать. Мало кому за свою жизнь доводилось находить труп. Но сегодня он обнаружил уже целых два. Кэрол и Джиллиан, конечно же. Пока Луис сидел, он чувствовал, как на языке начинают вертеться слова. Он знал, что должен был произнести их Мейси рано или поздно: Извини, детка, но твоя мама мертва. Она висит в вашем подвале. Тяжелый случай. И они едва не вырвались из него, но в последний момент он сумел их проглотить.

- Что? - спросила Мейси, заметив его терзания. - Ты хотел что-то сказать?

Но Луис лишь покачал головой.

- Нет, ничего.

- И что теперь?

Он снова покачал головой. Вытащил сотовый и позвонил домой, на тот случай, если Мишель вернулась. Он слушал гудки, пока не включился автоответчик. Затем он отключился и набрал номер еще раз. Тщетно. Дома ее не было. И на работе тоже. Где же она, черт возьми?

- Куда ты звонишь? - спросила Мейси.

- В полицию. Нелепица какая-то.

Он набрал номер участка, затем набрал снова, поскольку подумал, что ошибся при наборе. Ответа не было. Очень нехороший знак.

- Ничего?

- Ничего.

- Попробуй "9-1-1".

Он сделал глубокий вздох и позвонил. Раздались гудки. Затем на другом конце послышался какой-то треск. Он услышал в трубке чье-то дыхание и почувствовал, как руки у него покрылись мурашками.

- Там кто-то есть? - произнес он.

- Эй, похоже, у меня один живой, - раздался мужской голос.

- Кто это? - спросил Луис.

- А вы кого хотите?

Луис сглотнул. В горле пересохло.

- Послушайте. Я звоню из Гринлона. У нас здесь чрезвычайная ситуация. Нам нужна помощь.

- Где вы находитесь?

Луис едва не назвал адрес, но потом передумал.

- Где вы находитесь? - повторил голос. - Скажите... и я пошлю кого-нибудь за вами.

Луис разорвал соединение. Он был бледным и вспотевшим.

- Там, значит, тоже, - сказала Мейси, подавив всхлип. - Нет никакого выхода.

- Мы едем в полицейский участок, - сказал Луи, пытаясь звучать уверенно.

Но даже тогда он понимал, что совершает страшную ошибку...

41

Охотница ждала за пыльным окном магазина секонд-хэнд.

Она наблюдала, как мужчина и девчонка садятся в машину.

В мужчине было что-то знакомое, будто она встречалась с ним прежде. И чем дольше она наблюдала за ним, тем увереннее она становилась в своих подозрениях. От одного его вида кровь у нее стала закипать, а сердце забилось в новом сладостном ритме. Она облизнула губы. В руке она крепко сжимала охотничий нож.

Охотница уже не помнила, кем была раньше.

Не помнила, почему она раньше была кем-то другим.

Казалось, она всегда жила так, как жила эти последние часы. Исполненная первобытной памяти и возрожденных инстинктов, поглотивших ту, кем она когда-то была, черными древними водами доисторической эпохи, она наслаждалась. Наслаждалась охотой, наслаждалась добычей. А чем же еще?

Машина медленно двинулась по улице.

Другие члены ее клана, ждали, затаив дыхание, спрятавшись в магазине. Им хотелось охотиться. Хотелось настичь жертву своими когтями, зубами и сверкающими лезвиями. Она чувствовала исходящий от них грубый, животный смрад, и он возбуждал ее. Она была их предводительницей, потому что отличалась хитростью. Они же были жестокими и кровожадными, но при этом довольно глупыми в своей простоте. Понимали лишь закон дикого зверя - убей или будь убитым. И при набегах действовали именно так: с неистовством и одержимостью. Она же знала толк в тактике, засадах, скрытности. Они буквально трепетали перед ней.

Один из них хрюкнул, сглотнув слюну.

- Подождите, - сказала она им. - Еще рано.

Она была высокой, черноволосой, стройной и мускулистой, ее глаза были такими же темными, как звериное наследие, затуманившее ей разум. Она была настолько заинтригована мужчиной, что ее охватила дрожь. Все в ней - от сердца до печени и легких - тревожно пульсировало и гудело.

Девчонку Охотница помнила смутно.

Но это было неважно.

Она заставит мужчину удовлетворить ее любопытство насчет него. А вот девчонку? Девчонку она либо убьет, либо поработит ради утоления сексуальных аппетитов клана...

42

Рэй Хэнсел был жив.

Он брел, пошатываясь, по Мэйн-стрит к своей припаркованной машине. На улицах стояла тишина, мертвая тишина. Повсюду валялись тела и трупы собак. Смрадное, засиженное мухами месиво из крови и внутренностей заливало улицы и тротуары. Рэя мучили головокружение и боли, он плохо соображал. Пока он брел, сильно шатаясь, а садящееся солнце продолжало жечь ему шею, то пытался сложить все воедино, осмыслить то, что казалось ему совершенно бессмысленным. Он помнил, как к ним в участок пришла та безумная женщина. Как она направилась в офис Боба Морлэнда, как они скрутили ее. Морлэнд сказал, что это - его жена, а потом, потом...

А потом ты услышал крики, - напомнил он себе. Жуткие мучительные крики. И ты бросился вниз по лестнице, вслед за Морлэндом, и всеми остальными копами, которые были в участке. Помнишь? Помнишь, как это выглядело? Мужчины, женщины, дети, и... собаки. Десятки людей, и вдвое больше собак.

Хэнсел застыл на месте. У него под ногами, на тротуаре лежал мертвый мужчина. Он погиб в схватке с доберманом. Челюсти пса были сомкнуты у него на горле, а зажатый в руке нож оставался всаженным в брюхо животного. Мужчина и доберман лежали, запутавшись в толстых веревках собачьих внутренностей. Сюрреалистическая скульптура человека и собаки, скованных жуткой смертью. Словно две восковые фигуры, слившиеся воедино. Казалось, будто их обоих окунули в красные чернила.

Поперхнувшись желчью, Хэнсел двинулся мимо них, мимо раскинувшейся вокруг бойни.

Повсюду была кровь и искалеченные тела.

Его мучили рвотные позывы, но в желудке совсем ничего не осталось. Форма превратилась в лохмотья. Тело покрывали порезы, укусы, царапины и ушибы. Он был весь в крови, человеческой и собачьей, смешанных с его собственной.

Увидев свою патрульную машину, Хэнсел потащился к ней, но в паре футов от нее остановился.

Он посмотрел вокруг остекленевшими глазами, лицо у него было расцарапано до кости.

Неужели все они мертвы? Неужели весь город мертв?

Логика подсказывала ему, что этого не может быть, и все же он никогда еще не чувствовал себя настолько одиноким и уязвимым. Где же напарник? - рассеянно подумал он. Где, черт возьми, Пол Макэби? Мертв? Тоже мертв?

Хэнсел стоял и гадал, почему же напали собаки?

Потому что, как только они ворвались в полицейский участок с толпой обезумевших людей, то атаковали все вместе - и собаки и люди. Одновременно. Все визжали и выли с пеной у рта. Это была бойня, натуральная бойня. Копы были сметены и похоронены заживо под лавиной из людей и собак.

То были не люди, Рэй, - сказал себе Хэнсел. Ты же видел их... многие были голыми, как звери, и разрисованными, как дикари из джунглей. Волосы всклокочены и спутаны, лица лишены эмоций, немигающие глаза блестят влажной чернотой. В этой толпе не было ничего человеческого. Дикари. Просто дикари, готовые рвать, убивать, кусать и резать.

То же самое с бегущими рядом с ними собаками.

Да, так оно и было. Он помнил, как вытаскивал пистолет, когда идущий перед ним Морлэнд и остальные пали под когтями, зубами, пальцами и лапами атакующих. Он продолжал стрелять, пока не разрядил всю обойму. Рукояткой пистолета он размозжил головы двум женщинами и бросился обратно наверх, а вслед ему несся вой стаи. Он был покусан, исцарапан, едва не погиб от зубов двух охотничьих псов, но ему удалось сбежать.

Едва удалось.

Что он запомнил больше всего, что он будет видеть всегда, это не только кровь и мертвые тела, не только собаки и безумцы, разрывающие людей на части, вгрызающиеся им в горло, вспарывающие им животы. Не только это, и не только невыносимый, отвратительный смрад или красный туман, повисший в полицейском участке... Нет, что он будет помнить всегда, так это то, что люди, человеческие существа, бегали на четвереньках вместе с собаками, кусали, как они, рвали, как они, загоняли добычу всей стаей, как они. А самое страшное то, что через несколько мгновений он уже не мог понять, кто из них собаки, а кто люди.

Он видел лишь рвущие и мечущие красные, мускулистые фигуры.

Боже милостивый, боже милостивый.

Хэнсел забрался в машину и включил канал связи для чрезвычайных ситуаций. Он даже не думал использовать шифр или полицейский код. Он просто сказал:

- Это... это патрульный Хэнсел! Слышите меня? Патрульный, мать вашу, Хэнсел! Я - в Гринлоне! Мне нужно подкрепление, нужны солдаты! У нас тут повсюду трупы, гражданские беспорядки... Ну же, ответьте!

Какое-то время не было ничего, кроме статического шума, а затем:

- Гринлон! Ответьте, Гринлон!

Хэнсел поднес микрофон ко рту, рука у него дико дрожала.

- Это Гринлон... слышите меня? Это Гринлон!

Снова статический шум. Затем голос:

- Как там у вас проходит охота?

Микрофон выпал у Хэнсела из пальцев.

Они все спятили, мать их. Помоги нам, Господи. Они все спятили...

Затем он сделал то, чего не делал шесть лет, с момента смерти жены: зажал руками лицо и разрыдался. Он не мог остановить рыдания, все его тело содрогалось, по щекам катились слезы. Все это прокручивалось у него в голове, все те ужасы, которые он видел в этот день и которые достигли своего апогея в виде бойни в полицейском участке. Все это лилось из него, и он никак не мог остановиться, не мог делать ничего, кроме как трястись и рыдать, пока в нем не останется ничего.

Он выжил лишь потому, что поднялся на второй этаж, забрался в стенной шкаф и оставался там. Именно тогда, собаки, должно быть, напали на людей, или наоборот. Он помнил, как они царапались в дверь, собаки и люди, а затем послышались визги, крики, рычание и хруст. Они охотились бок о бок, пока не осталось добычи, а потом стали охотиться друг на друга.

Они напали друг на друга.

Дикая бойня продолжалась какое-то время, а затем шум постепенно начал стихать. Когда Хэнсел, наконец, отважился спуститься вниз - минут пятнадцать назад - все уже были мертвы. Зал инструктажа был устлан телами, человеческими и собачьими, а также их частями. Красное море скверны. Десятки трупов, застывших в предсмертной агонии вместе с собаками. Собачьи зубы в человеческих глотках, и человеческие зубы в собачьих. Он не стал задерживаться, чтобы разглядеть что-либо. Выбрался наружу и проблевался на ступеньках участка.

И вот он здесь, плачет, как ребенок.

Это не дело, совсем не дело.

Ему нужно взять себя в руки и начать действовать, как коп. Клятый Гринлон превратился в гребаную зону боевых действий, и кому-то нужно начать улаживать дела, и этот "кто-то" просто случайно оказался Рэем, мать его, Хэнселом. И если тебе пнули по яйцам, это не значит, что ты должен сложиться пополам и расплакаться, и до конца жизни вести себя, как баба.

Нет уж, это совсем не дело.

В этот мир открылась некая мерзкая дверь, все темные, ползучие твари выбрались наружу и устроили себе настоящий отжиг. И чтобы захлопнуть эту дверь потребуется несколько серьезных профессионалов, способных надрать задницу.

Хэнсел понимал, что ему нужно быть готовым.

Но... черт... это распространяется повсюду. Он не может сражаться в одиночку, это просто невозможно. Что, черт возьми, это может быть?

Он завел двигатель и поехал по Мэйн-стрит, на первом же углу повернул и двинулся в южном направлении. Он выберется за город, доедет по проселочной дороге до шоссе, найдет людей, нормальных людей, начнет собирать гребаные войска, как Паттон на Рэйне со своей Третьей армией. Порвем их всех, как тузик грелку.

Проезжая по Провиденс-стрит, одной из главных магистралей, проходящих от одного конца города до другого, он видел разбитые машины, тела на земле, сожженные дома и брошенный городской транспорт. Он видел даже пожарную машину, с открытыми дверями, раскатанными шлангами, подсоединенными к ближайшему гидранту. При этом рядом не было ни одной живой души, обслуживающей их.

Это будет крупнейший и страшнейший кабздец, который когда-либо видел этот мир. Спустя многие годы люди будут ломать над ним голову.

То есть, если кто-то останется.

Если безумие не будет длиться вечно.

Если я доживу.

Если вся клятая страна к тому времени не превратится в скотобойню.

Если...

Если...

Если...

Если цивилизация сможет пережить эту лихорадку, вся клятая страна, весь клятый мир станет похож на гнилую тушу, и СМИ, словно стервятники, обглодают ее до костей. Пятно этого дня и последующих не смоется еще сотню лет.

Хэнсел продолжил движение, затем замедлился... замедлился, потому что что-то было не так. У него с головой у него... что-то было не так. Будто в череп к нему проник рой черных мух и с гудением заполнял его. Хэнсел ударил по тормозам, и машина, немного проскользив, остановилась. Какое-то время он будто не мог вспомнить, что делал, и даже кем был. Словно некое разрушительное влияние захватило его разум, уничтожив то, кем или чем он был.

Он сидел за рулем, разинув рот и выпучив глаза.

Затем увидел свое отражение в зеркале заднего вида и едва не закричал. На него смотрел незнакомец. Извращенная карикатура на него самого... нечто безумное и порочное.

Это происходит, - прозвучал тоненький голосок у него в голове. Происходит с тобой прямо сейчас, Рэй. Именно так бывает, когда дверь твоего разума распахивается, и наружу выпрыгивают черные, трепещущие, забытые твари...

Такими были его мысли.

Но Хэнсел недолго размышлял или даже понимал ход этих мыслей, потому что внезапно он исчез. Остался кто-то или что-то другое, а рациональной мысли, как таковой, больше не было.

Он спокойно припарковал машину.

Взял дробовик и вышел на солнечный свет. Почувствовал его тепло, последний горячий вздох умирающего дня.

Откуда-то изнутри на него кричал голос, но он его не слушал.

Он ахнул. Рот у него наполнился слюной. Он дрожал и потел, сердце бешено стучало. В районе промежности стало сыро. Хэнсел поднес дуло дробовика ко рту, держа пальцы на спусковом крючке.

Черт возьми, Рэй, не дай этому случиться. Сопротивляйся, борись.

Он не сделает этого, не сможет сделать. Засовывать ствол себе в рот было против его принципов. Да, борись. Он должен бороться. Поэтому он напряг мышцы, но они были мягкими и податливыми, как пудинг. Он больше не контролировал их, как и свой мочевой пузырь. Он сопротивлялся, хотя это было бессмысленно. Его руки подняли дробовик вверх. Дуло то поднималось, то опускалось, пока не оказалось на одном уровне с лицом. Рот у Хэнсела открылся, чтобы принять в себя ствол. Откуда-то изнутри раздался длинный, сдавленный стон.

Дуло дробовика скользнуло в рот, холодное, металлическое, с привкусом машинного масла.

Скользнуло еще глубже, до самого горла, и Хэнсел поперхнулся. Он был обессилен, слаб и опустошен. Он был ничем. Его не существовало. Он просто делал то, что всегда хотел делать, что всегда считал нужным на каком-то подсознательном уровне. Он знал других копов, которые совали дуло себе в рот, и гадал, чувствовали ли они то же самое, прежде чем забрызгать собственными мозгами потолок. Ощущали ли себя такими же обессиленными, раздавленными, сломленными, и поруганными?

Может быть, может быть, может быть.

Делать это его заставляла собственная воля, и все же ему казалось, будто кто-то еще контролирует его. Заставляет делать вещи, противоречащие его принципам.

Его пальцы начали давить на спусковой крючок.

Затем он просто утратил всю силу. Она будто померкла и рассыпалась в пыль.

Ствол выскользнул изо рта, и Хэнсела охватили рвотные позывы. Он упал, дробовик, звякнув, ударился о тротуар. Стоя на четвереньках, мокрый от пота и мочи, густо пахнущий кровью и мертвыми животными, Хэнсел зарыдал.

Тут ращдался голос:

- Какого черта ты делаешь, Рэй?

Хэнсел поднял глаза. Напротив него стоял Пол Макэби. Мундир у него был порван, пуговицы отсутствовали. Руки и лицо испачканы в крови. В глазах блуждали тени. И что самое страшное, через плечо у него была переброшена окровавленная собачья шкура.

- Пол... Господи, Пол... весь гребаный город...

Макэби опустился рядом с ним на колени. От него смердело мертвечиной.

- Конечно, весь город, Рэй. Весь гребаный город. Перестань сопротивляться. Просто... расслабься... и дай этому случиться.

Хэнсел решил, что Макэби спятил, стал таким же, как все остальные. Но он устал, был совершенно вымотан увиденным. Сил к сопротивлению не осталось. Он закрыл глаза и позволил тьме наполнить его, пока та не полилась у него из глаз ручьями ночи. Когда он открыл глаза, Макэби по-прежнему сидел перед ним.

Хэнсел ухмыльнулся ему. Окровавленная шкура у него на плече источала смрад тухлятины. И запах этот был восхитительным...

43

Уоррен шел по улицам, в сопровождении Шоу и Коджозяна, размахивая своей дубинкой. Он перешагнул через обнаженный женский труп, и миновал пару собак, которые ели из перевернутого мусорного контейнера. Напротив, какая-то машина врезалась в пожарный гидрант, и улицу заливало водой. Коджозян встал на четвереньки и принялся лакать из канавы.

- Ты что? Животное? - спросил Уоррен, указывая дубиной на здоровяка.

Шоу сложил руки на груди и покачал головой.

- Слышал, Коджозян? Он хочет знать, не животное ли ты.

Уоррен слегка двинул Шоу дубинкой по затылку.

- А ты что? Мое эхо? Он слышал, что я спросил. Ты же слышал, что я спросил, верно?

Коджозян кивнул, мокрое лицо блестело, боевая раскраска немного смазалась.

- Я вас слышал. Я просто пил, вот и все.

- Не надо лакать, как собака, - предупредил Уоррен. - Помни, что ты коп. И что на тебе полицейская форма. Если хочешь попить из лужи, сложи ладони чашечкой. Но не лакай.

- Мне очень хотелось пить.

- Конечно, ему просто хотелось пить, - сказал Шоу.

Уоррен остановился.

- Видишь эти нашивки? - спросил он, указывая на сержантские полоски на своей грязной форменной рубашке. - Они указывают на опыт. Говорят, что я здесь главный. И когда я говорю, что коп не лакает воду, как собака, поверь, мне лучше знать.

Они двинулись дальше, не обращая внимания на окружающие их разрушения и хаос.

Да, это был город Уоррена. Он - коп, и он следит за порядком. Если носишь форму, люди чего-то ждут от тебя. Уоррена не беспокоило, что его форменная рубашка не заправлена, выпачкана в крови и грязи, он следил лишь за тем, чтобы его бейдж блестел, и чтобы шляпа была на нем. Правила. Если человек живет не по правилам, он живет зря.

Уоррен продолжил движение.

Солнце клонилось к горизонту. Хороший был денек, - подумал Уоррен. Продуктивный. Он посмотрел на небо, заметив, что над городом кружит огромное количество птиц... чайки, вороны. На почтовом ящике через улицу сидел канюк. Из клюва у него свисал какой-то лоскут.

Они наткнулись на лежащий посреди затопленной улицы белый труп какого-то толстяка. Если вода поднимется еще немного, он поплывет. Терьер с окровавленной мордой грыз его руку, тощая женщина в одной юбке жевала шею. Обоих, казалось, не волновало, что за ними наблюдают.

Уоррен приподнял шляпу.

- Добрый вечер, мэм.

Женщина зашипела на него.

Копы остановились прямо перед ней. Послышались крики. Уоррен посмотрел на коллег.

- Похоже, у кого-то вечеринка. Нам лучше прервать ее.

Они добежали до конца улицы, повернули за угол и увидели что-то, что заставило их замереть на месте. Уоррен постучал дубинкой по ноге. Шоу похлопал по круглому животу и вытащил из-за ремня "выживальщицкий" нож. Коджозян, с голой грудью, боевой раскраской и дикими глазами, сжал окровавленные руки в кулаки. Напротив них, у обочины дороги стояла патрульная машина полиции штата. На тротуаре сидели два офицера в штатском, которые показались Уоррену знакомыми. В руках у них были ножи. Кряхтя от усердия, они аккуратно снимали скальпы с двух трупов.

- Надо же! - сказал Уоррен. - Копы браконьерствуют на нашей территории.

В архаичных руинах его разума промелькнул смутный отголосок воспоминаний. Эти мужчины. Он почувствовал, что знал их. Он видел их... возле костра, да. Они жарили форель на сковороде. Пили пиво. Рыбалка. Да, Уоррен был с этими мужчинами на рыбалке. Рэй Хэнсел и Пол Макэби. Патрульный Хэнсел. Патрульный Макэби. Старые друзья Уоррена. Копы с большим стажем. Уоррен отлично их знал. Выпивал с ними. Рыбачил с ними. Господи, Рэй и Пол...

Затем все куда-то исчезло. Он уже не знал, кто они, и ему было все равно. Браконьеры. Клятые браконьеры.

Он вздохнул.

- Сукины дети, - произнес он.

- Ты видишь это, Коджозян? - спросил Шоу. - Видишь то же, что и я?

Здоровяк покачал головой.

- Вижу, но глазам своим не верю. Думаю, кто-то должен пойти и напомнить этим обезьянам, что это наш район патрулирования.

- Почему бы тебе это не сделать? - спросил Уоррен.

- Думаете, я должен?

- Я настаиваю.

- Ага, я тоже настаиваю, - сказал Шоу. - Надо же!

Коджозян снял с ремня кусок цепи. Она поблескивала в умирающем свете дня... в тех местах, где не была запачкана чем-то темным. Он двинулся через улицу, огромный, с длинными руками и ногами, его походка напоминала обезьянью. Один из патрульных поднял глаза. Вокруг шеи у него был повязан кожаный пояс с пришитыми к нему человеческими скальпами. Увидев приближающегося Коджозяна, он поднялся на ноги и угрожающе взмахнул окровавленным ножом.

Глаза у него вспыхнули диким огнем, и он бросился в атаку.

- У этого парня не все дома, - сказал Уоррен.

- Это точно, - согласился Шоу.

Патрульный нападал, стараясь ударить Коджозяна ножом, в то время как здоровяк размахивал цепью над головой. Он пытался резать и колоть, пытался подобраться ближе, чтобы пустить кровь. Коджозян стоял, не обращая на все его выпады внимания. Он ловил патрульного на приманку. Думая, что ему досталась легкая добыча, патрульный прыгнул вперед, чтобы нанести смертельный удар, и Коджозян обрушил на него цепь, что было силы. Цепь издала резкий свист и, соприкоснувшись с головой патрульного, рассекла ему скальп от лба до уха. Тот с визгом упал на одно колено. Коджозян снова обрушил на него цепь, раскроив ему макушку.

Патрульный еще конвульсировал, лежа на земле, хотя с ним было уже все кончено.

Коджозян стоял над ним, снова и снова опуская цепь, пока та не покраснела и покрылась волосами и кусочками мяса.

Тем временем другой парень подбежал к Коджозяну сзади.

- Эй, берегись! - крикнул Шоу.

Но Коджозян был слишком занят тем, что превращал свою жертву в двести футов сырого мяса.

Второй патрульный ударил ножом и попал Коджозяну по ребрам. Порезал ему лицо, руки, едва не достал до горла, но Коджозян двинул цепью его в висок, и тот упал. Видя, что Коджозян стоит, окровавленный, с остекленевшим взором, Уоррен решил, что пора прийти ему на помощь. Они с Шоу двинулись к коллеге.

- Могли бы помочь, - сказал Коджозян.

- Я думал, что ты справишься с обоими, - ответил Шоу. - Похоже, я ошибался.

Коджозян поморщился.

- Мне не нравится твой тон.

- Расслабься, - сказал ему Уоррен.

- Да пошли вы, - огрызнулся Коджозян и врезал Шоу в челюсть. Когда тот попытался встать, ударил еще раз.

Уоррен встал между ними со свой дубинкой. И это хорошо, потому что вид у Шоу был совершенно дикий.

- Послушайте, - сказал Уоррен. - Вы же, парни, носите бейджи. Так ведите себя, как копы. Воспользуйтесь ножами.

Оба вытащили ножи и принялись кружить друг вокруг друга. Коджозян продолжал вытирать с глаз кровь, а Шоу пытался держаться в его "слепой зоне". Когда Коджозян сделал выпад, Шоу резко взмахнул ножом и рассек ему руку. Коджозян взревел, как разъяренный медведь, и, пытаясь не дать крови залить глаза, дико размахивал ножом в разные стороны. Шоу обошел его, пригнулся и ударил его в ребра.

- Отлично, - сказал Уоррен, закуривая сигарету.

Теперь Коджозян сражался довольно небрежно, просто крутился и вслепую махал ножом, одновременно вытирая кровь с глаз. Шоу играл с ним, подпускал ближе, а затем отпрыгивал назад. Коджозян кинулся на него. Шоу отскочил, позволив здоровяку шатнуться по инерции. И когда кровь вновь залила Коджозяну глаза, Шоу проскользнул ему за спину и всадил нож между лопаток. Один раз. Затем второй. Коджозян с криком упал на колено и резанул Шоу по локтю, а тот ударил его в грудь.

Коджозян выронил нож... неуклюже попытался встать, но был слишком слаб из-за боли и большой кровопотери.

- Дай-ка мне нож, - сказал Уоррен.

Он взял его у Шоу, зашел Коджозяну за спину и перерезал ему горло.

Здоровяк рухнул, выкашливая струи крови и корчась в красном море, созданном им же самим.

- Идем, - сказал Уоррен. - У нас есть работа.

Они оставили Коджозяна умирать на тротуаре...

44

Мейси не кричала.

Когда они увидели, что произошло в полицейском участке, она не стала открывать рот, давая волю зародившемуся внутри крику. Ничего такого "голливудского" или драматичного. Не стала даже кусать себе кулачок, как несчастная девица в старом фильме. На самом деле, она ничего не стала делать. Просто стояла рядом с Луисом, обозревая представший перед ними кошмар. Казалось, будто между собакой и человеком началась некая безумная война, и теперь они наблюдали ее последствия. Но, возможно, все было еще хуже. Будто какой-то гигантский механизм засосал собак и людей, заполнив полицейский участок мясом и кровавой слизью, которая заливала стены и стекала на тротуар.

Луис стоял рядом с Мейси, охваченный тошнотой, шоком и ужасом. Пара изувеченных тел на месте происшествия - это уже плохо. Вы потрясены, но, по крайней мере, ваш мозг может с эти справиться. Две машины столкнулись, разбились в лепешку, те, кто сидел за рулем, превратились в кашу. Но как насчет чего-то подобного? Если б вы увидели такую бойню, что бы с вами стало? В зале инструктажа царил настоящий ужас. Трупы людей и собак были переплетены, разорваны, выпотрошены. На полу разлилась река комковатой жижи, вроде той, какая бывает в сточной яме скотобойни.

Мейси открыла рот и произнесла что-то невнятное, но Луис ее понял. Прекрасно понял. Что-то внутри нее, что-то доброе, важное и человечное, вскрылось и истекало кровью, словно от десятка порезов. Он взял ее за руку и повел из этого страшного места. От царящего там горячего смрада смерти выворачивало наизнанку.

Все становилось только хуже. С каждым часом.

В голове у Луиса непрестанно звучал голос Эрла Гулда. Все они... животные. Регрессируют до уровня животных, сбрасывают ярмо интеллекта и цивилизованности, возвращаются в джунгли, где выживает сильнейший…

Боже.

Это объясняло регресс человеческих существ здесь и по всему миру... но как насчет тех собак? Собаки, конечно, могут быть очень дикими, их инстинктивное поведение сдерживается лишь посредством выведения и дисциплины, устанавливаемой их владельцами... но как насчет этих собак? Судя по тому, что он увидел, они тоже регрессировали. Стали меньше похожи на домашних животных, и больше на волков, диких кровожадных волков.

У них тоже есть ген? У собак? Или все не так просто? Он считал, что регресс у людей был не просто психологическим. Может, они и не отращивали клыки и не превращались в волосатых дикарей, как в старых фильмах, но активация того гена... что ж, должно, быть, это вызвало биохимические изменения в человеческих существах. А если химия стала более простой, более примитивной, как у животных, то, очевидно, телесные выделения тоже изменились. Возможно, это была какая-то химическая подпись, которую учуяли собаки. Какой-нибудь запах, который вызвал у них агрессивное поведение.

Луис подозревал, что никогда это не узнает.

Оказавшись на улице, они перешагнули через трупы людей и собак, и в следующее мгновение Луис упал на одно колено, и его вырвало. О, это назревало уже какое-то время, и, наконец, случилось. Это было похоже на сильный удар ногой в живот. На лбу у него выступил холодный пот, все вокруг закружилось, и Луис рухнул, крепко ударившись коленом об бетон. Он успел подставить под себя руки, и ладони обожгло от боли. Содержимое желудка полилось теплым, почти благодатным потоком. Будто он выводил из своего организма токсины или испорченное мясо. Он понятия не имел, что ел в последний раз, но что бы то ни было, оно выплескивалось на тротуар.

Наконец, позывы прекратились, и кровь снова вернулась в голову.

- Мейси, - произнес он. - Мейси...

Та просто стояла, не обращая внимания на то, что он только что делал и на то, что окружало ее. Глаза у нее были широко открыты и наполнены слезами. Она мигнула. Грудь у нее поднималась и опускалась. Руки были сжаты в кулаки. Рот раскрыт. Но в остальном, она словно отсутствовала. Она слишком многое увидела, слишком многое впитала, и что-то в ней просо сказало: "К черту все", и отключилось.

Луис потянулся и схватил ее за левую лодыжку.

- Мейси? Ты в порядке, малышка?

Но она не ответила.

Похоже, она в шоке, - догадался Луис.

Поднявшись на ноги, он положил руки ей на плечи.

- Мейси? - произнес он успокаивающим голосом. - Послушай меня. Я знаю, насколько это плохо, но ты не должна поддаваться. Ты должна сопротивляться.

Но она прекратила сопротивление.

Луис взял ее руку в свою, она была холодной, влажной и липкой. Мейси прошла с ним футов десять, затем застонала, сложилась пополам, и упала на него. Хорошо, что он успел подхватить ее, иначе она расколола бы себе голову о тротуар. Тело у нее обмякло, и он тут же взял ее на руки. Роста она была небольшого, но Луис был поражен тем, насколько мало она весила. Он отнес ее на газон, подальше от окружающей их смерти и осторожно положил на траву. Мейси дышала, пульс был уверенным. Просто шок. Нервы. Обычный обморок.

- Все будет хорошо, - сказал он ей. - Все будет хорошо.

Хотя ему не нравилась идея находиться на открытом пространстве (а посреди Мэйн-стрит они были совершенно беззащитны), он понимал, что нужно кое-что сделать. Возможно, это нужно было сделать еще несколько часов назад.

Он вытащил сотовый и набрал "911".

Гудки все шли... но ответа не было.

Ответа не было.

Это значило, что аварийно-спасательные службы не работают. Что не удивительно. Он взял Мейси на руки и понес к "Доджу", гадая, как это смотрится сверху. Трупы людей и собак, и какой-то сумасшедший парень несет на руках девочку-подростка. Господи, похоже на обложку какой-то книги или кино-плакат. Не хватало еще горящих зданий за спиной, клубящихся столбов дыма, и, может, парочки разбитых машин.

Прислонив к себе Мейси, он открыл дверь "Доджа" и посадил ее на сиденье. Лицо у нее было покрыто росинками пота. Веки несколько раз дрогнули, но она так и не очнулась. Луис пристегнул ее ремнем и закрыл дверь...

45

Тени удлинились.

Время почти что настало.

Охотница продолжала ждать в магазине секонд-хэнд, в котором было восхитительно темно, поскольку солнце закатилось за деревья, оставив кровавый мазок на горизонте. Настоящая ночь наступит через пятнадцать минут.

Члены клана начинали терять терпение.

Охотница тихо рыкнула на них, и те затихли.

Девчонка сидела в машине. Мужчина стоял рядом, со смущенным и озадаченным видом. Охотница чувствовала сквозь стекло окна его нерешительность, его слабость. Он созрел для заклания. Если они выскочат сейчас, он будет сражаться, но его сопротивление будет нерешительным и неубедительным.

Охотница ждала, нюхая воздух.

Она чувствовала запах зеленой растительности, мускусный запах мочи, исходивший от стаи. Еще она уловила любопытный запах девчонки, сидящей в машине. Запах ее геля для душа, ее пота, аромат ее волос, запах зрелости между ног, который вызвал у Охотницы чувство голода.

Мужчины ее клана тоже почувствовали его.

Учитывая то, кем и чем они были, они хотели лишь найти источник этого запаха. Принять жертву в виде этой девчонки, сломать ее и наполнить своим семенем. Но Охотница не позволит им, и они знали это. Им хотелось лишь носиться дико и свободно. А она учила их дисциплине.

Когда ночной воздух, чистый и сладкий, начал свое неумолимое наступление, Охотница почувствовала, как затвердели у нее соски. Кровь будто наполнилась электричеством, биение сердца обрело ожидаемый ритм.

Она наблюдала за мужчиной.

Еще пара мгновений...

46

Ладно, герой, и что сейчас? - спросил себя Луис. Что будешь делать? Будешь торчать на этом гребаном кладбище в тщетной надежде, что на помощь прискачет кавалерия, или прибьешься, как овца, к какому-нибудь стаду и свалишь отсюда?

Он стоял возле машины, терзаясь сомнениями. Внутренний голос подсказывал ему бежать, убираться из города, но Луис понимал, что все не так просто. Где же они? Где все? Неужели все они мертвы? Он почти уже верил в это, стоя посреди этой пустынной улици. Тени удлинялись, ночь надвигалась, заполняя все тьмой, которая вскоре саваном опустится на город. Луис представлял их всех, в их домах, гаражах, машинах, повсюду, умерших от чего-то столь же необъяснимого, как и сам регресс.

Он огляделся, увидел тела и разоренный полицейский участок. Окна зданий и витрины магазинов на Мэйн-стрит были пусты и мертвы, будто все население эвакуировалось, а ему забыли сообщить ему об этом. Вокруг стояла жуткая, неподвижная тишина. Как в эпицентре испытания ядерной бомбы или в городе из фильма про пост-апокалипсис.

Луис стоял и с уверенностью чувствовал, что город вовсе не пуст. Чувствовал, как и раньше, что где-то рядом есть и другие. Прячущиеся за этими витринами, возможно, ждущие наступления тьмы, словно стая упырей. От этой мысли по телу у него пошли мурашки.

Да, он мог бы уехать из города и оставить этот бардак кому-то другому. А как же Мишель? Он не мог бросить свою жену. Возможно, она уже мертва, но пока он не увидит труп, он не сможет заставить себя в это поверить.

И что теперь?

И тут он понял. Основным механизмом выживания является защита, а у него в кармане был только складной нож. Ему нужно найти что-то получше. Пистолет. В полицейском участке было оружие, но он не собирался ползать среди тел, обыскивать их, а потом вытаскивать окровавленный пистолет из чьей-то окровавленной кобуры. Идея была отвратительной, но другого выбора не было.

И тут он увидел, меньше чем в квартале от него, припаркованную перед магазином спорттоваров патрульную машину. В полицейских машинах, на тех стойках всегда бывают дробовики. Он просто позаимствует один, вот и все. Он посмотрел на спящую в машине Мейси. За пару минут с ней ничего не должно случиться.

Луис повернулся и побежал трусцой по тротуару к патрульной машине. Стекла были опущены, но дробовика на стойке не было. На самом деле, не было никакой стойки, просто куча электроники и радарная пушка. Вот и все. Он повернулся, чтобы уйти, но тут заметил что-то краем глаза. Что-то, что заставило его замереть на месте. Сквозь витрины кафе "Шеллиз" он увидел фигуры.

Люди.

Там были люди.

Люди, сидящие в кабинках. Они не двигались, просто сидели. Луис почувствовал как по спине у него стекает пот. Он был готов броситься бежать. Те люди, несомненно, видели его. Они могли бы напасть... но не напали. Луис быстро посмотрел на свою машину. Она казалась какой-то очень далекой. Сглотнув, он очень осторожно двинулся к кафе. Люди, сидящие там, по-прежнему не обращали на него внимания. Он подошел к стеклянной двери и заглянул внутрь. Да, в кабинках и за стойкой находились люди. Несколько за столиками. Человек десять, максимум. Никто не шевелился, все просто сидели.

Лучше здесь оставить все, как есть, Луис.

Конечно же он знал это. Прекрасно знал. Поэтому, игнорируя голос разума и здравого смысла, он толкнул дверь и вошел внутрь. Он почувствовал запах кофе, бургеров и картошки фри. В животе у него зашевелился голод, но лишь на долю секунды. Потому что там был еще и другой запах. Запах крови и дерьма, запах смерти, отчего желудок у него скрутило в узел.

Люди не шевелились.

Многие лежали, упав со стульев. Дрожа и с трудом сдерживая крик, Луис двинулся между ними. Он должен был сделать это. Это были манекены и восковые фигуры, карнавальные куклы и соломенные чучела. По крайней мере, так подсказывал ему разум. Но правда была гораздо мрачнее. Они были вовсе не из воска, дерева или термоформованного пластика. Они были из плоти и крови, и все до одного были мертвы.

Горло у всех было перерезано.

Да, толстяк с толстухой-женой в кабинке. За ними - двое чумазых мужчин в комбинезонах. Красотка в шортах со своей милой рыжеволосой дочуркой. Два парня и полицейский за стойкой. У всех было перерезано горло. На полу лежало еще несколько тел. Люди, упавшие со стульев. Кровь собралась в лужи на зеленом плиточном полу. Запеклась на стойке. Стекала ручьями по спинкам коричневых пластиковых сидений, на которых сидели, запрокинув головы назад, толстяк и его жена. Горло было перерезано у всех, как и у официантки, лежащей на полу за стойкой, и повара, сидящего в углу возле холодильника из нержавеющей стали.

Господи.

Это плохо. Ужасно, мерзко, отвратительно. Но страшнее всего было то, что казалось, будто они сами себе перерезали горло. Воспользовавшись для этого столовыми ножами из кафе. Доказательством этому служил тот факт, что большинство из них по-прежнему сжимали ножи в своих окровавленных, окостеневших руках. Другие ножи лежали на полу. Даже маленькая девчушка вскрыла себе горло... на что указывал нож для чистки овощей в ее пухлом мертвом кулачке.

Как и в полицейском участке, Луис испытал здесь шок, огромный, физически тяжелый и сокрушающий. Он едва не упал, однако вцепился в край стойки и, стиснув зубы, подождал, когда все не прошло.

Нет, здесь им не потребовались ни собаки, ни безумные убийцы. Они сделали всю работу сами, как и Джиллиан. Как все-таки это произошло, как это сработало? - задался вопросом Луис. Поразило их всех одновременно? Желание уничтожить себя? Это было каким-то невысказанным, бессознательным решением избежать регресса, умереть, пока человеческий облик еще не был полностью утрачен? Может, то же самое случилось с Джиллиан?

Луис смотрел на бойню и все сильнее убеждался в этом.

Он почти представлял себе всех этих людей в кафе, в своем собственном мирке, отделенном от резкого смрада первобытной деградации, разносящегося по улицам. От этого горячего звериного смрада. То человеческое, которое оставалось в них, вынырнуло на поверхность, словно пловец, отчаянно пытающийся сделать последний глоток свежего воздуха, прежде чем погрузиться в первобытные воды генетической памяти. Должно быть, это щелкнуло в голове у них всех, примерно в одно и то же время. Полное отрицание того заразного, древнего зла, поднимающегося изнутри. Необходимость сохранить нечто человеческое, пока они еще люди, а не слюнявые звери, бегающие голышом, убивающие и совокупляющиеся на улицах.

На самом деле, другого объяснения этому не было.

Официантка, должно быть, раздала ножи, а затем все, одновременно, перерезали себе горло. Некоторые сделали это чисто и почти профессионально, другие же - очень грязно и не с первого раза, а со второй или с третьей попытки. Шеи у них были изрезаны, искромсаны и истыканы. Но они сделали это. Все сделали это.

Убирайся отсюда, - сказал себе Луис. Все и так плохо, но это - несравнимо хуже, и ты прекрасно знаешь это, черт возьми.

Но он не уходил.

Не мог себя заставить.

Некоторые из этих бесконечных ужасов просто нуждались в исследовании, независимо от того, насколько ты болен или напуган. Возможно, человеческому разуму необходимо было знать причину. Возможно, на это нельзя было смотреть, не требуя объяснений. Возможно, человеческий разум не мог просто отвернуться от чего-то столь бессмысленного и отвратительного, не выяснив происхождения? Луис прислонился к стойке, от запаха крови голова у него была тяжелой. Он слышал жужжание мух и тиканье настенных часов. Это пугало его. Все это пугало его. А самое страшное было то, что все трупы ухмылялись. Лица у них были бледными, шеи и грудь - окрашены красным. И все они ухмылялись. Самыми жуткими ухмылками, которые только можно себе представить.

И глаза у всех были широко открыты...

47

Когда Мейси открыла глаза, то первым делом обратила внимание не на покрытое паутиной трещин стекло, выбитое и лежащее у нее на коленях. А на смрад. На смрад, исходящий от тех, кто окружил машину в меркнущем свете дня. Монстры. Именно так она подумала. Монстры. Это были монстры... орки, тролли, персонажи из книги сказок, выскользнувшие из темного, тайного леса, чтобы кормиться детьми при лунном свете. Ей казалось, что она вспомнила, что читала что-то подобное в детстве. Но возможно, это воспоминание было гораздо старше. Атавистическая память. Ибо истории про орков, троллей и ведьм, поедающих детей, были всего лишь древними воспоминаниями о первобытных ужасах, просочившихся в безобидную сказку. За всем этим пряталась по-настоящему мрачная правда.

Они просто стояли и смотрели на нее.

Мужчины, женщины, дети. Пару детей она знала по школе.

Желтокожие, грязные, полуголые, лица разрисованы под черепа, волосы сальные, либо с вплетенными в них прутьями и крошечными, костями грызунов.

Мужчина, стоящий перед машиной, держал в руках огромный мясницкий нож, размером почти с его предплечье. Он сделал им кому-то знак. Низко пролаял что-то.

Затем грязные, покрытые струпьями руки просунулись в машину, схватили Мейси. Сил сопротивляться у нее не было. Она рефлексивно стала отбиваться руками и ногами, но они вытащили ее через окно и бросили головой об крышу, чтобы лишить ее способности к сопротивлению. Она закричала, но это был глухой и жалкий звук.

Ее швырнули на землю.

Она подняла глаза на вырезанные из тьмы лики смерти. Глаза у них были пустыми и блестящими. Она открыла рот, чтобы сказать что-то, и на нее посыпался град ударов. Она свернулась в клубок, едва находясь в сознании. Когда она открыла рот, чтобы закричать, ей в него что-то впихнули. Какой-то комок с отвратительным солоноватым привкусом. Кусок рубашки, пропитанный их потом.

Луис, Луис, Луис... пожалуйста, помоги мне...

Помогите мне…

Но его нигде не было видно. И когда Мейси, содрогаясь, стала мысленно падать за черную стену страха, она почувствовала, как руки хватают ее за лодыжки и волокут по улице...

48

Уоррен стоял с сигаретой во рту в угасающем свете дня, размышляя о своей жизни в качестве копа, стоящего на страже закона, когда в Шоу вонзилась стрела. Попала ему прямо в горло с громким хлопком и вышла с другой стороны. На ярко-красном, блестящем кончике стрелы застрял кусочек плоти. Глаза у Шоу потускнели, как обожженный в печи горшок, и он рухнул головой вперед.

Уоррен просто стоял и смотрел, как тот корчится на земле. Со стрелой в горле Шоу выглядел совершенно нелепо. Вздохнув, Уоррен растоптал свой окурок и вытащил нож.

- Похоже, скоро у нас будет компания, - сказал он истекающему кровью мужчине.

Он был прав.

В угасающем свете дня мало что было видно. Машины у обочины дороги. Переулки. Деревья. Дома. Живые изгороди. Все это опутывала паутина теней, превращая местность в отличные охотничьи угодья, где добычей был он сам. Уоррен попятился от тела Шоу. Повернул в одну сторону. В другую. Да, они окружили его. Черт побери. Уоррен чувствовал исходящий от них запах мочи и мускуса, смрад диких зверей.

За машиной мелькнула какая-то тень.

Топот босых ног у него за спиной.

Уоррен повернулся, готовый к бою. Раздался странный свист, и новая стрела вонзилась ему прямо в живот. Насквозь она не прошла. От удара он упал на задницу, воздух из легких вышибло. Нож со звоном упал на бетон. А потом пришла боль. Острые, режущие волны боли. Из входного отверстия, казалось, выливались целые океаны крови. Обливаясь потом, Уоррен напрягся, издал сдавленный крик и вытащил стрелу из живота. Сердце у него в груди бешено колотилось. Из раны хлестала кровь. Голова кружилась, мысли путались.

Стрела имела широкий четырехлезвенный наконечник, оснащенный тремя зубцами - подобный использовался для охоты на медведя. Уоррен выронил ее. Попытался ползти по тротуару, но сил почти не осталось.

Зажимая окровавленный живот, он открыл глаза.

Они стояли вокруг него кольцом. Охотники.

Их было человек десять, с дубинками и ручками от метел с заточенными концами. Все грязные, разрисованные кровью и краской. Грудастая и зеленоглазая молодая женщина с луком в руках шагнула вперед. Она издала шипящий звук, и вперед вышла еще одна женщина. Старше первой, но при этом мускулистая, стройная, лицо и голое тело разрисованы красными и зелеными полосами. В волосы у нее были вплетены бусы, прутики и крошечные кости. В нос была вставлена костяная пластина, а губы она отрезала себе бритвой, так чтобы видны были десна и зубы. В одной руке она держала топор, а в другой - ручку от метлы, на заостренный конец которой была насажена голова мальчишки-подростка.

Уоррен смотрел на нее, щурясь от боли. Он узнал женщину. Они привезли ей на тележке труп мальчишки. Она принесла толпе жертву в виде лежавшей на второй этаже старухи.

Она не узнала его. Глаза у нее были остекленевшими, полупрозрачными.

Она стучала зубами, дрожа от ярости, в глазах у нее кипела черная, бескрайняя, тупая ненависть.

Уоррен не ждал пощады, и он ее не получил. Остальные набросились на него с дубинками и принялись избивать, пока у него не захрустели кости, пока ребра не вмялись внутрь тела, а нижняя челюсть не треснула. Сквозь разорванные форменные брюки торчали окровавленные осколки костей. Он извивался на земле, словно слизняк, и стонал.

Женщина с луком подошла к нему. От нее исходил горячий смрад крови и тлена. У нее были месячные, и все ноги были в крови, капавшей из нее. Пока остальные держали его, она присела над ним и потерлась своей мокрой красной вагиной об его лицо, пометив его грубым крестом менструальной крови.

- Сейчас, - сказала она.

Он был помечен для жатвы.

Другая женщина передала ей свою ручку от метлы с головой на конце. Обеими руками взяла свой длинный топор. Издав безумный вопль радости, она взмахнула топором и обезглавила Уоррена. Его искалеченное тело содрогнулось. Глаза моргнули пару раз и остекленели.

Один из охотников взял его голову и насадил на ручку метлы.

Поднял ее к темнеющему небу и издал пронзительный и леденящий кровь боевой клич...

49

Луис все ждал, что кто-то из мертвецов в кафе пошевелится.

Все ждал, что кто-то подмигнет ему и окликнет по имени. Возможно, схватит его своими холодными, липкими от крови руками, покажет ему, что именно происходило у них в голове, когда они прижали к горлу зазубренную сталь, и потребует, чтобы он сделал то же самое.

Ибо это было лучшей альтернативой, и он знал это.

Раздался шорох ткани, и он резко развернулся. Глаза у него были выпучены, рот перекошен в жуткой гримасе. Один из мужчин за стойкой соскользнул со стула и упал на пол. Маленькая девочка за столом повалилась вперед, ударившись лицом об стоящую перед ней тарелку. Толстуха содрогнулась и, выкатившись из кабинки, жестко упала на пол. Ее окровавленный нож со звоном проскользил по плитке и остановился у Луиса в ногах.

Какую-то долю секунды Луис просто стоял. Голова у него наполнилась ревущим, шипящим звуком. Он был уверен, что они оживают вокруг него, просыпаются. Что сейчас они посмотрят на него своими мертвыми, желтеющими глазами и протянут к нему свои окровавленные руки. Тело у него, будто, размякло, и он едва не упал, но затем оно стало твердым, как доска. Изо рта вырвался крик, однако в горле все пересохло и першило, поэтому крик больше напоминал шипение.

Это всего лишь мертвецы.

Но мысль о том, что трое из них, по случайному совпадению, шевельнулись и упали со своих мест, просто была выше его понимания. Сердце у него бешено колотилось, а дыхание было учащенным. Он заставил себя сдвинуться с места. Перешагнуть через тело упавшего мужчины. Он ожидал, что они снова пошевелятся, протянут к нему руки или позовут по имени. И все же это были просто мертвецы. Чтобы доказать себе это, он подошел к телу полицейского - стараясь не смотреть на отражающееся в зеркале ухмыляющееся лицо - и вытащил у него из кобуры пистолет. 9-миллиметровая модель. Едва Луис вытащил его, как тело копа упало на пол, словно подпиленное дерево.

Луис обошел его, держа в руке пистолет.

И тут снаружи раздался звук, который заставил его побелеть. Высокий и радостный детский смех. Он звучал всего секунду, но ошибки быть не могло. Что-то мелькнуло за витриной кафе, и Луис повернулся, вскинув пистолет, и спустил курок. Но ничего не произошло. Руки у него тряслись так сильно, что Луис едва не выронил пистолет. Он нащупал предохранитель и отключил его.

Раздался топот бегущих ног.

Луис бросился к витрине, держа пистолет перед собой. Улица была пуста. Совершенно пуста. Все тело у него дрожало, а мочевой пузырь был будто переполнен. Сердце стучало так сильно, что ему казалось, будто оно вот-вот вырвется из груди. Он увидел свой "Додж" - со своего места ему отлично было его видно.

Двери были распахнуты.

И тут за спиной у него что-то пошевелилось...

50

Девчонка была у них в руках.

Они утащили ее во тьму, пока мужчина находился в кафе. Он даже не видел их и не подозревал, что они были рядом. Именно поэтому члены клана знали, что он - не охотник, что он мягкий и слабый, а его чувства по-прежнему находятся в омертвелом состоянии. Всего лишь добыча. Они могли бы напасть и забрать его тоже, но Охотница не разрешила. Она звала их на охоту. Она выбирала добычу. Она находила мясо и показывала им, как убивать жертву.

Она была странной.

Она была осторожной.

А еще она была очень хитрой, очень опасной, и убивала без предупреждения. Остальные издавали крик ярости, когда наносили удар, но не Охотница. Она улыбалась, источая запах спокойствия, а затем выкалывала вам глаза и перерезала горло.

Охотники смотрели на лежащую в траве девчонку.

Мужчины нюхали ее. Женщины дергали ее за волосы.

Теперь она принадлежала им...

51

Луис повернулся, сердце у него безжалостно стучало.

Повернувшись, он увидел перед собой дуло дробовика. У сжимавшей его в руках женщины были безумные глаза и спутанные светлые волосы. Грязное тело покрывали синяки, сквозь разорванную спереди рубашку проглядывала левая грудь. Но ее глаза заставили его замереть. Пустые, несфокусированные, как глаза спящего человека.

Каким-то слишком спокойным, слишком непринужденным голосом она произнесла:

- Просто положите пистолет на стойку, мистер, и я не вышибу вам мозги.

Говорила она отчетливо. Речь у нее не была невнятной и наполненной рычащими звуками, как у регрессировавших. Видимо, она еще не перестала быть человеком. И все же... ее глаза пугали его. Заставляли почувствовать себя слабым, уязвимым, внутри у него будто растеклась теплая вода.

- Успокойся, - сказал он, осторожно кладя на стойку пистолет. - Я не такой, как они. Я - не животное. Я все еще человек.

- Не врешь? Что ж, извини меня, урод, но я тебе не верю.

И тут Луис понял, что эта женщина не сумасшедшая, а просто напуганная, растерянная и отчаявшаяся. Она убила бы его, если б ей пришлось. Но он видел, что ей не хочется это делать.

Он продолжал держать руки поднятыми.

- Я - человек, и ты знаешь это. Если б ты сомневалась, то пристрелила бы меня. Ты когда-нибудь видела одного из них с пистолетом?

Женщина вздохнула.

- Думаю, нет.

- Это - регресс, - сказал он ей. - Возвращение в джунгли, в первобытное состояние. Они - как наши предки. Охотятся. Убивают стаями. Отвергают все, что принадлежит нашему миру. Думаю, для них это что-то вроде фобии...

- Послушай, - сказала женщина, опуская дробовик, - Я понятия не имею о чем ты говоришь. Но я рада, что нашла тебя. Возможно, нас осталось только двое. Меня зовут Дорис Блир. А тебя?

- Луис Ширз. - Он подошел к витрине. Уже почти стемнело. - У нас нет времени. Со мной была девочка. Вон в той машине. Похоже, она ушла. Мне нужно найти ее. У нее шок.

Дорис покачала головой.

- Она не ушла, Луис. Они забрали ее. Безумцы. Я видела их из окна дальней комнаты, где пряталась.

- Тогда я должен пойти за ними, - сказал он, хватая пистолет.

- Луис, - сказала женщина, впервые демонстрируя сочувствие. - Мне очень жаль. Но ты ее больше не увидишь. А если увидишь, она будет либо мертва, либо станет одной из них.

- Ты - чокнутая, мать твою, - сказал он, переполняемый эмоциями.

- Хотела бы я быть чокнутой. Но я не такая. Как и ты же. - Она посмотрела на него своими потерянными глазами. - Они ворвались к нам в дом. Убили мужа. Они... разрезали его пополам. Забрали мою дочь. А я сбежала.

- Мне очень жаль, - сказал он.

Женщина пожала плечами. Под своей защитной броней она казалась массивной. Ничто не могло тронуть ее. По крайней мере, сейчас. После всего, что она видела.

- Час назад... пока я здесь не спряталась... они преследовали меня стаей. Моя дочь бежала вместе сними. Моя собственная дочь, Луис. В руках у нее было по ножу. Она охотилась на меня. Понимаешь? Она охотилась на собственную мать!

Луис сочувствовал ей, хотя сочувствия в нем осталось мало. И оно было припасено для Мейси и Мишель.

- Я выхожу. Мне нужно вернуть ее.

Луис направился к двери, и тут раздался пронзительный звонок. Его сотовый телефон. Он выудил его из кармана.

- Алло? - произнес он дрожащим, слабым голосом. - А-алло?

На другом конце слышалось дыхание, глубокое и усталое.

- Кто это? - спросил он. - Кто это, черт возьми?

На другом конце раздалось приглушенное хихиканье, а затем чей-то голос произнес:

- Алло, алло, алло.

Эхо.

Мишель.

Но это была не Мишель.

Это была имитация ее голоса. Тусклый, где он должен был быть ярким. Пустой, где он должен был быть полным. Шершавый, где он должен был быть гладким и шелковистым. Как замедляющаяся или ускоряющаяся запись. Синтетический, безумный голос. Какая-то сумасшедшая женщина позаимствовала голос Мишель, и проделывала с ним это богохульство.

- Мишель? - произнес он. - Детка? Детка? Это ты?

Снова дыхание. Звук языка, облизывающего губы. - Алло.

- Мишель, пожалуйста....

Связь оборвалась.

И у Луиса внутри будто тоже что-то оборвалось...

52

Они забрали ее, и Мейси знала это. А еще она знала, что какой бы невообразимый ужас не последует дальше, он станет для нее концом. Во рту у нее по-прежнему был кляп. Ей казалось, что от него ей уже никогда не избавиться. Ее притащили в магазин спортивных товаров и бросили на пол. Некоторые ушли, но другие остались сторожить ее. Мальчик и девочка, вероятно, начального школьного возраста, с блестящими в полутьме глазами. И женщина в расстегнутой охотничьей рубахе в красную клетку, кроме которой на ней ничего не было.

У всех были одинаковые глаза... красные по краям, полупрозрачные, как у волков, глядящие на их мир своей неподвижной чернотой.

На новый мир, который они унаследовали.

Вошел мужчина, несущий дубинку, один конец которой был утыкан гвоздями. Он отложил ее в строну и помог детям оттащить Мейси в заднюю комнату за прилавком, которая служила чем-то вроде кладовой. Она начала сопротивляться, и они принялись избивать ее руками и ногами. Мейси ударила девчонку в лицо, и та пришла в ярость. Зашипела, как бешеная собака и стала месить Мейси. Ее руки работали, как мельницы. Жесткие, болезненные удары сыпались Мейси на лицо один за другим, пока она не перестала шевелиться. Мальчишка схватил ее за руку и укусил. Девчонка вцепилась зубами в ногу. И в отличие от мальчишки, вцепилась так сильно, что Мейси закричала сквозь кляп.

Она почувствовала, как по голому бедру бежит кровь.

Тут в помещение вошла женщина. В свете ночника - которым все они, казалось, были абсолютно зачарованы - Мейси посмотрела на женщину. Кожа ее лица была дряблой, как у трупа, глубокие морщины походили на шрамы. На лицо, словно лишайник, свисали седые волосы. Она наклонилась, понюхала шею Мейси, затем лизнула ей щеку.

Ее дыхание пахло могильным смрадом.

Издав гортанный рык, она подозвала к себе детей, и те, под присмотром мужчины, принялись раздевать Мейси.

Боже милостивый, это были не просто дикари, животные, а целая семья: мать, отец, и двое детей.

Они стали срывать с Мейси шорты, футболку, срывать в прямом смысле. Когда у них не получалось, они пользовались ножами, в процессе нанося ей порезы. Когда на ней остались только лифчик и трусики, они перевернули ее лицом вниз и связали ей руки за спиной. Связали, как свинью, готовую для жарки.

Она кричала и извивалась всем телом. Девчонка схватила ее за волосы и перевернула на спину. Мейси попыталась кричать сквозь кляп. Девчонка снова ударила ее. Затем что-то горячее, почти обжигающее, брызнуло ей в лицо. Моча. Мальчишка стоял и мочился на нее. Запах был отвратительный. Совсем не такой, каким пахнет обычная человеческая моча... а дикий, резкий и мускусный.

Затем, пока женщина наблюдала за ней, дети присоединились к мужчине.

Мейси услышала, как они возятся с чем-то очень тяжелым. Они кряхтели и отдувались, время от времени издавая гортанный рык. Она слышала, как напрягается мужчина. Какой-то стук. Тук, тук, тук-тук-тук. Мейси не хотела знать, что они делают... но запрокинула голову и посмотрела. Ей нужно было увидеть.

Тот мерзкий кляп во рту снова сдержал рвущийся наружу крик.

В свете ночника и проникающего с улицы тусклого освещения она увидела... о, боже милостивый... она увидела...

Она увидела подвешенный за ноги труп.

Она не знала, кто это, и из-за темноты было плохо видно, но это был труп женщины. О, какие же они жестокие! Прибили ноги прямо к потолочной балке. Вот что за стук она слышала. Пока мужчина удерживал женщину, дети, стоя на ящиках, прибивали ей ноги. Руки у нее по-прежнему раскачивались взад-вперед. Женщина была средних лет. Большая грудь, складки жира на животе и бедрах. Через весь живот проходил поблескивающий шрам, возможно, оставшийся от кесарева сечения. Кожа была невероятно бледной, почти светилась в свете непрерывно гудящего ночника. Макушка головы и волосы были покрыты запекшейся кровью, которая казалась черной.

Из магазина раздался какой-то треск, будто сломался ящик. Потом вернулся мужчина и бросил что-то на пол. Ножи. Он взломал ящик с ножами. Десятки охотничьих ножей. Серебристые, острые как бритва лезвия поблескивали на полу.

Они собирались разделать ее, как быка.

Как первую осеннюю добычу...

Взяв мертвячку за волосы, он рывком поднял ей голову, вонзил охотничий нож с семидюймовым лезвием в горло, и принялся пилить. Кровь хлынула у нее по рукам и груди. Звук был такой, будто кто-то спиливает верхушку "хеллоуинской" тыквы. Мясной, плотный звук. Закончив пилить, он резко дернул голову женщины в сторону, оторвал и выбросил.

Опустился на колени и принялся пить кровь из ручья. Дети, толкаясь, подскочили к трупу и тоже стали пить и лакать из обрубка. Женщина отпихнула их в сторону и начала лакать из кровавого ручья, чмокая губами от удовольствия.

Мальчишка развязал кляп и вытащил его изо рта у Мейси. Кричать она не рискнула. Она стал внимательно разглядывать ее лицо. Затем клацнул на нее зубами и хихикнул, когда она дернулась от страха.

Девчонка сложила ладони лодочкой и наполнила их кровью.

Осторожно присела возле Мейси, стараясь не пролить нектар.

- Вот, - произнесла она скрипучим голосом. - Вот, вот, вот...

Затем разомкнула руки и дала крови пролиться в рот Мейси, вытерла окровавленные руки об ее лицо и губы, давая прочувствовать вкус.

- Хорошо, - сказала девчонка. - Хорошо.

Мейси закричала, лицо у нее было красным и блестящим. Она билась и кричала, затем повернула голову, и ее вырвало.

Воспользовавшись ножом, мужчина стал срезать мясо с бедер и живота мертвячки. Семья поедала его, жуя, разгрызая и разрывая, поедала сырым, словно тигры в джунглях. Отрезав кусок мяса с внутренней стороны бедер, возможно, с вагины, он протянул его женщине. Та понюхала его, лизнула, затем засунула в рот целиком и принялась медленно жевать. Она то и дело вынимала его, мяла пальцами, затем снова запихивала в рот и жевала.

А в голове у Мейси кричал внутренний голос: Она не ест его! Она вовсе не ест его... она размягчает его, разжевывает до состояния мягкой кашицы.

Именно это она и делала.

Затем женщина встала на четвереньки, тяжело дыша. Ее лицо блестело от крови, губы были вымазаны в соке того, что она только что жевала. Она выплюнула это себе в ладонь вместе со сгустком слюны, Протянула руку Мейси, потрясая ею и издавая гортанный рык, в котором было что-то скулящее. Остальные тоже опустились на четвереньки.

Затем все вместе, пригнувшись, словно звери, прячущиеся в полевой траве, подползли ближе. Кровавые упыри с огромными черными глазами, белыми, блестящими зубами, и свешивающимися изо рта нитями слюны.

Они приближались все ближе.... и ближе.

Мейси кричала, потому что знала.

Пока дети вместе с мужчиной держали ее, женщина силой разомкнула ей челюсти. Засунула ей в рот рукоятку ножа и заставила разжать зубы. Затем поднесла то, что жевала, и запихала Мейси в ее кричащий рот...

53

Когда Луис вышел из кафе, улица была пуста.

Да, они были где-то там, но он их не видел. Хотя чувствовал, как они собираются в растущих тенях, словно саранча на фермерском поле. Такие же разрушительные, такие же смертоносные, такие же терпеливые. Ему показалось, что он даже чувствует их запах. Запах их потных тел, кислого дыхания и окровавленных рук, насыщенный смрад смерти, нависающий над ними.

Когда он вышел на меркнущий солнечный свет, под неуверенное, неравномерное сумеречное освещение, то определенно почувствовал на себе их глаза. Ощущение было очень тревожным. Словно он был неким животным в поле, окруженным голодными хищниками. Они наблюдали за ним, оценивали его. Смотрели, какую защиту он мог бы использовать, и насколько легко они могли бы убить его. Он чувствовал себя поросенком в загоне, окруженном прожорливыми волками. Он даже был уверен, что чувствует запах их горячего дыхания и слюны.

Идущая за ним Дорис тоже чувствовала это. Она продолжала сжимать в руках дробовик, готовая убить все, что зашевелится. В этом не было сомнения.

- Нам нужно найти безопасное место. И чем быстрее, тем лучше. Не думаю, что у нас есть много времени.

Луис был напуган.

Но деваться было некуда.

Он был очень напуган, и инстинкт подсказывал ему бежать, убираться, но он не собирался этого делать. Он знал, что ему грозит серьезная опасность. Но что беспокоило его больше всего, это Мейси. Поэтому он не побежал. Шагнув на тротуар, с пистолетом копа в руке, он изо всех сил старался держаться спокойно и уверенно, хотя находился на расстоянии нескольких световых лет от этого состояния. Он - мужчина, и будет вести себя подобающе. Возможно, они убьют его, но легко он им не дастся. Не позволит им насладиться его страхом.

Уверенность.

В любое другое время это было всего лишь слово, но казалось, будто Луис внезапно понял его значение. Что это - инструмент, которым пользуешься. Если запаникуешь и побежишь, те люди с воем бросятся вдогонку, почувствуют твой страх, словно дикие собаки, чующие легкую добычу. Но если он будет действовать уверенно, они будут вести себя осторожно. Раньше они играли с ним, а теперь он будет играть с ними в эту же игру.

Но они - не просто бездумные, кровожадные незнакомцы, - напомнил он себе. Где-то там с ними Мишель. Если она атакует... сможет ли он убить ее? Сможет ли направить на нее пистолет и всадить в нее пулю, ради спасения Мейси?

Луис не мог думать об этом.

Он любил Мишель всем сердцем. Он сделал бы все ради нее. Но теперь все изменилось. Вчера он скорее пустил бы пулю себе в голову, чем причинил бы ей вред... но сегодня? Если она превратилась в дикого, кровожадного зверя? Он не знал. И не хотел знать.

Он сошел с бордюра, желая держаться немного подальше от зданий, переулков и подвальных лестниц, прорубленных в тротуаре. Слишком много мест, где можно устроить засаду. И хотя ему никогда раньше не доводилось пользоваться 9-миллиметровым автоматическим пистолетом, он знал, что в его обойме достаточно патронов, чтобы нанести нападающим серьезный урон.

Ну, да ладно.

- Тебе не найти свою девочку, - сказала Дорис.- Будь благоразумным. Ты погубишь нас обоих.

Луис проигнорировал ее слова.

Он пошел по улице, заметив, как сильно удлинилась его тень. Тьма наступала быстро, и он прекрасно понимал, что те твари жаждут ее наступления. В том состоянии, в котором они пребывали сейчас, она, наверняка, чувствовали себя в ней лучше, чем он. Луис видел "Додж", припаркованный через улицу от полицейского участка, темные фигуры, валяющиеся вокруг него. Водительская и пассажирская двери были открыты. Стекла разбиты. Луис молился, чтобы машина была еще на ходу.

Что если Мишель где-то там? - задался он вопросом. Возможно, это она забрала Мейси.

О, нет. Только не она, только не Мишель, только не моя жена.

Луис медленно прошел десять или пятнадцать футов, затем остановился.

Дорис едва не уткнулась в него.

Ему показалось, что он снова услышал детское хихиканье. По коже у него снова пошли мурашки. Разве не удивительно, что один из самых приятных звуков в мире, радостный смех ребенка, может превратиться в самый мерзкий и зловещий? Особенно в городе-призраке. Луис сделал вдох-выдох, приготовившись к тому, что надвигалось. Это назревало вокруг него, и он чувствовал это. Словно напуганное животное, он чувствовал поджидающие его зубы, когти и голод. Он был напряжен, как струна, готовая лопнуть, по лицу бежал пот. Он помнил, как ехал с Мейси по Мэйн-стрит, помнил, каким мертвым был город, как он размышлял ранее, что, возможно, все жители уже мертвы. Но, конечно же, все это было уловкой. За ним с Мейси следили с того момента, как они оказались на улице. И те люди были организованы. Они устроили ловушку и ждали, когда он попадет в нее. И он превзошел их самые большие ожидания, не так ли? Оставил Мейси в машине одну, даже когда глубоко в душе понимал, что это - ошибка.

Жертвоприношение.

Он принес Мейси в жертву.

- Нет, - сказал он себе под нос.

- Что? - спросила Дорис.

- Ничего.

Они пересекли улицу и вышли на тротуар. Мейси могли держать где угодно. Здесь, а может, в нескольких кварталах отсюда. Это было безнадежно, но он не мог сдаться, не мог сломаться. Он подошел к "Индиана Видео". Толкнул стеклянные двери. Внутри было тихо. За прилавком горел светильник, еще один - в дальней части магазина. Достаточно света, чтобы видеть.

- Мейси? - позвал он.

Раздался стон.

С бешено колотящимся сердцем, Луис бросился мимо фильмов для детей. На полу сидела девочка, лет восьми или десяти, совершенно голая. Обхватив себя руками, она раскачивалась взад-вперед.

Волосы у нее были рыжими.

Это не Мейси.

- Малышка? - робко произнес Луис.- Ты в порядке?

Девочка подняла на него глаза. Лицо у нее было темным от въевшейся грязи, в сальных волосах запутались листья. Все тело у нее было в синяках и ссадинах. Луис протянул к ней руку, опасаясь, что она ее укусит, но его гуманность требовала, чтобы он попробовал.

Дорис держала дробовик направленным на ребенка.

- Господи Иисусе, Луис... ты такой же слепой, как и глупый, мать твою? Посмотри на нее. Это не девочка. Она - одна из них. Разве не видишь?

Но ее слова его не убедили. Девочка рыдала, содрогаясь всем телом. Эти твари не стали бы так себя вести... не так ли? В следующее мгновение девочка взяла его за руку и встала, обливаясь слезами. Прижалась к нему. Пахло от нее ужасно. Кровью, тленом и грязью. Тело у нее было горячим и влажным. Луи чувствовал, как колотится ее сердце.

- Они тащили меня по улице, - сказала девочка. - Они... они... они....

Но она не смогла договорить. Задрожав, она захныкала.

- Ладно, - сказал Луис. - Теперь ты будешь в безопасности. Моя машина рядом. Мы увезем тебя отсюда.

Дорис не шевелилась.

- Я никуда с вами не поеду. Тем более, с этим существом.

- Прекрати! - сказал ей Луис.

- Ты - идиот. Ты всех нас погубишь.

Луис повернулся к двери, тени там стали гуще и запутанней, чем гнездящиеся кобры. Там ждала смерть. В каждой тени, за каждой дверью, за каждым деревом. Смерть. Девочка дрожала в его объятьях. Затем она прижалась к нему. Он чувствовал, как напряжены ее мышцы, чувствовал исходящий от нее жар. Почти лихорадочный жар. Он попытался оторвать ее от себя, но она обхватила его руками, подпрыгнула, и закинула ноги ему за поясницу.

- Малышка, - сказал он, - послушай...

Она посмотрела на него из-под прядей грязных, медного цвета волос.

Она ухмылялась.

Глаза у нее были наполнены чистой злобой, выходящей за рамки простого безумия. Ее зубы были остро заточены.

Луис почувствовал, будто что-то внутри у него екнуло, почувствовал прижавшуюся к нему ее мерзкую плоть. Резко дернув головой, она впилась зубами ему в плечо. Прокусила рубашку и кожу.

Луис закричал от боли.

Он услышал, как вскрикнула Дорис, когда в помещение вбежали другие дикари.

Ловушка, это - гребаная ловушка...

54

Охотники в боевой раскраске устремились из задней части магазина. Еще один влетел во входную дверь. И самое удивительное, в руках он держал копье. От наконечника примерно до середины древка оно было красным.

Девчонка впилась зубами в мужчину.

Это и был тот самый. Тот, который был нужен Охотнице. Она не должна отпускать его, должна держать его крепко, пока охотники не убьют его. Но он был диким и взбешенным. Не съежился от страха, как она рассчитывала. Он царапал ей спину, оставляя глубокие борозды. Бил, дубасил ее. Затем стал колотить рукояткой пистолета ей по затылку, пока она не вытащила из него зубы и не закричала. Снова ударил ее пистолетом, и что-то вошло ей в череп с отвратительным хрустом. В глазах у девчонки все потемнело, а потом все словно погрузилось в туман. И она... она не могла... больше держаться.

Мужчина крутанулся на месте, схватив ее за мокрые от крови волосы, и оторвал от себя. От этого резкого движения девчонка взмыла в воздух. Врезалась в витрину с коллекцией фильмов, разбив лицом стекло. Один из осколков вошел ей прямо в горло, и она умерла, брыкаясь в луже собственной крови.

Охотники видели это, когда нападали.

Но они не успели предотвратить это, либо сочли это пустой тратой времени. Не все члены клана выживали на охоте, некоторые должны были отдать свою жизнь ради спасения остальных.

Копье едва не попало в Луиса, когда он повернулся и выстрелил в троих нападавших, выскочивших из темноты. Из-за сильной дрожи в руке первая пуля ушла в молоко. Но вторая и третья попали прямо в цель. Он сразил парня, все тело которого было черным то ли от золы, то ли от угля. Пуля попала ему прямо в грудь, и он отлетел назад, развернувшись в воздухе. Кровь фонтаном ударила из раны, он приземлился лицом на пол и принялся кружиться, издавая пронзительное визги, в которых не было почти ничего человеческого. Вторая пуля попала другому охотнику в кадык, и эффект был незамедлительным. Его горло взорвалось всплеском кровавой жижи, голова запрокинулась назад. Ноги у него подогнулись, но инерция пронесла его мимо Луиса. Он врезался в стенку с ДВД-дисками и с грохотом обрушил ее.

Третий охотник не колебался и не мешкал.

Он даже не бросил копье. Когда он оказался достаточно близко, то вскинул его над головой и подпрыгнул, готовясь поразить им Луиса. Луис спустил курок. При том, что стрелял он наобум, пуля попала нападавшему в ребра, срикошетила и по спирали вошла ему в брюшную полость, проедая себе путь, словно головка сверла.

Но дикарь снова по инерции пробежал вперед и ударился в Луиса. Копье вонзилось Луису в правое плечо, но удар не был направленным. Они оба свалились бесформенной кучей. Несмотря на пулю в животе, голый мужчина не был готов к смерти. Он лягался и царапался. Схватил Луиса за горло и стал сжимать с невероятной силой. Перед глазами у Луиса заплясали черные точки, когда узловатые, заскорузлые от крови руки полностью перекрыли ему кислород.

Охотник прижимал Луиса к полу, не ослабляя хватку и колотя его головой об пол, который, к счастью, был с ковровым покрытием.

Луис понимал, что ему крышка.

Он не мог противостоять маниакальной силе нападавшего.

Из раненного парня на него лилась кровь. Луис собрал остатки сил и ударил его в лицо, затем ткнул большими пальцами рук ему в глаза. Хватка тут же ослабла. Мужчина заскулил, будто собака, на которую наступили. Ослепленный, он принялся тереть себе глаза, затем бросился на Луиса, который продолжал ловить ртом воздух. Парень ударился в него своим окровавленным, обмякшим телом, и они вдвоем кубарем полетели на пол. Каким-то образом парень добрался до головы Луиса и стал снова и снова бить его лицом об пол... но уже не с такой силой, как раньше. Кровь лилась из него непрерывным потоком.

Луис издал яростный боевой клич, отвел назад локоть и ударил дикаря по ребрам. Один раз, дважды, трижды. Мужчина ослаб, кряхтел и поскуливал. Затем Луис запустил руку ему между ног, схватил за яйца, резко повернул, а затем сжал с такой жесткостью, которой от себя не ожидал. Мужчина сложился пополам, воя от боли.

Луис выкручивал и давил то, что было у него в кулаке, пока оно не превратилось в мокрую кашу.

Дорис пришлось не легче.

Примерно в тот момент, когда третий атакующий прыгнул на Луиса, раскрашенный человек, вошедший в дверь, метнул свое копье с завидным проворством и изящностью. Дорис выстрелила, но промахнулась. Картечь попала атакующему в бедра, но копье к тому времени было уже в полете. Оно вонзилось ей прямо под ключицу. Пробив жир и мышцы, вошло в нее на добрые три дюйма. Еще немного, и оно вышло бы сзади.

Дорис закричала от страха, боли, и от всего, что накопилось и накипело в ней до того момента.

И тут мужчина ударил ее.

Она почувствовала, что дробовик выскользнул у нее из рук.

Атакующий ударил ее, вгоняя копье еще глубже. Она закричала, яростно царапая его ногтями. Из выпущенного заряда картечи в него попали лишь случайные дробинки. Основное скопление приняли на себя картонные фигуры Брэда Пита и Анджелины Джоли. Попавшая в него дробь изрешетила ему бедра и живот, но проникла неглубоко, поэтому не причинила серьезного вреда. Тем не менее, в тот момент, когда он ударил ее, он был мокрым от крови. Ей никак не удавалось его достать, ее пальцы скользили по его окровавленному животу, а его грудь и лицо были раскрашены густой жирной краской в красные и коричневые цвета. Он схватил копье и рывком выдернул, но оно застряло у Дорис в лопатке, гарпунный наконечник зацепился за кость. Когда он дернул, она тоже подалась вперед. Он бросил ее на пол, затем снова поднял, и швырнул на витрины, отчего рана под ключицей разошлась и извергала кровь.

Со звериным рыком он всем весом навалился на копье и припечатал Дорис к прилавку. Наконечник копья, царапнув по кости, вышел из спины. Мужчина вытащил копье, и Дорис, содрогаясь, рухнула на пол. Она была едва в сознании.

Посмотрев сквозь красную дымку вверх, увидела его над собой, занесшего копье для удара.

Он стоял и снова и снова обрушивал на нее копье, вонзая его ей в живот, бедра и груди. Затем он вогнал его в первоначальную рану. Наступил голой ногой ей на горло и дернул, что было силы. Раздался влажный хруст, и гарпунный наконечник вышел, отколов при этом часть ключицы. Окровавленный осколок распорол кожу. Затем копье снова опустилось - прямо в ее раскрытый в крике рот. Рассекло ей язык, прошло через горло и вонзилось в шейный позвонок...

Дорис умирала, и ничто уже не могло ей помочь.

Охотник поднял копье и издал дикий победный вопль.

Затем раздался грохот, и его левый глаз вылетел из глазницы вместе с фонтаном крови. Мужчина рухнул, как доска, ударившись верхней челюстью об острый край прилавка. От сильного удара по его поверхности разлетелись зубы. Дикарь сложился пополам, уже мертвый.

Сквозь туман крови и боли Дорис увидела Луиса, стоящего над конвульсирующим телом одного из дикарей. В руках у него был пистолет. Глаза у него были дикими, рот скривился в безумном оскале...

55

Каким-то образом голова у Дорис прояснилась, и она почувствовала пронзающую ее тело боль. Сердце стукнуло, затем еще раз. Ее разум то погружался во тьму, то снова выныривал из нее, пытаясь сфокусироваться, пытаясь удержаться на плаву. Она потеряла уже столько крови и получила такие серьезные травмы, что была на грани шока. Она снова услышала выстрелы, крики, топот бегущих ног.

А когда ее глаза сфокусировались, Луис исчез.

Должно быть, они забрали его.

В воздухе пахло кровью, дымом и опорожненным кишечником. Она увидела двух мужчин и женщину, стоящую между ними. Все были голыми, раскрашенными и покрытыми чем-то вязким и блестящим, как жир. Глаза у них горели тупым животным голодом. Свет отражался от заточенных кончиков зубов. Они походили на охотников каменного века.

Осознав, что она жива, они беззвучно двинулись вперед.

О, боже всевышний, хватит, не надо, просто дай мне умереть...

Но она не умирала. Прогнав сны, стучащиеся ей в череп, она почувствовала, будто ее тело объято огнем. Казалось, будто каждый дюйм ее тела вскрыт, все внутри разорвано и проколото. Дорис попыталась проглотить кровь, которой наполнился рот, но поврежденный язык словно превратился в кусок резины. Боли было столько, что она буквально вышла за ее пределы... Достигла того уровня, того парящего состояния, в котором боль ощущалась, и в тоже время существовала отдельно от нее. Такая волшебная химическая ванна с эндорфинами.

Кряхтение, рычание, едкий звериный смрад...

Когда Дорис снова открыла глаза, трое дикарей сидели возле нее на корточках. Женщина держала нож, чертовски большой нож. Ухмыляясь, она ткнула им Дорис в живот чуть ниже пупка, надавила, так чтобы тот вошел в нее. Другие смотрели, как она распиливает Дорис живот до самой грудины.

Вид у них был довольный.

Грязными пальцами они раздвинули в стороны рассеченную плоть.

Дорис видела, что они делают, ощущала давление и рывки, но боли не чувствовала. Была отделена от нее. Они широко растянули рану, разрывая желтый жир и розовые нити соединительной ткани. Дорис видела блестящий ком ее желудка, мотки внутренностей. Она ощущала лишь давление и рывки, когда кряхтящие и пускающие слюни существа вырывали из нее какие-то куски, копались у нее в животе, выискивали, рылись, ощупывали.

Они нашли что-то.

Встрепенулись от возбуждения, клацая зубами, издавая низкие, почти оргазмические стоны. Теперь все трое запустили в нее руки, рвали, выдергивали что-то, резали это ножом, наконец, извлекли, издав общий пронзительный вопль. Дорис увидела это. Увидела ту большую мясистую массу, которую они вырвали из нее... тяжелый, красновато-коричневый кусок кровоточащего мяса, который мог быть лишь ее печенью.

Они держали его, словно некий приз.

Рыча и кряхтя, подносили его ко рту и кусали.

Это было последнее, что Дорис увидела, прежде чем тьма забрала ее...

56

А затем в Гринлон пришла ночь.

Она опустилась на крыши домов, выползла из подвалов, из темных углов и переулков, из погребов и кладбищ... из всех тех мест, где пряталась в дневные часы. Хищная, настойчивая, несущая вырождение. Тьма скрывала тысячи грехов, тысячи страшных деяний, развалины, трупы, стаи мужчин, женщин и детей, которые уже не были людьми, а были ночными тварями, мерзкими и безумными, дико носящимися по узким улочкам и заросшим сорняками пустырям, по темным артериям города. Они были теми, кто приветствовал ночь, понимал ее, поклонялся ей и считал своей собственностью. С неподвижными глазами, первобытными аппетитами и зияющей злобой, занявшей место их душ, после пробуждения того самого спящего гена, они вернулись к доисторическим временам. Подавляемые ранее демоны и паразитические желания, давно обитавшие в темных глубинах их психики, были выпущены на свободу с пугающим энтузиазмом. В Гринлоне с атавистическим злом было заключено соглашение, ему было позволено приносить свои гнусные плоды. И урожай был богатым.

Следующие первобытному зову дикой природы, движимые архаичным инстинктом убийства, рожденным в докембрийской жиже, переполняемые радостью от возвращения в джунгли, они вышли на улицы волчьими стаями, охотящимися, калечащими и пожирающими.

И эта ночь длилась вечно...

57

Хотя Лесли Тауэрс было нестерпимо больно после многократного изнасилования, она ни на минуту не теряла связи с действительностью. При том, что она была связана и брошена в траву, Лесли, как и любой зверь, оставалась бдительной, чувствовала окружающую ее ночь и охотившихся в ней существ. Так что, пока мистер Кеннинг и Майк Хэк - покрытые пленкой желтого собачьего жира, с прилипшей к ней шерстью и листьями - отсыпались после трапезы, Лесли слышала, как в темноте, в стороне от костра, кружат охотники. Они были там уже какое-то время.

И теперь приближались.

Лесли была напряжена и готова ко всему. Руки у нее были связаны за спиной, так что возможности перегрызть веревку не было. Поэтому она могла лишь лежать, как невольная жертва. Ей хотелось свободно носиться сквозь темную, тихую ночь. А еще ей хотелось раздобыть нож, чтобы защищать себя.

Охотники подбирались все ближе.

Мистер Кеннинг продолжал спать, как и Майк Хэк.

Тишина.

Тяжелая, полная предчувствий и страхов.

Теперь уже скоро.

Они все ближе.

Она чувствовала их запах. Насыщенный, богатый, горячий. Среди них были как самцы, так и самки.

Теперь она видела их... нескладные, но маленькие и проворные фигуры. Дети. Дети во главе с взрослым лохматым мужчиной, который двигался осторожно. Лица у них были покрыты тигровой раскраской, тела разрисованы коричневыми и синими полосами. Издав пронзительный боевой клич, они бросились в атаку. Мистер Кеннинг вскочил на ноги, и в него тут же вонзилось два копья, одно - в живот, другое - в спину. Взмах ножа превратил его глаза в кровоточащие щели. На череп с тошнотворным хлопком обрушился молоток. Он упал на колени, пораженный новыми копьями. Кровь лилась из него, из перекошенного рта рвался безумный собачий вой. Майк попытался помочь, но рухнул под ударами кулаков и дубинок.

Охотники принялись разорять лагерь в поисках оружия и пищи. Сбили ногами вертел, на котором жарился пес. Рассыпали угли из костра на кучу хвороста, которая тут же вспыхнула.

Лесли думала, что они не заметят ее в траве, в стороне от костра. Но вновь разгоревшийся огонь осветил двор оранжевым и желтым мерцающим светом. Затем какая-то фигура прыгнула к ней, девчонка с длинными волосами, в которые были вплетены дикие цветы и прутья. Ее разрисованное лицо походило на морду дикого кабана... пухлое, вымазанное жиром, с блестящими черными глазами. От нее пахло кровью и дерьмом.

Схватив Лесли за лодыжку, она потащила ее к костру.

Другие девчонки зарычали, принялись щипать ее, бить ногами, и плевать на нее. Подбежавшие мальчишки стали хватать за груди и ягодицы. Один из них укусил ее в плечо. Они начали драться за нее, дергая ее в разные стороны и царапая грязными ногтями ей спину. Все были возбуждены, и Лесли чувствовала запах их немытых яиц.

Она кричала.

Шипела.

Пальцы хватали ее за лицо, и она укусила один из них сильно, до кости.

Затем огромная лохматая фигура подлетела, раскидав мальчишек в стороны и хриплым криком отогнала остальных. Лесли подняла на нее глаза. Это был крупный мужчина, с блестящим от пота телом. Белые и торчащие ежиком волосы, усеянное глубокими морщинами лицо. На нем была лохматая шуба с оторванными рукавами, под которой проглядывала голая грудь. Тело было покрыто множеством татуировок. На поясе висели тесак и нож. С шеи свисало ожерелье из почерневших ушей.

Лесли узнала в нем предводителя стаи.

Он поднял ее на ноги, понюхал ее лицо, лизнул. Дыхание у него было зловонным, будто он жевал тухлое мясо.

- Они похитили тебя, детка? - спросил он.

Она кивнула.

- Насиловали?

Она кивнула.

- Будешь охотиться с нами? Убивать для нас? Жить с нами?

- Да, - произнесла она сухим, скрипучим голосом.

Мужчина развернул ее, вытащил нож и разрезал веревки, которыми были связаны ее запястья и лодыжки. Затем подтолкнул ее к другим девчонкам. Те стали трогать ее волосы и лицо. Нюхать ее груди, между ног, и, особенно, зад. Именно так они узнавали, сможет ли она быть одной из них. Пытались учуять характерный запах адреналина, указывающий на страх. Но тщетно.

В руки ей сунули копье.

Ей понравилось ощущать его. Она воспользуется им. Будет убивать им жертву, и ее примитивный, маленький звериный мозг не хотел больше ничего другого.

Забытый в траве Майк Хэк вскочил на ноги и попытался убежать. Трое девчонок напрыгнули на него и уложили на землю. Он сопротивлялся, как бешенный, но они кусали, царапали, били его, пока он не сдался. Царапали ему глаза, терзали яички, пока у него не осталось сил на борьбу. Потом подняли его на ноги. Эта стая не любила "бегунов". Уважала тех, кто вставал и сражался. Презирала трусов. Пока пять или шесть ее членов держали его, другие перерезали сухожилия у него в сгибах коленей и над пятками. Он беспомощно плюхнулся в траву, из ран хлестала кровь.

Мистер Кеннинг был поднят на ноги, удерживаемый примерно полудюжиной вонзенных в него копий. Едва способный стоять, он был мокрым от собственной крови, давился и кряхтел, подбородок был выпачкан в рвоте. Его подтолкнули к дереву, где он ранее повесил труп своего ирландского сеттера, Либби. Веревка с петлей по-прежнему висела там. Ее накинули ему на шею, крепко затянули. Затем вытащили из него копья, из ран тут же хлынула кровь. Шестеро членов стаи взяли веревку и стали тянуть, пока он не оторвался от земли.

Предводитель вытащил нож и с диким энтузиазмом принялся резать мистера Кеннинга, рубить и кромсать, пока кожа у того не превратилась в лохмотья, куски мяса не повисли на красных хрящевых нитях, а внутренности не вывалились скользкими мотками. Даже в таком состоянии мистер Кеннинг был все еще жив.

Лесли, возбужденная зрелищем, принялась тереться об девчонку, стоящую рядом с ней, чья плоть была горячей и скользкой.

Все наблюдали, затаив дыхание, все испытывали сексуальное возбуждение.

Несколькими ловкими движениями большого ножа, предводитель отрезал мистеру Кеннингу яйца, затем пенис. Бросил их в траву, и девчонки накинулись на них, стали драться из-за обрубков, кусая и царапая друг друга. Мальчишки набросились на внутренности, стали выдергивать их и жевать.

Предводитель повернулся к Майку Хэку. Убрал нож и вытащил тесак. Истекающий кровью и искалеченный, Майк корчился в траве, а Предводитель смотрел на него сверху вниз исполненными первобытной злобой глазами.

- Мистер Чалмерс, - простонал Майк. - Пожалуйста, мистер Чалмерс...

Предводитель издал пронзительный крик, вскинул и опустил тесак. Потом еще раз, еще и еще. Таким было наказание за нарушение правил стаи...

58

Он побежал, потому что их было слишком много. Застрелил двоих, третьего ранил. А когда остальные принялись их поедать, и еще трое накинулись на Дорис, Луис бросился в заднюю часть магазина и выбежал через черную дверь. Миновал тенистый переулок, ожидая, когда лохматые, пахнущие мясом фигуры, едва напоминающие людей, напрыгнут на него... но этого не произошло.

Он добрался до улицы.

Повсюду лежали трупы.

Неужели раньше их было так много? Двое или трое лежали возле машины. Луис не помнил, были ли они там раньше. Он осторожно двинулся вперед, и потом понял. Может, пара трупов и лежала здесь, но не больше. В противном случае он наехал бы на них. Эти тела были грязными, одетыми в лохмотья, но это были не трупы. Безумцы притворились мертвыми и устроили ловушку.

Очень умно.

Луис просканировал взглядом темные здания, крыши домов и витрины магазинов. Даже если б уличные фонари горели, основные силы могли бы прятаться где угодно. Для засады мест было полно. Луис двинулся вперед, делая вид, что не замечает тех, кто лежит на тротуаре... мужчина, женщина, мальчик-подросток. Но старался держаться от них на почтительном расстоянии. Он услышал, как один из них пошевелился у него за спиной, и резко развернулся, держа пистолет наготове.

- Можете вставать, - сказал он, - тихий час закончился.

Сперва на ноги поднялся мальчишка, вытаскивая разделочный нож. Луис спустил курок, и парень, получив пулю в грудь, рухнул на тротуар. Он корчился, бился, шипя и задыхаясь, а потом затих. Мужчина убежал, но женщина бросилась в атаку. Луис выстрелил в нее в упор. Женщина упала, держась руками за живот, сквозь пальцы ручьем лилась кровь. Оружия у нее не было. Только ногти и зубы. Лицо у нее было вымазано в грязи, огромные глаза напоминали блестящие черные дыры. Дикарка получила пулю в живот, и шансов у нее не было. Она ползала по земле, оставляя кровавый след, кашляла и хрипела.

Луиса тошнило от совершенных им убийств, и все же он был доволен. Пистолет давал ему ощущение силы. Потом он почувствовал, как тьма переполняет его. Нечто огромное, органическое и цепкое. Сидевший внутри зверь, царапаясь, пытался выбраться наружу и овладеть им. Ему нравились убийства. Этот зверь кормился ими, как раздутая пиявка, присосавшаяся к артерии.

Луис старался загнать его обратно.

Он убивал, чтобы выжить. А не ради удовольствия. В этом была разница, разница между цивилизацией и первобытным зовом джунглей.

Луис посмотрел на трупы. Эти дикари считали его легкой добычей, и теперь он доказал им другое. Это было своего рода удовлетворением.

- Ладно! - крикнул он, его голос эхом отразился от зданий. - Хотите заполучить меня, так вот он я! Придите и возьмите! Слышите? Придите и возьмите!

Из пространств между магазинами, из переулков и темных кустов послышались звуки. Шорохи. Они были там, но не хотели показываться.

Да, они мало чем отличались от зверей, но тупыми, определенно, не были.

- СЛЫШИТЕ МЕНЯ, МАТЬ ВАШУ? - крикнул Луис. - ПОКАЖИТЕСЬ! ГДЕ ДЕВЧОНКА? ЧТО ВЫ С НЕЙ СДЕЛАЛИ? ЕСЛИ ВЫ ЕЕ ОТПУСТИТЕ, МЫ УЕДЕМ! МОЖЕТЕ ЗАБРАТЬ СЕБЕ ЭТОТ СРАНЫЙ ГОРОД!

Снова шорох, приглушенные голоса, и больше ничего.

Лежащая на земле женщина продолжала корчиться. Луис внезапно наполнился неведомой ему раньше ненавистью. Кровь, резня, ничто не трогало его. Мейси, боже милостивый, бедная Мейси. Он подошел к женщин и ударил ее ногой. Та хрюкнула и перевернулась на бок. Когда она попыталась уползти, он пнут ей под зад. Она повернулась к нему, оскалив окровавленные зубы, и он ударил ее ногой в лицо. Глаза у нее закатились, и она упала на землю.

Это задело их.

Он оскорбил члена стаи, и они просто не могли допустить такого. Что бы ни испортило их умы и не выбросило 7000 лет цивилизации в мусорное ведро, оно не стерло такие человеческие качества, как преданность и привязанность. Может, они и были зверями и безумцами, но они были кланом, и жили и умирали ради клана.

Они выбежали из своих укрытий. Сперва пятеро или шестеро, затем вдвое больше, а потом еще вдвое больше. Появлялись по двое и по трое, присоединяясь к толпе. В руках у них были топоры и трубы, ножи и осколки битого стекла. Но большинство было с пустыми руками. Мужчины, женщины, дети. Одна женщина даже держала ребенка на руках. Грязные, одетые в лохмотья, они больше походили не на современных людей, а на дикарей каменного века. Охотники и добытчики. И разве не это было самым удивительным? То, что они деградировали так быстро, за считанные часы? Может, это говорило что-то о человеческой расе, а может, о заразе, которая их поразила. Единственное, что шло в разрез с их первобытным образом, это кроссовки "Найк", шорты-карго и футболки "Ует Сил" на некоторых женщинах. Хотя многие были без рубашек и босыми, немало было и тех, кто были полностью голыми и в боевой раскраске.

Как охотники за головами из Новой Гвинеи.

Они собрались с другой стороны от "Доджа" и остановились. Луис слышал, как они дышат, чувствовал запах их тел и крови, что была на них, смрад мочи, фекалий и чего-то, похожего на рвоту.

Позади них раздался топот ног, и какой-то рыжеволосый парень лет семнадцати-восемнадцати, выскочил вперед с ручкой от метлы в руках. Он был голым, между ног болтались гениталии. Он раскрасил свое тело синими и серыми полосами, как кельтский воин, полосы были под глазами, губы покрашены белым гримом.

Луис выстрелил и промахнулся.

Выстрелил снова и попал ему в руку. Он отчетливо услышал, как плечевая кость парня щелкнула, словно ветка. Тот упал на колени, крича и плюясь, губы у него были в розовой пене.

Луис направил пистолет на остальных.

- Мне нужна девчонка, - сказал он. - Нужна девчонка немедленно, и если я не получу ее, то начну вас, сукиных детей, убивать.

Они просто стояли, держа оружие, сжимая и разжимая кулаки. Изо ртов у них текли слюни, лица перекошены в ухмылке. Остекленевшие глаза широко раскрыты. Казалось, в них не было ни капли интеллекта. Только голод, желание и ненависть, и больше ничего. Луис поверить не мог, что у кого-то из них хватило ума организовать эту маленькую ловушку.

- Привет, - раздался голос.

Из-за толпы вышла Мишель. На ней по-прежнему был деловой юбочный костюм, хотя колготки были порваны. Обычно аккуратно причесанные длинные темные волосы растрепаны, и в них застряли листья. А еще в них, похоже, были вплетены цветы и прутья. От совершенных убийств вся ее рубашка была в крови. Даже несмотря на деловой костюм, вид у нее был дикий и злобный. Это был ее клан, ее стая. Луис понял это, когда в нем открылась зияющая пустота. Она была их королевой-воительницей. Все они были ритуально раскрашены извивающимися лентами, символами и тигровыми полосами. Но их лица... да, все они несли знаки принадлежности к этому племени, церемониальные символы дикой охоты. Некое подобие черепов. Каждое лицо было раскрашено одинаково. Мраморно-белая основа, покрывающая лицо, уши и горло, черные перевернутые полумесяцы вокруг глаз, черный овал вокруг рта, и вытянутый черный треугольник вокруг носа.

Зрелище было пугающим.

Мишель имела такую же раскраску, из этой мрачной маски смерти смотрели темные мерцающие алмазы глаз. Она больше не была человеком. Она была зверем.

- Мишель... детка, подойди ко мне, - сказал Луис. Внутри него, будто, все рухнуло, на глаза навернулись слезы. Взгляд у нее был свирепым, голодным, смертоносным... и все же Луис не был напуган. Просто ее вид, с этой раскраской и кровью, сломал его, вызвал у него желание разрыдаться у ее ног. Он жалел ее, жалел себя. Что их любовь была разрушена вот так, разорвана в клочья каким-то первобытным ужасом из доисторических времен. Это было отвратительно.

- Пожалуйста, Мишель, пожалуйста...

Она молча смотрела на него. В глазах у нее не было никаких признаков узнавания... и все же, там было... что-то. Она казалась загипнотизированной, когда, не мигая, смотрела на него. Внутри, глубоко внутри, она знала его, и это знание заставляло ее кровь течь по венам, сердце - биться, а химию ее тела - стремиться воссоединиться с его.

- Они... они все сумасшедшие, Мишель. Идем со мной. Не знаю, что за чертовщина случилась с тобой и остальными, но мы разберемся. Ну же, детка. Я люблю тебя, и ты знаешь, что я люблю тебя. Не делай этого.

Он чувствовал, как по щекам у него бегут слезы, чувствовал, как горло у него перехватило, отчего голос звучал, как у хнычущего маленького мальчика. Он не мог справиться с переполняющими его эмоциями. Они проходили маршем у него в голове вместе с воспоминаниями, оставляя незаживающие раны. Он протянул трясущуюся руку.

- Подойди сюда, Мишель. Я - твой муж. Я люблю тебя. Я не дам им обидеть тебя.

Она просто смотрела. Может, рассудок у нее был чуть целее, чем у остальных, но что-то важное в ней сгорело. В тех глазах не было любви. Манипуляция, безумие, средство для достижения цели, но только не тепло. Это были глаза паука, выслеживающего добычу, готовящегося высосать кровь из мухи, попавшей к нему в паутину....

Потом она ухмыльнулась, и он впервые увидел ее зубы... У Мишель всегда были очень длинные зубы, идеально ровные и идеально белые... Сейчас же эти прекрасные зубы были заточены до смертоносных игл. Поэтому ее ухмылка напоминала оскал волка... волка, чьи клыки были розовыми от недавней трапезы.

Луис едва не потерял сознание.

Мишель исчезла. Она не только убивала, но и рвала жертву зубами, насыщаясь ее окровавленным мясом.

О, Мишель, о, детка... о, боже милостивый...

Возвращение в первобытное состояние.

Он слышал того парня по радио, и теперь прекрасно понимал его. Тебе нужно было увидеть, как кто-то, кого ты любишь, превратился в зверя, чтобы постичь смысл тех слов:

Костры и каменные ножи. А на следующей неделе на улицах будут охотиться звери... причем, большинство из них - двуногие. Наступает время возвращения в первобытное состояние...

Он издал сдавленный стон, выражающий отчасти отвращение, отчасти глубоко проникшую боль.

На мгновение это остановило Мишель. Казалось, бессвязные звуки она понимает лучше слов. Внутренне она чувствовала их и понимала. Наклонив голову на бок, она, будто, смягчилась, но это длилось не долго. Она закрыла рот, поджала губы, затем яростно замотала головой, словно собака, пытающаяся отогнать назойливых мух.

- Идем с... нами, - выдавила она. - Идем с... нами... ночь, ночь... ночь... – произнесла она хриплым, напоминающим лай голосом.

О, это было бы легко, но он не хотел быть одним из них.

- Нет, - громко ответил он.

На ее лицо упала тень, отчего грим еще больше усилил ее сходство с трупом. Ее глаза кипели бездонной тьмой. Она подняла руку и указала на него длинным, окровавленным пальцем. А затем сказала. Сказала без капли жалости в голосе:

- Убейте его!

Она была их королевой, а они - бездушными дронами и солдатами. Ступор, охвативший толпу, спал, словно по щелчку пальцев, и они кинулись вперед. Некоторые бросились в обход машины, но большинство стало карабкаться прямо через нее.

Луис трижды выстрелил в толпу и побежал. Останавливался и стрелял, останавливался и стрелял, уложив с полдесятка. Затем пистолет сухо щелкнул - обойма была пуста. Преследователи неслись за ним, словно голодные насекомые, ищущие, что бы разорвать на части и сожрать. Позади них, возле машины, осталась стоять Мишель. Величественная, злобная и безумная, ухмыляющаяся при мысли о страшной смерти, ждущей ее мужа.

Луис убегал...

59

Они не справились... никто из них не справился! А задание было таким простым!

Мужчина убежал и сделал это с потрясающей скоростью. Все произошло так быстро, что прошло несколько секунд, прежде чем кто-то догадался броситься в погоню. Охотница была в бешенстве. Она оскалила зубы. Ее хриплый визг огласил ночь.

- ЗА НИМ! - крикнула она во все горло, так громко, что ее голос, казалось, отразился от самого лика луны. - УБЕЙТЕ ЕГО!

Они уже знали, на что она способна. Знали, что она сделает с ними. Она не любила терпеть неудачу. Не понимала этого. Тех, кто не справился, ждал нож и обряд кровопускания. За те несколько драгоценных часов, что они были вместе, она уже содрала кожу с двух охотников.

Она наблюдала, как они рассеиваются по улице, проникая в тени, словно черви в мясо, и каждый из них жаждал быть тем, кто принесет ей кожу мужчины. Отличившийся мог рассчитывать на преимущества: право выбора самки, лучшая еда и лучшее оружие.

Охотница вскинула нож к луне и завыла, как волк.

Это же просто, разве нет? Девчонка использовалась в качестве наживки, чтобы заманить мужчину в ловушку, затем остальные должны были схватить его, связать и бросить к ногам Охотницы. Тем не менее ... он оказался умным, смертельно-опасным и коварным.

Растворяясь во тьме, она знала, что они убьют его.

В этих охотничьих угодьях было множество укрытий, но членам клана был уже известен его запах. Они будут искать его, найдут, выгонят из укрытия и будут гнать, как дикие собаки оленя.

Ты можешь бежать, но тебе не спрятаться.

Она остановилась... эти слова почему-то показались ей знакомыми. Они нравились ей. Она воспользуется ими снова. Когда мужчину найдут, она устроит спектакль с его участием...

60

Плакать, просить и умолять было бессмысленно. Это Мейси очень быстро узнала от своих похитителей. Они больше не были людьми. Только человеческому разуму, цивилизованному разуму было знакомо высокое понятие сострадания. Но эти существа были не людьми, а зверями. Грязными, вонючими, мерзкими зверями.

Поэтому она не стала сопротивляться.

Не стала умолять.

Позволила тащить себя голой по улицам, по тайным ночным каналам. Руки у нее были связаны. Обнаженное тело вымазано в крови, и смердело мочой и потом. На шею ей накинули петлю, и теперь она была их домашним животным, их рабыней. Она не знала, почему они просто не убили ее. Но молилась об этом.

Молилась о смерти.

В те редкие минуты, когда Мейси не была охвачена ужасом и отвращением, она поражалась тем, насколько ее мир, мир, который еще двадцать четыре часа назад был совершенно обычным, напоминал сейчас доисторические времена. Когда голова у нее была достаточно ясной, чтобы объективно смотреть на вещи, ее поражала абсурдность происходящего. Этого не может быть. Просто не может быть. Но это было. И как бы не пыталась, она не могла пробудиться от этого кошмара. Ее мир, до скучного однообразный, и все же пестрящий возможностями, превратился в узкую, безымянную пустоту, где она была жертвой, игрушкой, домашним животным и добычей семейства первобытных дикарей. Каннибалы. Убийцы. Звери. Гребаные чудовища.

А Луис? Где же Луис?

Больно было думать о нем, поскольку пару дней назад он был всего лишь мужем ее соседки, Мишель Ширз. Но сегодня, после всего, через что они прошли, он стал чем-то еще. Защитником, другом, наставником... Боже, он стал слишком многим для нее. При воспоминании о нем, сердце у нее учащенно забилось.

Странно, но до этого, она максимум говорила ему "привет", когда видела его моющим машину или подметающим опавшую листву. Каждое лето они с Мишель устраивали вечеринки у себя на заднем дворе, но мама всегда выставляла себя такой дурой, поэтому Мейси ускользала оттуда при первой же возможности. Так что до сегодняшнего дня Мейси его не знала. Знала, но плохо. Но вместе они через много прошли, и теперь ей страшно его не хватало, будто между ними образовалась некая крепкая эмоциональная связь. Она переживала за него всем сердцем, не потому что испытывала к нему влечение, или вроде того. А потому что он был единственным, на кого она смогла положиться в этот ужасный день. Он пошел туда ради нее. Рисковал жизнью ради нее. Делал все без колебаний, без каких-либо скрытых мотивов. Она мысленно представляла себе его лицо, и это ее успокаивало. Она знала, что, будь Луис жив, он сделал бы все возможное, чтобы спасти ее.

Будь он жив.

Размышляя об этом, она начала понимать, что он нравится ей не совсем платонически. Хотя знала, что это глупо. Очень, очень глупо. Господи, ей - всего шестнадцать, а ему - сорок, или вроде того. Он женат на Мишель, на высокой, стройной красавице с длинными, темными волосами, струящимися по спине. В ее манере поведения было столько уверенности и достоинства, что Мейси просто не могла с ней равняться. Луис даже на секунду не задумался бы об этом...

Но, что если задумался, Мейси? - спросила она себя. Что если задумался? Что если, будь они по-прежнему вместе, он обнял бы ее... что тогда?

Она знала. Она чувствовала внутри себя тепло. Так было всего пару раз до этого, и никогда с мальчишками из школы, а только со взрослыми мужчинами. Мальчишки из школы были неуклюжими, глупыми и незрелыми. Они не были мужчинами. В отличие от Луиса. Конечно же, если б он попробовал что-то такое, она растаяла бы у него в руках. Позволила бы ему лечь с ней. Позволила бы ему войти в нее. Теперь она знала это. Возможно, она пыталась притворяться, что это не так, с того дня, когда они объединились, но теперь уже не сомневалась в этом. Чувствовала, как в ней разгорается этот огонь, с того момента, как они сидели у него на крыльце, и он смотрел на нее с таким... таким голодом.

Потом она это почувствовала. В школе из мальчишек ее мало кто интересовал, но мужчины постарше интриговали ее. И Луис заинтриговал ее, как никто другой. Она хотела, чтобы в первый раз это случилось у нее именно с ним. Не с потным, лапающим, неопытным мальчишкой... а с мужчиной. Взрослым мужчиной.

Возьми себя в руки!

Да, да, ей нужно это сделать. Откуда взялась вся эта чушь? Должно быть, это все из-за стресса, странности происходящего и страха. Должно быть, так и есть. Потому что она никогда не думала ни о чем подобном. Так могли рассуждать Челси, Шэннон или одна из тех распутных чирлидерш. Они фантазировали о таких вещах, о сексе со взрослыми мужчинами. О том, как они раздвигают ноги и чувствуют, как кто-то начинает проникать в них медленно и осторожно, затем все ускоряется и ускоряется до тех пор, пока ты уже не можешь терпеть. Ощущение плоти, соприкасающейся с плотью, языка, играющего с языком...

Мейси тяжело дышала, тело у нее стало горячим на ощупь. Будь рядом с ней Луис, она бы покраснела.

А может, ты просто опустилась бы на колени...

О, боже милостивый, опять это.

Она снова теряет контроль над собой. После ее нападения на Челси, она весь день беспокоилась, что это вернется, вернется и захватит ее... та кипящая тьма. Что тот злокачественный цветок, который расцвел у нее голове и закрылся, снова расцветет и перенесет ее в то ужасное место. В то первобытное, деструктивное место, где ты даешь волю всем своим порывам, со зловещей радостью. Теперь она помнила это. Каково это было, насколько это

(возбудило)

оскорбило ее. Помнила, как все грязные и темные желания выскочили из глубин ее разума на передний план, и она не могла себя контролировать. Честно говоря, ей был не нужен этот контроль, и она даже не знала, что это такое. Неужели это снова происходит? Неужели это снова захватывает ее? Если так, то она была просто рада, что Луиса нет рядом, потому что... иначе, она захотела бы его. Прижалась бы своим ртом к его, обняла бы его и потребовала, чтобы он тоже обнял ее, чтобы делал с ней всякое, использовал ее снова и снова.

Продолжая тяжело дышать и дрожать, Мейси поняла, что ничего такого с ней не происходит. По крайней мере, такого, что было раньше. Когда безумие захватило ее, она почувствовала себя свободной, хотя никогда не призналась бы в этом. Сейчас у нее было подобное ощущение. Только в этом не было ничего опасного. Она просто чувствовала волнующие ее вещи. Чувствовала желание и страсть, и, честно говоря, не испытывала при этом неловкость. Живущая в ней женщина заявляла о себе. И хотя это пугало ее до определенной степени, она чувствовала облегчение. Потому что давно уже ждала этого, и это, наконец, пришло.

Здесь ей пришлось быть реалистом.

Но если Луис не умрет, и мы найдем друг друга, то... то...

Она лишь надеялась, что если он умрет, это случится для него быстро и относительно безболезненно. Сейчас она почерствела до такой степени, что стала безразличной почти ко всему. Ее не волновало, что они сделают с ней, она лишь надеялась, что Луис Ширз умрет быстро.

Девчонка, которая вела ее, остановилась.

Мейси вдруг осознала, что давно уже шла, спотыкаясь, совершенно оторванная от реальности. Она хорошо знала Гринлон. Но в темноте не могла сказать, где именно они находятся. Мужчина, кажется, тоже не был уверен. Он стоял и озирался вокруг. Потом сказал что-то женщине, и та опустилась на четвереньки, стала ползать по траве чьего-то двора и нюхать. Нюхать, как собака. Затем возбужденно подпрыгнула, начала хрюкать и оживленно жестикулировать. Мужчина, похоже, понимал, что она говорит. В отличие от Мейси. То хрюканье и фырканье... напоминало утробные звуки диких кабанов.

Мужчина подошел к древу и помочился на него, помечая территорию. Мальчишка подбежал и начал делать то же самое, но мужчина ударил его, шлепнул по голове, сбив с ног. Мальчишка не выглядел рассерженным. Лучше быть избитым, чем попасть на вертел.

Они двинулись дальше.

Девчонка дернула за аркан, и Мейси заковыляла вперед. Мальчишка продолжал наблюдать за ней. Ему было не больше десяти-одиннадцати, но всякий раз, когда он смотрел на нее своими мертвыми аметистовыми глазами, лицо у него принимало похотливое, порочное выражение. В те моменты он начинал трогать себя.

Всякий раз, когда женщина ловила его за этим занятием, она давала ему пинка.

Мужчина же плелся рядом. Он нес переброшенный через плечо черный полиэтиленовый мешок, из которого что-то выпирало. То, что там находилось, то и дело смещалось, издавая влажные звуки.

Останки убитой ими женщины.

Мейси отведала ее крови и мяса. Другого выбора не было, и во рту у нее все еще стоял этот вкус, насыщенный, сладковатый и тошнотворный. И все же... все же, одной ее половине он почти понравился. Той темной половине, которая продолжала попытки захватить ее разум. Мейси не хотела этого, но на самом деле у нее не было сил сопротивляться. Да и какой смысл в сопротивлении? Понемногу эта тьма захватывала ее. Что-то отключилось у нее внутри, и что-то другое пробуждалось.

Но она не будет такой, как они.

Никогда.

И ни за что.

Она решила это.

Но какая-то ее часть, возможно, инстинкты, стали гораздо острее, чем раньше. Ибо она слышала все, чувствовала все. Никогда еще ночь не была такой, как эта, никогда еще ветерок не был так наполнен запахом ночных цветов, земли и зеленой травы. Эти запахи были настолько резкими, что, казалось, у каждого был свой оттенок. И, несмотря на тени, накрывшие улицы, видела она исключительно хорошо... все было четким и ярким. Видела, как кошка.

Все пугало ее... и интриговало.

Девчонка дернула за поводок, и Мейси двинулась вперед. Они вели ее в свое логово, и она даже представить себе не могла, что это будет за место. Они шли через переулки, через пустыри, густо заросшие пахнущими соломой сорняками. Ей казалось, что они где-то возле городского парка. Они шли, пока не добрались до высокого, побеленного здания со шпилем, касающимся звезд. Теперь Мейси знала, где они. Да, возле парка, пересечение 8-ой улицы и Холли-авеню. Салемская евангелическо-лютеранская церковь.

Здесь? Это сюда они вели ее?

Она поднялась по лестнице, и ее втолкнули в двери. Здание было узким, стены, давящие с обеих сторон, над головой - неотесанные балки. Переполненный проход, скамьи по обе стороны от него. Похоже на какую-то клятую пограничную церковь в городке, вроде Додж-сити, - подумала Мейси.

Это место вызывало клаустрофобию.

Напоминало пещеру.

Звериное логово.

Она сразу же почувствовала запах смерти. Среди скамей виднелись скопления теней, их было много. Тени вышли, чтобы поприветствовать их, превращаясь в людей или некое их подобие. Они бросились к Мейси. Грязные, маслянистые руки поглаживали ее. Лица, похожие на луны. Ухмыляющиеся зубастые рты. Все эти люди хватали ее, и запах, исходящий от них... запах пота и грязных тел, крови, мяса и нечистот.

Ее подтолкнули к алтарю.

От него пахло мочой и кровавыми внутренностями.

Возле него были свалены тела, три или четыре, все выпотрошенные, как лосось, внутренности тщательно удалены и брошены в ведра. А высоко над алтарем, где столько лет провисел на кресте Христос, теперь находилась другая фигура. Христос исчез, а на его месте был прибит труп. Труп полной женщины, темный от засохшей крови. У нее были огромные, обвислые груди, раздутый живот, бледные, мясистые бедра. Тело было покрыто порезами, и Мейси отчетливо видела грубые черные швы, удерживающие плоть воедино. Но местами они разошлись, и было очевидно, что она набита сухими листьями, сеном и тростниковой соломой.

Да, женщина была выпотрошена... а затем набита, как чучело.

Тотемное чучело.

Соломенная ведьма.

Мейси молча смотрела на эту мерзость. На это богохульное уродство. В рот и глазницы трупа были вставлены свечи. Они горели, оплавляясь и отбрасывая зловещие тени на то кровавое непотребство, в которое был превращен алтарь.

Девчонка дернула за поводок и потащила Мейси к алтарю, на грязную солому и окровавленный ковер, в самую гущу месива из человеческих тел, конечностей и внутренностей. Мейси корчилась в желчи и слизи, с ужасом и благоговением глядя на выпотрошенную и набитую, словно чучело богиню новой церкви...

61

Луис убегал.

Возможно, от города, возможно, от самого себя, но в основном, от своих преследователей. Он все бежал и бежал, пытаясь не думать о том, что только что случилось. Пытался не думать ни о чем другом, кроме как о гонящихся за ним охотниках. Пытался не видеть Мишель и тот взгляд ее глаз, пытался забыть, что это именно она пустила за ним погоню.

Он не мог думать об этом.

Потому что единственной причиной, почему он оставался в этом клятом городе, была Мишель. А теперь она была чужой для него, жестокой осиной королевой с собственным ульем. Если б он не остался, то не стал бы игроком в этой кошмарной игре, и Мейси была бы с ним. А не осталась бы где-то там. Мертвая, изнасилованная, или еще хуже... превратившаяся в одну из них.

Но не сейчас, не сейчас.

Сейчас ему нельзя беспокоиться насчет всего этого.

Легкие у него уже болели, ноги ныли, одежда промокла от пота. Господи, он слишком стар для этого дерьма. Слишком стар. Ему нужно найти укрытие, но все, что он видел - дом, переулок или живая изгородь - казалось, кишело угрозой. Темные места, где костлявые руки могли найти его, схватить и сделать с ним самое страшное.

Луис свернул на Мэйн-стрит и остановился. Если он продолжит бежать, то возможно, сумеет выбраться из города... если продержится еще пару миль. Или он сможет найти машину или здание, какое-нибудь укрытие. Просто не было времени проверять каждую припаркованную машину на наличие ключей. Если он начнет это делать, они его настигнут.

Луис окинул взглядом Мэйн-стрит, посмотрел на боковые улицы и пересекающие ее переулки. Он стоял, упираясь руками в колени и пытаясь отдышаться. Господи, так дальше не пойдет. Если он не найдет безопасное место или машину, чтобы выбраться из города, эта беготня будет продолжаться до рассвета, возможно, еще дольше. Охотники загонят его до смерти, как собаки оленя.

Мэйн-стрит петляла и извивалась, словно тело змеи. Множество острых углов и высоких зданий, густых деревьев и небольших холмов. Столько мест, где можно спрятаться. Он догадывался, что большинство магазинов и зданий на Мэйн-стрит закрыто. Кроме одного или двух, но опять же, у него не было времени проверять все двери. Инстинкт подсказывал ему просто пойти домой. Но если Мишель желает его смерти, то, несомненно, направит клан туда.

Если помнит, где их дом.

Луис оглянулся и увидел, что охотники приближаются. Увидел, как примерно дюжина их поднялась на залитый лунным светом холм позади него. Он слышал топот их ног и их крики. Почему они не оставят его в покое? Почему не побегут за кем-то другим?

А может, никого больше нет, Луис? Может, ты - последний?

Боже, это невероятно. Если это так, то там их должны быть тысячи... ему никогда не справиться. Он просто не сможет.

Луис снова бросился бежать, обретя второе дыхание. Тело у него болело, и он был рад, что не курил последние семь или восемь лет. Года три назад он стал заниматься пробежками, но это продолжалось недолго. Сейчас он жалел, что бросил.

Теперь их было больше.

Те, что попроворнее, первыми преодолели холм. Молодые и подготовленные. Те, что постарше, отстали. Но теперь и они уже спускались с холма.

Луис резко ускорился, завернув за один из острых углов, и припустил через тени, отбрасываемые рядом зданий. Бросился в переулок, вынырнул с другой стороны и побежал вдоль авеню, через дворы и заправочную парковку. Остановился, пытаясь перевести дух. Он по-прежнему слышал их.

Он побежал по узкой боковой улочке, пока та не вывела его на Провиденс-стрит, пересекающую город прямо по центру с юга на север. Перешел по мосту через Грин-ривер, и крики преследователей стихли вдали. Он продолжал идти, пытаясь максимально увеличить расстояние между собой и ими. Если он пройдет по Провиденс-стрит шесть или семь кварталов, то упрется в пересекающую ее 7-ую авеню, а там и до Раш-стрит рукой подать. Если он захочет сделать это, конечно же. А он думал, что захочет. Потому что знал этот район, и хотя там тоже было полно безумцев, он знал, что некоторые жители оставляли ключи в машинах.

Провиденс-стрит была одной из тех улиц, вдоль которой располагались, как коммерческие предприятия, так и жилые дома. Можно было пройти два квартала частных домов, наткнуться на парочку баров, мебельный магазин или гараж для грузовиков, пройти еще несколько домов и увидеть контору пивного дистрибьютора, маленькую гамбургерную или забегаловку, где кормят жареной курицей. Множество магазинчиков и закусочных, чьи витрины постоянно менялись, когда продавец спортивных луков выезжал, и его место занимал обойщик мебели. Множество владельцев магазинов жили прямо над своими конторами, как раньше их отцы и деды.

Луис вырос недалеко от Провиденс-стрит, на Миддлтон-стрит. Хотя его родители давно умерли, как и большинство родственников, дом в котором он вырос, по-прежнему стоял, хотя второй этаж был снесен после пожара, случившегося пятнадцать лет назад. Но он рос в южной части Провиденс-стрит, и знал там все углы и закутки, каждый дворик и тупичок. Каждый старый пустой сарай и каждый склад. Когда он был ребенком, на углу 5-ой авеню и Провиденс-стрит стоял большой красный амбар с большим огороженным забором двором, где он играл вместе с друзьями. Много лет назад там была конюшня, но это было задолго до того, как по Провиденс стали ездить старые трамваи. Он слышал, что рельсы по-прежнему находятся под нынешней улицей, вместе с мостовой, по которой они были проложены.

Луис дошел до 4-ой авеню и рухнул возле ряда раскинувшихся дубов, задыхаясь и хватая ртом воздух. Он знал эти деревья. В детстве он лазил по ним. Можно было сидеть на ветках, нависающих над улицей, и смотреть, как под тобой проезжают машины и грузовики. Он знал, что на стволах этих деревьев еще оставались его инициалы и инициалы его друзей. В конце квартала располагалась "Покойницкая Слодена", высокое здание из серого бетона, примыкающее к городскому кладбищу. А напротив, через улицу находилась маслобойня "Фретзен Бразерс", и множество жмущихся друг к дружке старых домов.

Конечно же, там мало что изменилось.

Разве что это были уже не совсем дома, а нагромождения клеток. В каждой из которых сидела одна или несколько слюнявых тварей, которые раньше были людьми...

Они приближались.

Это казалось невероятным, но они приближались. Луис задался вопросом, что если они не только внешне походили на стаю, но и являлись ею на самом деле? Что если они, каким-то образом, чуяли его запах и собирались загнать его до смерти? Он выбрал довольно сложный маршрут, и все же они нашли его, разыскали по запаху, как настоящие собаки.

Луис думал, что не сможет больше бежать.

Они были еще далеко. Он поднял глаза на дерево, покрытое пятнами лунного света. Оно возвышалось над Провиденс-стрит на добрые тридцать, если не сорок, футов. Оглядевшись, он проверил ствол, который был таким широким, что его не смогли бы обхватить даже двое мужчин. Некоторые из старых опор были сломаны непогодой или другими детьми. Но некоторые сохранились, и их было достаточно. Он потянулся и ухватился за сук у себя над головой, поставив ногу на один из выступов. Начал подниматься, тужась и ругаясь себе под нос. Возраст давал о себе знать. Один раз нога у него соскользнула, и он повис, держась за сук, но, наконец, смог подтянуться, порвав лицом паутину. Из ствола торчали твердые, похожие на спицы ветки. Поднырнув под несколькими из них, он стал карабкаться по другим, пока не поднялся на добрые пятнадцать футов. Сев на один сук, он обхватил руками ствол и стал ждать. С кончика носа сорвалась капля пота.

Он слышал их.

Переведя дух, стал карабкаться еще выше, словно испуганная обезьяна.

Они приближались...

62

Когда Мейси очнулась, может, час или два спустя, то обнаружила, что висит в воздухе в футах трех от почерневшего ковра алтаря. Запястья у нее были связаны пеньковой веревкой, другой конец которой был закреплен где-то вверху. Она висела, веревки, врезающиеся в плоть, словно раскаленные провода, казалось, затягивались все сильнее и сильнее, перекрывая циркуляцию крови в теле. Ее руки онемели, но плечи, несущие основную тяжесть ее веса, горели огнем и непрерывно пульсировали.

Однако боль казалась какой-то далекой.

Мейси находилась у них в логове.

Они были повсюду, теснились в дымной тьме, двигались вокруг, словно первобытные тени в сумрачной мгле. Единственным источником света служили горящие свечи. Они отбрасывали неровное мерцание, отражающееся в клубах медленно ползущего в воздухе дыма. С помощью прутьев и обломков скамей дикари развели костер. Примерно дюжина их теснилась вокруг него. Мужчины, женщины, парочка грязных голых детишек. Старуха, тоже голая, с жуткой отвисшей грудью, покрытой язвами, бросала в костер то ли листья, то ли травы, напевая что-то себе под нос.

Мейси не слышала, что именно.

Но другие отвечали ей хриплыми, гортанными стонами, в которых не было ничего человеческого, и которые больше напоминали низкий волчий или собачий рык. Время от времени один из детишек издавал тявканье, похожее на то, которое издают гиены, дерущиеся из-за трупа.

Дым жег Мейси глаза, голое тело покрылось маслянистой пленкой. Она смогла разглядеть разбросанные по полу предметы, напоминающие кости и шкуры, возможно, среди них лежало несколько черепов без нижних челюстей. Видела она их не очень хорошо, зато чувствовала запах. Запах смерти, запах жира и крови.

Ее первым инстинктивным желанием было закричать, попытаться освободиться от веревок, позвать на помощь. Но она уже делала это и прекрасно понимала тщетность этих попыток. Иногда, когда ты лежишь куском мяса в пещере медведя, лучше не привлекать к себе внимание.

Она увидела у подножия алтаря трех женщин и одного мужчину, связанных вместе. Одна из женщин подняла на нее потрясенные, испуганные глаза. Это значило, что она - не одна из них. Что она - не зверь, а нормальная. Мейси было жалко ее, но ничего нельзя было поделать.

Мейси видела, что это больше не церковь. Не освященное место, а грязное логово порочных тварей - троглодитов, пещерных обитателей и людоедов, ходячей чумы из забытой эпохи.

От осознания того, что эти люди были не просто сумасшедшими, перепившими кретинами, а первобытными звероподобными тварями, воплощенной деградацией человеческого рода, ей стало страшно. Ибо мир захватила тьма, и те, кто охотились в ней, не искали света, и довольствовались тем, что сновали в тенях разума. Теперь эта церковь была пещерой, вольером, логовом. Те твари больше не были женщинами и мужчинами, они были просто... зверями. Бог покинул это место. Это больше не его дом. Теперь - это обитель языческого зла. Свидетельством тому служила мертвая женщина на кресте. И Мейси не сомневалась, что с регрессом, с пробуждением генетической памяти, это место кишело первобытными духами, давно забытыми темными богами плодородия и охоты. И возможно, если б она отключила свой мозг, позволив ему работать на самом низком уровне, она увидела бы их. Ползучих, косматых существ из туманного прошлого, требующих жертвоприношения, требующих плоти и крови правоверных, искупления в его чистейшем виде. Отдайте мне вашего первенца, ибо любо мне дитя малое.

Мейси огляделась, прищурившись. Главные двери были открыты, ночной ветерок вытягивал дым. Она видела дикарей, приходящих из ночи, которые что-то тащили за собой (один мужчина вел на веревке голую девушку). Какая-то пара совокуплялась на груде окровавленных шкур. Старуха, вытаскивала что-то из волос у детей и поедала найденное. Мужчина затачивал кость, делая из нее шило. Девочка-подросток вырезала бритвой у себя на теле рисунки, в то время, как другая разрисовывала себе лицо кровью из собачьего трупа, пока мальчишка срезал ножом с него шкуру. Остальные ползали по полу, копаясь в костях и мусоре, выцарапывали символы на камнях, жевали мясо или внутренности, облизывали пальцы, щупали себя и храпели в темноте.

Господи.

Неужели люди произошли от чего-то подобного?

Вот почему человеческий род так сильно боролся за цивилизацию, за порядок. Вот почему они приняли церковь, которая была жестокой по отношению к язычеству, приняли суровые законы, чтобы наказывать тех, кто ведет себя... нецивилизованно? Так думала Мейси. Вот почему люди не приемлют такие вещи, как каннибализм, охота за головами, ритуальные убийства. Да, конечно же, это было вопросом культуры, табу. И это было табу, потому что эти вещи прятались в человеческом прошлом. Те самые вещи, из которых человек поднялся, которые искоренил, и которых боялся всем своим нутром. Ибо каждое садистское убийство, каждый каннибалистический акт были напоминанием о нашем прошлом, о том, из чего мы произошли, и во что боялись снова скатиться.

Но как такое случилось?

Как тьма прошлого смогла вернуться? Как эта мрачная генетическая память смогла поглотить цивилизованный мир и погрузить его в пучину вырождения?

Может, возвращение в первобытное состояние это естественное явление? Может, это было каким-то образом предопределено, как эпоха средневековья, последовавшая за распадом Римской империи и до наступления эпохи Возрождения вытеснившая такие вещи, как культура и образование? Может, этот внутренний зверь всегда был более активен, чем кто-то догадывался, гораздо более близок к поверхности, готовый выпрыгнуть, оскалив клыки и выпустив когти? Ибо в этом не было ничего сложного, не так ли? Зверь с его примитивными потребностями и нуждами, такими как еда и совокупление, охота и продолжение рода, живет только одним днем, чтобы удовлетворить простые побуждения агрессии, размножения и инстинктивных желаний. Этот мир стал миром дикарей и племенных народов. Было возвещено начало новой Темной Эпохи. Как будто человечество устало от бремени цивилизации, с ее прогрессом, культурой и законами, жадностью и завистью, религиозной нетерпимостью и политической коррупцией. И захотело вернуться во времена, когда все люди считались абсолютно равными, когда твой успех зависел от результата твоей последней охоты, от твоей врожденной хитрости, от детей, которых ты вырастил, от оружия, которое ты сделал своими собственными руками. Да, зов дикой природы, атавистическое стремление в каждом мужчине, женщине и ребенке вернуться в эпоху фундаментальной простоты, когда огонь, который жарил ваше мясо и обогревал вашу пещеру, еще и освещал ваш мир.

Закон джунглей.

Естественный отбор.

Дарвинизм в простейшем виде.

Вот о чем думала Мейси. Она всегда имела интеллектуальный склад ума и гордилась этим. Любой тупоголовый идиот мог забить гол на поле, и любая телка могла прыгать и подбадривать, но думать, правильно думать, это был дар, требующий умственных способностей, дисциплины и мотивации. И осознавая это, осознавая, что она все еще интеллектуал, Мейси понимала, что она в полной заднице.

В этом новом мире тьмы не будет места для людей думающих.

Она посмотрела вниз. Делать больше было нечего. Дым немного рассеялся, и она пожалела, что это произошло. Ее взору предстали вещи, которые она не хотела лицезреть. Ибо над костром на треножнике, сделанном из палаточных шестов, закрепленных в вершине изолентой, висело тело мальчишки. Он коптился, и, судя по запаху - тошнотворному смраду горелого мяса - готовился уже довольно давно.

Мейси стала извиваться.

Ужасы были повсюду. Она уже всякого насмотрелась, ее унижали, били, над ней измывались, но на такое она смотреть не могла... ребенок, готовящийся на костре.

Но то, что случилось потом, было гораздо хуже.

К костру подошли мужчина и женщина. У женщины в руках было ведро, а мужчина держал нож. Он ткнул труп мальчика ножом, заставив тот медленно и зловеще раскачиваться взад-вперед. Плоть мальчика местами обуглилась, вздутый живот был розовато-желтого цвета и поблескивал, как у жареного поросенка. Мужчина воткнул в него нож, и в костер с шипением побежал сок. Мужчина принялся отрезать от трупа куски мяса и кидать их толпе. Затем отсек гениталии мальчишки и бросил их в ведро. Потом принялся осторожно срезать кожу с живота и груди, пока она не отошла одним цельным куском, который он сдернул рывком.

Собравшиеся вокруг него дикари, чьи маслянистые лица поблескивали в грязном свете костра, едва сдерживали себя.

Решительным ударом он вогнал нож чуть ниже пупка и сделал разрез до самого горла. Стал извлекать желудок, печень, почки и кишки. Это заняло какое-то время. Пока он делал это, остальные ели, жевали плоть, лица у них были вымазаны кровью и жиром. Внутренности отправились в ведро. С помощью ручки ножа он стал проламывать мальчишке ребра, колотил ею, пока кости не поддались. Голыми руками отломил ребра и отбросил в сторону. Разрезал легкие, отогнул их и отсек сердечную мышцу. Она тоже отправилась в ведро.

Толпа дикарей ревела и визжала от восторга.

Мейси не хотела смотреть, но не могла удержаться. Она перевела взгляд на связанных мужчину и трех женщин. Одна женщина смотрела на нее, как и раньше. Во рту у нее, как и у других, был кляп, поэтому она не кричала. Но судя по ее широко раскрытым, полным слез глазам, она хотела это сделать.

Мужчина отрезал труп мальчика от треножника и бросил на пол. С помощью тесака отрубил ему ноги, затем руки. Дикари набросились на них, дрались, кусались и царапались. Головой он не стал делиться. Он принялся рубить ее, пока не раскроил череп, затем снял скальп, извлек осколки костей, отломил их, как крабьи лапки. Перерезал мембрану и вытащил мозг. Теперь вокруг него собрались несколько женщин, и он с радостью с ними поделился. Они сели полукругом, стали окунать в череп свои узловатые пальцы и вычерпывать кусочки мозга. Поедали их с легким изяществом, посасывая и разжевывая зубами до состояния кашицы.

Тем временем, женщина с ведром разделила внутренности, быстро насадила их на прутья и поставила жариться над костром. Кровь и жир капали с них, шипя на углях.

Мейси увидела сердце, пронзенное прутом, и отвернулась.

Ее тошнило, и не столько от зрелища, сколько от дыма. Краем глаза она увидела, как одна из женщин вылизывает начисто внутреннюю стенку черепа мальчишки, в то время, как окровавленный мужчина с ножом в рук яростно трахает одну из ее подруг.

О, Боже, ну и вонь.

Тут Мейси поняла, что позади нее кто-то стоит. Лифчик был срезан с нее, затем трусики. Мозолистые пальцы принялись хватать ее за ягодицы, пошлепывать по ним, тыкать в них толстыми кончиками. Мужчина. Это был мужчина. Он прижался к ней, и она почувствовала что-то твердое у себя между ног. Он стал лизать ей шею, дыша в ухо. Его дыхание пахло, как гангренозная рана.

Он разрезал веревки, которыми были связаны ее запястья. Мейси ударилась об алтарь и приготовилась драться. Она не сомневалась, что ее сейчас будут насиловать. Но легко она не дастся. Мужчина ухмыльнулся ей, его глаза походили на вскрывшиеся нарывы.

Он протянул к ней свои заскорузлые от крови руки...

63

Спускаться с дерева было не так просто, как подниматься, выяснил для себя Луис. Когда клан ушел, и появилась возможность отдышаться, он подождал немного, а затем начал спуск. Он двигался медленно, поскольку был уже не маленьким мальчиком, и падение могло закончиться для него переломом. А подобное сегодня в Гринлоне было смертельно опасно. Поэтому он спускался медленно. В футах восьми от земли у него соскользнула с ветки нога, и он едва не упал на тротуар. Его спасла счастливая случайность. Схватившись рукой за сук, он спустился на землю.

И бросился бежать.

Он бежал домой, словно загнанный зверь.

Когда Луис, наконец, добрался до своего дома на Раш-стрит, он задыхался, а тело у него болело и взмокло от пота. Он рухнул во дворе перед домом и просто дышал. Посмотрел на звезды сквозь ветви деревьев, и с удивлением заметил, что они остались прежними. Неужели они не изменились?

Наконец, он сел.

Валяться вот так было небезопасно, и он знал это.

Мозг продолжал напоминать ему, что ему нужен план, тактика выживания... но в голову ничего не шло. Что он мог сделать? Где спрятаться? Мир погряз в варварстве, дикари были повсюду.

Он окинул взглядом Раш-стрит.

Уличные фонари все еще горели, вокруг них кружили мотыльки и другие насекомые. Все дома были темными, как гробницы. Соседи Мерчанты. Маубы, Содерберги, Лавмены. Даже Гулды. В домах Старлингов и Кеннингов, через улицу, стояла мертвая тишина. Одни лишь тени, и легкий ветерок, шевелящий ветви деревьев. В такую ночь обычно слышно машины вдалеке, грохот грузовиков на шоссе. Но не сегодня...

Луис услышал вдалеке собачий вой.

Чей-то крик в нескольких улицах от него.

Ветерок донес запах дыма от горящих домов и автомобильных покрышек.

И больше ничего.

Лишь ровное, похожее на вздохи дыхание ночного мира. Наверно, такими были звуки летних ночей во времена плейстоцена после таянья ледников.

Луис поднялся на ноги, двинулся через двор, и вдруг остановился как вкопанный. Два его окна были разбиты. Входная дверь раскрыта нараспашку. Внутри царила чернота разграбленного склепа. Ну, вот. И что теперь? Он убежит или осмелится войти туда и столкнется с тем, кто сделал это, если тот все еще поджидает внутри?

Оружие.

Ему потребуется оружие. В кармане у него по-прежнему лежал складной нож, но он хотел чего-то большего, что позволило бы ему наносить удары на расстоянии.

Он стал лихорадочно прокручивать в голове варианты. В гараже было множество инструментов. Но ключи были все еще в "Додже" на Мэйн-стрит. Он помнил, что на заднем дворе есть грабли. Лучше, чем ничего. Осторожно, стараясь держаться в тени, он двинулся туда. Он ожидал, что в любой момент на него могут напрыгнуть длиннорукие, пустоглазые слюнявые твари.

Грабли были именно там, где он оставил их две недели назад, после прополки сорняков в саду. Он снова услышал голос Мишель, ворчащей, чтобы он убрал их в гараж, пока они не заржавели.

Мишель, Мишель, Мишель... Боже милостивый.

Но он не мог думать об этом, не мог...

Дверь в гараж была раскрыта настежь.

Дик Старлинг сбежал.

Теперь ночь казалась еще более опасной. Но Луис знал, что должен посмотреть и узнать. Крадучись, он двинулся туда. Казалось, будто дверь была выбита ногой. Дика Старлинга спас кто-то из них. Внутри было тихо. Держа грабли в одной руке, Луис пошарил в темноте, нашел включатель и щелкнул им. Свет станет для них маяком, но ему пришлось рискнуть.

Конечно же, Дик Старлинг исчез.

У Луиса была безумная, нездоровая надежда, что кто-то из них проскользнул сюда и убил его... но нет. Он просто исчез. Изолента была срезана с его запястий. Она валялась на полу, как сброшенная змеиная кожа. Цепи и замка нигде не было видно.

Нужно двигать.

Луис отложил в сторону грабли и схватил молоток. Затем выключил свет и на цыпочках пересек двор. Вошел в дом через задний вход. Поднялся по черной лестнице на кухню. Тишина. Он подождал, подождал еще. Затем двинулся по коридору, по лицу у него стекал пот. Сердце колотилось так сильно, что Луис был уверен, что если в доме кто-то есть, то он его непременно услышит.

Он почувствовал запах крови.

Включил в гостиной свет. На ковре распростерлось тело. Женщина. Бледное голое тело. Кровь забрызгала стены, питалась в ковер. Женщина была выпотрошена, как корова, внутренности протянулись через всю комнату, словно мертвые змеи.

Луис отвернулся.

Бонни Мауб. Это была Бонни Мауб, которая жила через несколько домов от них. Она пришла сюда, возможно, ища помощи и... они настигли ее здесь. Возможно, Дик Старлинг. Возможно, те, кто его освободил. Борясь с тошнотой, Луис посмотрел на нее внимательнее. Кроме распоротого живота, у нее, казалось, больше не было других повреждений. Луис не был анатомом. Он не был уверен, но было похоже, что тот, кто ее убил, забрал часть ее внутренностей с собой. С пустым нутром она выглядела ужасно...

Хватит.

Он пойдет к Содербергам. У Майка Содерберга было оружие. Выйдя из дома, он крепко сжал молоток, готовый к самому худшему. Проскользнул мимо дома Мерчантов, и осторожно двинулся по тротуару к дому Содербергов. Было темно. Он присел возле кустов роз, от их запаха у него закружилась голова. Внешних повреждений на доме видно не было. Возможно, дикари не обратили на него внимания.

Осторожно, с дико колотящимся сердцем, Луис подкрался к дому...

64

Запястья у Мейси по-прежнему были связаны, когда ее подтащили к подножию алтаря, где находились другие пленники. Здесь были мужчина и три женщины, которых она уже видела. Все связаны, как свиньи, подготовленные к жарке. Она знала, что в темноте есть и другие. Она слышала их всхлипы и плач, но не видела их.

Мужчина, подтащивший ее к алтарю, оставил ее.

Она была уверена, что он ее изнасилует, но сидящая у костра старуха позвала его хриплым голосом, и он ушел к ней. Про Мейси забыли. По крайней мере, на какое-то время. Смрад в церкви стоял неописуемый. Тяжелый запах крови, мяса и падали. Так должно пахнуть логово стервятников. И существа, удерживающие ее в плену, мало чем отличались от них. Это были звери. Ползучие, плотоядные звери. Многие из них все еще сидели у костра, поедая жареный труп мальчика. Тот был обглодан до костей во многих местах. Мейси видела его торчащие, поблескивающие ребра. И позвоночник в горле.

Как скоро?

Как скоро они поджарят меня вот так же?

Это запах горящего мяса был, наверное, самым отвратительным, что она когда либо чувствовала. Он отталкивал ее и... интриговал одновременно. Она не знала, почему. Только он, почему-то, казался ей каким-то... знакомым. Как будто она уже чувствовала его давным-давно, во сне. И осознав это, она задалась вопросом, не пытается ли это достучаться до нее некая извращенная генетическая память, напоминая ей о запахе другого жареного мальчика из темной, заваленной костями, доисторической пещеры.

Боже.

Старуха с отвисшими грудями подошла к ней в сопровождении двух мальчишек. Они были голыми, а их тела - черными от сажи. На старухе был лишь платок, сделанный из куска холста или кожи. Грязными пальцами она указала на пленников, что-то неразборчиво бормоча себе под нос. Мальчишки, казалось, были возбуждены. Опустившись на колени, они стали ползать рядом с пленниками и тыкать их пальцами. Связанный мужчина не обращал на это внимания. Женщина, смотревшая на Мейси испуганными глазами, просто всхлипывала. Двое других ахали.

Старуха дважды топнула ногой.

Мальчишки развязали одну из ахавших женщин. Мейси та показалась знакомой. Лет тридцати, с длинными рыжими волосами. Судя по убогому внешнему виду, она вполне могла быть "коллегой" ее матери по "Собачьей шерсти". Когда ее развязали, предусмотрительно оставив связанными запястья, она вдруг ожила и принялась сопротивляться и лягаться. Какой-то мужчина подошел к ней с куском железной трубы и ударил три-четыре раза, сломив способность к сопротивлению.

- Пожалуйста... - простонала она, сплевывая кровь. - Пожалуйста... отпустите меня...

Возможно, если б она пыталась отговорить змею не кусать ее, эффект был бы такой же. Мальчики взяли ее за лодыжки и подняли на алтарь, положив к ногам той жуткой соломенной ведьмы, прибитой к кресту. Свечи, горящие в глазницах и рте ведьмы, оплавлялись и истекали воском. Мейси увидела то, чего не заметила раньше: ведьма напоминала подушечку для булавок. В ее тело были воткнуты разные предметы. Ножи, спицы, отвертки. Это придавало выпотрошенному и набитому соломой трупу еще более извращенный и языческий вид.

Старуха пролаяла что-то.

Один из мальчишек схватил столовый нож, торчащий из бедра ведьмы, и вытащил его. Посмотрел на лезвие с восхищением, которое, наверное, все мальчишки испытывают к оружию, только в выражении его лица было кое-что еще, гораздо более худшее. Не любопытство, а, скорее, почти религиозное благоговение. Он прижал лезвие к губам, затем опустился на колени, рывком задрал женщине голову и быстро перерезал ей горло. Женщина забилась, давясь и захлебываясь собственной кровью. Продолжалось это недолго. Вот и вся церемония... хотя Мейси понимала, что ей не будут резать горло у ног ведьмы без всяких на то причин.

Это был ритуал.

Жертвоприношение.

Они принесли ведьме жертву.

Мальчишка воткнул нож обратно в бедро ведьме, а затем вместе с остальными принялся раскрашивать себе тело кровью из лужи. И когда их лица и торсы заблестели красным, они нарисовали на зашитом животе ведьмы странный маленький символ.

Мейси, конечно же, испытывала отвращение, но вовсе не шок. К этому моменту она столько всего повидала, что была далека от таких пустяков, как заурядный шок. Та интеллектуальная часть ее мозга, которой все труднее было плыть против этого атавистического течения, пытающегося ее утопить, знала, что она только что стала свидетелем какого-то первобытного племенного обряда, который не практиковался в течение многих эонов.

И, возможно, Мейси была в некоторой степени очарована этим, в отличие от женщины рядом с ней.

Та кричала.

Кляп выпал у нее изо рта, и она кричала, как сумасшедшая. Мейси шепнула ей, чтобы она заткнулась, но было поздно. Мужчина и женщина, разделывавшие ранее мальчика, подошли к ним. Это были безумные дикари, покрытые подсыхающей кровью. Они зловеще нашептывали что-то себе под нос. Развязав кричащую женщину, они оттащили ее футов на пять в сторону. Мужчина взял ее за руки и силой посадил на каменный пол. Женщина схватила ее ноги и силой раздвинула, будто собиралась принимать роды.

Поднесла голову к ее промежности.

Она собирается лизать ей? - произнес в голове у Мейси какой-то безумный, полуистеричный голос. Но Мейси знала, что бы не случилось, это не будет иметь ничего общего со страстью, принудительной или нет. Она видела ухмылку дикарки. Зубы у нее были заточены под иглы и покрыты кровавыми пятнами.

Мейси ахнула.

Связанная женщина снова закричала.

И Мейси увидела это, хотя знала, что должна была отвернуться. Дикарка открыла рот и укусила то, что было между ног, укусила, щелкнув челюстями. Пока ее жертва кричала высоким пронзительным голосом, она рвала и кромсала зубами то, что укусила, мотая головой, как собака, пытающаяся отделить от кости кусок вкусного мяса.

Женщина замолкла и обмякла. Возможно, у нее случился травматический шок. Мейси не знала. Она увидела дикарку. Лицо у нее блестело красным, в зубах торчал кусок мяса.

Мейси потеряла сознание…

65

Луис вошел в дом Содербергов. Едва он ступил туда, как сразу же почувствовал, что совершил очень серьезную ошибку. В доме пахло дерьмом, кровью и Бог знает, чем еще. Дымящийся смрад нечистот и потрохов. Луис двигался по дому, борясь с собственными страхами. Ему нужно найти тот оружейный шкаф. Нужно найти оружие, которое могло бы валить этих зверей на расстоянии.

Идеальный план.

Ему потребовалось некоторое время, чтобы сориентироваться. Он был дома у Содербергов лишь пару раз. Войдя в гостиную, он попытался вспомнить, где кабинет Майка Содерберга. Потому что оружейный шкаф находился именно там. Ему почему-то казалось, что он располагается в другой части дома, где-то рядом с кухней.

С бешено колотящимся сердцем Луис двинулся через столовую, ударился голенью об стул и ругнулся себе под нос. Вот тебе и скрытность. Когда он добрался до кухни, ему показалось, что он услышал что-то на заднем дворе. Какой-то глухой стук. Дрожа и потея, он наклонил голову набок и прислушался.

Ничего.

Нервы, наверное, это просто нервы, - сказал он себе.

Луис двинулся дальше. Лунный свет, проникающий в окна, был густым, как свернувшееся молоко.

И тут он почувствовал особенно мерзкий запах, который был настолько резким и отвратительным, что он мог ассоциировать его лишь с гниющим луком... или шкурами. Поскольку, когда он был еще мальчишкой, его класс ходил на экскурсию на норководческую ферму. Сваленные в груду норковые шкуры источали почти такой же едкий и невыносимо мускусный запах. Им сказали, что его выделяют пахучие железы норок. Именно его он чувствовал сейчас. Или что-то похожее.

Запах был слишком сильным, чтобы на него не обращать внимание.

И тут из-за холодильника вышел мужчина. В руке он держал предмет, похожий на топор. Запах исходил от него. Он издал тонкий пронзительный крик и попытался ударить предметом Луиса, но промахнулся. Луис не стал мешкать. Он изо всех сил ударил молотком и почувствовал, как тот с тошнотворным глухим звуком соприкоснулся с черепом парня.

Парень сложился пополам.

На заднем дворе внезапно вспыхнул свет, заливший кухню. Луис присел. Сперва он подумал, что это был какой-то взрыв, но по бликам на стенах понял, что это костер. Большой костер. Он встал и выглянул из окна над раковиной. Да, на заднем дворе горел костер. Вокруг него плясало пять или шесть обнаженных фигур, похожих на детей. К дереву было кто-то привязан, и вокруг был навален хворост.

И этот кто-то горел.

Дети радостно скакали вокруг. И судя по тому, как корчилась фигура, она, несомненно, была еще жива. Связанная, с кляпом во рту, но живая. В голове у Луиса что-то щелкнуло. Он не мог смотреть на это. Он бросился из задней двери с яростным криком. С боевым кличем, который рвался из глубины души. В одной руке он держал молоток, в другой - нож. Какая-то девчонка-подросток кинулась на него, и он разбил ей череп молотком, а мальчишку ударил ножом в живот. Девчонка упала к его ногам, а мальчишка, хромая, уковылял прочь.

Другие, подхватив девчонку, бросились бежать.

Тяжело дышащий, мокрый от пота, с окровавленными ножом и молотком в руках, он сам очень походил на дикаря. Луис резко развернулся, ожидая атаки с любой стороны. Но рядом никого не было. Дерево было хвачено пламенем, как и привязанный к нему человек. Помощь ему уже не требовалась. Пламя было таким высоким, что Луис едва различал его. Но смрад горящей плоти был густым и тошнотворным.

Луис упал на колени, ему хотелось расплакаться, дать выход эмоциям.

И тут из темноты раздался голос:

- Сюда, Луис. Я здесь...

66

Какое-то время тварь, которая некогда была Энджи Прин, и ее племя охотников тайно следили за мальчишкой-подростком и его самками. Они с восхищением наблюдали, как мальчишка водит их в набеги, убивая одиноких бродяг и собак, нападая на меньшие по численности стаи ради еды и оружия. Они не брали в плен. Убивали и поедали всех подряд. Но в основном убивали просто ради забавы.

Энджи тоже убивала ради забавы.

Но это только чтобы заставить членов племени почуять кровь. Привить у них вкус к мясу. Необходимо было привести их в ярость, сделать их голодными и агрессивными. На самом деле, ничто из этого не было осознанным решением со стороны Энджи. Теперь она действовала, целиком основываясь на инстинктах и генетической памяти. Она знала эти вещи, не задумываясь о них. Ибо в политике выживания важны были только две вещи: территория и превосходство. Мальчишка и его самки браконьерствовали там, где, по мнению Энджи, была ее территория. И раз она проявляла свое превосходство над племенем, племя должно было проявлять свое превосходство над захватчиками, чтобы защищать свои охотничьи угодья.

Сейчас мальчишка и его самки отдыхали.

Они остановились на пустыре и развели костер. Их блестящие от крови тела лежали в траве. Некоторые самки зализывали друг другу раны. Двое из них лежали с мальчишкой, их руки покоились на его обнаженных чреслах. Одна самка стояла на часах и настороженно вглядывалась во тьму. Она была в состоянии боевой готовности.

Разрисованная кровью и краской, Энджи поднялась из-за изгороди и натянула свой лук. Прицелилась в часовую. Окинув взглядом поле, Энджи втянула в себя воздух. Затем медленно выдохнула сквозь стиснутые зубы, одновременно выпуская стрелу.

Раздался едва слышный свист.

Стрела вонзилась самке прямо в центр спины, пробив тело насквозь. Кончик вышел между грудей вместе со всплеском крови. Самка ахнула и упала лицом в костер.

К тому времени члены племени Энджи - тела которых были украшены боевой раскраской в виде красных и зеленых полос - бросились из укрытия, воя и потрясая оружием.

Кэтлин Сомс первая вступила в бой. Вонзила заостренный конец метлы в шею какой-то самке, а затем повернулась к мальчишке. Прежде чем тот успел вытащить нож, она взмахнула топором, держа его обеими руками, и раскроила ему череп.

Затем началась война копий, ножей и тесаков. Смертельный ближний бой. Племя Энджи имело численное преимущество, плюс в их нападении был элемент неожиданности. Они сразили полдюжины врагов, прежде чем те успели предпринять контратаку.

Одна из самок, белокурая мускулистая дикарка, прикончила двух лучших охотников Энджи, выпустив им кишки молниеносными режущими ударами. Затем сама пала, пронзенная тремя копьями.

К тому времени Энджи уже вступила в бой, издавая пронзительный боевой клич. Одна из самок выпрыгнула ей на встречу с разделочным ножом в каждой руке. В ней не было страха. Одна лишь жажда крови. Она билась великолепно, едва не снесла Энджи голову, но тут чей-то тесак вонзился ей в шею, и Энджи воспользовалась моментом. Подпрыгнула и с силой ударила самку ногой по коленной чашечке. Раздался приятный хруст, женщина вскрикнула и тут же захромала. Энджи резанула ей по груди своим мясницким ножом, затем воткнула его ей между ног и одновременно дернула вверх, вскрыв живот. Брызнувшая на Энджи кровь подействовала бодряще.

Еще одна самка с темными блестящими волосами сразила наповал двух охотников Энджи.

Когда Энджи приблизилась к ней, она только что выпотрошила одного из них - мужчину, и тот присел на колени, держа в руках мотки собственных внутренностей. Самка ударила его ножом по глазам, повернулась и принялась колоть другого охотника - женщину – в лицо, горло и грудь.

Энджи прыгнула на нее, сбив с ног и ранив в горло. Самка сопротивлялась и кричала. Почувствовав, как ее зубы впились ей в руку, Энджи резко дернула ее голову назад, и перерезала ей горло. Перепилив трахею и сонную артерию, стала рубить мясо и мышцы, пока лезвие не впилось в шейный позвонок. Исполненная боли, ярости и дикой звериной жажды убийства, она переломила позвонок и отсекла голову. С триумф подняла ее к небу и к матери-луне. Кровь хлестала из обрубка шеи ей на лицо, отчего она чувствовала себя еще более живой, чем прежде.

Это продолжалось, может, минут десять. А может, меньше. Ножи резали, топоры рубили. Лезвия впивались в кость, дубинки сокрушали ребра, копья пронзали мягкую плоть животов.

А потом наступила... тишина.

Вокруг лежали трупы и их части.

Раненные продолжали корчиться на земле.

А победители, мокрые от крови и пахнущие мясом, вставали над своими жертвами и начинали выть на висящую высоко в небе луну. Энджи выплюнула кровь и осмотрела место кровавой бойни. Трое из мальчишкиной стаи спаслись бегством, но остальные были убиты. Энджи заметила, что шестеро ее людей тоже погибли, еще пятеро были смертельно ранены.

Кэтлин Сомс уже съела гениталии мальчишки. Затем выпотрошила его и теперь каталась в его крови и внутренностях, наполняясь запахом жертвы. Остальные члены племени последовали ее примеру.

Сердце они не трогали.

Энджи вскрыла грудную клетку мальчишки ножом, рассекла мышцы и голыми руками сломала ребра. Отрезав артерии, извлекла сердце из защитной мембраны. Пока остальные наблюдали за ней с почти религиозным благоговением, она вонзила в него зубы, чувствуя, как сила его владельца становится ее силой.

Хитрость мальчишки тоже перешла к ней.

Как охотник, пожирающий мясо волка, чтобы впитать в себя его жестокость, она ела окровавленное сердце мальчишки, отрывая от него куски своими заостренным зубами, наслаждаясь его вкусом и строением ткани. Она поедала его с мистическим энтузиазмом, чувствуя, как дух мальчишки проникает в нее с каждым укусом.

Закончив трапезу, она подошла к смертельно раненным и перерезала горло одному за другим. Такой должна быть смерть война. Не медленной, как у свиньи на вертеле, а с кровью во рту и пылающим напоминанием об убийстве.

Когда она стояла перед своим племенем, следя, чтобы другие стаи не попытались отнять их добычу, ее охотники собирали трофеи в виде костей, ушей и частей тел. Одна женщина сделала себе на шею ожерелье из влагалищ. Отрезанные головы насаживались на ручки метел.

Кэтлин Сомс, чье покрытое красно-зелеными полосами тело теперь стало полностью красным, стояла рядом с Энджи, оценивая результаты этой ночи. В убийствах она находила не только что-то ритуальное и необходимое, но и что-то сексуальное. Отнимая жизни, она обретала силу, черпала ее из крови жертвы, омывающей ее тело, из отборных останков, которыми она кормилась. Она представляла собой жуткое зрелище, с все еще капающей с нее кровью. Лунный свет поблескивал на прутьях и косточках грызунов, вплетенных в ее волосы, на костяной пластине, вставленной в нос.

Губы у нее были давно отрезаны, и она ухмылялась деснами и зубами.

- Довольно, - сказала Энджи своему племени, и те поднялись с поля, залитого кровью и усеянного костями, конечностями и торсами.

Мужчины мочились на останки, чтобы все знали о неизбежности наказания за вторжение на территорию племени. Женщины присели рядом с мужчинами и тоже окропляли землю.

Затем Кэтлин Сомс двинулась впереди всех с гниющей головой на ручке метлы, и они растворились в ночи, насытившиеся и довольные дарами матери-луны...

67

Не трогай меня. Не смей меня трогать.

Один из них обратил внимание на Мейси. Это было громадное существо, смердящее экскрементами, чье продолговатое лицо было покрыто коркой грязи, засохшей крови и застывшего жира. В мерцающем свете костра она видела лишь блеск его обнаженных зубов и его глаза, похожие на две кровоточащих дыры.

Он смотрел на нее, стоя прямо в луже крови, которая осталась от кричавшей женщины, после того, как ее тело утащили прочь. Мейси понимала, что это будет недолго продолжаться. Они не будут игнорировать ее вечно. Она старалась вести себя тихо, не привлекать к себе внимание, но этого было недостаточно. В лучшем случае, ее изнасилуют. В худшем - заставят испытать невообразимые муки, после чего отправят на вертел.

Тип присел на одно колено, опустил руки, погрузив растопыренные пальцы в лужу крови. Он походил на бегуна, ожидающего старта гонки. Его рот растянулся в ухмылке. Он знал, что она напугана, возможно, чувствовал исходящий от нее запах страха, как она чувствовала исходящий от него запах грязи. И самым ужасным было то, что он наслаждался этим запахом. Она видела это. Наслаждался ее дискомфортом, ловил от него кайф, получал садистское возбуждение.

Изо рта у него вырвался негромкий, хриплый смех.

Мейси стала выходить из себя.

То, что этот варвар, вырожденец, этот кусок дерьма наслаждается ее страданиями, было для нее слишком. Да, ей хотелось убежать от него как можно быстрее и как можно дальше. Но какая-то ее часть хотела остаться и сражаться. Раскроить чем-нибудь ему башку, стереть с его морды эту насмешливую, злобную ухмылку.

Тип медленно двинулся вперед. Она отпрянула.

Он отступил назад и рассмеялся.

Игра. Только и всего. Она не сомневалась, что это закончится для нее чем-то страшным, но пока это была всего лишь игра. Запястья были все еще связаны у нее за спиной, но узлы уже успели ослабнуть. Мейси знала, останься она всего на несколько секунд без внимания, и она сможет освободиться.

Тип снова начал приближаться. Пахло от него так, будто он питался падалью и мусором.

Мейси ждала. Она не будет дергаться.

Мужчина протянул руку, чтобы схватить ее за лодыжку, и она инстинктивно отшатнулась. Вскинула правую ногу и ударила его пяткой в лицо. Он вскрикнул и упал.

Мейси не стала стоять на месте.

Последние три года она занималась гимнастикой, и теперь это дало о себе знать. Она перекатилась на спину, опустила связанные руки вниз, принялась корчится и извиваться, пока они не проскользнули мимо ягодиц. Напрягая каждую мышцу и связку, она завела руки за колени, потом вытащила из образовавшегося кольца ноги.

Мужчина таращился на нее. Еще не оправившийся от удара ногой в лицо, но уже готовый отплатить Мейси тем же.

Сейчас или никогда!

Мейси вскочила на ноги, и когда этот пещерный сукин сын попытался схватить ее за лодыжку, отпрыгнула и ударила его ногой по ребрам. Он крякнул и упал. Мейси бросилась бежать, хотя понимала, что шансов на спасение у нее нет. На пути у нее встал какой-то мальчишка, и она отбросила его в сторону, потом оттолкнула женщину, и оббежала мужчину с топором в руках. И тут что-то ударило ее сзади. Она полетела на каменный пол, ободрав колени. Это был он. Тот грязный тип. Он схватил ее, и она принялась отбиваться руками и ногами. Она почти освободилась...

И тут чей-то кулак ударил ее по затылку.

Перед глазами у нее заплясали звездочки, и снова упала в лапы своего соперника. На этот раз это были уже не игры. Он ударил ее в лицо, по макушке. Врезал ей по животу, схватил за волосы и двинул коленом по ребрам. Она упала, и он потянулся к ней.

Его покрытые грязью и струпьями руки схватили ее.

Она стала сопротивляться, не понимая даже, откуда у нее взялись силы. Дикарь был огромным, с мускулистым и жирным телом. Весил фунтов на сто больше ее. Она царапала ему лицо, давили пальцами на глаза, пыталась заехать ему коленом между ног. И он ударил ее снова, на этот раз рассек ей нижнюю губу и выбил зуб. Мейси упала, выплюнув кровавый сгусток.

Задыхающаяся и ошеломленная, она ждала возмездия.

Ее обступила толпа дикарей, ожидающих того же. Словно гиены, окружившие свежую добычу льва, они пребывали в возбужденном состоянии, что-то бормотали, рычали и поскуливали. Они хотели отведать ее, но не трогали, пока главный хищник не развлечется первым. Главным хищником в данном случае был высокий тяжеловес, покрытый грязью, кровью и животным жиром, который засох и превратился в потрескавшуюся корку, отчего тот походил на зловещую мумию, забальзамированного зверя, вернувшегося к жизни здесь, в выпотрошенных недрах оскверненной церкви.

Он возвышался над Мейси в мерцающем свете костра, темная тварь, исполненная первобытных желаний. Он тяжело дышал, скрипел зубами, напрягая мускулы, отчего покрывающая его корка продолжала трескаться и осыпаться. Его дикие глаза блестели.

Она ненавидела его. Жаждала увидеть его страдающим. Если б в руке у нее оказался нож, она перерезала бы ему горло.

Казалось, он все понимал, и это его возбуждало.

Глядя на Мейси сверху вниз, он схватился за пенис. Сжал его окровавленной рукой. Тот уже был твердым. Хрюкая, как свинья, он принялся мастурбировать, решительно и уверено. При этом смотрел на нее своими черными, звериными безумными глазами. И он знал, что она тоже смотрит на него. Затем он вскрикнул и кончил, его семя брызнула Мейси на щеку и стекло по лицу горячей струей.

Еще день назад, или неделю, она бы закричала.

Ее бы стошнило.

Но сейчас она даже не вздрогнула. Она уже прошла через такие унижения, что ее уже ничего не брало. Она уже не чувствовала себя человеком. Потому что это происходило. Она знала об этом и хотела этого. Регресс. Цивилизованный, разумный, интеллигентный человек не мог надеяться выжить или противостоять им. Вы не смогли бы обратиться к их разуму. Логика была для них чуждым понятием. Они защищали свою территорию. Вели себя, как звери. Это были лохматые, безумные, смердящие дерьмом ужасы, выползшие прямиком из плейстоцена. Они понимали лишь законы племени, технику охоты, анатомию убийства, выживания и кровавых битв. То были их печень, легкие и душа. Регресс захватывал Мейси горячей волной генетического импульса, медленно топил ее, погружал в черную бездну доисторической эпохи, в первобытную землю, где она чувствовала прохладную влажную почву атавизма, ощущала звериный мускусный запах племени, сладкий вкус крови изначальной пустоты.

Теперь она была одним целым со всем этим.

И когда дикарь с обмякшим пенисом посмотрел на нее с едва ослабшим аппетитом, она почувствовала, как падает в оглушительную металлическую тишину.

Но иногда, чтобы убить змею, требуется другая змея...

68

Она наблюдала за мужчиной у костра.

Он был высоким, стройным и мускулистым. В лунном свете, с окровавленным молотком в одной руке и ножом в другой, он походил на первобытного человека, которого можно было бояться, понимать и желать одновременно.

Кайли Синклер дрожала.

В темноте кустов лунный свет едва касался ее. На голове у нее был венец из прутьев и листьев, который служил не украшением, а маскировкой. Древний охотничий прием. Ее сестра и мать ждали неподалеку.

Мужчина просто стоял там.

Она чувствовала запах жарящейся на костре свиньи. Жирные, пузырящиеся куски мяса роняли в огонь манящий горячий сок. Она ждала, когда мужчина снимет тушу с вертела и начнет есть. Возможно, срежет мясо с костей и возьмет с собой.

Нет.

Он не стал делать ни то, и ни другое.

Он опустился на колени в траву, его била дрожь. Кайли пребывала в замешательстве. Конечно, это была его добыча, порезанная на куски и насаженная на вертел. Он первым пустил кровь и первым отведает сладкую награду. Но он не хватал ее и не заявлял на нее права.

Кайли ждала.

Она чувствовала едкий смрад, исходящий от своего тела... запах листьев, глины и чернозема, мускуса и животного жира, который едва перебивал насыщенный запах ее тела. Хороший земляной запах. Запах, который не смущал, а воодушевлял и вселял уверенность. Она провела пальцами по церемониальным рубцам и шрамам, которые покрывали ее кожу. Как и украшающие ее тело рисунки краской, сделанной из крови и костного мозга, они были символами того, кем или чем она являлась, символами ее племенной принадлежности.

Она понюхала свои пальцы, лизнула их, заинтригованная собственными вкусом и запахом.

Коснулась пальцами подмышек, вагины, ануса. Каждый запах и вкус был еще более пьянящим и органичным, каждый все сильнее кружил ей голову.

Мужчина сдвинулся с места.

Он что-то услышал. Кайли была уверена в этом, ибо исходящий от него запах изменился. Стал резче. Запах страха. Да, он услышал что-то. Голос. Взяв в руки оружие, он взволнованно огляделся.

Кайли, покрытая пятнами лунного света, и глядящая сквозь кусты глазами, похожими на блестящие черные камни, замерла. Ее мышцы были напряжены. Она чувствовала исходящий от мужчины запах насилия. Он вызвал дрожь в ее чреслах.

Глубоко в темном сундуке ее разума, активировались биохимические сигналы. И Кайли инстинктивно поняла, что зенит цикла стремительно наступает. Она чувствовала на себе этот запах. Этот вкус. Возможно, завтра у нее наступит течка, и она уже жаждала наполнения и высвобождения. Надеялась, что мать даст ей мужчину. Приманит его запахом ее женского естества, привлечет его, даст ему пролить в нее свое молоко. И тогда цикл будет завершен.

К мужчине обратился какой-то голос.

И он не понравился Кайли. По его тону она поняла, что говорящий не похож на нее, он не был ни охотником, ни жертвой. Не то, что можно пожать вместе со всем остальным. Ветерок донес до нее запах. И то был запах, духов, мыла и синтетических волокон, с легким оттенком пота и животной чистоты.

Пора.

Кайли вернулась, чтобы присоединиться к сестре и матери. Они нашли ведро, наполненное белым пеплом от костра. Налили в него воду, перемешали, получив белую краску. Кайли наблюдала, как мать и сестра покрывают себя ею. Она стала делать то же самое. Теперь все трое походили на мраморно-белых призраков. Когда краска высохла, мать взяла красную помаду и принялась красить дочерей. Покрасила им уши, затем нарисовала широкую красную ленту от уха до уха и закрасила, чтобы глаза глядели из ярко-алого пояса. Нарисовала подобные красные ленты вокруг ртов, протянувшиеся от одного края нижней челюсти до другого.

Когда она закончила с этим, настало время охоты.

Схватив копье, Кайли повела их вперед...

69

- Молодец, Луис, - произнес голос. - Как ловко ты отпугнул тех маленьких дикарей. Похвально. Можно подумать, будто ты сам дикарь.

Эрл Гулд.

Луис подошел к нему.

- Какого черта ты здесь делаешь, Эрл?

- Меня похитили эти маленькие монстры.

Он лежал, связанный, в траве. Луис освободил его, гадая, правильно ли он поступает. - Сразу скажу тебе, Эрл. Я через многое уже прошел, ясно? Если попробуешь напасть, богом клянусь, я надеру тебе задницу.

Потирая запястья, Эрл выдавил смешок.

- Я в порядке, Луис. А ты как?

Луис не счел нужным отвечать. Что он мог сказать? Он держал в руках окровавленные молоток и нож.

- Спасибо, что освободил меня... - сказал Эрл. - Я был следующим претендентом на барбекю. Кстати, хорошее проявление агрессии. Ты напугал их до чертиков.

- Я думал, они будут драться.

Эрл покачал головой.

- Большинство зверей редко делают это. Когда они сталкиваются с опасным для жизни проявлением агрессии, даже медведь-гризли подумает дважды.

- Мы здесь находимся в адском положении, Эрл.

- Да, это так, Луис. Мы в джунглях, - согласился Эрл. - Вот куда привели нас семьдесят миллионов лет развития. К самому началу.

Луис проводил его в дом и заставил сесть в кресло в гостиной. Свет включать не стал. Прошел в ванную и умыл лицо, попил воды из-под крана. Выйдя, он схватил из камина кочергу и сел на диван. Он отлично видел Эрла в лунном свете, просачивающемся сквозь панорамное окно. Тот ухмылялся, но эта ухмылка была жуткой. Безумной, но едва ли опасной. Просто ухмылка человека, раздвинувшего черные велюровые шторы реальности и заглянувшего в огненные глубины ада, возможно, увидевшего, как нечто тоже смотрит оттуда на него. Нечто знакомое.

Как бывший профессор колледжа, одевался Эрл очень аккуратно, был всегда опрятен и подтянут. Но не сегодня. Его белые волосы были растрепаны, одежда - грязной и мятой. На лице были синяки, на одной щеке - пятно крови. Он то и дело снимал очки и протирал их рубашкой. Снова надевал их и повторял процесс.

- Ладно, Эрл, - произнес Луис усталым голосом. - Расскажи мне об этом. Расскажи мне, что ты сделал.

Эрл просто продолжал ухмыляться. Глаза у него влажно поблескивали в темноте.

- Я... я убил, Луис. Убил Морин.

Луис, наверное, должен был как-то проявить потрясение, но этого не произошло. Если он рассказал Луису, что купил новую газонокосилку, реакция была бы такой же.

- Ты уверен?

- Я ударил ее.

- Я видел.

- Но ты же убежал, Луис! Убежал!

- Мне пришлось, Эрл.

Хотя Луис не видел его глаз, он почти чувствовал сквозящую из них боль. Хотя догадывался, что там была не только боль. Возможно, встречное обвинение.

- Но ты позволил мне ударить ее, Луис.

- Нет, Эрл, я ничего тебе не позволял. Просто я не успел остановить тебя. Кто-то напал на Мейси. И я не смог помочь тебе. - Луис сидел на диване и смотрел на него. - Ты ударил ее, Эрл. Ты причинил ей боль. А не я. Ты. Это ты позволил этому гребаному безумию одолеть тебя.

Эрл резко встал и подошел к Луису, будто собирался атаковать его.

- У меня не было выбора! - Он схватил Луиса за рубашку и принялся трясти. - Я не мог сопротивляться этому. Не мог сопротивляться этому. Оно просто захватывает тебя, и ты принадлежишь ему, и ни хрена не можешь с этим поделать! Понимаешь? Вот почему я ударил ее, и вот почему продолжал ее бить!

Луис влепил ему пощечину. Ударил его так, что голова у того запрокинулась назад, и ему захотелось бить его снова и снова. Просто его уже тошнило от всего. Тошнило от того дерьма, которое его соседи делали друг с другом, с собой, со всем клятым городом. Он не понимал, почему безумие не проникло в него, но начинал думать, что все инфицированные были слабыми людьми. Чертовски слабыми. Поэтому он ударил старика и хотел продолжать бить, пока его рука не покраснела и не онемела, а Эрл не оказался на полу, истекающий кровью, всхлипывающий и обмочившийся. Для Луиса этот старик был воплощением их всех. Их слабости. Их бесчеловечности.

Эрл стоял на одном колене, продолжая ухмыляться, только глаза у него были наполнены слезами.

- Расскажи мне, что ты сделал, Эрл. Расскажи, что за хрень ты сделал со своей женой, и что чувствовал при этом? - спросил Луис, ему хотелось ткнуть старика лицом в его же дерьмо. - Давай, расскажи мне об этом.

Эрл разрыдался. Он был вне себя от чувства вины и печали. И Луис на самом деле находил в этом удовлетворение, поскольку хотел видеть их всех такими, стоящими на коленях и ощущающими боль от своих действий. Особенно, Мишель. Женщину, которую он любил. Женщину, которая предала его такими способами, которые Луис даже не мог никак классифицировать.

Господи Иисусе, ну, ты и идиот! Она же больна! Они все больны! Винить их в этом, это все равно, что винить алкоголика за то, что он прикладывается к бутылке, или наркомана за то, что он втыкает иглу себе в руку. Больные! Больные! Больные!

Луис знал это. Он знал, что так оно и есть, но это мало чем ему помогало. После всего того, что он видел. После всего того, что он испытал. После всего того, что его собственная жена сделала с ним. Он вздохнул.

- Извини, Эрл. Правда, извини. Расскажи мне, что случилось. Не торопись.

Не сразу, но Эрл начал рассказывать. Он открыл дымоход, и все страдания вырвались из его души вместе с дымом и жаром. Он часами испытывал в затылке этот зуд. Безумие, желание носиться, словно дикий зверь, страшное необъяснимое влечение осуществить свои самые низкие фантазии и побуждения. Он отказался говорить Луису, какие именно, но тот мог себе представить. Нет ничего более отвратительного и наполненного ползучими тварями, чем человеческое подсознание. Эта бездна страхов и желаний, стремлений и потребностей, подавленных чувств и тревог, которые рациональное сознание просто не в состоянии выразить. Луис понимал, о чем говорит Эрл, поскольку почти то же самое говорила ему Мейси. Эрл утверждал, что все дело в гене. Так или иначе, сперва оно заразило подсознание, высвободило образы, мысли и первобытные желания, наполнило ими разум. К тому моменту, таких вещей, как запреты и ограничения, уже не существовало. Зараженный становился, по сути, зверем с человеческим мозгом, хотя и крайне деградировавшим, примитивным. Это полностью захватило Эрла, когда он разговаривал с Луисом из-за изгороди. Крики Морин сработали, как некий пусковой механизм, и пути назад не было. Он ударил Морин, сбил ее с ног. Пинал ее, не останавливаясь. Она была старой и хрупкой. Но она не умерла, хотя должна была.

- Поэтому я продолжал бить ее, - сказал Эрл. В лунном свете, проникавшем в окно, его глаза казались неестественно большими. Походили на зеркала, отражающие ужасы, творящиеся у него в голове. - Но она не умирала, Луис. Не умирала.

- Успокойся, Эрл.

Тот издал прохладный, стерильный смешок.

- Конечно, успокойся. Как я могу успокоиться, Луис? Как я могу успокоиться? Она не умирала! Не умирала, поэтому я пошел в гараж и взял молоток. Знаешь, что? Я помню, как делал это. Помню, что хотел делать это. Понимаешь? Нет, ты не можешь это понять. Не можешь понять, на что это похоже, Луис! Я пошел и взял тот гребаный молоток, и все время насвистывал! Насвистывал! Будто я собирался починить заднюю дверь! Когда я вернулся туда, когда я вернулся к ней...

- Ты не обязан говорить это, Эрл.

- Нет, я скажу! Я вернулся туда, и... и увидел, что она исчезла! Заползла за угол дома! Я пошел по кровавому следу, и когда нашел ее, нашел ее, свернувшуюся калачиком и истекающую кровью, то размозжил ей башку! Я все бил ее и бил, и не хотел останавливаться! Мне нравилось это! Очень нравилось!

У Луиса закрутило живот. Да, он уже достаточно насмотрелся, но это было гораздо хуже. Такое личное. Будто он заглянул в разум сумасшедшего. Он подумал, что будет всматриваться глубже, то сможет увидеть в глазах Эрла нечто, что подтвердит происходящее у него в голове. Нечто, что посмотрит на него в ответ и ухмыльнется.

Эрл стоял на коленях, раскачиваясь взад-вперед, глубоко потрясенный содеянным.

- Но ты не знаешь остального, Луис, не знаешь, как это было.

- Пожалуйста, Эрл. Прекрати.

Но Эрл покачал головой.

- Это захватило и ее тоже, Луис. Забралось к ней голову, и она стала такой же чокнутой, как и я. Когда я нашел ее там, за углом дома, она смеялась надо мной! Смеялась надо мной, мать ее! Стала говорить все те ужасные вещи, которые всегда хотела сказать мне! А потом, а потом она...

Эрл расплакался. Луис подошел к нему, попытался положить руку ему на плечо, но старик отбросил ее.

- Я убил ее, потому что должен был! И потому что хотел!

Луис снова сел.

- Что ты имеешь в виду?

Эрл снова издал тот жуткий, горький смешок, может, и не безумный, но близкий к тому.

- Я имею в виду, что она хотела, чтобы я это сделал. После того, как она сказала те вещи, внутри нее что-то щелкнуло, Луис! Просто щелкнуло! Сломалось все, чем была моя дорогая жена! Она не могла жить с этим! Поэтому... я убил ее! Убил ее, потому что она умоляла меня сделать это! Умоляла размозжить ей голову!

Луис не знал, что сказать на это.

Он словно лишился дара речи, и был полностью вымотан. Эрл рыдал, содрогаясь всем телом. Наконец, он перестал лить слезы и затих, просто затих. Даже не шевелился. Будто умирал внутренне.

- Когда ты вышел из этого состояния? - наконец, спросил Луис.

- Раньше... прежде... не знаю. Постепенно это прошло. И теперь я нормальный, совершенно нормальный, не так ли?

- Это не твоя вина, Эрл. Точнее, не совсем твоя.

- Не морочь мне голову, Луис. Пожалуйста, не надо. - Он поднялся на ноги и снова сел в кресло. - Только не это. Я теперь такой же, как остальные. Убийца. Всего лишь убийца...

70

Стая терпеливо ждала на склоне холма.

Покрытые полосами грязно-коричневого, кроваво-красного и темно-синего цветов, как змеи из джунглей, их тела были почти невидимыми. Только зубы и широко раскрытые глаза мерцали в лунном свете. Легкий ветерок донес запах добычи, восхитительный аромат живого мяса, и по стае пробежала волна возбуждения.

Внизу, в обсаженной деревьями лощине на краю бывшей Нижней Пятой улицы, скрывалась группа жертв. Они думали, что они в безопасности от существ, бродящих в ночи. Но они ошибались.

Предводитель рассматривал блестящие лезвия своего оружия - большого армейского ножа, тесака, копья и мачете, острого, как бритва. Они ему нравились. Лунный свет отражался от их поверхности. Предводитель тихо хмыкнул, коснувшись ожерелья из ушей, висящего на шее.

Стая поднялась из травы.

Это были его дети. Они плотно обступили его, чувствуя кровавый смрад жестокости, который он использовал, как оружие. Он придавал им сил.

Не говоря ни слова, Предводитель стал спускаться с холма. Остальные последовали за ним. Он избегал редких уличных фонарей, старался держаться теней, сам становился одной из них, скользил сквозь их черные глубины, словно змея в пруду.

Там было три дома, и он разделил свою стаю на три охотничьих отряда, во главе которых стояли самые свирепые его войны.

Пора.

Издав дикий волчий вой, он бросился через первый двор. Уткнулся в запертую дверь, но та оказалась хлипкой, и он выбил ее ногой. Его охотники устремились внутрь. В доме раздались крики. Охотники обнаружили прятавшихся там женщину и двух детей. Они принялись колоть их копьями, рубить тесаками, пока стены и потолок не покрылись кровавым узором.

На полу, в луже собственной крови, лежал умирающий мужчина.

Из черепа у него торчал тесак.

Он сражался, отчаянно сражался за то, что принадлежало ему. Размозжил бейсбольной битой голову одному из охотников, а другому превратил лицо в кашу. Но на этом все. Некоторые охотники дрались за куски женщины и детей, остальные срезали ножами трофеи с умирающего мужчины.

Предводитель услышал выстрелы.

Звон бьющегося стекла.

Снова крики.

Он выбежал на улицу и бросился к соседнему дому. Один из охотников лежал на крыльце с пулей в виске. Окно было разбито. Внутри лежал труп еще одного охотника. Затем Предводитель увидел, как трое его людей потрошат какую-то женщину, а еще один засовывает в камин тело старухи. Когда огонь охватил ее, та закричала. На лестнице с пулей в животе лежал его охотник, от тела тянулся кровавый след.

Наверху прозвучало еще два выстрела.

Затем раздался вой охотников. Какой-то грохот и крик боли. Предводитель улыбнулся. Тот, кто устроил стрельбу, был повержен. Он слышал его вопли сквозь стук лезвий, врезающихся в плоть и дробящих кости.

Снова на улицу.

Следующий дом. Когда Предводитель зашел за угол, задняя дверь открылась. Какая-то женщина попыталась сбежать. Увидев Предводителя, она попробовала захлопнуть дверь, но он выбил ее плечом. Женщина закричала и ударила его столовым ножом. Предводитель сбил ее с ног, и стал пинать, пока та не превратилась во всхлипывающую груду мяса. Потом рывком поднял ей голову и перерезал горло.

Затем он наткнулся на трех своих охотников, загнавших в угол какого-то мальчишку. Те кололи его копьями. Зрелище, представшее перед ним в гостиной, заставило его немного замешкаться, когда в голове у него мелькнул какой-то отголосок человечности.

Его охотники стояли над лежащей на полу беременной женщиной. Она была мертва, тело разрезано от горла до промежности. Один из мальчишек мочился на нее. Группа девчонок вырвала нерожденного ребенка у нее из утробы.

Они поедали его, все еще связанного с матерью пуповиной.

Предводитель отрезал женщине уши и повесил их на свое ожерелье, пока его дети были заняты трапезой. Глаза у них были черными и неподвижными, лица вымазаны в крови.

Он вышел на крыльцо. Там он увидел мужчину, истекающего кровью от колотых и рубленых ран, но еще живого. Издав победный клич, Предводитель снял с него скальп...

71

Девчонка артачилась, поэтому Охотница поняла, что ее нужно сломать любыми средствами, как ломают молодого жеребца. То, что должно случиться сейчас, должно быть не жестоким и низким по своей природе, а торжественным, ибо это будет ритуал. И проводиться он должен соответственно.

Охотница посмотрела на девчонку.

- Охоться с нами, как одна из нас.

Девчонка подняла на нее глаза. В них стояли слезы.

- Мишель, пожалуйста....

Охотница не ожидала услышать это имя. Именно так мужчина назвал ее. Она боялась, что это имя использовалось для того, чтобы заставить ее почувствовать себя беспомощной и неуверенной. Она не могла допустить, чтобы клан видел это. То имя. Мишель. Оно было волшебным, как заклинание силы. Остальные не должны знать об этом, иначе они сломают ее с его помощью.

Девчонка снова открыла рот, и Охотница влепила ей пощечину.

Схватила девчонку за горло и стала давить, пока та не задрожала, ловя ртом воздух и слабо сопротивляясь. Охотница снова и снова била ее об стену, пока та не обмякла.

- Готовьте ее, - сказала она, - немедленно.

Внезапно Мейси схватило множество белых рук, похожих на щупальца кальмара. Они лапали, щипали, царапали ее, оставляя глубокие борозды на теле. Сил к сопротивлению не осталось. Словно выжатая подчистую, она безвольно лежала на холодном полу из каменных плит. Голая и уязвимая. Дикари, эти первобытные твари из кошмара, обступили ее. Заостренные зубы поблескивали, намазанные жиром лица ухмылялись. Охотница возвышалась над ней, мрачная и жестокая, ее холодные глаза сверкали, как алмазы. Мейси посмотрела на нее, но не увидела жалости. Женщина, известная ей, как Мишель, была теперь королевой диких воинов. Лицо у нее было раскрашено под череп, в волосы вплетены какие-то предметы, на шее висело ожерелье из крошечных костей. В ней не было ни сочувствия, ни жалости, потому что Мишель была теперь словно пришедшей из давних времен. Темных, туманных времен, когда люди были не намного лучше лесных зверей.

Члены клана напирали, лишая Мейси света и воздуха.

Она ощущала лишь прикосновение их сальных тел, смрад шкур, которые они носили и смеси костного мозга и жира, которой они себя натирали, отвратительного, пахнущего тухлым мясом вещества. Все они трогали, ощупывали ее. Ногти царапали до крови, зубы рвали кожу, языки слизывали пот с груди, а влажные распухшие губы прижимались к ее ранам и губам. Липкие руки раздвигали ей ноги, и в легких не было воздуха для крика. Ни один мускул не подчинялся, пока новые руки протискивались к ней, натирали ее жиром и маслом, пока она не стала блестеть так же, как они. А затем, затем...

Затем она закричала, резко и пронзительно. Крик ее эхом разносился по церкви, пока она мотала головой из стороны в сторону, не в силах выдержать ужас происходящего. Крик стих, когда множество ртов и языков облепило ее лицо.

Поэтому Мейси ничего не видела.

Не видела разрисованного, блестящего от жира мужчину, облаченного в окровавленные, рваные шкуры людей и животных, в шапке из скалящейся собачьей морды. Она не видела его, и руки, прижимающие его к ней, но почувствовала, как его пенис скользнул у нее между ног, словно набухшая змея. Давил все выше и выше, входя в нее, пока она содрогалась, лягалась и выкрикивала имя единственного человека, который, как ей казалось, защитил бы ее.

Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, Луис, пожалуйста, не дай им, не дай им, не дай им сделать это со мной, не дай им уничтожить меня вот так...

Но там были лишь члены клана, хватающие, щупающие и удерживающие ее. До синяков тычущие в нее грязными пальцами, целующие, лижущие ее, покусывающие заостренными кончиками своих зубов. Она была погребена заживо под их телами, смердящими кровью, экскрементами и содранными шкурами. Мужчина лежал на ней, тот, которого выбрала Охотница, проникал в нее, причиняя боль, скакал на ней, хрюкая, как боров, изо рта у него зловонными нитями свисала слюна.

Когда его семя пролилось в нее, и его тело напряглось и задергалось, она издала последний крик, разрывающий ее изнутри, превращающий ее душу в кровоточащую расселину, которая поглощала все, чем она была, или могла стать, затягивала в черную кипящую пустоту доисторической эпохи...

72

Луис всматривался в темноту за окном. Он понимал, что должен бежать как можно дальше, пока они не вернулись. Но, казалось, его это не волновало. Все рушилось, и внутри и снаружи, и он утратил решимость. Он вспоминал то, что сказал ему Эрл, тогда, у изгороди.

Мы - инструменты собственного уничтожения! В каждом из нас есть заряженный пистолет, и колоссальный популяционный взрыв спустил курок. Да поможет нам Бог, Луис, но мы истребим самих себя! Звери из джунглей! Убивающие, насилующие, грабящие! Бессознательное генетическое побуждение уничтожит все, что мы создали, выпотрошит цивилизацию, истребит человечество, как крупный рогатый скот, потому что мы охвачены первобытными потребностями, и в нас бушует память рода!

Сейчас это звучало уже не так безумно, как тогда.

- Ты все еще веришь в теорию гена?

Эрл сидел, закрыв лицо руками.

– Да, абсолютно. Позволь мне предаться здесь некоторому дарвинизму, Луис. Ибо, если естественный отбор действует, то в каждом из нас заперта генетическая склонность к охоте и убийству, устранению соперников. Я говорю о звере, живущем в нас. Этот зверь является самой сутью того, кем и чем мы являемся. Именно он вызвал все это. Зверь. Первобытный хищник внутри нас всех, дитя рассвета, темный охотник, дикость и жестокость, формирующие основу человека-зверя.

- Зверь, - произнес Луис. - Я видел его. Смотрел ему в глаза.

Эрл кивнул.

- Да, и это тревожное зрелище, не так ли? По своей сути мы - звери, и никто больше. Звери. Мы выползли из бессмертной слизи творения с желанием убивать, и это желание по-прежнему живет в нас. Прямоходящие звери с дикими инстинктами, унаследовавшие варварские качества. Мы можем писать стихи и сочинять музыку, строить города и микрокомпьютеры, посылать зонды на Марс, но в душе, в своей черной маленькой душе мы остаемся обезьянами меоценового периода и охотящимися питекантропами. Любовь, ненависть, жадность, желание, жестокость, война. Любовь - это романтическая адаптация репродуктивного инстинкта. Материализм - это просто выражение животного инстинкта желать чего-либо. Национализм, наш ура-патриотизм, - это не что иное, как древний животный позыв захватывать и защитить территорию, а война ... да, даже война, это всего лишь более ярко выраженный территориальный импульс нападать, убивать, отнимать у других то, что им принадлежит, и присваивать это себе.

Луиса интересовал вопрос: что же активировало этот чудовищный ген? Что привело в действие этот регресс, эту первобытную память?

- Что стало механизмом, Эрл? Влияние чего именно высвободило все это, да еще в таком масштабе? Перенаселение? Стресс?

- Мы никогда не узнаем, Луис. Мы - не больше, чем любое другое стадное животное. Но все это живет у нас внутри, дружище. Эти импульсы, этот садизм, все это - врожденное. Мы являемся продуктом наших предков. Ни больше, ни меньше. Почему люди убивают друг друга? Почему они убивают собственных детей? Своих соседей? Жен? Почему они допускают геноцид? Почему линчуют людей с другим цветом кожи? Почему ненавидят тех, кто имеет больше или меньше, чем они, или людей с другими религиозными принадлежностями? Это зверь, Луис, внутренний зверь. Во всех нас заперта потребность погрузиться в доисторическую эпоху, в наше дикое прошлое.

- Сколько раз ты читал о том, что кто-то кого-то убил и не смог объяснить причину? Дьявол заставил меня сделать это... вот только мы все носим в себе дьявола. Наше звериное прошлое - вот причина. Во всех скрыты те ужасные импульсы, но большинство из нас не подчиняются им. Но время от времени, некоторые или даже группы людей попадают под их влияние. Это сочетание нашей жестокой наследственности, действующей в соответствии с глубинными, подавленными желаниями и потребностями. Именно это ты и видишь здесь: все грязные, мерзкие и порочные твари, растущие в недрах этого мира, этого города, в его коллективном подсознании, были выпущены на свободу. Все ужасные твари, расплодившиеся внутри людей, были освобождены. Думаю, это было предопределено генетически. Условия стали подходящими, и это произошло. Ответа нет. Правда. Но потенциал был. Он присутствовал в каждой человеческой популяции с тех пор, как мы стали чуть выше примитивных приматов. Да поможет нам Бог, но современный мир - это огромная живая лаборатория по исследованию человеческой природы и механизма насилия, первобытных инстинктов, очищения и атавизма. Зло - здесь, Луис, и этим злом являемся мы. Мы создали Дьявола по своему образу и подобию.

- А что насчет животных, Эрл?

- Животных?

С трудом сглотнув, Луис рассказал Эрлу про полицейский участок. Про собак. Как они погибли, сражаясь с людьми, и друг с другом.

- Хммм, интересно. - Эрл задумался. - Что ж, есть лишь одно логичное объяснение. Гормоны.

- Гормоны?

Эрл кивнул.

- Да, гормоны, феромоны. Долгое время считалось, что феромоны относятся к сфере насекомых. Но это не так. Недавние биохимические исследования говорят о другом. Все виды имеют их. Большинство феромонов являются видоспецефическими, но некоторые могут считываться и другими видами. Существуют феромоны агрегации, функция которых состоит в объединении видов для защиты от хищников или для спаривания. Феромоны-праймеры, которые вызывают поведенческие изменения в ответ на окружающую среду. Релизеры или феромоны-аттрактанты, которые привлекают брачных партнеров за многие мили. Территориальные феромоны, которые присутствуют в моче для обозначения территориальных границ или логовищ или для отпугивания чужаков. Секс-феромоны, указывающие на то, что самка готова к спариванию. Все виды химических сигнатур. А еще есть феромоны тревоги, которые предупреждают вид, когда один из них подвергается нападению. Исследования показали, что эти феромоны активируют у млекопитающих инстинкт боя или бегства. Они делают животных довольно агрессивными. Безобидный кот превращается в дикого зверя. Животные, на которых охотятся, как правило, убегают, хищники же вступают в бой. Те "примитивы" - какое милое название - должно быть, источали феромоны тревоги или абсолютной агрессии, и собаки среагировали соответствующе. Произошла химическая реакция. Собаки не могли ничего с собой поделать. Они стали драться. Будто сплотившись против общего врага, они стали драться с нашими "примитивами". В противном случае они дрались бы друг с другом.

В этот момент Луис ненавидел Эрла. Тот опускал человека до уровня лабораторной крысы. Возможно, все виды становились жертвами собственной химии, но Луис ненавидел эту идею. Это было так... бесчеловечно.

- Этот регресс, Эрл. Можно его остановить?

Эрл даже не попытался ответить на этот вопрос.

- Слышал когда-нибудь о человеке, по имени Рэймонд Дарт?

Луис ответил отрицательно.

- Рэймонд Дарт был австралийским антропологом и сравнительным анатомом. Настоящий гигант в данной области. В 1924-ом он обнаружил ископаемые останки австралопитека в известняковом карьере в Южной Африке. Со временем он обнаружил больше останков этих вымерших гоминидов, а также многочисленные окаменелые кости, принадлежавшие добыче австралопитеков. Также он обнаружил примитивное оружие, такое как дубинки, сделанные из костей антилопы, и ножи, сделанные из челюстных костей, а еще кучи костей животных и черепов павиана, которые носили следы смертельных ударов, оставленных этим самым оружием. Как и черепа других австралопитеков. Факты, которые были подтверждены судмедэкспертами, исследовавшими останки. То была заря организованных убийств, Луис! За четверть миллиона лет до появления человека! На основании этого Дарт предположил, что мы произошли не от незлобивой травоядной обезьяны, как утверждала общепризнанная палеоантропология, а от дикой хищной обезьяны с желанием убивать. Эта теория называлась "Обезьяна-убийца". Он увековечил ее в своей статье "Хищнический переход от обезьяны к человеку". Он писал, я цитирую дословно: "Забрызганные кровью, выпотрошенные архивы человеческой истории, начиная самыми ранними египетскими и шумерскими записями и заканчивая самыми недавними зверствами Второй мировой, связаны с ранним повсеместным каннибализмом, с принесениями в жертву животных и людей или их замещениями в официальных религиях, и с распространенным по всему миру скальпированием, охотой за головами, телесными увечьями, и некрофильскими практиками человечества, чем провозглашают этот общий кровожадный дифференциатор - эту хищническую привычку, эту метку Каина - который диететически отделяет человека от антропоидных родственников и скорее связывает его с самыми опасными плотоядными." Ну, разве ты не видишь это, Луис? Разве не понимаешь?

Луис был слишком уставшим, чтобы думать, ибо все это было очень сложно.

- Полагаю, мы произошли от обезьяны-убийцы. Не то, чтобы я очень удивлен.

- В общем и целом, да, - сказал Эрл, очень обрадовавшись возможности снова читать лекции. - Врожденная порочность нашего вида происходит непосредственно от обезьяны-убийцы. Цивилизация - это лишь хорошее прикрытие, потому что по сути своей мы - зверские убийцы. Мы защищаем свою территорию, мы агрессивны и жестоки. По отношению к нашему виду и всем остальным, вот почему мы ведем войну, это основа массового истребления, серийных убийств, геноцида, и нашей инстинктивной жестокости. Мы - убийцы. Послушай меня, Луис. Далее Дарт предположил, что мы не развили интеллект, а затем обратились к убийству, мы развили интеллект, потому что обратились к убийству. В какой-то момент наши предки отвернулись от своих неагрессивных двоюродных братьев. Эти ранние гоминиды, возможно, стали хищниками из-за нехватки пищи и из-за подражания другим хищникам. Мы научились стоять прямо, чтобы охотиться, чтобы преследовать добычу. Руки, свободные, чтобы хватать и рвать, но из-за отсутствия зубов и когтей мы придумали оружие. Грубые имитации из костей, камня и дерева. Теперь использование оружия влечет за собой серьезную согласованность действий, поэтому наша нервная система стала неполноценной, а мозг увеличился. Развитие охотничьей тактики еще сильнее увеличило наш мозг. Сегодня мы - люди, Луис, поскольку наши предки были убийцами. Как сказал Роберт Ардри в "Африканском Бытии", "не человек создал оружие, а оружие создало человека"

Эрл сказал, что теория "Обезьяны-убийцы" очень противоречива. Многие антропологи отвергли ее, видимо, потому что она смела их консервативные, бескровные теории в мусорную корзину, где им и место. Но сейчас нет причин сомневаться в ней. Поскольку там, на улицах беснуются обезьяны-убийцы.

- Дьявол, так сказать, появился из наших хромосом, Луис. Подобно некоторым болезням и раковым заболеваниям, которые являются наследственными по своей природе, генетическое желание регресса непреодолимо. Бороться с ним это все равно, что бороться с цветом своих глаз. Он предустановлен, запрограммирован заранее и совершенно неизменен.

Луис вздохнул.

- Но почему Мейси сумела побороть этот регресс? Почему сумел ты? Почему я еще не превратился в дикаря?

- Кто его знает, Луис. Возможно, в какой-то момент этот ген вывелся из твоего рода. Возможно, таких, как ты тысячи, а может, всего несколько человек. Что касается меня и девочки... боюсь, что возвращение рассудка носит лишь временный характер. Своего рода ремиссия.

Луис не знал, что ответить. Это была дикая и невероятная теория, хотя возможно, так оно и было. И это беспокоило больше всего. Ибо человек в душе был зверем, а цивилизация - не более чем иллюзией. Как сказал Эрл, красивым прикрытием, за которым кроется уродливый монстр... и за этим прикрытием можно было бы спрятать все те когти, зубы и кровожадность, но они никуда не делись. Ждали своего времени. А еще, как сказал Эрл, это довольно часто случалось на индивидуальном уровне, а иногда - на общинном. Но то, что происходило здесь, наверное, впервые достигло таких пропорций, инфицировало и вызвало деградацию у такого количества людей за столь короткий промежуток времени, приняло мировые масштабы. Но это происходило всегда, с самого начала. Время от времени ген активировался - несомненно, случайно - и появлялись серьезные жертвы. Но тот Большой взрыв, Судный день человечества, наступил только сейчас.

Страшно становилось от мысли, что все, за что человек боролся и чего достиг, теперь разрушалось примитивным геном, биохимическими реакциями глубоко в микроскопических клетках.

- Я боюсь за человечество, Луис. Очень сильно боюсь. Что если этот регресс продолжится? - задумчиво произнес Эрл. - Что будет через год? Мы продолжим деградировать? Те люди, они еще не утратили способность говорить и мыслить логически. Но я бы сказал, они стремительно превращаются из Гомо сапиенс в Гомо эректус. Конечно же, это всего лишь предположение. Но на что мы будем похожи через пять или десять лет? Будет ли наша культура целиком и полностью забыта? Не превратимся ли мы в группы охотящихся австралопитеков? Не будем ли делать орудия из костей животных, бродить по вельду, по лесу или лугу, ведомые кровожадностью предков, пока наши города будут медленно превращаться в руины и воспоминания?

- Я не знаю, Эрл. Не могу больше думать.

Эрл покачал головой.

- Это то, что греки называют "губрисом", Луис.

- Губрисом?

- Да, губрисом. Когда человек задирает голову слишком высоко или поднимает свои достижения и устремления до божественного уровня, боги оказываются под угрозой. А раз им угрожают, они реагируют соответственно - уничтожают его. И мы - мы все - несомненно, ведем себя, как боги, не так ли? Убиваем друг друга, ведем войны, насилуем планету, истребляем другие виды, уничтожаем все, что встает у нас на пути... да это определенно сфера деятельности богов, а не людей. И теперь природа, Бог, или во что ты там веришь, ставит нас на место. Если это не карма, то я не знаю, что это.

Луису хотелось расплакаться, поскольку он стоял на пороге Судного дня. Хотелось разрыдаться у этой угрюмой мраморной могилы цивилизации и человечества. Господи, это же абсолютный ужас!

Эрл вздохнул.

- У меня болит голова. Боже, как же болит голова. Мне нужно воспользоваться твоей ванной, Луис. Нужно умыться. И поссать. Да, поссать в унитаз, как человек, а не на дерево, как собака, метящая территорию. - Он встал, пошел, было, из гостиной, но повернул назад. - Ты был хорошим соседом, Луис. Самым лучшим. Я всегда считал тебя особенным, и теперь знаю это наверняка.

Но Луис покачал головой.

- Я не такой. Я не особенный.

- Нет, такой, - сказал старик. - Ты не терял рассудок, как все мы. Ни на секунду. Та штука не смогла запустить в тебя свои когти, и это делает тебя особенным, Луис. Очень особенным. Возможно, ты - последний из адекватных людей. Вид, приближающийся к вымиранию. Последний человек, который будет изучать других людей, а не просто убивать их. Жалко. Я всегда считал, что природа человека - это изучать природу человека. Но я заблуждался. Природа человека - убивать. Рефлекс защиты территории, Луис.

- Я не понимаю, что ты пытаешься сказать, Эрл. Не понимаю.

- Приобретенный рефлекс, культурный инстинкт, мой друг. Эти вещи составляют основу поведения каждого существа. Тебя нужно учить, как делать бумажный самолетик, но никому не нужно учить тебя, как делать оружие. Понимаешь, это - из области инстинктивного. Как и желание убивать.

- Они делают оружие, Эрл... копья, дубинки, и все такое. И знаешь, что? Они все рабочие. Я бы подумал, что создание копья, которое можно бросить и даже поразить им цель, является неким искусством. Что для этого требуются некоторые технические расчеты. Трудно поверить, что те дикари так быстро с этим разобрались.

- Им не пришлось разбираться, Луис. Они знали все на инстинктивном уровне.

Эрл привел ему небольшой пример. Во Франции, в долине Роны, бобры веками строили свои плотины и "хатки", так же, как бобры по всему миру. Но потом с приходом европейского пушного промысла, бобры были доведены охотой на них почти до полного исчезновения. Остались лишь считанные единицы. Несколько сотен лет не было ни плотин, ни "хаток". Затем французское правительство взяло под защиту небольшую популяцию бобров в долине Роны. За десятилетия их численность возросла. Затем, впервые за несколько сотен лет бобры начали строить плотины и "хатки" в притоках реки Рона. Строительство плотин и "хаток" требует очень сложных совместных усилий... но никому не пришлось учить бобров, как это делать, они сами все знали. И плотины в Роне полностью идентичны тем, которые были построены американскими канадскими бобрами. Культурный инстинкт в действии.

- А те наши друзья, Луис. Никому не пришлось учить их тому, что знали их предки. Это - генетическая память. Они знают, как выживать. Как убивать, как делать оружие, как разделывать тушу и сдирать шкуру. Культурный инстинкт.

Пока Эрл отсутствовал, Луис нашел оружейный шкаф Майка Содерберга. Разбил стекло молотком и проверил содержимое шкафа. Сам он не был профессиональным стрелком, поэтому схватил оружие, с которым был знаком: Полулегкий "Винчестер" с продольно-скользящим поворотным затвором, калибра .30-06. У его отца был такой. В детстве ему не раз приходилось стрелять из него. Он зарядил магазин патронами "Спрингфилд", распихал еще несколько по карманам.

- Нам лучше убираться отсюда, Эрл, - сказал он, когда старик вернулся.

- Куда?

- Пока просто отсюда.

Они вышли вдвоем на крыльцо. На улице было тихо. Но Луис сразу же почувствовал неприятное ощущение в желудке, и его нельзя было объяснить с точки зрения таких пустяковых вещей, как разум или логика. В этом ощущении было что-то древнее. Чувство обреченности.

- Не думаю, что мы здесь одни, - сказал Эрл.

Что-то шевельнулось в кустах, и Луис, не колеблясь, вскинул ружье, передернул затвор и выстрелил. Ничего не произошло, лишь звук выстрела эхом разнесся вокруг. Никакого движения.

- Уходим отсюда, - сказал Луис.

Держа ружье поднятым, он вывел Эрла на тротуар. Он знал, что в доме оставаться небезопасно, и на улице тоже. Дикари были близко, и он чувствовал их запах. Смрад маслянистых шкур и мокрых собак. Что-то метнулось через улицу. Луис замешкался. Что-то шевельнулось за припаркованной машиной. Он выстрелил, выбив лобовое стекло. Эрл повернулся к нему, открыл рот, чтобы сказать что-то... ну потом хрюкнул и шатнулся вперед. Из поясницы у него торчало древко копья. Рот у него наполнился кровью, и он, издав булькающий звук, упал на колени.

Луис выстрелил.

Услышал свист.

Повернулся, готовый выстрелить снова, и из глаз у него посыпались звезды. Ружье выпало из рук. Открыв глаза, он понял, что лежит на спине посреди тротуара. Он слышал, как Эрл ловит ртом воздух. Но не обратил на это внимания. Потому что над ним возвышалась какая-то фигура. От нее пахло мочой, мясом и дерьмом.

Сперва Луис подумал, что это монстр. Какой-то жуткий, ходячий труп, выбравшийся из сырой могилы. Но это было не так. Это была женщина... или нечто, похожее на нее, с огромными грудями и топором в руках. Кожа у нее была бугристой, белой, как кость и блестящей. Тут он понял, что она покрыла себя белой глиной или пеплом. Покрыла себя этим и загладила назад волосы, отчего стала похожа на бескровного призрака. С белизной кожи контрастировали ярко-красные диагональные полосы вокруг рта и глаз. Луис разглядел желтые, заостренные зубы и блестящие белки глаз. На шее у нее висело ожерелье из меха. Потом он догадался, что это был десяток человеческих скальпов, сшитых в один кусок.

Она источала запах абсолютной мерзости.

Луис попытался пошевелиться, но голова у него кружилась. Из темноты вышли еще две женщины - помоложе и постройнее, с грудями, похожими на маленькие конусы. Они тоже были вымазаны призрачно-белым пеплом. Одна несла пращу, из которой выпустила Луису в голову камень. Другая подошла к Эрлу, поставила ногу ему между лопаток и выдернула копье. Эрл закричал, и она трижды вонзила ему копье в горло.

Я - следующий... меня они убьют следующим.

Так подумал Луис, находясь на грани потери сознания. Женщины обступили его, чтобы убить. Та, что постарше, присела рядом с ним на корточки, провела по нему руками. Когда одна из тех, что помоложе, схватила его за промежность, она шлепнула ее по руке и зашипела, как змея.

- Мое, - произнесла она. - Мое...

73

Предводитель скальпировал свою добычу.

Мужчина лежал в траве, лицом вниз. Предводитель - некогда известный как мистер Чалмерс - стоял коленями на его плечах. Он прижал смертоносное зазубренное лезвие своего армейского ножа за левым ухом мужчины и провел им вдоль затылка, над правым ухом, вдоль лба и вернулся к точке первоначального надреза. Затем без особых усилий снял с черепа скальп, и поднял, чтобы остальные могли его увидеть.

Они завыли, как звери.

Заверещали.

Залаяли на висящую высоко в небе луну.

Предводитель вытер окровавленные пальцы об безрукавный лисий полушубок, затем бросил скальп в толпу. Те устроили из-за него дикую драку. Предводитель тем временем отрезал мужчине уши, а затем, проделав кончиком ножа в них дырки, повесил на свое ожерелье.

До этого момента у него было шесть пар ушей.

Он сказал всем, что заполнит ожерелье к утру, и самый великий охотник из их числа будет награжден этим ожерельем, как символом скрытности и жестокости. Ибо в его стае этими вещами восхищались больше всего.

Во двор прибежала пара молодых парней. Предводитель посылал их выследить новую добычу. Они были грязными и запыхавшимися, в одних лишь штанах. На шее у каждого на самодельном ремешке висел длинный охотничий нож. Предводитель выслушал их, его покрытое черными полосами лицо оставалось угрюмым и бесстрастным. Решение будет за ним.

- Ведите нас, - сказал он им.

Стая завыла в честь предстоящей битвы. Затем успокоились, чтобы поддержать дисциплину, которая, по словам Предводителя, была очень важна. Слышны были лишь звуки летней ночи. Стрекот сверчков. Шелест листвы в верхушках дубов. А вдали, крики и боевые кличи других стай, совершающих набеги на район за районом.

Стая Предводителя двинулась гуськом, прикрываемая с флангов охранниками, а двое парней шли далеко впереди. Вскоре будут скальпы для всех...

74

Девчонка была сломлена.

Ритуал начался.

Охотница наблюдала, как члены клана хватают девчонку и вытаскивают ее из тени, где та пыталась спрятаться. Сперва она не сопротивлялась. Она становилась одной из них, но по-прежнему вела себя глупо и нелепо, словно жертва. Ее мозг еще не стал мозгом охотника.

Но скоро это произойдет.

Скоро она будет охотиться вместе с ними.

Охотница была в этом уверена. Потому что, точно так же, как она чувствовала страх или запах других охотников, она чувствовала, что происходило внутри этой девчонки. Чем более похожей на них она становилась, тем горячей становилась ее кровь.

Бок о бок со мной. Когда докажешь, на что способна, будешь охотиться бок о бок со мной.

Тогда она сможет носить рисунок черепа на лице, но не раньше. Лишь избранные Охотницей удостаивались этой привилегии. Становились ее близким окружением.

Мужчины, конечно же, хотели заполучить девчонку. Многие из них. Они чувствовали ее зрелость, и плод ее был таким сладким и сочным, что они хотели сорвать его. Но сломал девчонку тот, кого выбрала Охотница. Этого было достаточно. Пока. Но другие мужчины не получат ее, как и женщины, которым она нужна была для развлечения. Она была особенной, и принадлежала Охотнице, и никто не осмелится нарушить это табу. У Охотницы были другие планы на девчонку. Она была как-то связана с тем мужчиной, а Охотница хотела заполучить его.

Он был умен.

И хитер.

Она сможет использовать девчонку, как наживку.

Даже теперь Охотница слышала его странные, мистические слова:

Подойди сюда, Мишель. Я - твой муж. Я люблю тебя. Я не дам им обидеть тебя.

Охотница не понимала, что он имеет в виду, но знала, что в тех словах был какой-то особый смысл. Боль и глубина чувств этого человека были слишком очевидны. А его голос, то, что он говорил и то, как она это говорил... все это шевельнуло в ней что-то, заставило ее почувствовать себя добросердечной, слабой и нежной. И поэтому она отправила за ним клан, пока они не почувствовали ее неуверенность.

Девчонка закричала боли.

Женщины клана закинули веревку на потолочные балки и, связав девчонке запястья, поднимали ее в воздух. Девчонка кричала. Кожа на запястьях у нее было содрана. По левому предплечью стекала кровь.

- Начинаем, - объявила Охотница.

Это был ритуал. Охотница помнила его из другого времени, и, казалось, что то время было давным-давно. Когда она попыталась вызвать его из памяти, все вокруг было темным и туманным. Лица, которые она видела, не были ей знакомы, и все же она была уверена, что знает их. И знает хорошо. Но это не важно. Этот ритуал был древним и правильным. Он был испытанием для истинного молодого воина. Если девчонка не будет хныкать и плакать, как младенец, если выдержит испытание, то сможет охотиться вместе с ними.

Если же нет, ее будут ждать мужчины.

А потом женщины с их ножами для сдирания шкур.

Испытание началось с прутьев из костра. Когда их концы накалились, женщины вытащили их и, бормоча себе под нос древние заклинания, стали раскручивать девчонку. И пока она вращалась, они жалили ее горящими прутьями. Раскаленные концы шипели, впиваясь в бледную кожу. Она будет навсегда помечена и навсегда запомнит это. И тот, кто посмотрит на нее, не усомнится в ее смелости и значимости.

Охотница знала, что не все могли пережить этот ритуал.

К сожалению, он был необходим. Если девчонка умрет, ее дух высвободится из телесной оболочки и будет злиться. Будет искать мести, как часто делают духи. Молодые духи всегда злились.

Девчонка не просила пощады и даже не хныкала во время прижигания. Просто крутилась на веревке, подвешенная за руки, и глядела перед собой остекленевшими глазами. Женщины были рассержены своей неспособностью сломить ее. Взяв ветки, они стали безжалостно хлестать ее, разрывая розовую обожженную плоть, пока по животу и ногам девчонки не полились красные ручьи.

Охотница подняла руку, и девчонку освободили.

Женщины собрали ей волосы в пучок и крепко завязали веревкой. Девчонку снова подняли в воздух. На этот раз прутья взяли мужчины. Проходя мимо, они хлестали ее ими. А когда закончили, принялись мочиться на нее.

А потом оставили ее висеть в таком виде.

На несколько часов...

75

Племя двигалось среди теней, пятнистый лунный свет, проникающий сквозь ветви деревьев, увиливал красно-зеленую раскраску их обнаженных тел.

Энджи и Кэтлин, две охотницы, шли впереди, ведя за собой остальных.

До рассвета оставалось ее несколько часов, и до того времени они будут охотиться. Ибо племя жило охотой, дышало ею и состояло из нее. Без нее они были ничем. Охота была их кровью, душой и целью. Без нее они были бы не лучше любой другой стаи животных, роющихся в грязи в поисках личинок и червей. Охота давала им целеустремленность, давала им мотивировку, была кровью в их венах. Энджи инстинктивно знала, что они стоят выше обычных хищников - благодаря охоте.

Когда наступит рассвет, они вернутся в свое логово и будут спать, как и остальные, в ожидании тьмы.

Но пока они буду охотиться. Поскольку они были не просто хищники, они ждали удобного случая, как падальщики, следуя за другой охотничьей шайкой. Той, которую вел старик в звериных шкурах. Он возглавлял армию детей. Они устраивали набеги на один район за другим, сея смерть и разрушение. Племя следовало за ними, поскольку оставшаяся после них добыча была хороша, а также из чистого любопытства.

Конечно же, была еще одна причина.

И эта причина касалась Энджи и только ее.

Старик. Это был прекрасный охотник, великий вождь, дикий, кровожадный и исключительно хитрый. Энджи многому научилась, наблюдая, как старик проводит свои налеты. Его охотники были очень дисциплинированными.

Она уважала и боялась его.

Подражала ему.

Она хотела его убить.

Да, она действительно этого хотела, потому что так и должно было быть. Когда убиваешь кого-то, выпиваешь его кровь и съедаешь его плоть, ты впитываешь в себя то, чем он был. Его сила, его мудрость, его дух становятся частью тебя. Энджи, как и ее предки, знала, что центром всего этого, ядром бытия, являлось само сердце.

Она убьет старика одной меткой стрелой. Затем искупается в его крови. И, наконец, пока другие будут драться за лакомые куски, кости и члены, она вырежет у старика сердце и съест его сырым, наполнит себя его духом и жизненной силой. Ибо сердце - это центр всего, средоточие глубокой тайны, пульсирующая артерия, связывающая с другим миром. И когда она съест его и наполнит вены его жестокостью и пульсирующей жизненной силой, она сдерет со старика кожу и будет носить вместо одежды...

76

Пока мать смотрела, как кишечный мешок коптится на костре, проверяя его прутом время от времени, и на то, что жарилось на углях, Кайли играла с мужчиной.

Ему не нравилось, что с ним играют.

Связав его бельевой веревкой, они затащили его к себе в логово и положили в угол. Какое-то время он спал - или притворялся, что спал - а теперь бодрствовал. Глаза у него были широко открытыми и ясными.

Все еще покрытая призрачно-белым пеплом, Кайли ухмыльнулась ему.

Он не ответил ей тем же.

Кайли подползла к нему на четвереньках. Он напрягся. У него были хорошие мышцы. Она села на него верхом, ее длинные светло-желтые волосы свесились ему на лицо. Она стала изучать его глаза, его запах, выражение его лица... все, что сказало бы ей то, что она хотела знать.

Она прижалась своей промежностью к его, потерлась ею о грубый материал его джинсов. Это возбудило ее. Она почувствовала, что он тоже возбудился, только по его глазам поняла, что ему это не понравилось.

Приблизилась ртом к его рту.

Он задрожал.

Прижалась губами к его губам.

Он не шевелился. Уткнулась своими маленькими грудями ему в лицо, чтобы он пососал их или покусал. Но он не стал.

Просто смотрел на нее своими остекленевшими от шока глазами. Они выглядели влажными. Он был напуган, и она чувствовала это.

Напуган. Да, Луис был напуган. Сильнее чем когда-либо в жизни. Эта девчонка... Господи, раскрашенная под мертвеца, совершенно голая, с красными полосами на лице, на груди, животе и руках. А ее кожа... она была украшена рубцами, будто она прижигала себя, будто эти рубцы формировали какие-то символы, концентрические узоры, ромбы и полумесяцы. Как представители тех племен по телевизору с бусами под кожей. Она зависла над ним. Дразнила его, терлась об него... ему казалось, что ей не больше тринадцати. Она была моложе другой девчонки, которая точила колья в углу. Взрослая женщина у костра, должно быть, приходилась им матерью.

А этот... этот дом ужасов был... их убежищем.

Их логовом.

Луис видел разбросанные по грязному полу человеческие останки, кости и кусочки мяса. В углу лежала голова. С потолочных балок на веревках из кишок свисали отчлененные конечности. Мусор и грязь были повсюду. В воздухе пахло гнилью, горелым мясом, дымом и экскрементами. Девчонка, игравшая с ним, смердела мочой.

Ухмыляясь, она стала облизывать ему лицо.

Теперь подошла Элисса. Она повернулась, чтобы убедиться, что мать все еще занята. Так оно и было.

Кайли схватила мужчину за горло обеими руками. Широко раздвинув ноги, она принялась тереться об него все быстрее и быстрее, пока ее не охватила дрожь. Лицо мужчины превратилось в искаженную от страха маску. Это возбудило Кайли еще сильнее. Она терлась об его все жестче и жестче, становясь с ним единым целым. Он чувствовал, как колотится у нее сердце, а кожа стала горячей и влажной.

И все же он сопротивлялся.

- Отвали от меня нахрен, - внезапно сказал он.

Кайли наклонилась к его лицу, и он вздрогнул. Она уткнулась ртом в его шею и принялась лизать, пробуя его кожу на вкус. По ее телу прокатилась волна экстаза. Она укусила обнаженную плоть его плеча и продолжала кусать, пока не пустила кровь, и пока та не наполнила ее рот. Он кричал, а она кусала все сильнее и сильнее, наполняя рот вкусом его крови, его плоти.

- Нет! - воскликнула мать.

Она схватила Кайли за волосы и отбросила в сторону. Пнула Элиссу, а потом еще раз, когда та осмелилась зарычать на нее. Перетащила мужчину к костру и прижалась ртом к его кровоточащему плечу. Отсосала кровь, а затем зажала рану тряпкой. Мужчина корчился и дрожал.

Мать проверила кишечный мешок. Горячий сок с шипением пролился в костер.

Она вытащила из углей грудную кость. Та обожгла ей пальцы. Пожевав мясо, она прижала его ко рту мужчины. Но он не стал есть. Она зашипела на него и ударила ладонью по лицу. Когда он снова отказался от мяса, ударила сильнее. Он проявлял открытое неповиновение. Но она была уверена, что сможет сломить его. В противном случае, она вспорет ему живот и вырвет внутренности. И пока он будет шевелиться, она будет жарить их и есть.

Это было древнее наказание.

Подползли Кайли и Элисса. Мать показала им зубы. Присела над мужчиной и пометила его своей мочой. Затем замахнулась на девчонок.

- Мое, - произнесла она. - Мое, мое, мое...

77

Стая Предводителя сейчас насчитывала более ста охотников. Когда они двигались сквозь ночь, разоряя один район за другим, выгоняя жертв из укрытий, никто не осмеливался встать у них на пути. Они бежали по улицам и переулкам, разгоняя других охотников и убивая их, если те не обращались в бегство. Стратегия Предводителя была простой: хватай все, что стоит взять, режь животных, отбившихся от стада, сжигай дома, уничтожай все на своем пути, применяя тактику выжженной земли.

Конечно же, они сталкивались с другими охотничьими стаями, убивали их или брали в плен. Всегда перемещались, всегда захватывали новые территории, оставляя след из выпотрошенных трупов, мертвых животных и пылающих домов. Вскоре стая Предводителя включала себя не только детей, но и взрослых, десятки взрослых. Они размахивали топорами и пиками, копьями и ножами, молотками и бейсбольными битами с гвоздями на конце.

Женщин насиловали, с мужчин сдирали кожу. Стариков использовали для развлечений. Маленьких детей, бесполезных для стаи, бросали в костер, ибо все знали, что для успешной охоты необходимо принести жертву.

И так продолжалось бесконечно.

Они были непреодолимой, беспощадной силой.

Затем в южном конце Провиденс-стрит они были встречены другой стаей. Такой же решительной. Такой же жестокой. Такой же непримиримой к чужакам. Единственным отличием было то, что эта группа вела с собой собак. Казалось, у них были сотни лающих, тявкающих, воющих собак. Твари обезумели от запаха агрессии и от густого, дразнящего аромата крови в воздухе.

Битва началась.

Воодушевленные жаждой крови, истерической яростью и звериной свирепостью, две противоборствующие армии дикарей - все в боевой раскраске, одни голые, другие одетые в лохмотья и свежесодранные шкуры, многие потрясали тотемами смерти из человеческих скальпов, голов и различных частей тел - с воем бросились друг на друга. Для случайного наблюдателя это было проявлением тотального безумия, не встречавшимся со времен завоевания варварами Европы. Но для участников побоища, это был своего рода кровавый ритуал, направленный на защиту территории, ради которого жили все племена.

Предводитель шел впереди, прорубая и прорезая себе путь сквозь ряды неприятеля. Тела пронзались копьями, тесаками и мачете. Кости трещали, головы разбивались, конечности отсекались, а выпотрошенные тела падали на улицы. Первые пять минут царила настоящая бойня, стаи истребляли друг друга, перерезали друг другу горло, рубили упавших.

Затем в бой бросились собаки. Предводитель, отступая с десятками раненных, наблюдал, как они рвут ряды, кусают, царапают и поедают покалеченных. Огромная псина вцепилась зубами в голову какого-то мальчишки и принялась дергать из стороны в сторону, в то время, как трое других поедали корчащееся тело. Собаки напали с обеих сторон, и даже кусали друг друга. Когда в одного добермана попал топор, раскроив ему голову пополам, стая гончих тут принялась рвать его на части, дерясь из-за самых сочных кусков. Мужчины убивали мужчин, дети - детей, и те и другие убивали собак, и гибли от их челюстей.

Эти зверства вызвали у Предводителя смутные воспоминания. Муравьи-кочевники. Южно-африканские муравьи-кочевники, прокладывающие через джунгли просеку смерти. Они обдирали всю зелень с кустов и деревьев, животных объедали до костей. Ничто не спасалось от них, даже люди, у которых хватило глупости оказаться у них на пути. Это воспоминание промелькнуло у него в голове и так же быстро исчезло.

Собаки вели себя точно так же.

Армия из зубов, когтей и голода была основной силой. Огромная, прожорливая машина уничтожения. Запах крови, мяса и смерти сводил их с ума.

Они атаковали людей. Атаковали припаркованные машины. Бросались сквозь двери домов, прыгали в окна. Отрывали доски от стен и грызли их. Носились по садам и вырывали маленькие деревца из земли. Если что-то не могли убить или покалечить, они на это мочились.

Предводитель видел, как собаки совокупляются. Как они поедают людей. Как они поедают друг друга. Жуткий бешеный жор. Собаки напали на группу вооруженных женщин, и, обезумев, стали рвать их, грызть и кусать. Вскоре к драке присоединилось столько собак, что женщин уже не стало видно. Собаки уже кусали друг друга. Кусали сами себя. Кровь текла рекой, поднималась над улицами густым, смердящим туманом. Но бойня продолжалась.

Теперь обе стаи находились под осадой животных и бились бок о бок, забыв про принадлежность к разным племенам.

Группа мужчин с мачете, в основном самодельными, пытались пробиться сквозь сонмища собак. Но те были подобны муравьям, жертвующим собой ради своей королевы. Они буквально выстраивали гору из собственных израненных тел, пока нападавшим не пришлось отступать... чтобы попасть под натиск других собак и безумных охотников-одиночек, которые не относили себя к какому-либо племени и вырезали все, что движется.

В ту ночь над Провиденс-стрит царила настоящая какофония звуков... лай, вой, визги, стоны. Одни издавали твари, ходящие на четырех ногах, другие - те, что на двух. Абсолютный, громоподобный хаос.

Но собак становилось все меньше. Они падали под режущими клинками и пожирались собратьями.

Предводитель снова и снова кидался в атаку, дрался изо всех сил, сея смерть направо и налево. Размахивая своим мачете, словно мечом, потрошил кокапу, боксеров и спаниелей, в то время как со всех сторон от него раненные тонули в живом, кусающем море.

Предводитель был весь искусан и изранен.

Но он не переставал убивать.

Он увидел, как пудель вцепился зубами в лицо одного из охотников и повис. Он обезглавил его, но челюсти пса сомкнулись мертвой хваткой, и голова так и осталась висеть,

Десятки охотников, следовавших за ним, яростно бросились в атаку. Рубили животных, рубили залитых кровью дикарей, и, наконец, стали рубить друг друга. Лидер другой стаи, которого Предводитель наметил своей главной и единственной целью, понес поражение. Он был некогда известен как Дик Старлинг, которого однажды вырубила Мейси Мерчант. Но теперь это был просто дикарь в окровавленной шкуре в шапке из морды датского дога. Но животе у него повис ротвейлер. Его тело было разрублено почти пополам, но тот продолжал держаться, вцепившись клыками и когтями. Предводитель, волоча за собой вцепившегося ему в ногу ирландского сеттера, подошел и обезглавил его.

Наконец, даже Предводитель решил отступить с поля боя.

Избавившись от сеттера с помощью удара мачете, он встал, окровавленный, но не сломленный, и стал наблюдать за раскинувшейся перед ним бойней. Обе стаи понесли серьезные потери.

И тут на него двинулась последняя группа собак.

Пестрая смесь из овчарок, колли и датских догов. Но Предводитель остался стоять на месте. Они шли медленно, не торопясь, ощетинившиеся, пасти раскрыты.

Первая псина бросилась вперед, и Предводитель рубанул ее мачете по глазам. Развернулся и раскроил другой череп. И все же другая собака настигла его, и он отбросил ее в сторону, выпустив ей кишки. Еще одна вцепилась зубами ему в ногу, и он отсек ей переднюю лапу.

Затем воющая и лающая стая устремилась на него через поле боя, и он бросился бежать.

Достиг ближайшего крыльца и повернулся, со слепой яростью размахивая мачете. Рассек брюхо гончей, а затем бросился в открытую дверь. Семь или восемь собак сорвали сетчатую дверь с петель, и принялись кидаться на основную дверь, словно на течную сучку.

Предводитель прижался спиной к внутренней стороне двери, пока собаки бились и колотились об нее. По их напору он понял, что долго она не продержится. Дверь была из твердой древесины, и он слышал, как собаки врезаются в нее, с хрустом ломая себе кости. Через всю длину двери проходила тонкая стеклянная панель, и Предводитель вспомнил про нее, лишь когда голова огромного грязного ротвейлера пробила ее, мордой ударив его в спину и отбросив от двери. Но панель была сделана не из безопасного стекла, которое покрывается паутиной трещин и осыпается, а из толстого листового. Оно разбилось, и треугольный шестидюймовый осколок из его основания вонзился псине в горло. Чем больше она крутилась и вертела своим массивным мускулистым туловищем, тем глубже входил осколок. Собака скулила, но не торопилась умирать.

У лестницы лежала гора досок для обшивки стен. Видимо, планировался ремонт. На досках Предводитель увидел инструмент в форме пистолета. Он метнулся к нему и схватил. Аккумуляторная дрель с полудюймовым наконечником, вставленным в патрон. Какая-то его часть, казалось, узнала ее, но это не было сознательным воспоминанием.

Но он сразу понял, как работает оружие, едва взял его в руку.

Предводитель нажал на спусковой крючок. Сверло завертелось.

Ухмыльнувшись, он направил дрель прямо в бьющуюся собачью голову. Глаза у нее остекленели, когда сверло добралось до мозга. Псина упала замертво, ее огромная масса не давала другим подобраться к дыре в стекле.

Предводитель вытащил сверло из собачьей головы, осмотрел наконечник, покрытый серым веществом, кусочками кости и пучками жесткой шерсти.

Спустя некоторое время он вышел на улицу.

Улица была покрыта выпотрошенными трупами, человеческими и собачьими, частями тел, кровью, шерстью и внутренностями. Некоторые дикари пожирали сырые куски мяса, некоторые дрались за более сочные части. Оставшиеся собаки объедали мертвецов. Слышны были лишь стоны раненных, да скуление умирающих собак.

Члены стаи Предводителя, оставшиеся в живых, были изранены и вымотаны. Они ходили среди тел, поскальзываясь на крови и мотках внутренностей.

Они собирались вокруг Предводителя.

И хотя он был весь искусан, вымазан в крови и испытывал немалую боль, никогда еще он так не радовался жизни...

78

Они в темноте, Луис. Вокруг тебя - скользкие мерзкие твари, которые едят детей, которые точат зубы о кости и которые украшают свои логова человеческой кожей. Просыпайся! Просыпайся, гребаный кретин, ты - на кухне у каннибалов, в пещере орков, ты - в пахнущем гнилью и плесенью подвале злой ведьмы и ее злого выводка...

Луис открыл глаза, борясь со сном. Внутренне он уже сдался. Его избили, изрезали, его волокли по улицам. Его оттрахала всухую пещерная девчонка и обоссала ее мать. Смысл жизни для него был практически потерян, поскольку мир был в дерьме, а он стал пленником этих гребаных тварей.

И все же он открыл глаза.

Что-то капнуло ему на лицо. Что-то прохладное. Капнуло снова. Луис посмотрел вверх и увидел труп мужчины, висящий на стропилах... точнее, часть трупа. У него отсутствовали ноги. Он висел на цепи головой вниз, выпотрошенный, жуткого белого цвета. А то, что капало Луису на лицо, сочилось из одной его пустой глазницы.

В ужасе Луис попытался отползти в сторону, насколько позволяли связанные лодыжки и запястья.

Он огляделся.

Мать - он подозревал, что это Мэдди Синклер, хотя она деградировала настолько, что сперва сложно было это понять - нигде не было видно. Как и ее дочерей, чьих имен Луис не помнил.

В воздухе пахло свежим мясом, дерьмом, мочой и рвотой. А еще присутствовал тяжелый, мускусный, звериный смрад, должно быть исходящий от самих женщин. Так могло пахнуть в загаженном дерьмом, забрызганном кровью и заваленном костями волчьем логове.

Луис лежал неподвижно минут десять, потом еще столько же, отказываясь тешить себя надеждой, что о нем забыли. Ему не может так повезти. Он ждал. Дышал. Пытался что-то придумать, пытался притвориться, что не чувствует на себе запаха женской мочи.

Что-то укусило его за лодыжку.

Луис дернулся, и грызун метнулся прочь. Крыса? Наверное. Судя по размерам, да. Он окинул взглядом подвал. Будь он антропологом, он бы оценил эту первобытную убогость. Но она ему совсем не понравилась. Кости и шкуры, человеческие останки, тела и их фрагменты, свисающие со стропил. Какой-то мешок - должно быть, человеческий желудок, чем-то фаршированный и зашитый - висел на треноге над костром.

Отвратительно, - другого слова и не подобрать.

Хотя, честно говоря, со всеми этими коробками, мешками и мусором, громоздящимся повсюду, подвал Мэдди Синклер и до этого был свинарником.

Только представьте себе. Подвал наглой, чванливой маленькой мисс Совершенство являлся крысиным гнездом! Какие же секреты мы прячем от своих соседей.

Луис услышал какой-то звук и вздрогнул. Он ждал, что они вернутся, те окрашенные в белый цвет призраки с ожерельями из человеческих скальпов и пальцев. Ожидал, что они вернутся к своей добыче... к своему пленнику. И, возможно, на этот раз это уже не будет имитация траха от чрезмерно пылкой юной дикарки.

Возможно, это будет что-то настоящее.

Он подумал, что если Мейси действительно мертва и он последний цивилизованный человек в Гринлоне, то, возможно, будет лучше сдохнуть здесь и сейчас.

Но умирать вот так, освежеванным и четвертованным...

Последние часы его органы чувств работали на пределе. Поэтому он стал слушать. Анализировать все звуки. Издали доносились крики ужаса, а возможно, чистой безудержной радости. Стрекот сверчков. И больше ничего. Тихая ночь. Теплая и приятная.

Тебе лучше найти выход отсюда.

У тебя осталось не так много времени.

Он чувствовал бесчисленные порезы и ушибы у себя на теле, каждый болел по-своему. Еще несколько дней назад он не пережил бы этого, но теперь это лишь усиливало его желание жить. Он жив. Он - мужчина. Таким, как он, нужно будет все исправить, если это будет когда-либо возможно.

Он должен жить.

Он пополз по полу, чувствуя запах мочи и дерьма, которое Мэдди и ее дочери зарывали в песок. Господи.

Шаги.

Черт.

Троица спустилась по лестнице - судя по топоту, они уже не ходили как женщины, как люди, а скакали, как обезьяны - и встала в дверях.

Мэдди приблизилась и села в футах четырех от него. В руке она держала кость, которая размером и формой походила на человеческую бедренную. Она была покрыта бурыми пятнами, а один конец заточен для колющих ударов. Мэдди что-то сказала, произнесла несколько гортанных лающих звуков, которые Луис не смог расшифровать. Она хмыкнула и уставилась на него в ожидании ответа.

Когда он не ответил, она ударила костью по полу.

Он лишь покачал головой.

Она ударила костью снова, и в ее жесте было что-то властное.

Какой бы опасной ни была ситуация, она напомнила Луису сцену из фильма "Космическая одиссея 2001 года". Он мог бы рассмеяться над абсурдностью ситуации, если б не был близок к тому, чтобы расплакаться.

Женщина хотела донести до него что-то. Она продолжала стучать костью, скалясь ему, как павиан.

Мэдди Синклер была привлекательной женщиной до произошедшего с ней. Да, высокомерной и напыщенной, но и такой, на которую засматривались мужчины. А член, как известно, стыда не знает. Она была не худой и стройной, как некоторые модели из телевизора, а невысокой, задастой и грудастой, с длинными волосами цвета бронзы и большими черными глазами. Одним словом, сексуальной. Все было при ней, и этим все сказано.

Но теперь... Боже милостивый.

Голая и окрашенная в белый цвет, с этой ярко-красной боевой раскраской на лице, грудях и бедрах, покрытая пятнами засохшей крови и грязи. Волосы свисали на лицо, словно пучки мокрой соломы, рот изогнулся в злобной усмешке. А те глаза - разве можно было назвать это глазами? - превратились в жуткие щели, в которых проглядывала ядовитая канализационная тьма.

Она придвинулась ближе, шлепнула закругленным концом кости по ладони.

Так, как она улыбалась, не улыбался ни один человек. Это была жуткая, плотоядная усмешка крокодила. Зубастая гримаса сокрушающего кости голода. Она скользила вперед на четвереньках, источая смрад, от которого Луиса выворачивало наизнанку. Ее едкое дыхание напоминало запахом крысиный яд.

Луис был целиком в ее власти, и выхода не было.

Каким бы ползучим зверем она ни была, похоть у нее в глазах не подлежала сомнению. Но она не хотела заниматься любовью, нет, она хотела сношаться, трахаться. И даже эти определения были слишком благородными для такой низменной твари, как она. Она хотела совокупляться, как свиньи в грязи, размножаться, как волки в кустах и обезьяны на деревьях. Сезон спаривания. У нее была течка, и она хотела то, что он имел.

А если он не даст ей этого?

Он знал ответ. Отказавшиеся свисали со стропил, засоленные, закопченные, сваренные в горшках.

Рот у Мэдди был открыт, и Луис видел в нем язык, который извивался, словно личинка, изучающая почерневшее мясо. Она подползла еще ближе, ее груди болтались из стороны в сторону, словно коровье вымя. Луис чувствовал исходящий от нее жар. Лихорадочный, болезненный, тошнотворный. Такой, который обычно ассоциируется не с человеческим телом, а, возможно, с остывающим блоком двигателя.

Луис попытался отвернуться от нее, и ей это не понравилось.

Мэдди прыгнула на него, схватила за уши, как школьного хулигана и раз пять или шесть ударила головой о плотный грунт пола. Она была абсолютным ужасом, находящимся в прямой близости от него... скользкая на ощупь, рыхлая и податливая, будто лишенная костей, источающая жар. И самое худшее, запах от нее походил на смрад грязной соломы из обезьяньей клетки. Ни с чем несравнимые, омерзительные миазмы мочи, паршивых шкур и обезьяньих фекалий.

Только не блюй, Луис. Господи Иисусе, не смей это делать.

Она ухмыльнулась ему своей мерзкой слюнявой пастью, и он едва не утратил рассудок. Некоторые существа не должны ухмыляться, и она была из их числа.

Она водила по нему руками, ее пальцы блуждали по подрагивающему от ее прикосновений телу. Содержимое желудка подступило к его горлу. Бежать было некуда, и это была самая ужасающая и унизительная часть всего этого. Она взяла его за яйца, затем сжала ему ноги. Похлопала по груди и схватила за плечи, одновременно прижимаясь к нему тазом, и в какой-то момент он почувствовал, что его полный мочевой пузырь готов лопнуть. Она прижалась своим зловонным трупным лицом к нему, покусывала ему шею и покрывала его влажными поцелуями, пробовала его на вкус и лизала шершавым, как у кошки языком. Затем отстранилась, уронив ему на щеку нить слюны.

Все это было не столько оскорблением или предполагаемым изнасилованием, сколько обращение с тобой, как с куском мяса: приправленным и размягченным, приготовленным для тушения.

А, может, для брачного ложа в данном случае.

Мэдди отползла, и он впервые увидел, какой грязной была у нее задница. Она повернулась, увидела, что он смотрит на нее, ухмыльнулась почти по-детски и раздвинула ноги. Засунула в себя большой палец и подвигала им туда-сюда. Не было никаких сомнений насчет того, что у нее на уме.

Луис обмочил себе штанину.

Никогда в жизни он не чувствовал себя таким грязным, зараженным ее прикосновением, его запахом, и собственной беспомощностью.

Мэдди приблизилась к костру.

В руке у нее была миска.

Сделав несколько надрезов на кишечном мешке, она вскрыла его. Воздух наполнился горячим запахом мяса и крови. Мэдди наложила что-то пальцами в миску и принесла Луису. Она хотела его покормить. От миски поднимался пар, сок внутри был густым и жирным, мясо - мягким и бледным. Луис не знал что это... может кусочек легкого? Сердца? Или почки?

Он отодвинулся от миски.

Мэдди раскрыла свою зубастую пасть и щелкнула челюстями. В ее представлении все было просто: мясо есть мясо. Никаких запретов против каннибализма, против поедания себе подобных. Абсолютно никаких культурных табу, потому что они еще не были изобретены на ее уровне психологической эволюции.

Она сунула миску ему в лицо, и сок брызнул на него, пролившись по щекам. Он пах горячей рвотой.

Луис отпрянул.

Она снова сунула миску ему в лицо, и он выбил ее у нее из рук головой. Миска упала на пол, прямо в грязь. Мэдди яростно зарычала, схватила кусок мяса и сунула ему в лицо.

Я не буду.

Я не буду есть это, ты, гребаная сука. И мне плевать, что ты со мной сделаешь, но я не буду есть человеческое мясо. Поэтому просто... отвали.

Она увидела в его глазах неповиновение и прыгнула на него, принялась царапать ногтями ему лицо. Если он не хочет предложенное мясо, то, возможно, захочет что-то другое. Она вцепилась в его штаны и стала бороться с "молнией", в то время как он сопротивлялся, как мог. Но тщетно. Со связанными руками и ногами, он больше походил на извивающегося червяка. Она сдернула с него штаны, и он почувствовал, что съеживается в точку. Она наклонилась, понюхала его яйца, потыкала их пальцами, заставляя его вздрагивать от боли. Но продолжила делать это, будто какой-то растерянный, непослушный ребенок, не понимающий, почему его коробочка с выскакивающей фигуркой не работает.

Затем она снова оседлала его.

Принялась тереться об него, пока ее дочери наблюдали за ней, затаив дыхание. Она совала груди ему в лицо, оставляя у него на щеках белые разводы. Целовала его, лизала, прижималась в нему своим зловонным телом. А когда она засунула ему в рот свой изъязвленный язык, он сделал единственное, что мог.

Укусил его до крови...

79

Поднимаясь с пола, Мейси почувствовала, как боль пульсирует в ее теле. Только боль эта была второстепенной, незначительной, стала частью ее природы, как биение сердца или сокращение мышц. Мейси вся была в отпечатках грязных рук и блестела от жира. По внутренней стороне бедра стекала струйка крови. Кровь запеклась на груди и животе, ею были вымазаны губы и подбородок. Волосы свисали на лицо грязными прядями.

Члены клана окружили ее.

Лицом к ней стояла другая девчонка, постарше ее. Как и Мейси, она была голая, но тщательно разрисованная черными и белыми полосами. Волосы у нее были грязными, хотя и отливали золотом.

Девчонка зашипела сквозь стиснутые зубы.

Мейси напряглась.

По глазам, сперва по глазам, потом по горлу.

Девчонка попятилась, с почти покорным видом, и когда Мейси на мгновение утратила бдительность, бросилась вперед. Она подпрыгнула на три фута и ударила Мейси в лицо, затем по голове, а потом двинула в челюсть. Мейси была ошеломлена, из глаз посыпались искры, в голове появились странные вспышки. Она сложилась пополам, и девчонка ударила ее по затылку. Собиралась двинуть ее ногой, но Мейси откатилась в сторону, скорее из-за головокружения, чем по другой причине.

Девчонка прыгнула ей на спину, обхватила рукой горло и дернула голову назад, едва не сломав Мейси позвоночник. Схватив себя за запястье, и тем самым закрепив захват, девчонка принялась давить так, то Мейси показалось, что она вот-вот потеряет сознание. Она стала царапать покрытые струпьями руки девчонки, тянуть ее за волосы.

Но та давила все сильнее.

Возбужденные члены клана ликовали и выли от восторга. Это был кровавый обряд, древнее испытание силы и хитрости. А еще одно из немногих развлечений, существовавших в доисторическом мире.

В глазах у Мейси поплыло.

Она не могла дышать.

Она же убивает тебя! Убивает тебя! Убивает тебя!

В горле у Мейси зародился сдавленный рык. Она оскалила зубы, изо рта пошла пена. Отведя руку назад, она схватила девчонку за промежность и резко повернула, что было сил.

Девчонка закричала и ослабила хватку.

Мейси буквально взбесилась, стала корчиться и извиваться, словно рептилия. Просунула подбородок девчонке под руку и укусила ее в предплечье. В следующую секунду она почувствовала, как ее зубы пронзают кожу, а рот наполняется кровью.

Девчонка с диким визгом отпустила ее и отскочила в сторону, запнувшись при этом о собственные ноги. Когда она отвлеклась на свою рану, Мейси кинулась на нее. Издав волчий рык, схватила ее за волосы и резко повернула ей голову. Девчонка была в ярости, царапалась и шипела. Мейси ткнула большим пальцем ей в левый глаз, и та, снова вскрикнув, слегка обмякла. Затем Мейси запустила ей в волосы обе руки. Резко опустила ей голову вниз и принялась бить ногой. По животу, по промежности, по ногам.

Девчонка упала назад.

Левый глаз у нее покраснел и опух, почти закрылся, но правый был огромным и неподвижным, наполненным жаждой убийства.

Девчонка бросилась на нее.

Мейси попыталась обойти ее, но та врезалась в нее, выбив из равновесия. Мейси резко двинула локтем назад и, ощутив удар, услышала, как нос девчонки сломался с тошнотворным хлопком. Та закрыла руками лицо. Между пальцев текла кровь.

Мейси кинулась на нее.

В тот момент для Мейси девчонка олицетворяла все те страдания и унижения, которым она подверглась и через которые прошла. Она била ее в лицо снова и снова, затем ударила ногой по ребрам. Девчонка кричала и пыталась сопротивляться, но наполовину ослепленной ей было нелегко это делать. Мейси атаковала со всех сторон, молотила ее кулаками и ногами.

Девчонка упала на одно колено, окровавленная и ошеломленная.

Попыталась подняться, и Мейси двинула ее коленом в висок. Несколько раз ударила ногой, пока девчонка не упала назад.

Затем прыгнула на нее, расцарапала ей лицо, а потом погрузила обломанные ногти в поврежденный глаз. Разорвав веко, добралась до глазного яблока. Девчонка визжала от нестерпимой боли. Она пыталась сопротивляться, но Мейси не переставала копаться у нее в глазу. Наконец, поорудовав пальцами в глазнице, вцепилась ногтями в глазное яблоко и с первобытным криком вырвала его из глазницы. За ним тянулся пучок розовых мышц и влажная нить зрительного нерва.

Собравшись с силами, Мейси резко дернула, и глазное яблоко оказалось у нее в руке, все еще пульсирующее жизнью.

К тому времени девчонка превратилась в рыдающую и трепещущую груду плоти, охваченную агонией, и едва пребывающую в сознании. Мейси ударила ее еще несколько раз. И тут в руку ей что-то сунули.

Нож.

В тот момент сознательно мыслить она уже не могла. Мейси взяла нож, и то, что она сделала им, было сделано из чистого рефлекса, совершенно инстинктивно. Она схватила девчонку за волосы, дернула ей голову назад и полоснула ножом по горлу. На лицо и грудь ей брызнула кровь. Она полосовала девчонку еще и еще, пока не стало казаться, будто их обеих макнули в красные чернила.

Девчонка немного сопротивлялась, затем упала Мейси на колени.

От зрелища и от запаха свежей крови члены клана пришли в неистовство. Это было видно по их глазам. Они хотели намазаться кровью, плескаться в ней, раскрасить ею стены своего логова.

Она была нектаром.

Соком жизни.

Жидкостью великого таинства.

Они кричали и прыгали вокруг, колотили друг друга, катались по полу, совокуплялись, плевались и царапались. Это переходило от одного к другому, будто замыкалась некая жуткая цепь.

Мейси это тоже не обошло стороной.

Сердце у нее бешено колотилось, тело было мокрым от крови и сладко пахнущего пота. Она чувствовала жар между ног, в животе, а особенно в голове, будто всепоглощающий огненный смерч.

Гротескные лица членов клана смотрели на нее с восторженным ожиданием. Мейси наклонилась к горлу девчонки, прижалась губами к ножевому ранению, вскрывшему ее сонную артерию. Кровь продолжала хлестать. Она была горячей и солоноватой, наполняла рот, текла в горло. Мейси всасывала и глотала ее, более довольная, чем дитя, сосущее материнскую грудь.

Наконец, она оттолкнула от себя труп, изо рта у нее лилась кровь. Подняла руки вверх, запрокинула назад голову и закричала во все горло. Ибо она прошла боевое крещение. Она стала членом клана. Она стала охотницей...

80

Теперь стае нужно быть осторожной, нужно передохнуть и зализать раны. Нужно оправиться от физических и физических травм, полученных в сражении на Провиденс-стрит. И те, и другие были очень серьезными и болезненными.

Но Предводитель не чувствовал боли.

Чем больше жизней он отнял, чем больше крови пролил, тем более живым он себя чувствовал. Он не сможет и не станет валяться на соломе, как побитая собака, особенно когда было время охоты, и ночь звала его. Он был бодр и полон энергии, словно ввел себе в вену, как наркотик, эту сладкую амброзию жизни.

Члены его стаи лежали на заросшем травой поле, зализывая раны и утешая друг друга. Несколько храбрецов продолжали держать в руках оружие, готовые к охоте. Предводитель встал и направился к улице. Несколько его охотников двинулись с ним. Остальные навострили уши, сосредоточились, встревожились, но остались на месте.

Ветерок донес запах.

Предводитель уловил его и оживился. Запах был дразнящим и приятным. Предводитель пошел по следу, возбужденный и движимый любопытством. Запах пробудил в нем желания, которые он не испытывал уже несколько лет. Заставил его сердце трепетать, а кровь - бурлить. Член у него отвердел. Одна из его охотниц, девчонка-подросток, встала на четвереньки и принялась нюхать след. Предводитель подошел к ней сзади, схватил за бедра, раздвинул их и проник в нее. Сперва она завизжала и огрызнулась на него, но потом с готовностью отдалась. Он брал ее, так как она хотела этого, яростными толчками, шлепая бедрами об ее ягодицы.

Когда он кончил, запах усилился.

Он последовал за ним. Остальные охотники двинулись следом, крались сквозь траву, с оружием в руках, глаза блестели от лунного света. Запах исходил от мертвых существ, от гниющего, засиженного мухами мяса. Этот густой смрад пробуждал у всей стаи собачьи инстинкты. Всем хотелось вываляться в нем и пахнуть так же.

Предводитель вел их вперед, через дворы, через пустыри.

Доносимый ветерком запах усиливался.

Они проследовали за ним во двор, заросший ночными цветами и душистой травой, запах бегущего сока растений вселял энергию. Встав на четвереньки, Предводитель почувствовал чужой запах. Смрад мочи и мускуса было ни с чем не спутать. Этот двор был помечен, как чужая территория. Остальные охотники почувствовали этот запах и вздрогнули. Им он не понравился. Что-то здесь было не то.

Но Предводитель был слишком заинтригован тем, другим запахом. Восхитительным ароматом тлена.

Он помочился на траву, чтобы подавить чужой запах. Некоторые охотники, самцы и самки, сделали то же самое.

И все же Предводитель чувствовал запах чужой мочи. И ему он не нравился. Он воспринял его, как оскорбление. Этот запах выводил его из себя, бросал ему вызов, подрывал авторитет. Приводил его в бешенство. Предводителю хотелось схватить кого-нибудь за горло...

И все же тот другой запах... ему необходимо было найти его, покрыть им себя.

Он становился все злее. Это был запах женской мочи. Сомнений быть не могло. Через двор проходило несколько следов, все вели к темнеющему впереди дому. Это сбивало с толку. Предводитель знал, что необходимо двигаться осторожно, но кровь у него бурлила. След. Восхитительный аромат тлена. Он делал его очень агрессивным. Предводитель низко зарычал и несколько других самцов сделали то же самое, в то время, как большинство самок отступило назад, внезапно осознав природу этого места.

Их заманили сюда. В этом не было сомнения.

Но Предводителя это не волновало. Ему бросили вызов. Теперь это был вопрос территории и превосходства. Он найдет самок, распыливших враждебные запахи - теперь он знал, что их было несколько - и заставит их склониться перед ним.

Стая нервничала.

Предводитель послал нескольких своих самцов вперед. Они заглядывали в кусты, вокруг гаража, рылись в клумбах. Один из них издал резкий крик удивления и удовольствия. Он призывал стаю. Остальные последовали за ним за гараж, мимо сарая... внезапно раздался удивленный вскрик, какой-то треск, а затем протяжный мучительный стон.

Предводитель бросился вперед.

Его самец лежал в яме, футов десять глубиной, земляные стены были идеально ровными. Самец покричал немного, содрогнулся и затих. Вся стая почуяла его смерть, его ужас, кровавый след, который он оставил в воздухе. Кто бы ни выкопал эту яму, он утыкал ее дно четырехфутовыми кольями, заточенными до смертоносного совершенства. Молодой самец упал прямо на них. Они пронзили ему промежность, живот и горло. Один кол торчал из руки, а другой - из широко раскрытого рта.

Предводитель издал душераздирающий крик, эхом разнесшийся по всей округе. Другие самцы снова вторили ему. Это было оскорблением для стаи, кровавым преступлением, которое должно быть отомщено.

С гораздо большей осторожностью Предводитель пополз на четвереньках к дому...

81

Мэдди чувствовала вкус крови во рту и наслаждалась болью.

Она пометила мужчину, как свою собственность. Она совокупилась бы с ним и, возможно, произвела бы потомство... но он был дерзким, упрямым и высокомерным. Она не потерпит это. Если бы она привела его, как производителя, и дала б ему нож, то получила бы желаемое. Не была бы отвергнута.

Только не здесь, не в ее собственном логове.

Только не этой свиньей, отказавшейся от предложенного ею мяса.

В туманных коридорах ее разума она помнила других мужчин, темные безликие фигуры, они никогда не отвергали ее. Она всегда получала желаемое, когда наступал сезон гона.

Скрипя зубами, она наблюдала за мужчиной у костра. Он был крепким и мускулистым, он стал бы очень хорошим производителем. Слишком жилистый для еды, но это не значит, что он избежит ножа. Точа разделочный нож о камень, она знала, что есть способы сломать свиней вроде него.

Жар у нее внутри стал почти невыносимым... пульсирующий, влажный, голодный. И этот жар необходимо утолить, а если он не утолит его, придется найти другого. А может, и не придется. Может, если она накажет его, отрежет ему кое-что, даст дочерям поиграть с ним немного.

Тогда он попросит то, что она ему предлагала.

Поскольку она уже сделала выбор. Он удовлетворит ее нужды, или она живьем сдерет с него кожу...

82

Племя Энджи пряталось под покровом теней.

Какое-то время они шли по следам стаи Предводителя. Это было не слишком сложно. Сперва Энджи была впечатлена Предводителем... его силой, его жестокостью, его навыками в области охоты и выслеживания. Но чем больше он убивал, тем сильнее пьянила его власть, тем небрежнее становилось его руководство.

Члены племени Энджи с интересом наблюдали, как стая Предводителя сражалась с другой стаей на Провиденс-стрит. Он потерял там большую часть своих охотников. Его показная храбрость оказалась сильнее его мудрости. Все самцы одинаковы.

Теперь их заманили в дом.

Энджи знала, что это ловушка, ибо в ту ночь несколько раз проходила мимо этого места, и ни разу там не задерживалась. Но Предводителя удалось привлечь без лишних усилий. Всего лишь подвесив у задней двери мешок с гниющим мясом и дохлой рыбой. Он привлекал самцов со всех окрестностей. В сочетании с запахом мочи нескольких самок он мог свести с ума любого самца.

Так и произошло.

Энджи видела, что самки стаи остались позади. Они инстинктивно понимали, что двор таит в себе опасность. Но Предводитель не прислушивался к их страхам, как и не прислушивался к своим собственным.

Члены племени ждали, что будет дальше.

То, что в доме обитает смерть, Энджи знала наверняка. Ее беспокоило лишь то, что живущие там самки первыми доберутся до Предводителя, а не она. А ей необходимо было убить его.

Даже сейчас она ощущала у себя во рту вкус его сердца...

83

Луис услышал крики и резко пришел в чувство.

Одна из дочерей женщины - Элисса - шатаясь, спускалась по лестнице, насквозь пронзенная копьем. Она вцепилась в древко, кровь, льющаяся из раны и капающая с древка, казалась в свете костра почти черной. Ее лицо было искажено не сколько болью, сколько изумлением. Абсолютным изумлением.

Вниз по лестнице хлынула толпа дикарей.

Это были дети.

Увидев их, Луис удивился, хотя к тому моменту его уже вряд ли можно было чем-то удивить. Всего лишь дети. Большинство начального школьного возраста, плюс несколько подростков. Все голые и разрисованные синими, коричневыми и красными полосами, потрясающие копьями и тесаками. Глаза у них были черными и безжизненными, как у хищников.

Они набросились на Элиссу и принялись рубить ее тесаками, пока та не превратилась в корчащуюся, окровавленную кучу. Голова у нее была расколота, лицо болталось на нитке, одна рука лежала в стороне.

Дети обезумели.

Они визжали от первобытной радости, рубили девчонку, забрызгивая себя ее кровью. Один мальчишка, самый старший из них, оттолкнул остальных и срезал с девчонки скальп.

Луис понимал, что они увидят его у костра.

Он будет следующим.

Где же женщина и ее вторая дочь?

Хороший вопрос, и скоро на него был дан ответ. Ибо они выскочили из тени с топорами. Черепа у четверых детей были раскроены, прежде чем остальные успели среагировать. Пепельно-белые тела Мэдди и Кайли вскоре покрылись брызгами крови и кусочками мяса. Остальные дети пришли в ужас от нападения этих призраков. Они увидели скальпы, висящие у них на шеях, мясо и конечности, свисающие со стропил, человеческие остатки, валяющиеся на полу вместе с мусором, учуяли запах кишечного мешка, коптящегося над костром.

Пока Кайли размахивала топором, Мэдди кружила вокруг сбившихся в кучу захватчиков. Высоким, пронзительным голосом она пела песню, чем явно пугала детей. Расхаживала вокруг них, держа топор наготове. При том, что Луис знал, что она не призрак, он считал, что дети так боятся ее как раз по этой причине.

Судя по их виду, они вовсе не были пассивными и безобидными.

Но эта женщина вселяла в них ужас.

Она кружила вокруг них, распевая все громче и громче. И даже у Луиса это вызвало озноб. Он не понимал, что значат ее слова – они не походили ни на английский, ни на любые другие языки, которые он когда-либо слышал - но за ними отчетливо ощущалась угроза.

Он пытался освободится от веревок, которыми был связан.

Если бы он хоть как-то смог убедить детей атаковать.

Но те казались покорными и напуганными. Некоторые даже обмочились. Кем или чем они считали эту женщину? Да, вымазанная былым пеплом, с красными полосами вокруг глаз и рта, с желтыми, острыми зубами и глазами, напоминающими окна сумасшедшего дома... она была истинным ужасом.

- Эй, дети! - крикнул он. - Она - не призрак! Она - не приведение! Убейте ее! Слышите меня, черт возьми? Убейте эту суку!

Кайли зашипела на него, а Мэдди прервала свою песню и, оскалившись, посмотрела в его сторону. У Луиса не было ни малейшего сомнения в том, что он уже не одаренная привилегиями, желанная игрушка, а кусок мяса, который нарежут, очистят от костей, посолят и заготовят. Мэдди перережет ему горло, выпотрошит и искупает в его собственной крови, наденет его кожу, а его кости сложит в одну кровавую кучу.

Ему, определенно, кранты.

Но с другой стороны... его притащили в это ужасное место не для того, чтобы обращаться с ним, как с желанным гостем, не так ли? И любое, даже самое жестокое убийство будет гораздо предпочтительнее, чем использование в качестве развлечения для ведьмы и ее дочерей.

- Убейте ее! - закричал Луис.

Он страшно рисковал, но если у него получится заставить детей дать отпор, то, возможно, у него появится шанс. Как бы то ни было, его крики разрушили чары, которые Мэдди наложила на детей.

- Убейте ее! Черт возьми, убейте ее!

Возможно, услышав властный голос взрослого, один из них ткнул копьем Кайли. Та отбила его топором. Но остальные поняли намек. Одно копье вонзилось Мэдди в ногу, и та разрубила девчонку почти пополам. Начался кровавый кошмар. Копья кололи, тесаки резали, топоры рубили. Какое-то время Луис с безумной радостью наблюдал за бойней. Он жаждал крови, как тайно жаждет крови футбольный болельщик. Но в отличие от болельщиков, он действительно получил ее, когда дети столкнулись с Мэдди и ее дочерью, которые дрались, словно охваченные истерикой безумцы.

Вот так, детки, убейте эту ведьму. Изрубите ее в куски!

Луис подкатился поближе к костру, не забывая о мешке с человеческими внутренностями, коптящемся на треноге. На другой стороне ямы лежал разделочный нож, и Луис планировал заполучить его. Возможно, он умрет, но умрет с ножом в руке, погибнет, сражаясь.

Вдруг окно разбилось, и на полу что-то взорвалось, брызнув огнем на стену и на груду картонных коробок, которые тут же загорелись.

Луис полз вокруг ямы, словно гусеница, пока не оказался рядом с ножом. Протянул к нему руки, схватил, и сразу же начал пилить веревки у себя на запястьях. Нож был остро заточен, и волокна тут же стали поддаваться одно за другим.

Кровавая бойня у лестницы продолжалась, скрытая стеной дыма и огня. Это было похоже на какой-то безумный кошмар. Дети сражались, блестя от крови. Мэдди и Кайли были изранены, истекали кровью, но не сдавались. Ножи пронзали кожу, тесаки рассекали плоть, копья впивались в животы, а топоры сносили головы с плеч.

Все закончилось тем, что трое оставшихся детей рубили лежащую на полу Мэдди, а Кайли, с распоротым животом, сжимающая одной рукой собственные внутренности, двигалась в сторону Луиса. В другой руке у нее был нож. Ее мокрые от крови волосы прилипли к лицу. Хромая, она тащилась вперед, приволакивая поврежденную, почти полностью отрубленную в области колена ногу.

Она издавала низкий, клокочущий рык, захлебываясь собственной кровью.

Руки Луис освободил, но лодыжки оставались связанными.

У него был нож, но он не знал, справится ли с Кайли, которая к тому моменту была уже далеко не просто дикаркой. Она превратилась в жуткого хромающего зомби, чудовище, не движимое лишь жаждой убийства.

- Не делай этого, - сказал ей Луис.

Кайли выплюнула сгусток крови и подобралась еще ближе. Если она до него доберется, то напоследок доставит ему невероятные страдания. Но тут сквозь живот у нее прошло копье, а другое - сквозь грудь. Вокруг носились дети, которых стало больше. Они срезали с потолочных строил конечности и куски мяса, перевернули треногу, кишечный мешок лопнул, и в грязь вывалились дымящиеся внутренности, распространяя тошнотворный горячий запах.

Дети громили все вокруг.

Бросали в стены бутылки с бензином, ревели от восторга, когда огонь разрастался, поглощая все вокруг. Подвал заволакивало густым дымом.

Луис освободился от веревок на лодыжках.

Ноги онемели, но он заставил их подчиниться. Сбил с дороги пару детей и бросился к выходу. Мимо него пролетело копье. Какая-то девчонка замахнулась на него чем-то, и он понял, что это была отчлененная рука. В следующую секунду он уже бежал вверх по ступенькам, кашляя от дыма.

Наверху было еще больше детей.

Они мочились на стены, выдирали набивку из диванных подушек, переворачивали мебель и бросались друг в друга своими фекалиями. Некоторые увидели Луиса, замешкались, возможно, не понимая, чужой он или свой. Определившись, они оскалили зубы.

Затем вперед вышел огромный, лохматый мужчина.

Его старое, морщинистое лицо покрывала тигриная раскраска, глаза светились безумным огнем. На нем был меховой жилет, голая грудь и руки были покрыты кровью и грязью. На шее висело ожерелье из человеческих ушей.

Луис замешкался.

Боже милостивый... неужели это Чалмерс? Фрэнк Чалмерс, живший через несколько улиц от него?

Он понял, что так оно и есть, и тут Чалмерс бросился на него. Они покатились по полу, забыв про ножи, сражаясь с помощью зубов и ногтей. Чалмерс был стар, но, благодаря многим годам, проведенным в армии, где таскался по джунглям и прыгал с парашютом, пребывал в отличной форме. Луис трижды ударил его, но Чалмерс даже не поморщился. Он схватил Луиса за трахею и крепко сжал. Луис сопротивлялся и пытался отбросить его от себя, но тщетно. Все вокруг потемнело, и он обмяк.

Когда он снова открыл глаза, то обнаружил, что лежит в траве.

Дом горел.

Рядом сидели две вооруженных ножами девчонки. Им было лет восемь-десять, не больше. В боевой раскраске, заляпанные кровью, с безумными глазами, выглядели они нелепо. Ибо еще пару дней назад они могли ходить по домам и продавать герлскаутское печенье. А теперь они охотились на людей, убивали всех, кого могли поймать.

Луис облизнул окровавленные губы.

Девчонки придвинулись ближе, подползли к нему на четвереньках, словно богомолы, подкрадывающиеся к добыче. Они ждали, когда он придет в себя. Им было не интересно резать спящего человека. Одна из девчонок занесла нож для удара... на запястье на ремешке болтался человеческий скальп, волосы были рыжими и отливали золотом.

Тут Луис услышал свист, и посланный идеальным броском тесак, вращаясь, вонзился в череп девчонки со скальпом.

Подлетели другие дикари и началась война не на жизнь, а на смерть...

84

Мейси находилась за пределами логова, за пределами церкви, наслаждаясь не совсем чистым запахом Гринлона. Теперь она обладала особым статусом. Была членом клана Охотницы. Благодаря кровавому обряду она получила право жить с ними, охотиться и убивать с ними, а также умереть вместе с ними.

Она услышала у себя за спиной какой-то звук.

Обладая острыми звериными рефлексами, Мейси резко повернулась.

Перед ней стоял мужчина.

Он был высоким и грязным, волосы сальными кудрями спадали на плечи. Лицо было раскрашено под череп, как у членов внутреннего круга. Тело было разрисовано белыми и черными полосами, а также вымазано кровью, грязью и животным жиром.

Он держал в руках скальп, еще сочащийся кровью владельца.

Волосы были золотистыми, красиво переливающимися. Лунный свет упал на них и, задержавшись, заставил светиться.

Мейси узнала эти волосы.

Они принадлежали девчонке, убитой ею во время кровавого обряда.

Да, она помнила их, как и помнила мужчину, который протягивал ей скальп. Это было подношение. Скальп принадлежал Мейси. Золотистый, красивый. Любой воин с радостью повесил бы такой на своем шесте для скальпов. Мужчина принес его ей.

Положил к ее ногам.

Как подношение.

Мейси просто смотрела на него с безграничной ненавистью. Со все поглощающей, жгучей одержимостью.

Его она тоже помнила.

Помнила этот смрад мокрой собаки, когда он залез на нее, а другие держали ее. Помнила боль в промежности, и ощущение его маслянистой кожи, трущейся об нее.

Положив скальп к ее ногам, веря, что они объединятся сейчас, после обряда, как единоутробные близнецы, он поднял на нее глаза и улыбнулся.

Мейси резанула его ножом по горлу.

Он попятился прочь, шатаясь и захлебываясь собственной кровью. Ничего не понимающий, шокированный произошедшим. Как она могла сделать это, как, как, как, как...

Мейси подошла к нему со своим ножом и улыбнулась окровавленным ртом огромной, висящей высоко в небе жертвенной луне...

85

Когда тесак с влажным хрустом вошел в череп девчонки, и та повалилась на него, глядя перед собой остекленевшими глазами, Луис увидел, как со всех сторон несутся варварские орды.

Люди кричали.

Выли.

Лаяли, как собаки.

Летели копья. Топоры отсекали конечности, дробили кость, стрелы пронзали тела.

Глядя на разгорающееся вокруг сражение, Луис пребывал в полубессознательном состоянии, мысли в голове лихорадочно метались. Он был совершенно растерян... но при этом счастлив. Ибо точно так же, как дети обрушили смерть и разрушение на Мэдди Синклер и ее дочерей, такие же смерть и разрушение обрушились сейчас на самих детей и их лидера, некогда известного, как Фрэнк Чалмерс, хотя одному Богу известно, во что он сейчас превратился.

Дети с криками падали вокруг, пронзенные копьями. Какой-то мальчишка со стрелой в одном глазу, с красным и блестящим лицом, шатался рядом какое-то время, а потом упал. Луис искал глазами Чалмерса, поскольку знал, что тот где-то рядом, наслаждается всем этим. Шестидесятилетний мужчина, сражающийся лучше любого двадцатилетнего парня.

Другая девчонка, которую Луис увидел, как только открыл глаза, прыгала вокруг, пытаясь уклониться от лезвий других женщин, прорубающих себе путь сквозь стаю охотников и убийц мистера Чалмерса. Ей неплохо это удавалось, но потом какая-то женщина с заточенным колом в руке - с таким, с которым обычно идут на вампира - схватила ее за волосы, поставила на одно колено и пронзила ей горло. Затем принялась обезглавливать ее.

Погляди, как ей это нравится! Отрубать голову маленькому ребенку! Луис, ты когда-нибудь видел у кого-нибудь на лице такое искреннее, неподдельное удовольствие? Такую сосредоточенность и уверенность в правильности совершаемого деяния?

Нет, раньше он никогда не видел ничего подобного. А если что-то еще и могло напугать его, и даже выбить из колеи, так это то, что эти люди больше не были людьми, даже отдаленно. Мужчины, женщины и даже дети стали игрушками.

Игрушками для развлечений.

Мясом.

Бойня продолжалась, и он был зрителем в первом ряду. И никогда, начиная с рассвета того, что люди называют цивилизацией, не было столь кровавого, столь дикого, столь жестокого столкновения.

Луис вскоре понял, что дети совершенно не могли противостоять этой новой армии мясников, которые, казалось, лезли из каждой тени, словно змеи, выскакивали из каждого куста и даже спрыгивали с деревьев. Первобытные, непристойные, античеловечные - именно такие определения вспыхивали у Луиса в его перегруженной голове - а еще, почему-то, пресмыкающиеся. Они подкрадывались к жертве, жадные до мяса питоны, гадюки, смертоносные гремучие змеи и клыкастые мамбы. И то, что они были покрыты не только застарелой кровью и грязью, но и безумной боевой раскраской-камуфляжем из красных и зеленых полос, лишь усиливало этот эффект.

Они были человеко-рептилиями.

Многие из них были вооружены луками и стрелами, чего Луис раньше еще не видел. У них были топоры и пики, самодельные копья, ножи и тому подобное. А еще они очень хорошо знали свое дело. Дети падали под ударами лезвий. И с них тут же срезались трофеи: уши, пальцы, скальпы, даже гениталии.

Луис пока оставался незамеченным, поэтому он решил, что сейчас самое время улизнуть.

Две женщины схватили какого-то мальчишку, разрезали ему рот, сделав ему кровавую клоунскую усмешку, и принялись отрезать язык.

Луис едва не налетел на них, но они не обратили на него особого внимания.

Он выдернул из спины какой-то девчонки мясницкий нож, и когда одна женщина попыталась схватить его, резанул ей по груди. Воздух заполнил дым от горящего дома, он висел над двором густым едким, туманом, вместе с кровавой взвесью. Повсюду лежали расчлененные, но еще подрагивающие тела. В сторону Луиса полз скальпированный мальчишка. Женщина, волокущая за собой собственные внутренности, схватила его за ноги. Другая выступила из мглы, держа в каждой руке по окровавленной отчлененной голове.

Луис перепрыгивал через трупы, уворачивался от дикарей с топорами и частями тел, скользил по залитой кровью траве и, наконец, споткнулся о чей-то торс.

Когда он снова поднялся на ноги, он перестал быть незаметным.

Его раскрыли.

Рядом стоял Фрэнк Чалмерс, огромный, лохматый, в окровавленном меховом жилете, будто вылезший из плиоценовой пещеры. Он держал в одной руке тесак, а в другой - серп. Луис ни на секунду не сомневался, что тот пришел убить его. Он раскачивался взад-вперед, будто под какую-то неслышимую мелодию, мышцы под кожей бугрились, а узловатые руки, сжимавшие оружие, будто жаждали его использовать.

Луис повернулся к нему лицом.

Он знал Фрэнка очень хорошо, но тот Фрэнк умер. Это был не Фрэнк.

Он чувствовал себя совершенно беспомощным со своим мясницким ножом перед эти ухмыляющимся здоровяком в боевой раскраске, который в свои шестьдесят оставался сгустком мышц, с кожей, как у аллигатора, покрытой порезами, шрамами, но, тем не менее, крепкой.

Чалмерс вскрикнул и бросился на Луиса.

Луис попытался увернуться, но вокруг столпилось слишком много дикарей. Серп едва не отхватил кончик его носа. А опустившийся почти одновременно тесак ударил по лезвию мясницкого ножа, выбил его у Луиса из руки, отчего та онемела почти до самого плечевого сустава.

Вот так легко это получилось у Фрэнка Чалмерса, Предводителя стаи.

Луис понимал, что теперь он у него в руках. Мысль о том, что, после всего, через что он прошел, его прикончит этот чокнутый сукин сын, была для него невыносимой. Когда Чалмерс снова двинулся на него, Луис отпрыгнул, перелетел через кого-то, нашел копье, сделанное из ручки метлы, и бросился на здоровяка.

Это было чистой воды самоубийство.

Но у него получилось.

Контратака захватила Чалмерса врасплох. Луис выиграл себе немного времени, и теперь мог либо нанести ему дерзкий удар, либо броситься бежать со всех ног. И в этот момент Чалмерсу в левую руку и ребра впились стрелы. Он вскрикнул и упал назад. Луис прыгнул на него и всадил ему копье в незащищенный живот. Надавил, что было силы, пока не почувствовал, что оно уткнулось во что-то, возможно, в кость, и накрепко там застряло.

Чалмерс закричал и взмахнул серпом.

Если б лезвие достало Луиса, то, возможно, рассекло бы ему лицо, но Чалмерс бил наотмашь и задел его незаостренным концом. И все же, удар получился очень сильным. Получивший по лицу Луис отлетел назад. И в следующее мгновение в ногу ему, чуть выше коленной чашечки, впилась стрела.

Он упал.

Ударившись о землю, покатился по мокрой от крови траве. И когда открыл глаза, Чалмерс исчез, а в месте, где, в ногу попала стрела, штанина джинсов пропиталась кровью.

И тут на него накатила боль.

Нелегко ему пришлось в эту ночь. Его тело уже получило свою долю страданий... но все было ничто по сравнению с этим. Сперва, когда он только упал, он почувствовал жжение от удара... но теперь пришла реальная боль. Нахлынула на него слепо и с полной силой. В ней не было ничего даже отдаленно щадящего. Она взорвалась у него в ноге, заставив его вскрикнуть. Внутри него будто что-то кувыркалось, когда одна волна боли за другой накатывали на него, разрывая все на своем пути.

И когда он, обливаясь теплым, кисло пахнущим потом, снова сумел оглядеться вокруг, то увидел приближающуюся к нему женщину. На кончике копья она несла человеческую голову...

86

Мейси придавила его к земле, но никто не вмешался.

Большая часть клана ушла с Охотницей на охоту, а оставшиеся не стали чинить препятствия. Мейси, с окровавленным ножом в одной руке, стояла над ним, мужчиной, изнасиловавшим ее. Когда-то, очень давно, Мейси Мерчант была очень застенчивой, оторванной от жизни девочкой, которая морщилась при одной мысли о том, чтобы прихлопнуть муху или наступить на паука. Но та Мейси умерла, как вымерли дикари, в которых превратились деградировавшие жители Земли.

Она смотрела, как мужчина истекает кровью, но этого было недостаточно.

Она подняла нож над головой и вонзила ему в живот. Струя горячей крови взбодрила ее, когда она обеими руками схватилась за рукоятку и с силой рванула вверх, потроша его, как форель.

Он умер, корчась в собственной крови и внутренностях, а Мейси хладнокровно наблюдала, как смерть забирает его. Она встала над трупом, разглядывая кровь на ноже и своих руках.

И принялась слизывать ее с пальцев, бесстрашная, с бушующей в ней первобытной памятью...

87

Луис наблюдал за приближающейся женщиной. Хотя в том, что это - женщина, он был не совсем уверен. На ней была свежесодранная человеческая кожа, а на шее - "шарф" из внутренностей. Двигаясь в его сторону, она бормотала что-то себе под нос хриплым, клокочущим голосом. В одной руке у нее было копье, с насаженной на острие головой мальчишки-подростка, а в другой - топор.

Кто это, черт возьми?

Это была женщина, голая, покрытая кровью и церемониальной краской. В спутанные волосы были вплетены кости, прутья и блестящие бусы. Лицо было настоящим кошмаром и походило на жуткую племенную маску. Кожа со рта была срезана в форме овала, так что были полностью видны запятнанные красным зубы, в нос была вставлена костяная пластина, а глаза походили на кровоточащие дыры.

Фрэнк Чалмерс был тем еще страшилищем... но это... Боже.

Она увидела его, выделила из толпы в струящемся лунном свете, и указала на него топором. Ее зубы разжались, и ночь прорезал высокий яростный вой.

Луис поднялся на ноги, что было нелегко из-за пульсирующей в ноге боли. Но он встал и неуклюже повернулся к ней лицом, сжимая в руке мясницкий нож.

Воительница бросилась на него, отбросив копье с головой в сторону. Она подскочила, размахивая топором, абсолютно безумная и исполненная первобытной ярости. Она походила на живую куклу вуду, сюрреалистическую версию ведьмы-каннибала.

Луис уклонился от топора и нанес удар ножом.

Но он был слишком медлительным, либо она, возможно, была слишком быстрой.

Он промахнулся, и когда попытался восстановить равновесие и повторить удар, она выбросила вперед ногу, ударив его в бок. Нога у него тут же подкосилась от боли, и он упал лицом в траву, голова у него кружилась, а из легких вырвался воздух.

Женщина прыгнула ему на спину, схватила горячей, сальной рукой за волосы и дернула голову назад, готовясь перерезать ему горло. По крайней мере, другого он и не ожидал. Вот только вместо лезвия он почувствовал зубы. Она схватила его за ухо и вцепилась в него зубами. Они были заточены, как кинжалы, и легко прошли сквозь хрящ. Боль заставила Луиса забыть про ногу. Он бился, но женщина не отпускала его, зажав между челюстей его окровавленное ухо. Он бросался то в одну сторону, то в другую. Выбив ее из равновесия, он резко двинул локтем назад и почувствовал, как тот врезался ей в лицо.

Это помогло.

Она сразу же вскочила, похожая в лунном свете на ухмыляющийся труп, зубы у нее блестели от свежей крови. Посмотрела на него своими жуткими лисьими глазами и издала утробный рык, от которого у Луиса дыбом встали волосы на спине.

- Сука! - крикнул он ей. - Вонючая гребаная сука!

Для нее эти слова, конечно же, ничего не значили, но сотворили чудеса с его адреналином и ненавистью. Женщина прыгнула на него, они столкнулись и стали отчаянно драться в траве, кататься в крови и вывалившихся внутренностях. Никакого оружия, лишь первобытная ярость и абсолютное отвращение цивилизованного человека к такой расовой деградации. Это было все равно, что драться со змеей. Женщина корчилась и извивалась с пластичной грацией, ее зубы впивались в него, ногти разрывали кожу.

Наконец, он снова отбросил ее.

Она встала на четвереньки лицом к нему, первобытная кровожадная тварь. Ее широко раскрытые глаза светились, словно две луны. От нее исходил смрад горячей мочи. А еще резкий, отвратительный мускусный запах, который выворачивал наизнанку.

Она могла с легкостью схватить какое-нибудь оружие, но не делала этого. Она собиралась убить его, как дикий зверь, когтями и зубами.

Луис не успел добраться до своего ножа, потому что она снова бросилась на него, и он встретил ее градом ударов, которые не произвели на нее никакого эффекта. Он сумел обойти ее сзади и сделать захват за шею. Оседлал ее, сопротивляющуюся, рычащую и царапающуюся. Она буквально ожила под ним, но он держал крепко, загибая ей голову назад с такой силой, которой от себя не ожидал.

Женщина потеряла равновесие и рухнула под его весом.

Он резко дернул ее голову назад, вцепившись пальцами в глаза, пока она не закричала. А он продолжал загибать ей голову, пока она не начала сипеть и хрипеть. Послышался хруст. Луис продолжал давить, пока не уткнулся лицом в ее сальное теплое горло. Пока не почувствовал псиный смрад грязного тела.

Он ощутил в ее шее какую-то пульсацию.

Не раздумывая, действуя, скорее, инстинктивно, он вонзил зубы ей в шею. Принялся кусать, грызть и рвать, пока та пульсирующая штука не вскрылась и не брызнула горячей соленой кровью ему в рот и лицо.

Но он не отпускал.

Продолжал жевать и рвать, пока женщина под ним не начала слабеть.

Он держал ее, пока она полностью не обмякла. Прошел, хромая фута три-четыре и упал в траву, исторгая рвоту, очищаясь от ее грязного привкуса.

Когда он снова поднялся на ноги, вокруг не было ничего, кроме разбросанных под лунным светом трупов. Охотники двинулись дальше...

88

Энджи настигла Предводителя.

Это было не сложно. После битвы между ее племенем и стаей Предводителя, у него осталось мало последователей. Большая часть его стаи была убита, ранена или разогнана. Теперь оставалось лишь отследить его по кровавому следу.

То, что он зашел так далеко, свидетельствовало о его силе.

Его жизненной силе.

Энджи почти три квартала шла по его следу, пока тот не оборвался здесь, у спортивной площадки за школой, где школьная футбольная команда "Дикие кошки" с блеском отыграла в сентябре.

Энджи, конечно же, ничего обо всем этом не знала.

Кровавый след привел Энджи к забору, она стала осторожно обходить его в поисках входа. Но ворота были заперты. На какое-то время она потеряла след, но затем учуяла запах его мочи под деревом. Энджи понюхала ее, чтобы понять его состояние. Моча имела слабый запах. Энджи учуяла в ней кровь, и затухающий запах гормонов, которые обычно выделяет здоровый, способный драться зверь.

Предводитель умирал.

Энджи нашла место, где он перебрался через забор. Повесив лук на плечо, она перелезла, тихо приземлившись на четвереньки.

Теперь на свежескошенной траве след было отследить несложно. Предводитель был тяжело ранен и обильно истекал кровью. Да, теперь она его видела. Шатаясь, он сделал несколько шагов, упал, поднялся, движимый лишь силой воли. За площадкой был лес, именно туда он и направлялся. Хотел умереть в лесу, где всегда рождались члены его рода.

В лунном свете его темная фигура отчетливо вырисовывалась на фоне поля.

Энджи вложила стрелу в лук, натянула тетиву, прицелилась в далекую фигуру. Стиснула зубы, медленно выдохнула и выстрелила. Предводитель вскрикнул, когда стрела вонзилась ему в спину.

Он повалился вперед, подергивая конечностями.

Ну же! Возьми свою добычу! Она - твоя!

Энджи бросилась вперед. Предводитель услышал ее приближение и попытался уползти. Но тщетно. Она встала над ним, разрисованная, окровавленная воительница, сделала глубокий вдох, чувствуя смерть своей жертвы и упиваясь ею, как может делать только охотник.

По внутренней стороне ее бедра текла менструальная кровь.

Энджи прыгнула на него, жестко приземлившись, и воздух со свистом вырвался у него из груди. Схватила торчащую у него в спине стрелу и выдернула. Предводитель застонал и попытался уползти. Она отпустила его. Когда он прополз пару футов, преградила ему путь, легонько ткнула стрелой, заставив повернуться. А когда он пополз в другую сторону, ткнула еще раз. Поиграла с ним немного, как любила делать со своими жертвами. Это забавляло ее. Игра с жертвой была древнейшей в мире формой прелюдии.

Предводитель перестал ползать и посмотрел на нее с нескрываемой ненавистью.

Он хрипло пыхтел. Выкашливал сгустки крови. Его меховой жилет был мокрым и блестящим от нее. Даже в ослабленном состоянии он оставался огромным и злым. То и дело высовывал язык из окровавленного рта и шмыгал носом.

Упав на колени, Энджи наблюдала за его агонией.

Он закрыл глаза... а затем с последним рывком и с жутким сдавленным гортанным ревом бросился на нее.

Застигнутая врасплох, Энджи полетела в траву.

Он прижал ее к земле, его глаза горели смертоносным огнем.

Энджи вытащила из ножен нож.

Она не стала драться.

Это сразу же остановило Предводителя. Он склонил голову на бок.

Энджи ударила его ножом по лицу, срезав полоску мяса от виска до челюсти. Он усилил давление на ее горло, и она вонзила нож ему в глазницу.

Он издал протяжный рык... и, исполненный страшной, первобытной ярости, атаковал снова. Изо рта у него потекла зловонная слюна. Из поврежденного глаза капала кровь. Затем, когда он попытался дотянуться до нее зубами, она по самую рукоять всадила лезвие мясницкого ножа ему в живот.

Жалобно заскулив, как затравленный щенок, Предводитель отпустил ее... а затем словно обезумел, принялся царапаться и кусаться.

Энджи тоже взвыла. То был атавистический боевой клич, вырвавшийся из забытого, запертого погреба человеческой истории.

И когда Энджи сделала это, когда клыки Предводителя вцепились ей в лицо, разрывая щеку, она дернула рукоятку торчащего из его живота ножа вверх, к грудине. Его внутренности, горячие, дымящиеся и скользкие вывалились на нее. Запах был ужасным, но при том... восхитительным и крайне бодрящим.

Энджи бросила труп Предводителя на землю и принялась резать и кромсать. Нож взлетал и опускался, кровь брызгала, мясо шинковалось. Энджи продолжала бить, пока полностью не изуродовала его тело, едва не отчленив голову от шеи.

Израненная, но живая, и будто наэлектризованная, Энджи издала оглушительный крик и вонзила нож в свою жертву. Затем вскрыла ему грудную клетку и вырезала сердце. Оно было горячим и пульсирующим. Энджи поднесла его ко рту, лизнула его, пробуя на вкус, желая отведать это упругое, мраморное мясо. Укусила его, содрогаясь и чувственно постанывая.

С дикой жадностью стала рвать его, пока ее лицо не покрылось кровью, кусочками плоти и горячим соком.

Упала обратно в траву, насыщенная, удовлетворенная, чувствуя, как сила Предводителя и его хитрость переходят к ней. Под убывающим оком луны, ночь была идеальной...

89

Охотница вернулась на место, которое помнила.

Это было логово.

Логово, которое она некогда делила с мужчиной. Но это было давно, ибо она не чувствовала там своего запаха. Она сразу же принялась метить место мочой, кровью и фекалиями, пока ее запах не проник повсюду. И те, кто осмелятся прийти сюда, поймут, почувствуют предостережение и опасность, и обратятся в бегство.

Она принесла мясо и разложила его по укромным уголкам, чтобы оно могло должным образом завялиться. Она засолила несколько шкур, принесла листья, прутья и хворост для гнезда. Затем притащила труп свежеубитого мужчины. Разложила коллекцию ножей, которую собрала. Ножей для соскоба и обвалки, для снятия шкур и для резки.

Когда мужчина вернется, он увидит эти вещи.

Почувствует на них ее запах.

Поймет, что это - его логово.

Приготовив все, Охотница снова удалилась в ночь. Горизонт уже становился цвета индиго. Солнце скоро встанет, и она знала, что мужчина вернется в логово. Должен вернуться. Его будет тянуть сюда, как и ее.

Охотница ушла в ночь.

За последней добычей, последним кровавым пиром, чтобы отблагодарить лунную богиню подношением мяса и смерти...

90

Наконец-то.

Луис нашел машину с ключами. Маленький "Форд Эскорт", пахнущий духами и сигаретным дымом. С тех пор как он покинул поле боя с гадким привкусом крови воительницы во рту, он проверил десятки машин. И это - первая, в которой были ключи. Его спасение. Он не знал, куда направляется, и здравый смысл подсказывал, что идти, на самом деле, некуда, и, тем не менее, он должен двигаться. Должен сбежать из первобытных джунглей Гринлона, и его разум отказывался думать, что будет дальше.

Он завел машину.

Та завелась без проблем.

Переключил передачу, отпустил сцепление и поехал по разоренным войной улицам родного города. Повсюду лежали обломки. Целые кварталы продолжали гореть. На улицах лежали тела. Некоторые висели на деревьях.

Он старался не думать об этом.

Не пытался понять, почему Гринлон стал лишь еще одним фрагментом головоломки, которая менее, чем за сутки полностью выпотрошила цивилизацию. Он включил радио, но оно было мертво. Электричество по всему Гринлону отсутствовало.

Да, наконец, мир стал освещаться только огнем.

Бессознательное генетическое побуждение уничтожит все, что мы создали, выпотрошит цивилизацию, истребит человечество, как крупный рогатый скот, потому что мы охвачены первобытными потребностями, и в нас бушует память рода…

Эрл Гулд.

Господи, Эрл Гулд.

Почему-то он забыл о нем, как начал забывать о многих вещах. Луис старался не думать об этом. Он проследовал по Провиденс-стрит до ее пересечения с рекой и повернул на Мэйн. Поехал по ней, зная, что с нее будет съезд на проселочную дорогу, которая выведет его к 421-ому шоссе. Но куда потом? Он не знал и не хотел спрашивать себя.

Солнце вскоре взойдет... и что оно увидит? Что осветит своим светом? Мир откатился к плейстоценовым временам, и все из-за какого-то гена. Микроскопическая химическая передача наследственности.

Луис не видел в этом смысла. Уже не видел.

Он коснулся кровавой корки на ноге, в том месте, куда попала стрела. Нужно быстрее позаботиться о ране, или начнется заражение.

Перед глазами у него мелькали лица - Мишель, Мейси, Дика Старлинга. Их было слишком много, и все они причиняли ему боль.

На выезде из города стоял знак, установленный сервисным клубом "Киванис": "ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ГРИНЛОН". Луис осветил его фарами. Кто-то насадил на знак человеческую голову. Очень подходяще.

Впереди виднелись темные фигуры.

Их было много.

Голые люди стояли посреди дороги, и машина неслась прямиком на них. Они деградировали так, что уже не понимали, что символизирует машина. Что это - движущийся механизм, способный их раздавить. Они стояли, словно олени, завороженные огнем фар. Луис сбавил скорость, понимая, что ему придется проехать прямо сквозь них. Эта идея была не такой отвратительной, какой могла показаться раньше, ибо он хотел убить их. Они олицетворяли все, что он теперь ненавидел.

Он посигналил пару раз, и они лишь двинулись вперед.

Они собирались атаковать машину.

Бросались на нее с топорами и копьями, молотками и пиками, и Бог знает с чем еще. И глаза у всех горели тем диким звериным огнем. Это были доисторические охотники, обнаружившие чудовище и собирающиеся его убить. Они собирались убить зверя, завалить мастодонта.

Луис остановил машину, пораженный тем, что видит.

Затем переключил передачу и нажал на педаль газа. Гребаные идиоты. Гребаные первобытные идиоты. Медвежьи шкуры, племена и каменные ножи. Уму непостижимо. Они бросились на машину, и он врезался в них, сбив троих и переехав четвертого. Но один ударил чем-то по машине, и окно с пассажирской стороны разбилось. "Форд" качнуло от удара, но он продолжил путь.

Слава богу, слава богу.

Черт.

Их было еще больше.

Сцена повторилась. Они атаковали машину. Луис сбил нескольких, одного подбросило от удара, и он врезался в лобовое стекло. Оно покрылось белой паутиной. Тело застряло в стекле, сквозь трещины текла кровь. К тому времени Луис уже не видел, куда едет. Он издал дикий крик, когда увидел, что они повсюду - голые люди толпились у обочины, стояли посреди дороги. Он сбил еще двоих или троих.

Руль крутился у него в руках.

Он закричал снова, когда машина попала под град камней, и тело, застрявшее в лобовом стекле, влетело в салон, когда заляпанное кровью безопасное стекло поддалось. Тело соскользнуло с приборной доски и упало ему прямо на колени. Он ударил по тормозам, пытаясь избавиться от истекающего кровью трупа. Машина заскользила по гравию, ее тряхнуло, закрутило, потом она попала в канаву и перевернулась на бок.

Луис слышал вдали их вой.

Он не пострадал.

Когда машина перевернулась, труп мужчины упал на заднее сиденье. Времени не было. Луис выбрался через окно с пассажирской стороны, где было выбито стекло. Поскользнулся и упал в канаву, где было фута три стоячей воды. Выбрался на травянистый берег. В свете восходящего солнца он видел раскинувшееся фермерское поле и пасущихся овец.

Хромая, он двинулся вперед, легкие болели, в горле першило.

Вокруг было еще темно, и он набрел прямиком на стаю дикарей. Они пришли сюда, на это поле за овцами. Все овцы были мертвы. Шкуры содраны. То, что он увидел, были не пасущиеся овцы, а дикари в заляпанных кровью овечьих шкурах.

Десятки их окружили его, и он, запнувшись об собственные ноги, упал в траву.

До него доносилось пение птиц. Хрюканье и кряхтение приближающихся дикарей. Вот и все. Они получили его. Не нужно больше бежать, не нужно больше прятаться, не нужно больше ничего. Но может, лучше разобраться уже со всем, - подумал он. Ибо, как долго можно бежать, если ты – последний человек на Земле, а монстры приближаются со всех сторон.

Лучше умереть, чем стать таким, как они.

Он смотрел, как они приближаются, и испытывал к ним абсолютное отвращение. Они вернулись к тем временам, когда люди были всего лишь грязными, лохматыми хищниками в шкурах, с ритуальными татуировками и пирсингом. Тварями, которые копались в горах костей и мастерили грубое оружие, лелеяли черепа своих предков и скальпы врагов, пели давно забытым языческим богам охоты, растили свое грязное потомство в тенистых, пахнущих мясом пещерах, где коптилась плоть - зверей и животных - над ритуальными кострами, освещавшими их сумрачный, злой мирок.

Нет, он не собирался превращаться в нечто подобное.

Когда они обступили его, стали дергать и царапать, он потерял сознание. Как же это было восхитительно, упасть головой во тьму, в забвение небытия. Даже они не смогут достать его здесь.

Он был в безопасности...

91

Когда он очнулся, солнце уже взошло.

Он остался цел.

Не был нарезан на куски или насажен на вертел.

Нога болела уже не так сильно, и он увидел, что на нее приложена грубая примочка из грязи, листьев и трав. Что бы это ни было, оно сработало.

Но он был не один.

Он лежал в траве, на него была наброшена зловонная овечья шкура. Рядом с ним лежала женщина, ее голая спина прижималась к его груди, а зад - к его промежности. Они всегда так спали, прильнув друг к другу...

Мишель.

Он был с Мишель, как бы безумно это не звучало. И он не смел пошевелиться, потому что это разбило бы фантазию, разрушило бы сон... Но потом он осознал, что это вовсе не сон. Он был с ней. Действительно, с ней. Она была живой, дышащей и теплой. Пахла кровью, черноземом и сырым мясом, но это все равно была Мишель, несмотря на раскрашенное тело.

Проглотив страх, он прижался к ней, позволил своим руками гладить ее гладкую загорелую плоть. Она ответила взаимностью. Отреагировала мгновенно, стала тереться об него задом. А когда у него встал, несмотря на жуткий запах, исходящий от нее - а, может, как раз из-за него - Луис подумал, что у него еще никогда не было столь мощной эрекции, возбуждения и полового влечения. Его буквально трясло. Кровь в венах кипела. Он протянул руку. Мишель застонала. Лежа у нее за спиной, он схватил ее за зад, затем приподнял ей одну ногу, чтобы войти в нее.

Она была уже мокрой.

Он яростно проник в нее, шлепнувшись бедрами об ягодицы, и она принялась кряхтеть и стонать от удовольствия, почти заглушая издаваемые им звуки. Он долбил ее, затем, не в силах больше терпеть, погрузился в нее, сжал ей ноги и, содрогаясь, кончил.

Потом отстранился, едва способный дышать.

Казалось, будто он излил из себя нечто большее, чем одну лишь сперму. Мишель обернулась и улыбнулась ему, оскалив окровавленные зубы. Она по-прежнему была ночным зверем, деградировавшим охотником. Ее темные волосы были сальными от жира, с вплетенными в них костями и бусами. Лицо по-прежнему было выкрашено в белый цвет, глаза, нос и губы обведены черным. Она была первобытной дикаркой, но все еще красивой. Возможно, ее красота даже усилилась, вернувшись к своей первозданной форме. Гибкая голодная кошка... но теперь уже послушная, а не смертельно опасная. Его жена, такая, какой она была всегда.

Мишель извлекла откуда-то кусок сырого мяса.

Предложила ему.

Нет, он не станет есть это мясо сырым. В противном случае, он будет не лучше их, а ему нельзя терять свою человечность. Нельзя. Но этот голод. Он проснулся у него в животе, грыз желудок. Луис чувствовал солоноватый запах крови и мяса, испещренного прожилками жира. У него потекли слюни.

Не делай этого. Пожалуйста, Луис, не делай этого. Ты сейчас на самом краю. В тебе активировался этот ген. Ты стоишь на краю гигантской черной ямы, а под тобой бурлит доисторическая тьма.

Не ешь это мясо.

Даже не пробуй.

Иначе ты уже не будешь человеком.

Ты будешь затянут в эту тьму.

В первобытную бездну…

Он выхватил мясо у нее из рук и вцепился в него зубами, постанывая от наслаждения. О, как же вкусно. Как восхитительно. Как приятно оно ощущалось на языке, когда заполняло соками его рот, заставляя почувствовать простую радость, неведомую ему прежде. Ту, которая давно отвергла его, но сейчас каким-то образом заполучила и сделала частью себя.

Мишель смотрела, как он ест.

Она улыбалась.

Закончив трапезу, он снова лег, прижался к ней и ту же почувствовал возбуждение. Его жена. Его самка. Мясо возбудило его, и теперь ему нужно овладеть ею, доминировать над ней. Он снова взял ее. Действовал грубо, причинял ей боль и наслаждался этим. Когда он вновь пролил семя, во рту у него была кровь, и он понял, что укусил Мишель за плечо.

Он закрыл глаза, удовлетворенный.

Его сны были простыми и приятными.

Когда Луис открыл глаза, он был один. Пробуждаясь, он стянул с себя овечью шкуру. Солнце стояло высоко в небе. Повсюду валялись брошенные овечьи шкуры, но людей видно не было. Голый, но не испытывающий стыда из-за этого, он поднялся на ноги и прислушался, пытаясь учуять опасность. Все ушли, и он остался один. Куда они делись?

Луис огляделся в поисках оружия. Чего-то, что можно взять в руку и чем можно убить. Ибо ему приснился сон первого человека, первобытного, изначального человека. И это был сон об оружии.

Солнце жгло его голую кожу, он искал то, чем можно ударить или пронзить. Потому что лишь тогда, с оружием в руке, он мог возвыситься над зверьми... быть не копающимся в земле поедателем корней, а человеком... человеком...

Эпилог 1

Луис бродил по улицам с костью в руке.

Похлопывал ее полукруглым концом по ладони, зная, что она может причинить повреждения, зная, что ей можно убивать врагов и добычу. И он знал, что человека судят по оружию, которое он носит с собой и по убитой им добыче.

Ему нужно найти девчонку. Пришло ее время.

Он покрыл себя речной грязью, чтобы врагам нелегко было заметить его. Смрад речного дна также мешал уловить его запах. Он знал эти вещи, не задумываясь о них. Они были неотъемлемой часть того, чем он являлся. Впечатались в основу его естества.

Он нашел то, что осталось от клана.

Что-то случилось. Все они спешно бежали и оставили его. Он нашел в реке сотни трупов. Столько, что он мог перейти реку, не замочив ноги. Он понял лишь, что они мертвы. Для него это мало что значило. Он не знал, что ген, который активировался в них, нашел свое воплощение в бездумной массовой миграции, в которой все - или почти все - бывшие жители города последовали зову дикой природы. Ушли в дикой спешке, топча и убивая друг друга. Каждый был охвачен необъяснимым желанием бежать, бежать и бежать, искать новые места кормления и гнездилища. Старые, раненные, слабые и больные очищались в процессе, их тела лежали повсюду. Другие продолжали бежать по полям и лесам, пока то, что было у них внутри, то, что толкало вперед, наконец, не иссякло.

И к тому времени в живых осталась лишь треть от их числа.

В ближайшие дни они перегруппируются и образуют племенные охотничьи отряды.

Луис не знал об этом. Такие вещи его не волновали. Он был заинтересован лишь в поиске пищи, крова, воды и, возможно, самки. Если у него будет первое, то появится и последнее. Ибо самки всегда появлялись, когда самец устраивал себе уютное логово.

Он шел по городу, помечая все мочой, чтобы другие чуяли его запах и запоминали.

Перешагивал через изувеченные трупы, рычал на объедающих их собак. Несколько людей копались в перевернутых мусорных баках. Он не обратил на них внимания. Ни на тех, что проходили мимо с отчетливой обезьяньей походкой. Отгоняя от лица мух, он видел лишь Гринлон, лежащий перед ним изуродованным, оскверненным трупом.

Следуя инстинктам и воспоминаниям, он нашел свой дом.

Стены были разрисованы дерьмом и кровью. В углу лежал труп и коллекция хороших ножей. Кто-то сделал из листьев, прутьев и ветвей уютное гнездо. Он будет спать в нем. Это будет его логово. Он чувствовал здесь какой-то очень знакомый запах. Запах женщины, с которой он лежал под овечьей шкурой. Она не волновала его.

Когда-то ее как-то звали, кожа у нее была гладкой, как шелк, а на вкус - сладкой, как мед...

Он стал изучать символы на стенах, нарисованные дерьмом и кровью. Почесал коросту на ноге, поразглядывал многочисленные раны, касаясь их и расковыривая до крови. Понюхал свои подмышки, промежность, полизал кончики пальцев и вспомнил про овечье поле. Он мало что помнил.

Девчонка.

Да, он помнил девчонку.

Она была молодой, зрелой и крепкой.

Она придет, да, он знал, что она придет. Возможно, даже сейчас она ищет его, как он искал ее на улицах. Он пометил своей мочой все столбы в городе. Его запах приведет ее сюда.

Почесывая зад, он стал что-то напевать. Поковырял в зубах, отыскивая застрявшие в них лакомые кусочки. Каждый напоминал ему о чем-то. Много не имело смысла. Он нашел под стулом кусок мяса. Он был старым, и его запах завораживал. Иногда, чем хуже что-то пахло, тем сильнее человеку хотелось поваляться в нем и попробовать его на вкус.

Он съел мясо, свернулся клубком в гнезде.

И уснул...

2

Он проснулся от запаха крови, богатого и насыщенного. Тот исходил от девчонки, стоящей над ним и смотрящей на него. Да, девчонки. Она нашла дорогу к нему. Он посмотрел на ее шоколадно-карие глаза, на округлости маленьких грудей, на бедра, на спутанные, цвета соломы волосы. Кожа у нее была покрыта засохшей кровью.

Он зарычал на нее.

Она облизнула пухлые губы, собрав языком слюну, и плюнула в него, чтобы он узнал ее запах. Он растер слюну между пальцев, понюхал ее, попробовал на вкус. Та была приятной и вкусной.

Это - девушка, которая жила в моем сердце. Она пришла сюда. Настало ее время.

Он поднялся на ноги и грубо обнял ее. Она принялась отбиваться и царапаться, и он бросил ее в гнездо. Помочился на нее, чтобы пометить своим запахом. Как только он сделал это, она приняла все, как есть, и прекратила сопротивление.

Он прыгнул на нее, зажал ей рот рукой, и она укусила ее. Он ударил ее, а она поцарапала его. Казалось, эта игра забавляла ее. Она смотрела на него, когда он раздвинул ей ноги и приготовился взять ее. Он проник в нее, и она ахнула, заскрипела зубами и зашипела на него. Именно об этом она мечтала, даже еще раньше, в те времена, которые она уже не помнила, она знала, что грезила об этом, хотела этого, чувствовала это в своей крови, пока это не стало частью ее. Жар, который начал кипеть еще раньше, но зажег ее только сейчас.

Пока он таранил ее, кряхтя и рыча, в глазах у нее промелькнул свет, и в этой кратковременной вспышке света был абсолютный ужас. Потому что это должно было быть совсем не так, о, боже милостивый, не так, не так не так... О, пожалуйста, Луис, это должно было быть совсем не так...

Но потом это прошло. Он долбил ее, а она корчилась от боли, зная, что сейчас они именно те, кем являлись. Что они слились в древнем танце страсти. Его руки обхватили ее шею, а ее ногти глубоко впились в его тело. Бежала кровь, вокруг парили крошечные черные точки, а в голове у нее кричал какой-то голос, пока не перешел в вой, атавистичный лай. Каждая клетка ее тела была наэлектризована первобытным половым влечением. Да, да, да, именно так, именно так, делай это быстрее, быстрее, убей меня, убей меня, убей меня...

КОНЕЦ

Локтионов А.В., перевод на русский язык

Content

Каррэн Тим Дьявол по соседству