Эмили Сувада

Эта смертельная спираль

Эдварду,

моему лучшему другу, моей любви,

моему вдохновению.

Ты самый яркий локус[1]

моего сердца.

Emily Suvada

This Mortal Coil

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Норицына О.Н., перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2019

Глава 1

В закатном небе полыхают огни, но дело не в облаках или пыли, а в переливающихся перьях странствующих голубей[2] с взломанным геном. Они парят в небе, словно живая картина импрессиониста, сливаясь в сверкающие оранжево-золотые дуги и водовороты. Их причудливые крики напоминают звон стекла, в которое бросили камешек, а движения невероятно синхронные, перекрывающие свет солнца.

Кодировщики-любители в Неваде восстановили ДНК давно вымершего голубя, а затем изменили ее, превратив невзрачную птицу во что-то неожиданное и привлекающее внимание. С острым как бритва кончиком клюва. Что-то, способное съесть все, что угодно. И меняющее цвет перьев одним движением, чтобы предупредить всю стаю об опасности.

За годы работы они создали голубей, которые превзошли своих предшественников. Они стали стройнее, умнее, свирепее.

И выглядят как языки пламени.

Я склоняюсь над перилами крыльца хижины, прижимаюсь бедрами к дереву и, прищурившись, смотрю в прицел папиной винтовки. Издалека стая кажется размытым цветным пятном, но благодаря прицелу и моему зрительному модулю, обостряющему зрение, я могу различить крылья и грудные клетки птиц.

– Давай, птенчик, – нажимая на курок, выдыхаю я.

Выстрел эхом отражается от гор, а воздух наполняется запахом пороха. Я сделала его сама, используя дешевую второсортную серу, которую измельчила до крупиц и набила в цоколь дротика с транквилизатором, чтобы сбить птицу, не убивая ее.

Даже с помощью зрительного модуля я не могу уследить за дротиком, который со свистом пронзает воздух. Свист настолько высок, что звуковые фильтры приравнивают скорость полета ко второй звуковой. А значит, я снова ошиблась в расчетах. Я отвожу взгляд, но слишком поздно: успеваю заметить, как дротик врезается в голубя, и вокруг рассыпаются пучки цветных перьев.

– Черт возьми, – я взрываюсь, отставляя винтовку в сторону и не потрудившись поставить ее на предохранитель.

Теперь ее можно использовать лишь как тринадцатикилограммовое пресс-папье, потому что у меня закончились патроны. Ну, если не считать того, что висит у меня на шее. Но он только для крайнего случая.

Мертвая птица камнем летит вниз и приземляется на скалистый берег крошечного одинокого озера неподалеку от хижины. Стая мгновенно меняет курс, и тут же раздается пронзительный предупреждающий крик, который отражается эхом от крутых горных склонов, напоминая автоматную очередь.

– Да знаю, знаю, – бормочу я.

Стая яростно разлетается в стороны, а их оперение становится малиновым, предупреждая об атаке. Но я не хотела причинять птице боль. Она должна была стать подарком. Мне хотелось, чтобы у соседки Агнес появилась компания, поэтому собиралась подарить ей маленького питомца с измененными генами. Но теперь придется хоронить птицу, потому что, черт побери, я не собираюсь ее есть. Мало кто ест мясо после вспышки.

За последние два года мы узнали то, чем не могли пренебречь: животные очень похожи на людей.

Деревянные перила крыльца скрипят, когда я перепрыгиваю через них, чтобы пересечь двор и отправиться к комку перьев у озера. Ветер заигрывает с травой, выросшей по колено, рисует рябь на воде, подхватывает крики голубей и смешивает вечерний холод с ярким, насыщенным ароматом леса.

Здесь дикие места. Эта уединенная долина, расположенная в глубине Блэк-Хилс, последние три года считалась моим домом и убежищем от вспышки. Озеро со всех сторон окружают горы, заросшие лесом, а моя ветхая бревенчатая хижина стоит всего в нескольких минутах ходьбы от берега. Она так хорошо укрыта от глаз, что вы вряд ли ее найдете, если не знаете, где она находится, но при этом от нее легко добраться до города даже на велосипеде. Учитывая происходящее, это прекрасное место, чтобы пережить апокалипсис, если не учитывать единственный недостаток: отсутствие хорошей связи.

– Привет, Рысь. Это… Агнес…

Я склоняю голову, когда старушечий голос Агнес, сопровождаемый треском, раздается в моих ушах через подкожный коммуникатор. Она связывается со мной почти каждый день, но предпочитает не писать, а звонить, даже если мне ее плохо слышно. Я закрываю глаза, чтобы мысленно переключиться на текстовый интерфейс для отправки сообщений, но ее голос вновь прорывается вместе с помехами.

– Срочно… опасность…

Ее голос стихает. Даже помех не слышно.

Я кружусь на месте, затем взлетаю вверх по склону горы.

– Агнес? – кричу я.

Чертовы русские спутники. Им уже лет сто, но это все, что у нас есть, с тех пор как «Картакс» захватил все остальные коммуникации на планете. Мой коммуникатор хорошо принимает текстовые сообщения в хижине, но каждый раз, когда мне хочется с кем-то поговорить, приходится бежать почти километр в гору.

Вновь раздаются помехи.

– …слышишь меня… Рысь?

– Держись! – кричу я, мчась по скалистому склону.

Тропинка, петляющая между деревьями, все еще влажная после вчерашнего дождя. Соскальзывая и пытаясь сохранять равновесие, я мчусь вверх.

Агнес может быть ранена. И сейчас она в полном одиночестве. Старушка – крепкий орешек, к тому же вооружена, но в этом мире есть вещи, с которыми и ей не справиться. Вещи, от которых нельзя вылечиться.

– Я почти добралась! – кричу я, заставляя себя сделать последний рывок.

Я вылетаю на поляну на самой вершине и сгибаюсь пополам.

– Агнес? Ты в порядке? Ты слышишь меня?

В ушах тишина, нарушаемая лишь эхом от передачи звука спутником, а затем вновь раздается голос Агнес.

– Я в порядке, Рысь. Не думала, что напугаю тебя.

Я падаю на колени в траву, пытаясь отдышаться.

– У меня чуть сердечный приступ не случился.

– Прости. Но зато теперь я знаю, как заставить тебя отвечать на звонки.

Я закатываю глаза и убираю с лица мокрые от пота волосы.

– Что такого срочного?

– Ты на своем холме?

– Ну, теперь да.

Она хихикает, и ее голос прерывается помехами.

– Мне только что позвонил один из местных жителей. Они заметили джип в твоем районе. Черную громадину. Ты видишь что-нибудь оттуда?

Я поднимаюсь на ноги и осматриваю лес. Отсюда в ясный день можно видеть местность на многие километры вокруг. Передо мной раскинулись гранитные скалы Блэк-Хилс, окутанные соснами, усеянные озерами и паутиной дорог, укрытых листвой. Еще два года назад шоссе на восток в темное время постоянно освещалось фарами проезжающих автомобилей, по небу летали самолеты в Рапид-Сити, а сквозь деревья виднелся свет от окон домов. Но сейчас холмы лежат в темноте, а шоссе кажется пустой черной полосой.

Дома заколочены, земля в воронках. Меня тошнит от одного этого вида, но только здесь у меня отлично ловит приемник.

– Не вижу никаких фар, – бормочу я. – Возможно, они используют тепловизоры. Ты уверена, что это был джип?

– Мне сказали, что он выглядел совершенно новым. Должно быть, это «Картакс».

Волосы зашевелились у меня на затылке. Я никогда раньше не видела здесь джипов. Обычно войска «Картакса» разъезжают на замаскированных грузовиках и посылают свистящие беспилотники для воздушной поддержки. Я снова осматриваю лес, напрягая зрительный модуль, пока глаза не начинают болеть.

– Я тебе звонила, – говорит Агнес. – Несколько раз за последние пару дней.

– Я торчала в лаборатории, – осматривая дороги, бормочу я. – Пытаюсь сделать порох.

– Звучит не очень безопасно.

Я усмехаюсь и провожу пальцами по чувствительной, недавно наращённой коже на ладонях.

– Ну, случилась парочка взрывов. Но ничего масштабного, с чем бы не справились мои модули.

Агнес щелкает языком.

– Рысь. Когда ты ела в последний раз?

– Ну… вчера?

– А у тебя есть чистая одежда?

Я смотрю на грязные свитер и джинсы.

– Ну…

– Немедленно приезжай ко мне, юная леди. Мне не нравится этот джип, к тому же тебе пора выбраться из этой богом забытой лаборатории хотя бы на ночь. Езжай прямо сейчас, слышишь?

Я сдерживаю смех, готовый вырваться в ответ на ее слова.

– Хорошо, Яя. Скоро буду у тебя.

– Черт побери, конечно, будешь. И захвати с собой грязную одежду.

Связь шипит и со щелчком затихает, а я продолжаю стоять с улыбкой на лице. На самом деле Агнес не моя YaYa[3], но ведет себя именно так. У нас разные ДНК, но мы разделяем еду и слезы, а с момента вспышки только это и имеет значение. Иногда мне кажется, что мы все еще живы только потому, что не хотим оставлять друг друга в одиночестве.

Я потягиваюсь и осматриваю лес в последний раз, прежде чем отключить зрительный модуль. Вшитая в предплечье панель, питающая все мои примочки, сжирает несколько сотен килокалорий в день даже в автономном режиме, а стол у меня не ломится от еды. Взгляд затуманивается, пока привыкают глаза, поэтому я только через секунду понимаю, что на горизонте появились клубы газа, которых там раньше не было.

– Ой-ой.

Я замираю, отсчитывая секунды, пока до меня донесется звук взрыва. Дымка поднимается вверх, а потом начинает расползаться по небу, как огромный гриб. Стая голубей разбивается на обезумевшие, испуганные вихри, которые уносятся от образовавшегося облака. Через пятнадцать секунд я слышу хлопок, а значит, эпицентр находится примерно в пяти километрах. Слишком далеко, чтобы рассмотреть детали, но мне кажется, что у облака бледно-розовый оттенок.

Как у человеческого тела, когда его клетки лопаются, выпуская в воздух туман.

Облако гидры.

Живот тут же сводит. Если ветер дует в мою сторону, то облако может меня убить. Хватит и одной секунды. Один глубокий вдох кружащих в воздухе частиц вируса, и он проникнет в каждую клетку. Тело охватит жар, запуская инкубационный период, а через две недели оно взорвется, как граната, заражая всех в радиусе полутора километров.

От него нет лекарства, нет лечения. Можно лишь поддерживать иммунитет, но последнюю дозу я приняла целых двадцать шесть дней назад.

– Это… Рядом с тобой? – доносится сквозь помехи голос Агнес.

Я закрываю глаза и посылаю мысленную команду коммуникатору, чтобы переключить его в текстовый режим. Он медлительнее – мне приходится сосредотачиваться на каждом слове, – зато не нужен четкий сигнал.

«Пять километров. Дует на восток. Маловероятно, что я попаду в радиус», – посылаю я.

«Тащись сюда скорее», – отвечает она.

«Уже иду».

И ей не нужно повторять дважды.

Вернувшись к тропе, я останавливаюсь и смотрю на облако. Оно вдвое больше тех, что я видела во время вспышки два года назад. Вирус прогрессирует, а взрывы становятся сильнее. Если они и дальше будут расти, то скоро не будет смысла искать укрытие.

Я отбрасываю эту мысль и сбегаю с горы, пытаясь не вляпаться в грязь. Нет смысла паниковать из-за облака, которое так далеко, но трудно успокоиться, зная, что мой иммунитет ослаблен.

Я добегаю до деревьев и оглядываюсь назад, успокаивая себя тем, что облако далеко, и мне ничего не грозит. Я доберусь до Агнес, и она, как всегда, накормит меня чечевицей и отвратительными леденцами с лакрицей, которые делает сама. Мы растопим ее дровяную печь и поиграем в карты. Так просто. И легко. Но как только среди деревьев появляется хижина, я чувствую еще один взрыв и резко останавливаюсь.

Второе устрашающее розовое облако взмывает вверх, взметая листья. Оно так близко, что я даже забываю отсчитать секунды до звука. Дымка клубится в воздухе, как живое ворочающееся существо, пробирающееся сквозь лес и пугающее голубей. Ветер уносит ее от меня, но он может измениться в любое мгновение.

Это облако слишком близко. Нужно уносить отсюда ноги.

Имя Агнес всплывает у меня перед глазами, когда я мчусь с горы.

«Второй взрыв».

«ЗНАЮ», – отвечаю я, скользя к подножию холма.

«Не нравится мне это, рысь. Не стоило допускать ослабления иммунитета», – пишет она.

Мне нечего ответить, потому что она права; я поступила опрометчиво, когда перестала принимать дозы. Но у меня имелась на это причина, вот только сейчас я чувствую, как горят щеки от сознания своей глупости.

Перепрыгнув ступени, я приземляюсь на крыльцо хижины, хватаю рюкзак, нож и поднимаю винтовку, но тут же бросаю ее обратно. Мертвый груз. Я мчусь к велосипеду, старому BMX с поржавевшей рамой, который может проехать по лесным тропам. Затем перекидываю рюкзак через плечо, засовываю нож за пояс и вытаскиваю велосипед из кустов, где обычно его прячу. Я уже вцепилась в руль и перекинула ногу через раму, когда уловила звуковым модулем то, что заставило меня пригнуться к раме.

Шорох. Очень близко. Без звукового модуля я бы ничего не услышала, но благодаря ему могу разобрать медленные, тяжелые шаги. Кто-то, шатаясь, идет по лесу. Так двигаются зараженные люди.

Они прямо за мной, за деревьями, и приближаются.

– О черт, – выдыхаю я, чувствуя, как дрожат руки.

«Они рядом со мной», – посылаю я сообщение Агнес. Мысли так быстро проносятся в голове, что я едва могу сосредоточиться на словах.

«ПРЯЧЬСЯ», – отвечает она.

Это сообщение настолько не похоже на нее, настолько безумно и необычно, что я даже не раздумываю. А просто бросаю велосипед и бегу.

Хижина слишком далеко, но рядом с озером есть ива, и я взбираюсь на нее, царапая о кору недавно исцеленные ладони. Отталкиваясь ногами и цепляясь за дерево, я на чистом адреналине за считаные секунды взлетаю наверх. И как только устраиваюсь там, из кустов выбирается человек. Его запах доносится до меня в то же мгновение, когда человек заваливается в озеро.

Без сомнения, это дурманщик. Он падает на колени в мелководье, с трудом вдыхая влажный воздух. Он очень тяжело ранен. По его рукам из многочисленных ран и следов укусов, покрывающих кожу, стекают алые реки. Похоже, на него напала толпа. Сквозь дыру в щеке видны зубы, глаза опухли, а от ушей остались одни хрящи.

Он истекает кровью и дрожит от лихорадки. А значит, точно заражен. Уже наступила вторая стадия, и до взрыва, скорее всего, остался день. Даже зажав пальцами нос, я все еще чувствую его запах, и от этого тело начинает дрожать.

Нет ничего лучше запаха инфекции. Ни вонь, ни духи не скроют резкого серного дурмана, который источает кожа жертвы гидры. Некоторые сравнивают его с запахом горящего пластика или воздуха после удара молнии. А мне всегда казалось, что зараженные пахнут горячими источниками, на которых я бывала в детстве. Но каким бы ни было сравнение, поразмышлять над этим не получится, потому что как только вы вдыхаете этот запах, он тут же окутывает вас.

И это еще не все.

Я стискиваю зубы, пытаясь побороть собственное тело. И неосознанно впиваюсь в кору скрюченными пальцами. Его запах не повредит мне – дурманщики заразны только когда взорвутся, – но он опаляет разум, вызывая реакции, которые невозможно контролировать. Даже дыша через рот, я чувствую, как он нашептывает мне из глубин словно проклятие. Он хочет, чтобы я схватила заточенный нож и вылезла из укрытия.

Чтобы высвободить монстра, который просыпается во мне, как только я ощущаю малейшее дуновение инфекции.

Но я не хочу поддаваться. Поэтому крепко стискиваю ветку, качаю головой и включаю связь.

«На… дереве… над ним», – пишу я Агнес.

Мужчина пытается встать, но он слишком слаб. Он со стоном падает на колени. Ветер подхватывает его запах и несет к дереву, обрушивая на меня словно удар.

«Ты должна это сделать», – отвечает Агнес.

Я моргаю, не в силах что-либо написать. Тело дрожит, перед глазами все расплывается.

«У тебя нет выбора, рысь. Это единственный способ».

«Нет», – пишу я, но затем удаляю, потому что знаю – она права.

Или потому, что запах уже схватил меня за горло, уничтожил самоконтроль. Но как бы там ни было, в полутора километрах от меня висит облако, и есть только один способ выбраться отсюда живой. Мне нужно повысить иммунитет или я умру. Все просто. Поэтому я вынимаю нож, чувствуя, как сводит живот от осознания того, что мне придется сделать.

Человек начинает плакать, не обращая на меня внимания. Кровь, струящаяся из укусов на его коже, образует алые вихри в прозрачной воде озера. Один кусок его плоти, проглоченный в ближайшие несколько минут, даст мне иммунитет от вируса на следующие две недели. Это самая ужасная сторона вируса гидры: она вынуждает здоровых людей есть больных. Охотиться, убивать и питаться друг другом, чтобы спасти себя. Природа создала эту чуму как обоюдоострый меч: либо болезнь забирает вашу жизнь, либо человечность.

Уставившись на человека, я переступаю с ноги на ногу на ветке и стискиваю нож так, что белеют костяшки. Второй рукой я все так же зажимаю нос, в отчаянной попытке сдержать запах и хоть еще мгновение сопротивляться ему. Коммуникатор шипит в ушах. Агнес знает меня достаточно хорошо, поэтому догадывается, что я колеблюсь, поэтому пытается дозвониться до меня, крича, что человек все равно умрет, и ему бы хотелось, чтобы это произошло.

Но я не хочу ничего слышать. Не хочу оправдывать его убийство, продолжать круг смерти. Вот почему я перестала принимать дозы, и мой иммунитет ослаб. Я просто хотела несколько драгоценных недель наслаждаться жизнью без чьей-то крови, несущейся в моих венах. Хотела удержать монстра взаперти, подавить свои инстинкты.

Но голод усиливается.

Руки трясутся, а резкий, серный запах дурманщика вгрызается в мои легкие. Это неврологическая реакция. Дурман будет вбиваться в голову, как таран, пока у меня не закончатся силы сопротивляться.

И когда я наконец убираю руку от лица, позволяя запаху наполнить легкие, это как первый вдох.

На мгновение меня захлестывает эйфория свободы и невесомости, как бывает на американских горках перед тем, как помчаться вниз.

Но затем следует удар. Шок. Мышцы пронзает тайфун ярости, я скалю зубы и рычу.

Взгляд замирает на человеке подо мной, рука сжимает нож.

Мир окрашивается в алые цвета, и я отдаюсь силе гравитации.

Глава 2

Двумя годами ранее

– Выглядит забавно, – говорит Дакс. – Что ты задумала, принцесса?

– Если ты еще раз так меня назовешь, я тебя застрелю.

Надо мной раскинулось чистое, лазурно-голубое небо, на котором ярко светит солнце, отражаясь от перьев стаи странствующих голубей. Они мерцают белым и золотым, пока птицы кружатся и петляют в воздухе, наполняя его своими странными пронзительными криками. Я стою на крыльце хижины и уже минут пять целюсь в них из папиной винтовки, не в силах спустить курок.

– Знаешь, принцесса, ты неправильно ее держишь.

Я издаю стон и поворачиваюсь, и ствол винтовки оказывается нацелен в грудь Дакса. Он тут же хватается за него и предохранитель щелкает.

– Ладно, – говорит он. – Думаю, следует запомнить, что Агатта не бросает слов на ветер.

– Прости, – резко отвечаю я, уставившись на винтовку. – Я… Я не думала.

– Не думала? Как будто это впервые.

Он прислоняет винтовку к стене хижины и скрещивает руки на груди, одаряя озорной улыбкой, от которой у меня всегда учащается сердцебиение.

Дакс – папин лаборант, и живет в нашей хижине с тех пор, как появился тут, умоляя о возможности поработать с великим доктором Лакланом Агаттой. Ему всего семнадцать, и он на два года старше меня, так что у него не было ни рекомендаций, ни степени, но Дакс из тех, от кого невозможно отделаться.

А еще именно он написал алгоритм от гепатита, который, по словам папы, содержал один из красивейших фрагментов кода, который он когда-либо видел.

– У меня возникли проблемы с генкитом, – приближаясь ко мне, говорит он. – Кто-то перепрограммировал его, и как только я начинаю вбивать команды, на экране появляется видео с морскими свинками.

– Что? – спрашиваю я, прислонившись спиной к перилам. – Как странно.

– Да, – подтверждает он и подходит так близко, что я чувствую его дыхание на своей коже. – Кажется, у кого-то свое мнение о моих способностях в кодировании. Не очень лестное. Кто-то предложил сохранить мою работу в папку «/никакого/прогресса».

Я сдерживаю улыбку.

– Умные морские свинки.

– Действительно. – Он отходит и смотрит на винтовку. – Решила немного поохотиться?

Я пожимаю плечами:

– Пыталась отвлечься от конца света.

Об этом говорили на каждом канале. Каждый час появлялись сообщения о новых зараженных и прокручивались повторы видео с нулевым пациентом, который, запрокинув голову, разлетелся на куски, а из его тела вырвалось розовое облако и разнеслось по улицам Пунта-Аренас.

– Понятно, – кивнув с серьезным видом, говорит Дакс. – И ты решила выместить все это на голубях? Что ж, это справедливо. Мне никогда не нравились их маленькие глазки.

Я не могу сдержать улыбку.

– Я пыталась получить образец ДНК. Кажется, эта стая из нового штамма[4]. Думаю, в их коде может быть последняя часть стихотворения.

Скорее даже не стихотворения, а сонета. У меня уже есть три четверостишия, и я жду последний отрывок четыре месяца.

– Ага, – говорит он и хватает винтовку. – Значит, нам нельзя терять время. И у нас есть несколько птиц, чтобы в них пострелять.

Когда голуби впервые появились в небе полгода назад, папа подстрелил одного из них, чтобы взглянуть на ДНК. Их гены оказались искусно закодированы, за исключением крошечного участка, который оказался выполнен настолько ужасно, что, казалось, вообще не имел никакого смысла. Папа назвал это чушью, но она не вылезала у меня из головы, поэтому я взяла образец для анализа и пропустила через свой портативный секвенсор[5], а затем загрузила в мой верный генкит. Но ни один из встроенных алгоритмов поиска не смог обнаружить шаблон, пока я наконец по собственной прихоти не перевела отрывок сначала в двоичный код, затем в ASCII[6], а затем и в алфавитно-цифровую последовательность.

И только тогда я поняла его смысл. Это оказался не кусок генетического кода, а послание. В странном участке с азотистыми основаниями G, T, C и A[7] скрывалось стихотворение.

И в этом прелесть гентеха – науки о генетическом кодировании. Вы можете запутаться в мелочах, но как только шагнете назад, то увидите общую картину, которая проступит, как солнечные лучи сквозь облака. А когда расшифровываете генетический код, заключенный в пере или клетке, то чувствуете себя так, словно читаете стихи, написанные богом.

К сожалению, стихотворение «Голуби» писали любители-генетики, и оно оказалось не лучшим из тех, что я когда-либо читала, но мне все равно было интересно, чем оно закончится.

– Одного или двух? Большого или маленького?

Прищурившись, Дакс смотрит в прицел винтовки на кружащуюся в небе стаю птиц. Его красные волосы до плеч собраны в низкий хвост, но несколько свободных прядок падают на лицо. Одна из них совершенно белая, и это скорее хвастовство своим мастерством кодирования, чем дань моде. Поменять цвет волос легко, но для того, чтобы изменить только одну прядь, нужно быть мастером кодировки.

Я скрещиваю руки на груди, глядя на птиц.

– Ты действительно думаешь, что сможешь попасть в одну из них?

– Я знаю, что смогу.

Я закатываю глаза, хотя и понимаю, что он, вероятно, прав. Его зрительные модули одни из самых современных наряду с другими алгоритмами, которые размещены в панели на его руке. Она длиной от запястья до локтя и прикрыта тонким слоем нанокодированного силикона, сквозь который просвечивает полоска кобальтовых светодиодов. Внутри панели крошечные процессоры запускают коды гентеха, собранные в отдельные алгоритмы, изменяющие ДНК и тело Дакса. Эти алгоритмы управляют всем, от имплантированных модулей органов чувств до обмена веществ и белой пряди в волосах.

Раньше компьютеры, которые могли проводить манипуляции с ДНК, занимали целую комнату, но сейчас они стали настолько маленькими, что их можно спрятать в теле. Панель гентеха – идеальное сочетание технических средств, программного обеспечения и человеческого мозга, генерирующее постоянные потоки алгоритмически созданных нанитов[8]. Они перемещаются по сети кабелей внутри тела, а затем проникают в клетки, разрушая старые структуры ДНК и искусственно создавая новые. Гентех отращивает сеть и кабели, как тело отращивает кости, или как он может отрастить кудрявые волосы, даже если человек родился с прямыми. Почти у всех такая панель появляется с рождением, чтобы расти вместе с владельцем, и у большинства людей на них сотни, даже тысячи алгоритмов.

На моем запястье всего шесть таких светодиодов. Из-за гипергенеза, аллергии на нанитов, которые управляются большинством кодов гентеха, панель в моей руке не больше прославленного сотового телефона. У меня есть стандартный исцеляющий модуль, модуль органов чувств и глючный двенадцатикилобайтный коммуникатор, который лично закодировал для меня папа. Но если загрузить в нее что-нибудь еще, хоть самый простейший алгоритм, наниты разорвут мои клетки, и я умру за несколько часов.

Это и правда иронично. Я дочь величайшего в мире кодировщика гентеха, но никогда не смогу испробовать большую часть его разработок.

Дакс нажимает на курок. Раздается выстрел, и перья разлетаются в воздухе. Одна птица описывает дугу. А затем падает на землю. Он опускает винтовку, прислоняет ее к хижине и выгибает бровь.

– Ну что, кто первый закончит стихотворение?

У меня отваливается челюсть.

– Нет, это мой проект. Ты не можешь его закончить. Это несправедливо.

Он перепрыгивает через перила и с кошачьей грацией приземляется на траву, а затем, склонив голову, улыбается мне.

– Жизнь несправедлива, принцесса.

– Ах ты, – выдыхаю я, похрустывая костяшками пальцев. – Ты об этом пожалеешь.

Я сбегаю по ступенькам крыльца и несусь по траве, чувствуя, как длинные волосы развеваются за спиной, а затем сворачиваю налево, когда Дакс пытается преградить мне путь. Он сильнее, но я быстрее, поэтому, обогнав его, первая влетаю на галечный пляж и хватаю птицу вытянутой рукой.

Но оказалось, что я недостаточно быстрая. Потому что через секунду Дакс врезается в меня, валит на землю и вырывает голубя у меня из рук. Я переворачиваюсь на живот и вскакиваю, как раз вовремя, чтобы схватить его за волосы. А затем со всей силой дергаю обратно. Он кричит, бросает птицу и с обезумевшим взглядом поворачивается ко мне.

Еще несколько секунд назад мы были двумя кодировщиками, обсуждающими ДНК, а теперь, как волки, кружим вокруг друг друга и сражаемся за то, что нам даже не нужно. Птица не имеет значения. Из любого пера, валяющегося на земле, можно извлечь ДНК, но дело уже не в голубе или стихотворении. А в нас с Даксом. В напряжении, которое нарастало между нами с тех пор, как он поцеловал меня на прошлой неделе, когда папы не было дома. Мы так и не поговорили об этом. И я пытаюсь притворяться, что ничего не произошло, потому что сильно боюсь, что мой гиперзаботливый папа узнает об этом и уволит Дакса. Всю неделю мы пытались работать вместе и игнорировать электрическое потрескивание между нами, словно мы два оголенных провода, с которых в любую минуту может сорваться искра.

Я перевожу взгляд на голубя. Но стоит мне дернуться к нему, как Дакс обхватывает рукой мою талию и приподнимает меня. Сердце начинает колотиться, как только наши тела соприкасаются, и я чувствую спиной его грудь. Но его ноги скользят, и, покачнувшись, мы наконец падаем в озеро.

– Дакс, нет! – вскрикиваю я и вырываюсь у него из рук, а затем убираю мокрые волосы с лица.

Он в ответ смеется. И запрокидывает голову, посылая дугу из капель и брызг.

– Да не нужна мне эта чертова птица.

– Тогда почему ты начал это? Как мы теперь объясним это папе?

Дакс улыбается:

– Послушай. Он все знает, принцесса. Мы поговорили, и он не против, хотя и упомянул, что некоторые вещи ценишь больше, когда их ждешь.

– Ты издеваешься? – чуть не задохнувшись от возмущения, спрашиваю я.

– Нет. Может, все дело в апокалипсисе, а может, и нет, но я получил одобрение Агатты. Думаю, ты догадываешься, что как только мы поженимся, я возьму твою фамилию, а нашего первенца мы назовем Лаклан, в честь твоего отца. Конечно, если это окажется девочка, это имя ее не сильно обрадует, но, надеюсь, она поймет и…

– Катарина!

Мы оборачиваемся на голос и видим папу в дверях хижины.

Я смотрю на Дакса и вижу, как он бледнеет. Желудок сводит. Он лгал. Он не разговаривал с папой и не получал его одобрения, а значит, мы оба трупы. Мне пятнадцать. Наше поведение безрассудно. Мне следовало догадаться, что не стоит этого допускать, ведь теперь все разрушится.

Папа выгонит Дакса. А меня отправит в интернат. Самое яркое и счастливое время в моей жизни закончится, так и не начавшись.

– Идите сюда оба, немедленно! – кричит папа.

– Мы просто… Подстрелили голубя… – оправдываюсь я. – Стихотворение…

– Знаю, – отмахивается папа. – Забудь про чертову птицу и иди сюда.

Мы с Даксом обмениваемся напряженными взглядами, направляясь в хижину. Папа ругается, только когда злится, но не похоже, что он злится на нас. Дакс прыгает то на одной, то на другой ноге, чтобы стащить кроссовки. Я в это время стягиваю мокрый свитер и бросаю его на крыльцо.

Папа стоит посреди гостиной в идеально отглаженном лабораторном халате и смотрит на стены. Только на самом деле он не видит их. И даже не замечает, что мы вошли. Он вернулся в виртуальную реальность и просматривает какую-то информацию. Изображения передаются с его панели по оптоволоконным кабелям прямо в зрительный нерв. А мозгу без разницы, как их получать, поэтому то, что он видит глазами, и данные с панели сливаются, создавая единый образ. Когда папа смотрит на стену, он видит экран, на котором появляется видео, изображения или прокручивающийся поток заголовков.

Или что-то, полностью закрывающее вид. Пляж. Звезды. Благодаря панели он может выбраться из хижины и погрузиться в визуализированный мир. По крайней мере, мне так говорят. Я никогда не пробовала что-то подобное. Единственная видеокарта, которая совместима с моей панелью, слишком слабая, чтобы передавать VR[9]. Все, что у меня есть – это древний процессор, способный запускать простые зрительные модули и рисовать несколько строк текста у меня перед глазами. Этого достаточно, чтобы я могла отправлять сообщения через коммуникатор, но не хватит, чтобы посмотреть фильм, поиграть во что-нибудь или даже перекодировать ДНК, как делают это все кодировщики в мире.

Один рукав папиного лабораторного халата подвернут до локтя, и на его предплечье закреплена криптоманжета. Это тонкая хромированная пластина, шифрующая передачи с коммуникатора в его панели, которую он надевает только во время важных звонков, чтобы защититься от прослушки «Картакса».

Я смотрю на манжету и чувствую, как подступает тошнота. Папа не сердился на Дакса или меня. Он говорил с кем-то о вспышке. И что бы он ни услышал, его практически трясло.

– Что происходит?

Я коснулась его локтя, чтобы он понял, что мы пришли. У него стеклянный взгляд, а значит, он, скорее всего, полностью погружен в VR.

– Вирус пронесся по Никарагуа, – говорит он. – И добрался до Северной Америки, теперь его уже ничего не остановит. Они планируют нанести авиаудары.

– По гражданским? – Я смотрю на Дакса. – Кто на это пойдет?

Папа моргает, разрывая сеанс. На лице появляется осмысленное выражение, и он поворачивается ко мне:

– Все пойдут, дорогая. Все правительства мира согласны.

Я сглатываю, всматриваясь в налитые кровью папины глаза, в его напряженное лицо. Все, что связано с этой вспышкой, ужасно, но ничто не беспокоит меня так, как морщины, прорезавшие его лоб. Он самый величайший в мире кодировщик гентеха. Он написал алгоритм, с помощью которого можно излечить грипп X, но я никогда не видела его таким.

Должно быть, мы в серьезной опасности.

– Никарагуа, – нахмурив лоб, повторяет Дакс. – Это близко. А эпидемия вспыхнула два дня назад. Если вирус и дальше будет так быстро распространяться, то доберется до нас через несколько дней.

– Часов, – поправляет папа. – Скорость его распространения увеличивается в геометрической прогрессии. Когда он доберется до городов, начнется хаос. Людей охватит паника, которая не стихнет, пока не появится вакцина. А я боюсь, что это может занять слишком много времени. – Он берет меня за руки. – В подвале есть еда, в озере – чистая вода, а на крыше стоят новые солнечные батареи. К тому же ты всегда сможешь спрятаться в старых шахтах в горах.

– Что… о чем ты говоришь? – Я перевела взгляд на криптоманжету: – С кем ты разговаривал?

Словно в ответ на мои слова до нас доносится тихий гул и крики голубей, которые становятся громче, превращаясь в рев. Но не их я сейчас слышу. С каждой секундой нарастает звук лопастей вертолета, пока не начинают дрожать стекла. В окно я вижу два черных квадрокоптера «Комокс» с белым логотипом на брюхе.

Я узнаю его где угодно. И часто вижу в своих кошмарах.

Белые скрещенные рога.

«Картакс».

Это не военные, не какая-то корпорация, это огромная международная смесь технологий и насилия. А благодаря поддержке государства и частных инвесторов они стали крупнейшими поставщиками гентеха, контролирующими его. Папа проработал на «Картакс» двадцать лет, но больше не мог терпеть все, что там творилось, поэтому постарался вырваться из их железной хватки. Он предупреждал, что может настать этот день, что они могут появиться и утащить его, хотя папа поклялся никогда больше на них не работать. Ведь он столько ужасов видел там. Ужасов, которые не дают ему спать по ночам, о которых он никогда не рассказывал.

И теперь, как он и говорил, они пришли за ним. Папа поворачивается ко мне, и в каждой черте его лица обреченность.

– Нет, – кричу я, и голос срывается. – Они не могут просто забрать тебя.

– Могут и сделают это. Это не грипп, дорогая. Они забирают всех, кто, по их мнению, может помочь.

– Давай спрячемся, – умоляю я. – Убежим.

Он качает головой:

– Нет, Катарина, они везде меня найдут. Они считают, что мы с Даксом сможем написать алгоритм вакцины от этого вируса. И нам ничего не остается кроме как пойти с ними.

Дакс отступает.

– Им нужен и я? Я никуда не поеду.

– Не стоит им сопротивляться, – настаивает папа. – Я работал в «Картаксе» и знаю, на что они способны. Им нужен твой мозг, но не нужны твои ноги.

Дакс бледнеет. Звук вертолетных лопастей становится громче, от вибраций крупицы пыли летят с потолка. Квадрокоптеры приземляются на траву, посылая пенистые волны по воде. Окна трещат, в хижину залетает трава и пыль, а потом захлопывается дверь.

Папа сжимает мои руки:

– Отправляйся в убежище, Катарина. Ты должна остаться здесь. Я знаю, ты сможешь выжить.

– Нет, – я отдергиваю руки. – Я пойду с тобой. И помогу с вакциной. Никто не знает твою работу лучше меня.

– Знаю, но ты не можешь пойти, дорогая. Это опасно. Ты даже не представляешь, что это за люди. Они станут мучить тебя, чтобы заставить меня работать быстрее. И убьют, чтобы сломать меня, если я вздумаю им сопротивляться. Ты должна держаться от них подальше.

– Но ты не можешь оставить меня.

– Ох, дорогая. Мне бы не хотелось этого делать, но у меня нет выбора. Я знаю, что ты сможешь позаботиться о себе, но пообещай, что никогда не позволишь им тебя поймать. Что бы ни случилось, держись подальше от «Картакса». Обещай мне, что сделаешь это.

– Нет, – возражаю я, задыхаясь от слез. – Нет, я поеду с тобой.

Сквозь гул вертолетов доносятся крики. Папа поворачивается к Даксу.

– Спрячь ее, – кричит он. – Быстрее, они уже идут.

– Нет!

Я хватаю папу за халат, но Дакс тащит меня прочь. Я пинаюсь и вырываюсь, но его хватка лишь усиливается, когда он несет меня к задней части дома, прижимая к себе.

Все бесполезно. Нет смысла бороться. И мне остается лишь плакать. «Картакс» забирает папу, а я даже не попрощалась с ним.

Голоса становятся громче. На крыльце слышен топот тяжелых ботинок. Дакс отпускает меня и открывает дверь в убежище.

– Береги себя, принцесса, – шепчет он.

Затем толкает меня в тесный, обитый шумоизоляционными пластинами чулан и быстро целует.

Последнее, что я вижу – его побледневшее от страха лицо, когда солдаты врываются в дом.

Он захлопывает дверь, и звуки стихают.

Я знаю, что снаружи солдаты «Картакса», что они кричат, крушат все и шарят по хижине, но вокруг меня тишина. Я лишь слышу, как колотится сердце о ребра, и кажется, оно стучит так громко, что ни стены, ни шумоизоляция не скроют его волнения. И солдаты найдут меня. Я прижимаю руки ко рту, чтобы заглушить дыхание, и жду, когда рука в черной перчатке откроет дверь.

Но ничего не происходит.

Десять минут проходят в испуганном молчании, пока мое предательское сердце не начинает замедляться само по себе. Тело может выработать лишь определенную дозу адреналина, пока находится в сенсорной депривации[10]. Проходит час, затем два. Наконец, мое терпение заканчивается, и я щелкаю по пневматическому затвору на стене убежища, чтобы разблокировать дверь.

Уже ночь, и хижина погрузилась в темноту. Окна в гостиной разбиты, но проемы уже затянулись тонкой кристаллической пленкой, и лунный свет, проникая сквозь них, превращается в радугу. В комнате неразбериха. Осколки разбитого стекла валяются на полу вперемешку с золотыми перьями, здесь же отпечатки грязных ботинок и блестящие капли крови.

Я стою на дрожащих ногах, охваченная такой яростью, которую никогда не испытывала.

Они подстрелили его. Я уверена в этом. Солдаты «Картакса» ворвались сюда и подстрелили папу, чтобы увести его.

Генкит подтверждает, что это папина кровь, но я не нахожу гильз, даже перерыв всю комнату. Моя древняя панель не способна показать записи с камер безопасности в VR, и видео с трудом преобразуется в 2D, но мне все же удается запустить просмотр на зернистом черно-белом экране маленького генкита. Я вижу Дакса и папу, стоящих на коленях с поднятыми руками, когда в комнату врываются солдаты.

Раздаются громкие приказы. Двенадцать винтовок направлены на двух безоружных мужчин – двух ученых, которые нужны «Картаксу», чтобы разработать вакцину. Папа поворачивает голову и внезапно встает, чтобы дотянуться до чего-то на стене. Когда я вижу это, то тут же начинаю плакать. Я знаю, зачем он это сделал. Он хотел забрать мамину фотографию, которую сделали в то время, когда я была всего лишь маленьким бугорком под ее платьем. Но когда папа пытается сделать шаг, солдат выпускает две пули, вспышки от которых засвечивают экран.

Одна попадает в бедро, вторая – в бицепс, они не задевают артерии, а только мышцы, которые исцеляющий модуль вылечит за неделю.

На зернистом экране я вижу, как папа падает на пол, а Дакс кричит. Звука нет, но я слышу его крик. А затем солдаты вытаскивают Дакса и папу из хижины, и через мгновение в окна залетает трава и пыль, когда вертолеты устремляются в небо.

Ночь сменяется утром. Я сижу в пустой хижине и читаю с экрана о новых вспышках по всему миру. Затем встаю на колени рядом с маминой фотографией и лужей папиной крови и даю обещание, которое изо всех сил постараюсь сдержать.

Что бы ни случилось, я выполню просьбу отца. Я останусь в безопасности, останусь свободной.

И никогда не позволю им забрать меня.

Глава 3

Настоящее время.

Два года после вспышки

Солнце превращается в тонкую полоску на горизонте, когда я заканчиваю с телом зараженного человека. Подхожу к берегу озера, мерцающему в лунном свете, закатываю рукава и смываю грязь и кровь с рук. Вода ледяная. По поверхности озера дрейфуют опавшие голубиные перья, а стая все еще кружит у меня над головой. Их силуэты видны на фоне звезд.

Я проведу секвенирование[11] ДНК этой стаи завтра, хотя уже предполагаю, что обнаружу там строки того же стихотворения, которые искажаются с каждой последующей мутацией птицы. С очередным новым поколением в этом кусочке появляется все больше опечаток. И уже целые слова превратились в бессмыслицу. Кажется, именно этого поэт и добивался с самого начала.

Руки дрожат от холода и от триггерной[12] реакции на запах зараженного человека. Ее официальное название – острый кратковременный психотический каннибализм, облегченный нейротрансмиттерами адреналина-гамма-два. Но большинство людей называют ее гневом. Зверем, который вгрызается в ваш разум и забирает всю человечность. Трудно вспомнить подробности происходящего после того, как вы уступили ему. Все расплывается в тумане, зубы, плоть и инстинкты. Некоторые люди даже не осознают, что поддались ему, пока не приходят в себя и не видят кровь на своих руках.

«Ты в порядке, рысь?»

Сообщение Агнес вспыхивает белыми буквами перед глазами. Округлый шрифт Courier единственный, встроенный в мою жалкую видеокарту. Когда я наклоняю голову, слова следуют за моим взглядом и раскачиваются на поверхности озера, но пропадают, как только моргаю.

«Да, – отвечаю я, сосредоточившись на слове, пока панель не распознает его. – Я скоро буду у тебя… примерно через час».

«Хочешь, чтобы я встретила тебя?»

«Нет. – Я брызгаю в лицо водой. – Заскочу на рынок по дороге. Набрала кусочки, чтобы обменять на патроны».

Кусочки тела, конечно. В городе есть рынок иммунитета, куда приходят местные жители, чтобы обменять дозы на еду и пули. Я оттащила тело как можно дальше от хижины, отрезала от него пятьдесят доз и засунула их в последний пакет заморозки, а затем постучала им по дереву, пока все внутри не застыло. Этого достаточно, чтобы сохранить иммунитет на долгие годы. Половину я отнесу на рынок, а половину оставлю про запас и спрячу в морозильную камеру, которая работает от солнечных батарей. Я больше не стану пренебрегать ими, не после случившегося этим вечером. Возможно, сегодня вирус подобрался ко мне так близко, как никогда со времен вспышки.

Стадо оленей выходит из-за деревьев на другой стороне озера, чтобы спуститься к вечернему водопою. Они осторожно подходят к воде, смотрят на меня большими задумчивыми глазами, принюхиваются, смущенные моим запахом. Чересчур притягательный аромат. Сера и дым – почти так же пахнет зараженный человек, но отсутствует важная нотка. Мои кожа, волосы, одежда и дыхание пропахли чумой, но я не заражена.

У меня иммунитет.

Вирус fictonimbus[13], так, же известный как гидра, проходит два этапа, прежде чем отправить своих жертв на небеса. Сначала он вызывает в клетках триггерную реакцию, отчего людей начинает лихорадить, а на коже появляется мозаика из иссиня-черных кровоподтеков. Через неделю вторая стадия: вирус обволакивает каждую клетку слоем белков, словно кожух бомбу. Именно эта оболочка испускает запах, вызывающий гнев у окружающих, и только она способна остановить проникновение вируса в ваши клетки.

Вот так и появляется иммунитет. Если съесть мясо зараженного на второй стадии, то вирус не понимает, что он сменил хозяина. И в течение часа он обволакивает клетки, образуя единственный барьер, который способен противостоять гидре. Но стоит быть осторожным. Если съесть мясо зараженного на первой стадии, то вирус атакует тело. А мясо зараженного, который вот-вот взорвется, проделает дыру в желудке прежде, чем переварится. Человек, мясо которого я съела сегодня, тоже находился на последней стадии, но у него еще не проявились предупредительные знаки – капли крови из лопнувших капилляров, намекающие на неизбежную детонацию.

Что не может не радовать, потому что вряд ли бы у меня получилось остановиться после того, как я уже почуяла запах инфекции.

Олени опускают головы, чтобы попить, но их уши дергаются, когда я омываю лицо и руки ледяной озерной водой. Каждый раз, закрывая глаза, вижу лицо мертвеца – постоянное напоминание о том, что мне пришлось сделать, чтобы остаться в живых. Честно говоря, я смирилась с убийствами и даже каннибализмом, хотя до эпидемии была готова поклясться, что лучше умру, чем сделаю это.

Забавно, что люди говорят: «я лучше умру». Ведь на самом деле никто на это не пойдет. Просто никто не знает, на что окажется способен, оказавшись перед лицом смерти. К тому же легко решиться на убийство того, кто все равно умрет.

Но все не так просто.

Нет, меня терзает не факт убийства или иммунитет, зудящий в крови, а то, что каждый раз, когда я делаю это, какой-то части меня это нравится.

Всякий раз, когда человека охватывает гнев, он воздействует на инстинкты, на силу, на желание выжить и на такие основные потребности, как голод. И когда поддаешься ему, то уже ничего не решаешь. Адреналин. Возбуждение. Весь арсенал нейрохимикатов тела стремится к мозгу в виде ошеломляющей награды. И тело пытается убедить жертву, что убийство – это лучшее, что она когда-либо делала.

Это как наркотик, причем очень опасный. Гнева так много, что иногда люди теряются в нем и уже никогда не становятся прежними. Мы зовем их одичалыми. Они сбиваются в стаи и охотятся словно волки, вечно терзаемые голодом и жаждой крови.

Я вытираю руки о джинсы, собираю вещи и иду по гравийной тропинке до хижины. Ночь быстро вступает в свои права, и я едва могу различать дорогу. Зрительный модуль пытается хоть как-то помочь мне, усиливая лунный свет, отчего мир превращается в пиксельный бардак. Перед вспышкой я упрашивала папу написать мне алгоритмы, изменяющие внешность, которые бы сглаживали кожу или придавали ей сияния, но он всегда говорил, что это пустая трата времени. А теперь жалею, что не попросила у него острого зрения или эхолокации, или даже громоздкого модуля ночного видения, от которого остаются шрамы вокруг глаз.

Я оставляю пакет на крыльце хижины и провожу предплечьем перед датчиком у двери, ожидая, пока мигнет светодиод. Его не заметить, если не присмотреться. Как и электромагниты, закрепленные внутри рамы, пока не станет слишком поздно. Когда панели начинают пускать ростки, в теле образуется сеть кабелей, которые, словно метро, доставляют наниты в нужное место, а в коленях и локтях образуются металлические узлы. Именно поэтому я спрятала два электромагнита в дверной коробке, чтобы они вырвали узлы из коленей того, кто решит проникнуть в хижину.

Конечно, такую систему безопасности не назовешь идеальной, но уж лучше это, чем ничего. Особенно если учесть, что у меня осталась лишь одна пуля.

Дверь щелкает, и в хижине загорается свет, окрашивая гостиную в желтые тона. Скомканный спальный мешок лежит на матрасе возле камина, в котором медленно тлеют вчерашние угли. Стены голые, если не считать фотографии, сделанной Даксом незадолго до вспышки. На ней отец обнимает меня за плечи, а моя рука застыла на полпути к лицу, чтобы убрать разметавшиеся волосы.

Мы так похожи. Мне достались его серые глаза и длинный, тонкий нос. А наши подбородки аккуратные и округлые, как нижняя часть сердца. На фотографии папа улыбается, это бывало так редко – мы только закончили писать алгоритм, над которым работали несколько месяцев. Он никогда не использовал такие слова, как «любовь», но в тот день папа сказал, как гордится моей работой, что для меня значило примерно то же самое.

Я поднимаю грязную одежду с пола гостиной и запихиваю ее в рюкзак, чтобы отнести Агнес. Под джинсами обнаруживаю многострадальный генкит – старую модель портативного компьютера с кабелем для подключения к панелям. Генкиты используются для доступа, кодирования, редактирования и настройки программного обеспечения гентеха или загрузки алгоритмов и их обслуживания. Технически, это не компьютеры, но если я хорошенько попрошу свой, то он станет вести себя как один из них, поэтому этот малыш мой верный напарник последние два года.

Я включаю его и раздумываю, взять ли с собой, пока девяносто пять процентов треснувшего экрана приветственно мигает, возвращаясь к жизни. В меню появляется запрос на чат, а на экране всплывает женское лицо. Доктор Аня Новак. Алые волосы, ногти цвета розового дерева и фирменная улыбка, которую она демонстрирует всему миру три раза в день. Она – лидер «Небес», плохо организованной группы выживших, решивших после вспышки противостоять «Картаксу», когда его войска попытались захватить все, что осталось от мира.

Конечно же, они сделали это для того, чтобы «помочь» нам. В «Картаксе» всегда стремятся «помочь». Они помогли папе сесть в вертолет, дважды выстрелив в него. Они помогли выжившим после вспышки, распустив все правительства в мире, захватив средства массовой информации и убедив людей спрятаться в их огромных подземных бункерах.

Тогда это казалось хорошей идеей. Если бы я не знала о них, то, как и большинство местных жителей, встала бы в очередь на получение места в ближайшем бункере, «Хоумстэйке». Еда, кров, воздушные шлюзы. Защита от вируса. У большинства людей не возникло ни одного возражения.

Но не у меня. Папины слова все еще звучали в ушах, как и звучат до сих пор: «Никогда не позволяй им тебя поймать». И конечно, даже несмотря на то, что там не ловили никакие сигналы, а бункеры хорошо охранялись, до нас доходили слухи об ужасах, творившихся там. Люди жили в темных, грязных камерах. «Картакс» перехватил контроль управления над их панелями, стирая все нестандартные алгоритмы и коды. Охрана безумствовала. Семьи разделяли.

И варианты становились очевидны: либо вы рискуете жизнью на поверхности, либо лишаетесь всех прав и живете в камере за воздушными шлюзами.

Думаю, и так понятно, что не всем пришелся по душе этот выбор. Тогда-то и возникли «Небеса».

Новак машет мне рукой с треснувшего экрана генкита. Большинство людей звонят по VR, так что мне пришлось воскресить стареющий видеокод, чтобы разговаривать с ней. На мгновение ее лицо застывает и окрашивается в зеленые и фиолетовые тона из-за искажений слабых спутниковых сигналов. У генкита сигнал в хижине лучше, чем у моей панели, но отставаний и зависаний все равно много.

Она улыбается:

– Добрый день, Катарина.

Я вздрагиваю. Сеть «Небес» зашифрована, но я все равно не люблю использовать свое настоящее имя. В «Картаксе» считают, что я умерла во время вспышки, и мне бы хотелось, чтобы там и дальше так думали.

– Прости, Рысь, – говорит она. – Я получила код от астмы, который вы прислали. Благодаря вам малыш в Монтане дышит самостоятельно. У меня есть сюжет, готовый к трансляции. Мне бы хотелось, чтобы и вы появились в эфире.

– Нет, – взмахнув рукой, отказываюсь я. – Ни за что.

Новак молчит, пока мои слова летят к ней от спутника к спутнику, на что требуется несколько мгновений. А затем она вздыхает. Этот разговор мы ведем каждый раз, когда я краду с серверов «Картакса» код и отправляю его в «Небеса». Это еще один способ, которым «Картакс» пытается нам помочь – он скрывает медицинские алгоритмы и предоставляет их лишь людям в бункерах. Если вы заболели или вам стало плохо, вы не можете просто скачать лекарство, как делали это раньше. Придется отправиться в бункер или страдать в одиночку.

Или вы можете обратиться к Новак и ее людям. Они поддерживают работоспособность последней независимой сети, которая использует российские спутники. У них есть целые библиотеки алгоритмов с открытым исходным кодом, так же легкодоступные, как небеса, – но они невероятно глючные и зачастую написаны любителями. Я тоже изредка пишу новые алгоритмы и совершенствую старые, но самый большой мой вклад приносит взлом серверов «Картакса». Обычная работа по принципу «ломай и хватай». Внедряясь в их базы, я быстро копирую любые обрывки кодов, которые только смогу найти. Иногда мне достаются антибиотики, иногда – пакеты совершенствования связи, а иногда – фрагменты кодов, написанные Даксом или папой.

Каждый такой файл для меня как лучик света. Словно и не было этих двух лет, а они снова в лаборатории. Нет вируса, нет солдат «Картакса». В течение этого невесомого момента есть только глупые имена, которые придумывает Дакс для переменных, и папина любовь к методу Фибоначчи[14]. И понимание, что я не зря тратила эти одинокие годы на обучение, кодирование и взломы. А чтобы найти обрывки их работы и узнать, что они еще живы.

– Я собираюсь вывести вас в эфир через несколько дней, – выгибая алую бровь, говорит Новак. – Но сейчас звоню не поэтому. Что-то серьезное творится в «Картаксе». Мы услышали ваше имя по «Сарафанному радио».

– Мое имя?

– Да, ваше настоящее имя. Мы не смогли разобрать детали, но ваш отец тоже упоминался. Не знаю, что там происходит, но мне это не нравится. Возможно, вам стоит залечь на дно на некоторое время.

В груди колет.

– Когда это произошло?

– Час назад. Я позвонила вам сразу, как получила отчет.

Я бросаю взгляд на окно. Примерно в то же время Агнес предупредила меня о джипе поблизости. Не верю я в совпадения.

– Все в порядке? – спрашивает Новак. – Катарина, вы меня слышите?

Ее голос становится громче, но я молчу, чувствуя, как покалывает затылок. Пальцами нащупываю кнопку отключения звука на генките. Через окно мне видно, как озеро освещает последний солнечный луч и как разбегается в стороны стадо оленей.

Они уносятся от воды с широко раскрытыми и испуганными глазами, а голуби с окрашенными в малиновый цвет перьями над ними кричат и кружатся. Что-то спугнуло их. Что-то находящееся поблизости. Я ничего не вижу, но чувствую, как инстинктивно сжимается живот.

Здесь кто-то есть.

– Мне нужно идти, – шепчу я и закрываю генкит, на котором застыло обеспокоенное лицо Новак.

Если я сбегу сейчас, то смогу оказаться в лесу до того, как они появятся у хижины. Встаю, хватаю рюкзак, пересекаю крыльцо и спускаюсь по лестнице.

Велосипед лежит на траве. Я поднимаю его и, стараясь убраться подальше от хижины, тащу под своды деревьев. Все еще никакой видимой опасности. Но я несусь по грунтовой тропинке через лес, уворачиваясь от веток.

Мой зрительный модуль пытается приспособиться к тусклому освещению, фильтруя сигналы сетчатки и вводя их в зрительный нерв. Если бы у меня стояли модули помощнее, то я бы могла видеть в кромешной темноте так же хорошо, как днем. Но моя древняя панель способна лишь увеличить яркость картинки, отчего картинка начинает пикселить. Хотя этого достаточно, чтобы я могла убежать, сжимая в руках белый руль велосипеда и пробираясь сквозь деревья на другую сторону озера. Добравшись до леса на другом берегу, я останавливаюсь и оглядываюсь. Сначала вижу лишь темноту. Но потом прорисовываются очертания хижины, и я бросаюсь за ближайшее дерево.

Они уже здесь. Черный джип, как и говорила Агнес, едет по дороге, а под его колесами хрустят камни. Мой модуль трещит, начинает жаловаться на нехватку питания. Обсидианово-черные окна, явно бронированный корпус. Машина выглядит как дитя любви «Феррари» и танка.

Когда джип подъезжает к хижине, двигатель глохнет, распахивается дверь, и на небольшой участок крыльца падает свет. На улицу вылезает один человек. Его лицо размыто пикселями, пока модуль по моей мысленной команде не фокусируется на нем.

Он молод. Может, лет восемнадцать. Высокий, мускулистый, в черной майке с рогами «Картакса», белеющими на груди. Волосы темные и коротко обстриженные, на щеках короткая щетина, а нос выглядит так, будто его ломали не меньше десяти раз. Черные лей-линии тянутся от его панели и обрамляют лицо, соединяясь с внешними уголками глаз и под челюстью. Они матовые, плоские и выглядят как татуировки. Их используют для тех кодов, которые слишком капризные, чтобы запускать их по телу.

Парень подходит к хижине, сжимая в руках автомат, и медленно поворачивает голову, чтобы осмотреться. Мое любопытство усиливается. Один солдат. Они прислали всего одного солдата. Хотя он необычный, и таких я никогда раньше не видела. Охранники в «Хоумстэйке» выглядят одинаково – бронированные куртки, военная форма, маски с НЕРА-фильтрами[15], оружие, прикрепленное к рукам. Они всегда суетятся и нервничают из-за стимуляторов в крови, а еще вертят головами, чтобы искусственный интеллект, вшитый в их зрительные модули, сканировал окружающее пространство.

Но этот солдат другой.

На нем нет ни одного бронежилета, а стоит он устрашающе неподвижно, с застывшим лицом осматривая деревья. Его никто не прикрывает, рядом не летают дроны и не разносятся инструкции. Он просто ребенок чуть старше меня, с пистолетом и модной тачкой.

Какого черта творится в «Картаксе»?

Я наклоняюсь вперед и прищуриваюсь, но тут по лесу проносится треск, напоминающий выстрел. Солдат кружится по сторонам в поисках источника звука. Я инстинктивно вздрагиваю и отступаю за дерево. Перед глазами все расплывается, и я, пытаясь прийти в себя, хватаюсь за сухую ветку.

Она ломается под моими пальцами.

Такой тихий звук, но пронзает тишину и отражается от гор так гулко, что мог бы быть и фейерверком. Я перевожу взгляд на солдата и вижу, что он смотрит прямо на меня, сжимая в руках оружие.

Я хватаю велосипед и бегу.

Несусь между деревьями, вдоль ручья, который впадает в озеро, к выжженной полосе, исчезающей между гор. Меня хлещут листья и ветви. За спиной раздаются выстрелы, эхом отражающиеся от склонов гор, пока ночной воздух не начинает петь о насилии. Добравшись до выжженной полосы, я перекидываю ногу через велосипед и качусь по темному, усыпанному камнями склону, не разбирая дороги.

Мой зрительный модуль кричит о перегрузке, сжигая калории, которые я не могу позволить себе потерять. Свет вдалеке размывается в огненные линии, освещающие путь. Звуковые фильтры усиливают шаги, раздающиеся где-то позади, отчего они кажутся громовыми раскатами, прерываемые выстрелами. Должно быть, солдат преследует меня, стреляя в темноте. И эти звуки, приумноженные в ушах, заглушают дыхание…

Только это не выстрелы.

Осознание этого пронзает меня. Я останавливаюсь, слезаю с велосипеда и сдергиваю свитер через голову. Не выстрелы напугали солдата, а взрывы кусков тела зараженного человека. Человека, которого я убила, чтобы получить иммунитет. Человека, мясо которого съела. Его тело взрывается, хотя я точно проверила мясо на наличие предупредительных маркеров. Я предположила, что у него есть примерно день, но, видимо, чего-то не заметила. И теперь он взрывается, а каждая его клетка превращается в обжигающий газ, как и его кровь на моей одежде.

От моих джинсов поднимается тоненькая струйка дыма, их начинает разъедать. Я падаю на колени, срывая ткань, и кричу, когда она соприкасается с кожей.

Тут же запускается исцеляющий модуль, высасывая энергию из панели, а зрительный модуль тут же вырубается и погружает меня в темноту. Где-то поблизости между деревьями раздаются шаги, больше я ничего не могу разобрать, как и не могу сбежать, так как теперь плохо вижу.

Я в ловушке.

Он идет. Он будет здесь с минуты на минуту, и мне некуда бежать, негде спрятаться.

– Агнес, – зову я, пытаясь связаться с ней по коммуникатору, но слышу только помехи. – Он приближается. Яя, ты слышишь?

Если Агнес и слышит, то не отвечает. Шаги приближаются, шуршат камни на выжженной полосе. Я ползу вперед в изодранной одежде и слепо хватаюсь за велосипед, хотя понимаю, что не смогу никуда уехать. Очередной треск отражается эхом от холмов, и у меня перехватывает дыхание, потому что что-то пронзает меня изнутри.

Схватившись за живот, я кричу и падаю в грязь. Горло окутывает огненной лентой.

Доза, которую я съела, не успела перевариться. И то, что осталось от нее, просто взрывается во мне.

Глава 4

Я заваливаюсь на бок, сворачиваюсь в клубок и кусаю кулак, чтобы не закричать. Живот горит, боль пронзает спину, дугой прошибает ребра, а потом охватывает меня целиком. Шаги становятся громче, втаптывают выжженную полосу, пока не оказываются рядом со мной, но у меня нет сил, чтобы встать или убежать. Все, что я могу – зажмуриться и надеяться, что солдат просто убьет меня, что ему хватит порядочности сделать это быстро.

– Рысь, это ты?

Сильные руки перекатывают меня на спину. Я моргаю, ожидая увидеть солдата, но передо мной женское лицо, обрамленное ореолом седых волос. Широко раскрыв глаза, на меня смотрит Агнес.

– Ох, Рысь. Ох, моя бедная девочка.

– Яя, – с облегчением выдавливаю я. – Ты нашла меня. Как ты добралась сюда так быстро?

Она вытирает грязь с моего лица.

– Мне позвонила Новак и сказала, что беспокоится за тебя.

– С-с-солдат. «Картакс» здесь, – кашляя, говорю я.

Такое чувство, словно у меня в животе торчит нож. И каждый вдох, каждое движение загоняет его еще глубже.

– Я знаю, – понизив голос, отвечает она и оглядывается через плечо. – Мы выберемся отсюда, но ты должна встать. Я не смогу нести тебя.

Ухватившись за ее руки, я собираюсь с силами и заставляю себя подняться на ноги. Каким-то образом мы спускаемся с холма туда, где стоит ее машина. Затем дверь, свет, и я оказываюсь на заднем сиденье, свернувшись калачиком на боку. Дыхание Агнес становится коротким и частым, когда она садится на место водителя, обогнув машину. Ее кожа покраснела и покрылась испариной, а пряди седых волос прилипли к щекам.

Она поворачивает рычаг управления, двигатель издает пронзительный визг, и мы устремляемся по выжженной полосе.

– Что с тобой случилось? – спрашивает она.

Я снова кашляю, и от этого меня снова пронзает боль.

– Доза оказалась слишком поздней. Мне казалось, я все проверила, но было уже темно…

– Оу! – вскрикивает она, наклоняясь ко мне и позволяя автомобилю самому ехать по выжженной полосе, чтобы осмотреть меня.

Она протягивает руку и стаскивает с меня то, что осталось от свитера. Ткань изодрана после взрывов пятен крови. Ее глаза медленно поднимаются к моему лицу, а голос стихает до шепота:

– У тебя иммунитет?

Я киваю. Она вздыхает с облегчением.

– Я приняла дозу час назад.

Этого недостаточно, чтобы полностью переварить мясо, но хватит для того, чтобы вирус окутал мои клетки, повышая иммунитет. Я не заражена, но это не означает, что мне удастся выбраться из этой передряги живой.

– Тебе должно быть больно, Рысь, – говорит она. – Слышала, это часто случается в последнее время. Клянусь, они стали взрываться быстрее, чем раньше. Чертова чума становится умнее. Но не волнуйся, тебя быстро вылечат. Док в мгновение ока залатает тебя.

– Нет, не залатает. – Я зажмуриваюсь и зажимаю живот. – Гипергенез, помнишь?

Гентех существует уже тридцать лет, и медики позабыли, как раньше справлялись без него. Местный врач может срастить сломанную кость или вытащить пулю, но он лечит большинство своих пациентов, подстраивая алгоритмы под их ДНК. А стандартный исцеляющий модуль делает все остальное. Агнес может излечиться практически от любой травмы так, что даже шрама не останется, но мой модуль не справляется с серьезными поражениями. Он не сможет быстро остановить сильное внутреннее кровотечение или гиповолемический шок[16]. Он исцеляет меня, но так медленно, что за это время я могу умереть.

– И что мне теперь делать?

Агнес хмурится. Автопилот везет нас по грунтовой дороге, которая проходит по краю леса.

– Нам нужно найти безопасное место. – Я кашляю, прикрывшись рукой. Боль, словно животное, царапает меня изнутри. – Нужно понизить температуру тела, чтобы у моего исцеляющего модуля появилось больше времени на восстановление тканей. И мне нужны калории. Сейчас я совершенно на нуле.

Она поворачивается к рулю.

– Хорошо, я все устрою. Позвоню Новак. Она придумает, что сделать. Все будет хорошо, Рысь.

Я снова кашляю, схватившись за живот. Мне бы ее оптимизм. Единственный раз, когда мне было так больно, рядом находился отец, и он спас меня. Он взломал мою панель и запустил живой поток дружественных гипергенезу нанитов, написав алгоритм, из-за которого «Картакс» так отчаянно хотел его заполучить.

Но сейчас я сама по себе, а в моей руке стоит модуль, которому требуется неделя, чтобы срастить сломанный палец. Шансы были бы выше, если бы рядом оказался генкит, но он остался в хижине вместе с моими файлами и кодами. С фотографией, на которой я вместе с папой. А раз «Картакс» знает, что я здесь, то мне уже никогда не вернуться домой.

Ветки скребут по стеклам, когда мы сворачиваем на заросшую дорогу, которая ведет к шоссе. По нему мы сможем добраться до того, что осталось от города. Агнес регулирует зеркало заднего вида, пока ее взгляд не встречается с моим.

– Почему ты допустила снижение иммунитета?

Я фыркнула:

– Потому что я идиотка.

Она хватается за руль, чтобы вписаться в поворот.

– Ты не можешь быть идиоткой. Насколько я помню, ты гений.

– Ну, прямо сейчас я чувствую себя очень глупой.

Она сжимает губы:

– Ты выживешь, Рысь. Помнишь, в каком состоянии я тебя нашла?

– Да, – бормочу я. – Но не думаю, что на этот раз меня спасет суп, Яя.

Мы с Агнес познакомились, когда она заявилась в хижину, через несколько месяцев после вспышки. Температура упала, и началась суровая зима, к которой я не была готова, потому что не ожидала ее так скоро. Запасы еды таяли, а солнечные батареи на крыше не работали из-за укрывшего их снега, поэтому я осталась без единственного источника электричества. Целыми днями я куталась в одеяла, дрожа от холода и голода, не зная, живы ли папа с Даксом. Когда Агнес приехала в поисках припасов, я валялась у камина без сознания, сотрясаясь от лихорадки.

И пришла в себя лишь два дня спустя, в чистой одежде и с желудком, полным супом, которым она кормила меня, пока я бредила. Она вылечила меня и сказала, что посмотрела на моем генките, как хижину штурмовали люди «Картакса». Агнес не очень любила эту организацию и только что присоединилась к группе, собирающейся противостоять их планам по захвату мира.

А затем спросила, не хотелось бы и мне поработать на «Небеса».

Тот день стал для меня переломным. Словно я умерла у камина, а придя в себя через несколько дней, стала другим человеком. Это оказался один из тех моментов, что делят жизнь на «до» и «после», позволяя отбросить все слабости и стать сильнее. И в тот день я дала себе обещание, что доживу до встречи с папой.

Но сегодня я засомневалась, что сдержу его.

Мы выезжаем на шоссе и ускоряемся. От этого меня вжимает в спинку сиденья, и я сотрясаюсь от кашля. Что-то капает с моих губ. И когда я вытираю их, рука покрывается чем-то темным. Агнес поворачивается ко мне, и ее лицо бледнеет.

– У тебя идет кровь. Рысь, все хуже, чем я думала. Мы должны…

Она замолкает, когда салон через заднее стекло освещают фары. Стиснув зубы от боли, я подтягиваюсь и смотрю назад. Неповоротливый черный джип несется по лесу. Его заносит на дороге, и из-под колес поднимается пыль и летят камни.

– Он выследил меня, – шепчу я. – Тебе не следовало приходить, Яя. Теперь ты тоже в опасности.

– Чушь, – огрызается Агнес. – Что может сделать один солдат?

Я киваю и сглатываю. Во рту привкус кислоты и ржавчины.

– Мы отпугнем его. Он остановится и вызовет подкрепление. Они всегда так делают. Винтовка валяется на полу, но она не заряжена. Патроны где-то в коробке.

Я отрываю взгляд от джипа и шарю по полу, сопротивляясь накатившей от этих движений волне боли. Пальцы сжимают деревянный приклад винтовки Агнес, и я подтягиваю ее к себе на колени. А затем, стиснув зубы, ищу коробку с патронами.

Раздается выстрел. Агнес вздрагивает.

– Они никогда не стреляли в меня, – говорит она, ее лицо освещается фарами джипа.

Раздается еще один выстрел, который сносит боковое зеркало. Автопилот тут же совершает аварийную остановку.

– Нет, идиот, вперед, – рычит она, пытаясь перехватить управление автомобилем.

Мы снова устремляемся вперед, но джип уже прямо за нами. Я бросаю отчаянный взгляд через заднее стекло. Времени искать патроны не остается. Я тянусь к пуле, висящей на моей шее.

А затем, сжав в кулак, сдергиваю ее. Привычным движением винтовка взлетает к моему плечу. Прищурившись от яркого света фар, я прицеливаюсь сквозь заднее стекло, но джип внезапно останавливается поперек дороги.

Водительское стекло опускается, и я вижу лицо солдата. На его плече лежит какое-то оружие, направленное прямо на меня. Мгновение растягивается словно в замедленной съемке. А затем заднее стекло разбивается и что-то влетает в машину Агнес.

Что-то маленькое, цилиндрической формы, зеленого цвета, который используют военные. Предмет перелетает через спинку и приземляется на пассажирское сиденье. Несколько пронзительных сигналов разрезают воздух, а затем следует вспышка света и ударная волна, от которой в машине вылетают стекла.

Я падаю на сиденье. Агнес кричит и дергает рычагом управления, отчего мы начинаем дико вращаться среди деревьев. Я инстинктивно закрываю руками лицо. И следующее, что осознаю – я как-то оказалась на земле.

Грязь. Трава. Рот наполняется кровью. Живот скручивает от невыносимой боли. А густой едкий дым, вырывающийся из обломков машины, не дает дышать.

– Агнес! – кричу я и щурюсь, пытаясь что-то разглядеть в дыму. Зрительные модули не справляются, мир расплывается, и четким остается только крошечное пятно. – Где ты?

– Я здесь, Рысь, – хрипит она, с трудом выбираясь из машины.

Ее волосы торчат во все стороны, а штаны залиты кровью. Сжимая в одной руке винтовку, она, пошатываясь, идет ко мне.

– Лежи. Я собираюсь увести его отсюда.

– Нет, – с трудом выдавливаю я и тут же начинаю кашлять. – Он пришел за мной! Уходи отсюда.

Не обращая внимания на кровь, которая течет из раны на лбу, она изгибает рот в кривой улыбке.

– Думаешь, после всего, что мы пережили, я оставлю тебя?

– Пожалуйста, Яя. Ты должна уйти.

– Нет смысла жить одной, – говорит она, вглядываясь в дым. – Единственное, что придает жизни смысл – это люди, которые заботятся друг о друге.

– Нет, – умоляю я.

Мне не хочется ее слушать, ведь подобное люди говорят друг другу перед смертью.

Джип останавливается посреди дороги, и водительская дверь распахивается. Солдат вылезает так быстро, что его движения почти неразличимы.

Агнес поднимает винтовку.

– Я люблю тебя, Катарина.

– Нет! – кричу я, и два выстрела эхом отражаются от холмов.

Время замедляется. Картинка перед глазами дрожит. Солдат спотыкается, а Агнес падает в траву.

Не может быть.

Мне показалось. Это обман зрения. Она не могла упасть. Агнес – самая живучая женщина.

– Агнес! – кричу я, наплевав на то, что меня может услышать солдат.

Я пытаюсь приподняться и проползти по траве, но чувствую, как кто-то хватает меня за плечо и переворачивает на спину. Я моргаю и понимаю, что смотрю в два бассейна совершенной темноты. И только спустя мгновение абсолютного ужаса осознаю, что это глаза солдата.

– Катарина Агатта? – встряхивая меня, кричит он.

– Помогите! – вскрикиваю я, пытаясь вырваться из захвата.

Но его руки словно стальные. Я вцепляюсь ему в глаза, но он хватает меня за шею. Я пытаюсь вновь закричать, но вырывается лишь хныканье.

А затем дым и разбитая машина сливаются в одно пятно, которое темнеет.

Глава 5

Хлоп… Хлоп.

Я просыпаюсь с головной болью от звука, который ощущается так, словно кто-то вбивает гвозди мне в череп. Виски ломит, мысли путаются, а значит, у меня снова мигрень. Она мучает меня каждый месяц, стучит в основании черепа и вычерчивает перед глазами раскаленные добела серебряные пятна. Еще в прошлом году у меня закончились все таблетки, поэтому теперь на несколько дней я становлюсь калекой. Еще одна вещь, недоступная моей панели – синтез обезболивающего.

Хлоп.

Поморщившись от боли, я медленно выдыхаю и открываю глаза в поисках источника звука. Деревянные балки на потолке медленно обретают очертания. Настоящая древесина, а не выращенная в искусственной среде, на которой сучки и прочие несовершенства повторяются через равные промежутки. Эта древесина старая, с зазубринами, покрытая толстым слоем паутины, тянущейся до заплесневевших досок, которыми забито окно. И вдруг я понимаю, что даже не знаю, как сюда попала.

Скорее даже так: я не знаю, где нахожусь.

Косые неяркие солнечные лучи словно клинки проникают сквозь доски, а значит, сейчас либо поздний вечер, либо раннее утро. Я лежу в маленькой комнате на железной кровати под толстым шерстяным одеялом напротив ряда пыльных книжных полок. На дальней стене висит портрет в рамке – рисунок маленькой девочки с длинными темными волосами. Ее сжатый рот нарисован несколькими уверенными штрихами, а взгляд устремлен вверх, словно ей задали сложный вопрос и она обдумывает ответ.

Ее лицо мучительно знакомо. А имя вертится на языке, вызывая боль, которая никак не связана с мигренью. Я вонзаю ногти в ладони. Старый трюк, которому меня научил папа. Резкий всплеск боли помогает взять ее под контроль. Туман в голове рассеивается, и я сажусь на кровати.

Маленькая девочка на портрете – это я. Папа нарисовал его в моем далеком детстве. А сейчас я сижу в его комнате на его кровати и смотрю на его книги. Я поворачиваюсь, чтобы осмотреться, охваченная внезапной, безумной надеждой, что он здесь. Но от этого движения меня вновь пронзает боль, и воспоминания заполняют мысли.

Перья, джип. Доза, взорвавшаяся в моем желудке. Солдат, трясущий меня и выкрикивающий мое имя перед тем, как я отключилась. Он привез меня сюда? Дыхание перехватывает от этой мысли, и я начинаю бешено озираться по сторонам, усиливая чувства до предела.

Звуки становятся громче, но я больше не слышу хлопков, которые меня разбудили. Только собственное дыхание, свое колотящееся сердце и прерывистые неразборчивые шумы из леса. Я сосредотачиваюсь и запускаю звуковые фильтры. Шелест сосен. Крики стаи голубей вдали. И ритмичный стук где-то подо мной.

Это шаги. Кто-то в тяжелых ботинках вышагивает на крыльце.

Сердце колотится о ребра. Должно быть, это солдат. От воспоминания о его черных глазах по телу пробегает дрожь. Нужно придумать, как выбраться отсюда, позвонить Агнес…

Дерьмо. Я совсем забыла об Агнес.

Я закрываю глаза и вызываю коммуникатор. Здесь недостаточно устойчивый сигнал для звонка, но его хватит на сообщение.

«Агнес. Где. Ты. Солдат… схватил меня».

Мозаичные слова появляются перед глазами медленнее, чем обычно. Различные мысли проносятся в голове, отчего панели сложнее распознать их. Я сосредотачиваюсь на имени Агнес в поле получателя. Текст исчезает, но затем высвечивается сообщение, что пользователь вне сети.

«Агнес», – пробую я снова, изо всех сил пытаясь сосредоточиться на словах. – «Агнес. Ты в порядке? Пожалуйста, ответь».

Значок сети вращается у меня перед глазами рядом с ее именем, пока коммуникатор пытается отправить ей сообщение. Но она все еще вне сети. Она всегда сразу же отвечала мне. Значок перестает вращаться, а затем под ее именем появляется строчка серого цвета:

«Такого пользователя не существует, или он находится вне зоны доступа».

С губ срывается всхлип, прежде чем я успеваю зажать руками рот. Шаги на крыльце затихают. Солдат. Он услышал меня. Я задерживаю дыхание и замираю.

Такое сообщение означает, что пользователь мертв.

Но это невозможно. Я перебираю альтернативные варианты: может, она отключила свою панель, а может, попала в зону блокировки сигнала. Агнес не могла умереть. Снизу открывается дверь, и раздается скрип заржавевших петель. Я зажмуриваюсь.

Возьми себя в руки, Рысь.

Возникший в голове голос резкий, как хлыст. Это не Агнес, но я знаю, что она бы именно так и сказала. Старушка, наверное, накричала бы на меня за то, что я тут сижу. «Хватит хандрить, и встань уже на свои чертовы ноги», – сказала бы она.

В гостиной подо мной раздаются шаги. Я поднимаюсь с кровати, с трудом превозмогая боль. Не знаю, зачем солдат притащил меня сюда, но уверена, в этом нет ничего хорошего. Я держусь за живот и осматриваю комнату, выискивая хоть что-то, что поможет мне сбежать.

Одна из папиных серебряных перьевых ручек мерцает рядом с пачкой пыльных заметок, лежащих на тумбочке из красного дерева. Я поднимаю ее и кручу в руке. Перо для чернил хлипкое, но оно острое и металлическое, и это лучше, чем ничего. Я сжимаю ручку в руке и иду к дальней стене, у которой лежит мой рюкзак. Опустившись на колени, начинаю рыться в нем. Нахожу грязную одежду, которую несла к Агнес, фильтр для воды, бинты…

И почти килограмм замороженного зараженного мяса.

У меня перехватывает дыхание. Пакет для заморозки мягкий и практически оттаял. Я вытаскиваю его из рюкзака и переворачиваю, чтобы осмотреть. Пакет подрагивает в моих руках, а внутри раздаются хлопки, словно там лопаются пузырьки газа. Именно эти звуки и разбудили меня. Клетка за клеткой начинает взрываться. Куски разлетятся по воздуху в считаные минуты. Этого количества хватит, чтобы разнести полкомнаты.

Я скольжу взглядом по заколоченному окну, и примерный план начинает формироваться у меня в голове. Он опасный и чертовски безумный, но, если сработает, мне удастся выбраться отсюда.

Лестница скрипит под ногами солдата. Я сжимаю перо в зубах, направляюсь к окну и проталкиваю пакет для заморозки между досками. Зарабатываю несколько заноз, но мне удается просунуть его, успеть повернуться и спрятать ручку у себя за спиной, до того, как распахивается дверь.

Солдат стоит в дверях и смотрит на меня светло-голубыми глазами, которые, могу поклясться, были черными, когда он схватил меня. Он медленно делает шаг вперед, осматривая все углы, и от этого у меня волосы встают дыбом.

Это не обычный солдат. Он ходячее оружие.

Это читается в морщинках на его лице, в свирепости и настороженности его глаз. Он безоружен, но от каждого его движения веет опасностью. Каждый шаг словно сжатая стальная пружина, блеск на лезвии бритвы. Его окружает такая аура, что становится ясно – он жил в военном лагере, выполнял приказы, тренировался и чистил оружие. Руки солдата пусты, ладони раскрыты. И внезапно я вспоминаю, как они сжимали мою шею.

– Добрый вечер, Катарина. – Он протягивает мне руку. – Я лейтенант Коул Франклин.

– Не трогайте меня, – я отшатываюсь. – Не приближайтесь.

Его озадачивает мой испуг. Неудивительно. Наверное, ему даже не знакомо чувство страха и полной безнадежности. То, что чувствует кролик, загнанный волком в угол. И после этих мыслей перьевая ручка в моей руке кажется детской игрушкой. Скорее всего, если я ударю его в бок, он просто засмеется и вытащит ее.

– Я не причиню вам вреда. – Его голос тихий и спокойный.

– Что вы сделали с Агнес?

– Что вы имеете в виду?

Он подходит ближе, а я упираюсь спиной в книжную полку. Мне некуда идти, и нет возможности сражаться. Нет, пока не взорвется мясо, что может случиться в любую секунду. Или может произойти слишком поздно.

– Моя подруга, – говорю я. – Вы выстрелили в нее.

– Нет, я этого не делал. – Он подходит ближе. – Я выбил оружие из ее рук, но не причинил ей вреда.

– Ложь.

Его брови поднимаются:

– Если я убил ее, то кто тогда переодел вас и заплел волосы? Я этого абсолютно точно не делал.

Я дотрагиваюсь рукой до затылка. Кто-то вымыл мои волосы, расчесал и заплел «рыбий хвост». Кожа чистая, а на мне черная хлопковая футболка и шорты с логотипом «Картакса».

А я даже не заметила этого.

Открываю рот, но не знаю, что сказать. Прошлым летом я как-то упомянула при Агнес, что волосы мне надоели, и я подумываю их сбрить, после чего она научила меня плести косу «рыбий хвост». Она десятки раз своими проворными пальцами заплетала мои непослушные темные волосы в чистые блестящие узлы. А кожа и волосы пахнут ее лавандовым мылом, которое мы вместе варили в ее подвале в прошлом месяце.

Солдат не врет. Агнес, должно быть, выжила. Тогда какого черта она не отвечает мне?

– Ч-что случилось после того, как я отключилась?

Солдат улыбается. Эта улыбка преображает его лицо, но ни капли не уменьшает мой страх.

– Мы положили вас в ледяную ванну в ее подвале, – говорит он. – Это снизило температуру вашего тела на двадцать четыре часа, что позволило исцеляющему модулю вас подлатать. Она помыла вас и переодела в эту одежду, а мне приготовила суп. Но потом мы решили, что вам будет лучше проснуться в знакомом месте, поэтому я привез вас сюда.

– Почему она не отвечает на звонки?

– Не знаю. Она собирала вещи, когда я уходил. Мне показалось, что она хочет уехать.

Я стиснула зубы. Не верится. Агнес никогда бы не ушла, ничего не сказав мне. Она оставляла мне записку, звонила или отсылала сообщение. Она бы не бросила меня.

Хлоп.

Я стреляю взглядом в окно, где спрятан пакет для заморозки. До сих пор нет никаких признаков близкого взрыва и не видно струек дыма. Нужно задержать его подольше. Он повернулся к окну и нахмурился.

– Кто вы? – резко спрашиваю я, пытаясь отвлечь его. – Почему вы здесь?

Прищурившись, он еще мгновение смотрит в окно, а затем переводит взгляд на меня.

– Я лейтенант Коул Франклин. И приехал потому, что неделю назад лабораторию и исследовательские файлы вашего отца взломала террористическая организация, также известная как «Небеса».

Я еле сдерживаю смех. Террористическая организация. Это не у нас беспилотники и солдаты, не у нас визжащие реактивные самолеты и ракеты дальнего радиуса действия. Мы не минируем территории вокруг нашей базы, не стреляем в людей, которые приносят нам еду. Самое ужасное, что мы совершаем – взламываем серверы «Картакса», и то это у нас не очень хорошо получается.

– Ничего об этом не знаю, – говорю я.

– Ваш отец в тот момент находился в лаборатории…

– Мы несколько лет с ним не разговаривали. Говорю же вам – я ничего не знаю.

– Мисс Агатта, ваш отец мертв.

Я замираю. Слова повисают в воздухе. Сердце совершает один панический удар, а потом я беру себя в руки.

– Вы, должно быть, считаете меня идиоткой, если ожидаете, что я в это поверю.

Солдат наклоняет голову:

– Верите вы этому или нет, но я говорю вам правду. Террористы загрузили на наши серверы вирус, который уничтожил генкиты в лаборатории вашего отца. А он сам и большая часть персонала погибли от взрыва. Я невероятно сожалею о вашей утрате, мисс Агатта.

Я сглатываю, вглядываясь в лицо солдата, пытаясь разглядеть признаки того, что он лжет. Но их нет – никакой нервозности, никаких проблесков вины. Хотя это ничего не значит. Он обученный солдат «Картакса», так что умение врать воспитывалось в нем с пеленок. Я выпрямляюсь и расправляю плечи.

– Вы сказали, это сделали «Небеса»?

Он кивает.

– При атаке использовался изощренный компьютерный вирус, который заразил большинство наших систем. Некоторые из них навсегда выведены из строя.

Я медленно и протяжно выдыхаю. Он точно лжет. Я сотни раз взламывала серверы с хакерами «Небес», но наши попытки уж точно нельзя было назвать «изощренными». Мы лишь действовали по принципу «ломай и хватай». Выбивали дверь и брали все, что плохо лежит. И никогда даже не думали уничтожать генкиты или какие-то файлы.

– Значит, вы приехали рассказать мне об этом? – спрашиваю я. – Не помню, чтобы «Картакс» отправлял кого-то, чтобы лично передать новости.

– Я здесь не для этого.

Конечно, не для этого. Новак говорила мне, что в «Картаксе» творится что-то серьезное – что-то связанное со мной. Может, папа попытался сбежать или отказался выполнять их приказы, и руководство отправило кого-то сюда, чтобы найти рычаг давления.

Но я не позволю им его получить. Я сильнее сжимаю ручку. Вряд ли получится сильно навредить ему, но, возможно, смогу выиграть время, если воткну ее в лицо. Я переношу вес с ноги на ногу, готовясь взмахнуть рукой, но прежде, чем я успеваю даже дернуться, солдат устремляется ко мне.

Комната кружится. Перед глазами мелькает свет, и я чувствую, как что-то сжимает руки. Я даже не успела ничего понять, а меня схватили, развернули и вырвали перьевую ручку.

– Что за… – с трудом произношу я и хватаюсь за книжную полку, пытаясь отдышаться и прийти в себя.

Никогда не видела, чтобы кто-то двигался так быстро. Я даже не знала, что такое возможно. Я моргаю и качаю головой, жду, пока мир перестанет вращаться.

Солдат отбрасывает ручку в противоположный угол комнаты.

– На вашем месте я бы этого не делал. Мне бы не хотелось причинять вам боль, мисс Агатта. Но если вы не станете сотрудничать, мне придется импровизировать.

«Мне бы не хотелось причинять вам боль». Еще одна ложь. Все в «Картаксе» это делают. Они лгут и уничтожают любого, кто пытается им противостоять. Ярость заполняет меня. Я пристально смотрю на солдата и подхожу к нему ближе.

– Вы можете сколько угодно угрожать мне, но будете дураком, если решите, что я сдамся без боя.

Солдат морщит лоб. Он открывает рот, но в этот момент рядом со мной раздается шипение, а затем несколько коротких хлопков.

Судя по звукам, человеческие клетки начинают взрываться внутри пакета.

Как же вовремя появился шанс на побег. Солдат поворачивается к заколоченному окну. Мы стоим достаточно близко, чтобы я заметила искру паники в его глазах и почувствовала аромат его кожи. Он пахнет только мылом, потом и стиральным порошком. И ни единого намека на серу.

У моего похитителя нет иммунитета.

Я бы почуяла, если бы он был. Этот резкий кислый запах пропитывает кожу, пока вы защищены от вируса. Солдат заразится, если сейчас не сбежит. И судя по участившимся хлопкам, ему нужно сделать это как можно быстрее.

– Вам лучше уйти, – говорю я.

Он удивленно моргает.

– Катарина, что вы творите?

Я поднимаю одну бровь.

– Импровизирую.

Стекло начинает трещать. Мясо подпрыгивает и пенится, пакет для заморозки вздувается и уже скоро взорвется. Я поворачиваюсь, надеясь укрыться под кроватью, но тут в меня врезается тело солдата, а куски взрываются с такой силой, словно в комнате гремит раскат грома.

Глава 6

Внешняя стена спальни взрывается, щепки и осколки пронзают воздух и разрезают кожу. Книжные полки разлетаются по комнате, листы бумаги засыпают пол, а черный дым устремляется в оштукатуренный потолок. Воняет кровью и чумой, а от горячего воздуха перехватывает дыхание. Зажмурившись, я кашляю и стискиваю в ладонях рубашку солдата. Я падаю спиной на матрас, он придавливает меня своим весом, сжимает руками.

Защищает от взрыва.

Кашляя, я отползаю назад. Солдат падает на колени и сгибается пополам, кожа на его плечах порезана на ленты. Глаза цвета полночного неба быстро становятся голубыми. Это какой-то усовершенствованный модуль, которого я никогда не видела. Я смотрю на него, ошеломленная взрывом, а потом понимаю, что он тоже смотрит на меня.

– Вы в порядке, Катарина?

Я моргаю. Мне следует выпрыгнуть через дыру в стене и мчаться сквозь лес. Но я не могу даже пошевелиться. Все как-то неправильно. Он не должен спрашивать, в порядке ли я, после моей попытки его убить. После того, как я заразила его гидрой.

– Ваша нога, – говорит он и тянется к моей лодыжке, пострадавшей от взрыва.

Капли крови на ней смешиваются с блестящими парами облака и превращаются в розовую пену. Зазубренные осколки торчат из кожи, видны царапины, но это пустяк по сравнению с изрезанной кожей на руках солдата.

– Вы пострадали, – говорит он. – Раны нужно обработать.

– Солдат, вы… У вас нет иммунитета.

Я жду, когда его глаза расширятся от осознания случившегося, но его, похоже, интересуют только мои раны.

– Можете звать меня Коул.

Он наклоняется, чтобы осмотреть мою ногу, и его взгляд останавливается на нескольких глубоких царапинах. Его собственная кожа залита кровью, а кое-где из плеч торчат осколки и щепки, но он, видимо, даже не замечает этого, или, возможно, его модули приглушили боль. Он вытаскивает из штанов желтый пластиковый пакет и рвет его зубами. Запах дезинфицирующего средства пронзает воздух, когда он прижимает к моей ноге влажную салфетку, и меня пронизывает острая боль.

– Не трогай меня, – шепчу я, отползая на кровати чуть дальше. Пена и кровь стекают по моей щеке, и я вытираю ее тыльной стороной ладони. – Ты заражен вирусом. Ты вообще слышишь меня?

– Пожалуйста, я не причиню тебе вреда. Я запрограммирован, чтобы защищать тебя.

Я задумываюсь на мгновение. Нельзя запрограммировать кого-то, даже с помощью гентеха, но не это привлекает мое внимание.

– Почему тебя запрограммировали защищать меня?

– Потому что твоя жизнь важна. Пожалуйста, Катарина. Мне нужно обработать твою рану.

Я чувствую такую растерянность, что даже не сопротивляюсь. Я позволяю ему обработать лодыжку и даже не вздрагиваю, когда меня снова прошивает боль. Коул выглядит совершенно спокойным, несмотря на алый туман, окутавший комнату, и на то, что бесчисленные частицы гидры устремляются в его легкие. Его это совершенно не волнует, но я знаю, что у него нет иммунитета. Я бы учуяла этот запах на коже, я бы…

– Вот дерьмо, – выдыхаю я. – Ты не заражен, верно?

Он качает головой, а его глаза встречаются с моими сквозь клубы дыма. И тут меня озаряет, словно в голове щелкает тумблер.

– Существует вакцина.

– Да, Катарина, – говорит он. – Есть вакцина от гидры.

Это повергает меня в шок. Я встаю и отбрасываю покрытые пеной волосы с лица. Руки трясутся от мысли, что все это может закончиться. Два года ужаса, два года чумы. Мы сможем наконец избавиться от вируса. Я снова вернусь к нормальной жизни, да и весь мир тоже…

Но это все равно не объясняет, почему солдат «Картакса» сидит в спальне моего отца.

– Я ничего не слышала о вакцине. – Я указываю на разрушенную стену. – Ты мог подбросить мне это мясо или как-то подменить его. Ты мог это все подстроить.

Вздыхая, Коул складывает окровавленную салфетку у себя на колене.

– Зачем мне это делать?

У меня нет ответа на этот вопрос, лишь какое-то смутное беспокойство. Я скрещиваю руки на груди и, хромая, иду к разрушенным книжным полкам. Пол, скользкий от крови и толстого слоя пены, завален щепками, осколками и обрывками бумаги. Если Коул говорит правду о вакцине, значит ли это, что он не соврал и про папу?

– Если существует вакцина, то почему ученые «Картакса» не рассказали об этом? – спрашиваю я.

– Потому что у них ее больше нет.

Я оборачиваюсь:

– А у кого есть?

– Ни у кого. Хакеры не только разрушили лабораторию твоего отца, но и уничтожили большую часть его работы. Я был одним из немногих испытуемых, кому за несколько дней до атаки ввели вакцину во время теста. У нас сохранились резервные копии фрагментов, но атака была хорошо организована. Большую часть работы твоего отца невозможно восстановить.

Я смотрю на него.

– Это просто смешно. В «Небесах» одни любители, они бы не смогли устроить такой взлом. К тому же, как ты мог потерять алгоритм? Разве ты не сказал, что его загрузили тебе в руку?

Коул мрачнеет и поворачивает предплечье так, чтобы показать мне свою сияющую панель. Его полоса синих светодиодов даже больше, чем у Дакса. Силикон, из которого создана его панель, выполнен в виде решетки с тысячами ячеек для подключения самостоятельных функциональных ядер – индивидуальных модулей, запускающих каждый из его алгоритмов. Чем больше панель, тем больше функциональных ядер и кобальтовых светодиодов на коже, показывающих, сколько алгоритмов сейчас запущено и изменяют его тело. Но я никогда не видела такой большой панели. Что, черт возьми, у него в этой штуке?

– Вакцина работает как отдельный модуль, – говорит он. – Как только он установлен, то интегрируется с ДНК пользователя, поэтому, даже если я вытащу функциональное ядро из своей руки и вставлю в твою панель, он не сработает. Единственный способ получить вакцину – получить исходный код, но он зашифрован.

Я киваю. Большинство кодов, которые я украла у «Картакса» для «Небес», тоже были зашифрованы. Нам приходилось подбирать ключи к ним, прежде чем использовать, а это у меня никогда хорошо не получалось. У меня врожденный талант взламывать сети и красть файлы, но для расшифровки кодов требуются совсем другие навыки. У «Небес» для этого есть отдельная команда. К большинству кодов «Картакса» мы легко находили ключи, но некоторые оказывались так хорошо зашифрованы, что мы даже не знали, как к ним подступиться.

– Но у «Картакса» же есть ключ, – говорю я, обращаясь к Коулу, как к маленькому ребенку. – Или они могли бы его подобрать. У них стандартное шифрование. А еще есть процедуры резервного копирования от потери данных.

Коул хмурится:

– Ты много об этом знаешь.

– Не очень. – Я опускаю глаза. – Просто перехватила несколько папиных файлов.

Это опасная тема. Чудо, что Коул еще не сложил все вместе и не понял, что я тоже хакер «Небес», о которых он говорит. Мой генкит внизу, и для тех, кто хоть немного в этом разбирается, не составит труда залезть в сеть Новак.

Судя по данным, которые я смогла расшифровать после последнего взлома «Картакса», там бы очень хотели, чтобы хакер, известный как Рысь, исчез с лица земли.

Коул пристально смотрит на меня.

– Наши ученые работают над поиском ключа, но, по их оценкам, это займет как минимум месяцев шесть.

– Шесть месяцев? – Голова начинает кружиться. Это же вечность. – Какой безумный алгоритм шифрования они на нем использовали?

– Все, что я знаю, это то, что его зашифровал твой отец.

Я резко вскидываю голову. Это бессмыслица. Папа ненавидел шифрование алгоритмов гентеха, потому что считал, что медицинские коды должны быть доступны всем нуждающимся. Он никогда не стал бы шифровать вакцину, скорее начал бы кричать о ней на весь мир. И отдал бы бесплатно.

– Если папа и зашифровал код, то только потому, что руководство «Картакса» заставило его, – говорю я.

– Мне все равно, кто это сделал, – огрызается Коул. – Главное то, что он заблокирован.

Я вздрагиваю от резких ноток в его голосе и воспоминания о том, как быстро он двигался, когда выхватил ручку из моих рук. Он жестко контролируемое оружие «Картакса». И, думаю, мне не стоит спорить с ним.

– Ничего страшного, что ты мне не доверяешь, – нахмурившись, говорит он. – Меня это не удивляет. В конце концов, ты чертова Агатта. Но я здесь не для того, чтобы сражаться с тобой. – Он вытирает руку о рубашку и достает что-то из кармана. – Я здесь потому, что перед смертью твой отец отдал мне это.

Он протягивает мне карточку. Она белая, поцарапанная и обожженная с одной стороны, а сверху на ней виднеется полустертая гравировка косы. Записка души. В ней зашит закодированный чип, на котором появляется сообщение только после того, как умирает человек, написавший его. Люди используют их, чтобы исповедаться в грехах или сохранить свои секреты. Или сказать что-то сентиментальное. Чего мой отец никогда бы не сделал.

Я нажимаю на кнопку сбоку. На пластике проявляются светящиеся буквы, которые едва мерцают из-за умирающей батареи.

«Коул!

Если потребуется, моя дочь Катарина сможет расшифровать вакцину. Ты должен найти ее и защитить даже ценой своей жизни. Она может стать нашим единственным шансом спасти человечество».

Порыв ветра проносится через дыру в стене спальни. Глядя на слова, я дрожу под одеждой, покрытой кусочками пены. Записка ничего для меня не значит, но почему-то живот неприятно сводит. Скорее всего, это подделка. Что-то сделанное в «Картаксе». Я снова нажимаю на кнопку, но сообщение не меняется.

– Итак, ты поможешь нам? – спрашивает Коул.

Я смотрю на него, затем на записку и переворачиваю ее. Ни разъемов, ни портов. Но как-то же она должна подключаться.

– Помогу с чем?

– С расшифровкой вакцины.

Я прижимаю карточку к предплечью, чтобы проверить, не подсоединится ли к ней мой гентех, но перед глазами ничего не всплывает.

– Я ничего об этом не знаю. Даже не знаю, с чего начать.

Это правда. Я не знаю даже основ подборки ключей, моя работа – взлом. Если Коул говорит правду о вакцине, а ученые «Картакса» не могут взломать код, то я вряд ли смогу им помочь.

– Но Лаклан сказал, что ты сможешь.

– Ну, прости, что разочаровываю.

Я провожу ногтем по шву на боку карточки и снимаю заднюю панельку. Она легко поддается. Внутри крошечный и древний LCD-экран с двумя мизерными кнопками. Я поднимаю голову и осматриваю комнату, ищу ручку, но замечаю рядом щепку и поднимаю ее с пола.

– Что ты делаешь?

Коул наклоняется, чтобы посмотреть, как я нажимаю щепкой на кнопки. Крошечный экран заполняется зеленым текстом, когда мне удается добраться до операционной системы записки души.

– Ты сломаешь ее.

– Я не собираюсь ее ломать. Просто хочу узнать, кто ее владелец.

Чтобы выяснить, действительно ли она связана с панелью моего отца или это просто часть какой-то сложной игры «Картакса».

Коул смотрит на меня, пока я листаю пункты меню записки с помощью кнопок.

– Откуда ты знаешь, как это делать?

– Ты же сам недавно сказал. Я Агатта. Я много чего умею.

– Верно.

Честно говоря, я никогда раньше не видела записок души, но мне потребовалось всего несколько минут, чтобы разобраться в ней. Мне всегда легко удавалось понимать программный код. Изучение новых языков программирования я воспринимаю как обычное повторение слов и понятий, которые мне уже известны. Словно я родилась с этими знаниями, и просто требовалось вспомнить их. Папа так же всегда описывал свои ощущения при работе с ДНК.

Дисплей записки мигает, показывая мне регистрационные данные и список людей, которые имели доступ к чипу. Я загружаю данные оперативной памяти. Сообщение, показанное мне Коулом, записали две недели назад, а активировалось оно всего три дня назад. Эта предсмертная записка связана с панелью гентеха. Я нажимаю кнопку в последний раз и чувствую, как сжимается сердце.

На экране мигает идентификационный код. Сто символов шестнадцатеричной системы, которые я знаю наизусть и которые выискивала каждый раз, когда взламывала сервера «Картакса». Внутри образуется пустота. Зияющая, осушающая бездна.

Экран все показал. Коул не врал.

Папа действительно мертв.

Записка души выпадает из рук. Папа действительно мертв. Слова проносятся в голове снова и снова, пока я пытаюсь осознать эту истину.

– Катарина?

– Это правда.

– Да.

– Вакцина, шифрование…

Он просто кивает. Я сгибаюсь и прижимаю руки к груди. Ребра словно неподатливые железные прутья. Не могу дышать. Сердце едва бьется.

В папину лабораторию проникли. Его работу уничтожили, а сотрудники погибли…

– Подожди, а Дакс? – Голова раскалывается. – Дакс Крик? Он работал с папой. Он жив?

Коул кивает, и с моих губ срывается вздох. Я прижимаю руку к стене, пытаясь одолеть головокружение.

– Крик в порядке, – говорит Коул. – Ему вместе с несколькими сотрудниками удалось выбраться из лаборатории до того, как генкиты взорвались. Ваш отец оставил инструкции и ему тоже. Мы работаем над проблемой вместе, и он постарается присоединиться к нам.

– Дакс хочет приехать сюда?

Коул кивает. Я закрываю глаза, потому что мысли о Даксе пытаются пробиться сквозь что-то внутри меня. Сквозь дверь, которую я сейчас стараюсь закрыть. Чума научила меня справляться с горем, а папина смерть сейчас как угольки в моем кулаке. Я знаю, что могу их раздавить, позволить им дотлеть, сжимая руку, пока они не превратятся во что-то тяжелое и холодное. Алмазы. Но дело не только в горе. Слишком многое на меня свалилось: вакцина, взлом папиной лаборатории, мысль, что я снова увижу Дакса. Это все словно поток кислорода, который заставляет тлеющие угли вспыхнуть пламенем, угрожающим поглотить меня.

– Скорее всего он оставил какие-то инструкции, но мы пока их не нашли, – говорит Коул, но я едва слышу его из-за шума и пульсации в ушах.

Радость и горе сражаются внутри меня. Эмоции, которые я сдерживала два последних года, устремляются к открытой двери в моем сердце, пытаясь выбраться наружу.

Но я не могу себе этого позволить. Не могу сломаться. Папа оставил мне задание. Я перевожу взгляд на пластиковые кусочки записки души, но с трудом различаю их из-за слез.

– Катарина?

Я вытираю глаза.

– Прости, – отвечаю я. – Мне… Мне не справиться с этим.

Я разворачиваюсь, толкаю дверь спальни и вслепую выхожу из комнаты, даже не замечая, как врезаюсь плечом в дверной косяк. Не хочу думать о вакцинах или вирусах. Не хочу думать о папе. Мне нужен свежий воздух, свет и пространство. Мне нужно выбраться отсюда.

Ногой нащупываю лестницу, покрытой пеной рукой сжимаю перила, а затем бегу вниз в гостиную и к входной двери. Краем глаза я замечаю военный рюкзак и оружие возле стены. На столе гостиной лежат разобранные винтовки, гранатомет и пара серебряных наручников.

Коул окрикивает меня. Но я, врезавшись во входную дверь, выбегаю на улицу, ожидая, что он бросится вслед за мной.

Но он позволяет мне уйти.

Глава 7

Не знаю, сколько прошло времени. Может, два, а может, и четыре часа. На улице темно, но, когда я возвращаюсь к озеру, луна уже над деревьями. Горло саднит, глаза опухли, а кожа все еще покрыта грязными разводами от взрыва зараженного мяса, поэтому ледяная вода как откровение. Я захожу в мелководье, погружаюсь по горло, а затем выгибаю спину, чтобы намочить волосы и расплести их под водой.

Над головой плотная полоса звезд сверкает в небе над редкими перистыми облаками. Голуби перекрикиваются между собой, опускаясь к поверхности озера и скользя по воде клювами, чтобы попить.

Как мир может продолжать существовать, когда умерла его ярчайшая звезда?

Дверь хижины распахивается, и на траве появляется желтый прямоугольник света. Затем выходит Коул с полотенцем и чистой одеждой в руках. Он без рубашки, а на его плечах повязка – синие прозрачные ленты, которые напоминают пластиковую пленку.

– Спасибо, что вернулась, – говорит он. Гравий на дорожке хрустит под его ботинками. – Мне следовало подождать, прежде чем рассказывать тебе все. Не стоило обрушивать на тебя так много информации.

– Я в порядке.

Набираю в ладони воду и плескаю в лицо. Я действительно в порядке. Отец учил меня быть сильной. Брать боль под контроль, бороться с ней, отвлекаться на крошечные уколы. На моих ладонях остались кровавые полумесяцы, но дверь в сердце заперта.

– Я готова поговорить.

– Хорошо, – опускаясь на каменистый берег озера, отвечает Коул и кладет одежду с полотенцем позади себя.

Видимо, он искупался, пока меня не было. Свет из хижины падает ему на спину, освещая изгибы плеч, но оставляя в тени лицо.

Рассматривая его, я погружаюсь в воду. До сих пор не знаю, что думать о Коуле. Кажется, он честен со мной, хотя и солдат «Картакса». А папа всегда говорил, что нельзя верить тем, кто носит одежду с рогами. Поэтому у меня не укладывается в голове, как совместить это с посланием, которое он оставил ему.

Я, как никогда, сейчас нуждаюсь в совете Агнес. Она познакомилась с Коулом и, видимо, провела с ним какое-то время, но потом исчезла. Когда я убежала в лес, то звонила ей снова и снова, но перед глазами все время вспыхивало одно и то же сообщение: «Вне зоны доступа. Вне зоны доступа». В голове вновь возникли подозрения, что Коул убил ее, но я тут же запнулась о корни и упала на землю. И почувствовала, как что-то оттягивает карман. Лакричная конфета.

Одна из ужасных, приготовленных Агнес конфет, от которых я постоянно отказывалась. Раз или два в неделю я ночевала у нее, ела чечевицу и играла с ней в карты, пока не чувствовала желания вновь вернуться в лабораторию. Она всегда на прощание прятала мне в карман лакричную конфету, хотя знала, что я их ненавижу. А так как она сделала это, когда Коул увозил меня в хижину, то, скорее всего, жива и доверила ему заботу обо мне. Но это какая-то бессмыслица. Он солдат «Картакса», а значит, вооружен и опасен.

Последние два года мы прятались от таких людей, как он.

– Почему Агнес поверила тебе? – интересуюсь я.

– Ну, это произошло не сразу. – Тень Коула струится по каменистому берегу и растворяется в воде. – После того, как ты отключилась, она поняла, что я пытаюсь тебе помочь. К тому же ты находилась в таком состоянии, что у нас не оставалось времени на разговоры. Она держала меня на мушке, указывая дорогу, пока мы добирались до ее дома, и в течение нескольких часов после этого, когда я держал тебя в ледяной ванне. Думаю, она изменила свое мнение после обморожения.

Я моргаю.

– Обморожения?

Коул протягивает одну руку, отчего повязка на плече морщится.

– В морозилке закончился лед, а вода, в которой ты лежала, нагревалась. У меня было несколько пакетов для заморозки в джипе. И я достал их, чтобы заморозить побольше льда, но после нескольких использований пакеты начали лопаться.

Я закрываю глаза, чувствуя, как сводит пальцы от одних воспоминаний. У меня тоже как-то лопались пакеты для заморозки. При встряске внутри них возникает химическая реакция, которая поглощает все тепло. Она такая сильная, что замораживает все, что находится внутри пакетов, но если оболочка рвется и химикаты попадают на кожу, то вы получите обморожение.

Коул сжимает вытянутую руку в кулак, словно проверяя, может ли сделать это хорошо. Он медленно распрямляет пальцы, а затем прижимает руку к торсу.

– После того как лопнул первый, она перестала относиться ко мне настороженно. А после десятого поверила, что я приехал сюда не для того, чтобы причинить тебе боль.

Я с трудом сглатываю, пытаясь представить, во что превратились его руки. Даже с учетом исцеляющих модулей и обезболивающих алгоритмов это, скорее всего, было мучительно. Неудивительно, что Агнес поверила ему, сварила суп и разрешила остаться. Это все еще не объясняет, почему она ушла, но зато я перестаю беспокоиться.

– Почему ты не вызвал помощь? – спрашиваю я. – «Картакс» отправил бы «Комокс». В нескольких километрах отсюда есть бункер.

– Знаю.

Я тщательно протираю шею, смывая полоски засохшей пены.

– Ты сказал, что папа оставил сообщение и для Дакса. Он попросил тебя держать все в секрете, не так ли? «Картакс» не знает, что ты здесь.

Коул откидывается на руки и смотрит на меня. В свете из хижины виднеются узкие шрамы на его груди. Это похоже на какое-то усовершенствование, но мне сложно разобрать детали.

– Ты быстро догадалась.

– Я Агатта. Мне казалось, это мы уже выяснили.

– Конечно, – с иронией в голосе бормочет Коул. – Как я мог забыть?

– Кажется, я начинаю понимать, чего хотел от меня папа. – Я погружаюсь в воду и с усилием натираю руки, пытаясь смыть следы крови и пены. – Он был гением, но не экстрасенсом. И не мог предсказать, что его лабораторию взломают, а исходный код вакцины уничтожат. Так зачем он отдал тебе эту записку?

Несколько секунд Коул молчит.

– Я… я не задумывался об этом.

– Хорошо, что я это сделала. Он отдал тебе эту записку, как только закончил вакцину, потому что знал – руководство «Картакс» не собирается отдавать ее выжившим на поверхности. Они собирались утаить ее так же, как и все остальное. А папа хотел, чтобы вакцина была в свободном доступе, поэтому оставил запасной план на случай смерти.

Коул подается вперед.

– Это сумасшествие. В «Картаксе» бы никогда не стали прятать вакцину.

– Да? – Я провожу руками по волосам, вытряхивая щепки, запутавшиеся в темных прядях. – Они скрывают все остальное – антибиотики, лечебные алгоритмы. Люди здесь живут с болезнями, от которых легко могли излечиться еще двадцать лет назад. И если захотят воспользоваться кодом «Картакса», то должны переехать в один из бункеров.

Коул фыркает:

– Потому что там безопасно. Люди, живущие в них, защищены от вируса. Но как только появится вакцина, бункеры больше не понадобятся.

Я переворачиваю руку в воде и стираю следы пены со светодиодов на моей панели.

– Что, в «Картаксе» просто так отдадут вакцину? Бесплатно? Не предъявляя никаких требований? Позволят использовать ее кому угодно, даже людям с нестандартными технологиями?

– Уверен, так и будет, – говорит Коул, но впервые за все время его голос звучит неубедительно.

– Конечно, – отвечаю я, брызгая водой в лицо. – Именно так я и подумала.

Когда открылись бункеры «Картакса», большинство выживших после первой вспышки направились туда, и лишь немногие остались на поверхности. Почти все из них сделали это потому, что не хотели терять контроль над своими панелями. Уже более полувека людям известно, как изменять человеческие гены, но именно в «Картаксе» изобрели первые вживляемые панели. Они усовершенствовали технологии, запатентовали их и выпустили многообещающие модели по всему миру.

Зародыш панели стоит всего несколько центов. Он размером с рисовое зернышко, которое вживляется в руку и разрастается под кожей, как дерево прорастает из семечка. Кабели, металлические узлы, процессоры – все занимает свои места, по одной молекуле раз за разом, разветвляясь от маленького семечка. Их распространили даже в бедных странах, и благодаря первому алгоритму лечения от заражений за несколько лет они появились практически у всех. Последнее столетие горы наноотходов, которые используются во всем от пластмассы до удобрений, пропитали почву и землю, пока планета не утонула в токсинах. Независимо от того, насколько берегли себя женщины, дети все равно рождались с сотнями искусственных химических веществ в крови.

Появление панелей изменило это. Смертность резко снизилась. И количество огоньков на руке стало показателем здоровья человека. В «Картаксе» создали платформу, на которой размещались алгоритмы от имеющих лицензии кодировщиков ДНК, и вскоре люди вылечились от астмы, смогли похудеть, отрастить волосы и контролировать загар. Они могли просто загрузить код и лишиться своих недостатков. В одночасье вся промышленность встала.

Вот тогда-то и появились генхакеры, и их интересовала отнюдь не красота. Они хотели стать трехметровыми гигантами с цепкими хвостами и втягивающимися когтями. Хотели отращивать меховую шубу зимой и сбрасывать ее весной. Чувствовать магнитное поле Земли, как это делают перелетные птицы.

Генхакеры словно заглянули в будущее и показали, что люди могут выйти за рамки своей ДНК, ограничиваясь лишь своим воображением. Папа очень любил их, ведь ими двигало лишь желание творить.

Руководство «Картакса» пыталось засудить их за нарушение авторских прав.

И еще задолго до начала эпидемии начало с генхакерами войну за определение понятия «человек». А когда появился вирус и открылись бункеры «Картакса», то меня ни капли не удивило, что в них пускали только после подписания разрешения на контроль панели.

Нет хакеров, нет нестандартных приложений, нет открытого доступа к исходному коду. Отправившиеся в бункер люди согласились, чтобы «Картакс» стер с панелей все. Просто большинством эти алгоритмы использовались лишь для самовыражения, но некоторые не смогли бы без них жить. В моей жалкой панели нет ни одного стандартного алгоритма, потому что их писал папа и никогда не регистрировал в «Картаксе». Если бы я отправилась в бункер, то там бы заставили меня их стереть. Мои исцеляющие модули и модули органов чувств тоже нестандартные. И я бы лишилась их всех.

«Картакс» утверждает, что эти правила защищают людей, но папа видел всю правду, поэтому и придумал запасной план. Он знал, что они утаят вакцину и станут шантажировать ею, чтобы избавиться от генхакеров раз и навсегда.

– Послушай, – говорит Коул, потирая лицо. – Конечно, у «Картакса» жесткая позиция на незарегистрированные алгоритмы, но…

– Жесткая? – переспрашиваю я. – Они пытались объявить преступниками всех, у кого есть генкит. Отрезали доступ к своему коду для всех, кто живет на поверхности, и так же поступят и с вакциной.

– Это смешно. Они хотят распространить вакцину среди как можно большего числа людей. Они не рискнут потерять еще одну вакцину.

Вода превращается в лед. Звуки леса стихают. В голове вертятся его слова словно эхо. Оглушительное эхо.

– Что значит еще одна вакцина?

Но мне и не нужен ответ. Мысли уже несутся вперед, воскрешая воспоминания о папиных уроках про вирусы. В первое лето в хижине он показал мне код, благодаря которому стал знаменитым – гентех-вакцину от гриппа Х.

«Она устойчивая», – сказал он. Раньше вакцины от гриппа хватало только на год, потому что вирус эволюционировал и мутировал, как голубиное стихотворение. Алгоритм утрачивал свою эффективность, а вакцина устаревала. Такие коды называют хрупкими. Но папин алгоритм действовал совсем по-другому. Он бьет точно в сердце вируса, и от его удара не укрыться, поэтому и работать будет всегда. Поэтому, как только вакцину от гриппа Х загрузит большое число людей, он перестанет существовать.

– Это не первая вакцина, верно? – Мой голос дрожит. – Вакцину уже находили, но код оказался хрупким.

Коул кивает:

– Твой отец разработал вакцину в первые месяцы после вспышки, но вирус развивался слишком быстро. И уже через несколько недель код стал бесполезен.

От этих слов в стене моей уверенности появляется трещина. Хрупкий код. Люди создали его, но природа обыграла нас.

Она посмеялась над нами.

– Вот почему «Картакс» не станет скрывать вакцину, – говорит Коул. – Они распространят ее среди как можно большего количества людей. Они станут транслировать ее день и ночь, чтобы убедиться, что победили вирус. Их больше не волнуют незарегистрированные технологии. Их волнует только то, что если нам понадобится слишком много времени на расшифровку кода, мы потеряем вакцину. Ее разработал твой отец, но сейчас…

– Сейчас его больше нет.

Осознание этого обрушилось на меня. Последняя вакцина перестала действовать уже через несколько недель, а Коул сказал, что расшифровка может занять полгода. Если мы прождем так долго, то вирус мутирует и код перестанет работать. А без папы понадобятся годы, чтобы написать еще один.

К тому времени все на поверхности уже умрут.

– Ты сказала, что твой отец придумал для нас план, – наклонившись вперед, говорит Коул. Свет из хижины освещает бугорки на его груди, но я все еще не могу разобрать узор. – Он оставил записку души. Но больше никаких инструкций, ничего. Должно быть, он был уверен, что ты догадаешься сама.

– Знаю. – Я погружаюсь в воду. – Но как это сделать?

– Я думал, ты – Агатта.

– Очень смешно.

Я закатываю глаза, но Коул прав… папа оставил мне это, потому что я его дочь и знаю его лучше, чем кто-либо. Мне просто чего-то не хватает. Какой-то подсказки или инструкции, которые он спрятал так, что их не найдут в «Картаксе», но найду я. Что-то такое, о чем я обязательно догадаюсь.

Коул проверяет повязку на своих плечах, извернувшись так, что свет из хижины падает на его тело. Странный рисунок из бугорков на его груди приобретает очертания, и я встаю, открывая рот.

– Какого черта?

Кожа Коула от пупка до ключиц покрыта шрамами. Линии сморщенной кожи тянутся сверху вниз, от одного бока к другому, пересекая его тело, как живая печатная плата.

– Что с тобой произошло? – Я выхожу из воды. – Почему они не залечили твои шрамы?

Он смотрит вниз и проводит рукой по груди, словно уже позабыл об их существовании.

– Они собирались, но я сохранил их в качестве напоминания.

– Напоминания о чем?

– О том, что они со мной сделали. Я – тайный агент. Знаешь, кто это такие?

Я качаю головой. Я только читала, что о них шептались в сетях «Небес» и в обрывках отчетов, – это не солдаты, а машины, у которых есть нечеловеческие способности. Мне казалось, что это просто слух, но, видимо, нет. Тайный агент. Я вспоминаю, как почернели глаза Коула, когда он с нечеловеческой скоростью выбежал из машины. Как он закрыл меня от взрыва, не обращая внимания на раны.

Теперь понятно, почему он сказал, что запрограммирован меня защищать.

Коул протягивает руку, показывая мне свою панель. От кобальтовых светодиодов вверх по руке тянутся три лей-линии. Они выглядят как татуировки, но это не так. Это трубки толщиной в микрометр и шириной в один слой человеческих клеток, которые слегка выступают над кожей. Большинство нанитов гентеха перемещаются по кабелям внутри тела, чтобы добраться туда, где они должны сработать. В мышцы, глаза, живот. Наниты могут и сами дрейфовать по клеткам, но кабели действуют как железная дорога, мгновенно доставляя их до места назначения.

Но лей-линии разрабатываются для опасных кодов. Некоторым нанитам нельзя доверять, потому что они не очень хорошо совместимы с остальными модулями. Черные кабели, которые тянутся по руке Коула, могут нести в себе токсичные наниты или соединяться с экспериментальными модулями, которые раздвигают пределы способностей человеческого тела.

Он поворачивает руку, пока панель не оказывается наверху. Кобальтовые светодиоды освещают шрамы на груди.

– «Картакс» вживил мне модули, о которых мне ничего не известно, потому что у меня нет доступа к таким данным, вот что значит быть тайным агентом. Я не могу управлять своей панелью и не помню большую часть своих тренировок. Они стерли мне память, оставив лишь ту часть знаний, которые работают на уровне инстинктов. Единственное, что мне разрешили оставить – эти шрамы. Я так и сделал.

Мои глаза расширяются. Трудно осознать весь ужас, скрывающийся за его словами, особенно когда он с такой легкостью говорит о том, как его разрезали и вскрывали. Не могу даже представить, какую боль, должно быть, он вытерпел, но прекрасно могу прочитать историю его страданий на коже. Свидетельство жестокости «Картакса». След военных технологий, о которых ему даже не позволено знать.

Коул встает.

– Иногда я даже не знаю, что внутри меня, пока это не срабатывает. Как было с протоколом защиты. Или джипом. Когда я коснулся руля…

– Подожди, – перебила я. – Что ты сказал?

– По поводу джипа?

– Нет, до этого.

– Иногда я не знаю, что внутри меня, пока это не срабатывает?

Сердце замирает. Внезапно все обретает смысл. Глядя на шрамы на груди Кола, я наконец-то вижу, что пытался показать мне папа. Это так совершенно и так мучительно просто. Он прислал мне инструкции, как расшифровать вакцину, но они не в записке души.

Они стоят прямо передо мной, прячась у всех на виду, как стихотворение в голубях.

Они внутри Коула.

Глава 8

– Мне нужен мой генкит, – вылезая из воды, говорю я.

Шрамы Коула и история, которая скрывается за ними, – научный эквивалент размахивания красной тряпкой перед быком. Папа должен был понимать, что мне до зуда захочется покопаться в панели Коула и посмотреть, что же там внутри, и, скорее всего, именно этого он и хотел от меня. Папа знал – единственное, что у меня получается лучше, чем у других, это взлом панели. В пятнадцать я полезла в свой гентех и чуть не убила себя.

И теперь мне просто нужно покопаться в панели Коула. Внутри его есть зашифрованный код вакцины. Что, если и ключ тоже там?

– Куда ты идешь? – Коул протягивает мне полотенце, которое принес.

Я возвращаюсь к нему.

– В лаб-лабораторию, – заикаясь от охватившего меня волнения, говорю я. По коже бегут мурашки. – Мне нужно подключиться к тебе. Кажется, я только что все поняла.

Он приподнимает одну бровь.

– И что же?

– Думаю, послание внутри тебя. Ну, в твоей панели. Или, может, в груди, не знаю, но думаю, что…

– Конечно, – говорит он, слегка запрокидывая голову. – Классический Лаклан. Но, как я уже упоминал, у меня нет доступа к большинству моих модулей. А системы защиты в них военного класса.

– Я смогу их об-обойти, – дрожа, говорю я. – Знаю, что смогу. Д-давай спустимся в лабораторию, где мы…

– Серьезно? – качая головой, перебивает меня Коул. – Знаешь, ты такая же, как Лаклан. Уровень сахара у тебя в крови невероятно низкий, ты только что очнулась от комы, в которой пробыла несколько дней, и все, что ты хочешь – это залезть в код. Тебе нужно отдохнуть.

– У нас нет времени на отдых. Пока мы болтаем, в-вирус развивается. И я в порядке. Просто в-взволнованна.

– Это не волнение, Катарина. Это шок, и он вырубит тебя, если ты не будешь осторожна. Вытяни руку.

Я поднимаю одну руку.

– Я в п-порядке, видишь…

Только это не так. Рука дрожит, как листок на ветру, и чем старательнее я пытаюсь удержать ее неподвижно, тем сильнее она начинает трястись.

Он спокойно смотрит на меня.

– Я понимаю, что нам нужно торопиться, но ты не сможешь ничего сделать, если свалишься. Сначала ужин, а потом ты сможешь подключиться ко мне.

Я сдаюсь и опускаю вытянутую руку.

– Ладно, уговорил. Значит, после ужина.

Коул выдает мне упаковку дезинфицирующих салфеток, чтобы обработать царапины на ноге, и отправляет меня в ванную переодеться. Салфетки пахнут как мыло, которое выдавали в школе-интернате – что-то похожее на ваниль, но более дешевое и выразительное, с намеком на аммиак. Я всегда ненавидела этот запах. Он напоминает мне те одинокие школьные годы, которые бы хотелось забыть.

Я провела большую часть своего детства в школе-интернате после того, как умерла мама, а «Картакс» упек папу в удаленную исследовательскую лабораторию. Он пытался уйти, но ему понадобилось больше десяти лет, прежде чем у него получилось. А когда он это сделал, то вытащил меня из школы и купил хижину, где мы прожили целый год до вспышки.

Кажется, с того времени, как мы проводили дни за кодированием, разговорами и чтением, прошла вечность. А воспоминаний о годах, проведенных в школе-интернате, вообще почти не осталось.

Я сижу на полу в ванной и протираю царапины на голени и лодыжке. На кухне гремят кастрюли.

– Надеюсь, ты любишь пасту? – кричит Коул.

От этих слов у меня тут же урчит в животе. Последние полгода я питалась раскрошенными, несвежими питательными батончиками, которые нашла в тайнике одной из пригородных автомастерских. Они питательные, но есть их нужно только тем, кто использует алгоритм изменения вкусовых рецепторов, для которого можно скачать любые ароматы. Для меня они на вкус как пыль.

– Паста звучит здорово.

– Хорошо, – отвечает Коул. – Все будет готово через пять минут.

Я протираю лицо и руки последней оставшейся салфеткой и поднимаю одежду, которую мне дал Коул. Все мои вещи лежали в рюкзаке и теперь, после взрыва в папиной спальне, они уничтожены. Коул принес мне на выбор несколько комплектов одежды разного размера, правда, они с логотипами «Картакса», но в целом не так уж плохи. Такие же, как у него, черные брюки-карго и серая майка, приятная на ощупь. И хоть ткань мягкая, я понимаю, что это псевдометаллик – волокно, которое создано из генно-модифицированных бактерий в промышленных чанах. Они не задержат пулю, но, скорее всего, остановят нож. Я натягиваю ее поверх черного спортивного бра и поворачиваюсь к зеркалу.

И тут же вспоминаю, почему обычно в них не смотрюсь.

У меня худое и рябое лицо, а впалые щеки испещрены шрамами от столкновения с деревом прошлым летом. Спутанные волосы торчат во все стороны, а правый клык сильно сколот. Я окончательно и бесповоротно отвратительна.

Обычно мне все равно, как я выгляжу, но вопреки здравому смыслу присутствие мужчины поблизости возрождает старое чувство неуверенности. Словно, несмотря на апокалипсис, мне следует быть красивой. Хотя даже думать об этом глупо, я все равно наклоняю голову назад и вперед под голой лампочкой, свисающей с потолка, чтобы отыскать то положение, в котором буду хорошо выглядеть. Но все, что вижу – сгоревшую на солнце кожу, потрескавшиеся губы и разросшиеся брови над пронзительными серыми глазами, как у папы.

Чем дольше я смотрю на себя, тем больше замечаю его черты, пока не становится так больно, что мне приходится отвести взгляд.

– Хорошо, я иду, – проведя ладонью по все еще влажным волосам, говорю я и выхожу из ванной.

– Мне нужна еще минутка, – кричит Коул из кухни.

Я медленно пересекаю гостиную и замечаю, что рама входной двери на высоте колена с обеих сторон расколота. Там, где была спрятана электромагнитная ловушка, которая должна была выдернуть соединители из коленей незваного гостя. Похоже, Коул добрался до нее прежде, чем она до него. Пол усыпан щепками. Я вздыхаю. Я потратила на нее целую неделю.

Комната завалена различной техникой с эмблемой «Картакса», которую, судя по всему, привез с собой Коул. Еще два спальных мешка и надувных матраса, сумка с одеждой, коробка с продуктами и ужасающий ассортимент оружия. Пистолеты, ножи, лазеры и дротики лежат на журнальном столике вместе с книжкой в кожаном переплете. Я поднимаю ее и всматриваюсь в обложку, чтобы найти название, а потом, не задумываясь, открываю. И вижу на развороте рисунок молодой девушки.

Черные блестящие волосы, широкая улыбка и тонкие черты лица выполнены на бумаге простыми и элегантными линиями. Я пролистываю страницы и вижу еще с десяток ее портретов. Она бежит, смеется, спит. И на всех рисунках она потрясающе красива. Но на одном из них по ее щекам бегут слезы, а бумага словно пропитана страданиями. Я бросаю быстрый нервный взгляд в сторону кухни. Судя по подписям, портреты рисовал Коул, и мне кажется, что он влюблен в эту девушку.

Еще под каждой работой аккуратным почерком выведено имя: «Цзюнь Бэй». Она примерно одного с ним возраста, если учитывать датировки рисунков. На большинстве из них указана дата до начала чумы, а в более поздних стиль немного меняется. Линии становятся более мягкими, более тонкими. Словно образ девушки очистили и выжали, оставив лишь саму суть.

Словно ранние наброски рисовали с натуры, а поздние – по памяти.

– Не трогай это.

Я оборачиваюсь и вижу в дверях Коула. Он переоделся в чистую майку, натянув ее поверх повязок, а в руках держит две тарелки с макаронами, от которых поднимается пар.

При взгляде на него по телу пробегают мурашки.

– П-прости меня, я не хотела…

– Положи сейчас же, – ледяным голосом говорит он.

С нечеловеческой скоростью ставит тарелки на обеденный стол и пересекает комнату. А затем неразличимым движением выхватывает скетчбук, и я чувствую, как по спине пробегает холод. Еще секунду назад он казался милым парнем, который готовил ужин, но в мгновение ока вновь превратился в хорошо тренированное оружие «Картакса».

Он выдергивает скетчбук из моих рук, и тот раскрывается на рисунке девушки со слезами на щеках. Коул пристально смотрит на него, закрывает и кладет на столик рядом с начищенными ножами.

– П-прости, – снова говорю я и замолкаю, когда понимаю, как жалко это звучит.

Я два года прожила в одиночестве, скрываясь от дурманщиков, защищая хижину и делая все возможное, чтобы не умереть. Только что узнала, что папа умер, что есть вакцина от гидры и что ее судьба в моих руках. И пусть я скорблю и устала, но меня не назовешь слабой, и я не позволю расстроенному солдату «Картакса» командовать мной в моем же собственном доме.

Я скрещиваю руки на груди.

– А знаешь что? Ты в моем доме, солдат. Ты заявился без приглашения, и тебе никто не разрешал заваливать мою гостиную вещами, а потом огрызаться из-за того, что я что-то взяла. Может, не стоило брать с собой скетч-бук, если тебе не хочется, чтобы я его трогала? Зачем она тебе в этой миссии?

Он встречается со мной взглядом, и я вижу, как дергается мышца на его челюсти.

– Это все, что у меня осталось. Думаешь, в «Картаксе» позволят мне вернуться, когда узнают, зачем я приехал сюда? Они отдадут меня под трибунал. И уничтожат все мои вещи. Я пожертвовал своей жизнью ради короткой записки твоего отца, так что прости, если тебя расстраивает, что я разложил свои вещи в твоей гостиной.

Я открываю рот, а затем закрываю его. Не знаю, что сказать. Я не думала о том, чем рискует Коул, придя сюда. Конечно, в «Картаксе» его отдадут под трибунал, если узнают. Я бы удивилась, если они не убьют его.

Одно только это должно убедить меня, что Коул на моей стороне, но по какой-то причине я начинаю из-за этого нервничать.

Он смотрит на меня, а затем отворачивается и идет к обеденному столу.

– Садись. Мы оба устали, и нам нужно поесть. Я положил тебе двойную порцию. Похоже, тебе не помешает есть побольше. Кажется, твой исцеляющий модуль поглощает слишком много калорий. – Он отодвигает для меня стул.

Еще пару секунд я просто стою, а потом медленно подхожу и сажусь. Передо мной стоит тарелка со спагетти в сливочном соусе с травами. От одного ее вида в желудке начинает урчать. Я поднимаю вилку и склоняюсь над тарелкой, медленно вдыхая ароматы.

– Это лучшая еда, которую я видела за последний год.

Он поднимает глаза:

– А чем ты питалась?

Я указываю большим пальцем на стопку упакованных в фольгу питательных батончиков, лежащих в углу.

– По большей части ими. Вокруг практически ничего нет.

Он накручивает на вилку спагетти.

– Правда? Я проезжал мимо фермы к северу отсюда, и мне показалось, что ее поля тянутся на многие километры. Соевые бобы, овощи…

– М-гу, – бормочу я с набитым спагетти ртом. – Это запатентованные продукты. Ты не сможешь переварить их без специального модуля с синтетическими ферментами. Овощи вкусные, но без него несколько дней будет болеть живот. В аду есть особое место для тех, кто придумал распространить на еду средства защиты патентных прав.

– Так ты жила на питательных батончиках?

Я проглатываю еду.

– Я бы не назвала это «жизнью». Прошлой зимой я чуть не свихнулась от того, что приходилось есть их каждый день. Но это лучше, чем умереть голодной смертью.

Он замирает, не докрутив спагетти на вилку.

– Так почему ты не пошла в бункер? «Хоумстэйк» не так далеко, и кто-то из «Картакса» забрал бы тебя туда. Черт, ты же Агатта. Они бы отправили вертолет.

Я пожала плечами:

– Знаю. Они послали их за папой. А затем всадили в него две пули. Я не собиралась становиться их пленницей.

– С твоим отцом не плохо обращались, Катарина.

Я снова впиваюсь ногтями в ладонь, но это не особо помогает собраться с мыслями.

– Если с ним не плохо обращались, то почему он заставил меня пообещать остаться здесь?

Коул приподнимает бровь:

– Мне бы тоже хотелось это знать.

Я наклоняюсь вперед.

– Я скажу тебе, почему… просто он знал, что идет в клетку, из которой никогда не выберется. И хотел, чтобы я жила на свободе.

Коул осматривает комнату, паутину на потолке, голые стены, пыльную кухню.

– Да, ты с этим отлично справляешься.

Я хмурюсь.

– По крайней мере, я могу уйти отсюда, когда захочу. А в «Картаксе» угрожали папе, когда он попытался уйти. Ему потребовались годы, чтобы вырваться оттуда.

– Вырваться? Я думал, Лаклана уволили из-за гриппа.

– Уволили? – переспрашиваю я, замерев с вилкой у рта. – Нет, что за бред?

– Погибло тридцать тысяч человек.

– Знаю. Это случилось по вине «Картакса».

Коул молчит и начинает жевать, но смотрит так снисходительно, что мне хочется проткнуть его вилкой. Грипп Х был самым смертоносным вирусом в мире, пока первую строчку этого списка не заняла гидра. Папа создал вакцину, которая должна была принести ему Нобелевскую премию, но «Картакс» зашифровал ее и отказался публиковать исходный код. Вскоре люди начали строить догадки, что может быть скрыто внутри вакцины. Ходили слухи, что код нечистый и за основу взята ДНК собак.

Папа рассказывал, как в первые дни после создания гентеха появлялось множество слухов, что безобидные приложения основаны на генах животных, которые во многих религиях считались нечистыми. Свиней, собак, насекомых. Людям не хотелось, чтобы такие гены плавали в их клетках. Это беспокойство было вполне обоснованно, так как многие алгоритмы создавались на основе исследований, проведенных в предыдущие десятилетия, исследований, которые ученые проводили на крысах. Почти шестьдесят процентов первых алгоритмов гентеха содержали как минимум один ген грызунов. Со временем все изменилось, и такие люди, как папа, изобрели новые, превосходные синтетические гены. Когда он писал вакцину для гриппа Х, ему не было смысла брать ген из энциклопедии животных – он мог написать его сам.

И хоть слухи о вакцине были ложными, они распространялись как лесной пожар, но в «Картаксе» не захотели расшифровать код, чтобы положить им конец. Сотни тысяч религиозных протестующих отказались загружать вакцину, и многие из них погибли.

– Если бы в «Картаксе» чему-то научились после истории с гриппом, то мир бы не охватила эпидемия, – говорю я. – Сама идея шифрования кода гентеха возмутительна. Люди должны знать, что алгоритмы делают с ними, а значит, должны иметь возможность прочитать их. Но в «Картаксе» не заботятся о людях. Их волнуют только авторские права.

Коул фыркает:

– Шифрование вакцины от гриппа никак не связано с авторскими правами. Вы не можете потакать экстремистам и открывать код, в котором они ничего не понимают, пока вирус убивает миллионы людей.

– Это не потакание! Это открытая честная дискуссия. Люди имеют право знать, что загружают в свои тела.

– А как же дети? Кто выбирает за них альтернативу смерти?

Я бросаю вилку в тарелку.

– Не знаю, но уж точно не руководители «Картакса». Их волнует только власть. Папа знал это, поэтому пытался уйти от них.

– Это он тебе так сказал?

– Он не стал бы мне врать.

Коул забирает мою тарелку.

– Тогда ему не стоило при создании вакцины от гриппа брать за основу ДНК собаки.

Я отталкиваюсь от стола, едва сдерживаясь, чтобы не наорать на него. Сначала Коул ошарашил меня сообщением, что папа мертв, а теперь поливает его грязью. Я так зла, что с трудом могу контролировать голос, но не собираюсь позволять так неуважительно отзываться о папе.

– Ты не понимаешь, о чем говоришь, солдат. Папа не стал бы этого делать. Он бы нашел альтернативу, а если бы не смог, то не стал бы врать об этом. Он не стыдился своей работы.

Коул пристально и холодно смотрит мне в глаза.

– Верь, во что хочешь, Катарина. Но дай мне знать, когда решишь узнать правду.

Он встает и идет на кухню, а я остаюсь посреди тайфуна скорби с окровавленной левой ладонью.

Глава 9

К тому моменту, как Коул заканчивает мыть посуду, я расчесала волосы, вычистила грязь из-под ногтей и теперь расхаживаю по гостиной. Его слова крутятся в голове, но меня беспокоит не то, что он сказал. Мне не дает покоя то, насколько холодно и зло звучал его голос.

Коул говорил как хорошо подготовленный солдат «Картакса». Истинно верующий и преданный своему конгломерату, захватившему планету. Он не походил на отступника, готового рискнуть жизнью ради короткой записки, из-за которой отправился в самоволку.

Как бы там ни было, создается впечатление, что Коул совершенно не любил папу.

Тогда какого черта он делает здесь?

Сомнение пожирает меня изнутри как огонь, который вспыхнул еще тогда, когда Коул упомянул, что хакеры «Небес» взломали серверы «Картакса» и уничтожили код вакцины. Это просто смешно. Скорее всего, я лучший программист, который есть у «Небес», но даже мне не по силам устроить такой взлом. Но если это не «Небеса», то кто? Кажется, в «Картаксе» решили разыграть какую-то большую партию, которую мне пока не понять. Все, что я знаю: папа умер, но перед этим оставил сообщение для Коула.

По крайней мере, я видела доказательства этому. Держала их в руках.

И теперь нужно решить, что делать с Коулом. Взгляд скользит по сверкающим наручникам, которые лежат на столике в гостиной. Может, он ждет, пока я расшифрую вакцину, чтобы утащить меня в «Картакс», где они снова смогут взять ее под контроль? Последние два года я пряталась от таких, как он. Так почему папа думал, что я стану с ним работать?

– Готова?

Вздрогнув, я поворачиваюсь к Коулу; он выходит из кухни с моим маленьким потрепанным генкитом в руке.

– Где ты его взял?

– Он валялся на полу. – Он протягивает мне генкит. – Я убрал его с дороги, когда вносил свои вещи. Думаю, он тебе понадобится, если ты хочешь влезть в мою панель.

Я осторожно забираю генкит, и в голове вспыхивает безумная идея. Компьютер хранит резервные копии всех фрагментов кода, которые я когда-либо писала. Каждый алгоритм, каждый отрывок, разработанный мной для «Небес». Но это еще не все. В нем хранятся вирусы и вредоносные программы, которые можно запустить голосовой командой. Если я смогу закачать одну из них в панель Коула, у меня появится шанс сбежать от него, когда он предаст меня.

Может, именно этого и хотел папа. Чтобы я не работала с Коулом, а сражалась с ним. Контролировала его. Чтобы противостояла этому ходячему и дышащему оружию.

– Готова сделать это? – спрашивает Коул.

Я быстро киваю и отворачиваюсь.

– Да, абсолютно готова. Давай спустимся в лабораторию.

Сырые бетонные ступени в задней части хижины ведут в лабораторию, которую папа оборудовал в подвале. Когда я вхожу, срабатывают датчики на двери и, мигая, оживают древние флуоресцентные лампы на потолке.

Здесь полный бардак. На полу разбросаны обрывки заплесневелой бумаги, свидетельствующие о папиной любви к старомодным записям. Черный стеллаж вдоль стены уставлен грязными стаканами и металлическими канистрами с белком, подготовленным к лазерному кодированию. В углу валяется куча разбитых чашек Петри и пробирок, а по полу тянутся провода распотрошенного генкита.

Это минное поле из разбитого стекла и токсичных материалов. Мое самое любимое место в хижине.

– Здесь опасно находиться, – оглядывая комнату, говорит Коул.

Я киваю на метлу у дальней стены.

– Мне нужно несколько минут, чтобы подготовиться. Не стесняйся, если захочешь прибраться.

Он поднимает бровь и прислоняется к дверному косяку.

– Ни за что, Катарина.

Я улыбаюсь, подхожу к рабочему столу и опускаю генкит. Трещина в углу его тусклого экрана неаккуратно заклеена изолентой. Это обычная базовая модель ноутбука, которую покупают, когда решают начать заниматься кодированием, но не хотят тратить слишком много денег. Профессиональные генкиты могут занимать целую комнату и предназначены для выполнения расчетов по всем возможным перестановкам в геноме человека. У моего генкита есть только экран и клавиатура, поэтому такие модели большинство людей использует для обучения, прежде чем перейти на менее проблемный и более быстрый интерфейс VR. Я десятки раз пыталась подключить слабенькую видеокарту своей панели к потоку VR с генкита, но это только приводило к техническому сбою. Однажды я найду способ обновить процессоры на своей панели, но до тех пор мне приходится довольствоваться примитивным неуклюжим и простейшим генкитом.

Медленным, поломанным, склеенным генкитом, который я люблю всем сердцем.

Он загружается, и загорается синий экран. Через плечо я бросаю взгляд на Коула, а потом быстро просматриваю файлы, пытаясь отыскать вирус, который смогу загрузить в его панель. Большинство из них предназначены для атак компьютерных систем, но некоторые вредоносны и для гентеха. Своеобразное тайное оружие, поражающее тело. Я написала их после вспышки, когда мир катился в ад. Тогда я была одинока и напугана, а единственное имеющееся у меня оружие – папина винтовка, которой я даже не умела пользоваться.

Но я знала, как программировать.

Троян размером в сорок килобайт бросается мне в глаза – алгоритм, который вызовет короткое замыкание в проводах Коула и вырубит его, если я назову кодовое слово: «рекумбентибус»[17]. Он такой маленький, что проскользнет мимо его систем безопасности, зато даст достаточно времени, если мне оно понадобится.

Я достаю метровый кабель подключения, который намотан на нижнюю панель генкита, и размахиваю им перед Коулом. На конце поблескивает хромированная двухсантиметровая игла.

– Ладно, солдат. Давай подключимся к тебе.

Он распрямляет плечи.

– С помощью иглы?

– Не будь ребенком. Давай руку.

Он с недоверием смотрит на сверкающую иглу, но подходит ближе. Коул не первый, кто так настороженно относится к кабелю – большинство людей их ненавидит. Чаще всего панели обновляются или проверяются по беспроводному соединению, но существуют модули, для работы которых необходимо создавать новую сеть для нанитов, вот тогда и используется кабель. Игла на его кончике полая, и через нее можно пропустить физраствор, в маленькой капле которого содержатся тысячи нанитов. Я всегда использую провод, когда пишу коды. Такое соединение работает быстрее, и не приходится беспокоиться об электромагнитных помехах.

Коул неохотно подходит ближе, не сводя взгляда с изоленты на экране генкита.

– Ты уверена, что это безопасно?

– Он отлично работает. Просто старый и немного медлительный.

Мои слова его не убедили.

– Ты точно знаешь, что делаешь?

Я пристально смотрю на него. Если бы я не наблюдала за ним некоторое время, то подумала бы, что он боится. Но смешно так думать о человеке, который за считаные секунды может убить меня голыми руками.

Ну, было бы смешно, если бы я не планировала закачать трояна в его панель, как только подключусь к ней.

– Конечно, я знаю, что делаю, – отвечаю я. – Сколько раз тебе это повторять?

– Да, да, – перебивает он меня. – Ты всезнайка Агатта, я помню. Но все еще не верю, что ты сможешь обойти систему защиты.

– Посмотрим.

Я переключаю устройство в режим чтения данных, берусь за руку Коула и, перевернув ее панелью вверх, подтягиваю к себе. Панель светится под кожей, а линия светодиодов тянется от запястья до сгиба локтя с внутренней стороны. Под ней, прямо поверх мышц, находится плотный, но мягкий слой силикона, который выращен из зародыша платы, введенной Коулу через несколько дней после рождения. Пока зародыш прорастает в руке, как растение прорастает из семечка, он перенаправляет нервы и вены вокруг себя. Функциональные ядра внутри силикона действуют как крошечные фабрики по производству нанитов, которые выстраивают и разрушают ленты синтетической ДНК. Они так же могут соединяться в металл или пластик, чтобы создать модули внутри тела. В титан, чтобы обернуть кости, сделать их невероятно крепкими. В оптоволоконные провода, чтобы передавать команды пальцам со скоростью света.

Я умею взламывать и перепрограммировать панели с помощью гудящего генкита, я могу сделать практически что угодно с телом Коула. Остановить его сердце. Отключить подачу кислорода. Отключить все его модули.

Неудивительно, что сейчас ему не по себе. Я подношу иглу к его панели. Кончик на мгновение вспыхивает, и кабель вырывается из моих пальцев, впиваясь в его руку. Он вздрагивает, когда игла исчезает под кожей, а на экране генкита появляется белый текст: «ТРЕВОГА. Несанкционированное использование данного программного обеспечения запрещено».

– Видишь? – спрашивает Коул и тянется к проводу. – Я не знаю пароля, а ты не сможешь обойти эту защиту.

– Тише, – шлепнув его по руке, говорю я. – Дай сосредоточиться. Помолчи немного.

Пальцы танцуют по клавиатуре, я приступаю к работе. Загрузив библиотеки, принимаюсь прощупывать основную структуру системы безопасности. Я пока не собираюсь запускать в него троян. Моя первоочередная задача – взломать систему безопасности и получить доступ к его памяти. Когда все получится, я проверю панель на наличие файлов, оставленных папой, а затем загружу троян, скрыв команду отправки за безобидными нажатиями клавиш. Сложнее всего пробраться внутрь – надо определить, какие алгоритмы запустить, попытаться вспомнить эффективные методы атаки панели.

Я уже давно этого не делала. В последний раз взламывала свою панель, и это было почти три года назад. На тот момент Дакс жил с нами в хижине уже месяц, и я успела влюбиться в него по уши. И хотя мы постоянно флиртовали, еще ни разу не целовались. Сейчас я понимаю, что этого не случилось потому, что мне было пятнадцать, а он боялся моего отца. Но тогда мне казалось, что это потому, что я не очень красивая.

У девочек, с которыми я жила в школе-интернате, была атласная загорелая кожа, идеальные розовые ногти, ресницы, которые росли по четыре из одной фолликулы и так хорошо, что их приходилось подрезать. Рядом с ними я чувствовала себя обычным серым голубем – скучным и неприметным, – поэтому изменила косметический модуль, чтобы он подходил людям с гипергенезом. Но папа отказался тестировать его. «Слишком опасно», – сказал он. А когда я начала упрашивать, рассказал мне, как умерла мама. Как доктор, пытаясь помочь, дал ей шприц с исцеляющим модулем, после ввода которого она умерла за четырнадцать секунд. Как распадались ее клетки, словно миллиард кричащих ртов, пока она не задохнулась от крови, наполнившей легкие.

Папа не собирался мне помогать, но я считала, что разбираюсь в этом лучше него. Поэтому однажды ночью взломала свою панель и загрузила модуль.

А через тридцать семь секунд поняла, что сгораю изнутри.

Остаток ночи прошел как в тумане. Папа утащил меня вниз и подключил к своему навороченному генкиту. Ему пришлось перезагрузить мою панель, чтобы сохранить мне жизнь. Опустившись на колени рядом со мной, он остановил и перезапустил мое сердце, а затем промыл систему, уничтожая все следы вредоносных нанитов. Я выжила не без помощи Дакса. Он помогал мне, пока я восстанавливалась, лежа в подвале, пока кожа на моей спине покрывалась волдырями и отваливалась кусками.

Это был последний раз, когда я ослушалась папу, и последний раз, когда взломала свою панель. Я убедилась на собственном опыте, что в жизни есть вещи, которые не стоит менять. На память об этом у меня остался уродливый шрам вдоль позвоночника, но Дакса, похоже, это не слишком заботило. Он сказал, что именно той ночью понял, как влюблен в меня.

От этого воспоминания шрам начинает покалывать, пока я продираюсь сквозь систему защиты Коула, прощупывая панель. Я тестировала алгоритмы и готовилась к взлому своей панели несколько дней, а сама атака заняла больше часа. Но если мне повезет, то эту панель я взломаю за несколько секунд. Потому что когда я прошла сквозь систему защиты в своей руке, то нашла уязвимость в системе питания. Правда, чтобы ею воспользоваться, мне придется довольно сильно ударить Коула током, но зато я смогу очень быстро взломать защиту.

Первый этап: отвлечь сканер системы безопасности. У Коула в руку вшит искусственный интеллект, который постоянно сканирует панель на атаки и учится защищать себя. Я загружаю вирус в чип коммуникатора и наблюдаю, как ИИ бросается к нему и выстраивает вокруг защиту.

Теперь я могу атаковать батарею.

У каждой панели есть своя система питания – иногда она расположена в предплечье, иногда в груди. Она заряжается с помощью кинетической энергии и метаболизма: получает энергию, когда тело переваривает пищу. Это означает, что можно с легкостью поедать гамбургеры, когда запущены энергоемкие процессы ВР, но если при себе только питательные батончики, то придется есть их очень часто. Как только сканер ИИ отвлекся, я подаю с генкита команду послать серию электрических импульсов в руку Коула.

– Так, потерпи немного, – говорю я. – Может быть больно…

– Что? – спрашивает Коул, его глаза сверкают. – Это хоть безопасно? Не уверен, что ты должна…

Рука Коула напрягается, когда его пронзает электрический ток, тело начинает дергаться, а глаза закатываются, на долю секунды заполняясь чернотой.

– Что за… – выдыхает он, на его виске начинает пульсировать вена.

Он тянется к кабелю генкита, но я снова шлепаю его по руке.

– Сработало, – говорю я. – Подожди, мне нужно сделать это снова.

– Нет… – начинает он, но слишком поздно.

Я уже запустила команду. Ток снова пронзает его тело, отчего глаза Коула становятся просто огромными, а рот открывается в беззвучном крике.

Он сгибается пополам, мышцы яростно подергиваются. Вероятно, его сердце не приспособлено к подобному стрессу, и, уверена, сейчас десятки модулей близки к короткому замыканию, но этот удар током вывел его систему защиты из строя, и последний барьер падает на моих глазах…

Она отключилась. Всего на секунду. Но мне хватает этого времени, чтобы отправить одну команду и бежать. ИИ в бешенстве отпускает чип коммуникатора, и я выключаю генкит, чтобы не повредить его.

Лоб Коула блестит от пота.

– Какого черта ты творишь, Катарина?

– Просто подожди, – говорю я. – Для сброса системы безопасности нужно какое-то время.

– Ты не будешь больше этого делать, – Он тянется к своей руке за кабелем. – Я не позволю тебе больше бить меня током.

Хватаю его за запястье и вкладываю в свой взгляд всю уверенность, которую только могу в себе найти. Я не позволю ему вытащить кабель. Я еще не залезла в его панель и не проверила файлы на вакцину. Еще не загрузила троян, чтобы обеспечить себе преимущество.

– Я сказала, подожди, солдат.

Я протягиваю руку и включаю генкит.

«ТРЕВОГА. Несанкционированное использование данного программного обеспечения запрещено».

– Видишь? – спрашивает он. – Тебе не удалось обойти защиту. Я же говорил.

Не обращая на него внимания, я печатаю свободной рукой и отпускаю его запястье.

– Я только что сменила пароль. Теперь это мое имя – Катарина.

Он смотрит на меня, затем на экран.

– Святые угодники – выдыхает он. – Ты сделала это.

Генкит пищит, и на экране появляется меню панели. Список алгоритмов, загруженных «Картаксом», мелькает так быстро, что с трудом можно что-то прочитать. Стоит признать, что большинство из них относятся к стандартным обновлениям, но встречаются и те, о которых я никогда не слышала. Защита аорты от токсинов. Новая полость ячейки. Один из них называется «Вакцина гидры», и при виде ее сердце начинает биться чаще, вот только она зашифрована. Я не могу запустить ее. Даже не могу оценить ее размер или разобраться, как она работает.

Взлом такого файла потребует больше времени, чем несколько ударов тока.

– Есть какие-то скрытые файлы?

Кожа Коула покраснела и блестит от пота после того, что ему пришлось пережить по моей вине.

– Секундочку, – говорю я, и мои пальцы порхают по клавиатуре.

Я вбиваю команду, чтобы отправить трояна в его панель, завернув в лучший камуфляж, который только возможен. Его система безопасности отключена, но за то время, которое мне требуется на создание и передачу кода, она начинает восстанавливаться. Желудок сжимается от страха.

– Что ты делаешь? – резко спрашивает Коул.

– Я провожу сканирование. Расслабься.

И пристально смотрю на экран. Его система защиты полностью восстановилась, но, похоже, она не атаковала троян. А сканирует память, вероятно, проводя обычную проверку после смены пароля.

– Сканируешь что?

Я с трудом сглатываю, быстро вбиваю очередную команду и поворачиваю экран к Коулу.

– Ищу скрытые файлы, как ты и просил. Результаты появятся прямо сейчас.

Коул переводит взгляд на экран. Там появляются результаты сканирования, и в списке есть штук шесть текстовых файлов.

Один из них называется «Для_Катарины». И от этого у меня мурашки бегут по коже. Я нажимаю на файл, и экран заполняется текстом.

«Катарина!

Моя дорогая девочка, если ты читаешь это письмо, значит, я умер. Знаю, тебе хочется скорбеть, но ты должна кое-что сделать. Я закончил вакцину гидры, которая может стать нашим последним шансом на выживание. Код устойчивый, но не лишен изъянов, так что очень важно, чтобы его загрузили как можно больше людей.

К сожалению, в „Картаксе“ есть те, кто планировал скрыть вакцину и раздать ее только подчиняющимся их правилам и идеологии. И это не только приведет к смерти миллионов людей, но и поставит под угрозу работоспособность самой вакцины. Моя дорогая девочка, ты не должна допустить этого.

В „Картаксе“ меня заставили зашифровать вакцину, чтобы они могли ее контролировать, и я воспользовался таким методом, к которому ты легко подберешь ключи. Ты должна расшифровать ее как можно скорее.

Воспользуйся записями, которые я оставил, и загрузи ее в клонбокс. В Канаде есть заброшенная лаборатория со всем необходимым тебе оборудованием. Отправляйся туда и как только прибудешь и расшифруешь вакцину, разошли ее всем выжившим. Но помни, ты не должна попасться „Картаксу“, не позволяй им забрать тебя, моя дорогая девочка. Если они найдут тебя, то вновь начнут контролировать распространение вакцины. Лейтенант Франклин защитит тебя, но не забывай, что он невероятно мощное оружие, и, чтобы расшифровать вакцину, вам придется научиться работать вместе.

С любовью, Лаклан».

Покачнувшись, я отступаю на шаг, пока слова крутятся в моей голове.

– Ты видел это? – Я поворачиваюсь к Коулу, но его глаза стеклянные, а лоб нахмурен от сосредоточенности. – Коул? Ты вообще это читаешь?

Он вздрагивает и моргает, завершая сеанс VR.

– Ты видел это? – затаив дыхание, спрашиваю я. – Я знаю, что хотел от нас папа.

Глаза Коула сужаются. Он бросает быстрый взгляд на экран и с противным металлическим звоном вырывает провод из своей панели.

– Господи, – отступив, выдыхаю я. – Что случилось?

– Что случилось? Система безопасности только что прислала мне отчет.

Я закрываю глаза. Троян. Видимо, панель обнаружила его, поэтому Коул выглядит так, словно хочет разорвать меня на части. Папа написал, что нам придется работать вместе, а я только что нарушила зарождающееся между нами доверие.

Я делаю шаг назад и поднимаю руки.

– Коул, я вытащу его оттуда. Извини, я просто…

– Не хочу ничего слышать, Катарина, – перебивает он, резко взмахнув рукой. – Или, может, стоит звать тебя Рысь?

Воздух застывает. Мое прозвище для «Небес».

– Подожди, о чем ты?

– Система безопасности проверила твой генкит и прислала мне отчет. Ты тот хакер, о котором все говорят.

О нет. Дело не в том дурацком маленьком трояне. Он узнал, что я хакер «Небес».

И это намного, намного хуже.

– Коул, я могу объяснить…

– Именно ты запустила тот вирус, который убил Лаклана. Именно ты все разрушила.

– Что? – Я отступаю и врезаюсь плечом в стену. – Нет, это была не я, и даже не «Небеса», клянусь. Как ты мог подумать, что я навредила бы папе?

– Ты террорист.

– Мы не террористы. И не имеем никакого отношения к нападению на лабораторию. – На подкашивающихся ногах я делаю шаг в сторону, но он тут же хватает меня за плечо и толкает обратно к стене.

– Послушай! – съежившись, кричу я. – Просто послушай, хорошо? Папа оставил нам план действий. Тебе просто нужно прочитать его записку.

– Ты взломала нашу базу, – рычит он. – И убила собственного отца. Я отвезу тебя в «Картакс», и пусть они сами решают, как с тобой поступить.

– Подожди, – впиваясь в его руку, прошу я.

Но он вытаскивает серебряные наручники из кармана и открывает их. Должно быть, он засунул их в карман, когда я отвернулась.

– Просто проверь свою панель, – говорю я. – Там есть файл…

– Я больше не стану слушать твою ложь.

Он с такой скоростью хватает меня за запястье, что взгляд не успевает уследить за его движением.

И я понимаю, что у меня в запасе только доли секунды до того, как он застегнет на мне наручники и утащит в клетку «Картакса». Я загрузила троян в его руку, и не знаю, успел ли он установиться, но, похоже, сейчас самое время это проверить.

– Рекумбентибус, – молясь, чтобы код сработал, шепчу я.

Светодиоды на панели Коула гаснут, и он падает на пол.

Глава 10

Только через пятнадцать минут бледный и покрытый потом Коул начинает шевелиться. За это время я успела приковать его наручниками к раме рабочего стола. Как только я убедилась, что он не подавится своим языком, взяла генкит, подключила его и продолжила считывать данные с его панели.

Внутри стояли странные и действительно опасные модули.

Защитный протокол, который изменял цвет его глаз на черный, оказался самым сложным кодом, который я когда-либо видела. Поначалу он выглядел простым. В его панели хранилась моя фотография, и, возможно, фотография папы. Модуль считывал данные с сетчатки Коула и, распознавая меня, сканировал окружение. Всякий раз, когда возникает опасность, из-за которой я могу получить травму или умереть, искусственный интеллект подсвечивает угрозы красным цветом через его интерфейс VR, а затем накачивает адреналином. В результате он оказывается в таком испуганном и дезориентированном состоянии, что готов наброситься на все, что может причинить мне боль.

Но есть в алгоритме и еще один раздел, которого я не понимаю. Целые страницы кода ссылаются на различные файлы, которые кажутся бессмыслицей. Судя по стилю, его написал папа, но код не похож ни на что, написанное им ранее.

Он вообще не похож ни на что, написанное кем-либо.

Просто гентех не изменяет ДНК. Он не скрещивает ее – не вырезает гены и не заменяет их новыми, – даже если большинство людей так считает. До изобретения гентеха люди думали, что скрещивание – единственный способ изменить ДНК, но он вызывал множество проблем. Тело помнит, каким было создано. Скрещивание генов в ДНК может навредить ему и привести к скоропостижной, мучительной смерти.

Вместо этого большинство гентехов создает цепочку белков, которые обволакивают ДНК. Как одежда укрывает тело. Под ней тот же человек, который может переодеваться, чтобы выглядеть по-другому. Вот почему нужна панель – ДНК постоянно пытается снять с себя одежду и вернуться в изначальное состояние, но алгоритмы все время заставляют ее «одеваться».

Но ДНК Коула под слоями кодов все еще выглядит измененной, что невозможно. Конечно, я могла неправильно считать данные с его панели, но что-то мне подсказывает – то, что оставило шрамы на его груди, оставило еще большие шрамы на его ДНК.

– Что… – пошевелившись, бормочет он. – Где я?

Я отрываю взгляд от экрана.

– В Южной Дакоте, насколько я знаю.

Он пытается поднять руки, но наручники сковывают движение. Он дергается вперед, и рабочий стол сотрясается, но вырваться Коул не может. Железный огнеупорный каркас привинчен болтами к стене. Коул рычит.

– Что, черт возьми, ты со мной сделала?

– Я вырубила тебя небольшим алгоритмом. Думаю, он не очень хорошо влияет на твою нервную систему, так что, пожалуйста, не вынуждай меня делать это снова.

– Ведь знал, что не стоило позволять тебе приближаться к моей панели. – Он переводит взгляд на генкит, а затем прослеживает, куда ведет кабель – к его предплечью. – Что ты делаешь?

– Читаю.

– Вытащи это.

– Я не причиню тебе вреда.

– Просто вытащи кабель. – Его голос напряжен, а лоб блестит от пота.

– Ладно, ладно.

Я вбиваю команду, и кабель выскальзывает из его руки, ползет по полу и складывается в заднюю панель генкита.

Он закрывает глаза.

– Спасибо.

Взглянув на него, я поднимаю бровь.

– Прости, что вырубила тебя, но ты хотел надеть на меня наручники. У меня не оставалось выбора. Но тебе не стоит меня бояться.

– Ага, так я и поверил. – Он качает головой. – Еще скажи, что ты боишься меня.

– Ну… – бормочу я. – Ты вообще себя видел?

Он улыбается, но улыбка выходит горькой.

– Я всего лишь солдат, Катарина. Сильный, тренированный. Но ты кодировщик, как Лаклан. Большинство людей боится парня с пистолетом, но им стоило бы бояться того, кто держит в руках кабель генкита. Миром правит не оружие, а алгоритмы. А их всегда контролируют такие люди, как вы.

Опустив глаза, я вспоминаю выражение его лица, когда подключала кабель генкита. Он нервничал, потел и вздрогнул, почувствовав иглу. Не думала, что он на самом деле боялся того, что я могу с ним сделать. Я видела шрамы на его груди. И они были получены не в бою.

А в лаборатории.

Чувство вины сжимает желудок. Я боялась Коула с первой секунды его появления, но он ни разу даже не попытался причинить мне вред. А что сделала я? Воспользовалась зараженным мясом, чтобы взорвать стену, отчего он пострадал. После воткнула в него генкит и ударила током. Теперь загрузила троян и вырубила одним словом.

Конечно, он боится меня.

Я кусаю губы.

– Прости. Думаю, мы не очень хорошо начали.

– Чертовски мягко сказано.

Я встречаюсь с ним взглядом.

– Послушай, папа оставил план по расшифровке вакцины. В твоей панели есть файл, где все написано. Прочти и сам все поймешь.

Его глаза стекленеют, а затем бегают из стороны в сторону, когда он загружает сеанс VR. После долгого молчания Коул встречается со мной взглядом.

– Все, что нужно, это заметки твоего отца и клонбокс.

Я на секунду задумываюсь, вспоминая записку. Клонбоксы – уникальные машины, которые используют для изучения кода, запущенного внутри живых клеток, их сложно достать. Но это не все, что попросил нас сделать папа.

– Нет, еще он сказал, что нам нужно найти лабораторию, которая находится где-то в Канаде. Он не оставил точных координат, но, думаю, мы найдем подсказки.

– Я знаю, где она, – бормочет Коул.

– Откуда?

– В Канаде есть лаборатория «Картакса». В ней когда-то работал твой отец, и сейчас она заброшена. Должно быть, именно ее он имел в виду.

– Хорошо, – кивнув, говорю я. – Значит, нам нужно собрать все записи папы, отыскать лабораторию и отправиться туда, а по дороге где-то достать клон-бокс.

Коул несколько секунд просто смотрит на меня.

– Нет никаких «нас», Катарина. В «Картаксе» есть клонбоксы и лаборатории, к тому же не думаю, что они станут утаивать вакцину. Поэтому, скорее всего, я скопирую заметки твоего отца и отвезу их в «Картакс», а тебе придется действовать самостоятельно.

Я вздыхаю.

– Мне нужна копия кода вакцины, которая в твоей руке. Кроме того, я не смогу добраться до Канады на велосипеде.

– Почему бы тебе не попросить своих друзей-террористов о помощи?

Я сжимаю руки в кулаки.

– Я говорила тебе, что они не террористы. Все, что они делают, это передают людям медицинские коды.

– Но кто-то же напал на лабораторию твоего отца.

– Знаю, и уверена, что это не «Небеса», но это не означает, что я доверяю им. Они неорганизованны, их хакеры пишут корявые коды, и в «Картаксе», скорее всего, прослушивают их сеть. И если бы папа хотел, чтобы я обратилась к ним за помощью, то так бы и написал. Но в записке указано, что нам нужно работать над этим вместе.

Коул прислоняется к столу и вздыхает.

– Ну, у нас пока «прекрасно» это получается.

Я тру руками лицо. Он прав – мы попали в нелепую ситуацию. Как я собираюсь пересечь с ним всю страну, если даже не могу заставить себя снять с него наручники?

Должен быть способ сработаться. Папа рассчитывал на это. Все человечество рассчитывает на это.

Я скрещиваю ноги и поворачиваюсь так, чтобы оказаться к нему лицом.

– Зачем ты вообще приехал сюда, Коул?

Он приподнимает одну бровь:

– Думал, мы уже обсудили это. Надвигающийся апокалипсис, расшифровка вакцины, помнишь?

– Нет, я имею в виду – почему именно ты? Ты жил в безопасности на базе с воздушными шлюзами и едой, к тому же сразу понятно, что тебе не очень хочется участвовать в этом. Но папа выбрал тебя, и мне хочется знать почему.

Он запрокидывает голову, не сводя с меня взгляда.

– Почему я должен рассказывать тебе это?

– Надвигающийся апокалипсис, расшифровка вакцины. Помнишь?

Он еле заметно улыбается и обводит меня взглядом своих светло-голубых, налитых кровью из-за трояна глаз.

– Я не бессердечный солдат, каким ты меня считаешь, и точно не идиот. Если мы не расшифруем вакцину, то человечество обречено. Конечно, я сделаю все возможное, чтобы предотвратить это.

– Так папа знал, что ты собираешься уйти в самоволку, потому что хочешь стать героем?

Он поджимает губы.

– Это не единственная причина.

– Продолжай.

– Может, снимешь с меня наручники, и мы поговорим?

– Даже не надейся, солдат, – я фыркаю. – Но попытка была хорошая.

Скривившись, он устраивается поудобнее, и наручники звенят, проезжаясь по каркасу лабораторного стола.

– Я хотел уйти из «Картакса». Пропал близкий мне человек, который, возможно, находится на поверхности, и я собирался его найти. Твой отец знал об этом. Он обещал помочь мне выбраться оттуда, чтобы я мог отправиться на поиски.

– О, – протянула я. – Он тоже знал этого человека?

Коул кивает, но тут же замирает, словно не хотел мне об этом говорить. Судя по его тону и напряженному взгляду, он вообще не собирался рассказывать мне об этом. Сразу понятно – это личное, но я не могу исключить возможность, что это как-то… связано с вакциной, еще одна подсказка, которую папа оставил для меня.

Прокручиваю в голове все наши разговоры. Кажется, он не упоминал о семье и друзьях, но в альбоме я видела портреты девушки. Переведя взгляд на потолок, пытаюсь вспомнить имя, аккуратно написанное под каждым рисунком.

– Цзюнь Бэй.

Он застывает. Мне даже не требуется ответ – по его реакции становится ясно, что моя догадка верна. Он выглядел так же, когда увидел, что я листаю скетчбук. Словно рассматривая ее портреты и называя ее имя, я вторгаюсь в его личную жизнь. Что бы ни происходило между ними, это не закончилось. Когда я произношу это имя, в его глазах отражается страдание.

Через несколько долгих напряженных минут Коул кивает.

– Да, это она. Мы потерялись давно, и ее нет на базах «Картакса», так что не уверен, что она жива. Но она могла прятаться на поверхности, как и ты.

Кивнув, я переплетаю пальцы. Еще один кусочек пазла встает на место. Теперь понятно, почему Коул так идеально подходил папе. Без сомнений, он способен защитить меня, и данный мотив выделяет его среди прочих.

Это надежда.

Несмотря на то что последние два года в мире царят ужас и смерть, Коул все еще верит, что девушка, которую он когда-то знал, жива. И это безумная надежда. Практически мольба. Он уехал с безопасной базы «Картакса» и рискует своей жизнью ради немыслимой возможности. Если я смогу связать надежды Коула с планом, который оставил папа, то, что-то мне подсказывает, нас уже ничто не остановит.

Я разъединяю руки и перевожу взгляд на Коула.

– Если Цзюнь Бэй на поверхности, то она не сможет получить вакцину от «Картакса». И каждая минута, которую мы тратим на споры, может быть для нее последней. Единственный способ защитить ее – помочь мне расшифровать вакцину и распространить среди как можно большего количества людей. Не позволить «Картаксу» скрыть ее. Вот почему папа выбрал тебя для этой миссии.

Он отрицательно качает головой:

– Не думаю, что «Картакс» ограничит доступ к вакцине.

– А ты готов рискнуть жизнью Цзюнь Бэй?

Он сжимает челюсть.

– Я даже не знаю, жива ли она.

Я прислоняюсь к стене. Он прав. Внутри его горит свеча надежды, но этого недостаточно для того, чтобы пойти против всего, чему его учили. Ему нужно что-то большее. А раз папа собирался помочь ему найти девушку, то тоже верил, что она жива.

Я подтягиваю свой генкит ближе.

– Ты знаешь ее идентификационный код?

– Я уже искал его повсюду. Если она и входит в сеть, то хорошо маскируется.

– Ого, маскировка, – бормочу я, открывая генкит. – И как это я об этом не подумала? Так какой же у нее персональный код?

Он молча смотрит на меня, не впечатленный моим сарказмом.

– Слушай, я просто пытаюсь помочь, – вздыхаю я. – Может, у меня получится ее найти.

Он закрывает глаза и произносит шестнадцатеричный код, привязанный к панели Цзюнь Бэй. Я вбиваю его в файл, а затем захожу в сеть «Небес», чтобы поискать его. Если она живет на поверхности, то, скорее всего, использует их спутники. Когда экран моего генкита чернеет и остается лишь мигающий курсор, пальцы стучат по клавиатуре, вбивая команды.

Для начала я залезаю в древние приложения, которые в «Небесах» используют для управления спутниками. Судя по результатам быстрого сканирования, персональный код Цзюнь Бэй никогда не появлялся в сети. Но если она использует маскировку, мне придется запустить рекурсивную проверку по наиболее распространенным методам шифрования. Загрузив несколько проверок, я получаю обрывки кода и вновь проверяю их, пока вентилятор моего генкита не начинает трещать. Миллионы пользователей и персональных кодов, большинство из которых замаскировано. Бесчисленные входы в сеть каждую секунду каждого дня…

– Ох, – замирая, выдыхаю я.

Коул со свистом втягивает воздух. И когда я поднимаю глаза, то вижу, насколько он бледен.

– Что? Ты что-то нашла?

Я поворачиваю к нему экран.

– Не знаю, жива ли она сейчас, но три дня назад она выходила в сеть на севере Австралии.

Коул каменеет. Я вновь разворачиваю генкит к себе, чтобы попытаться поточнее определить ее местонахождение. Неделю назад она выходила в сеть на севере Зимбабве. Но это какая-то ошибка. Даже чиновники «Картакса» не летают по миру в наше время.

Я перехожу на другое сканирование и почти сразу же получаю результат, так как узнаю́ метод шифрования, который она использует. И то, что я вижу перед собой, меня поражает. Она формирует не только ложный код, но и место выхода в сеть. Москва, Пекин, Антарктида, поселения в Сахаре. Где бы ни находилась эта девушка, она не хочет, чтобы ее нашли.

– Подожди, она не в Австралии, – говорю я, пытаясь разобраться в данных. – Думаю, она в США, но не могу сказать точнее.

Я поднимаю глаза на Коула. Его челюсти сжаты, глаза зажмурены, а плечи дрожат…

Черт. Он плачет.

Я отворачиваюсь. Это неправильно. Он не должен сидеть, прикованный наручниками к столу, не так. Он только что узнал, что девушка, которую он любит, все еще жива.

– Я, ох… давай найду ключ от наручников. – Я шарю руками по полу, стараясь не смотреть на него. – Прости, не знаю, куда он упал…

Коул поднимается с пола, потирая запястья. Разломанные наручники валяются на бетоне, изогнутая и скрученная сталь сверкает в свете ламп. Он вытирает глаза тыльной стороной ладони.

– Я помогу тебе, – протягивая руку, говорит он. – Я в деле, Катарина. И сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь расшифровать вакцину.

– Ого, – выдыхаю я, чувствуя, как звенят нервы. Затем с опаской протягиваю ему руку, и он помогает мне подняться. – Ты уверен?

– Она жива, – кивнув, говорит он, а в его глазах пылает пламя. Огонек надежды, который горел раньше, разросся до неудержимого пожара. – Она жива и прячется где-то на поверхности, а значит, ты права. Пока мы не расшифруем вакцину, она не будет в безопасности. Поэтому я сделаю все, что ты попросишь. Мы не поедем в «Картакс». Я спрячу тебя от них и доставлю туда, куда ты попросишь. Я не рискну потерять ее снова.

– Хорошо, – шепчу я, чувствуя, как шевелятся волосы на затылке.

От Коула исходит низкая гудящая энергия. И кажется, что захламленная лаборатория сжимается вокруг него. А он стал центром этой вселенной. И наделен такой силой, что может разнести весь мир на куски, если захочет.

«Невероятно мощное оружие», – писал про него папа. И впервые я понимаю, что он имел в виду.

– Мы уедем завтра, – осматривая комнату, говорит он. – Мы соберем все записи Лаклана и изучим их по дороге. Достанем клонбокс – или украдем, если придется. Нам нельзя терять ни минуты. До лаборатории можно добраться за день, если дороги пусты.

– Хорошо, – соглашаюсь я, все еще смотря на Коула.

Но он даже не слышит. Он уже составляет план поездки в лабораторию.

Еще двадцать минут назад он собирался надеть на меня наручники и утащить в камеры «Картакса». А сейчас клянется в вечной преданности и обещает сделать все, чтобы помочь мне. И все это потому, что девушка, которую он любил много лет назад, еще жива. Перемена такая разительная и серьезная, что кружится голова, но сквозь хаос мыслей пробивается одна: «Папа знал, что так будет».

Знал, что Коул разыщет меня, а я найду скрытую в панели записку и Цзюнь Бэй, чтобы убедить его помочь мне. Кусочки папиного пазла соединились и выстроились в единую картину. Оружие Картакса в исполнении моего плана.

И это пугает.

Шантаж. Я манипулирую им, заставляю помогать мне, осознавая, что папа это спланировал: он играл на чувствах Коула в идеальной тональности. Мне следует гордиться, что я разобралась в мелодии настолько, чтобы суметь продолжить ее самостоятельно, но по какой-то причине это повергает меня в шок.

Папа иногда казался сдержанным, даже неприветливым. Он мог углубиться в работу на несколько недель и даже не разговаривать со мной. Он был грубым, эксцентричным, и с ним иногда бывало трудно ужиться, но я никогда не подвергала сомнению свои чувства к нему, потому что в глубине души верила, что он хороший.

Папа всю жизнь писал коды вакцин. Разрабатывал медицинские алгоритмы. Его разум был острым как бритва, и свои знания он применял для борьбы с болезнями. Он никогда не использовал их как оружие. Чтобы читать людей. Но, наблюдая, как Коул вышагивает по лаборатории, я чувствую себя так, словно попала в чужой дом.

– Знаешь, – повернувшись ко мне, говорит он, – ты очень похожа на своего отца, когда делаешь это.

Сердце начинает колотиться.

– Делаю что?

– Когда смотришь на кого-то, словно этот человек проблема, которую ты пытаешься решить.

– Папа так на тебя смотрел?

– Он на всех так смотрел, Катарина. – Коул все так же рассеянно моргает. – Давай поднимемся наверх. Нам нужно собраться и спланировать маршрут в лабораторию, а тебе нужно хорошенько выспаться, прежде чем мы отправимся в путь. Ты готова уехать?

Кивнув, я обхватываю себя руками.

– Конечно.

Коул поворачивается и поднимается по бетонной лестнице в гостиную. Я молча следую за ним. Наконец-то у нас появился шанс покончить с этой ужасной чумой. Мне следовало бы радоваться, следовало бы закатить праздник, но меня все больше и больше охватывает беспокойство.

Потому что меня не покидает ощущение, что папа, которого я помнила, был совсем не тем человеком, которого, по-видимому, знал Коул.

Глава 11

На следующее утро я медленно просыпаюсь под привычные звуки леса, пока остатки сна еще окутывают мое тело. Мне хочется продлить это состояние на несколько мгновений, и я еще сильнее кутаюсь в теплое одеяло, прячась от рассветных лучей. Но как только меня вновь начинает затягивать в сон, я слышу, как скрипят половицы, и тут же сажусь на кровати, возвращаясь в реальность так быстро, что у меня перехватывает дыхание.

Папа. Вакцина. Все это врезается в меня такой мучительной волной горя, что тело сотрясает дрожь. Я убираю спутанные пряди волос с лица и осматриваю комнату, стараясь успокоиться.

Я сижу на надувном матрасе в гостиной, в спутавшем ноги спальном мешке, который дал мне Коул, когда отправил отдыхать. Входная дверь открыта, и вокруг нет ни одной сумки или оружия, заполнявших комнату, когда я засыпала. Папины записи тоже пропали. Мы собрали все бумаги, которые смогли найти в подвале, чтобы взять их с собой. Заметки на листочках и несколько десятков стержней памяти уместились в двух потрепанных картонных коробках.

Но теперь их нет, как и Коула. У меня перехватывает дыхание. Пылинки поднимаются от половиц, кружат в воздухе. Я вылезаю из спального мешка и босиком крадусь к входной двери, а затем тихо спускаюсь с крыльца к дороге.

Утренний холод приводит в чувство не хуже пощечины. По голой коже на руках бегут мурашки. Я оглядываюсь по сторонам и запускаю свой модуль чувств, чтобы отыскать Коула, и понимаю, что он ухмыляется мне, скрестив руки на груди и прислонившись к джипу.

Чувствую, как на меня обрушивается облегчение, и прижимаю руку к сердцу.

– Черт возьми, Коул. Я думала, ты уехал со всеми документами.

Его ухмылка становится улыбкой. Он надел черную майку и брюки-карго, а из-за его спины выглядывает высокотехнологичная винтовка. Повязка, укрывавшая вчера его плечи, исчезла, а изрезанная кожа сейчас выглядит покрасневшей и сморщенной, но раны затянулись. Челюсть Коула покрывает темная дневная щетина, и из-за нее он почему-то выглядит старше и привлекательнее. Видимо, поэтому мой взгляд задерживается на нем дольше, чем хотелось бы.

– Я приготовил тебе завтрак, – говорит он. – Хочу отправиться в путь как можно скорее.

Он перегибается через окно джипа, вытаскивает металлическую фляжку и бросает ее мне. На одном боку выбиты рога «Картакса», на другом я замечаю свое имя, выгравированное тем же аккуратным почерком, который видела в скетчбуке. Я поднимаю глаза и вижу, что Коул пьет из такой же колбы. А когда опускает, с горлышка срывается пар.

Я кручу ее в руке и чувствую, как внутри переливается жидкость.

– Это ты выгравировал?

– Не хотел их случайно перепутать.

– Что, боишься девчачьих микробов? – Я откручиваю крышку и принюхиваюсь. Кофе и фундук. От этого запаха желудок начинает урчать. – Как человек, потративший годы на изучение биохимии, могу заверить, что их не существует.

– Я беспокоюсь о тебе. – Он стучит по одной из черных лей-линий, огибающих его лицо. – Агнес сказала, что у тебя гипергенез, а мои модули не всегда стабильны. Мне бы не хотелось все испортить, случайно заразив тебя.

– О.

Он заботливый. Я делаю глоток кофе, ощущая на языке привкус питательного порошка. Я даже не подумала о заражении нанитами. Но об этом не стоит волноваться, если только Коул не поцелует меня, чего никогда не случится.

Вот только при мысли об этом я машинально смотрю на него, а щеки опаляет жаром.

– Ты… в порядке? – спрашивает он.

Я еле сдерживаюсь, чтобы не выплюнуть кофе. Он заметил, что я покраснела. Конечно, он заметил, в его модулях, скорее всего, есть биосенсоры, определяющие мой сердечный ритм и температуру кожи.

– Да, я-я обожглась, – заикаясь, выдавливаю я, а затем поднимаюсь по ступенькам, сжимая кофе в руках. – Пойду переоденусь и еще раз осмотрю хижину.

– Не торопись.

Переступая порог, я бросаю взгляд через плечо. Он вновь улыбается.

Я переодеваюсь в свежую одежду, допиваю питательный кофе и осматриваю хижину в последний раз. Все двери распахнуты, а из комнат исчезло все, что могло нам понадобиться в дороге. Я не буду запирать дверь перед уходом. Это обычная вежливость в постапокалиптическом мире, признак, что дом никому не принадлежит. Я ведь не знаю, вернусь ли еще сюда когда-нибудь. Эти стены хранят слишком много воспоминаний о последних двух годах моей жизни и о том, что я сделала, чтобы остаться в живых. Уже на улице я оглядываюсь на заколоченные окна и мысленно прощаюсь с хижиной, прежде чем уйти.

Коул ждет возле джипа, засунув руки в карманы, и, нахмурившись, смотрит на горы. Кожа на его щеках гладкая, видимо, он побрился, пока я дважды обходила комнаты. Запах лосьона после бритья окутывает его, смешиваясь с морозной дымкой и хвойным ароматом.

– Неужели это все? – спрашивает он.

Я опускаю взгляд на папку, прижатую к груди, с обрывками всех записей, которые только смогла найти.

– Да. Скорее всего, там нет ничего нужного, но мне не хотелось рисковать. Остальные записи хранятся в кладовых в шахтах.

– В шахтах? – моргнув, переспрашивает он.

– Вот почему отец купил эту землю, – с улыбкой отвечаю я. – Предыдущие владельцы тайно вырыли в горах множество шахт в надежде обнаружить золото. Не знаю, удалось ли им это, но после них здесь осталась целая сеть тоннелей. В них можно прятаться от лесных пожаров. А еще папа хранил там множество вещей, в том числе и свои записи. Легче всего туда добраться по тропе с той стороны горы. А до нее доедем по выжженной полосе.

– То есть Лаклан хранил свои генетические исследования в нелегальных шахтах? Это… странно.

– Ты действительно знаком с папой?

На его лице появляется улыбка.

– Ты права. Даже не знаю, почему меня это удивило.

Молчание повисает в воздухе, и я не спешу сменить тему, а пытаюсь понять, что чувствую, когда шучу о нем. Лавина горя, обрушившаяся на меня после пробуждения, все еще давит на стальные стены, которыми окружено мое сердце. Но это не все. Несмотря на траурную боль, он был слишком сложным человеком, чтобы вызывать лишь одну эмоцию. Еще это злость: он поручил мне расшифровать вакцину, заставил довериться незнакомцу и возложил на мои плечи судьбу мира. Но в то же время это радость. Мне хочется скандировать его имя, смеяться и плясать от счастья, потому что он смог создать вакцину.

Еще из глубин души поднимается интерес: мне хочется как можно больше узнать о человеке, с которым я провела так мало времени. Кажется, Коул знал его достаточно хорошо, и мне хочется расспросить его о том, как и когда они познакомились, и знал ли он, как жил папа в «Картаксе». Вопросы крутятся в голове, но каждый раз, когда я собираюсь задать их, перед глазами всплывает воспоминание о шрамах на груди Коула и об опасных модулях, вживленных в его панель. И мне уже не очень хочется знать, как часто папа работал с ним.

– Что ж, давай заберем записи, – говорит Коул и захлопывает заднюю дверь джипа. Запорные механизмы срабатывают, издавая легкое дребезжание. – А потом отправимся в путь. Я хочу пересечь границу до наступления темноты.

Он открывает пассажирскую дверь и жестом подзывает меня.

Любуясь джипом, я подхожу к нему. Эта машина – зверь. Черный и неуклюжий, с крышей, покрытой сверкающей пленкой солнечных нанобатарей. Под бронированными панелями блестят покрышки с алмазным напылением. Салон выполнен в стандартных цветах «Картакса»: черные чехлы, прошитые черными и золотистыми нитями.

– Хорошая машина, – говорю я, забираясь внутрь, и опускаю папку к себе на колени.

– Ты даже не представляешь, насколько, – фыркает Коул.

Он садится на водительское кресло и закрывает дверь. Из-под шин вылетает гравий, когда мы съезжаем с дороги и несемся к выжженной полосе, которая тянется вдоль гор. Похоже, джип и сам контролирует дорогу, но у него есть руль, который Коул сжимает одной рукой.

– Что думаешь о клон-боксе? – спрашиваю я, когда хижина скрывается за деревьями.

Папа писал, что для расшифровки вакцины нам понадобятся две вещи – клонбокс и его заметки.

– У меня есть несколько идей, где его достать.

Я поднимаю бровь. В больницах иногда стоят клонбоксы, но чаще их можно найти в научно-исследовательских институтах. Это редкие машины, хотя технически их не стоит называть так, потому что они живые.

Когда разрабатывают совершенно новый алгоритм для гентеха, его не тестируют на людях. Плохо написанный код может стать смертельным, поэтому изначально ученые проверяют его на клон-боксе. Это шестидесятисантиметровые кубы из стали и стекла, заполненные цилиндрами с миллионами синтетических клеток в жидком виде. Их можно перекодировать, чтобы они соответствовали ДНК того, кто подключает их к своей панели, чтобы фактически клонировать его. Вот только клетки в клон-боксе не принимают форму человека, а остаются супом из крови, мышц и мозговой ткани.

Неудивительно, что для изучения вакцины нам понадобится клонбокс, ведь алгоритм запущен в панели Коула. Когда мы подключим один из них к его панели, то клетки внутри клон-бокса воспроизведут все гены внутри его тела, а значит, в них будет содержаться и вакцина. Это решит проблему получения живого кода из руки Коула, но проблема с расшифровкой никуда не исчезнет. А значит, нужно искать ее решение в папиных записях. И как только мы получим клонбокс и найдем ответы, то сможем подобрать ключ к вакцине.

Коул наклоняется вперед и всматривается в горы через лобовое стекло.

– У тебя есть соседи?

– Больше нет. А что?

Он щурится:

– Я все время получаю какие-то странные сигналы с этой горы. Словно их шлют какие-то люди, но я не могу определить, где они находятся, и не улавливаю никаких слов.

По коже пробегают мурашки.

– Может, они просто не говорят.

– Два дня?

– Ну, если это одичалые, то они молчат намного дольше.

Коула озадачивают мои слова. Конечно, он не знает, кто такие одичалые. Последние два года он провел на базе с искусственной вентиляцией, с HEPA-фильтрами и дезинфекционными отсеками. Он, наверное, никогда не убивал, чтобы получить иммунитет, никогда не давился очередной дозой и не видел, как ребенок, охваченный гневом, нападает на собственную мать.

Я потираю руки, глядя в окно на пролетающие мимо деревья.

– Ты ведь знаешь о гневе, верно? Как запах зараженного на второй стадии сводит людей с ума? Как он…

– Заставляет есть зараженных людей?

Я киваю, внезапно осознавая, что моя кожа сейчас пахнет так же, и вспоминая, что мне пришлось для этого сделать. Я заталкиваю эти мысли подальше.

– Это неврологическая реакция, как психоз. Когда гнев охватывает человека, он перестает себя контролировать, и некоторые уже никогда не становятся прежними. Мы зовем их одичалыми. Они сбиваются в стаи и нападают на людей, независимо от того, заражены они или нет.

Коул поднимает брови:

– Я слышал истории о них, но всегда думал, что это просто пропаганда «Картакса»: не покидайте бункеры или погибнете от рук людей, которые убьют вас ради спортивного интереса.

– Это не так, – я качаю головой. – Они больше похожи на диких животных, медведей или волков. Словно повинуются только основным инстинктам. Кажется, они узнают друг друга и сбиваются в стаи, чтобы охотиться вместе, но, как правило, не выходят из леса, как животные. Вот почему мы зовем их так. Но не думай, что они безобидные. Если ты столкнешься со стаей, тебя попытаются убить, хотя избежать их несложно.

– Это хорошо, – говорит Коул. Мы выезжаем на открытый участок, и джип ускоряется. – Потому что мне не хочется с ними встречаться.

Дорога петляет между деревьями неподалеку от входа в шахту. Коул продолжает хмуриться и всматриваться в лобовое стекло, словно пытаясь разглядеть что-то скрытое на горе.

Я открываю папку на коленях. Он поворачивается ко мне.

– Где ты это нашла? – спрашивает он. – Я думал, что проверил везде.

– В подвале, за шкафчиками.

Я просматриваю небольшую кипу исписанных бумаг. На большинстве из них диаграммы и какие-то вычисления, которые вряд ли нам помогут. Скорее всего, папа использовал какой-то определенный метод шифрования, который применял и раньше, возможно, во время исследований в хижине. И где-то среди записей должны быть ключи, но пока я не нашла ничего полезного. Я перебираю остальные бумаги в папке и замираю, когда передо мной оказывается лист с водяными знаками и золотым тиснением вверху страницы.

Коул вновь смотрит на меня и поднимает бровь:

– Ты попала на факультет биоматематики в Кембридже?

Я киваю, перечитывая письмо и вспоминая, как была взволнована, когда получила его. Мы прожили в хижине всего несколько месяцев, когда я тайком подала заявку на участие в специальной программе для несовершеннолетних, надеясь произвести впечатление на папу. Я отправила им несколько своих кодов, и мне тут же предложили бесплатное обучение со стипендией. Папа сам учился в Кембридже, и мне казалось, что его это обрадует, но, когда он узнал об этом, мы поссорились.

«Ты еще слишком молода, а Кембридж слишком далеко», – сказал он. А потом пообещал меня научить намного большему, чем они. Помню, как заперлась в комнате и ревела от обиды. А потом появился Дакс, с его улыбкой и непринужденным обаянием, и я признала преимущества домашнего обучения.

Бросив письмо обратно в папку, я смотрю в окно, мы уже подъезжаем к горе.

– Папа не отпустил меня. Я только окончила школу-интернат, и, думаю, он хотел, чтобы мы подольше пробыли вместе.

– Школу-интернат?

– Да, – я киваю. – Школу Святой Люсии в Канаде. Там было ужасно. Все постоянно зависали в виртуальной реальности, поэтому у меня не было друзей. Хотя из-за этого у меня появлялось много времени, чтобы научиться программировать. А ты? Где ты учился?

Что-то мелькает на лице Коула – словно рушится какая-то стена.

– В военной академии.

Ну конечно. Мне следовало догадаться. Точность его движений и то, как внимательно он смотрит по сторонам, словно просчитывает угрозы, говорит о том, что он не новобранец. Большинство солдат «Картакса», которых я видела, больше полагается на свои модули и оружие, но Коул, похоже, обучался многие годы.

– А колледж? – Я показываю на письмо из Кембриджа. – Что ты собирался изучать, перед тем как наступил конец света?

Его глаза на мгновение подергиваются дымкой, и он ерзает на сиденье, словно ему неуютно.

– Не знаю. Никогда об этом не задумывался.

– Ну, были же хоть какие-то мысли?

– Не забивай себе этим голову, – покачав головой, отвечает Коул.

– Если ты не расскажешь мне, то я начну гадать. И пока в голову приходит лишь то, что ты собирался стать профессиональным клоуном.

Он вздыхает, сбрасывая скорость, чтобы войти в поворот.

– Искусство.

– О.

Точно. Я же видела его рисунки, но почему-то не подумала об этом. Трудно сопоставить образ военного с мальчиком, который мечтает рисовать.

– Почему искусство?

– Почему биоматематика? – с сарказмом спрашивает он.

Я закатываю глаза:

– Я просто пытаюсь получше узнать тебя. Мы проторчим в одной машине всю дорогу до Канады.

Он замечает пешеходную тропу, которая ведет к шахте, раньше меня и съезжает с гравийной дороги. Джип тормозит, и приборная панель темнеет. Коул открывает дверь, чтобы выйти, но замирает и поворачивается ко мне. Рукой он нервно перебирает ткань штанов, но при этом не выглядит взволнованным, просто от него исходит та энергия, которую я ощущала раньше, изменяющая напряжение и плотность воздуха. Он встречается со мной взглядом и смотрит так долго, что мне приходится бороться с желанием отвернуться.

И я понимаю, что впервые действительно вижу его самого, а не солдата «Картакса». Коул моложе, чем мне казалось, скорее всего, моего возраста. Его светло-голубые глаза блестят в утреннем свете. А на носу я замечаю несколько крошечных веснушек.

– Ты кодировщик, – наконец говорит он. – Благодаря каким генам человек становится художником?

Я поднимаю бровь. Это вопрос с подвохом. Большинство связей между поведением человека и его ДНК еще не исследовано. Мы знаем, какие гены заставляют крыс бояться орлов, и знаем, почему птицы улетают на юг зимой, но сложная человеческая природа все еще остается загадкой для науки.

– Нет никакого гена искусства, – говорю я. – Ну, или его еще никто не смог найти.

Коул кивает, и в его глазах мелькает боль.

– Именно поэтому я хотел стать художником.

И прежде чем я успеваю сказать ему что-то, он вылезает на улицу и закрывает за собой дверь, оставляя меня в джипе, где витают остатки аромата его лосьона для бритья.

Глава 12

Когда я наконец выхожу из машины, Коул вышагивает взад и вперед по дороге, подняв руку так, как я, когда пытаюсь поймать сигнал. Вокруг только скалы и чахлые редкие деревья, а тропинка, ведущая к шахте, настолько узкая, что по ней можно пройти только пешком.

– Мог бы и догадаться, – бормочет он. – Давай побыстрее все заберем.

– Что случилось?

– Я ослеп, вот что случилось. Я пытаюсь сканировать территорию, как только вылез из машины, но ничего не выходит. Думаю, по этой же причине мне приходили те странные показания, когда мы ехали. Что-то в этих горах вырубает мои модули.

– Как залежи полезных ископаемых?

– Нет, как сверхсекретное оборудование «Картакса», которое, видимо, установлено здесь. Скорее всего, Лаклан позаимствовал его, когда уходил от них.

– О. Звучит знакомо. Папа подключал что-то в шахтах, чтобы туда не залетали летучие мыши, какую-то ультразвуковую… установку…

– Это называется «Черный купол». – Коул стучит по задней двери джипа и, дождавшись, пока она с шипением откроется, что-то ищет там. – Он глушит все сигналы, создает мертвую зону.

– Ну, еще отпугивает летучих мышей.

– Отлично. Обязательно расскажу об этом ученым «Картакса».

Я смотрю на вход в шахту и вызываю свой коммуникатор. Здесь так много мест, где у меня не ловит связь, поэтому я и не заметила, что у шахт ее совсем нет. Я пытаюсь загрузить интерфейс сообщений в надежде, что Агнес мне что-то ответила, но перед глазами только крутится значок. Никаких звонков или сообщений. Единственное, что мне приходит на ум – Агнес как-то выяснила, что в крови Коула есть вакцина. Он сказал, что использовал пакеты для заморозки, чтобы сделать побольше льда для моей ледяной ванны, и они взрывались, а значит, вокруг разлетались кусочки кожи и капли крови. Может, она взяла несколько образцов и поехала в «Небеса»?

Коул вытаскивает из джипа рюкзак. Он бросает его мне, и я опасливо подхватываю его, сгибаясь от веса. Он из наноткани, гибкой, но пуленепробиваемой, с белыми рогами «Картакса» спереди.

Я поднимаю глаза.

– Что это?

– В нем аптечка, фильтр для воды и аварийный маячок. Ты должна носить его повсюду.

Я закатываю глаза, но надеваю рюкзак.

– А где мой пистолет?

– Ты его не получишь.

– Ты ведь шутишь, да? Я думала, мы напарники.

– Да, но ты все равно не получишь пистолет. Это слишком опасно. Позволь мне отвечать за безопасность.

– Вот дерьмо, – бормочу я, пристегивая набедренный ремень, чтобы распределить вес рюкзака. – У меня должен быть пистолет, а этот рюкзак самый неудобный в мире.

– Давай помогу. – Он хватает меня за пояс и скользит другой рукой по моей талии, удерживая меня, затягивает ремень, пока тот не обхватывает мои бедра. – Так лучше?

Я поднимаю глаза. И внезапно понимаю, насколько близко он стоит. Свет играет на его ресницах, а запах смешивается с утренним воздухом. На мгновение наши взгляды встречаются, и что-то возникает между нами, пока я не замечаю, что он все еще обнимает меня за талию.

Он тоже обращает на это внимание, убирает руку и отступает. Я вижу его виноватый взгляд.

О нет. Нет-нет-нет. Он не просто так долго держал руку на моей талии. Я не буду спать в одной машине с каким-то мускулистым извращенцем, который считает, что может прикасаться ко мне когда захочет.

– Убери руки, солдат, – рявкаю я. – Или я сломаю тебе пальцы.

Я думала, он отшатнется, начнет оправдываться, попросит не так остро на все реагировать, но он опускает голову.

– Прости, я не собирался… я просто…

– Что «просто»? – Я скрещиваю руки на груди.

Коул смущенно почесывает голову:

– Я просто не могу перестать думать о Цзюнь Бэй. Вы с ней немного похожи, поэтому когда я разговариваю с тобой, то не могу не представлять ее на твоем месте. – Он замолкает на секунду. – Извини, наверное, тебе от этого еще более некомфортно…

Я смотрю на него, стараясь выглядеть серьезной, не удостоверившись, что это не какая-то отговорка, а затем вздыхаю. Коул не пытался приставать ко мне, он просто влюблен. Не представляю, что он чувствует, зная, что его девушка жива. Должно быть, его переполняют эмоции.

– Нет, – говорю я. – Все в порядке. Я просто подумала, что ты извращенец.

– Знаю, со стороны кажется безумием, что я все еще переживаю за нее. Мы не общались несколько лет. Ты, наверное, считаешь меня идиотом.

– Ну, тогда и я идиотка. Я не слышала о Даксе со времен вспышки, но продолжаю думать о нем каждый день…

– Дакс? – Коул ошеломленно смотрит на меня. – Ты влюблена в Крика?

Он выглядит таким удивленным, что это немного напрягает меня.

– Мы вроде как… Подожди, а он встречается с кем-то?

Прошло столько лет. Конечно, он решил двигаться дальше. Я сотни раз говорила себе это, но глупое сердце продолжало верить, что мы снова будем вместе, когда все закончится.

На лице Коула мелькает какая-то эмоция, которую мне не удается понять.

– Нет, нет. Просто… не думал, что ты в его вкусе. Но боже, это же идеально. Агатта и Крик. Вы вдвоем станете великолепной парой. Должно быть, ваш IQ такой же, как у населения маленькой планеты.

Я расслабляюсь.

– Ты хотел сказать, средней планеты?

Губы Коула изгибаются в улыбке.

– Точно. Средней планеты.

Я ухмыляюсь, поправляю рюкзак и направляюсь к тропе.

– Но, я не шутила. Я переломаю тебе пальцы, если ты начнешь меня лапать.

Рассмеявшись, он следует за мной.

– Да, как и Цзюнь Бэй.

– О. Мне нравится эта девушка. Расскажи о ней.

Он усмехается:

– Ну, она действительно сильная. И с легкостью сможет уложить меня на лопатки в любое время.

Вскарабкавшись на валун, я оглядываюсь назад.

– Серьезно? Видимо, она и правда сильная.

– Да, но я бы сказал, что она скорее быстрая и слегка агрессивная. Она с легкостью укусит противника или ткнет ему в глаз.

– Ох, она определенно мне нравится.

Я хватаюсь за ветку, влезаю на крутой каменистый выступ и останавливаюсь, чтобы посмотреть на Коула. Он двигается по камням с такой грацией и уверенностью, что напоминает льва.

– Так вы потеряли друг друга во время вспышки? – спрашиваю я.

Его улыбка застывает.

– Нет, мы расстались до нее.

– Ох.

Я выпрямляюсь. До вспышки. Почему-то я решила, что Коул и Цзюнь Бэй вместе жили на базе «Картакса». Но теперь понимаю, как ошибалась. Вспышка произошла, когда им было лет по шестнадцать, а в «Картаксе» не вербуют несовершеннолетних.

– Как вы познакомились?

Он стирает со лба струйку пота.

– Мы друзья детства.

– Но откуда о тебе знал папа? Ты сказал, что он знал и Цзюнь Бэй. Видимо, он познакомился с вами до вспышки.

Что-то мелькает на его лице. И я почему-то вспоминаю о шрамах на его груди и том, как он умолял выдернуть кабель из его панели. Но через секунду Коул вновь выстраивает вокруг себя стену, а его взгляд становится безразличным.

– Давай поговорим об этом позже, – говорит он. – Мои модули тут не работают. Нам нужно поскорее забрать записи и убраться отсюда.

Он обходит меня и устремляется дальше, а я стараюсь успокоить свою интуицию. Не знаю, что я затронула, но что-то подсказывает мне, там нет ничего хорошего. Есть какая-то связь между Коулом, Цзюнь Бэй и папой. И она возникла еще до чумы. Я снова поправляю рюкзак и следую за ним, чувствуя, как внутри нарастает беспокойство.

Мы молчим до самого входа в шахту, который выглядит как черный квадрат, вырезанный на одном из склонов горы. Коул останавливается на границе света и тени и вытаскивает два фонарика из кармана. Это двухсантиметровые полоски FIPEL[18] на черной эластичной ленте с золотистыми рогами «Картакса». Он бросает мне одну из них, и я надеваю ее на голову, перекинув через нее косу. Когда я захожу в шахту, свет отражается от серебристых рельсов, вмонтированных в пол. Здесь заметно холоднее, а нос пощипывает от запаха аммиака и гниения.

– О, ужас, – откашлявшись, шепчу я. Гранитные стены покрыты толстым слоем гуано летучих мышей. Пол усыпан опилками, но это не спасает от вони. – Тебе повезло, что воздух еще не прогрелся. В жару здесь вообще нечем дышать.

Над головой роится бесчисленное множество коричневых летучих мышей, которые пищат и толкаются. Коул размахивает своим фонариком, но я жестом прошу его прекратить. Млекопитающие инстинктивно пытаются спрятаться от света, и их писк превращается в гул.

– Прекрати, если не хочешь, чтобы у тебя перед лицом пронеслась вся стая, – говорю я. – Пошли, большая часть бумаг хранится в этой шахте. Там нет летучих мышей и пахнет лучше.

Мы спешим в узкий, усыпанный опилками проход шахты, вдоль стен которого стоят коробки со сломанными приборами. Папа использовал это место, как большинство людей используют гаражи, – для хранения старого запылившегося оборудования и ящиков с барахлом. Тоннель уходит вверх и упирается в гигантскую пещеру естественного происхождения, на которую, видимо, наткнулись шахтеры. С одной стороны вдоль стены стоят коробки, а с другой виднеются черные провалы небольших пещер. Пытаясь восстановить дыхание, я показываю на коробки Коулу.

– Там хранятся все его заметки. Хотя, может, что-то еще лежит в маленьких пещерах. Нужно и там посмотреть.

Коул уставился на дальнюю стену, в которой виднеется расщелина шириной сантиметров тридцать.

– А через эту щель можно попасть в другую пещеру?

– Да, – кивнув, отвечаю я. – Там небольшая ниша. Я хранила в ней кое-какие вещи. Всегда считала это неплохим убежищем, если придется покинуть хижину.

– Когда ты была здесь в последний раз? – Коул перекидывает винтовку через плечо и подходит к щели, чтобы заглянуть внутрь.

Я роняю рюкзак на пол.

– Я провела здесь несколько ночей зимой. А что?

Он вытаскивает из кармана горсть желтоватых палочек и надламывает их. Когда комната озаряется светом, Коул указывает на кучку пепла на полу.

– Здесь разводили огонь. Несколько дней назад.

Я вглядываюсь в остатки костра. Вокруг разбросано несколько обугленных веточек и хвоя. А из пепла выглядывает тонкая почерневшая кость.

Человеческая кость.

– Одичалые, – выдыхаю я. – Ты прав. Они побывали здесь.

Коул напряженно смотрит на остатки костра.

– Ладно, давай возьмем эти коробки и уберемся отсюда. Мне тут совсем не нравится.

Я тут же киваю.

– Я пока осмотрю маленькие пещеры.

Узкий извилистый проход ведет меня к пещере с высоким потолком, покрытым сталактитами. Здесь пусто, если не считать коробки с сигнальными ракетами, которая стоит у оранжевого каяка. Коул следует за мной по пятам, сжимая винтовку в руках, и внимательно осматривает все углы, чтобы удостовериться, что там нет одичалых.

– Просто каяк, – говорю я. – Понятия не имею, откуда он тут.

Он кивает:

– Осмотри его. А я пока отнесу те коробки в джип.

Каяк покрыт толстым слоем пыли. Я видела его здесь и раньше, но не помню, чтобы мы им пользовались. Хотя как-то мы катались на каноэ по озеру. Я приподнимаю его над полом и замечаю что-то в глубине пещеры. Из узкой расщелины позади каноэ выглядывает картонная коробка.

– Я нашла еще одну! – кричу я, вытаскивая коробку из расщелины.

Картон старый и покрыт водяными разводами, а внутри лежит всего несколько папок. Я присаживаюсь на корточки и открываю одну из них. Внутри бланки с эмблемой «Картакса», заполненные кем-то спустя пару лет после моего рождения.

– Это старые документы, – кричу я. – С того времени, когда папа работал на «Картакс».

– Неси их сюда! – кричит Коул, и его голос разносится эхом по пещере. – Неси все, что может нам помочь. Я вернусь через минуту.

Просмотрев еще несколько листов, я хмурюсь. Это не исследования гентеха. Скорее, это страницы из журнала психологических экспериментов. Я листаю дальше, пытаясь понять, над чем работал папа, когда нахожу черно-белую фотографию маленького мальчика.

На нем нет рубашки, и прекрасно видны худые руки, безвольно висящие вдоль перебинтованного туловища. Половину лица украшает темный синяк. К шее приклеена трубка, торчащая из вены, а волосы сбриты полностью. Его голову обвивают круги стежков.

Я роняю папку на пыльный пол, стараясь не закричать.

Внизу подпись: «Испытуемый номер пять. Франклин Коул».

Глава 13

– О, черт, – разглядывая фотографию, шепчу я и опускаюсь на колени.

Я так отчетливо вижу черты Коула в лице маленького мальчика. Ему лет пять, не больше, но у него безнадежно несчастный вид, который только подчеркивают темные шрамы, выглядывающие из-под бинтов на груди. В медицинском заключении, к которому прикреплена фотография, перечислены его травмы: сломанные пальцы, ушибы, отслоение роговицы и проколотое легкое. Избирательная немота, склонность к насилию, хроническая бессонница.

Десятки заметок нацарапаны на полях его ДНК-профиля, и каждая из них сделана папиным почерком. Я борюсь с тошнотой, пытаясь понять, что же это все значит.

Папа проводил эксперименты на Коуле, когда тот был еще мальчишкой. Шрамы на груди, странная ДНК…

Папа сделал это с ребенком.

Я просматриваю остальные записи, пытаясь найти какое-нибудь объяснение. Но не нахожу ничего. Как и оправданий для проведения таких экспериментов на детях. Это абсолютно неэтично и уж точно незаконно. Еще одна фотография прикреплена к следующему отчету, а ниже папиным почерком нацарапаны комментарии: «Отсутствие реакции на боль с триггером Бета-шесть! Терпимость зашкаливает!»

– Катарина? – Коул выглядывает из-за моего плеча, вытирая лоб салфеткой. Я тут же захлопываю папку и опускаю ее в коробку.

– Все в порядке. Просто смотрела, что там за документы.

– Давай я отнесу коробку в джип, и мы можем уезжать. Это место меня пугает.

– Я сама донесу ее, – поднимая коробку, резко отвечаю я.

– Подожди-ка.

Я застываю и жду, что Коул схватит коробку, вытащит папку и начнет объяснять, что именно так он и познакомился с папой до чумы. Но, хотя мне и необходимо знать правду, я не готова услышать ее сейчас. У меня трясутся руки. Каждый раз, когда я моргаю, перед глазами вспыхивает воспоминание о бинтах и шрамах на груди Коула.

Он поднимает мой рюкзак.

– Давай ты сначала наденешь его? Я же просил, чтобы ты носила его все время.

– Точно, – спокойно говорю я.

Затем опускаю коробку на пол и надеваю рюкзак, но в этот раз не затягиваю набедренные ремни. А просто хватаю коробку и шаркаю по проходу, прижимая заплесневелый картон к груди. Летучие мыши визжат, когда я подхожу к выходу и устремляюсь вниз по тропе. Ноги сами находят дорогу, словно я на автопилоте.

«Отсутствует реакция на боль, – говорилось в отчете. – Терпимость зашкаливает!».

Что делал папа, чтобы измерить реакцию на боль у мальчика?

Задняя дверь джипа открыта, и я вталкиваю внутрь заплесневелую коробку, а затем снова достаю папку с отчетами и открываю ее. Маленький мальчик смотрит на меня изможденным и испуганным взглядом.

Эти шрамы и швы – дело папиных рук.

В коробке еще четыре папки с аналогичными документами. Я тут же хватаю их и запихиваю в свой рюкзак, а затем карабкаюсь вверх по тропе, чтобы вернуться в шахту. Когда я захожу в пещеру и вижу сгорбившегося Коула, то с трудом уговариваю себя взглянуть на него.

– Я перепроверил все пещеры, кроме ниши, – говорит он. – Мне не пролезть через расщелину.

– Там нет никаких записей.

– Можешь убедиться в этом?

Я киваю, снимаю рюкзак, радуясь любой возможности избежать разговора с ним, пока мне не удастся взять себя в руки. Поворачиваюсь боком и протискиваюсь в расщелину в скале, которая настолько неудобна, что мне приходится встать на носочки. Подбородок царапается о камень, а шероховатые выступы впиваются в ребра при каждом вздохе.

– Я передумал! – кричит Коул. – Мне это не нравится. Пожалуйста, возвращайся.

– Все хорошо, я почти на месте.

Я дотягиваюсь до края расщелины и, протащив свое тело внутрь, вваливаюсь в нишу. Фонарик освещает стены, стопку питательных батончиков и мой спальный мешок. Я несколько раз привозила сюда припасы, чтобы можно было здесь укрыться, если пожар охватит леса.

Я приподнимаю спальный мешок носком ботинка. Под ним оказывается пакетик с нижним бельем, несколько пожелтевших книг и тускло блестящий на свету старинный револьвер.

Перламутровая ручка, литье с листьями плюща. Я совсем забыла о нем. Его подарила Агнес, но я всегда предпочитала пользоваться винтовкой. Большая дальность, лучшая точность, легче стрелять из укрытия. В цилиндре револьвера оставалось две пули. Я медленно поднимаю его и поворачиваю в руке, раздумывая, забрать его или нет.

Коул не дает мне пистолет, но это не означает, что я не могу взять свое оружие. Я думаю спрятать его за поясом, но тут же понимаю, что это глупая идея. Коул сразу же заметит револьвер, а две пули не дадут мне большого преимущества. Я снова опускаю его на пол, все еще не зная, что с ним делать.

– Здесь ничего нет! – кричу я. – По крайней мере, никаких заметок.

Тишина повисает в воздухе, Коул не отвечает.

– Коул? – зову я, заглядывая в расщелину.

Большая пещера пуста. Я слышу лишь крики летучих мышей, которые звучат громче, чем должны. Громче, чем звучали, когда пришли мы. В ушах раздается потрескивание, пока звуковые модули пытаются распознать шорохи Коула сквозь гул летучих мышей.

Приглушенный смех эхом отражается от стен.

Я снимаю фонарик и прячусь. Судя по шагам, человек доходит до главной пещеры, а затем разворачивается и уходит. В свете желтых палочек я вижу, что у нас серьезные проблемы.

Кожа, покрытая коркой грязи. Почерневшие ногти. Изодранная, перемазанная кровью одежда. Видимо, они спрятались, когда увидели джип.

А теперь пришли за нами.

– Катарина? – сквозь гул летучих мышей доносится до меня шепот Коула. – Ты меня слышишь?

– Да, – выдыхаю я, прижавшись к стене.

– Их всего четверо. Они не знают, что ты здесь, и не смогут добраться до тебя через эту расщелину. Так что оставайся там, что бы ни случилось.

– Хорошо.

– И молчи.

Коул выбегает из главной пещеры, его шаги эхом разносятся по шахте. Звук отражается от стен, а затем сливается с ураганом кожаных крыльев.

Внезапно до меня доносится удивленный вскрик одного из одичалых, а затем звуки выстрелов, из-за которых трещат мои звуковые модули. Я вздрагиваю, но треск быстро стихает, и я слышу, как три тела падают на землю.

Коул говорил, что их было четверо. Остался один. Я закрываю глаза и сосредоточиваюсь на звуках, пытаясь расслышать, что там происходит.

Шаги эхом разносятся по главному проходу, и одичалый издает громкий рев. Он бежит к пещере, не переставая стрелять. Винтовка Коула почти бесшумна, но я периодически слышу одиночные выстрелы. Они приближаются и входят в главную пещеру. Выстрелы отражаются от стен, и я замечаю, что Коул мчится в один из боковых тоннелей.

Выстрелы стихают. Я слышу, как они пытаются отдышаться, скрываясь друг от друга. Я понимаю, что одичалый вряд ли увидит меня из своего укрытия, но все же смотрю на револьвер с перламутровой ручкой на полу.

Он лежит посреди ниши, и его прекрасно видно из главной пещеры. Серебро потускнело от времени, но все еще поблескивает в свете желтых палочек. Должно быть, я оттолкнула его туда, пока прижималась к стене, и теперь он может привлечь внимание одичалого ко мне. Я падаю на колени и наклоняюсь вперед, чтобы схватить его, но тут снова раздаются выстрелы.

Пули врезаются в стены пещеры. Одна попадает в дальнюю стену ниши, и я бросаюсь назад, сжимая револьвер в руках. От удара по комнате разлетаются осколки, и один из них врезается в мое запястье. Трещину заполняют опилки, и я слышу, как кто-то падает на пол.

Даже не выглядывая и не прислушиваясь, я понимаю, что случилось. Это как удар в живот.

В Коула попали.

Паникуя, я смотрю в щель и замечаю одичалого в рваной кожаной куртке, со спутанными до колтунов волосами. Он сжимает винтовку Коула своей грязной рукой. Коул лежит на спине перед нишей, но я не вижу, куда попала пуля.

Прячась, я прижимаюсь к стене. Коул ранен. Ему нужна помощь. Я смотрю на револьвер в моих руках.

– Пытался сделать мне больно, – рычит одичалый, расхаживая по комнате. Он хромает и тяжело дышит. – Не стоило приходить сюда.

Он говорит со странной интонацией и слегка возбужденно. Все одичалые, с которыми я сталкивалась, так говорят… ну, то есть те, кто еще умеет это делать. Некоторые только рычат, отказываясь от речи, когда отдаются своему гневу.

Коул не отвечает.

Я с опаской еще раз выглядываю в щель. В тусклом свете палочек я вижу, что он прижимает руку к животу. Он жив, но тяжело ранен. А его рубашка пропиталась кровью. Одичалый проходит мимо расщелины в стене. И я прячусь снова.

– Собираюсь убить тебя сейчас, – говорит одичалый.

Я слышу насмешку в его голосе.

– Т-так вперед, – заикается Коул. – Чего же ты ждешь?

– И правда.

– Ты… – начинает Коул, а затем стонет от боли. Он с трудом втягивает воздух. – Ты дерьмо собачье.

Одичалый смеется, и низкий звук отражается от стен. Он перестает расхаживать и останавливается по другую сторону от Коула. Воздух пронзает металлический щелчок, когда он взводит курок на винтовке Коула.

Я, не раздумывая, поднимаюсь на ноги. А затем стреляю. Пуля пролетает сквозь расщелину и врезается в грудь одичалого.

На долю секунды мир делится на прерывистые ломаные кадры. Одичалый воет, а его налитые кровью глаза останавливаются на мне. Он взмахивает винтовкой. Коул крутит головой, приказывая мне спрятаться. Но его голос теряется в грохоте помех. Есть только я и моя цель. Я задерживаю дыхание и выпускаю последнюю пулю.

Череп одичалого взрывается. Стены окрашиваются кровью. И он падает на пол вялой кучей.

Я, пошатываясь, роняю револьвер.

– Катарина! – рычит Коул.

– Я иду! – кричу я, протискиваясь сквозь щель. А затем падаю на колени рядом с ним и вытаскиваю аптечку из рюкзака. Я разрываю зубами пакет с марлевой салфеткой и прижимаю ее к зияющей ране на животе Коула.

– О господи, – шепчу я, когда кровь пузырится между моими пальцами.

– П-пуля, – задыхается он. – Она нашпигована нанитами. Ты должна вытащить ее и прижечь рану, чтобы помешать их распространению. Это мешает моему исцеляющему модулю.

Я приподнимаю марлю. Под ней нет ничего, кроме разорванной плоти и сочащейся, пульсирующей крови. Я не знаю, как вытащить пулю и прижечь рану, не навредив ему еще больше. Нашпигованные нанитами пули смертельны, если их вовремя не достать. Коулу нужен хирург, или он умрет.

– У меня есть идея получше, – выдыхаю я. – Тебе просто нужно продержаться несколько минут. В городе есть врач, друг Агнес, он поможет тебе. Как думаешь, сможешь добраться до джипа?

Коул скованно кивает и со стоном поднимается. Его глаза все еще черные. Я закидываю рюкзак за спину и ныряю ему под руку, чтобы помочь выйти из шахты. Он тащит свою винтовку по опилкам, сжимая ее дрожащей рукой.

– Хорошо, ты отлично справляешься, – шепчу я.

Мы выходим на солнечный свет и, спотыкаясь, бредем к джипу.

Коул падает на пассажирское сиденье и бросает винтовку себе за спину.

– Тебе придется вести машину. Моя панель сходит с ума.

Я вскарабкиваюсь на водительское место и хватаюсь за руль. Сиденье рассчитано на человека с большей, чем у меня, комплекцией, а приборная панель представляет собой длинный изогнутый LED-экран. На нем горят тысячи иконок, информирующие о погоде и окружающей обстановке, но ни одна не указывает, как завести двигатель. И ни одна не подскажет, как вести машину.

Коул кряхтит и тянется вперед, чтобы прижать предплечье к приборной панели. На дисплее загорается карта местности и двигатель пробуждается к жизни.

– Спасибо, – кричу я, застегивая ремень безопасности.

Если бы моя панель была получше, я бы мысленно представила маршрут и автопилот отвез бы нас туда. Но я даже не вижу значка GPS для установки маршрута. Мне придется везти нас до врача самостоятельно.

– Я никогда не делала этого раньше. – Я нервно оглядываюсь на Коула. – Но справлюсь, обещаю, ты только держись.

Легкого прикосновения к педали газа достаточно, чтобы джип сорвался с места и сломал молодое деревце пополам на въезде в чащу. Тормоза срабатывают автоматически, и я поворачиваюсь на сиденье, чтобы сдать назад, и выезжаю на выжженную полосу, ведущую к хижине.

На приборной панели появляется значок, предупреждающий, что за рулем необученный водитель, и включается автопилот, который везет нас по извивающейся выжженной полосе. Кажется, он понимает, что мы торопимся и, возможно, даже знает, что Коул ранен, потому что повороты мы проходим на ужасающей скорости. Я продолжаю поворачивать руль и жать на педали, но джип, словно инопланетный зверь, сам вписывается в повороты, подстраиваясь под меня. Пневмораспределитель шипит, и сиденье дрожит, пока оно уменьшается в размерах и медленно поднимается, подстраиваясь под мое тело.

– Откуда у тебя оружие? – спрашивает Коул.

Его лицо покрыто пеплом и испещрено каплями пота. Марлевая повязка на животе пропиталась кровью.

– Он лежал в нише, я совсем про него забыла.

Он скрипит зубами.

– Я же просил тебя доверить безопасность мне.

– Ты серьезно? – Джип покачивается на кочках, когда я срезаю.

– У меня все было под контролем.

– Ну, с того места где стояла я, все выглядело совсем по-другому. Этот ублюдок собирался застрелить тебя из твоей же винтовки.

– Таков и был план.

Я сдавленно рассмеялась:

– План получить пулю? Думаю, ты потерял слишком много крови.

Он кряхтит от боли.

– Винтовка бы не сработала у него в руках. Она запрограммирована на мою панель.

– Что значит «запрограммирована»?

Коул вздрагивает, когда я резко сворачиваю, чтобы объехать валун, и на полной скорости лечу к забору, который огораживает чью-то собственность.

– Она привязана к моей панели. Я переключил ее на режим защиты, и если бы он попытался выстрелить в меня, то умер бы сам.

Джип сносит забор и вылетает на дорогу. Шины свистят, когда нас заносит из-за резкого поворота на юг.

– Ох, – бормочу я. – Но я же этого не знала.

Коул приподнимает марлевую салфетку, чтобы взглянуть на рану, и, закрывая глаза, вновь прижимает ее к себе.

– Ты должна оставаться в укрытии, пока я не скажу, что можно выйти.

– Я не подчиняюсь твоим приказам, – говорю я, вжимая педаль газа в пол. – Мы напарники. Только так это работает.

– Ты должна остаться в живых, вот как это работает, Катарина. Я не приказываю тебе. Я пытаюсь защитить тебя так, как меня этому учили. Ты под моей ответственностью.

«Моя ответственность». Кем, черт возьми, он себя возомнил? Я поворачиваю руль, чтобы снова войти в поворот, и камни с пылью летят на деревья.

– Знаешь, простой благодарности было бы достаточно.

– Если бы ты и дальше пряталась, то ничего бы не случилось.

– Что ты имеешь в виду? Я показалась из укрытия только раз, когда в тебя уже стреляли…

Я замолкаю, когда понимаю, что это неправда. А затем прокручиваю в уме ту сцену еще раз. Я прижималась к стене, когда Коул убил тех троих, но потом…

Но потом вылезла из укрытия, чтобы схватить пистолет, и только после этого одичалый начал стрелять.

– Ты подставился под ту пулю, потому что она могла задеть меня.

Коул не отвечает. Его лицо побелело, а пальцы вцепились в марлю.

– Коул, эта пуля предназначалась мне?

Он отворачивается от меня, на его ресницах поблескивают капли пота.

– Согласно моим модулям, вероятность, что она попала бы в тебя, составляла сорок процентов.

Резко вдохнув, я жму на педаль газа и стараюсь удержать руль трясущимися руками.

– Сорок процентов? Господи, Коул. Ты променял это на стопроцентный шанс умереть?

Он сглатывает.

– Это не так. Я тайный агент, помнишь? Я не всегда контролирую ситуацию.

Я бросаю взгляд на его живот, на пятно крови на его рубашке. Он получил пулю из-за меня. Он спас мне жизнь, хотя я считала, что спасаю его.

– Это моя работа, Катарина. Это то, чему меня учили.

– Знаю, – говорю я, не сводя глаз с дороги.

Я больше не сомневаюсь, что Коул будет защищать меня. Но и не хочу стать причиной его смерти.

Я съезжаю с дороги и сквозь деревья несусь по каменистой заросшей грунтовке. Она ведет к врачу Агнес, и именно туда мы ехали в ту ночь, когда появился Коул. До чумы этот мужчина работал нейрохирургом. Я нянчилась с его дочерьми. А его жена разводила призовых лошадей и разъезжала с ними по всей стране.

Они съели последнюю кобылу прошлой зимой.

– Мы почти доехали, – говорю я, пока мы мчимся по грунтовой дороге. – Еще пара минут, и доктор залатает тебя.

Коул не отвечает. Его рука лежит на животе, но пальцы расслаблены, а лоб блестит от пота.

– Давай, – пихнув его локтем, кричу я, когда мы поворачиваем в очередной раз. – Оставайся со мной, засранец.

Он долго не протянет, если и дальше будет истекать кровью. Вряд ли мне хватит этого времени, чтобы затащить его внутрь и вытащить пулю.

Я разрешаю автопилоту управлять автомобилем и поворачиваюсь, чтобы добраться до заднего сиденья.

– Что ты делаешь? – шепчет Коул.

– Потерпи, – прошу я, доставая свой генкит.

У меня есть код, который папа использовал в ту ночь, когда я взломала панель и истекала кровью на полу хижины. Он называется «скачок» и вызывает всплеск синтетических гормонов и химических веществ, которые заполняют тело и шокируют нервную систему. Это болезненно и очень опасно. Возможно, именно это и убьет Коула, но он и так на грани смерти, так что выбирать не приходится.

Я открываю генкит и подключаю кабель к его панели, призывая жесткий диск работать быстрее, пока джип мчится по дороге. Экран мигает, и я начинаю яростно стучать по клавиатуре, листая сохраненные файлы и выискивая нужный алгоритм. Введя новый пароль, я попадаю в панель Коула, после чего на экране генкита выскакивает множество предупреждающих сообщений.

– Да знаю, – рычу я.

Знаю, что его давление падает. Знаю, что жизненные показатели очень низкие. Вот только не знаю, спасет ли его скачок или убьет.

– Что… – снова шепчет Коул, когда я нахожу нужный файл.

Пальцы стучат по клавиатуре. Я не знаю, как сработает этот код. Папа написал его специально для меня. Он может вступить в конфликт с любым из модулей Коула и мгновенно убить его.

– Прости, – говорю я.

Кровь струится из-под марлевой повязки, заливая брюки. Его губы приоткрываются. Но с них не слетает ни слова. В этот момент он выглядит так, словно стоит на пороге смерти, и кажется, словно жизнь вылетает из его груди с каждым выдохом. На мгновение я в сомнении замираю.

Но потом замечаю, что его ресницы подрагивают, и понимаю – он умирает, действительно умирает.

Пальцы быстро вбивают команду, и я отправляю алгоритм.

Глава 14

Побледневший Коул все так же неподвижно сидит рядом со мной, пока джип несется по кочкам к дому врача.

– Давай, – шепчу я, но он не дышит.

И не шевелится. Может, его тело не выдержало скачка.

– Коул! – кричу я, обхватив ладонями его лицо. – Ты не можешь умереть, черт возьми!

Его тело резко дергается, а голова ударяется о спинку сиденья. Кобальтовые светодиоды на панели бешено мигают. Генкит издает серию пронзительных звуков. А Коул широко раскрывает глаза, и его тело сотрясается от сильных конвульсий. Он вновь запрокидывает голову и ревет, вскидывает руки, попадая мне по груди с такой силой, что впечатывает меня в дверь.

– Коул, – кричу я, сжимаясь в комок и пытаясь вытащить из-под руля застрявшую ногу. На приборной панели красным цветом мигает предупреждение, и джип останавливается. – Коул, прекрати!

Но выражение его лица не меняется. У него остекленевший и пустой взгляд. А в черных, как у акулы, глазах не видно ни проблеска узнавания.

Я хлопаю его по руке и вижу, как приоткрываются его губы. Нащупав за спиной ручку, я открываю дверь и вываливаюсь на траву.

– Прекрати, психопат. Ты ранен! – пытаясь подняться, выкрикиваю я.

Он замирает, только тело все еще подрагивает на сиденье, а марлевая салфетка спадает с раны.

– Катарина? – узнавание наконец мелькает в его глазах. – Мне… Мне холодно.

– Это потому, что я перезагрузила твою панель. Ты умираешь, Коул. И тебе придется потерпеть, пока я отвезу тебя к врачу.

Он смотрит на свои окровавленные и дрожащие руки, а затем медленно переводит взгляд на зияющую рану на животе.

– О черт, – шепчет он, опускаясь на пассажирское сиденье. А затем хватает другую марлевую салфетку, когда я забираюсь обратно в джип.

– Должно быть, я сумасшедшая, – бормочу я. Мы снова несемся вперед. – Я думала, ты запрограммирован защищать меня.

– Я отключился.

– Да? Чертов глюк.

– Сколько у меня времени?

Он достает капельницу из аптечки и начинает разворачивать ее, удерживая физраствор в зубах. А затем вставляет иглу в руку. Светодиоды все еще мигают, пока наниты проносятся по его клеткам после перезагрузки. Он смотрит на свое предплечье и моргает несколько раз, словно пытается вновь запустить панель.

– Несколько минут, – говорю я. – У тебя действительно какие-то дьявольские модули. Мы почти приехали. Тебе нужно продержаться совсем немного.

– Что это за врач?

– Это мой друг. – Я сжимаю руль, пытаясь избежать самых глубоких ям.

– Ты ему доверяешь?

Я бросаю взгляд на Коула. Маркус не только врач, но и член «Небес», а еще ненавидит «Картакс» даже больше меня. Одного взгляда хватит, чтобы понять, что Коул их солдат, к тому же мы едем на одном из их джипов, но мне хочется верить, что Маркус поможет нам.

– Да, – говорю я, прибавляя газ. – Я полностью доверяю этому человеку.

Дорога петляет среди высоких кедров, их тени мелькают на капоте, а затем из-за деревьев появляется дом Маркуса. Это двухэтажный бревенчатый коттедж с заколоченными окнами. Двор, заваленный мусором, зарос травой. И машины Маркуса нигде не видно.

– Еще пару секунд… – выдыхаю я, осматривая дом.

Мы останавливаемся у крыльца.

– Где все?

– Не знаю, дом выглядит… – Я не могу заставить себя озвучить это. Он выглядит заброшенным. Безнадежным.

– Они уехали, – говорит Коул. Он закрывает глаза. На его лице не осталось ни кровинки. – Все нормально, Кэт.

Нежность в его голосе потрясает меня. И я чувствую, как что-то сжимается внутри.

– Нет, – распахивая дверь, я отрицаю очевидное. – Мы найдем их.

Он хватает меня за запястье, прежде чем я успеваю выбраться наружу.

– Они уехали. Это не твоя вина, но тебе нужно поторопиться. Иди к задней двери и найди там какой-нибудь листок, чтобы записать, как добраться до лаборатории. Тебе придется вырезать мою панель и заморозить ее, чтобы не потерять вакцину. А затем мчаться в Канаду. Ты сможешь сделать это.

– Коул, пожалуйста, – шепчу я. – Может, у меня получится остановить кровотечение. Давай зайдем внутрь.

– У нас мало времени. – Его взгляд становится мягче. – Ты обязательно должна расшифровать вакцину. А теперь принеси бумагу, скорее.

Пытаясь унять слезы, я вылезаю из джипа и слепо бреду к задней двери. А когда открываю ее, что-то со свистом пролетает мимо моего уха и с треском врезается в дерево позади меня.

Коул оглядывается по сторонам и смотрит на меня. Я с удивлением замечаю, что у него голубые глаза. Скачок перезагрузил его панель, а значит, алгоритмы еще не запустились. Нас могли окружить одичалые, а мы бы этого даже не заметили. Он совершенно слеп без своих модулей. Но все равно хватает пистолет и вываливается из джипа, пропитанная кровью повязка падает на землю.

– Коул, нет! – кричу я, понимая, что оказалась в безвыходной ситуации – он умирает, и при этом в нас кто-то стреляет.

Может, это Маркус, а может, и одичалые. Кто бы это ни был, пока мы торчим здесь, Коул истекает кровью.

– Маркус! – кричу я и, высоко подняв руки, выбегаю на открытую площадку. – Маркус, пожалуйста. Мы не из «Картакса»! Пожалуйста, нам нужна твоя помощь!

Тишина затягивается. Глаза Коула широко раскрыты, и в них плещется отчаяние. Скрипя зубами, он осматривает деревья.

Доносится звук приближающихся шагов, и я вижу перед собой дуло винтовки.

– Катарина? Это действительно ты?

– Да! – смеясь от облегчения, вскрикиваю я. – Как я рада, что ты здесь, Маркус. Я думала, вы уехали.

Опасливо поглядывая на Коула, Маркус опускает винтовку. Из-за деревьев позади него выходят две его дочери. У младшей, Элоизы, волосы перевязаны розовыми лентами, и при виде меня ее лицо озаряется. Старшая сестра, Челси, настороженно смотрит на Коула. Под ее мечущимися прищуренными глазами залегли глубокие тени.

– Я понимаю, как это выглядит, Маркус, – говорю я. – И джип, и снаряжение. Я понимаю. Но, прошу, доверься мне. Этот человек – папин друг.

Маркус смотрит на рану Коула и улыбается мне.

– Тогда он и мой друг, не важно на кого ему приходится работать. Давай заведем его внутрь.

Маркус отправляет дочерей за сумкой с инструментами и подставляет свое плечу Коулу, чтобы помочь ему зайти в дом. Лицо солдата мертвенно-бледное, ноги волочатся по полу. Мы затаскиваем его на кухню. Деревянный стол испещрен царапинами, а окна заляпаны кровью, которую Маркус и его жена Эми, видимо, решили не отмывать.

– Пуля была нашпигована нанитами, – помогая Коулу дойти до стола, говорю я. – Это не дает его модулю залечить рану. Несколько минут назад я запустила скачок. Он чуть не умер по дороге сюда. И у меня не оставалось выбора.

Маркус разрывает рубашку Коула, чтобы вытащить ткань из раны.

– Скорее всего, именно поэтому он до сих пор жив, но это было чертовски рискованно. Его исцеляющий модуль отключился. Нам придется постараться, чтобы сохранить его жизненные показатели в норме, пока мы не вытащим пулю и не запустим панель заново.

Он поворачивается к раковине и выливает туда бутылку дезинфицирующего средства, омывает руки до локтей.

Челси вбегает в кухню с инструментами Маркуса, потрепанным чемоданом со скальпелями и сверкающей пилой. Меняет Коулу капельницу, подсоединив к его руке пакет с анестетиком.

– Папа, дай, я тоже помою руки, – засучив рукава, говорит она.

Я поднимаю брови. Челси еще ребенок.

– Разве не твоя мама всегда помогает с операциями?

– Она плохо себя чувствует, – говорит Челси и опускает руки в раковину. Затем медленно поднимает их и тщательно вытирает так, словно часто это делает. – Не беспокойся. Я хорошая помощница.

– Уверена, что так и есть.

– Думаю, удача нам улыбается. – Маркус достает скальпель. – Его панель запускается, и он выглядит крепким парнем.

– Хорошо, – сглотнув, говорю я.

В любой другой день подобная сцена не вызвала бы у меня никаких эмоций, но по какой-то причине мне не по себе при виде Коула, лежащего на столе. Его бледная кожа покрыта бисеринками пота, а кровь капает на пол. Он выглядит таким слабым, таким уязвимым. Не могу отвести взгляд от его груди, считаю вдохи и выдохи, чувствуя, как сжимается желудок каждый раз, когда его дыхание сбивается. Челси вгоняет длинную сверкающую иглу ему в живот, и от этого зрелища у меня подгибаются ноги и приходится ухватиться за стену.

Я вжимаю ногти в ладони, пытаясь убедить себя, что это нормальная реакция, что я просто переживаю за Коула, потому что без него мне не расшифровать вакцину. Но дело не только в этом. Мы знакомы меньше двух дней, но между нами уже появилась какая-то связь, скрепленная кровью и нашей миссией. И это ощущается так, словно мы знаем друг друга на каком-то подсознательном уровне.

Думаю, этому поспособствовало и то, что он подставился под пулю, предназначенную мне.

Все еще сжимая шприц в руках, Челси смотрит на меня.

– Ты не очень хорошо выглядишь, Кэтти. Может, подождешь в гостиной?

Я раздумываю над ее предложением. Чутье подсказывает остаться, но мне настолько не по себе, что не знаю, сколько еще я продержусь.

– Я…

Но тут Маркус засовывает пинцет в рану Коула, и это зрелище становится для меня последней каплей. Я не смогу тут находиться.

– Я подожду снаружи, – бормочу я и вылетаю в гостиную.

Коул сейчас в руках Маркуса. И я ничего больше не могу для него сделать.

Два часа спустя я сижу на диване, скрестив ноги, а Элоиза спит рядом, положив голову мне на колени. Головная боль долбит в основании черепа. Это мигрень напоминает о себе с тех пор, как я проснулась вчера в хижине, поэтому стараюсь сидеть как можно тише, чтобы уменьшить всплески боли, которые обрушиваются на меня с каждым ударом сердца Коула.

Это все, что мне сейчас хочется слышать. Мои звуковые модули работают на максимуме, отслеживая каждый звон стали на кухне, каждое слово, каждый вдох. Коул все еще жив, и кровотечение остановилось. Похоже, его состояние стабилизируется. Маркус считает, что его исцеляющий модуль возобновил работу.

Мне трудно признаться даже самой себе, какое я почувствовала от этого облегчение.

Элоиза бормочет во сне. Я рассеянно провожу одной рукой по ее волосам, наблюдаю, как трепещут ее ресницы. Иногда у нее начинается тремор, но сейчас ее состояние лучше, чем много лет назад, когда мы только познакомились. Из-за нее семья Маркуса и примкнула к «Небесам», и именно поэтому они все еще живут здесь и не ушли в бункеры. У Элоизы еще при рождении обнаружили нуклеотоксическую патологию – неизлечимое генетическое заболевание, фактически смертный приговор. Болезнь настолько редкая, что «Картакс» и другие кодировщики ДНК никогда даже не пробовали разработать лекарство, хотя болезнь легко можно было вылечить с помощью гентеха. Отчаявшиеся люди с такими родными, понимая, что у них нет выбора, объединили свои знания и стали писать собственные алгоритмы. Создали базу данных с открытым исходным кодом гентеха для тысяч редких заболеваний, а со временем стали основоположниками «Небес».

Новак стала их лидером еще до чумы. Она страдает от болезни Крейцфельдта-Якоба[19] и когда-то взломала алгоритм «Картакса» от сотрясения мозга, чтобы спасти свою жизнь. У нее получился великолепный код, но «Картакс» подал на нее в суд за нарушение авторских прав. И тогда она стала бороться за право дальше использовать его, и общественность встала на ее сторону. Обычные люди, которые не могли спокойно смотреть, как гибнут их близкие. Самоучки, которые искали средства для написания алгоритмов, а потом тестировали их на себе. И у некоторых из них это начало получаться так хорошо, что они стали распространять свои коды бесплатно.

Они до чертиков напугали «Картакс».

Это случилось еще до появления гидры. Перед самой вспышкой казалось, что почти у каждого человека на Земле на панели установлен хотя бы один любительский алгоритм. Косметические фишки или стимуляторы. Поэтому «Картакс» начал стирать их с панелей всех, кто хотел жить в бункерах. Но если Маркус решит отправиться в «Хоумстэйк», то ему придется удалить у Элоизы код, сохраняющий ей жизнь. Это нелепо. Какая польза от воздушных шлюзов и защиты от вируса, если умирает ваша десятилетняя дочь?

Я поднимаю глаза, когда звуковые фильтры распознают шорохи в спальне Эми дальше по коридору. Затем раздаются шаги и скрежет чего-то тяжелого по полу. Шумно отворяется дверь, и в коридоре появляется ее сгорбленная и дрожащая фигура.

– Кто здесь? – спрашивает она пронзительным скрипучим голосом.

– Эми? – зову я. – Это Катарина Агатта. Челси сказала, то ты плохо себя чувствуешь.

Шаркая, она подходит ближе, ее лицо все еще скрыто в тени, а на плечах лежит толстое серое одеяло. Она дрожит и тяжело дышит.

– Эми? – Я перекладываю Элоизу со своих коленей. – Эми, с тобой все в порядке?

– Голоса, – говорит она. – Я слышала голоса.

– Это Маркус и Челси. Они проводят операцию… – Я ошеломленно замолкаю, когда она выходит на свет.

Ее глаза впалые, рот пугающе кривится с одной стороны, а кожа покрыта открытыми мокнущими язвами. На ее голове почти нет волос, лишь несколько свалявшихся белых прядей спадают с покрытого струпьями, кровоточащего черепа, из которого торчат маленькие рога.

Она выглядит как чудовище.

– Эми? – выдыхаю я.

Мутировавший призрак в коридоре совсем не похож на смеющуюся красотку, которую я помню. Ее позвоночник изогнут, а руки вытянуты и неестественно искривлены каким-то измененным геном шимпанзе, который загрузили в ее панель. Я осматриваю ее тело, отмечая как минимум десять признаков различных генов. Питон, крыса, бык… Их взломали и впихнули в нее, словно не осознавая, что те с ней сделают.

За всю мою жизнь, за все время, что я помогала «Небесам», никогда не видела, чтобы кто-то так мутировал.

Элоиза просыпается.

– Мамочка, тебе нельзя вставать. Ты болеешь.

– Я слышала голоса, – повторяет она.

А затем делает шаг вперед, и одеяло сползает с ее плеч. На ее запястьях блестят кандалы, которыми она прикована с помощью цепей к железному поясу на талии.

– О господи, – шепчу я. – Эми, что они с тобой сделали?

Прищурившись, она смотрит на меня, и я инстинктивно отступаю назад. В мгновение ока Эми словно впадает в бешенство. На ее лице появляется усмешка, когда она еще на шаг подступает ко мне.

– Эми?

Она с рыком бросается на меня, скаля пожелтевшие клыки.

Я тут же прыгаю на диван и прижимаюсь к стене. Цепь вокруг ее талии вжимается в тело и дергает назад. А она рычит и дергается в оковах, словно животное, попавшее в сеть. Ее зрачки вытягиваются, стирая все намеки на человечность во взгляде, она смотрит на мою шею.

– Мамочка, прекрати! – кричит Элоиза.

– Одичалая, – выдыхаю я и хватаю Элоизу за плечи. – Вы не можете держать ее здесь. Это опасно, дорогая. Ее пожирает гнев.

– Нет, мама просто болеет, – возражает она. – Ей становится лучше, просто она должна отдыхать.

– Держись от нее подальше, Элоиза. – Я бросаю взгляд на цепь, которая протянута между руками Эми. – Кто это с ней сделал?

Маркус распахивает кухонную дверь. Его лоб блестит от пота, а пластиковый фартук забрызган кровью.

– Состояние твоего друга стабилизировалось, – говорит он, вытирая лоб тыльной стороной ладони. – Я извлек пулю и прижег рану. – Тут он замечает рычащую жену. И застывает. – Челси, Элоиза! – окрикивает он дочерей. – Отведите вашу маму обратно в комнату и заприте дверь.

Девочки уводят мать из гостиной. По какой-то причине Эми не пытается напасть на них, как на меня. И она все еще разговаривает, а значит, ее не полностью поглотил гнев, но процесс неизбежен. Опасно удерживать ее здесь и дальше, даже прикованной и запертой в комнате.

Маркус вытирает окровавленные руки о фартук. Я молча смотрю на него, чувствуя, как колотится сердце.

– Как ты мог так с ней поступить, Маркус? Зачем ты закачал ей на панель алгоритмы, которые так изуродовали ее?

– Нет, – побледнев, говорит он. – Нет, дитя мое, я этого не делал. Она сама скачала лекарство, когда появились первые симптомы. Это помогло, но ее тело сильно изменилось, а гнев все равно начал поглощать ее. Поэтому я отключил проклятый алгоритм и приковал ее, чтобы обезопасить нас. И теперь пытаюсь ее исцелить, отыскивая более безопасный код.

От произошедшего начинает кружиться голова.

– Какой код? От гнева нет лекарства.

– Есть несколько, – говорит Маркус. – Но никто не может дать гарантий, что он сработает, к тому же, как ты видела, у них есть побочные эффекты. Люди работают над кодом по всему миру. Мы не единственные, кто видел, как срываются любимые.

– Но это же сумасшествие. – Я потираю лоб, морщась от нескончаемой головной боли. – Гнев – это неврологическое состояние, его нельзя излечить каким-то алгоритмом. Гентех не влияет на мозг человека.

– Пока нет, но однажды будет, – говорит Маркус. – Ты лучше всех должна понимать это. Люди говорили, что невозможно создать устойчивую антивирусную вакцину, пока твой отец не создал такую. Просто на такие исследования требуется время. С каждым днем мы подбираемся к лечению гнева все ближе и ближе. Код, который скачала Эми, писали тысячи семей, которые пытались спасти своих близких.

Я откидываюсь на спинку дивана и закрываю лицо ладонями. Так работают все кодировщики в «Небесах» – никаких правил, никаких тестирований, никаких гарантий, – но я никогда не видела, чтобы кто-то мутировал так сильно. Науке известно множество экспериментов, которые ученые проводили на самих себе, и я уверена, Эми знала, на какой риск идет. Но воспоминание о ее покрытой струпьями голове и маленьких рогах сводит меня с ума.

Это кровавая мясорубка. Это бесчеловечно. Но и «Картакс» не лучше. И доказательством тому служит фотография пятилетнего Коула со шрамами на груди. Неужели папа действительно сделал это с ним? Череп ломится от боли. Мне хочется проснуться от этого кошмара.

– У тебя мигрень, да? Она все еще мучает тебя?

– Да, – говорю я и потираю затылок.

Когда у меня закончились обезболивающие, я приезжала к Маркусу. Но у него тогда не было таблеток, только ген-код, который мне никак не подходил.

– Скорее всего, это из-за стресса, но сейчас приступ сильнее, чем раньше.

– Конечно, когда ты видишь, что кого-то подстрелили, это вызывает стресс, – говорит Маркус и распахивает дверцы старого шкафа рядом с диваном. – Мы с Челси недавно пополнили запасы… а вот и он. – Маркус достает поднос со шприцами и с радостной улыбкой поднимает один. – Обезболивающее, стандартная доза. У меня есть только то, что используют при инфекциях, но он должен снять острый приступ.

Я с опаской смотрю на шприц, но все-таки закатываю рукав до плеча. С обезболивающим я смогу сесть за руль. Автопилот проконтролирует дорогу, а Коул сможет поспать на заднем сиденье. Может, мы не так далеко уедем, но зато сможем отправиться в путь уже вечером.

– Спасибо, Маркус. Ты не представляешь, насколько это мне поможет.

Он втыкает иглу мне в плечо. И инъекция мгновенно действует – словно кто-то вылил ведро воды на огонь, полыхающий в моем черепе. Я закрываю глаза и откидываю голову на спинку дивана, теряясь во внезапно нахлынувшем чувстве невесомости, которое пришло на смену боли.

– Так хорошо… – бормочу я, развалившись на диване.

Мое тело и нервы постепенно перестают пульсировать, замолкают словно тень от затмения, которая накрывает город. Губы покалывает, а веки странно тяжелы, когда я пытаюсь открыть глаза, чтобы оттолкнуться от дивана…

Но не могу пошевелиться.

– Маркус, – в замешательстве выдыхаю я, когда мое зрение затуманивается.

Я вижу, как он возвышается надо мной и как появляются его дочери.

– Это то, о чем мы молились, девочки, – бормочет он, и его голос доносится будто издалека.

– Хорошая работа, папочка, – говорит Челси. – Пойду принесу скальпель.

Глава 15

Я просыпаюсь в холодном поту и тут же принимаюсь озираться по сторонам. Срывающееся с губ дыхание звучит резко и непривычно. Все вокруг кажется нечетким и странным. Я обвожу взглядом комнату и наконец понимаю, что со мной случилось, отчего сердце пускается вскачь.

Я смотрю на мир без фильтров.

Я резко выдыхаю. Мои модули отключены. Уже много лет я не смотрела на мир своими глазами. И всегда слегка изменяла реальность.

А теперь все кажется неправильным.

Дыхание звучит грубовато и кажется чужим, а загоревшая кожа – размытой и нечеткой. Я привыкла видеть каждую пору, когда смотрю на свои руки, но теперь мозг пытается понять, вообще руки ли это? Словно мир перевернулся с ног на голову, и все цвета резко изменились.

Что, черт побери, Маркус со мной сделал?

Пытаясь что-то разглядеть, я смотрю на предплечье. Светодиоды больше не светятся на панели, на их месте появился шов. В моей руке пульсирует семисантиметровая рана, протертая желтым антисептиком.

Ублюдок вырубил меня и разрезал мне руку.

От этой мысли мне становится дурно. Я судорожно начинаю ощупывать пальцами силикон под кожей вокруг шва. И с облегчением выдыхаю. Не знаю, что Маркус со мной сделал, но панель на месте.

Пошатываясь, я неуверенно встаю на ноги. Но что-то оттягивает мне руку, и я вновь валюсь на диван. К моему запястью тянется капельница.

– Маркус! – кричу я, дергаю иглу и шиплю от боли, как только она вырывается из вены. – Маркус, что ты, черт возьми, сделал?

– Тссс, – шепчет он, выбегая из прихожей.

Он начинает жестикулировать, но от этого движения у меня начинает кружиться голова.

Мозг не привык отслеживать движущиеся объекты без панели. Хоть мой зрительный модуль примитивнее тех, что стоят у большинства людей, я никогда не осознавала, насколько он изменял мое чувство реальности. Когда он работал, то даже все, что находилось на периферии, можно было прекрасно рассмотреть. А теперь мне кажется, что я смотрю на мир через узкий тоннель.

– Ты в порядке, – говорит Маркус, опускаясь рядом со мной. – Даже более, чем в порядке, моя дорогая. Ведь ты спасла нашу семью. Прости, что пришлось разрезать твою руку. Твоя система защиты не позволила мне скачать код.

– Что значит «пришлось»?

Но внезапно я понимаю все, и кровь застывает в жилах. Проведя пальцами по запястью, я нащупала отверстие в силиконе там, где должно было находиться одно из моих функциональных ядер.

Мой исцеляющий модуль. Он забрал его. Я опускаю взгляд на руку, чувствуя, как сжимается желудок. Он вырезал функциональное ядро исцеляющего модуля, чтобы украсть код. Не существует более жестокого способа для переноса данных, чем этот.

В решетке силикона, из которой состоит панель, имеются тысячи разъемов для различных алгоритмов, которые хранятся в отдельных функциональных ядрах. Они создаются так, чтобы их можно было извлечь, как платы в старинных компьютерах, но их нельзя вырезать вот так. Их нужно медленно отключать, вытягивая соединительные провода, чтобы не повредить чувствительную операционную систему панели. Вырежьте один модуль, и это приведет к необратимым последствиям всего гентеха. Он может больше никогда не запуститься.

Я хватаю Маркуса за воротник и притягиваю к себе.

– Что, черт возьми, ты наделал?

– Тише, тише, – отстраняясь, успокаивает он. – Мне нужен был нейронный код, который оставил тебе отец. Я знал, что, если и существует какое-то лекарство, которое может нам помочь, оно заключено в тебе. И я не ошибся. Именно это спасет Эми.

Онемев, я выпускаю его воротник из рук. Он ошибается. Не существует никакого нейронного алгоритма, который мог бы изменить работу мозга. Это миф. Гентех не сможет этого сделать, не сможет заблокировать реакцию на гнев и вернуть разум тем, кто теряет рассудок, как жена Маркуса.

– У меня не было никакого проклятого нейронного кода, – говорю я. – Ты вырезал у меня исцеляющий модуль, Маркус. У меня стояло всего шесть алгоритмов, и теперь ни один из них не работает.

– Все будет в порядке. Твоя панель мгновенно восстановит ядро.

– Нет, не будет, – выплевываю я. – У меня даже нет резервного узла.

Я закрываю лицо ладонью. Резервный модуль – это сжатая версия кодов гентеха. Он обновляется каждый день, чтобы можно было восстановить панель, если она будет повреждена. У большинства людей есть один или два таких в теле, но папа никогда не кодировал мне совместимый с гипергенезом узел.

А значит, у меня больше не будет исцеляющего модуля. И остается только надеяться, что вмешательство Маркуса безвозвратно не повредило всю панель. Он совсем потерял рассудок. Накачал меня наркотиками и разрезал…

Я резко поднимаю глаза.

– Где Коул?

– Он в порядке. И сейчас приходит в себя.

– Тогда у нас мало времени.

Я смотрю на свою руку, и пылающая в крови ярость стихает из-за охватившего меня страха. Не знаю, как отреагирует Коул, когда узнает, что сделал Маркус, но, уверена, ничем хорошим это не кончится.

– Слушай, Катарина, я знаю, что ты злишься.

– Ты чертовски прав, я злюсь, но сейчас меня больше заботят твои дочери, потому что мне не хочется, чтобы они пострадали. Нам нужно прикрыть эти швы.

– Почему, что случилось?

Я на ощупь пытаюсь найти свою крутку.

– Неужели ты не рассмотрел его панель, Маркус? Не заметил его лей-линий? Он тайный агент «Картакса», и ему поручено защищать меня. Так что перевяжи мне руку, и я постараюсь увезти его отсюда до того, как он поймет, что ты со мной сделал.

Лицо Маркуса бледнеет. Он разворачивается и спешит на кухню. В щель неплотно закрытой двери я вижу забинтованного и изможденного Коула, который сидит на столе и потирает глаза.

– Катарина! – зовет он, и его голос звучит невнятно. – Где ты?

Маркус бросается обратно в гостиную, разворачивая на ходу трясущимися руками пачку бинтов. Я выхватываю их у него и начинаю обматывать предплечье.

– Я в порядке! – кричу я. – Маркус просто перевязывает мне запястье.

– А что случилось? – Голос Коула внезапно становится резким.

– Ничего, просто царапина. Меня задел осколок камня в шахте. И Маркус прочистил рану.

Маркус выхватывает у меня бинт и продолжает заматывать запястье. По его лбу струится пот.

– Ты поранилась? – уже спокойнее спрашивает Коул.

Шаркая, он подходит к двери, открывает ее и прислоняется плечом к раме. Его туловище измазано желтым антисептиком, а на животе марлевая повязка. Он выглядит изнуренным, словно его тело съело само себя, чтобы залечить рану.

– Я в порядке, – стиснув зубы, говорю я. – Это просто царапина.

Маркус завязывает бинт дрожащими руками и отступает.

– Похоже, все готово. Давай я помогу тебе добраться до машины.

– А мы можем задержаться на некоторое время? – спрашивает Коул, потирая глаза. – Не уверен, что готов отправиться в путь.

– Нет, пойдем, – прошу я, а затем шагаю к Коулу и беру его за руку. – Я могу вести джип. Не волнуйся, я хорошо себя чувствую и доставлю нас в лабораторию.

Это правда. Несмотря на ярость, кипящую внутри, я действительно чувствую себя хорошо. Чем бы Маркус ни вырубил меня, это избавило меня от мигрени. Моя голова ясная, хотя перед глазами все еще стоит туман от потери зрительного модуля.

– Что за лаборатория? – Эми выходит из коридора, а за ней по пятам следуют Челси и Элоиза.

От удивления у меня открывается рот. Она пришла в себя.

Ее покрытая струпьями рогатая голова обернута полотенцем, а на плечи наброшен розовый халат, скрывающий ужасающие мутации. Лицо Эми все так же напряжено и искривлено в гримасе, а глаза все такие же впалые, но я не вижу ни следа гнева. Она подходит к Коулу.

– Вы из «Картакса», да? Ваши люди приблизились к созданию вакцины?

– Да, мы невероятно близки к ее созданию, мэм, – говорит Коул. – Катарина помогает нам в этом.

Вздрогнув, Эми кивает. Ее левая рука висит вдоль тела, и предплечье перевязано, а значит, Маркус вырезал мой исцеляющий модуль и вшил ей прямо в панель. Это был безрассудный, опасный шаг, но когда я вижу, как Эми ковыляет по гостиной, то понимаю, что это, кажется, сработало.

Но это невозможно. Маркус вшил ей мой исцеляющий модуль, который и царапины-то с трудом лечил. Но Эми выглядит более здравомыслящей. Наверное, все дело в эффекте плацебо. И она скоро снова превратится в рычащего монстра, а Маркус пожалеет, что снял с нее кандалы.

– Нам нужно идти, – подталкивая Коула, говорю я. – Давай поторопимся. Нам нужно попасть в лабораторию.

– В лабораторию? – прищурив глаза, снова спрашивает Эми.

Я вижу, как она борется с гневом, скрипит зубами, пытаясь удержать его под контролем.

Она шагает к нам. Я напрягаюсь и жду, когда она набросится на нас, а Коул встанет на мою защиту, и развернется кровавая бойня, которой мне так хочется избежать.

Но вместо этого она просто смотрит на меня.

– Пожалуйста, забери девочек, – шепчет она.

– Нет, – выдыхает Маркус. – Ты еще плохо соображаешь, ты…

– Это моя самая здравая мысль за последние месяцы, – огрызается она. – Им не стоит оставаться здесь. Думаешь, сможешь защитить их, когда сюда забредет стая одичалых?

– Мэм, боюсь, мы не можем этого сделать, – говорит Коул.

– Челси умеет стрелять, – тут же с нажимом говорит Эми. – А Элоиза прекрасная помощница. Они сделают все, что вы скажете. Пожалуйста, только с Лакланом они будут в безопасности.

– Простите, мадам. Лаклан мертв.

Эми резко вдыхает, а Маркус бледнеет.

– Да поможет нам Бог, если это так, – шепчет он.

Элоиза начинает плакать, а я хватаю Коула за руку.

– Давай просто уйдем, – говорю я. – Пошли, нам нужно ехать.

– Ладно, – бормочет Коул, глядя на Эми так, словно наконец почувствовал опасность, которая скрывается в этом дрожащем теле.

Мы пересекаем кухню. Коул шагает с трудом, поэтому мы движемся медленно. Маркус следует за нами и дает последние указания.

– Ему нужно лежать еще несколько часов. И не допускай понижения температуры тела, – говорит он.

– Хорошо, – бормочу я, борясь с желанием сорваться на крик.

Я забираюсь в джип, а Коул залезает на пассажирское сиденье. Я не свожу глаз с Маркуса, пока завожу машину и разворачиваюсь, выпуская брызги гравия из-под колес. Он выглядит виноватым, каким и должен себя чувствовать. Он явно считает, что исцеляющий модуль, который он вытащил из моей руки, поможет его жене, но это не так. Папа сам писал все алгоритмы для меня. И каждый код он облегчал и упрощал настолько, чтобы это не вызывало приступ. Модуль никак не поможет Эми. И я бы рассказала это Маркусу, если бы он меня об этом спросил.

Джип несется по дороге, а я все еще наблюдаю в зеркало заднего вида, как Маркус провожает нас взглядом, стоя рядом со своей мутировавшей женой. Он мясник, а она чудовище.

Наверное, нам стоило забрать девочек с собой.

Два часа спустя в углу приборной панели джипа начинает мигать лампочка. Мы в Вайоминге, куда отправились объездными путями, чтобы не столкнуться с солдатами «Хоумстэйка». И сейчас мы на земле фермеров, окруженные бескрайними полями и изредка встречающимися стадами буйволов. Дома попадаются редко, но большая часть из них заколочена или сожжена дотла. Прошло всего два года после вспышки, но из-за разъедающих кислотных паров гидры все выглядит так, словно она бушует уже несколько десятилетий. На каждом здании виднеются полосы отвалившейся или вздувшейся краски, а по дорожным знакам ползет ржавчина. Даже на шоссе появились трещины. На велосипеде я бы ехала здесь с осторожностью, но джип летит по выбоинам так, словно их нет.

Коул спит. Спинка его кресла откинута настолько, насколько это позволяют коробки на заднем сиденье. Его ресницы дрожат так же сильно, как и его тело. Он все еще восстанавливается. Его лицо уже не такое бледное, а дыхание выровнялось, но телу требуется время, чтобы исцелиться. Судя по мигающим светодиодам на его панели, некоторые его модули тоже нуждаются в восстановлении.

Но не их мигание сейчас меня беспокоит. А красный огонек в виде молнии на приборной панели. Нервно кусая губы, я осматриваю пустые поля вокруг нас и съезжаю с дороги.

– Что случилось? – спрашивает Коул, проснувшись от хруста гравия под колесами. – Почему мы останавливаемся? Ты в порядке?

Я глушу двигатель. Приборная панель темнеет, но мигающий огонек остается.

– Думаю, у нас заканчивается топливо. Загорелся индикатор.

– Что? – Коул выпрямляется и потирает глаза. – Мы должны ехать на солнечных батареях, а не на топливе. Утром был полный заряд.

Я щелкаю экраном, но индикатор продолжает светиться. И я чувствую, как по телу пробегает озноб.

– Она не может быть разряжена, – вновь говорит Коул. – Ты уверена, что не ошиблась?

– Подожди секунду, – говорю я и распахиваю дверь.

Я хватаюсь за край крыши и поднимаюсь, но, еще даже не видя, понимаю, что батарей нет. Крыша кажется слишком низкой, слишком плоской.

Маркус скрутил солнечные батареи, пока я валялась в отключке.

– Черт возьми!

Я падаю на сиденье и бью по рулю. Гудок джипа разносится по округе.

– Они забрали их, – говорит Коул.

Я киваю и закрываю лицо ладонями.

– Но это не все, – медленно говорит он. – Катарина, что они сделали?

Вздохнув, я смотрю на него сквозь пальцы.

– Маркус вырезал одно из моих функциональных ядер. Моя панель теперь не работает, и я не уверена, заработает ли вообще.

Пару секунд Коул молчит, а затем открывает дверь и выпрыгивает из машины.

– Вылезай! – кричит он, обходя джип вокруг. – Вылезай, Катарина, сейчас же!

– Нет! – Я хватаюсь за руль. – Мы не можем вернуться!

Он распахивает водительскую дверь, хватает меня за талию и вытаскивает на дорогу.

– Они украли наши солнечные батареи! – кричит он. – Они разрезали тебя. И ты продолжаешь защищать их? Быстро на пассажирское сиденье. Мы возвращаемся.

– Нет! – вскрикиваю я. – У нас нет на это времени. Нам нужно ехать дальше!

– Как? – оглядываясь вокруг, кричит он. – Как нам теперь добраться до лаборатории? У нас нет топлива, нет солнечных батарей! Того запаса, что у нас остался, нам точно не хватит. А ведь еще нужно найти клон-бокс!

– Мы что-нибудь придумаем.

Его глаза сверкают.

– Я уже кое-что придумал. Мы возвращаемся назад и забираем наши чертовы солнечные батареи.

Я провожу руками по волосам. Он буквально трясется от ярости и сжимает кулаки, когда смотрит в ту сторону, откуда мы приехали.

И тут я замечаю, что его повязка пропитывается кровью.

Черт, Коул дрожит не от ярости. У него разошлись швы, и тело впадает в шок.

– Коул, – протянув к нему руку, зову я. – Ты…

Он отступает назад.

– Нам нужны эти солнечные батареи. Мы должны вернуться.

– Коул, послушай меня. У тебя идет кровь.

Сквозь хло́пок проступают алые пятна, а на груди появляется испарина.

– Я буду в порядке, – говорит он.

– Неправда. Ты же не считаешь себя неуязвимым?

– Я буду в порядке, – моргнув, повторяет он, а затем по его телу вновь пробегает волна дрожи.

Его лицо бледнеет, ноги подкашиваются, и он начинает заваливаться на джип.

– О нет, нет, – выдыхаю я и, подскочив к нему, подставляю свое плечо. Его кожа холодная и липкая от пота. – Ты мерзнешь, Коул. Тебе не стоит садиться за руль.

– Но нам нужно…

– Садись в чертов джип, – обхватив его лицо, командую я. – Тебе нужно отдохнуть. Ты нужен мне. Я не справлюсь с этим в одиночку.

Он еще мгновение смотрит на меня, а затем успокаивается.

– Хорошо, – наконец шепчет он.

Взвалив на себя его вес, я тащу его к задней двери и с трудом открываю ее. Пошатываясь, он залезает внутрь, пока я расталкиваю в стороны коробки, чтобы освободить ему достаточно места. Застонав от боли, он ложится на бок. Пятна крови на повязке превращаются в пугающую струйку.

– М-мне нужно согреться, – заикаясь, говорит он. – Мой модуль работает от тепла. Чтобы он начал исцеление, мне нужно поддерживать высокую температуру тела.

– Поняла.

Я хватаю один из спальных мешков «Картакса» и выдергиваю его из чехла, а затем залезаю позади него, распихивая коробки.

– Постарайся не двигаться. – Я набрасываю на него мешок. – И все будет хорошо.

Но мне с трудом удается говорить спокойно. Руки Коула дрожат, лицо побледнело, а зрачки сузились до маленьких точек. Мне нужно согреть его, чтобы запустился исцеляющий модуль. И, судя по тому, как он дрожит, нужно сделать это как можно быстрее.

– Так, закрой глаза. – Я снимаю куртку и майку.

– Ч-что ты там д-делаешь?

Его зубы стучат так сильно, что он едва может выговаривать слова, но все равно поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня.

– Я же сказала, закрой глаза. – Оставшись в бра, я ложусь рядом с ним и залезаю под спальный мешок, прижавшись грудью к его спине.

– Т-ты должна была сначала купить мне выпивку, прежде чем т-тащить к себе в постель.

– Заткнись, – обхватывая его грудь, шепчу я.

– К-когда все закончится, я расскажу К-крику, что ты ко мне приставала.

Фыркнув, я прижалась щекой к его шее.

– Только не рассказывай об этом своей девушке. А то она, скорее всего, надерет мне задницу.

Он замолкает на мгновение, пока его тело сотрясает дрожь.

– Я-я не знаю, прошло уже столько лет. Она никогда не пыталась связаться со мной…

– Тсс, – обнимая его, шепчу я. – Не думай об этом, хорошо? Лучше постарайся расслабиться.

Он кивает, приподнимает руку и проводит пальцами по моей руке. Я чувствую его пульс на запястье и шее, в местах, где соприкасается наша кожа. Мы лежим молча, пока медленно стихает дрожь. Его тело согревается, а дыхание становится спокойным, размеренным. А значит, он засыпает.

Я сильнее прижимаюсь щекой к его шее, и уши заполняет гул от бегущей в его венах крови. Кажется, что там, где соприкасаются наши тела, искрит электричество. Этот момент никто бы не назвал романтичным, но почему-то я не могу перестать думать о том, что он держит меня за руку.

Я понимаю, что это ничего не значит. У нас обоих есть любимые, к тому же он все еще не отошел от наркоза, так что, скорее всего, даже не осознает, что делает. Но несмотря на это, я чувствую, как меня окутывает запах его лосьона после бритья и мускусный аромат его кожи.

И внутри, словно огонь, разгорается какое-то чувство.

Дыши глубже, Катарина.

Кажется, у меня проблемы.

Глава 16

Я заснула за спиной у Коула, но, видимо, ночью мы перевернулись, потому что сейчас сжимаем друг друга в объятиях. Я прижимаюсь к его теплой груди своей щекой, от дыхания слегка шевелятся волоски, а рукой он слегка касается моей шеи.

И хотя наше положение кажется невероятно интимным, я понимаю, что это ничего не значит. В джипе так холодно и тесно, что нет ничего страшного в том, чтобы прижиматься друг к другу в поисках тепла.

По крайней мере, в этом бы не было ничего страшного, если бы меня не охватывало чувство, что я наконец-то нашла давно утерянную часть себя. В этом бы не было ничего страшного, если бы я не проснулась, ощущая его запах и еще сильнее сжимая его в объятиях. И выдыхая его имя.

Его имя.

Я напрягаюсь, когда произношу его, и тут же его светло-голубые глаза медленно открываются, он удивленно смотрит на меня. Не знаю, услышал ли Коул меня, но уже через секунду он выпускает меня из рук и поворачивается на спину, потирая лицо так, словно пытается согнать остатки сна.

И это нехороший знак.

Поворочавшись, я сажусь, убираю волосы с лица и выбираюсь из-под спальника. На мне все еще только лифчик. Майка завалилась под коробку, и я резко дергаю ее, пытаясь достать. Сердце колотится словно барабан.

Коул наверняка его слышит. И уж точно может разглядеть, как покраснели мои щеки и как встали дыбом волоски на шее. Отвернувшись от него и спрятавшись за завесой темных волос, я расправляю на себе майку.

На улице только рассвело. Из тонированных окон джипа виднеются заросшие травой поля, которые тянутся до самого горизонта. Мозг наконец начал привыкать к отсутствию зрительного модуля, и мне даже приятно рассматривать окружающий нас пейзаж. Вокруг нет ни одного дома, ни воронки, ни ржавой машины, ни единого признака того, что кто-то жил здесь до чумы. Извилистая темная и пустая полоса шоссе тянется на многие километры, пока мои глаза не перестают различать ее вдали.

– Мне не стоило останавливаться здесь на ночь, – говорю я. – На трассах опасно. По ним ездят одичалые, охотясь на людей. Надо было поискать какое-то укромное место.

Коул, прерывисто выдыхая, медленно садится и прислоняется к двери джипа. Повязка на животе потемнела от засохшей крови, а под глазами все еще огромные мешки, но, судя по виду, ему лучше, чем вчера. Он внимательно осматривает меня, от грязных сапог, в которых я спала, до спутанных волос, разметавшихся вокруг лица. Я жду, когда Коул спросит, как мы оказались в объятиях друг друга и почему я звала его по имени, но он просто указывает на мое запястье.

– Как твоя рука?

Я удивленно опускаю глаза.

– Моя рука? Нормально. А ты как? Это ведь тебя подстрелили. Ты получил пулю за меня, помнишь?

Улыбка появляется на его губах.

– Когда ты так говоришь, мне кажется, словно я герой.

– Да, но давай постараемся свести героизм к минимуму. Ты чуть не погиб из-за меня. Наверное, тебе лучше пока не двигаться.

– Я в порядке.

– Кто бы сомневался, солдат, – приподняв бровь, говорю я.

Он пожимает плечами и отклеивает повязку с живота.

– Можешь убедиться сама.

– Коул, не надо… – начинаю я, но тут же смолкаю, когда повязка открывает рану.

Под ней серебро.

Кожа вокруг раны зажила, не оставив и следа заражения, и пулевое отверстие теперь выглядит так, словно его закрыли металлом. Вокруг него переливаются серебряные прожилки, похожие на вены. Они тянутся к сверкающей серебряной заплатке, закрывающей место, где еще несколько часов назад была пульсирующая окровавленная плоть.

Это наносетка. Еще один миф. Об этом алгоритме шептались на форумах «Небес» и поговаривали, что уже создано несколько прототипов. Сетка с микроскопическими ячейками, которая укрывает все тело человека, изменяется или разрастается по одной команде. Заплатка на животе Коула – это не плоть, а выращенная за ночь сеть каналов, по которым начнут поступать его собственные клетки, залечивая рану. Со временем серебро уменьшится до пятнышка и сменится живыми и дышащими тканями тела.

Но наносетка может не только великолепно заживлять раны Коула. Ее можно использовать для отращивания конечностей, как потерянных, так и совершенно новых. С помощью этого модуля можно отрастить экзоскелет и глаза на затылке. А если найти нужный код, то и крылья.

– У тебя есть наносетка? – выдыхаю я. – Черт возьми, кто ты такой, Коул?

Он переводит взгляд на свою рану.

– Я очень дорогое оружие.

Что-то в его голосе останавливает меня от дальнейших расспросов. Нотка боли, которая вызвана не блестящей раной на его животе, а тем, как Коул произносит слово «оружие», словно он вещь. Инструмент, у которого нет своего разума, а не человек со своими мыслями и чувствами. Еще в хижине он сказал мне, что ученые в «Картаксе» сделали его таким, но теперь я в этом сомневаюсь.

Потому что в мыслях всплывают папины слова из записки, оставленной мне: «Он невероятно мощное оружие».

А что, если папа сделал это с ним?

Я прислоняюсь к дверце джипа и провожу рукой по волосам, пытаясь распутать колтуны. Перед глазами встает фотография из папки Коула. Одно дело решиться стать тайным агентом, но совсем другое – когда тебя заставляют это сделать в детстве.

– Наносетку вживил тебе папа, да? – спрашиваю я.

Коул встречается со мной взглядом. Он не кивает, но я уже и сама знаю ответ на этот вопрос. Хотя это даже не вопрос. В современном мире есть только один генетик, который способен провернуть нечто подобное. Возможно, кто-то другой тоже смог бы сделать это, но ему понадобились бы десятки лет на тестирования. Так что эта безупречная, идеальная версия, несомненно, папина работа. Дело не в том, что папа был гением – до вспышки множество гениев работали над кодами гентеха, – а в том, что он понимал структуру ДНК так, словно думал на языке генов. Он знал все тонкости и скрытые законы, которые обычно упускали из виду даже самые сложные алгоритмы кодирования.

Вот почему мне не по себе, когда я смотрю на серебряное пятно на животе Коула и на сеть шрамов, испещривших его грудь. Потому что не понимаю, чего добивался папа, проводя это болезненное, инвазивное исследование на пятилетнем мальчике.

Я бросаю взгляд на рюкзак, где спрятаны папки из шахты. Но только я начинаю тянуться к нему, как Коул рычит от разочарования.

– Ты в порядке? – замерев, спрашиваю я.

– Нет, не в порядке, – закрыв лицо руками, говорит он. – Я голоден и устал, к тому же мне все еще больно, поэтому, пожалуйста, не бей меня.

– Почему я должна тебя бить?

Он опускает руки, и я замечаю, как на его лице мелькает чувство вины.

– Потому что в «Картаксе», скорее всего, знают, что мы здесь.

На несколько секунд в машине повисает тишина.

– Что?

– Я заблокировал передачу данных в «Картакс» с панели. Но прошлой ночью, когда я отключился, модуль безопасности, видимо, отправил им наши координаты. Я слишком дорогое оружие, а они защищают свои инвестиции. Думаю, они отправили кого-то на наши поиски.

Я напрягаюсь и смотрю в окно. Если люди «Картакса» найдут нас, то затащат в один из бункеров и заберут все папины записи. Конечно, они разберутся, как расшифровать вакцину, но получат полный контроль над ней и вряд ли передадут ее людям, живущим на поверхности. И погибнут миллионы людей. Такие же семьи, как у Маркуса. И папины планы рухнут.

– Сколько у нас времени?

Я собираю волосы в хвост, все еще не сводя взгляда с извилистой трассы. У нас мало топлива и нет солнечных батарей. И пусть до лаборатории, про которую говорил папа, еще сутки пути, надежда добраться туда все же есть. Я осматриваю заднюю часть джипа. Даже если у нас получится доехать до города и найти там другую машину, вряд ли в ней хватит места, чтобы разместить там коробки с папиными записями. А ведь я даже не посмотрела, что в них и есть ли там какие-то подсказки для расшифровки вакцины. Но времени на это у нас сейчас нет.

Хотя, возможно, они нам и не нужны.

Я бросаю взгляд на Коула. Папа оставил записку в его панели, а потом я нашла папки с исследованиями, которые проводили на маленьком Коуле. Вряд ли это совпадение. Скорее всего, именно эти заплесневевшие документы, спрятанные за каяком, папа и хотел, чтобы я использовала. Почему-то я уверена в этом.

– Так сколько, Коул? – Я поднимаю рюкзак с пола и всматриваюсь в папки. Пять покрытых плесенью картонок лежат рядом с моим генкитом. – Коул, сколько у нас времени? Ты вообще меня слышишь?

Нет, не слышит. Его глаза потускнели, голова наклонена, а рука прижимается к двери джипа. Он прислушивается к тому, что мне не услышать без моих звуковых модулей.

– Они уже здесь, да? – чувствуя, как сжимается живот, спрашиваю я.

Он медленно кивает и моргает, возвращаясь из VR.

– Примерно полчаса назад над нами пролетел «Комокс». Они просканировали нас и улетели, поэтому я решил, что нас не заметили. Но сейчас они возвращаются назад. Не знаю, кто на борту, но там может поместиться целый взвод.

– Подожди, ты сказал, полчаса назад?

– Да, – подтверждает Коул, а на его щеках появляется легкий румянец.

Я моргаю. Полчаса назад я еще спала, свернувшись калачиком в его объятиях. Мне казалось, что он тоже спал. Он же прижимал меня к себе, положив руку на затылок…

– Ты не спал?

Его щеки краснеют сильнее, он застывает и снова наклоняет голову. Но в этот раз я тоже его слышу. Тихий, хлопающий звук лопастей «Комокса», мчащегося к нам.

Люди «Картакса» здесь.

– Сиди в машине, – говорит Коул, поднимаясь на колени.

Качая головой, я закидываю рюкзак за спину.

– Я пойду с тобой. Мы не знаем, что им известно и что им сказал Дакс. Будет лучше, если мы сделаем вид, что нам нечего скрывать.

Он хмурится, обдумывая мои слова.

– Хорошо, но держись позади меня, и если я скажу, сразу возвращайся в джип.

– И что ты сможешь с ними сделать? Взорвать их?

Морщась, он натягивает майку.

– Я пока не знаю.

– Ну-ну, что случилось в последний раз, когда ты не поделился со мной своими планами?

Хлопки лопастей «Комокса» становятся громче, и Коул хватает пистолет.

– Я помню, Кэт. Я облажался. Нет нужды напоминать мне об этом.

Он тянется к двери, но я хватаю его за рубашку.

– Нет, Коул, это еще не конец. Даже если люди «Картакса» увезут нас, мы все еще можем расшифровать и распространить вакцину. Поэтому сейчас нам следует доверять друг другу сильнее, чем когда-либо. Пожалуйста, не совершай безрассудных поступков.

С нечитаемым выражением лица он поворачивается ко мне спиной, распахивает заднюю дверь и выпрыгивает наружу. Хлопки лопастей «Комокса» превращаются в рев, когда я спрыгиваю с заднего сиденья джипа, прикрывая глаза ладонью.

Коул замирает посреди дороги, глядя, как снижается громадный черный квадрокоптер. Он тяжело опускается на пустое потрескавшееся шоссе, вздымая облака пыли.

Я отворачиваюсь и прикрываю глаза, когда открывается боковая дверь и на дорогу опускается металлический пандус. Но оттуда не спешат вооруженные до зубов солдаты, которые когда-то штурмовали нашу хижину после вспышки. Лопасти замедляются и сквозь облака пыли к нам спускается только один человек.

У него сверкающие зеленые глаза, покрытая веснушками кожа и рыжие волосы.

– Эй, принцесса, – говорит Дакс. – Давненько не виделись.

Глава 17

Мир кренится и кружится. Рюкзак сползает с плеч.

– Дакс, – выдыхаю я и несусь к нему.

Он ловит меня и поднимает на руки. Его тело сотрясает дрожь, а дыхание учащенное и неглубокое.

– Ты действительно здесь, – шепчет он. – Ты не представляешь, как я рад тебя видеть.

То ли смеясь, то ли плача, я отступаю и вытираю глаза.

– Дакс, посмотри на себя! Ты так изменился!

Человек передо мной не похож на того Дакса, который жил со мной в хижине. Его хвост исчез, как и белая прядь в рыжих волосах. Теперь у него изысканно уложенные, зачесанные назад волосы. Плавные линии его лица заострились и стали изящнее, а по шее к виску тянется лей-линия. Но его тело не изуродовано, как у Коула. Он стройнее и выше, а в движениях сохранилась утонченная элегантность. На предплечье поверх панели виднеется черная металлическая криптоманжета. Она напоминает ту, что была у папы, если не принимать во внимание ряд мигающих алых светодиодов на одной стороне.

– Катарина, посмотри на себя, – говорит он и отступает, чтобы оглядеть меня с ног до головы. – Ты так повзрослела, ты потрясающе выглядишь. Лаклан бы гордился тобой.

У меня в горле образуется комок. Имя папы, произнесенное Даксом, с невероятной силой пронзает меня. Коул произносит его совсем не так. Не так душевно, не так ласково. Дакс любил папу так же, как и я. И мне приходится стараться изо всех сил, чтобы не дрогнуло лицо.

– О, принцесса, – притягивая меня к себе, выдыхает Дакс. – Мне так жаль. Ты, должно быть, раздавлена.

– Нет, все нормально. – Я отступаю и вытираю глаза. – Я просто… не хочу думать об этом сейчас.

– Конечно. – Дакс кивает и берет меня за руку. – Нам предстоит много работы.

Коул громко откашливается. У него каменное выражение лица, но оно сменяется радостной ухмылкой, когда из квадрокоптера выходит еще один человек. Солдат с такими же плавными и выверенными движениями, как у Коула, и с такими же лей-линиями на руках и лице. Даже его внешний вид напоминает Коула – широкие плечи, короткие волосы, такая же майка и брюки-карго – но есть и отличия. На лице у него игривая улыбка, а под глазами нарисованы темно-кобальтовые полосы. Темная кожа рук украшена татуировками орлов и волков, а волосы обесцвечены или изменены на уровне генов до белого.

– Леобен! – смеясь, вскрикивает Коул.

Мужчины спешат друг к другу навстречу и крепко обнимаются. В их движениях нет неловкости, а на лицах сомнений. Их объятия крепки и искренни, поэтому лишь одно слово приходит мне на ум, когда я смотрю на них: братья.

Коул отступает, но продолжает обнимать Леобена за плечи.

– Ли, это правда. Цзюнь Бэй жива.

Голос Коула искрится от волнения, которого я никогда в нем не замечала. Его лицо светится, а глаза сияют. А от благоговения, с которым он произносит имя Цзюнь Бэй, у меня волоски встают дыбом на шее.

Это любовь.

Настоящая, эйфорическая, необузданная. Эти эмоции так отчетливо проступают на лице Коула, что я отворачиваюсь. Грудь сжимается от какого-то непонятного чувства, похожего на ревность.

Но это было бы безумием.

– Да? – Леобен отступает на шаг, а его глаза расширяются. Он сжимает руки в кулаки и вскрикивает от счастья. – А что я тебе говорил? Она несокрушима, чувак!

– Да, наверное, так и есть, – все еще дрожа от волнения, с улыбкой говорит Коул. – Какого черта вы тут делаете?

Леобен смотрит на Дакса.

– Мы перехватили твой сигнал и пришли спасти ваши задницы. Со вчерашнего дня я официальный телохранитель Дакса. Он скормил руководству какую-то хрень о том, что ему нужно куда-то уехать, и они отправили меня с ним.

Я поворачиваюсь к Даксу:

– В «Картаксе» знают, что ты здесь?

Он смахивает волосы со лба.

– И да, и нет. Они думают, что я прилетел сюда, чтобы забрать записи Лаклана и поискать в них то, что поможет нам с вакциной.

– Они просто так отпустили тебя?

Я думала, что Дакс заперт в лабораториях. Что его, как и папу, держали в камерах и пытали. Но он так хорошо выглядит, словно все это время жил в комфорте.

Мы не виделись два года. И за это время я не получала от него никаких вестей. Почему он не навещал меня, если мог уйти оттуда в любое время?

– Нам нужно многое обсудить, принцесса, – взяв меня за руки, говорит Дакс. – У тебя, должно быть, много вопросов, и у меня тоже. Но сейчас нам нужно сосредоточиться на расшифровке вакцины, а для этого нужны все записи твоего отца. Там может быть какая-то подсказка.

Я потираю лоб, пытаясь сосредоточиться.

– Да, я знаю. Все его записи лежат в джипе. Он писал об этом в записке, которую оставил в панели Коула.

– Он тоже оставил мне записку и Леобену. Твой отец любил прикрывать тылы. Я так понимаю, вы направляетесь в канадскую лабораторию?

Я киваю, все еще пытаясь уложить в голове происходящее. Дакс прилетел сюда. Он взял для этого «Комокс». Он здоров и выглядит счастливым. А я прожила эти два года в одиночестве, потому что папа уверял, что так безопаснее… Что «Картакс» – зло. Что они причинят мне боль, чтобы повлиять на него.

Но после обнаруженной папки с фотографией Коула я уже не знаю во что верить.

– Нам все еще нужно достать клон-бокс, – говорит Коул. – Вы не забыли?

– Нет, – говорит Дакс.

Они с Леобеном обмениваются еще одним взглядом.

Коул какое-то мгновение смотрит на них, а затем отступает назад и качает головой.

– Нет, ни за что. Это слишком опасно.

– Но ты тоже подумал об этом, – усмехается Леобен.

Я обвожу взглядом всех троих.

– Подумал о чем?

– О краже клон-бокса с базы «Картакса», – с улыбкой говорит Леобен. – «Хоумстэйк» недалеко отсюда.

– Ты прикалываешься надо мной? – ошеломленно спрашиваю я. – Вы предлагаете отправиться в бункер? Я последние два года скрывалась от «Картакса», а Коул ушел в самоволку. Почему бы вам просто не позвонить им и не попросить сразу запереть нас?

– Все совершенно не так, – говорит Дакс. – Я сказал руководству «Картакса», что отправил лейтенанта Франклина найти тебя. Я не говорил им, кто ты, просто сказал, что знаю кодировщика, который может нам помочь. И уже заказал дозаправку в «Хоумстэйке». Все будет хорошо. Мы с легкостью выберемся оттуда.

– Нет, – возражает Коул. – «Хоумстэйк» – объект первого уровня безопасности. Как только войдем туда, они закроют за нами ворота, и мы можем застрять там на несколько недель. Нам нужно найти клонбокс где-то еще. Мы не можем так рисковать, отправившись в бункер. Лаклан ясно дал понять в своей записке, что мы должны держать Кэт как можно дальше от «Картакса».

Дакс скрещивает руки на груди.

– Послушайте, лейтенант. С Кэт ничего не случится. Не переживайте. Не знаю, заметили ли вы, но мир охватил апокалипсис, и шанс найти рабочий клонбокс на поверхности почти равен нулю. У нас нет другого выхода. Мы должны отправиться в бункер, и у нас нет времени на споры. В «Хоумстэйке» ждут нас. Мы пополним там запасы, заберем клонбокс и отправимся в лабораторию.

– Как отлично звучит, – повторяя позу Дакса, говорит Коул. – Но скажите мне, Крик, как в «Хоумстэйке» не заметят, что мы забираем у них клонбокс?

Дакс сверлит взглядом Коула.

– Ну, он у них один, так что, думаю, они это заметят и заблокируют ворота, как вы упоминали. – Переглянувшись с Леобеном, он стучит по черной манжете на руке. – К счастью, Лаклан предоставил мне доступ к личным библиотекам, где я нашел фрагмент кода, который надолго отвлечет их, и мы сможем выбраться.

– Что за код? – встреваю я, разрывая битву взглядов между Коулом и Даксом.

– Это имитация, – говорит Леобен. – Мы называем такие коды «взломом», по аналогии с тем, как взламывают дверь, чтобы попасть в безопасное место. Только мы воспользуемся им, чтобы выйти. Его написал наш друг.

Я киваю. Я и сама писала подобный код для «Небес». Грубая атака, повреждающая систему безопасности. Именно так я взламывала панель Коула. Но я никогда не видела, чтобы папа использовал подобные коды. Единственное, что он когда-либо кодировал – это ДНК.

– Это один из алгоритмов «Картакса»? – спрашиваю я.

– Вроде того, – говорит Леобен. А затем, нахмурившись, проводит рукой по своим торчащим белокурым волосам. – Вообще-то его написала Цзюнь Бэй. И если задуматься, то этот бардак мог начаться по ее вине. Взлом системы, из-за которого взорвалась лаборатория и были повреждены данные, – это ее классический прием.

– Что? – Я поворачиваюсь к Коулу. – О чем он говорит?

Коул переступает с ноги на ногу, явно чувствуя себя неуютно.

– Цзюнь Бэй… программист и вундеркинд. Она работала с твоим отцом в «Картаксе» до чумы, но они не ладили.

– О, они ладили, – бормочет Леобен. – Чертовски хорошо ладили.

Мой живот сжимается. Я поворачиваюсь к Даксу:

– Ты знал об этом?

Дакс выглядит таким же ошеломленным, как и я.

– Я видел имя Цзюнь Бэй во многих кодах, но она ушла до вспышки, и мы никогда с ней не встречались. В «Картаксе» сказали, что лаборатории атаковали люди «Небес».

– Ну конечно, – фыркает Леобен. – Да те парни даже коды нормально писать не умеют. Они бы никогда не смогли такое провернуть.

У меня начинает кружиться голова от происходящего. Леобен прав. А Коул все это время не верил, что к взлому серверов «Картакса» и взрыву папиной лаборатории «Небеса» не имеют никакого отношения. Это был кто-то другой, кто-то круче. Кто-то, кто знал, как обойти систему безопасности «Картакса». И судя по словам Леобена, это вполне могла быть Цзюнь Бэй.

– Коул, – дрожащим голосом зову я. – Почему ты не упомянул об этом раньше?

– Я бы рассказал тебе, если бы считал, что это имеет какое-то значение. Но это не так. Она бы так не поступила.

– Мой отец мертв, – сжимая кулаки, говорю я. – Не знаю, что может иметь большее значение, чем это. Ты сказал, что вы не разговаривали несколько лет. Откуда ты можешь знать, что это не она?

– Я знаю ее, – оправдывается Коул. – Она бы этого не сделала.

– А может, ты знаешь ее не так хорошо, как думаешь?

Я произношу это прежде, чем успеваю обдумать. И замечаю, как в глазах Коула отражается боль и его лицо тут же становится бесстрастным.

– Что за чертовщина между вами творится? – тихо присвистнув, спрашивает Леобен.

– Мне тоже интересно, – говорит Дакс, хмурясь и переводя взгляд с Коула на меня и обратно. – Думаю, вам обоим много чего пришлось испытать. Но чем раньше мы получим клонбокс, тем быстрее покончим со всем этим. И я все еще считаю, что «Хоумстэйк» наш лучший вариант.

Коул качает головой, не сводя с меня взгляда.

– Это слишком рискованно. Вы можете отправляться туда, но мы с Катариной останемся здесь.

– С каких пор это решаешь ты? – огрызаюсь я.

Коул стискивает челюсти.

– А разве не ты говорила, что нужно держаться от «Картакса» подальше? Я понимаю, что ты злишься, но это действительно плохая идея. У нас хватит бензина, чтобы добраться до ближайшего города. Мы найдем там солнечные батареи и починим джип. А к вечеру доберемся до лаборатории.

Я качаю головой. Коул чертовски прав, меня чуть ли не трясет от злости, но дело не только в этом. Я устала, запуталась, и моя панель не работает. В рюкзаке лежат документы, от которых волосы становятся дыбом, и мне нужно как-то выполнить возложенную на меня миссию. А рядом стоит Дакс, у которого есть «Комокс» и телохранитель.

Внутренний голос призывает следовать плану и не соваться на базу. Отправиться прямиком в лабораторию и отыскать клонбокс где-нибудь по пути. Но мне и самой хочется увидеть «Хоумстэйк», рядом с которым я прожила последние два года. Хочется увидеть своими глазами то, от чего папа просил держаться подальше.

И если честно, мне хочется позлить Коула.

– Ты уверен, что сможешь вытащить нас оттуда? – спрашиваю я Дакса.

– Легко, – кивнув, говорит он.

– Тогда поехали в «Хоумстэйк».

Глава 18

Мы с Даксом и Коулом располагаемся в грузовом отсеке «Комокса», а Леобен занимает сиденье пилота, расположив ноги на педалях управления. Вообще все «Комоксы» беспилотники, но, по-видимому, Леобен знает, как управлять им, если бортовой искусственный интеллект начинает «тупить» в воздухе.

Коул все еще в ярости. Его руки скрещены на груди, на лице грозное выражение, и с тех пор, как я согласилась на план Дакса, он не сказал мне ни слова. Но меня это не сильно волнует. Как только расшифруем вакцину, он отправится на поиски Цзюнь Бэй и мы больше никогда не увидимся.

От этой мысли у меня сводит живот. Может, это происходит из-за нелепой, необъяснимой ревности, а может, из-за того, что Леобен считает ее виновной в папиной смерти. Звучит так, словно она та еще стерва. Не понимаю, почему Коул защищает ее. Она бросила его несколько лет назад и даже не пыталась с ним связаться.

Но папа и Дакс также поступили со мной.

Я выглядываю в окно «Комокса» и смотрю на поля и леса, проплывающие под нами. Джип скрылся вдали, следуя за нами по земле. Леобен подключил к нему одну из батарей с квадрокоптера, чтобы ему хватило энергии доехать до «Хоумстэйка». Он все еще заполнен коробками с папиными записями, но в моем рюкзаке лежат пять заплесневевших папок. Что-то мне подсказывает, что именно они нам и нужны.

– Почти на месте, – глядя в окно, говорит Дакс.

Я прищуриваюсь, чтобы получше рассмотреть бункер. Мы долетели до зоны безопасности «Хоумстэйка» – пустынной полосы шириной в полтора километра, которая окружает бункер, чтобы не подпустить к нему дурманщиков. Ее периметр опоясывают глубокий ров и высокая бетонная стена, на которой поблескивают витки колючей проволоки. А за ними до самого бункера нет ни одного здания или деревца, лишь темный слой пепла.

Это напоминает зону боевых действий. Но все же множество людей толпятся у стен, пытаясь проникнуть внутрь. Скорее всего, они заражены. Дурманщики стремятся к бункерам – они проходят многие километры, чтобы добраться сюда, в отчаянной надежде, что в «Картаксе» им помогут. Люди держатся подальше от контрольно-пропускных пунктов, которые охраняются вооруженными роботами, передвигающимися на арочных металлических ногах, словно гигантские пауки. И поглядывают на беспилотники, кружащие над ними и готовые уничтожить любого, кто прорвется за стену.

– Думаете, этого достаточно для защиты? – кричит Леобен.

Он шутит, но «Картакс» верно поступает, так яростно охраняя пустошь. Какими бы ни были продвинутыми воздушные шлюзы «Хоумстэйка», зона безопасности по-прежнему лучшая защита от гидры. Ни один из шлюзов не надежен на все сто процентов, и хватит лишь одной частицы вируса, чтобы вызвать инфекцию. Только удерживая дурманщиков подальше от бункера, можно гарантировать, что воздух безопасен.

– Боюсь, надолго этого не хватит, – говорю я, указывая на поблескивающую дымку, струящуюся по периметру.

Один из людей взорвался, а остальные разбежались. Облако гидры разлетается по ветру, и из квадрокоптера прекрасно видно, насколько оно огромное. Остальные тоже смотрят на него, но, кажется, никто из них не понимает, о чем я.

Конечно, они не понимают. Они же не учились разбираться в облаках гидры, анализировать их форму и цвет, угадывать, в какую сторону их понесет ветер. Это моя жизнь зависела от этих знаний. А они провели последние два года в бункерах.

– Это облако в два раза больше тех, что появлялись вначале, – объясняю я. – Вирус развивается, и взрывы становятся сильнее. Пока можно гарантировать, что на расстоянии полутора километров от взрыва воздух чистый, но скоро этого будет мало.

Дакс мрачнеет. Он смотрит вниз на облако.

– Надеюсь, нам удастся решить проблему с вакциной как можно быстрее.

– Да, надеюсь, нам это удастся, – наблюдая за дрейфующей по защитной зоне дымкой, соглашаюсь я.

«Комокс» снижается. В центре пустоши из почерневшей земли торчит одинокая смотровая башня. Это «Хоумстэйк», вернее, та его часть, которую можно увидеть. Почти весь бункер расположен под землей в огромном заброшенном золотом руднике. Я видела смотровую башню издалека, когда мы с Агнес ездили на поиски припасов, но никогда не приближалась к ней так близко. Меня ошеломляют размеры этого места и мысль, что сейчас подо мной находятся восемьдесят тысяч человек. Мне даже трудно вообразить это.

Дакс стучит по черной манжете на предплечье, и с помощью боковых светодиодов на пол «Комокса» проецируется план бункера.

– Верхнюю часть «Хоумстэйка» занимают военные, – говорит он. – Гражданские уровни расположены ниже, и к ним можно попасть, только пройдя через систему воздушных шлюзов. Единственное, что связывает эти два уровня, – это центральная шахта.

Я осматриваю план. Бункер напоминает дом, который построили под землей. Гражданские этажи находятся в огромной прямоугольной секции; поверх них, словно крыша, расположены военные уровни, и все это связано с поверхностью шахтой лифта, которая напоминает дымоход.

– Клонбокс здесь. – Дакс показывает на красную точку в верхней части бункера. – Он расположен в главной лаборатории, к которой у меня есть доступ. Но как только мы его отключим, раздастся сигнал тревоги. В «Картаксе» считают, что мы задержимся здесь на несколько ночей, поэтому я забронировал комнаты в военных казармах, чтобы не вызвать подозрений. Мы отметимся, а ты пока примешь душ и поужинаешь. Единственная наша проблема – это твоя панель. В списке утвержденных «Картаксом» алгоритмов нет ни одного из тех, что твой отец писал для твоей панели. Я поговорю с офицерами сканирования и…

– Нет необходимости, – перебиваю я и закатываю рукав, чтоб показать повязку, которая обернута вокруг моего предплечья.

На бинте виднеется тонкая полоска засохшей крови, а из-под него выглядывают несколько стежков, сделанных черными нитками.

– Что случилось? – нахмурившись, спрашивает Дакс.

– Из моей панели вырезали одно из функциональных ядер. И я пока не знаю, заработает ли она вообще. У меня нет резервного узла, так что, вполне возможно, я лишилась ее совсем.

Дакс мрачнеет.

– Мне жаль это слышать. Я помогу тебе все исправить, когда мы разберемся с вакциной. Мы запустим твою панель, я обещаю. Но, полагаю, в данный момент это облегчит нам задачу. Вы с Леобеном сразу отправитесь в казармы, а мы с лейтенантом Франклином пока отчитаемся о выполнении задания, на которое, как они думают, я его отправил. Это может занять несколько часов.

– Разве они не захотят поговорить со мной?

– Захотят, но не сегодня. Я сказал им, что ты мой друг и сейчас немного напугана. Я убедил их дать тебе время освоиться. Не волнуйся, мы выберемся оттуда прежде, чем это случится. Как только мы с лейтенантом Франклином освободимся, я заберу клонбокс, и мы сможем уйти.

– И что потом? Как мы оттуда выберемся?

Дакс поворачивает схему и увеличивает один из участков верхнего уровня.

– Как только мы запустим «Взлом», то получим контроль над лифтами и дверями гаража. В «Хоумстэйке» решат, что их атакуют, и мы эвакуируемся под предлогом необходимости доставить вас в безопасное место. Мы отправим «Комокс» в Лос-анджелесский бункер, а сами на джипах отправимся на север. К тому времени, как в «Картаксе» поймут, что нас нет в квадрокоптере, мы уже будем на полпути к лаборатории, и они уже вряд ли найдут нас.

Я смотрю на план бункера, пытаясь осознать его масштабы. Кажется, он уходит на многие километры под землю. Как только «Хоумстэйк» открылся, я пыталась представить, какой он. Гигантская крепость, куда практически никого не пускают, патрули которой иногда я мельком видела издалека. Тысячи людей, оказавшихся под землей. Они живут, едят и дышат там.

– Я хочу посмотреть, как живут мирные жители, – переведя взгляд на Дакса, говорю я.

Он качает головой:

– Я же говорил, что на гражданские уровни можно попасть только через отдельную систему шлюзов. А перемещение между отсеками – такая морока.

Я скрещиваю руки на груди.

– Мне хочется на это посмотреть.

– Блин, «морока» не то слово! – кричит Леобен.

Коул ухмыляется. Это первое проявление эмоций, которые я заметила с тех пор, как мы взлетели.

– Я серьезно. Мне хочется увидеть, как живут обычные люди, – говорю я.

– Хорошо, – вздыхает Дакс. – Я изменю бронь на комнаты гражданского уровня, но ты моя должница. Эти воздушные шлюзы портят мне прическу.

– А что, если мне больше нравится, когда она испорчена?

«Комокс» резко падает вниз, но также быстро набирает высоту, отчего тело врезается в ремни безопасности, а затем в стену.

– Что это было? – бормочу я, потирая затылок.

– Глюк! – кричит Леобен в ответ, в его голосе слышится превосходство. – Держись крепче, Агатта!

Я перевожу взгляд на Коула, чтобы посмотреть, не активировались ли его защитные протоколы из-за моего удара головой, но цвет его глаз не изменился. Вот только ухмылка на лице превратилась в оскал. А Дакс скрестил руки на груди и с грозным видом сверлит взглядом Леобена.

Мы приближаемся к смотровой башне, «Комокс» плавно снижается и приземляется на черную взлетно-посадочную полосу, взметая облака пепла и пыли. Сквозь корпус тут же проходит алая сетка лазерного сканера, а между нами и бункером выстраивается ряд вооруженных роботов.

Лопасти «Комокса» замедляются. Ремни безопасности отстегиваются автоматически, после чего я, пошатываясь, поднимаюсь на ноги и прижимаю рюкзак к груди. В этот раз Коул тут же хватает меня за руку, чтобы удержать от падения.

На мгновение наши взгляды встречаются, но он тут же отворачивается и отпускает меня.

– Добро пожаловать в «Хоумстэйк», – говорит Дакс и открывает дверь, запуская внутрь клубы пыли.

Я прикрываю глаза рукой и кашляю, а затем, прищурившись, смотрю на вооруженных роботов, окруживших «Комокс».

– Куда мы идем?

Рука в черной перчатке обхватывает мой локоть, а на меня смотрят темно-карие глаза, под которыми проведены кобальтовые полосы.

– Ты пойдешь со мной, Агатта, – говорит Леобен. Его голос звучит грубо. – Эти двое должны отчитаться. А я провожу тебя через шлюзы на гражданские уровни.

Чувствуя, как звенят нервы, я натягиваю рюкзак. Леобена окутывает такая же пульсирующая энергия, как и Коула, но рядом с ним я чувствую себя совершенно по-другому. Коул сдержанный, сосредоточенный и прекрасно контролирует себя, а Леобен выглядит так, словно может ударить кого-то об стену ради веселья.

А судя по жестокости, которая появляется в его взгляде, когда он смотрит на меня, я ему совершенно не нравлюсь.

Он ведет меня к двери, удерживая за локоть. Но тут Коул хватает его за руку и соединяет их панели вместе. Кажется, между ними что-то происходит, но я никогда не видела подобного. Должно быть, у них есть какой-то способ передачи сообщений, который не прослушивается «Картаксом».

Глаза Леобена сужаются, и он кивает. Не знаю, что сказал ему Коул, но, когда Леобен тянет меня вниз по трапу, его хватка становится сильнее. Напоследок он оглядывается назад и встречается взглядом с Даксом, но ничего не говорит. Он просто тащит меня по пустоши. Я молча бегу за ним следом, стараясь поспевать за его широкими шагами.

Я точно ему не нравлюсь.

Коул и Дакс все еще остаются в «Комоксе», пока Леобен тащит меня мимо дергающихся вооруженных роботов к воздухонепроницаемым дверям в сторожевой башне. Мы проходим по нескольким тускло освещенным коридорам с наклонными полами, которые, как мне кажется, спроектированы как лабиринт, чтобы запутать тех, кто решится проникнуть в бункер. Я запуталась уже после нескольких поворотов и уже не уверена, где мы находимся: над или под землей, двигаемся вперед или ходим по кругу. Но через какое-то время мы выходим к лифту без опознавательных знаков, который с шипением открывается, как только мы подходим к нему, а затем закрывается позади нас.

Леобен прислоняется к кабине и скрещивает руки на груди. Раздается протяжный скрип, и мы начинаем опускаться вниз.

– Кажется, вы отлично ладите с Даксом, – говорю я.

Он что-то мычит в ответ.

– У него все… хорошо? В лаборатории с ним и папой хорошо обращались?

Он обводит меня взглядом, задержавшись на шрамах на моей щеке, на грязных ногтях, на моих слишком худых плечах.

– По сравнению с тобой они жили как короли. Мне не верится, что ты жила в часе езды от этого места. И ела мясо зараженных людей, чтобы выжить. Вы, ребята, на поверхности все безумные.

Что-то подсказывает мне, что он таким образом пытается сменить тему. Но все же не удерживаюсь и отвечаю ему:

– Вряд ли безумие как-то связано с желанием быть свободными.

Глаза Леобена блестят от злости.

– Попробуй сказать это тем, кто вынужден скрываться в бункере, потому что убийцы, подобные тебе, сохранили чуму.

Он подходит ближе… так близко, что становится понятно – Леобен пытается запугать меня. И я изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не отступить на шаг.

– Вы, те, кто живет на поверхности, – продолжает он, – так любите говорить о свободе, но не замечаете, что из-за вас остальной мир сидит взаперти. Это вы тюремщики, а не «Картакс». Если бы мы, угрожая оружием, загнали вас всех в бункеры, то вирус давно бы исчез, а люди смогли бы спокойно вернуться на поверхность.

Я не отвожу взгляд.

– Это просто смешно. Думаешь, вирус просто исчезнет, если все люди спрячутся в бункерах? Есть миллионы замороженных кусочков мяса и тел, которые могут оттаять и взрываться в любой момент. В каждой лаборатории мира есть подобные вирусные образцы, которые могут случайно попасть в воздух. Существует лишь один способ защитить людей в бункерах, и он такой же, как для людей, которые живут на поверхности. Нам нужно распространить вакцину.

Он снова прислоняется к стене. По его виду не понять, разочарован ли он, что не смог меня испугать, или впечатлен этим.

– Хорошо, вирус бы не исчез, – соглашается он. – Но он бы не стал развиваться. И если бы мы собрали всех, то сработала бы еще первая вакцина Лаклана.

По позвоночнику ползут мурашки, и не только из-за бесчеловечного предложения Леобена согнать в бункеры миллионы людей. А потому, что он прав. Коул рассказывал, что папа создал вакцину еще в первые недели после вспышки, но вирус эволюционировал, и она стала бесполезной. Если бы военные «Картакса» загнали всех людей в бункеры, вирус бы не мутировал. И вакцина была бы действенной… хрупкой, но действенной. И осталось бы только надеяться, что общество сможет восстановиться.

Вот только это обман.

Если бы люди на планете позволили загнать себя в бункеры, мы бы не дожили до восстановления. Элоиза бы не дожила. И Новак, и половина людей из «Небес», чья жизнь зависит от несанкционированных кодов.

– В «Картаксе» любят говорить о безопасности, – я повторяю его же слова, – но вы не понимаете, что именно из-за вас мы подвергаемся опасности. Если бы вы сняли свои ограничения на несанкционированные коды в бункерах, то миллионы людей, кто жив только благодаря им, не были бы вынуждены жить на поверхности.

– Поэтому ты осталась наверху?

– Папа сказал мне держаться подальше от «Картакса».

Он приподнимает одну бровь.

– Ты похожа на него, – наконец говорит Леобен. – У тебя точно такие же руки. Никогда не думал, что смогу узнать человека по рукам.

– Ты знал папу?

– Коул тебе не рассказывал?

– Не рассказывал что?

Леобен переводит взгляд на камеру на потолке, а потом приподнимает майку.

У меня перехватывает дыхание. Его грудь точно такая же, как и у Коула – те же размеры, та же форма, – вот только кожа Леобена покрыта татуировками орла, медведя и волка. Но не это шокировало меня. А шрамы, скрывающиеся под искусными рисунками. Сетка из полос и сморщенной кожи, которой испещрена его грудь.

– Они сделали это и с тобой… – начинаю я, а затем замолкаю.

Не «Картакс» оставил шрамы на груди Коула. Это сделал папа. В моем рюкзаке лежат пять папок, но я открыла только одну. И почему-то решила, что в них данные Коула.

Но как же это было глупо. Конечно же, там данные кого-то еще.

– Вас было пятеро, не так ли? – спрашиваю я. – Ты, Коул… – Меня внезапно осеняет. – Цзюнь Бэй.

Леобен кивает и опускает майку.

– Папа сделал это с тобой, да?

– Он сделал это со всеми нами. Хотел посмотреть, что у нас внутри, как функционируют наши тела.

– Но почему? Чего он хотел этим добиться?

– Ты хочешь, чтобы я искал оправдания для насилия, совершенного надо мной? – сузив глаза, говорит Леобен. – Я был ребенком, Агатта. Ты действительно интересуешься у меня, почему он это делал?

Почувствовав боль от его упреков, я отворачиваюсь. Он прав. Нет оправдания тому, что делал папа. И никакие доводы не обоснуют насилие над пятью беспомощными детьми.

– Так он не рассказывал тебе о Цзюнь Бэй? – спрашивает Леобен.

– Он упоминал о ней. Сказал, что она умная, сильная…

– Сильная, – фыркает он. – Да, отличный эвфемизм. Однажды медсестра пыталась заставить Коула выпить таблетку Гейгера, чтобы посмотреть, как он справится с лучевой болезнью. Эти штуки такие огромные, что медсестра случайно вывихнула ему челюсть. Увидев это, малышка Цзюнь Бэй перепрыгнула через всю комнату и воткнула ножницы ей в шею. Три хирурга проводили операцию, чтобы спасти медсестре жизнь. А после этого нам больше никогда не давали ножницы. И последующие десять лет мы ели только пластиковыми вилками и ножами.

– Господи, – выдыхаю я.

– Да, у нее взрывной характер, – подойдя ближе, говорит Леобен. – Она похоронит тебя заживо, если узнает, что ты спишь с Коулом.

– Мы не спим с ним. Он просто мне помогает.

– Ага, помогает лечь в постель. Я чувствую на тебе его запах.

– Это не так, – говорю я, чувствуя, как краснею. – И тебя это не касается.

– Он мой брат, – продолжает Леобен. – Может, у нас и разные ДНК, но не только это имеет значения. Я прекрасно его знаю и понимаю, что ты забралась ему в голову.

– Его запрограммировали защищать меня…

– Дело не только в этом, – огрызается Леобен. – И мы оба это знаем. Я просто хочу, чтобы ты понимала, Коула уже предавали прежде. И ему не нужно, чтобы ты играла его чувствами, когда у него появился шанс вернуть Цзюнь Бэй. Эти двое созданы друг для друга.

Я опускаю глаза, когда лифт замедляется. Под резким запахом вируса я тоже чувствую запах Коула. Мороз и сосна. Лосьон после бритья Коула остался на моей коже. И этого малейшего напоминания хватает, чтобы вновь окунуться в чувства, с которыми я проснулась сегодня в его объятиях. Мне не хотелось, чтобы это произошло, не думаю, что и он хотел, но это не меняет того факта, что моей первой реакцией после пробуждения было желание притянуть его ближе.

И это не имеет никакого значения. Леобен прав – у Коула есть шанс снова найти Цзюнь Бэй. И что бы я о ней ни думала, было сложно не заметить, с какой любовью он произносил ее имя. Как только мы расшифруем вакцину, Коул отправится на ее поиски. Именно поэтому он согласился на эту миссию. Именно поэтому он делает это.

Для нее.

И в глубине души это сильно задевает меня. Коробит от ревности, хотя я и понимаю, что не имею права чувствовать это.

– Я не играю в игры, – шепчу я. – Мне никогда не хотелось сблизиться с ним.

– Конечно, нет, – бормочет Леобен. – Но нет ничего опаснее благих намерений Агатты.

Глава 19

Дернувшись, лифт замирает, и двери открываются. Перед нами оказывается комната из бетона, в одной из стен которой установлен воздушный шлюз космического класса. Он округлый, и попасть в него можно через поблескивающие на свету стальные двери, которые, как жалюзи, открываются от центра. А над ними красной краской написано: «МОЙКА И ОБДУВ». Вся комната пропахла хлоркой. Тот же резкий запах, которым пахло мыло в школе-интернате.

Я выхожу следом за Леобеном из лифта и подхожу к столу, стоящему у шлюза. Рядом с ним по стойке смирно вытянулся охранник в зеркальных очках и черной униформе с золотыми рогами «Картакса» на груди.

Леобен слегка ухмыляется охраннику.

– Мы гости доктора Крика и следуем к забронированным комнатам. Приоритет альфа, код тринадцать. – Он бросает на меня взгляд. – Это означает, что мы ВИП-персоны.

Охранник кивает:

– Да, сэр. Ваша заявка получена и одобрена, но мне нужно просканировать ваши личные вещи и оружие.

Пока Леобен снимает кобру, охранник поворачивается ко мне.

– В «Мойку и обдув» не допускаются взрывчатые вещества, мэм. Вы должны положить ваши вещи в вакуумный шлюз.

– У меня нет взрывчатки, – сжимая ремни рюкзака, говорю я.

В нем генкит и папины папки с документами, и мне совершенно не хочется потерять что-то из этого.

– Сканеры в лифте обнаружили, что у вас с собой генкит, мэм, – объясняет охранник. – Согласно коду тринадцать вы можете оставить его в своем распоряжении, но его не разрешено проносить через воздушные шлюзы. Если он взорвется во время обработки, то стекло шлюза разрушится, потому что оно очень чувствительно к давлению, и все гражданские уровни окажутся заблокированы.

Я пристально смотрю на него. Генкит сложно взорвать. В него вшит определенный алгоритм самоуничтожения, чтобы не допустить попадания к посторонним людям, но даже в этом случае требуется приложить немало усилий, чтобы и правда его взорвать. От большинства моделей просто потянется черный дымок. Придется запустить на нем вредоносный код, чтобы такой генкит, как у меня, воспламенился и взорвался.

Я подумываю объяснить это охраннику, но Леобен поворачивается ко мне и качает головой.

– Просто отдай им его, Агатта. Тебе обязательно его вернут.

Он кладет свою кобуру на прилавок, а следом опускает туда пистолет из-за пояса и нож, который достал из сапога. Засунув руки в карманы, он достает пачку жвачки, зажигалку и кусок проволоки, которую, как мне кажется, он использует вместо удавки.

Если охранник удивлен, то никак этого не показывает, а молча перекладывает арсенал Леобена в пластиковый лоток и заталкивает его в отверстие за стальным люком в стене. Я неохотно передаю ему свой рюкзак, и он отправляет его следом, а затем достает из кармана черную сканирующую палочку.

– Проверка панелей.

Леобен вытягивает руку. Пять черных лей-линий змеятся из его панели, переплетаясь с татуировками. Охранник проводит сканером по предплечью Леобена, и на рукоятке загорается зеленый индикатор.

– Все чисто. Ваша панель, мэм.

Я протягиваю перевязанную руку.

– Она была повреждена и теперь не функционирует. Мне нужно ее заменить.

Охранник проводит сканером по моей руке, а затем и второй раз.

– Похоже, она восстановится в самое ближайшее время.

На рукоятке загорается зеленый светодиод, и охранник отступает. Он проводит рукой по сенсору на стене, после чего шлюз открывается.

– Все чисто. Добро пожаловать в «Хоумстэйк».

– Что… что значит чисто? – спрашиваю я, уставившись на свою руку.

– Это значит «заткнись и заходи».

Леобен хватает меня за руку и ведет к шлюзу. В этой крошечной комнатушке достаточно места для нас двоих. В ней металлическая решетка на полу и огромное вентиляционное отверстие в потолке. Дверь закрывается, и теперь нас освещают только тусклые огоньки, встроенные в пол.

– Что означал тот зеленый индикатор? – спрашиваю я.

– Что твой отец нашел способ обмануть наши системы и пропустить нестандартные технологии.

– О, – выдыхаю я. – Понятно.

– Какой коммуникатор у тебя стоит?

– Базовая модель, К-40 лайн. Он почти ни к чему не подключается.

– Зато его легко настроить, – говорит Леобен. – Он мог установить в него зеркало.

Я перевожу взгляд на него.

– Ты умеешь кодировать?

Он закатывает глаза.

– Думаешь, я просто солдат с симпатичной мордашкой? Я ни черта не понимаю в кодах ДНК, зато довольно неплохо разбираюсь в панелях и модулях.

Я поднимаю одну бровь:

– Тогда ты должен знать, что ни одно зеркало не будет работать на К-40, поэтому в нем можно использовать лишь отраженный сигнал.

– Ах, – говорит он, откинув голову назад. – Конечно, это же старая школа. Как мило.

Он смотрит вниз и встречается со мной взглядом. На секунду его выражение лица смягчается, но затем Леобен отводит глаза.

С потолка доносится механический голос:

–  Начинается цикл воздушной очистки.

В вентиляционном отверстии над нами раскрываются створки, и ледяной воздух обрушивается на нас с такой силой, что меня прижимает к стене. Я зажмуриваюсь и закрываю лицо руками, ожидая, наверное, целую вечность, пока вентиляционное отверстие закроется.

Комнату вновь заполняет голос:

–  Воздух очищен. Вирусных частиц не обнаружено.

– М-мог бы предупредить меня, – с трудом выговариваю я из-за стучащих от холода зубов.

Леобен пожимает плечами:

– Тогда было бы не так весело.

Обхватив себя руками, я свирепо смотрю на него, когда стена рядом с нами отъезжает в сторону. За ней оказывается длинный шестиугольный коридор, в конце которого виднеется еще одна круглая дверь. Стены коридора из гладкого бетона, но усеяны крошеными распрыскивателями, на полу еще одна металлическая решетка, а в воздухе стоит резкий запах дезинфицирующего средства, от которого слезятся глаза.

–  Пожалуйста, пройдите во второй шлюз.

Желудок сжимается.

– Предполагаю, это та часть, которую здесь называют «мойкой».

– Ты права, – подтверждает Леобен и подталкивает меня вперед.

Дверь с шипением захлопывается за нами, обдав напоследок холодным воздухом, а решетка под ногами начинает дрожать.

– Не хочешь меня ни о чем предупредить? – спрашиваю я.

Леобен смотрит на меня с улыбкой на лице.

– К этому не нужно готовиться, Агатта. Но, возможно, тебе стоит закрыть глаза.

Я следую его совету. И тут же слышу гул, который становится все громче, пока от него не содрогается весь коридор. Тысячи крошечных струй ледяной жидкости бьют по моему телу, а воздух наполняется резким ароматом ванили. Я задерживаю дыхание, но в рот попадает немного этой горькой жидкости, поэтому закрываю лицо руками и начинаю кашлять. Через несколько секунд гул прекращается, и я втягиваю воздух, ощущая, как жжет от него мои пазухи.

–  Пожалуйста, не открывайте глаза. Второй этап почти завершен.

– Почти завершен? – шиплю я и, открыв глаза, вижу, как к нам несется воздушный вихрь.

Он напоминает горизонтальный смерч, такой сильный, что я еле удерживаюсь на ногах, поэтому Леобену приходится схватить меня за руку, чтобы удержать в вертикальном положении. Еще несколько секунд мокрые волосы бьют меня по лицу и попадают в рот. А затем над нами что-то щелкает, и ураган исчезает так же внезапно, как и появился. Третья и последняя стальная дверь открывается с шипением.

– Спасибо, – произносит механический голос. – Добро пожаловать в «Хоумстэйк».

– Теперь я понимаю, почему Дакс жаловался на воздушные шлюзы, – говорю я.

Леобен усмехается и ведет меня через дверь в другую бетонную комнату с несколькими дверями у дальней стены.

– Ты забавно выглядишь, – говорит он, встряхивая руками и разбрызгивая по стенам дезинфицирующее средство.

С его одежды стекает жидкость, но ткань, скорее всего, влагозащитная, потому что его майка выглядит сухой. Даже синие полосы под глазами не размазались, что заставляет меня задуматься, нарисованы ли они или это какой-то мастерски закодированный алгоритм пигментации. Мой рюкзак лежит на поцарапанном стальном столе вместе со снаряжением Леобена. Он надевает кобру на плечи и раскладывает по своим местам оружие.

– Готова увидеть гражданские уровни?

Я киваю, стараясь сдержать дрожь. Глаза горят, одно ухо ничего не слышит, спутанные пряди прилипли к лицу, но я готова. Последние два года меня не раз охватывал интерес, как это место выглядит изнутри. Мне очень хочется узнать, от чего оберегал меня папа.

Я натягиваю рюкзак и откидываю волосы с лица.

– Я готова, пошли.

Леобен проводит меня через одну из дверей к грузовому лифту. Он качается из стороны в сторону, стонет, а затем почти целую вечность опускается вниз. Когда он наконец вздрагивает и останавливается, я слышу шум, доносящийся из-за дверей, и почему-то у меня так сжимает грудь, что трудно дышать.

Двери открываются. И я готовлюсь увидеть бетонные стены и ряды камер.

Но оказываюсь посреди улицы.

Здесь растут цветы и деревья. И ярко-зеленая трава. Между кафе, магазинами и красивыми каменными зданиями вьются мощеные дорожки. Я понимаю, что над нами потолок и толща земли, но когда поднимаю глаза, то вижу ясное лазурное небо.

По улице прогуливаются семьи, одетые в синюю одежду – на некоторых спецодежда, а на некоторых футболки с логотипом «Картакса» спереди. В кафе, расположенном напротив лифта, люди сидят на диванах и пьют что-то похожее на кофе из белых кружек. Пока взрослые обедают, передавая друг другу тарелки с едой, дети, визжа, бегают между столиками и играют.

И теперь я понимаю, почему те, кто отправился в «Хоумстэйк», никогда отсюда не возвращались.

Это место не тюрьма для них. А чертов рай.

Леобен берет меня за локоть и выводит из лифта. Но теперь он не сжимает мою руку так сильно. Должно быть, он понял, в каком я шоке.

– Ты в порядке, Агатта?

Я молча киваю и продолжаю разглядывать людей. Мне хватает одного взгляда, чтобы понять, что никто из них не убивал ради получения иммунитета, никто не терял себя в темных глубинах гнева. Они никогда не голодали зимой и не прятались от одичалых. Они никогда не видели плачущего ребенка с синяками на коже, который через мгновение взрывался посреди улицы.

Они попали в «Хоумстэйк», как только он открылся, и все это время попивали здесь кофе и ели кексы.

Ради чего я медленно умирала изнутри? Потому что папа сказал мне так поступить? Потому что он утверждал, что «Картакс» – зло?

Вот только папка с фотографией Коула казалась мне бо́льшим злом.

По толпе разливается тишина. Головы медленно поворачиваются в нашу сторону, и вскоре уже все смотрят на меня. Я вижу ужас на их лицах. И обрывки их разговоров эхом разносятся по округе.

– Новая прибывшая, обычный ребенок.

– Посмотри, какая она худая. Не могу поверить, что она прожила на поверхности так долго.

– Интересно, что она делала, чтобы выжить.

Я прячу грязные руки в рукава, вдруг понимая, какой меня видит эта толпа. Испещренным шрамами грязным уродцем. Чудовищем. Кем-то, кто убивал, чтобы выжить, вместо того, чтобы отправиться сюда.

Почему папа просил меня держаться подальше от этого?

– Хочешь поесть или чего-нибудь еще? – спрашивает Леобен.

Я качаю головой, продолжая осматривать толпу.

– Я могла бы жить здесь, но он заставил меня пообещать держаться от этого подальше. Он никогда не пытался связаться со мной, хотя мог бы сказать…

Леобен прищуривается.

– Я убивала людей, – шепчу я дрожащим голосом. – Я не хотела этого, но он сказал… Он сказал мне держаться отсюда подальше.

– Ох, черт возьми, – бормочет Леобен и потирает рукой лицо. – Пошли, Агатта. Давай убираться отсюда.

Он обнимает меня за плечи и ведет в какое-то здание. Мы там так долго блуждаем по разным коридорам, что я совершенно теряюсь в пространстве. Лишь понимаю, что мы в каком-то жилом комплексе. Из коридора ведут белые пронумерованные воздухонепроницаемые двери. Бо́льшая часть из них закрыта, но через остальные мне удается рассмотреть, как выглядят комнаты внутри. Они крошечные, с кроватями, которые прячутся в стену, с кухонными столами, к которым прикреплены струйные варочные плиты, кое-где виднеются стопки грязной посуды. Я вижу парня примерно моего возраста, развалившегося на кресле-мешке и просматривающего фильм в VR. Когда мы проходим мимо, он фыркает от смеха, и от этого звука я вздрагиваю, как от удара.

Все, что я вижу здесь, каждое улыбающееся лицо, причиняет мне невероятную боль.

Как папа мог заставить меня пообещать держаться подальше от этого?

Леобен подводит меня к одной из открытых комнат.

– Дакс забронировал нам два номера, хотя мы недолго здесь пробудем. Этот числится за тобой и Коулом. Тут ты найдешь все, что тебе может понадобиться. Мы с Даксом будем в комнате напротив. Думаю, ты захочешь принять душ и отдохнуть, прежде чем мы уедем.

Я захожу внутрь и осматриваюсь. В дальнем углу стоит двухъярусная кровать с занавесками, которые, если их закрыть, создают хоть какое-то уединение. У двери стоит раскладной диван, а напротив оборудована кухня и виднеется крошечная ванная комната.

Все довольно маленькое, и здесь тесновато, но зато есть кровать и вода. И мне бы хватило этого, чтобы быть счастливой.

Леобен топчется у порога, словно ему неуютно.

– Думаю, мы были не единственными, с кем Лаклан облажался. И мне бы ни за что не хотелось, чтобы он был моим отцом. Коул придет сюда, как только отчитается у руководства.

Обхватив себя руками, я киваю и с трудом сглатываю ком, который нарастает в горле. Больше не сказав ни слова, Леобен уходит и захлопывает за собой дверь.

И только тогда я наконец позволяю себе сломаться.

Глава 20

К тому времени, как Коул появился в комнате, я успела поесть, принять душ, переодеться в чистую одежду с логотипом «Картакса» и заплести волосы в косу. Покрасневшие глаза все еще выдавали меня, хотя я и побрызгала в лицо холодной водой, пытаясь скрыть свои слезы.

Но мне больше не хочется плакать. Теперь во мне пылает ярость. Мои плечи сковало от напряжения, и я изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не вскочить и не сломать что-нибудь. Я сижу, скрестив ноги, на полу с генкитом в руках, а вокруг разбросаны папки с папиными заметками.

Коул почти не смотрит на меня, когда заходит в комнату, пропитанный запахом дезинфицирующего средства из шлюза. Он все еще сердится за то, что я согласилась отправиться сюда. Закрыв за собой дверь, он старательно избегает моего взгляда, но, увидев папки на полу, тут же бледнеет.

– Откуда у тебя это?

– Из шахт. Коул, мне нужно, чтобы ты рассказал мне о том, что папа сделал с тобой.

Он прижимает руки к глазам и медленно выдыхает.

– Хорошо, но сначала мне нужно принять душ.

Он молча заходит в ванную и закрывает за собой дверь. Я открываю папку Леобена и тут же закрываю. Я еще не разобралась в документах, которые лежат внутри, но при виде фотографии маленького напуганного Леобена чувствую себя так, словно вторгаюсь в его личную жизнь. Он был всего лишь ребенком. Как и все они. И от этой мысли снова сводит живот.

Зачем папа изучал их?

Вскоре Коул выходит из ванной в чистой одежде, окутанный ванильным ароматом мыла «Картакса». Он берет бутылку воды с кухонного уголка и, усевшись на пол рядом со мной, принимается рассматривать папки, а потом тянется к той, где хранятся его документы. На его лице не проявляется ни одной эмоции. Это та же маска, которую я видела у него раньше, но теперь мне ясно, зачем он ее надевает: так Коул справляется со слишком сильной болью.

– Думаю, это именно те заметки, которые нам нужны, чтобы расшифровать вакцину, – говорю я. – В других коробках всякий хлам. Это единственное, что выделяется.

Коул кивает, рассматривая свою детскую фотографию, а затем принимается листать другие папки и останавливается на документах Цзюнь Бэй.

– Это моя семья, – наконец говорит он. – Вот… это ее.

Он протягивает мне папку с фотографией маленькой девочки, которая с яростью смотрит в камеру и скалит зубы.

Ее грудь перевязана, а на шее виднеются шрамы. Внизу подпись: «Объект номер один, Цзюнь Бэй Мэн».

– Она была самой сильной из нас, – говорит Коул. – Цзюнь Бэй сбежала три года назад. Я даже не знал, удалось ли ей это, пока ты не показала мне результаты поиска. Не знаю, почему она ничего не сказала мне, почему не позвала меня с собой. Мы были вместе. Я думал, что мы любим друг друга. Но, наверное, она посчитала, что я буду балластом.

Он открывает остальные папки и принимается раскладывать их по порядку. Второй объект – блондинка Анна. Третий – Зиана, лысая девушка с бледной кожей, через которую проглядывают вены. Объект номер четыре – Леобен, а пятый – Коул, чье детское лицо преследует меня с тех пор, как я увидела эту фотографию.

– Зиана сбежала во время вспышки, – потирая лицо, говорит Коул. – Анна почти весь прошлый год провела на другой базе, и мы практически не общались. Мы с Леобеном единственные, кто оставался на базе до самого конца. Нам некуда было бежать, иначе мы бы обязательно это сделали.

Я закрываю глаза.

– Папа… – начинаю я, изо всех сил пытаясь говорить спокойно. – Что он с тобой делал?

Коул вздыхает:

– Не уверен, что тебе нужно это знать, Кэт. Есть вещи, которые не стоит говорить вслух, чтобы не напридумывать ужасных теорий.

– Это уже ужасно, Коул. Папа проводил эксперименты на детях. Если ты боишься, что я возненавижу его за это…

– Именно этого я и боюсь.

– Но почему это так важно для тебя?

Он тянется к моей руке и сжимает в своих ладонях.

– Это важно, потому что мы выполняем миссию твоего отца. Мы разбираемся в его заметках, чтобы сделать то, чего не понимаем, при этом подвергая свои жизни опасности. И если ты не веришь в него, то и нет смысла продолжать.

– А ты веришь? После всего, что он с тобой сделал, ты все еще веришь в него?

Коул кивает с серьезным видом.

– Больше, чем кто-либо еще на этой планете.

Я вытаскиваю руку из его ладоней и, прислонившись спиной к нижней койке, провожу ей по волосам.

– Коул, у папы были секреты. Я всегда понимала это, и, думаю, мне даже не хотелось их знать. Но прямо сейчас это просто необходимо. Скорее всего, это и станет ключом к расшифровке вакцины.

Он долго и пристально смотрит мне в глаза, а затем вздыхает.

– Ну, первое, что тебе необходимо знать – мы все родились в «Картаксе». Я никогда не видел своих родителей. Мы росли в лабораториях в окружении медсестер, и это все, что мы видели, пока росли. Думаю, в какой-то степени это облегчало нам жизнь. Нас с самого детства растили как солдат, но мы не знали об остальной части «Картакса» до самой вспышки. В этом и был смысл «Проекта Заратустра »[20].

«Проект Заратустра». От этих слов у меня бегут мурашки по коже. Я смотрю на папки, но нигде не вижу этого названия. Кажется, как-то папа упоминал его, но воспоминание смутное. Может, он говорил об этом с Даксом, когда я их подслушивала?

– Так они превратили вас в суперсолдат? Но зачем им для этого были нужны дети? Ведь все новые технологии можно тестировать и на взрослых.

Что-то в выражении лица Коула заставляет меня задуматься, и я вспоминаю о странностях, которые видела в его ДНК. Я решила, что папа каким-то образом изменил их гены, «вклеив» в него новую последовательность белков, но забыла о главном – сплайсинг[21] так не работает.

Клетки отвергают измененную ДНК, медленно убивая испытуемого. Поэтому они уже должны были родиться с такими генами.

Я просматриваю папку Цзюнь Бэй. Судя по отчету о секвенировании и генетическим диаграммам, у нее аллергия на молочные продукты и зеленый цвет глаз, но в них так же видно, что некоторые хромосомы отличаются от человеческих.

– Черт возьми, что это такое? – Я открываю другие папки. – Такие изменения не под силу гентеху. Нельзя переписать столько разделов в ДНК, не убив при этом самого человека. – Я указываю на обведенный участок в одном из отчетов. – Это антропологическая зона – раньше никогда не удавалось даже локализовать этот участок. Это не сплайсинг, это что-то невероятное…

Я поднимаю взгляд от папок.

– Они не превращали вас в солдат, да? Они создали детей с отключенными генами.

У генетиков нет схемы, на которой бы расписано, что и как работает. Это можно определить только методом проб и ошибок. Когда впервые секвенировали ДНК, то получили непонятную кучу данных, которую ученые разбили на более мелкие кусочки – гены, – как слова в предложениях. Но никто не понимал, что означают эти слова или за что отвечают гены, поэтому они выключали по одному гену в ДНК и выращивали мышь без него – мышь с отключенным геном. Если подопытная вырастала слепой, то ученые понимали, что отключили ген, ответственный за зрение. Так определили ген, ответственный за рост хрящей и вьющийся мех. И еще тысячи других генов, пока последовательно изучали геном мышей. А так как у нас с ними сходная ДНК, то мы узнали много нового и о себе.

А еще поняли, что важен порядок, как в лексике – если поменять слова в предложении, то получится совсем другое значение. Так же и в генах. Со временем ученые узнали все, что только можно, о мышах, но у человека остались еще разделы ДНК, которых они не понимали. Поэтому стали изучать кроликов, потом шимпанзе и бонобо, выделяя в антропологической зоне комбинации генов, которые уникальны для человека. Но законом не зря запрещено отключать гены у детей. Они могут родиться с ужасными мутациями или вообще мертвыми. Это ужасающе с этической точки зрения. Нельзя проводить эксперименты на антропологической зоне, потому что там содержатся тысячи комбинаций генов, значения которых мы до сих пор не знаем.

Но кто-то в «Картаксе», должно быть, решился на это.

«Проект Заратустра» – это дети с отключенными генами.

– Какую роль в этом играл папа? – шепотом спрашиваю я.

Хотя и сама уже знаю ответ. Вижу это в записках… чувство азарта и собственности.

– Лаклан отвечал за проект, – подтверждая мои опасения, говорит Коул. – Он сам начал его еще до нашего рождения и работал над ним, пока не ушел из «Картакса».

Я вскакиваю, но снова сажусь. Мне хочется как-то отреагировать на это, но я не доверяю своему голосу и не знаю, что сказать. Мне казалось, что я смогу принять правду, но не ожидала, что она окажется такой. Это работа не ученого, а монстра.

– Ты не спросила, зачем он это делал, – говорит Коул. – У Лаклана была веская причина для работы.

– Причина для того, чтобы мучить детей? – Я встаю и, подойдя к раковине, упираюсь руками в стол. – Проводить над ними эксперименты? Разрезать их и смотреть, как они выглядят изнутри?

– В том числе и для этого, – встав позади меня, говорит Коул. – Но он искал кое-что конкретное, то, что он мог понять, только сопоставив те части нас, которые делают нас людьми. Задумайся, Катарина, что отличает человека от животного?

Горький смех срывается с моих губ.

– В первую очередь мы – единственный вид, который может так поступать со своими детьми.

– Нет, – говорит Коул ласковым голосом. Он опускает руку мне на плечо. – В настоящий момент какая самая большая разница? Ты же жила на поверхности. Что ты там видела?

Я закрываю глаза и вспоминаю стаю странствующих голубей, от которых на несколько дней чернело небо, когда они пролетали над хижиной. Я вспоминаю оленей, которые питаются на заброшенных полях, воронки от взрывов, которые заполнили пустые, усыпанные мусором города.

Я открываю глаза:

– Самая большая разница в том, что люди умирают.

– Верно. Гидра заражает только людей. – Коул тянет меня за плечо и разворачивает к себе. – У твоего отца была причина для проведения тех исследований, Катарина. Он пытался разработать вакцину.

Сердце сбивается с ритма.

– Нет, тогда еще гидру не обнаружили…

Ну почему я такая наивная? Почему так заблуждалась? Я нахожусь в бункере, вмещающем восемьдесят тысяч человек, который идеально спроектирован для того, чтобы уберечь их от вируса, передающегося по воздуху. И он открылся всего через несколько недель после вспышки.

– Ты говоришь… – выдыхаю я. – Ты говоришь, что они знали о вирусе?

– Тридцать лет. «Картакс» начал изучать гидру еще до твоего рождения.

– Тридцать лет? – Я прижимаю одну руку ко лбу, чувствуя, как кружится голова от того, что я слышу.

– Присядь на койку, – просит Коул, махнув в их сторону рукой.

– Я не хочу садиться.

– Пожалуйста, – просит он. – Я не могу расслабиться, когда ты причиняешь себе такую боль.

Я опускаю глаза. Моя рука так сильно сжата в кулак, что ногти впиваются в ладони. Я медленно распрямляю пальцы, и тонкая струйка крови стекает по мизинцу.

Коул садится на нижнюю койку, а я опускаюсь на самый краешек рядом с ним и прячу лицо в ладони, уперев локти в колени.

– Это началось тридцать лет назад, – говорит он. – Исследователи обнаружили во льдах Арктики замороженное тело. Это был первобытный человек, но, когда он оттаял, его тело выпустило облако газа. Исследователи заболели, и Центр по контролю и профилактике заболеваний отправил их на карантин. А затем они начали взрываться. Это была первая вспышка. Правительства государств контролировали ее, но прекрасно осознавали масштаб угрозы, которую представляла гидра. Поэтому для ее изучения сформировали исследовательскую группу и назвали ее «Картакс». Твой отец в основном занимался там генетическими исследованиями, но со временем «Картакс» разделился на два подразделения: тех, кто пытался создать вакцину, и тех, кто готовился к неизбежной вспышке. Они начали строить герметичные базы и отложили в сторону все этические нормы и правила.

Я потираю предплечье, стараясь почесать кожу под повязкой над моей панелью.

– Так «Проект Заратустра» и дети с отключенными генами…

– Это попытка найти вакцину. Они поняли, что за десять лет так и не приблизились к ее созданию, поэтому были готовы пойти на что угодно.

– И это сработало?

Коул кивает:

– В основе вакцины лежит геном Леобена. Если бы не исследования твоего отца, мы бы были обречены.

Я медленно выдыхаю и, почесав руку, опускаюсь на колени на пол, чтобы поднять папку Леобена. Я смотрю на его детское лицо, темную кожу, короткие черные волосы и швы, опоясывающие шею.

И геном, который раньше никогда не видела.

У меня трясутся руки, но почему-то мысли ясные как никогда. Все наконец-то начинает складываться в определенную, извращенную картину.

Папа ненавидел «Картакс», потому что ненавидел себя. Он знал, что поступал неправильно, проводя эти исследования. Так он просил меня держаться подальше от «Картакса» для моего блага или просто боялся того, что я подумаю о нем, узнав правду?

– Я знаю, что это сложно сразу принять, – говорит Коул.

– Не понимаю, почему он никогда не говорил мне об этом, – шепчу я.

Моя рука начинает гореть, и я растираю ее о бедро.

– Что с твоей рукой?

Перед глазами на мгновение темнеет, а затем мир становится размытым, но тут же все приходит в норму.

– Охранник сказал, что моя панель восстанавливается. Мне казалось, это невозможно, но сейчас я в этом сомневаюсь. Мои зрительные модули снова работают.

– Дай я взгляну на нее.

– Все в порядке, – говорю я.

Но он с невероятной скоростью хватает меня за руку и разрывает рукав, обнажив повязку.

Я резко вздыхаю от испуга.

– Что? – Коул резко отдергивает руки, будто обжегся о мою кожу. – Я причинил тебе боль? Что случилось?

– О черт, – шепчу я, разрывая узлы и разматывая бинты.

Кожа побледнела вокруг семисантиметрового разреза на моей руке, который стягивают черные уродливые швы.

Разрез прекрасно заживает. Рана аккуратная и чистая.

Вот только под моей кожей светятся двадцать четыре кобальтовых светодиода.

Чувствуя, как колотится сердце, я перевожу взгляд на Коула.

– Возьми аптечку. Быстрее, Коул. Ты должен вырезать панель из моей руки.

Глава 21

Широко раскрыв глаза от шока, Коул резко встает.

– О чем ты, черт возьми, говоришь?

– Эта панель не подходит для моего гипергенеза. Она убьет меня.

Мигающая полоска кобальтовых светодиодов отбрасывает жуткое свечение на лицо Коула. Модули уже устанавливаются, а значит, протоколы гипергенеза подавлены. Маркус, должно быть, что-то сделал с ними, пока я валялась в отключке. Разрушил их, добавил новый код в панель – не знаю, как именно он все испортил. Я закрываю глаза и тут вспоминаю Эми с искривленным ртом и покрытыми струпьями, омерзительными рогами.

Код Маркуса в панели, разрастается в моих ячейках. Я прижимаю руку ко рту, борясь с тошнотой.

– Ты можешь ее отключить? – спрашивает Коул.

– Вряд ли.

Я закрываю глаза и пытаюсь сосредоточиться, но ни одна из моих мысленных команд не срабатывает. Я не могу контролировать свои зрительные модули и даже вызвать коммуникатор. Это совершенно новая система – может пройти несколько недель, прежде чем мозг приспособится к ней и начнет ее контролировать. Поэтому у меня никак не получится отключить панель.

Единственный способ прервать установку – вырезать ее из моей руки.

– Разве панель не должна проверить модули на совместимость с гипергенезом? – спрашивает Коул.

Я хватаю свой рюкзак, вытаскиваю из него аптечку и вываливаю ее содержимое на пол. Скальпель, иглы и нитки. Еще мне понадобится жгут.

– Должна была, но модули уже устанавливаются. Разве ты не видишь, что светодиоды мигают?

– Успокойся.

– Не могу, – огрызаюсь я. – Ты же видишь, что она устанавливается. И панель не реагирует на мои команды. А значит, она скоро убьет меня.

Кажется, Коул все еще не осознает всю серьезность происходящего. Он смотрит на меня так, словно я ребенок, который хочет сделать что-то, не подумав. В любой другой ситуации он бы был прав. В панели встроены десятки уровней безопасности, чтобы предотвратить подобные случаи, но, видимо, мою взломали. Я больше никак не могу это объяснить. Единственное, что я могу сделать, это взять скальпель и вырезать ее самостоятельно.

– Эй! – шокированно вскрикивает Коул, когда я нахожу в аптечке блестящий скальпель. – Наниты еще не начали действовать. Мы можем найти доктора.

– Ты меня не слушаешь, – рычу я, срывая рубашку «Хоумстэйка». Я швыряю ее в другой конец комнаты и, оставшись в одном лифчике, поворачиваюсь к Коулу спиной, показывая лоскутное одеяло из сморщенных шрамов, украшающих мой позвоночник. – В последний раз, когда я взломала свою панель, потребовалось всего тридцать семь секунд, чтобы моя кожа покрылась дырами, через которые можно было рассмотреть позвоночник. И это был лишь один модуль. А сейчас у меня в руке их двадцать четыре. Даже если мы вырежем их, все равно есть вероятность, что я умру.

Коул бледнеет и не говорит ни слова. И внезапно мне хочется побольнее ударить его. Я изо всех сил стараюсь не поддаваться панике, поэтому не собираюсь спорить с ним.

– Ты должен сделать это, – подходя к нему, говорю я. – Я не смогу вырезать панель из своей руки.

– Я-я не могу, – заикается он. – Не могу навредить тебе, защитный протокол…

– Чертов защитный протокол. – Я разрываю упаковку на бинтах и усаживаюсь на пол рядом с аптечкой. – Ладно, давай начнем с простого. Разрежь швы Маркуса, чтобы вскрыть оставленный им разрез. Хотя, уверена, мне все равно будет чертовски больно.

Я поднимаю глаза и вижу, что Коул прислонился к стене с закрытыми глазами, сжимая руки в кулаки.

– Ты же умеешь это делать, верно? В «Картаксе» должны были тебя научить вскрывать панель.

– Нет… да, – шепчет он. – Не знаю. Должен быть другой способ.

– У нас нет времени на его поиски. Мы должны сделать это прямо сейчас.

– Но я не могу, – выдыхает он, его глаза мечутся между скальпелем на полу и моей рукой. – Прости, Катарина, я просто не могу…

– Тогда позови Дакса, он знает, что нужно делать.

– Крик не отвечает. Думаю, он проходит воздушные шлюзы.

– Господи, Коул! – кричу я и вскакиваю на ноги.

Я упираюсь предплечьем в его шею, прижимая к стене. Двухъярусные кровати содрогаются от его веса, а в глазах светится неподдельное удивление.

– Найди Дакса! – кричу я ему в лицо. – Я умираю, неужели ты не понимаешь?

Он моргает и с нечитаемым выражением на лице бросается к двери, а затем уносится по коридору.

Я снова опускаюсь на корточки и втягиваю воздух. Со швами я справлюсь, но, наверное, скальпелем будет неудобно это делать. Я нахожу пару маленьких ножниц с острыми как бритва лезвиями и, скрестив ноги, усаживаюсь на пол. Руки дрожат, но я все же просовываю ножницы под один из швов.

Ладно, это намного больнее, чем я думала.

Струйка крови, извиваясь, стекает по моей руке к большому пальцу, и капли летят на пол. Я отталкиваю папки «Проекта Заратустра» подальше и, глубоко дыша, чтобы собраться с силами, разрезаю следующий стежок. Два готовы, осталось десять. И мне еще нужно будет вытащить панель оттуда. Крученая черная нить свисает с одной стороны, сверкая от крови. Я разрезаю следующие пять швов так быстро, как только могу, задевая при этом кожу и добавляя лужи крови к брызгам на полу.

Я закрываю глаза, борясь с тошнотой и пульсирующей болью, которая тянется от предплечья. Но воспоминание о том, как покрывалась волдырями и лопалась кожа и плоть на моей спине, заставляет меня вновь открыть их. Если Коул не поторопится, то у нас не останется времени сделать все как следует.

Может, проще вообще ампутировать мне руку.

Я разрезаю еще один шов, и тонкая, как пленка, новая кожица, закрывающая разрез, лопается, после чего меня окатывает волной нестерпимой боли. Рана раскрывается, и в семисантиметровом ромбовидном отверстии в моей руке виднеется окровавленный жир. Я кусаю губу и, еле сдерживая слезы, разрезаю оставшиеся швы. И тут что-то начинает двигаться под кожей.

Раздается гул, и огни на моем предплечье начинают мигать сильнее. Широкий разрез на руке выглядит как кровавый невидящий глаз. Я вздрагиваю и стискиваю зубы, когда панель начинает вибрировать под кожей, а предплечье вздувается.

Это автоматическое отсоединение. Протоколы гентеха распознали, что я пытаюсь вытащить его, и решили мне помочь.

С десяток крошечных черных проводов извиваются, скручиваются и корчатся в ране, словно змеи, пытаясь вытолкнуть из руки мягкую розовую пластиковую основу. Провода щелкают и сматываются, с хлюпаньем выталкивая окровавленную панель прямо из раны.

Стены начинают кружиться перед глазами. Я закрываю рот и ухитряюсь добраться до раковины, прежде чем меня выворачивает кислотой и желчью. Тело трясет от адреналина, когда я опускаюсь коленями на бетон и, задержав дыхание, разглядываю разрез.

Множество извивающихся черных проводов расползаются по коже, растягивая рану и пытаясь вытащить панель. Но они не могут. Она застряла. Разрез слишком маленький. Я бросаю взгляд на дверь. Но там никого. Мне придется сделать это самой.

– Ладно, все хорошо, – бормочу я и пытаюсь нащупать на полу скальпель, который вытряхнула из аптечки.

Пальцы дважды скользят мимо стальной ручки, прежде чем мне удается схватить ее. Рука ужасно трясется, когда я подношу лезвие к предплечью, пытаясь придумать, как сделать разрез. Можно продолжить его в длину, или поперек, или сделать его Г-образным. Я не помню, какой вариант лучше, и мне не хочется случайно вскрыть себе вены.

– Г-образный разрез, Г-образный разрез, – бормочу я, вспоминая какую-то практику на голографических экранах, где нам приходилось делать разрезы на других детях.

Я закрываю глаза и, прижав наконечник скальпеля к коже, делаю глубокий вдох.

Но так и не решаюсь это сделать.

Невидимые руки страха сжимаются вокруг скальпеля, не давая мне пошевелиться.

– Ну же, – запрокинув голову назад, рычу я.

И нажимаю на лезвие, пока не чувствую резкую боль. Но у меня не получается сделать быстрый и аккуратный разрез, который мог бы покончить с моими мучениями.

А значит, все еще впереди. Я стискиваю зубы и вонзаю лезвие у края раны. Кровь брызгает во все стороны, а пальцы немеют, но первый шаг сделан. И теперь остается лишь провести скальпелем сантиметров пять вбок.

Светодиоды мигают, пока я делаю еще один вдох, пытаясь собраться с силами. Панель дрожит и гудит, а черные провода извиваются, как тысяча крошечных змей, скручиваясь в ране. Они сворачиваются вокруг пластика, полностью облепляя его.

Чтобы затащить его обратно в руку.

– Нет! – кричу я.

Ситуация поменялась. Теперь гентех не думает, что я пытаюсь вытащить его, он чувствует, что мне больно и пытается быстрее установить все модули, чтобы помочь мне.

– Нет, нет, пожалуйста, не надо!

Огни бешено мигают на руке, и я, закрыв глаза, провожу лезвием по коже.

Боль похожа на фейерверк. Я чувствую, как она со свистом растекается по телу, даря жар, вспышки света перед глазами и ярость, пока наконец не взрывается. Тысячи игл впиваются в руку, отчего я приглушенно кричу, извиваюсь и прижимаю ее к груди. Теплая кровь стекает по животу. Панель опять гудит и перемещается, вновь запуская протокол автоматического отсоединения. Еще один крик срывается с моих губ, когда из раны выскальзывает теплый пластик.

Я вздыхаю, дрожа от облегчения. Слезы капают со щек, образуя узоры в лужах крови, которая залила бетонный пол. Я опускаю руку и хватаю теплую панель, которая сейчас выглядит как пучок проводов, но тут чувствую натяжение по всей длине руки. Из раны тянется один-единственный кабель, крепящийся к задней части панели толщиной примерно с мизинец. Он черный с золотым напылением, которое означает, что это один из кабелей для перемещения нанитов по моему телу. Большинство из них не толще человеческого волоса, но это основной распределительный кабель. Он соединяется с узлом в плече, который, должно быть, заблокировался, не давая ему отключиться.

Но это не так страшно. Я выиграла несколько минут, прежде чем панель попытается запуститься вновь. Эта безжалостная убийца все еще подключена к кабелям внутри моего тела, но, по крайней мере, уже не в нем.

Я вытираю рот тыльной стороной руки и понимаю, что меня покачивает, а по шее вверх ползет жар. Комната расплывается перед глазами, и я пытаюсь упереться рукой о стену, но она соскальзывает, оставляя алую полосу на бетоне.

Кто-то кричит в коридоре, но голос заглушается громкими шагами. Дверь открывается, и я чувствую, как кто-то приподнимает мне голову и прижимает к себе. Я пытаюсь проморгаться в надежде увидеть Коула, но перед глазами ярко-зеленые глаза и рыжие пряди, облепившие покрытый веснушками лоб.

– Дакс, – еле слышно шепчу я. От него несет вонючей хлоркой. – Ты нашел меня.

– Да, принцесса. Теперь все будет хорошо, я здесь.

Он укладывает меня на спину на пол и убирает тонкими бледными пальцами волосы с моего лица. Я все еще в одном лифчике, но это и не важно. Больше ничто не имеет значения. Дакс нашел меня, и теперь все будет хорошо.

– Ты сделала это, – выдыхает он и осторожно приподнимает мою изрезанную руку. – Ох, ты вытащила ее, умница.

Позади него, словно призрак, появляется Коул. Все мышцы на его теле напряжены, а глаза широко раскрыты и неотрывно смотрят на мою руку.

– Я… – шепчет он, когда его глаза заливает чернота. – Я не могу здесь находиться. Прости…

И, спотыкаясь, он выходит из комнаты.

– Герой, – бормочет Дакс, вертя панель в руках. – Что случилось с основным кабелем?

– Узел в плече. Он не смог отсоединиться, когда я вытащила панель. Кабель не отключается.

Я сжимаю вторую руку в кулак, пытаясь собраться с мыслями. Если мы не сможем отключить его в ближайшие несколько минут, то аварийные предохранители попытаются вновь запустить панель. И это может вызвать всплеск нанитов экстренного исцеления, которые тут же помчатся в мое тело. А с моим гипергенезом это мгновенная смерть.

– Мы должны вытащить его, Дакс, – говорю я. – Нужно выдернуть его.

– Мы не можем его выдернуть. Узел соединен с позвоночником. Это слишком опасно.

– Но кабель покрыт графеном – мы не сможем его разрезать. – Я смотрю на свою панель, похожую сейчас на окровавленную путаницу проводов, а затем заставляю себя перевести взгляд на потолок. – Нам придется перезагрузить узел.

Дакс мрачнеет. Перезагрузка плечевого узла рискованна. Для этого придется вновь запустить панель, а нам бы хотелось этого избежать. Но как только мы включим ее, зажимы плечевого узла на долю секунды разблокируются, что даст нам шанс отсоединить кабель. Если мы вытащим его вовремя, то со мной ничего не случится.

– Не знаю… – говорит Дакс.

– Это наш единственный шанс.

– Понимаю, но не уверен, что смогу одновременно кодировать и тянуть кабель.

– Я сделаю это. – Я перекатываюсь на бок, чувствуя, что моя рука безвольно осталась лежать рядом. – Я скажу тебе, когда тянуть. А сама буду кодировать.

Дакс хватает генкит, достает кабель подключения и вонзает его в мою окровавленную панель. Серебряные зажимы хватают иглу и плотно втягивают в разъем. Экран генкита мигает, и Дакс крепко стискивает в руках золоченый кабель. Я чувствую, как он натягивается под кожей.

– Вперед, – шепчу я себе, листая файлы генкита.

Мне никогда особо не нравился одноручный ввод, но мне все же удается найти необходимые команды, хотя после этого на клавиатуре остаются кровавые кляксы. Я перемещаюсь по файлам системы установки панели к алгоритмам, управляющим плечевым узлом, и запускаю перезагрузку. Экран мигает, и по нему проносится код, который передает генкит.

– Он перезагружается, – морщась, говорю я, чувствуя, как горит плечо. – Приготовься. После того как зажим разблокируется, у тебя будет лишь доля секунды.

Дакс кивает. Код заканчивается, экран мигает, а в плече что-то щелкает.

– Давай! – кричу я, и Дакс выдергивает кабель.

Глава 22

Крича, я выгибаюсь на полу. Кабель натягивается в руке, а потом отсоединяется и вылетает из раны. Дакс роняет обвитую проводами окровавленную пластиковую панель на бетон. Прикрепленный к нему позолоченный кабель извивается, как змея.

У нас получилось.

Я запрокидываю голову и кричу от облегчения, пока тело сотрясает дрожь от адреналина.

– У тебя получилось, – глядя на меня, выдыхает Дакс и протягивает руку, чтобы сжать мои перемазанные кровью пальцы.

Его лицо белее, чем лабораторный, свисающий с плеч халат, пропитанный дезинфицирующим средством. Но меня охватывает такое облегчение, что кружится голова. Мне хочется смеяться и кричать. Мне хочется ухватить Дакса за отвороты халата, притянуть к себе и поцеловать.

Но кажется, словно мои конечности сделаны из камня. Я так устала, что едва могу шевельнуть пальцем. Дыхание замедляется, а перед глазами все расплывается. Что-то теплое стекает по моей руке в ладонь. Я смотрю туда и нервно сглатываю.

– Дакс, у меня течет кровь.

– О черт. Держись.

Он расстегивает ремень и вытаскивает его из брюк, а затем стягивает им мое плечо. Руку пронзает боль, но кровь останавливается, а зрение начинает проясняться. Порывшись в аптечке, Дакс вытаскивает черные нитки и изогнутую иглу.

– Давай зашьем тебя, а затем я перевяжу рану.

Чтобы не смотреть, как он делает первый стежок, я отворачиваюсь и вижу мою панель, лежащую на бетоне. Окровавленный комок кабелей все еще дергается и извивается, а несколько черных разъемов вслепую ищут, к чему бы подключиться.

– Какая же она уродливая, – шепчу я.

– Мы ее вытащили, и это главное. – Слегка дергая мою кожу, Дакс завязывает первый стежок. – Ты была великолепна, принцесса. Господи, я так скучал по тебе.

– Я тоже скучала, Дакс.

Он замирает на несколько секунд, удерживая в одной руке иглу, а второй прижимая мое запястье к полу.

– Ты, наверное, задаешься вопросом, почему я никогда не пытался связаться с тобой?

Я перевожу на него взгляд. Лицо Дакса напряжено. Он даже смотреть на меня не может.

– У меня много вопросов, и этот точно есть в списке.

Сгорбившись над моей рукой, он делает еще один стежок. Капли дезинфицирующего средства из шлюза капают с его волос на рану, и мне кажется, словно это жалящие искры огня.

– Когда люди «Картакса» забирали нас из хижины, я искренне радовался, что они не нашли тебя. Это было ужасно. Они подстрелили Лаклана, и мне казалось, что впереди нас ждет ад. Но потом нас привезли в лабораторию.

Я закрываю глаза. Он снова дергает кожу, завязывая второй шов.

– Как только мы приземлились, Лаклана сразу же отвезли в медицинский отсек, а я отправился на встречу с остальной командой. Меня ждало тридцать человек, и все были кодировщиками. Они считались отличными специалистами, но ты бы превзошла любого из них. Они радовались, что попали туда, и даже привезли с собой семьи. Там было безопасно и комфортно. И тогда я понял, что Лаклан ошибся. Мне не верилось, что мы оставили тебя.

Он делает еще один стежок.

– Я сразу же отправился в медицинский отсек, чтобы сказать Лаклану, что мы должны забрать тебя. Вирус уже охватил Калифорнию, количество зараженных стремительно росло, и мы работали над проектом вакцины, используя коды, написанные Лакланом много лет назад. Но никто не знал их лучше тебя, так что твоя помощь была бы бесценной, но он сказал мне, что ты никогда не должна появляться здесь. И заставил меня поклясться, что я не стану пытаться связаться с тобой.

Сердце пропускает удар.

– Почему?

– Он утверждал, что ты умрешь, если люди «Картакса» схватят тебя. Что это будет катастрофа. Но не говорил почему. Хотя его голос звучал так убедительно, что я сразу поверил ему. Я никогда в жизни не видел его таким серьезным. Единственное, что приходило мне на ум – у тебя была какая-то смертельная болезнь, которую он вылечил с помощью несанкционированного алгоритма. Поэтому я решил, что это как-то связано с твоим гипергенезом.

Смертельная болезнь? Гипергенез? Голова кружится от этих мыслей. Перед глазами всплывает лицо Элоизы, дочери Маркуса. Ее светлые ресницы и пухлые щечки. Нуклеотоксическая патология разрушает ее мозг, и болезнь сдерживает лишь несанкционированный код.

Если бы я страдала от подобного недуга, а папа вылечил меня несанкционированным кодом, то вполне разумно его желание уберечь меня от «Картакса». Может, поэтому он заставил меня пообещать держаться подальше от бункеров? Может, поэтому он не отправил никого, чтобы найти меня?

Если бы меня поймали, то стерли бы код с моей панели, и это убило бы меня.

– Но вряд ли это так, – открыв глаза, говорю я. – Он никогда ничего не говорил об этом и не стал бы утаивать подобное от меня. Так что это не имеет смысла.

На этот раз Дакс встречается со мной взглядом, и я вижу тревогу в его изумрудных глазах.

– Меня пугает именно то, что в этом нет никакого смысла, принцесса. Что бы ни задумал Лаклан, какими бы ни были его мотивы, думаю, нам нужно поскорее во всем разобраться, иначе мы не сможем расшифровать вакцину.

Я перевожу взгляд на свою измазанную кровью, опухшую и изрезанную руку. Дакс завязывает последний шов и убирает в сторону генкит. Кабель подключения все еще тянется к панели, провода которой наконец перестали дергаться и теперь валяются в беспорядке на полу.

– Но для начала нужно выяснить, как панель смогла прорваться через пять уровней протоколов безопасности гипергенеза. Я проведу полное сканирование структуры и попытаюсь узнать, что, черт возьми, произошло.

Я киваю. Его глаза стекленеют, а экран генкита мигает, когда он входит в систему по беспроводной сети VR со своей панели. Генкит гудит, а лицо Дакса расслабляется, когда он полностью погружается в виртуальное пространство, в которое мне никогда не попасть.

На экране генкита проносятся различные, вызванные лишь силой мысли коды, уравнения и файлы, которые Дакс читает с головокружительной скоростью. Я подпираю голову здоровой рукой и наблюдаю, как его остекленевшие глаза мечутся из стороны в сторону, пока он работает.

Из всех алгоритмов, которые бы мне хотелось иметь, больше всего я жалею об отсутствии виртуальной реальности. Тем более у меня есть большинство необходимых для этого модулей. Как и у всех владельцев панелей, у меня установлен скаллнэт – сеть микроскопических проводов, облепившая изнутри мой череп. Он улавливает электрическую активность мозга, переводя мысли в команды, которые распознают процессоры на панели.

У меня также есть оптическая линия – витые провода, тянущиеся от графического модуля на панели к зрительному нерву. И этого обычно достаточно, чтобы использовать виртуальную реальность. Но папа установил в мою панель такой древний и медленный зрительный модуль, что он просто не успевает производить вычисления, которые необходимы для запуска VR. Да он едва справлялся с отображением интерфейса текстовых сообщений, которыми я обменивалась с Агнес. Все, что он мог, это запускать зрительные фильтры и рисовать текст со значками. Я потратила несколько месяцев на изучение способов его обновления, но для любого другого модуля требовалось больше питания, более навороченная операционная система и модуль теплоотдачи, чтобы панель не прожгла дыру в руке. К тому же ни один из найденных мной алгоритмов не подходил для гипергенеза, так что в итоге я сдалась, но никогда не переставала мечтать попасть в захватывающий мир виртуальной реальности.

Лежа на полу и наблюдая за Даксом, мне безумно хочется присоединиться к его сессии, чтобы кодировать вместе с ним. Трудно отрицать, что его лицо наделено строгой красотой, но меня никогда не привлекала его внешность. Меня больше завораживало его умение концентрироваться, как мечутся его глаза, пока все его мысли сосредоточены на поиске идеального кода. Когда я работаю, мне приходится набирать каждое слово по буквам, а Дакс может формировать сразу целые логические блоки. Мой код вырастает как дом, медленно, кирпичик за кирпичиком, поднимаясь от фундамента, пока не становится ясна вся задумка. А мозг Дакса настолько гармонично синхронизировался с панелью, что в его доме возникают целые комнаты и этажи. Я вижу это на экране генкита – как в одно мгновение открываются сотни файлов, из них выбираются куски кода и тут же преобразуются во что-то новое. Ему хватает одной мысли, чтобы вызвать алгоритмы и принципы, перемещать их и расставлять по новым местам. И когда видишь, как его разум собирает страницы алгоритмов, словно кусочки головоломки, выбирая из кучи хаоса нужные разделы и соединяя их вместе, то кажется, что перед глазами творится волшебство.

Его глаза бегают туда-сюда, а дыхание учащается. Желание присоединиться к нему так велико, что я едва могу сдержаться. Мне хочется переплести наши сознания, позволить нашим умам слиться в единое целое, чтобы превратить куски кода в выдающиеся шедевры. Вместе мы станем вдвое быстрее. Два разума работающие в гармонии.

Если бы мы с Даксом могли работать вместе, то это точно было бы что-то особенное.

Я безотчетно тяну к нему руку и провожу окровавленными пальцами по его лицу. На его бледной веснушчатой коже остаются алые разводы, но он даже не замечает этого. Ничего не чувствует. Когда я уже убираю руку от его лица, он разрывает сеанс и выдергивает кабель из моей раскуроченной панели.

– Какого черта? – выдыхает он. А затем тянется к моей руке. – Мне нужен образец твоих тканей, живой образец. Я проведу сканирование.

– Что случилось? – Я вытягиваю руку, и он вставляет кабель с иглой на конце в только что зашитую им рану.

Я шиплю, когда металл вгрызается в разрез, отчего по руке бежит свежая струйка крови. Кабель дергается, и в генкит поступает образец моих клеток для анализа. Дакс вытаскивает иглу, и его глаза вновь стекленеют.

– Дакс, что происходит? Что-то не так?

– У тебя есть резервный модуль, – ошеломленно выдыхает он.

И при этом выглядит напуганным.

– Нет, я уверена. Вот почему я переживала, когда повредилась панель.

Он качает головой.

– Не знаю, с чего ты это решила, но у тебя стоит резервный модуль в позвоночнике. Он замаскирован и больше напоминает стандартную загрузку. Ничего не понимаю.

Я смотрю на него, чувствую, как начинает кружиться голова. Если бы у меня был резервный чип, то я бы могла восстановить свою старую панель вместо того, чтобы устанавливать новую. И все запрограммированные для гипергенеза модули вновь начнут работать уже через несколько дней, а не недель, которые обычно требуются, чтобы вырастить панель с нуля. Но я ничего не знала о резервном модуле. А раз Дакс обнаружил что-то в моем позвоночнике, то значит, папа поместил это туда и не сказал ничего мне.

Тело охватывает озноб, а затем до меня доходит смысл слов Дакса.

– Подожди, ты сказал «стандартная загрузка»? Как у обычных панелей?

Дакс кивает, а его глаза вновь стекленеют.

– Я не вижу, что там, но она определенно несовместима с гипергенезом. Подожди, я проверю образец ткани.

– Для чего тебе понадобился этот образец?

– Я проверяю… – Его лицо мгновенно бледнеет. – Но это тот же результат.

– Что за результат? Дакс, что ты нашел?

Он моргает и, глотнув, смотрит на швы на моей руке.

– Не знаю, как тебе это сказать, но, кажется, у тебя нет гипергенеза.

Глава 23

Я застываю. Слова Дакса эхом отдаются в голове: «Кажется, у тебя нет гипергенеза».

– Это абсурд.

Я отталкиваюсь от пола здоровой рукой и, скрестив ноги, сажусь на забрызганный кровью бетон. От этого движения комната перед глазами плывет. Я тру глаза и качаю головой.

– Я родилась с гипергенезом.

Несколько мгновений Дакс просто смотрит на меня.

– Не знаю, что тебе сказать. Но результаты анализа отрицательные. Можешь убедиться сама.

Он поворачивает ко мне экран генкита. В центре высвечивается ярко-зеленое окошко с крупными буквами: «Гипергенез не обнаружен».

Но каждый раз, когда я подключала к нему свою панель, это окошко становилось красным. Я тысячи раз его видела. Этого не может быть.

– Но как же моя спина, – дрожащим голосом говорю я. – Дакс, ты же был там той ночью. Я взломала панель, и кожа на спине начала лопаться.

– Знаю. И поверь мне, принцесса, меня это пугает не меньше, чем тебя.

Меня охватывают сомнения. Живот сжимается словно кулак, а сердце колотится в груди. Я ввожу команды на генките, чтобы перепроверить результат. Но на экране вновь всплывает зеленое окошко. Я провожу еще одно сканирование, более глубокое, заставляя генкит проанализировать поведение всех возможных компонентов моих клеток.

Наконец высвечивается результат. Образец, взятый у меня Даксом, отображается как зазубренная линия из нанитов. Будь у меня гипергенез, на экране творился бы хаос, напоминающий статические помехи, а если бы ничего не было, то я бы увидела прямую линию. Но мой результат больше напоминает горный хребет. Это не прямая, но и не хаос. Я смотрю на него и чувствую, как мурашки ползут по коже.

Это означает, что у меня нет гипергенеза, но и не подтверждает, что я нормальная.

– Дакс, посмотри на это. Я не знаю, что это значит. Никогда раньше такого не видела.

Наклонившись, он всматривается в экран и поворачивается ко мне.

– Разве твоя мать не болела гипергенезом?

– Да, именно так они с отцом и познакомились. Он брал у нее анализы крови.

Гипергенез встречается очень редко, известно лишь несколько случаев в мире, но образцы тканей и крови таких людей пользуются большим спросом. Их клетки ведут себя не так, как должны, а всем известно, что подобные интересные случаи приковывают к себе внимание ученых. Когда папа начал работать в «Картаксе», мама была единственным живым человеком с гипергенезом в стране. Они виделись очень часто, и она однажды пошутила, что им пора пожениться. И когда у него закончились причины приглашать ее на тесты, он сделал ей предложение.

Она прожила еще пять лет, пока один врач из благих побуждений не ввел ей исцеляющую сыворотку после автомобильной аварии. Большинство людей, страдающих гипергенезом, умирают молодыми. Эта болезнь – проклятие. Ее никто бы не пожелал своему ребенку. Я не вспоминала о маме с тех пор, как уехала из хижины, но Дакс неспроста упомянул ее. Гипергенез не попадает под законы Менделя[22] – он не содержится в генах родителей, но все равно передается по наследству. Каждый ребенок, рожденный от матери с таким заболеванием, тоже будет носителем.

Если только папа этого ребенка не Лаклан Агатта.

– Господи, Дакс. Он что-то сделал со мной, да?

Дакс кивает, рассматривая зазубренную линию на экране генкита.

– Судя по всему, так и есть. Должно быть, он нашел способ подавить болезнь, но она не исчезла полностью. Не знаю, что означают эти результаты, но они плохо выражены. Скорее всего, обычный код даже не вызвал бы у тебя сыпи, и мне непонятно, что тогда произошло с твоей спиной. Должно быть, там было что-то еще, что причинило тебе боль, когда ты взломала панель той ночью.

Мы одновременно поворачиваем головы и смотрим на панель. Дакс втыкает в нее кабель из генкита, и тот с хлюпаньем соединяется с разъемом. Его взгляд стекленеет, когда глаза начинают порхать туда-сюда.

– Вот здесь, – говорит он. – Что-то странное в одном из старых модулей.

Он наклоняет голову и отображает файл на экране генкита, чтобы я тоже могла на него посмотреть. Это алгоритм исцеляющего модуля – четыреста страниц уникального папиного кода. Судя по всему, именно его Маркус и вырезал из меня. Он считал, что там нейронный код, который поможет его жене, но ошибался, потому что этому медленному и громоздкому алгоритму требовались дни, чтобы залечить что-либо серьезнее царапины.

Я щелкаю пальцем по сенсорной панели генкита, вчитываясь в команды. Никогда раньше не разбиралась в этом алгоритме. Когда мы поселились в хижине, папе не нравилось, что я копаюсь в нем, а после случая со спиной мне было просто страшно лезть в свою панель. Код сложный, но я легко понимаю его, как любой алгоритм, написанный папой. Но через несколько страниц на экране появляется раздел, который отличается от остальных. Я хмурюсь и просматриваю комментарии.

«Незарегистрированный код… Анализировать… Эпидермис… Разъедать…»

Сердце сбивается с ритма.

– Этот код атакует мою кожу.

Дакс кивает:

– Он запускается, если на панель загружается приложение, которого нет в списке разрешенных. Это ужасно, но оно не сможет убить тебя. Думаю, твой отец написал его, чтобы сымитировать приступ гипергенеза.

Я вспоминаю морщинистые рубцы, которые тянутся вдоль моего позвоночника, и снова пристально вглядываюсь в код.

– Папа не стал бы…

Замолчав, я вонзаю ногти в ладони. «Он не стал бы причинять мне боль», – я хочу сказать это, но сама понимаю, как наивно звучит.

Конечно, он мог причинить мне боль. Я же видела, что он сделал с Коулом. Он вскрывал тела пятерых детей и проводил над ними эксперименты. Так с чего я решила, что он не навредит мне? Почему не задумывалась об этом? Я закрываю глаза, чтобы не видеть подтверждение этого на экране генкита.

– Принцесса, – зовет Дакс.

Он касается моего плеча, но я отворачиваюсь от него. Не хочу, чтобы меня утешали. Мне не нужно его сочувствие. Я хочу выбраться отсюда, вернуться в хижину и сжечь ее дотла.

Я открываю глаза и смотрю на экран генкита. Боль, сковывающая меня, перерастает в ярость. Дыхание учащается, а зрение затуманивается. Давление все еще низкое, и мне необходима капельница. Мне нужно лечь или перевязать руку, но сейчас я могу думать лишь об одном.

– Разве ты не понимаешь? – спрашивает Дакс. – Что бы ни сделал твой отец, чтобы вылечить гипергенез, он пошел на многое, чтобы скрыть это. Скорее всего, там было что-то незаконное. Вот почему он оставил тебя в хижине. Он сделал это, чтобы скрыть код от «Картакса».

– Мне плевать на «Картакс», – огрызаюсь я и сама удивляюсь тому, как злобно звучит мой голос. – Он скрывал это и от меня тоже, Дакс. Он лгал мне. Заставлял верить, что у меня гипергенез, а сам спрятал код в руке…

В голове вспыхивают последние слова, и я чувствую, как леденеет кровь. Схватив генкит, я подтягиваю его к себе.

– Что такое? – спрашивает Дакс.

Я так сильно сосредотачиваюсь на курсоре, который мигает на экране генкита, что мир вокруг просто в расфокусе. Я начинаю пролистывать папки на операционной системе панели и запускаю несколько вариантов поиска файлов.

– Коул рассказал мне, как создавался «Картакс», – говорю я, продолжая печатать. – Папа пытался создать вакцину еще до вспышки, верно?

– Он пытался создать вакцину гидры более двадцати лет.

– А значит, у него были десятилетия на то, чтобы придумать, как распространить ее и убедиться, что «Картакс» не сможет это контролировать. Он видел, как они зашифровали вакцину гриппа и знал, что они так же поступят и с гидрой. Но не хотел, чтобы это повторилось. – Здоровой рукой я вбиваю еще одну строчку команд в генкит, а затем запускаю еще один поиск. – И сейчас мы следуем этому плану. Просто он намного глобальнее, чем мне казалось.

Дакс хмурит лоб:

– Что ты проверяешь?

Я поднимаю голову и смотрю на него. От этого движения все плывет перед глазами. Медленно выдохнув, я заставляю себя собраться с силами.

– Я смотрела на все с неверной точки зрения. Мне казалось, папа заботится обо мне.

– Так и было, принцесса. Он любил тебя больше всех на свете.

– Дай мне закончить, – огрызаюсь я.

На мгновение на лице Дакса отражается шок, но тут же исчезает. Я запускаю еще один поиск и встречаюсь с ним взглядом.

– Я думала, что он любит меня так же, как большинство людей любят своих детей. Но это не так, Дакс. Потому что он не походил на большинство людей. Когда Коул появился в хижине, он не собирался следовать папиному плану, но я воспользовалась его чувствами к Цзюнь Бэй, чтобы надавить на него. Мне казалось, что именно этого хотел от меня папа, и, наверное, так и было, но мне было противно манипулировать Коулом.

Дакс медленно кивает. Перед глазами снова плывет, и я опускаюсь на пол, стараясь собраться с мыслями.

– Но именно это папа и делал. И теперь я понимаю это, Дакс. Он манипулировал людьми и использовал их словно инструменты. Весь этот план по расшифровке вакцины напоминает шахматную партию, и даже после смерти он продолжает передвигать фигуры. Моя единственная ошибка заключается в том, что я думала, что играю вместе с ним. – Я с трудом сглатываю. – Но это не так, Дакс. Я всего лишь фигура на поле.

– Что ты имеешь в виду? – тихо спрашивает Дакс.

Я перевожу взгляд на экран генкита. Последний запущенный мной поиск еще не завершен, и генкит анализирует содержимое моей панели.

– В своем сообщении папа сказал мне использовать заметки, которые он оставил. Но, думаю, он говорил не о бумаге. Он оставил скрытые файлы на панели Коула и отправил такие же тебе и Леобену. Но я даже не задумывалась о том, чтобы поискать их у себя.

Дакс замирает. И на его лице медленно проступает понимание того, до чего я сама дошла несколько минут назад. Я никогда не искала на своей панели скрытые файлы. У меня не было для этого причин. Но если папа уже давно сформировал этот план, то он мог и мне оставить что-то… пароль, резервную копию, ключ. Что-то, что он встроил в алгоритм, когда создавал вакцину.

И тогда, если бы руководство «Картакса» заставило его зашифровать вакцину, у него был бы человек, неподвластный им, который мог бы подобрать ключ. Даже если они упрятали бы папу в тюрьму. Даже если бы они убили его.

Он оставил меня в хижине именно из-за этого.

Поиск завершается, и на черном экране появляется яркий белый текст – список скрытых файлов. Я ожидаю увидеть системные журналы и списки обновлений, но не процедурный файл. Он был загружен на следующее утро после вспышки, когда папа в последний раз обновлял программное обеспечение на моей панели.

«ЗАПИСЬ_ПРОЦЕДУРЫ. txt, 184 MB» – светятся на экране белые, равнодушные слова. Это ключ к вакцине. Я чувствую зуд в основании черепа. Трясущейся рукой я тянусь к генкиту и открываю файл. Экран мигает, и появляется первая страница кода. Поначалу это выглядит как обычный нечитаемый код в четверичной системе, но когда я прокручиваю его ниже, то понимаю, что он написан папой. Файл содержит больше тысячи страниц, но я, пытаясь справиться с головокружением, запускаю поиск комментариев и наклоняюсь ближе, чтобы прочитать их.

– Это какой-то алгоритм, – говорит Дакс, читая код на своей панели по беспроводной связи. – Но я не могу понять, что он делает.

Дыхание перехватывает, когда математика и химия смешиваются в моем сознании в единый алгоритм. В этом коде переплетены миллионы переменных, миллионы типов клеток и отдельных генов, которые соединяются вместе в едином ошеломляюще сложном танце. Это генетический балет, где каждая танцовщица является частью огромного, грандиозного рисунка, но настолько красивого и элегантного, что мне трудно дышать.

– Я понимаю.

Все кусочки головоломки соединяются в моей голове. Я ошеломленно просматриваю папин код. Я думала, что найду здесь план по расшифровке или какой-то ключ, который поможет восстановить исходный код, скрытый в теле Коула, но обнаруживаю алгоритм, которому не нужна панель для работы. Он напрямую воздействует на синтетическую ДНК вакцины – ленты белков, которые плавают в крови Коула.

Я никогда не видела ничего подобного. Наниты, запускающие алгоритмы гентеха, предназначены для создания нитей ДНК, которые связаны в сложные узлы, словно клубки веревки. И эти узлы устроены подобным образом. В нужный момент они раскручиваются и обтекают определенные участки ДНК. Мы могли бы взять образец крови Коула и найти в нем такой узел, который создан вакциной, но вряд ли нам бы удалось распутать или секвенировать его. Он слишком маленький, слишком неустойчивый, слишком непредсказуемый. И расчеты могли бы занять целые годы.

Но это код сделает все за нас.

Он с помощью клон-бокса извлечет вакцину из руки Коула, создав копию зашифрованного кода, как делает панель при резервном копировании. Конечно, эта процедура сама по себе бесполезна, но алгоритм дальше разветвляется на что-то новое, на множество уравнений, которые вспыхивают в моей голове, пока до меня не доходит их смысл.

Это прекрасно и ужасно одновременно. Это, несомненно, папин шедевр. Он использует мою ДНК как ключ к вакцине, а мое тело как дешифровщик. Все, что нам нужно – подключить меня к клон-боксу с кровью Коула, а затем запустить эту программу. Вакцина просочится через мои клетки и раскроется лепесток за лепестком словно цветок.

Теперь понятно, почему папа говорил: «Катарина сможет расшифровать вакцину».

– Ключ – это я, – выдыхаю я.

– Ты права. – Дакс бледнеет. – Дело в тебе. Ты ключ ко всему.

Продолжая смотреть на экран, я киваю и чувствую, как зрение вновь теряет точность. Мышцы слабеют, и мне нужно прилечь. Нужно вызвать врача, чтобы он перевязал мне руку. И у нас еще десятки важных дел, но я не могу перестать смотреть на бесконечные строки кода, которые папа оставил для меня.

Я никогда не видела ничего подобного. Если в алгоритме нет ошибок, то пароль для расшифровки вакцины – ее собственная синтетическая ДНК. И нам нужно лишь распутать узел. Этот код вытащит вакцину из клон-бокса и поместит ее в каждую клеточку моего тела. Он воспользуется моей ДНК, чтобы распутать клубок спиралей вакцины, но для этого не хватит небольшого образца крови. Процесс должен происходить в коже, мышцах, крови, нейронах и всем остальном, что работает в унисон. Каждая клеточка моего тела – часть большого ключа. И с помощью этих кусочков код начнет расплетать узел, пока не распутает его полностью и не расшифрует вакцину.

И тогда мы сможем бесплатно отправить ее всем людям. Они вновь смогут жить без страха. Выйдут из бункеров и восстановят мир.

Вот только я уже не увижу этого.

От осознания этого я резко выдыхаю. В этом алгоритме слишком много элементов. Он не просто воспользуется моими клетками для расшифровки вакцины, он разорвет их на части и искромсает ДНК. Через несколько минут после запуска кода мое тело распадется на куски.

Вакцина будет расшифрована, но этот алгоритм убьет меня. В глазах темнеет. Я тру их и чувствую, как что-то теплое стекает по моей руке. Это кровь все еще струится из разреза, который я сделала, чтобы вытащить панель. Она шла все это время. Мое кровяное давление упало, и мне теперь трудно даже держать глаза открытыми.

Надо заставить Дакса перевязать мне руку. Мне следовало поставить капельницу, вместо того чтобы погружаться в секреты, спрятанные в моей руке. Но теперь уже слишком поздно. Мир кружится вокруг. Пол открывает свои объятия и поглощает меня.

– Дакс, – выдыхаю я.

Но он не слышит меня. А вместо этого кодирует, расхаживая по комнате с остекленевшим взглядом. Он разбирается в том, что алгоритм сделает со мной и, уверена, обязательно расскажет мне об этом, как только поймет сам, но мне нужна его помощь сейчас, пока я не потеряла сознание.

– Дакс… – вновь зову я, но он даже не моргает.

Растянувшись на полу, я пытаюсь справиться с головокружением. Дакс либо не слышит меня, либо слишком сосредоточен на коде, чтобы беспокоиться о чем-либо еще. И есть только один человек, который может мне помочь.

Остается молиться, чтобы он находился достаточно близко и смог быстро добраться до меня.

– Коул! – кричу я изо всех, собранных по крупицам, сил.

Холод ползет по коже, зубы начинают стучать. Я пытаюсь опереться на здоровую руку, но она просто скользит по крови, образовавшей лужу на полу.

Голова запрокидывается. В глазах темнеет. Но тут со свистом распахивается дверь.

– Крик! – кричит Коул. – Черт возьми, она сейчас впадет в шок!

Сильные руки поднимают меня с пола, прижимают к теплой груди.

– Я здесь, – опуская меня на кровать, шепчет Коул.

Я с трудом открываю глаза. Дакс стоит за спиной Коула и с ужасом смотрит на меня.

– Черт, – шепчет он. – Черт возьми, прости меня. Я ничего не заметил…

– Какого черта тут происходит? – спрашивает Коул, хватая аптечку.

– Вот, возьми, – говорит Дакс и достает пузырек из кармана.

Он наполнен блестящей серебристой жидкостью – быстро исцеляющая сыворотка с нанитами, которым не нужна панель, чтобы заработать. Они не совместимы с гипергенезом, но сейчас это не имеет значения.

Больше ничего не имеет значения. Я всего лишь шахматная фигура в папиной партии.

– Она не может воспользоваться этим, – говорит Коул. – Ты что, совсем с ума сошел?

– Нет. Все в порядке, – отвечает Дакс, открывает пузырек и прижимает его к моей шее.

Коул ошеломленно смотрит, как наниты проникают в меня. Они впитываются в кожу и расползаются по груди, царапая мои вены, словно осколки льда.

Когда они добираются до сердца, это ощущается словно удар. Ритм сбивается, а тело выгибается на кровати, когда наниты взрываются внутри меня и проникают в клетки.

– Почему ее тело приняло сыворотку? – уставившись на меня, спрашивает Коул. – Крик, что вы только что сделали?

– Я исцелил ее, – говорит Дакс. – У нее нет гипергенеза. Лаклан написал алгоритм, который имитировал это заболевание. С ней все будет хорошо, но нам нужно продолжить работу. Она и есть ключ. Мы нашли на ее панели алгоритм, которым можно расшифровать вакцину. Мне нужно взять образцы крови и провести тесты, чтобы выяснить, как все будет происходить.

– Нет, – взмахнув рукой, возражает Коул. – Мы не будем ничего делать прямо сейчас. Катарине нужно отдохнуть.

– А как же вакцина? – спрашивает Дакс. – Мы должны уехать отсюда через несколько часов.

– Это подождет до утра.

– Вы не понимаете… – начинает Дакс.

Коул поворачивает к нему голову, хотя его тело остается неподвижным. Но напряженным, словно стальная пружина. Словно клинок, извлеченный из ножен.

– Это вы не понимаете, – рычит он, и даже воздух вокруг него начинает пульсировать от ярости. – Она чуть не умерла прямо у ваших ног, а вы этого даже не заметили. Вы говорите, что она ключ к вакцине, и говорите о плане, словно это часть чего-то, чего-то высокоинтеллектуального. Но это не так. Она и есть план, и Лаклан отправил меня защитить ее. Моя задача – убедиться, что она не пострадает, и я намерен это сделать. Поэтому сейчас она будет отдыхать, а вы уйдете.

Дакс свирепо смотрит на Коула.

– Вы не можете указывать мне, что делать.

– Не могу, – соглашается Коул, но в его голове слышится злость. – Но если вы не уберетесь отсюда, то я сверну вам шею только за то, что она истекала тут кровью.

Пару мгновений они сверлят друг друга взглядами, а воздух вокруг гудит от ярости, и Дакс холодно и решительно смотрит на меня. Он резко кивает, одаривает Коула презрительной усмешкой и, развернувшись на каблуках, выходит из комнаты.

Еще минуту Коул стоит, сжимая и разжимая кулаки, а затем поворачивается ко мне и опускается на колени возле кровати.

– Ты в порядке?

Я качаю головой, но у меня нет сил, чтобы перечислять все, что со мной не в порядке.

– Я устала, – наконец выдавливаю я.

Он укрывает меня одеялом.

– Тогда спи, Кэт. Теперь ты в безопасности. Я никуда не уйду.

Глава 24

Через несколько часов обрывочных сновидений и дремоты я оказываюсь дома, посреди хижины. Здесь холодно, но я вся вспотела. Не понимаю, день или ночь сейчас, но знаю, что папа должен быть где-то тут.

– Привет, принцесса.

Дакс хватает меня за руку и поворачивает к себе. Его волосы то становятся длинными, то короткими, а лицо то молодым, то старым.

– Разве ты не рада меня видеть? – Он убирает волосы с моего лица. – Почему ты не рада меня видеть, принцесса?

– Не знаю.

– У тебя кровь, – говорит он, отдергивая руку и рассматривая ее на свету.

На его коже разводы крови, но она с каждой секундой делится на все меньшие и меньшие капли, которые напоминают росу на листе.

– Наниты, – бормочет он, глядя на руку, которая уже выглядит так, будто ее обволакивает алый туман. – Я всегда знал, что с тобой что-то не так.

Я прижимаю ладонь к лицу там, где он коснулся меня, и чувствую порез, который уже растянулся до самой шеи.

– П-прости, – бормочу я и отступаю назад. – Мне нужно идти.

Он ничего не говорит в ответ, лишь смотрит с отвращением, которое с легкостью угадывается на его лице.

Я разворачиваюсь и бегу. Мне нужно найти папу. Если сейчас начнется реакция гипергенеза, то она распространится по моей спине. Если мне не помогут, то я истеку кровью, как мама.

Но это не так.

Я резко останавливаюсь. У меня нет гипергенеза – оказалось, что это просто алгоритм, записанный на мою панель. Так почему моя кожа лопается?

Я оглядываюсь по сторонам и понимаю, что стою перед дверью в папину комнату. Я понимаю, что мне нужно ее открыть, но тело сковывает страх. Что-то скрывается за ней. Что-то, с чем я еще не готова столкнуться. Что-то мрачное и важное, воскресшее, словно давно забытое воспоминание.

Закрыв глаза, я делаю глубокий вдох и распахиваю дверь.

Папы здесь нет. Одна стена в комнате разрушена, а книги и полки покрывают засохшие ручейки розовой пены. Увидев меня сквозь проем, стая странствующих голубей резко меняет направление и мчится ко мне. У них черные глаза. Их крылья словно объяты пламенем. С криками они залетают в комнату и набрасываются на меня.

Я просыпаюсь с бешено колотящимся сердцем и начинаю озираться по сторонам. Бетонные стены. Койка надо мной.

Это был всего лишь сон.

Я в «Хоумстэйке», в маленькой комнатке глубоко под землей, и моя изрезанная рука болит. Запястье обмотано бинтом. Видимо, Коул перевязал рану, пока я спала. Я медленно поворачиваюсь на бок и осматриваюсь.

В комнате темно, но тусклая лампа на потолке освещает матрас на полу. Моей панели не видно, на полу ни капли крови, а папки с «Проектом Заратустра» и мой генкит аккуратно сложены в углу. Коул тихо лежит на кровати, но я вижу, как отражается лампа в его глазах, а значит, он проснулся.

И наблюдает за мной.

Словно во сне я слезаю с кровати и ползу до него. Я не знаю, зачем это делаю и чего хочу от него в данный момент. Но понимаю, мне что-то нужно. И это «что-то» – Коул.

Наши взгляды встречаются. Его руки лежат поверх одеяла, а на груди несколько шрамов сверкают в приглушенном свете. Я открываю рот, но и сама не знаю, что собираюсь сказать. Не знаю, почему посреди ночи стою над ним.

Но затем он откидывает одеяло, словно давно ждал меня, словно то, что я пришла к нему, обычное дело. Я падаю на матрас, и он прижимает меня к себе, даря тепло и чувство безопасности.

Я сворачиваюсь калачиком у него на груди и проваливаюсь в сон. На этот раз без сновидений.

Глава 25

Я вновь просыпаюсь рядом с Коулом, но на этот раз не чувствую никакой неловкости, поэтому не сажусь и не прячу взгляд. Он перекатывается на спину, я поступаю так же, и это кажется совершенно нормальным. Совершенно естественным.

Не знаю, что происходит между нами. Может, это романтика, а может, просто духовная связь между двумя людьми, которые проходят через что-то подобное вместе. Нас словно гравитация притягивает друг другу, чтобы мы оказались как можно ближе. Но при этом меня не покидает чувство, будто мы всегда были так близки.

– Так у тебя нет гипергенеза? – спрашивает он.

– Нет. Ну, думаю, он у меня был когда-то. Но сейчас нет.

– И как это произошло?

– Я и сама не знаю. – Я поднимаю руку и медленно вращаю ею. Сейчас она кажется легче из-за того, что в ней нет панели. – Это не генетическое заболевание, но, видимо, папа смог найти лечение. Наверное, он сделал это после смерти мамы. Попытался спасти меня от подобной участи.

– И ничего не сказал тебе?

Я опускаю руку.

– Нет. Он скрыл это от меня и от «Картакса». Дакс считает, что именно поэтому он просил меня держаться подальше от бункеров.

Уставившись в потолок, Коул чешет грудь.

– Полнейшая неразбериха.

– И не говори. Все это время у меня могла быть настоящая панель.

Он смотрит на меня:

– Но ты же можешь сейчас получить новый зародыш и установить обычные модули, да? Это не навредит тебе?

– Думаю, да. Но мне не нужно этого делать. Оказывается, у меня в позвоночнике хранится резервная копия, поэтому новая панель уже растет в моем теле.

Коул садится, поднимает футболку и натягивает ее.

– Если новая панель уже растет, то тебе понадобится много калорий. Думаю, самое время сбегать в кафетерий и принести нам завтрак. Как думаешь?

Я тоже сажусь и стягиваю свои спутавшиеся за ночь волосы в хвост.

– А что у них есть?

– Омлет, бобы, рисовая каша, тосты, вафли, буритто…

– У них есть вафли?

Коул улыбается и поднимается на ноги:

– Заказ принят. Бегу за двумя порциями вафель. Скоро вернусь.

Он обувает ботинки, а затем, улыбнувшись мне напоследок и дождавшись ответной улыбки, выскальзывает за воздухонепроницаемые двери. Я встаю с матраса и иду в ванную, но замираю, когда краем глаза замечаю свое отражение в зеркале.

Исцеляющие наниты трудились всю ночь, и они не только зарастили порез на руке. На коже все еще видны шрамы, но она уже не такая тусклая. Губы стали гладкими, а не потрескавшимися, и темные синяки под глазами почти исчезли. Через несколько дней, когда моя панель вновь вырастет, я буду выглядеть так же хорошо, как и все остальные в этом бункере. Молодой, здоровой, чистой. От двух лет страданий и ужасов не останется и следа. Словно я стану совершенно другим человеком.

Только этого не произойдет.

Ночью я решилась сделать расшифровку вакцины. Наверное, в глубине души я понимала, что соглашусь на это, еще когда читала код. Конечно, я еще не смирилась с этой мыслью и уж точно не готова к этому, но мир не может ждать, пока «Картакс» взломает вакцину. Люди умирают каждый день. Вирус развивается. И это единственный способ спасти человечество от кошмара.

Дверь в комнату открывается. Я поворачиваюсь и вижу Дакса, который хмуро смотрит на матрас на полу. Скорее всего, его модули могут распознавать тепловые сигнатуры. Он узнает, что я спала с Коулом на одной кровати. От этой мысли у меня сводит желудок.

– Принцесса, – говорит он с нечитаемым выражением лица. – Как твоя рука?

Я выхожу из ванной.

– Ну… довольно неплохо.

– Хорошо. – Он осматривает комнату, и его взгляд останавливается на моей панели, которая сейчас выглядит как застывшее месиво из проводов. – Я разобрался в большей части того алгоритма. Но не уверен, правильно ли все понял…

– Он убьет меня.

Дакс сглатывает и встречается со мной взглядом. Его рыжие волосы всклокочены, а изумрудные глаза налиты кровью. Вероятно, он всю ночь разбирался в коде, пытаясь понять, что тот сделает со мной. Я поняла это, как только увидела алгоритм, но не смотрела на это с позиции Дакса. Ведь именно ему придется подготавливать оборудование, подключать меня к нему и запускать код.

Именно эту задачу поставил перед ним папа: убить меня.

– Мы найдем другой способ, – говорит Дакс, и в его голосе слышится напряжение. – Твой отец оставил алгоритм на крайний случай, но это не означает, что мы должны его использовать.

– Конечно, должны. Мы не можем больше ждать. Вирус развивается.

Сгорбив плечи, он опускает взгляд в пол.

– Должен быть другой способ. Я не понимаю, почему он использовал тебя? Почему не кого-то другого? Миллионы людей были бы счастливы умереть за это.

Я тоже опускаю взгляд. Этот вопрос крутится в голове с тех пор, как я увидела код. Как папа мог поручить это мне? Почему он приговорил меня к смерти?

Он вообще любил меня?

Не думаю, что когда-нибудь узнаю ответы. Хоть мы и жили вместе, но я никогда не чувствовала себя важной частью его жизни. Он защищал меня и заботился обо мне, но при этом мог потеряться в работе на несколько дней, забывая о еде, походах в туалет и сне. Он почти не разговаривал со мной, а если это и происходило, то смотрел сквозь меня, словно в это время все еще размышлял над головоломками гентеха, которые считал интереснее, чем лицо дочери. Работа яркой звездой освещала его жизнь, а я была лишь маленькой планетой, на которую он обращал внимание лишь во время редких затмений.

Но иногда я становилась не только его дочерью, но и партнером. И тогда мы сидели бок о бок в подвале и вместе работали над алгоритмами. Поэтому я знала его коды лучше, чем что-либо еще, и понимала, что они для него значат.

И вот почему я решилась на расшифровку.

– На эту вакцину папа потратил всю свою жизнь, – говорю я. – И доверить ее расшифровку он мог только мне. Это не наказание, Дакс. А большая честь. Он выбрал меня, потому что знал – я пойму, что поставлено на карту. Пойму, что эта вакцина стоит дороже, чем моя жизнь.

Дакс проводит рукой по волосам и сгребает их в кулак. И на какое-то мгновение мне кажется, что он стал выглядеть моложе, тем же мальчиком, которого я знала до чумы.

– Принцесса, – начинает Дакс, но его голос срывается, и он закрывает рот рукой.

Я подхожу ближе и обнимаю его.

Он прижимает меня к себе. Его тело дрожит, как это было, когда он вышел из «Комокса». От него пахнет мылом и дезинфицирующим средством. Этот запах возрождает воспоминания о том, как мы кодировали в подвале и как я влюбилась в парня, появившегося на нашем пороге. Как мы спорили из-за алгоритмов и как плавали в озере. Слушали, как папа по вечерам читал нам стихи.

Дакс стискивает меня в объятиях и прижимает лицо к моим волосам.

– Ты уверена? – шепчет он. – Ты не должна этого делать. Я могу стереть этот алгоритм. Мы можем сказать всем, что инструкции пропали, когда мы вырезали панель.

Я застываю.

– Нет, – говорю я и отступаю назад. – Мы не можем этого сделать. Вирус развивается…

– Забудь про вирус. Мы останемся в бункере. – Он хватает меня за плечи. – И сами разработаем вакцину. Не нужно отправляться на казнь только потому, что Лаклан оставил тебе этот код.

Слова Дакса – полнейшее безумие. Мы не можем просто спрятаться от проблемы такого масштаба, – но его пристальный взгляд вновь пробуждает все мои сомнения по поводу папиного плана. Я бросаю взгляд на папки с «Проектом Заратустра», аккуратно сложенные на полу. Я верю в папин алгоритм, но все еще не могу смириться с мыслью, что вручаю свою жизнь человеку, который вскрывал детей.

Но у него всегда были на это веские причины. Коул сказал, что доверяет папе больше, чем кому-либо другому на планете, даже после того, через что тот заставил его пройти. Папа был сложным человеком, но его трудно назвать нерациональным. Он бы не написал такой алгоритм, если бы у него был другой выход.

– Нет, Дакс, – говорю я, стараясь не повышать голос. – У нас нет столько времени, поэтому мы расшифруем вакцину. Мы можем сделать это уже сегодня вечером, если достанем клонбокс, выберемся отсюда и доедем до лаборатории.

Его изумрудные глаза пылают, но я вижу, что он постепенно сдается. Он так же хорошо, как и я, понимает, что нам от этого не уйти. Наконец его плечи опускаются, и он начинает расхаживать по комнате.

– Я всегда думал, что мы однажды поженимся, – бормочет он. – Ну, после того, как все это закончится.

– Дакс…

– Просто мне казалось, что так и должно быть. Мы бы жили и кодировали вместе, но… этого не случится.

Он вновь бросает взгляд на матрас Коула.

– Это не то, о чем ты подумал, – говорю я, хотя, если честно, даже не знаю, о чем он подумал и что происходит между нами с Коулом. – Я была потрясена…

Он отмахнулся:

– Тебе не нужно ничего объяснять. Мне следовало разобраться в коде быстрее. Следовало понять все сразу.

– Он написан в четверичной системе.

– Да. – Дакс грустно улыбается мне. – Вы с твоим отцом, наверное, единственные, кто может читать его с такой легкостью.

Я пристально вглядываюсь в его глаза. В них печаль, отчего в стене, которой я отгородила свой страх, появляется трещина. Будь в его взгляде отчаяние или ярость, мне было бы лучше. Но сейчас он выглядит так, словно оплакивает меня.

Через день я покину этот мир, а он всю жизнь проведет с осознанием того, что именно он меня убил. И моя смерть не будет быстрой и безболезненной. Я постаралась задвинуть мысли об этом этапе расшифровки вакцины в дальний угол, но при виде горя, исказившего лицо Дакса, они нашли оттуда лазейку. И с каждой секундой трещина становится все больше и больше, пока не превращается в пропасть. И вот я уже балансирую на ее краю, чувствуя, что вот-вот упаду.

Я умру. И нет никакого другого исхода. Мое тело распадется на куски, и смерть неизбежна, но я все еще не готова к этому. Если бы я верила в загробную жизнь, то могла бы ухватиться за эту веру как за соломинку, но, думаю, все, что меня ждет, это холодная, бесконечная тьма.

Глаза Дакса сужаются от беспокойства. Я медленно вдыхаю и задерживаю дыхание, чтобы взять себя в руки. Страх сжимается внутри, уменьшается в размерах, подчиняется моей воле.

И только после этого я выдыхаю.

– Просто скажи мне, что нужно сделать.

Все так же сузив глаза, Дакс несколько мгновений смотрит на меня, а затем осматривает комнату.

– Упакуй вещи. Я достану клонбокс, а затем взломаю систему безопасности, чтобы вытащить нас отсюда. Когда я сделаю это, вам с лейтенантом Франклином нужно будет подняться в гараж, где вас будет ждать джип. А мы с Леобеном возьмем еще один. – Его взгляд вновь возвращается к матрасу Коула. – Ты не можешь рассказать ему об алгоритме, принцесса.

– Коулу?

Дакс кивает:

– Он тайный агент, которому поручили твою защиту. Я даже предположить не могу, как он отреагирует на это сообщение. Он может спокойно воспринять его, а может увезти тебя куда-нибудь и спрятать, чтобы не допустить расшифровки вакцины. Мы не можем так рисковать.

Я закрываю глаза. Мысль о лжи Коулу терзает меня. Он заслуживает знать правду, и мне не хочется обманывать его, но Дакс прав. Неизвестно, как его защитные алгоритмы среагируют на известие о моей предстоящей смерти.

Коул может взбеситься и попытаться защитить меня. Может потерять контроль во время расшифровки.

Может по неосторожности уничтожить все шансы на появление вакцины.

– Хорошо, – соглашаюсь я. – Не буду ничего ему говорить. Через сколько мы сможем уехать?

– В течение часа я подготовлю все необходимое. – Он подходит к двери. Она отодвигается, но Дакс замирает в дверном проеме, положив одну руку на раму. – Ты готова к этому?

Я обхватываю себя руками.

– Ты считаешь меня сумасшедшей из-за того, что я согласилась на это?

Он смотрит на меня сверху вниз, и черты его лица смягчаются.

– Нет, принцесса. Ты вовсе не сумасшедшая. Думаю, ты невероятно храбрая.

Храбрая. Это слово придает сил. Я еще несколько раз мысленно повторяю его, окончательно загоняя страх в дальний угол. Может, папа выбрал меня для этой миссии, потому что знал, что я, как послушная девочка, стану придерживаться плана. Встречусь с этим лицом к лицу.

Потому что я сильная. Потому что сражаюсь до конца. Потому что не боюсь поступить правильно.

Папа доверил эту миссию мне, потому что я храбрая.

– Хорошо, – говорю я. И мой голос звучит уверенно и твердо. – Давай как можно скорее взломаем систему безопасности.

Пристально смотря мне в глаза, Дакс кивает, а затем разворачивается и выходит из комнаты.

К тому времени, как Коул возвращается с подносом, на котором стоят тарелки с вафлями, я уже упаковала наши чемоданы и принялась расхаживать из угла в угол, нервно кусая ногти. Эта привычка появилась у меня несколько дней назад, хотя я раньше никогда так не делала. Должно быть, так на меня влияет стресс.

Генкит надежно спрятан в моем рюкзаке вместе с папками «Проекта Заратустра», а моя окровавленная голубая одежда «Хоумстэйка» лежит в куче у кровати. Я снова надела майку и брюки карго, которые мне дал Коул, а волосы стянула в хвост. И меня не отпускает мысль, что это последняя одежда, которую я надела.

– Кэт, – окликает меня Коул, ставя поднос. – Ты в порядке? Крик связался со мной и сказал, что мы скоро уезжаем. Что происходит?

– Он забирает клонбокс и запускает взлом системы защиты. А мы отправляемся в лабораторию.

Коул стискивает челюсть. И меня охватывает нехорошее предчувствие.

– Что? – спрашиваю я. – Что не так с планом?

Коул смотрит мне прямо в глаза, но не говорит ни слова. Я начинаю прокручивать в мыслях все возможные варианты и вспоминаю события вчерашнего утра. Когда Дакс рассказал, что мы воспользуемся взломом, то Леобен упомянул, что этот алгоритм написала Цзюнь Бэй…

Девушка, которую он считал ответственной за взлом лаборатории, убивший папу. Девушка, которая ударила медсестру ножницами.

– О, – еле слышно выдыхаю я. – Я забыла. Код взлома написала Цзюнь Бэй.

Он кивает:

– Это компьютерный вирус. Он запускает симуляцию, которая создает впечатление, что на бункер совершена кибератака. Полагаю, так оно и будет. Код заразит все системы, и какое-то время будет твориться хаос. Именно так Цзюнь Бэй сбежала из лаборатории.

Хаос? Мой живот сжимается. Мне не много известно о Цзюнь Бэй, но все, что я слышала, звучало ужасно. Хотя, полагаю, все вполне объяснимо. Мне даже сложно представить, какие ужасы пережили дети в «Проекте Заратустра». Если она и опасна, то, вероятно, это папа сделал ее такой. Правда, идея воспользоваться ее кодом, чтобы выбраться из «Хоумстэйка», все еще пугает меня до дрожи.

– Коул, эта симуляция… Никто же не пострадает?

Он открывает рот, чтобы ответить, но тут в потолке начинают мигать огни и раздается сигнал тревоги. А затем механический голос начинает повторять инструкции: «Предупреждение. Запущен процесс изоляции. Вернитесь в свои комнаты».

Глаза Коула стекленеют.

– Крик забрал клонбокс и только что запустил взлом системы безопасности. На них с Леобеном напали охранники, но уже все в порядке. Они выбираются на парковку. Нам тоже пора уходить.

Он надевает свой рюкзак, а затем поднимает мой, чтобы помочь мне. Натянув лямки, я нервно поправляю его на спине.

– Ты не ответил мне, Коул. Кто-то может пострадать?

Он тут же расплывается в фальшивой улыбке:

– Конечно же, они этого не допустят.

Глава 26

Коул спешит по коридору, заполненному мирными жителями, которые торопятся в свои комнаты.

– Мы идем к лифтам, – кричит он, расталкивая людей. – Я уже наметил нам маршрут. Старайся не отставать.

Я почти бегу за ним, сжимая ремни рюкзака, отчего перевязанная рука ноет. Но именно она помогает мне сконцентрироваться на происходящем. Ориентируясь по карте в его VR, которую я не вижу, Коул ведет меня по многочисленным коридорам, и кажется, что они никогда не закончатся. Во всех квартирах открыты двери, и можно увидеть, что творится в крошечных комнатах. Во многих из них на кроватях лежат одеяла ручной работы, а где-то я даже видела собаку в небольшой конуре. И везде находятся семьи. Люди прижимаются друг к другу и с остекленевшими глазами ожидают дальнейших инструкций и подтверждения, что они в безопасности.

Но я не уверена, что это так. После улыбки Коула меня не покидает страх. Я ничего не знаю об алгоритме взлома, который запустил Дакс. Может, он и безобидный, но судя по тому, что я слышала о Цзюнь Бэй, ее вряд ли волновала безопасность.

А мне бы не хотелось, чтобы люди пострадали из-за того, что нам нужно выбраться отсюда.

– Почти пришли! – кричит Коул, наконец сворачивая в коридор, который я узнаю.

В дальнем конце виднеется искусственный солнечный свет и зелень. Теперь, когда большинство жителей уже вернулись в свои комнаты и нам никто не мешает, Коул устремляется вперед. Мимо нас проходит мальчик и, остановившись у одной из дверей, бросает на меня жалобный взгляд. Он пытается ее закрыть, но она не поддается.

И тут я осознаю, что все двери открыты.

Видимо, запущенный процесс изоляции разблокировал все замки, чтобы люди могли вернуться в свои комнаты. Но это очень странно. Эти герметичные двери предназначены для спасения людей. И сделать они это могут, только если их закрыть, верно?

– Еще два квартала, – предупреждает Коул.

Я ускоряюсь, чтобы не отставать от него, продолжая нервно оглядываться на двери. Они все еще открыты, но теперь все больше людей пытается их закрыть, перекрикиваясь друг с другом. Скорее всего, у них проходили учения по изоляции, поэтому они и не понимают, почему к этому моменту все еще не заперты в комнатах.

Должно быть, эта задержка связана с алгоритмом взлома. И в любую минуту система безопасности, конечно же, устранит эту ошибку.

Мы выбегаем из здания на опустевшую улицу. Столы и стулья валяются у кафе, а еда размазана по булыжникам. Их уронили и растоптали люди, спешащие в свои комнаты. Коул хватает меня за руку и ведет вниз по улице мимо оздоровительного центра, откуда выходят люди в спортивных костюмах.

– Уступите дорогу! – кричит им Коул.

Мы добираемся до большой комнаты, через которую я проходила с Леобеном, когда впервые попала сюда. В одной из стен виднеются лифты, а перед ними толпятся люди, ожидая возможности вернуться на свои этажи. Видимо, Коул посылает им какое-то сообщение на панели, потому что они мгновенно расступаются при виде нас.

– Это учения? – кричит кто-то.

– Пожалуйста, сохраняйте спокойствие, сэр. – Коул заводит меня в пустой лифт. Он прижимает запястье к панели на стене, и двери начинают медленно съезжаться.

– Но моя дверь не закрывается, сэр! Там что… – начинает возмущаться женщина, но мы не слышим ее слов, потому что лифт начинает подниматься.

Я поворачиваюсь к Коулу:

– Двери в комнаты не закрывались.

– Эти этажи подключены к резервной системе. И тут как минимум дюжина уровней герметичной безопасности.

– И сколько из них мы повредим, чтобы выйти?

– Все будет хорошо, Кэт. Мы выберемся отсюда через несколько минут, и тогда все закончится.

Я поднимаю руку и начинаю грызть ноготь на большом пальце. Но я беспокоюсь не за нас с Коулом. В «Хоумстэйке» находится восемьдесят тысяч жителей, у которых нет иммунитета. Система воздушных шлюзов – это единственное, что защищает людей от гидры, и меня не покидает ощущение, что код Цзюнь Бэй сбил какие-то настройки.

Лифт вздрагивает и останавливается. Двери распахиваются, а затем нас окутывает теплый влажный воздух. Женщина с маленьким ребенком спешит к нам с этажа, заполненного аквапонными[23] системами. В огромном помещении рядами выстроены стеклянные резервуары с крошечными радужными рыбками, а над ними возвышаются полки с различными растениями.

– Мэм, вам нужно… – начинает Коул, а затем чертыхается, когда двери закрываются за ними.

Женщина снимает пару резиновых перчаток и вытирает лоб.

– Какие-то проблемы, сэр?

– Я зарезервировал этот лифт.

– О, – выдыхает она. – Извините, я не знала. Мы были в теплицах. Сын помогал мне ухаживать за помидорами.

– Это не ваша вина, – бормочет Коул. – Лифт не должен был здесь останавливаться.

Я бросаю на него обеспокоенный взгляд. Похоже, в нашем плане образовались дыры. Сначала двери в жилых корпусах не закрылись, теперь лифт заглючил.

– Куда мы направляемся? – спрашивает она, поняв, что мы продолжаем подниматься. – Мы же находились на самом верхнем этаже. Почему мы не останавливаемся?

Коул не отвечает.

– Что происходит? – Голос женщины становится пронзительней оттого, что мы поднимаемся за пределы жилых этажей. – Мы не можем подниматься на поверхность, это небезопасно. Эти лифты не должны подниматься так высоко.

– Они делают это в чрезвычайных ситуациях, мэм.

Женщина крепко прижимает к себе сына и отступает в угол. Я бросаю на Коула вопросительный взгляд, но он лишь качает головой. Спустя целую вечность или примерно этажей тридцать двери наконец-то открываются на подземной парковке. На полу и на стенах нарисованы красные диагональные полосы и предупреждения, что на этот этаж поступает неочищенный воздух. Лифт от остальной части этажа отделяет огромный воздушный шлюз «Мойка и обдув» с огромными круглыми дверями космического класса.

Но они открыты.

Свет везде выключен, воздушный шлюз открыт с обеих сторон, отчего порыв холодного ветра беспрепятственно долетает до лифта. В дальнем углу пандуса виднеются открытые ворота и рампа для выезда на поверхность. Крича от ужаса, женщина закрывает рукой рот сыну.

Они впервые за долгое время почувствовали порыв настоящего ветра.

– Какого черта? – Я хватаю Коула за руку и смотрю сквозь открытые двери «Мойки и обдува» на парковку. – Почему шлюз открыт? Этот лифт спускается прямо на жилые этажи.

– Нам ничего не угрожает, – говорит Коул и указывает на зеленый индикатор на стене. – Воздух чистый.

– Но шлюз открыт! А здесь живет восемьдесят тысяч человек, Коул. И я бы не сказала, что они в безопасности.

Женщина кивает, ее лицо побледнело.

– Мы не можем спуститься вниз, сэр. Это нарушение протокола. Нас нужно отправить в карантин.

Вздохнув, Коул зажимает переносицу. Затем открывает панель лифта и указывает на красную светящуюся кнопку.

– Нажмите ее, как только мы выйдем, и вы попадете в безопасную зону.

– На нас напали? – спрашивает женщина. – Моя семья не пострадает?

Стиснув челюсти, Коул вытаскивает меня из лифта.

– Просто сохраняйте спокойствие. Уверен, все будет хорошо.

Он нажимает на кнопку на стене, и лифт закрывается, увозя женщину с сыном вниз.

Я пробегаю сквозь коридор «Мойки и обдува» и, оказавшись на парковке, начинаю осматриваться по сторонам. И не веря своим глазам, прикрываю рот ладонью.

Наш шлюз оказался не единственным. Я вижу еще штук двенадцать, которые так же ведут к лифтам, спускающимся на жилые этажи. Видимо, все предохранители отключились. Весь бункер под угрозой. И сейчас под землей восемьдесят тысяч человек все еще пытаются закрыть двери в свои комнаты.

Но они не могут этого сделать. Код взлома, который Дакс запустил, чтобы вытащить нас отсюда, снес все системы безопасности «Хоумстэйка».

– Жди здесь, – говорит Коул. – А я пока найду джип. Леобен и Дакс уже уехали с клон-боксом. Договорились?

– Нет, – поворачиваясь к нему, выплевываю я.

– Все шлюзы в бункере открылись, да? Так вот каков был план побега Цзюнь Бэй? Она открыла все двери, чтобы побыстрее выбраться с базы. Коул, вокруг забора десятки зараженных на второй стадии, и где гарантия, что одно из облаков не долетит сюда?

– Почему ты злишься на меня? – срывается он. – Это же ты хотела сюда отправиться, помнишь? А я предлагал держаться от этого места подальше. Именно ты согласилась на этот план!

Я чувствую, как начинают гореть щеки. Он прав. Именно я приняла это решение. Я решила отправиться сюда и забрать клонбокс, вместо того, чтобы попытаться найти его на поверхности. И именно эта мысль подстегивает меня сделать что-нибудь, чтобы остановить это. Что-нибудь, что поможет обезопасить этих людей.

Я скидываю рюкзак и достаю свой генкит.

– Я остановлю код.

Коул качает головой:

– Кэт, этим людям ничего не угрожает. Вокруг «Хоумстэйка» безопасная зона в полтора километра.

– Но этого уже недостаточно. Вирус развивается, и облака становятся больше. Если кто-то из тех людей у забора взорвется, пока воздушные шлюзы открыты, то вирус может проникнуть внутрь и его уже ничто не остановит. Мне нужно остановить взлом.

Я опускаю генкит на бетонный пол и вытаскиваю антенну для беспроводного соединения. В одном из вирусов, которые я писала для взлома систем «Картакса», должен быть код для принудительного закрытия дверей. Генкит загружается и автоматически подключается к сети «Хоумстэйка», а на экране высвечивается окно для входа в систему. В графах все еще сохранились данные Дакса, которые он использовал, когда сканировал мою панель. И это намного облегчает мою задачу.

– Кэт, у нас нет на это времени. Нам нужно выбираться отсюда.

– Так иди и найди нам джип, – не отрывая глаз от экрана генкита, говорю я, а затем захожу в систему безопасности «Хоумстэйка».

– Хорошо, – издав разочарованный стон, соглашается Коул. – У тебя есть две минуты, а потом я вытащу тебя отсюда, пока здесь не появились охранники.

– Отлично, – говорю я. – Мне не понадобится много времени.

Он скидывает рюкзак и бежит через парковку к ряду сверкающих машин. Мои пальцы тарабанят по клавиатуре, пока я ковыряюсь в системе безопасности «Хоумстэйка». Пароль Дакса словно волшебная палочка. У него высший уровень доступа, и я с легкостью попадаю на каждый сервер, в каждую базу данных. Вентилятор генкита гудит от натуги, когда я добираюсь до систем шлюза и загружаю список аварийных протоколов. На экране высвечивается с десяток различных предохранительных кодов, которые должны закрывать воздушные шлюзы. Я выбираю самый простой и запускаю его. Если меня не подводит интуиция, то шлюзы сконструированы так, что их трудно открыть, но закрыть проще простого.

Почти.

Введя несколько команд, я понимаю, что мне что-то мешает. Скорее всего, это алгоритм взлома Цзюнь Бэй. И это точно вирус. Самый сложный вредоносный код, который я когда-либо видела. Видимо, Дакс долго обдумывал, где его загрузить, потому что вирус мгновенно получил доступ во всю сеть. Не только к лифтам и воздушным шлюзам, но и к вентиляционным системам, освещению и коммуникациям, хотя они распределены по разным системам безопасности. Это вызвало короткие замыкания в схемах, отчего в каждой системе, которую я вижу, творится полная неразбериха. Мне до сих пор непонятно, как алгоритм смог добраться до них так быстро. Когда я взламывала «Картакс», мне требовалось на это несколько часов, не считая нескольких дней подготовки.

А этот код разнес системы безопасности «Хоумстэйка» за считаные минуты.

Я решаю отправить несколько команд на датчики шлюза, но вирус атакует меня прежде, чем мне удается их допечатать. Экран генкита начинает мигать, а текст расходится полосами, пока код выискивает лазейки, чтобы взломать беспроводное соединение.

Он умен и знает, что я здесь, поэтому идет за мной. Я выдергиваю антенну генкита, но понимаю, что не успела.

Экран гаснет.

– Нет! – кричу я, ударяя по кнопке питания.

Генкит загружается вновь, но я больше не рискну воспользоваться беспроводным соединением. Снаружи раздается взрыв, а затем громкий раскат. Это могла быть граната, а мог взорваться один из зараженных людей, которые стоят за ограждением. В любом случае у меня осталось не так много времени. Я оборачиваюсь, чтобы найти Коула, и вижу включенные фары, которые направлены на меня.

Он нашел джип. И скоро вернется за мной.

– Давай, думай, – бормочу я и закрываю глаза, пытаясь вспомнить протоколы, которые должны поспособствовать закрытию шлюзов. Есть несколько вариантов, при которых двери закроются, и даже алгоритм Цзюнь Бэй не сможет этого остановить. Выключатель возле главного поста охраны. Рычаг в смотровой башне. Взрыв в «Мойке и обдуве»…

Взрыв. Вот, что нужно сделать. Охранник предупреждал, что если при взрыве повредится одна из стеклянных панелей, то сработает блокировка дверей. Не знаю, вернет ли это всю систему к жизни, но стоит попробовать. К тому же у меня нет времени придумывать что-то другое.

Джип мчится по парковке и с визгом останавливается у меня за спиной. Водительская дверь распахивается.

– Время вышло, нам пора уходить. Охранники уже пытаются попасть сюда.

– Мне нужна взрывчатка, – говорю я и поворачиваюсь к нему, не вставая с пола. – Или граната, или что-то подобное. Нужно взорвать один из этих шлюзов.

– Ты издеваешься? Садись в джип, Кэт.

– Я не уйду, пока они не закроются. И это не шутка. Мне нужна взрывчатка, чтобы разнести один из шлюзов.

Коул выпрыгивает из джипа и хватает свой рюкзак.

– Я ничего не собираюсь взрывать, Катарина. Нам нужно сейчас же выбираться отсюда. В любую секунду здесь появятся солдаты.

– Пожалуйста, Коул!

Он закидывает рюкзак в джип и возвращается ко мне.

– Время вышло, Кэт. Ты пыталась. Но теперь нам пора уходить.

Коул поднимает мой рюкзак и обходит джип, чтобы положить его на заднее сиденье, пока я не свожу взгляда со своего верного, потрепанного генкита. Под клавиатуру забилось множество крошек, сами клавиши все еще покрыты моей засохшей кровью, а изолента в углу экрана начала отклеиваться. Он настоящая развалина, но это моя развалина. Без него я не смогу взламывать и кодировать. Он мой напарник, мой спасательный круг.

Но если запустить на нем алгоритм самоуничтожения, то он превратится в маленькую бомбу.

Не оставляя себе времени на раздумья, я вытаскиваю кабель подключения генкита и подношу иглу к своему колену. Он вырывается из моих рук и врезается в разъем, спрятанный под коленной чашечкой. Нога непроизвольно дергается, когда наконечник иглы с щелчком фиксируется в нужном месте.

На экране генкита появляется сообщение: «АВАРИЙНОЕ ПОДКЛЮЧЕНИЕ».

В моей руке нет панели, а значит, и нет системы безопасности, которая бы проверила код, который я собираюсь загрузить в свое тело. Панель не просто компьютер, а настоящий привратник, который остановил бы загрузку вредоносного кода и нанитов в мое тело. А без панели меня некому защитить. Поэтому я могу отправить себе нанитов, которые начнут разъедать плоть на моих костях, которые заполнят мое тело и станут пожирать клетки.

И именно это я и сделаю.

Мне требуется нажать лишь несколько клавиш, чтобы активировать лазеры, и теперь, когда генкит взорвется, он влетит, как ракета. Вбивая с десяток команд, я отыскиваю вредоносный код среди сохраненных файлов и прячу его в куске алгоритма, который отправлю в свое колено.

Кусочек кода, которым я собираюсь воспользоваться, вырезан из алгоритма, который использовал папа для имитации приступа гипергенеза. Не знаю, как далеко наниты расползутся от моего колена, но уверена, боль будет ужасной. На ноге откроется зияющая рана, но это не имеет значения.

Сегодня вечером, когда мы доберемся до лаборатории и приступим к расшифровке вакцины, я умру. Так что сломанное колено – это меньшая из моих проблем.

Кабель и игла вибрируют, когда запускается алгоритм, и наниты несутся в мое колено. Уже через секунду системы безопасности генкита распознают вредоносный код и срабатывает аварийная система.

«ОБНАРУЖЕНА НЕДОПУСТИМАЯ ОПЕРАЦИЯ. ЗАПУЩЕН ПРОЦЕСС САМОУНИЧТОЖЕНИЯ».

«ДЛЯ ОСТАНОВКИ ПРОЦЕССА САМОУНИЧТОЖЕНИЯ НЕМЕДЛЕННО ОСТАНОВИТЕ ОПЕРАЦИЮ».

Генкит нельзя использовать как оружие. Если компьютер решит, что вы пытаетесь кого-то убить, то он просто взорвется, чтобы предотвратить это. Множество исков и протестов, а также годы судебных процессов и поспешно введенных законов привели к тому, что производители стали прятать крошечные бомбы внутри каждого процессора. И как только вы захотите передать вредоносный код, из генкита повалит дым.

На экране генкита мигает сообщение. Раскаленная боль вспыхивает в колене. Кабель подключения пытается отсоединиться от тела, но я, стиснув зубы, удерживаю его. Боль нарастает и распространяется по икре. Еще несколько секунд…

«ГЕНКИТ САМОУНИЧТОЖИТСЯ ЧЕРЕЗ 10, 9…»

– Наконец-то, – выдыхаю я и выдергиваю кабель.

Оперевшись на здоровое колено, я ползу к ближайшей «Мойке и обдуву», подталкивая перед собой генкит.

– Что ты делаешь? – кричит Коул. – Садись в джип! Нам нужно убираться отсюда!

– Я, – тихо бормочу я. – Я… не думаю, что могу ходить.

– Что ты натворила? – Коул переводит взгляд на генкит, и его глаза заполняет чернота.

«Самоуничтожится через 5, 4…»

Коул обхватывает рукой мою талию, поднимает с пола и закидывает на пассажирское сиденье, отчего парковка кружится перед глазами. Экран генкита заполняется красным цветом. Коул мчится вокруг капота к водительской двери, и тут…

Генкит взрывается, комнату заполняют вспышка света и облако дыма, а воздух пронзает оглушительный рев. Бетонный пол сотрясается. Коул запрыгивает на водительское место и закрывает за собой дверь. Когда джип срывается с места и несется к рампе на улицу, я хватаюсь за спинку сиденья и поворачиваюсь к заднему стеклу. Генкит разлетелся ко всем чертям, но это сработало. Стальные, круглые двери «Мойки и обдува» моментально закрываются.

– Получилось, – выдыхаю я, все еще глядя назад и чувствуя, как пульсирует от боли нога, когда мы вырываемся на поверхность. – Воздушные шлюзы закрылись, Коул.

Он ничего не отвечает. Наверное, он все еще злится, хотя из-за него у меня не осталось другого выбора. Мне пришлось пожертвовать своим коленом, потому что он не захотел использовать чертову взрывчатку. Я поворачиваюсь лицом вперед и начинаю задирать штанину, чтобы оценить полученные повреждения, но замираю.

Я слышала рев не от генкита. И не от моего маленького взрыва дрожал пол в бункере. Всему виной кое-что другое, что-то более масштабное. Оно расползается по периметру «Хоумстэйка», словно туман, но это не может быть то, о чем я подумала.

Оно слишком большое, слишком интенсивное. И по виду напоминает ураган. Плотный столб дымки шириной метров пятнадцать расходится в стороны, только достигнув облаков. Я закрываю глаза и тут же открываю их снова, надеясь, что мне просто показалось. Но это не так. Облако в два раза больше, чем все, когда-либо виденные мной, устремляется к небу, словно ракета дымно-красного цвета.

И глупо отрицать очевидное. Это облако гидры.

Глава 27

Взгляд у Коула остекленевший, глаза черные, а лоб блестит от пота, когда он резко поворачивает руль и джип заносит. Машина трясется, когда мы несемся по дороге от смотровой башни по обломкам и пыли, устилающим зону безопасности «Хоумстэйка». Позади нас вздымается стена алого тумана, разлетаясь по периметру. Вдалеке, словно багровые горы, возвышаются три столба дымки. Осознание произошедшего так шокирует меня, что я даже забываю, как дышать.

Три дурманщика взорвались одновременно, отчего образовалось огромное облако, каких я не видела раньше. Они всегда ходят группами, но обычно между взрывами проходят минуты или часы. Но я никогда не видела, чтобы они взрывались вместе, образуя единое облако. Оно разлетится на многие километры. И безопасной зоны «Хоумстэйка» явно будет недостаточно. Облако поднялось слишком высоко, и оно слишком насыщенное.

Без воздушных шлюзов «Хоумстэйк» был бы обречен.

Я поворачиваюсь на сиденье и смотрю в окно, пока мы несемся по пустырю к бетонной стене. Облако, словно живое существо, вздымается над усыпанной пеплом землей. Оно поглощает весь бункер и окутывает смотровую башню неудержимыми горячими клубами алого тумана.

– Что это, черт возьми, такое? – кричит Коул.

– Это облако гидры.

– Не может быть. – Коул бросает взгляд в боковое стекло – оно слишком большое.

– Взорвались сразу три дурманщика, – говорю я и поворачиваюсь вперед, отчего боль снова пронзает ногу так, что приходится стискивать зубы. – И оно в три раза сильнее.

– Воздушные шлюзы…

– Я их закрыла.

– Как?

Коул крутит руль, пытаясь объехать груды камней. Два вооруженных робота лежат на спине, их лазерные сканеры раскрашивают землю алыми полосами, а изогнутые стальные ноги молотят по воздуху, как у насекомых, упавших на спину. Видимо, алгоритм Цзюнь Бэй разнес все системы безопасности «Хоумстэйка».

Это самый впечатляющий код, который я видела.

Меня охватывает зависть. Я встречала не так много других вирусов, которые превосходили мои собственные коды. Но по сравнению с работой Цзюнь Бэй мои коды кажутся детскими. Я с легкостью поверю, что она кодировала с папой в «Картаксе».

Может, поэтому он так холодно относился ко мне в хижине. Потому что я не дотягивала до ее уровня.

Я отбрасываю эту мысль, тянусь к своему рюкзаку и подтаскиваю его к себе. От этого движения боль расползается от колена по икре.

– Так как? – повторяет Коул. – Как ты закрыла шлюзы?

– Я запустила блокировку дверей. – Я открываю рюкзак. – Активировала режим самоуничтожения на генките.

Мы добираемся до блокпоста у ворот, вокруг которого также валяются вооруженные роботы. Стальные баррикады искорежены и дымятся, а края почернели от огня. Видимо, сквозь них уже прорвались Леобен и Дакс. Коул вжимает педаль газа в пол, и мы, вылетев на шоссе, оставляем «Хоумстэйк» и вздымающееся облако гидры позади. Я откапываю в рюкзаке аптечку и достаю флакон с исцеляющей сывороткой.

Черные как смоль глаза Коула расширяются.

– Что ты натворила, Кэт?

– Сделала то, что должна была. Я говорила тебе, что мне нужна взрывчатка.

Я зажимаю флакон в зубах и пытаюсь обнажить колено. Ткань прилипла к ране, и у меня перехватывает дыхание от боли. По икре стекает струйка крови. Нога распухла, а ткань затвердела. Я стискиваю зубы, закрываю глаза и резко дергаю штанину.

Боль обрушивается на меня словно лавина. Она ревет в ушах и заглушает мои чувства. Перед глазами плывут серебряные полосы. Я моргаю и перевожу взгляд на то, что осталось от моего колена.

Все намного хуже, чем я думала. Кожа побагровела и покрылась трещинами, а самые глубокие из них, темно-розового цвета, напоминают следы от когтей. На опухшей икре растянулся темно-фиолетовый синяк, доходящий до лодыжки.

Единственное, что радует – это серебристые волдыри, напоминающие капли, которые появились вокруг места, куда я подключала кабель. Тело пытается избавиться от нанитов, уничтожающих мои клетки. Это хоть и помогает, но не останавливает их распространение по телу. Это можно сделать только с помощью генкита и какого-нибудь гениального кода. А без этого наниты будут бушевать во мне, пока не погибнут. Вот только непонятно, сколько это займет времени: несколько минут или часов. Все, что мне остается делать – терпеть боль и накачаться исцеляющей сывороткой, чтобы хоть как-то уменьшить раны.

Я открываю флакончик с серебряной жидкостью. Коул бросает на меня взгляд и застывает.

– Ох, нет-нет, – шепчет он.

Визжат тормоза. Мы слетаем с шоссе прямо к деревьям. Листья летят на лобовое стекло, а ветки царапают двери, пока мы не оказываемся на поляне, где резко останавливаемся.

– Нет, нет. – Коул срывает ремень безопасности. Его голос безумен, а в глазах чернильные лужи темноты. – Почему, Кэт? Зачем ты это с собой сделала?

– Я сделала то, что должна была, – говорю я, готовясь к новому приливу боли. – Я же говорила, что нам нужно закрыть шлюзы. Там живут восемьдесят тысяч человек, Коул.

Я втираю исцеляющую сыворотку в потрескавшуюся кожу колена, стараясь игнорировать боль и то, что моя нога разлагается, как гниющие фрукты.

– Черт возьми, Катарина! Коул вздрагивает и отворачивается, а мышцы на его шее напрягаются. – Я не хотел, чтобы ты поранилась.

– У меня не было времени обдумывать другие варианты. – Я пристально смотрю на него. – Я приняла решение, а ты не согласился. Вот что бывает, когда ты меня не слушаешь.

Коул хмурится, а затем распахивает дверь и обходит джип, направляясь к моей двери. Вены на моей ноге темнеют и пульсируют, когда исцеляющая сыворотка разносится по телу. Самые глубокие трещины на коже затягиваются, а по икре стекает розовая разбавленная кровь. Тело начинает восстанавливаться, и если у меня будет достаточно таких флакончиков, я смогу полностью восстановиться.

Хотя это не имеет особого значения. К ночи мы доберемся до лаборатории и приступим к расшифровке. И тогда колено станет наименьшей из моих проблем.

Коул распахивает дверь и пристально смотрит на меня. Его плечи напряжены, а глаза медленно возвращаются к голубому цвету. Он потирает рукой лицо.

– Я отнесу тебя на заднее сиденье и перевяжу рану. Не знаю, смогу ли излечить тебя, но собираюсь попробовать. – Он протягивает руки, чтобы поднять меня, но я отталкиваю их.

– Не прикасайся ко мне. Я могу и сама идти. – Я соскальзываю на землю и приземляюсь на здоровую ногу, но от этого движения вновь простреливает колено.

– Нет, не можешь.

Закрыв глаза, я медленно дышу, стараясь перебороть боль. Коул прав, но я так зла, что мне совсем не хочется, чтобы он меня нес.

– Кэт, позволь тебе помочь.

– Нет.

– Пожалуйста.

Я открываю глаза. Коул замер с напряженным лицом и вытянутыми руками, застывшими в воздухе. Он выглядит так, словно готов в любую секунду схватить меня, несмотря на протесты. И это лишь сильнее злит, потому что он хочет помочь мне, но и пальцем не пошевелил, чтобы спасти жителей «Хоумстэйка».

– Я сама, – рычу я и, превозмогая боль, делаю три шага к задней двери джипа, держась рукой за запыленный кузов, чтобы не упасть.

Каждое движение отдается в ноге, но я стискиваю зубы и ковыляю вперед, игнорируя сверлящий взгляд Коула.

Как мне только удается добраться до задних дверей, они автоматически открываются, и мне остается лишь забраться внутрь. Усевшись на заднее сиденье, я прислоняюсь боком к спинке. От затраченных усилий дрожь сотрясает тело, а из трещин на колене вытекают тонкие серебристые струйки. Продолжая злиться, Коул молча следует за мной словно тень, а затем долго рассматривает рану.

Не говоря ни слова, он протягивает руку мне за спину, хватает свой рюкзак и вытаскивает аптечку, в которой лежат множество бинтов и шприцев. Некоторые наполнены серебристой исцеляющей сывороткой, но какие-то заполнены красной и черной жидкостью и подписаны незнакомыми мне обозначениями. Наверное, в них какие-то препараты «Картакса», полученные после безнравственных исследований. Он вытаскивает плотную влажную марлевую повязку и, распылив что-то на нее, оборачивает вокруг моего колена.

Она ледяная.

Я резко вдыхаю и выгибаю спину, ошеломленная сочетанием боли и холода. На руках волоски встают дыбом. Но уже через секунду озноб проходит, а боль в колене стихает, медленно превращаясь в онемение.

– Ты сделала это, чтобы запустить процесс самоуничтожения на своем генките? – спрашивает он.

Я киваю, прикусив губу. Мой маленький, верный, потрепанный генкит. Он был моим помощником долгих три года, а теперь его нет. И эта мысль вызывает новую вспышку боли.

– Тебе следует отдохнуть пару дней, прежде чем приступать к расшифровке, – говорит он. – Твое тело должно исцелиться до того, как ты подвергнешь его чему-то подобному.

В голове набатом звучат его слова. Как он догадался, что расшифровка сделает со мной? Ведь он никак не мог узнать, что это убьет меня.

Он приподнимает одну бровь.

– Я не идиот, Катарина. И вижу, что ты напугана, к тому же меня не раз подключали к генкиту, так что я понимаю – Лаклан не пишет безобидных кодов. И он причинит тебе боль, да? Но ты не говоришь мне ни слова, потому что боишься, что я не позволю тебе пройти через это.

Я молчу. Я не знаю, что ответить, к тому же не уверена, что мой голос не сорвется.

Он вздыхает:

– Слушай, ты можешь поступать так, как считаешь нужным. Но именно Лаклан закачал мне на панель алгоритм твоей защиты. И мне нравится думать, что он сделал это не просто так. Меня обучали оценивать риски…

– Так вот почему ты оставил шлюзы «Хоумстэйка» открытыми? Потому что оценил риски?

– Именно так и было, – сквозь стиснутые челюсти рычит он. – Парковка не выдержала бы взрыва. Эти уровни были разработаны так, чтобы обрушиться и защитить бункер, если дурманщик попадет внутрь и взорвется. Если бы я бросил в шлюз гранату, то мог бы рухнуть потолок и раздавить нас обоих. Ты хоть представляешь, что случится, если ты умрешь?

– Если я умру? Там живет восемьдесят тысяч человек. – Я указываю на небо, на котором все еще виднеется прозрачная дымка. – Это облако могло заразить их всех.

– А ты ключ к расшифровке вакцины, – огрызается он. – Если ты умрешь, то обречены все. Мне нужно защищать тебя, и именно это я и делал. Думаешь, мне хотелось рисковать жизнями этих людей?

– А откуда я могу это знать?

Мой голос звучит резче, чем мне хотелось. Я понимаю, что срываюсь на нем, но не могу остановиться. Я расстроена, мое колено в ужасном состоянии, генкит уничтожен, а через считаные часы мне предстоит умереть.

– Конечно же, мне этого не хотелось, – говорит Коул. – Черт возьми, Кэт, каким монстром ты меня считаешь? Мне даже не хотелось уезжать из «Хоумстэйка». Там я чувствовал себя лучше, чем когда-либо. Мне хотелось остаться там с тобой, и я думал, что мы могли… – он замолкает и убирает руки от моего колена.

У меня перехватывает дыхание.

Он собирался сказать, что хотел остаться со мной? Что хотел, чтобы мы остались там вместе?

– Что… что ты имеешь в виду? А как же Цзюнь Бэй?

Он отводит взгляд.

– Ты же видела ее код. Видела, насколько он безжалостный. Она убила четырнадцать человек, чтобы сбежать из лаборатории.

Я резко вдыхаю. Четырнадцать человек. Кто, черт возьми, эта девушка? Во что ее превратили исследования папы?

– Вот какой она была, – продолжает Коул. – И я был таким раньше… как и мы все. После всего, что мы пережили, нам лишь хотелось причинить людям такую же боль. – Он разворачивает предплечье вверх, и я вижу черные лей-линии, тянущиеся по его руке. – Я позволил «Картаксу» превратить меня в это, потому что хотел все забыть. Хотел стать бездушным оружием в их руках. Но я ошибался. И прекрасно понимаю это сейчас. Я больше не хочу причинять людям боль. Я хочу помогать им, как и ты…

– Коул…

Его светло-голубые глаза находят мои, и он, сглотнув, тянется ко мне. И в этот раз я не отталкиваю его. Дыхание перехватывает. И на секунду мне кажется, что он собирается поцеловать меня. И тут же приходит осознание, что я хочу этого.

Я хочу, чтобы он прижался губами к моим губам. Хочу схватить его за рубашку и притянуть к себе, а сократив расстояние между нами, прижаться к его груди. Хочу вновь окунуться в те чувства, которые ощутила сегодня утром. Безопасность, теплоту и надежность.

Но этого не будет. Я не могу этого допустить.

Мне не стоит сидеть тут с Коулом, который смотрит на меня так, что все внутри парит, словно кто-то открыл окно. Ведь он везет меня навстречу смерти. А это дает мне ложную надежду.

Коул не должен так смотреть на меня, ведь это пробуждает желание жить.

– Мы не можем, – отвернувшись, говорю я.

Мне даже не нужно озвучивать, что я имею в виду, потому что мы оба слышим треск электричества между нами. Чувствуем его. И знаем, что это означает. Но мне приходится подавить это, пока все не стало хуже.

– Я знаю, что ты тоже чувствуешь это, – убеждает он. – Знаю, что дело не только во мне.

Я закрываю глаза. Он прав. Это течет по моим венам, и меня словно магнит тянет к Коулу, затрагивая сердце. Но я лишь прижимаюсь к сиденью джипа и стараюсь не реагировать на ласковые нотки в его голосе и его запах, который окутывает меня.

Я еле удерживаюсь, чтобы не притянуть его ближе и прижаться лицом к его груди. Нужно как-то остановить это безумие прямо сейчас.

Я открываю глаза.

– Где Дакс?

Этот вопрос словно плевок ему в душу. И я ненавижу себя за то, что задала его и что причинила ему боль, которую вижу на его лице. Но уже через мгновение он вновь замыкается в себе, и не остается ни намека на ранимость.

– Он с Леобеном. Они едут по шоссе на север.

Я киваю в ответ, сильно прикусив губу.

– Мы должны рассказать им об этом облаке, если они его не видели.

Он поворачивается в сторону дымки, которая растекается на горизонте.

– С ними все будет в порядке. У них тоже иммунитет.

Я медленно спускаю ноги с сиденья и соскальзываю на землю. Тупая боль пронзает колено, но она уже не такая сильная, как раньше.

– Меня беспокоит не их здоровье, а вирус. Я никогда не видела, чтобы взрывались сразу несколько человек, но мне следовало это предвидеть. И это все меняет.

– Почему?

Сглотнув, я опираюсь на больную ногу и морщусь от боли.

– Потому что это означает только одно – вирус развивается, и очень быстро. У нас нет даже нескольких дней. Это рискованно. Нам нужно поторопиться, Коул. Нам нужно расшифровать вакцину.

Глава 28

Почти не разговаривая, мы едем уже часа три и добрались до пустынного шоссе у границы Монтаны. Леобен и Дакс ждали нас к северу от «Хоумстэйка», и теперь они с клон-боксом едут за нами. Следуя рекомендациям приборной панели, мы объезжали циклон. Но шторм сменил направление, и мы оказались в его эпицентре. Капли дождя разбиваются о лобовое стекло и разлетаются в стороны от сверхвлагозащитного покрытия. Дождь и грозовые облака простираются так далеко, что я вижу, как они нависают над жуткими, опустошенными и заброшенными равнинами Вайоминга.

Я пристально вглядываюсь в горизонт, невольно выискивая облака гидры, хотя мои зрительные модули все еще не восстановились, и мне трудно что-то разглядеть сквозь дождь. У меня ноет голова у основания черепа, но это не похоже на мои непереносимые головные боли, которые обычно мучают меня. Возможно, это как-то связано с исцеляющей сывороткой, пульсирующей в моих венах и восстанавливающей мое колено. Оно все еще болит, но уже не так сильно, как раньше.

Я то и дело трогаю бинты на моем предплечье, пытаясь нащупать силикон, который растет под кожей. Рука сильно распухла, и я не могу это почувствовать, но не думаю, что там что-то есть. Скорее всего, для восстановления панели понадобится еще один день. Когда Маркус вырезал исцеляющий модуль, то требовалось восстановить лишь крошечную часть. А теперь резервный модуль восстанавливает всю панель. Но в теле осталась сеть золотистых кабелей, поэтому требуется лишь вырастить силикон и переустановить приложения. Но если мы уложимся в намеченный план, то я не доживу до этого момента.

«Храбрая», – говорю я себе. Это моя мантра. Я буду храброй. Я буду сильной. И мне нужно позволить Коулу вести машину, позволить Даксу подключить клонбокс и найти способ попрощаться. Правда, у меня осталось не так много людей, с которыми бы мне хотелось попрощаться. Только Агнес, но теперь я даже не могу с ней связаться. Возможно, она пыталась позвонить мне или прислать сообщение, чтобы рассказать, что с ней случилось. Но я не смогу это узнать, пока панель не вырастет.

А значит, вполне возможно, я не узнаю об этом никогда.

Оглянувшись на меня, Коул видит, как я пытаюсь нащупать панель.

– Ты уверена, что тебе можно вырастить нормальную панель?

– Думаю, да, – кивнув, говорю я. – Ну, ведь это папа установил резервный модуль, который выращивает ее. Наверное, он думал, что я обнаружу его сама. Так и должно было случиться. Но после того как его забрал «Картакс», я была слишком напугана, чтобы что-то делать со своей панелью. Вероятно, он ожидал, что как только он уйдет, я подключусь к ней и начну копаться в коде. А там бы и обнаружила все. Резервный модуль был не очень хорошо спрятан.

Коул кивает, но по его лицу видно, что он все еще сомневается.

– Зачем ему скрывать это от тебя?

Я опускаю глаза.

– У меня есть мысли на этот счет.

– Да?

Я прикусываю губу.

– Ну, он придумал, как вылечить меня от гипергенеза. Не знаю, как он это сделал, но думаю, ему хотелось скрыть это. И поскольку гипергенез встречается только у людей, это, вероятно, попадает в антропологическую зону, так что я решила…

Коул сжимает в руках руль.

– Решила, он разработал лечение на основе исследований, которые проводил в «Проекте Заратустра».

Я киваю, закрывая глаза. В мыслях проносятся фотографии пятерых детей вместе с обрывками заметок об экспериментах, которые лежат в папках. Хирургические обследования. Токсикологические тесты. Расширенная сенсорная деривация. Коул сказал, что папа разработал вакцину гидры на основе исследований, которые проводил на Леобене, но что, если и лечение гипергенеза тоже основывается на той работе? Он бы не смог объяснить мне это, если бы не рассказал правду.

Я бы узнала, что он сделал с Коулом и другими. И возненавидела его.

– Что ты тогда имел в виду? – спокойным голосом спрашиваю я. – Когда говорил, что хотел стать оружием и позволил «Картаксу»… позволил папе сделать это с тобой.

Он ерзает на сиденье.

– Давай поговорим об этом, когда доберемся до лаборатории.

– Я хочу знать. Это очень важно. Что случилось с тобой и другими детьми?

Он резко выдыхает.

– Мы все разные. И у каждого из нас своя мутация. Твой отец называл их даром.

– Как суперспособности?

Он поджимает губы.

– Совсем не похоже.

Я медленно поднимаю ногу и опускаю ее на сиденье, чтобы выпрямить колено.

– И что это за мутации?

– Ну, нам никогда не говорили об этом. Твой отец хотел убедиться в чистоте эксперимента, поэтому мы не должны были понимать, что у нас проверяют. Но мы все же догадались о некоторых из них. С Ли все оказалось очевидно. Они в течение многих лет брали у него образцы крови и тканей, а через некоторое время стали запирать в комнате с зараженными гидрой кусками плоти и ждали, пока они взорвутся.

Я закрываю глаза, ошеломленная подобной жестокостью.

– Так у Леобена врожденный иммунитет? – выдавливаю я.

– Точно. У него даже нет вакцины в руке, как у Крика или меня, но твой отец, вероятно, был единственным человеком в мире, который бы мог рассказать, как действует его иммунитет. Мы знаем только, что ему потребовалось восемнадцать лет, чтобы превратить то, что он нашел в ДНК Ли, в вакцину.

– А остальные?

Я наклоняюсь, подтягиваю к себе рюкзак и достаю папки с пятнами плесени. Коул напрягается, но не останавливает меня. Я открываю первую папку с фотографией девочки с коротко стриженными светлыми волосами. Анна Синклер. Ее кожа выглядит необычно – словно усыпанная крошечными бусинками, – но по фотографии сложно что-то разобрать. Сузив глаза, она смотрит в камеру так, словно хочет причинить боль тому, кто стоит за ней.

– Что с ней?

Коул оглядывается и улыбается:

– Ах Анна… Ей бы понравилось, что ты сделала со своим генкитом, чтобы взорвать воздушные шлюзы. Стоит только упомянуть взрывчатку, и Анна в деле. Мы не знали, какой именно была ее мутация, но в детстве у нее появлялись наросты по всему телу. Клетки ее кожи не прекращали расти. Даже на фотографии это видно. Она даже не могла есть. Анна много времени провела в медицинском отделении, пока Лаклан не придумал алгоритм, который очистил ее кожу за одну ночь. Она сейчас на юге. В другом гражданском бункере «Картакса». Они ограничили наши коммуникаторы, и мы почти не общались последние несколько месяцев.

– Почему она там?

Коул выглядит удивленным.

– Не знаю. Они не разглашают такую информацию о тайных агентах.

– Она тоже агент?

Он кивает:

– Я, Анна и Леобен. Но Анна, наверное, тренировалась больше всего. Она увлекалась военным делом с самого детства. Она хочет однажды управлять «Картаксом».

– А что насчет… – Я перекладываю папки и открываю следующую, в которой нахожу фотографию лысой девушки. Ее кожа такая бледная, что даже видно вены на щеках. Она напоминает стеклянную куклу. – А что насчет Зианы?

– Зиана… – Коул вздыхает. – Зиана пропала. Она сбежала во время вспышки. Предупредила нас, что планирует это сделать, и не хочет, чтобы мы ее искали. Я все еще пытаюсь связаться с ней раз в неделю, но пока безуспешно. Она была очень близка с Цзюнь Бэй.

– Ты знаешь, какая у нее мутация?

– Да. – Голос Коула звучит резко.

Я чувствую, как по коже ползет холодок.

– И что это?

– Ты уверена, что хочешь говорить об этом?

Я крепче сжимаю папки в руках.

– Мне нужно это знать, Коул.

Он медленно выдыхает:

– У Зианы… есть еще одно чувство.

– Что-то типа… магниторецепции ? [24]

Он качает головой:

– Она чувствует некоторые органы в своем теле. Они связаны с ее мозгом, как наша нервная система. Когда меня подстрелили, я почувствовал боль, потому что так сказали мне нервные окончания. Зиана бы тоже ее почувствовала, но при этом еще бы чувствовала свою кровь, гормоны и еще сотню других вещей так же хорошо, как боль. У нее слишком много нейронов в теле – по крайней мере, так думала Цзюнь Бэй, но нам потребовалось некоторое время, чтобы понять это.

Слишком много нейронов. Моя голова кружится, когда я задумываюсь о последствиях подобного. У каждой панели есть несколько датчиков, которые считывают данные с тела своего носителя: уровень сахара в крови, выброс гистамина, количество гормонов, количество клеток, просачивающихся в наш желудок каждый час. Показания с этих датчиков поступают по отдельным каналам, и их можно посмотреть в ВР, но невозможно сравнивать статистику, которая появляется перед глазами, с тем, чтобы фактически воспринимать эти показатели. Люди, подобные Зиане, вырастали, зная о человеческом теле больше, чем какой-либо ученый, просто прислушиваясь к нему.

– Это невероятно.

– По-моему, Лаклан считал так же. Он часто работал с Зианой, но она плохо ладила с остальными. Она всегда была… странной. Она почти не разговаривала и большую часть времени проводила в медицинской палате.

– Почему?

Коул не отвечает, и я внезапно осознаю, почему он не хотел говорить о Зиане. Самый простой способ проверить, что кто-то чувствует функции своего тела – это повредить или нарушить их работоспособность. Подтолкнуть к пределу возможностей. Изогнуть их, пока они не сломаются.

Лучший способ проверить умения человека выжить – попытаться убить его.

Я закрываю глаза. Я видела шрамы на груди Коула, но не позволяла себе думать о том, как он их получил. Папины исследования были не просто бесчеловечными, он намеренно проводил их. Он пытался подтолкнуть этих детей как можно ближе к пределу возможностей, чтобы посмотреть, что нового он узнает, когда они развалятся на куски.

Я открываю глаза, пытаясь сдержать ярость, которая охватила мое тело.

– А какая мутация у Цзюнь Бэй?

Коул оглядывается, но я не открывала ее папку. Я не хочу видеть выражение его глаз, когда он увидит ее фотографию. Меня закружил шторм… ярости, отвращения и страха. И мне не хочется добавлять к ним ревность.

– Мы так и не выяснили, какая у нее мутация. Или она просто никогда не говорила мне об этом. Что бы там ни оказалось, это было неочевидно.

– А у тебя?

Он поджимает губы.

– Моя мутация вызывает сильную реакцию на нейронные алгоритмы гентеха.

– Типа блокираторов памяти?

– Нет, типа настоящих нейронных алгоритмов гентеха. Кодов, которые работают внутри мозга.

– Я думала, что нам еще лет десять не достичь подобных технологий.

– Ну, думаю, Лаклан опередил свое время.

– Вау.

Я откидываюсь на спинку, наблюдая, как дождь отскакивает от лобового стекла. С момента изобретения панелей навязчивой идеей любителей теорий заговоров был код, который влиял на мозг людей. Они считали, что если можно изменить кожу людей, то можно изменить их сознание, а значит, через какое-то время наши мысли начнут контролировать.

Но после многолетних исследований и бесчисленных испытаний на приматах ученые выяснили, что это слишком сложно.

Проблема в том, что наш мозг не похож ни на один другой орган. Наши мысли и воспоминания хранятся в виде миллиардов крошечных цепочек, а значит, важны не сами клетки, а их структура. То, как они устроены, как связаны между собой. Остальные части тела намного проще: если вы измените ген, отвечающий за выработку меланина, то ваши веснушки исчезнут. Хочется мускулы побольше? Просто вырастите еще несколько мышечных клеток. И большинство алгоритмов гентеха так же просты. Искусство кодирования заключается в том, чтобы найти самый безопасный и изящный способ внести эти крошечные изменения.

Но мозг – это миллиарды нейронов, и их структура уникальна у каждого человека. Если вы хотите изменить чей-то мозг, то вам нужно составить схему этих связей, а мы даже не знаем, как это сделать. Составление схемы каждого нейрона – такая же трудная задача, как создание совершенно нового мозга, и я даже не думала, что мы близки к этому.

– Что ты хочешь этим сказать? – спрашиваю я. – У тебя есть алгоритм, который контролирует твои мысли?

Коул смеется. Это глубокий, раскатистый смех, и от этого звука сотрясается напряженная атмосфера, которая висела между нами последние несколько часов.

– Нет, все совсем не так.

– А как? – Я ерзаю на сиденье и наклоняюсь к нему, осторожно двигая раненое колено. – Эти коды перестраивают нейроны? Как они обрабатывают вычисления?

– Речь не о контроле мыслей, – говорит Коул. – Ничего подобного. Все намного проще. Это обнаружилось, когда Лаклан перенастроил отключенные участки моего генома и заметил, что мое поведение немного изменилось.

Я закрываю глаза, стараясь не думать о риске, на который пошел папа, когда решил использовать алгоритм, нацеленный на отключенные участки ДНК Коула. Это могло убить его. Могло свести его с ума. Это генетически эквивалентно тому, как если бы вы решили накормить ребенка какими-то химикатами, чтобы посмотреть, что произойдет.

– И что же он обнаружил?

Коул смотрит на меня, и впервые с начала поездки мы встречаемся взглядами.

– Скажи мне, почему ты решила закачать вредоносный код в колено, чтобы закрыть шлюзы?

Я провела рукой по повязке на ноге.

– Это показалось мне правильным.

– Ты обдумала это решение и взвесила все «за» и «против»? Или просто следовала инстинктам?

Я вспоминаю «Хоумстэйк» и как воткнула кабель в колено, не оставляя себе времени на раздумья.

– Думаю, по большей части мною двигал инстинкт.

Он кивает:

– Ты хотела защитить людей в этом бункере. Это инстинкт, Кэт, и настолько глубокий, насколько это возможно. Инстинкт защиты других встречается часто и может подавить все остальные при необходимости. Мы рождаемся с ним, а значит, он хранится в нашей ДНК. Наши осознанные мысли и воспоминания создаются на протяжении всей нашей жизни, но инстинкты – нечто другое. Они заложены в нашей генетике. И именно поэтому поддаются кодированию.

Я прикусываю губу, когда начинаю понимать, к чему он ведет. Если наши инстинкты заложены в генетике, то однажды мы сможем переписать их. Но сначала нам нужно найти гены, которые контролируют их, что практически невозможно. Даже изучение детей с отключенными генами не может этого гарантировать. Если ребенок боится темноты, это происходит из-за закодированного инстинкта или из-за того, что кто-то просто напугал их? На протяжении веков ученые пытались разделить влияние генов и опыта на нашу личность. Природа против воспитания.

– Так значит, ты не запрограммирован на защиту? Это инстинкт?

Коул кивает:

– Защитный инстинкт стал первым, который Лаклан обнаружил во мне. Он активировал один из моих генов кусочком кода, когда мне было восемь лет, после чего я схватил медсестру, которая пыталась взять образец крови у Цзюнь Бэй. Код не изменил чьего-либо поведения, но заставил мозг загораться словно фейерверк. Твой отец понял, что, если он изменит гены, которые связаны с моими инстинктами, в ответ на это они начнут срабатывать. Лаклан активировал набор генов в клетках моего мозга, и я внезапно стал бояться воды. Он деактивировал их, и страх исчез. Это не срабатывало на других, но для меня это казалось щелчком переключателя. Он мог заставить меня ощутить страх или желание защитить кого-то, просто запустив несколько строчек кода.

– Инстинкты, которыми управляют дистанционно. – Голова кружится от осознания подобного. – Это просто невероятно. Но… это означает, что он может использовать тебя, чтобы нарисовать схему того, какие гены контролируют определенные инстинкты. Никто не мог сделать этого раньше. Ты как Розеттский камень[25] для человеческого мозга.

На лице Коула мелькает нечитаемое выражение, словно облако, закрывшее солнце.

– Он тоже так называл меня. И вычислил сотни инстинктов в моей ДНК, начиная с защитного инстинкта и заканчивая тягой к сладкому. Желание охотиться, убивать…

И тут меня осеняет.

– Он заставил тебя почувствовать все это? Но как он их проверял? Ты был ребенком и еще не мог внятно объяснить, что чувствовал. А значит, папе приходилось проверять это в различных условиях, в различных обстановках, с разной интенсивностью. Он должен был убедиться, что ты не притворяешься…

Коул опускает глаза.

– Он заставлял тебя убивать людей, когда ты был еще ребенком?

Коул кивает. Несколько секунд я пристально смотрю на него, а затем отвожу взгляд. Слеза стекает по моему носу, хотя я даже не почувствовала, что плачу, поэтому прикусываю губу, пытаясь сдержаться.

– Кэт, пожалуйста, не плачь. Это было давным-давно. Я уже пережил это.

– Но это неправильно, – говорю я. Мой голос звучит хрипло, и от стараний говорить громче у меня болит горло. – Он и сам был отцом, а ты ребенком. Но он обращался с тобой как с лабораторной крысой, хотя должен был заботиться о тебе.

– Если бы это не сделал он, то сделал бы кто-то другой. Может, через несколько лет, а может, и десятилетий, но это было неизбежно.

– Нет, – шепчу я, хотя знаю, что он прав.

Если бы это не сделал папа, то в конце концов сделал бы другой ученый. В этом и сложность тестирования на животных. Это же так просто, и это единственное, что люди умеют делать. Когда они узнали все, что только можно, от крыс, то… перешли на кроликов, собак, обезьян и бонобо. А следующими в их списке наверняка стали бы люди.

Но это не оправдывает действий отца.

Коул вздыхает:

– Послушай, Кэт, я многое пережил, но так можно сказать о многих. Думаешь, дети, испытавшие влияние гидры, счастливы? Некоторые из них ели своих родителей. Это жестокий мир, и твой отец сделал меня достаточно сильным, чтобы выжить в нем.

– Перестань его защищать. – Я вытираю глаза тыльной стороной ладони. – Он заботился обо мне и в то же время причинял тебе боль. Это неправильно. Он держал тебя взаперти…

– Он создал вакцину, – перебил меня Коул. – И только это имеет значение. Больше нет такого понятия, как «правильно», оно исчезло, когда разразилась чума. Иногда нам приходится совершать ужасные вещи, чтобы предотвратить что-то более ужасное. Ты все еще смотришь на мир с позиции добра и зла, но это война, и правила изменились.

– Знаю, – говорю я и снова вытираю глаза.

Я знаю, что он говорит правду, и испытывала те же эмоции, когда читала код расшифровки вакцины. Он лишился детства, а я отказываюсь от своей жизни, но это не значит, что мне хочется так поступать. И не делает наши действия приемлемыми.

Приборная панель джипа внезапно вспыхивает красным, но я так зла и смущена, что не замечаю девочку, пока мы чуть не наезжаем на нее.

Глава 29

– Стой! – кричу я и выворачиваю руль, съезжая в кювет.

Джип сносит забор с колючей проволокой и врезается в дерево. Мое тело подбрасывает вперед, пока подушка безопасности не ударяет меня в грудь, отчего перед глазами расплываются мерцающие звезды.

– Катарина! – Коул отталкивает подушку безопасности. Его глаза почерневшие и испуганные. – Какого черта? Ты в порядке?

– Девочка! – Я дергаю ремень безопасности, открываю дверь и выпрыгиваю под дождь. Темные грозовые облака висят над нами, отчего кажется, будто наступили сумерки, хотя сейчас полдень. Земля превратилась в скользкую грязь, а в воздухе пахнет грозой. Каждый раз, когда я моргаю, я вижу девочку с изумрудными глазами и пепельно-черными волосами, которые разлетаются от ветра.

Какого черта она делала посреди дороги?

– Мы ведь не сбили ее, правда? – кричу я, а затем прищуриваюсь и прикладываю руку ко лбу, чтобы хоть как-то укрыться от капель дождя. – Что с джипом?

Коул смотрит на меня с водительского места.

– О чем ты?

– Приборная панель, Коул! На ней загорелись красные светодиоды, и мы чуть не врезались в девочку. Нужно найти ее – она могла пострадать.

Я приседаю, чтобы заглянуть под джип, морщась от боли, которая простреливает колено. Но в глубине души понимаю, что мы не могли объехать ее. Я заметила ее слишком поздно, и если мы ударили ее на такой скорости, то вряд ли она осталась жива. Хромая, я обхожу джип и осматриваю капот. Черный, блестящий от дождя металл почти не поцарапан, хотя дерево, в которое мы врезались, расколото. На бампере нет следов крови или каких-нибудь намеков на столкновение.

– Коул, мне нужна твоя помощь. Я ничего не слышу без своих модулей.

Его дверь распахивается, пока я поворачиваюсь вокруг, пытаясь рассмотреть что-то сквозь стену дождя. Но все, что я вижу, это пустые пшеничные поля, скрывающиеся в грозовой дымке. Мы в километрах от цивилизации, посреди заброшенных сельскохозяйственных земель.

Но это не означает, что тут не прячутся выжившие семьи.

– Может, она не пострадала, – говорю я. – Может, мы не сбили ее.

Ботинки утопают в грязи, пока я, хромая, иду по следам от шин до дороги. Шоссе, ведущее на север, пустое, асфальт блестит от дождя, а единственное, что видно на юге – фары джипа Леобена вдалеке.

– Катарина…

– Она стояла здесь, – говорю я, вглядываясь в стену дождя.

Но ее нигде нет. Ни следов, ни крови. Только пустые поля и заколоченные дома. Здесь негде спрятаться и некуда бежать.

– Разве у джипа нет видеорегистратора или чего-то подобного?

Коул хмурится:

– Компьютер не отвечает. Думаю, он перезагрузился из-за аварии.

– Я видела ее, клянусь, но она словно исчезла.

Коул внимательно следит за мной, капли дождя стекают по его рукам и блестят на ресницах.

– Я не чувствую никаких признаков человеческой жизни или тел вокруг. Может, ты видела птицу.

– Птицу? – выдыхаю я и вытираю глаза.

Я видела девочку всего несколько секунд, но этого было достаточно, чтобы убедиться в том, что она настоящая. Она стояла, как статуя, посреди дороги и смотрела, как мы приближаемся.

– Здесь никого нет, Кэт. – Коул выглядит невероятно обеспокоенным, словно мне больно, а он не знает, как помочь. – Можешь описать ее?

– Попробую, – дрожа от холода, говорю я. – Маленькая, обычный ребенок с зелеными глазами и черными волосами в белом… платье или чем-то подобном. Как…

Я замолкаю. Больничный халат. Вот что я собиралась сказать. Но это звучит совершенно безумно. Что ребенок в больничном халате делал посреди дороги? Тело сотрясает дрожь, когда до меня доходит.

Коул прав. Она не была настоящей. Эта маленькая девочка не ребенок, потерявшийся во время дождя, а видение Цзюнь Бэй, которая выглядела так же, как на фотографии в папиной папке. Ведь перед этим я как раз думала о детях из «Проекта Заратустра». Не верится, что это просто галлюцинация.

– О черт, – наклоняясь, шепчу я и прижимаю руки ко рту.

Я теряю связь с реальностью. И вижу то, чего нет.

Мы в глуши, и я только что направила машину в дерево. Как мне продержаться достаточно долго, чтобы расшифровать вакцину?

– Думаю, нам следует немного отдохнуть, – говорит Коул. – Ты через многое прошла.

Я потираю руками лицо и осматриваю дорогу. Может, я видела птицу или что-то еще, что мой мозг превратил в одного из детей «Проекта Заратустра». Но вокруг никаких животных. Перед глазами вспыхивает ее лицо, к которому быстро присоединяются четверо детей. Я тру глаза, а затем еще, и еще, и еще. Пока не вижу лишь пустынную дорогу. Лишь дождь, поля и обеспокоенные глаза Коула.

– Я в порядке, – выдыхаю я и выпрямляюсь.

Коул хмурится. В тусклом свете лей-линии, обрамляющие его лицо, выглядят как осколки чистейшей тьмы, исполосовавшие кожу. Струйки воды стекают с его коротко остриженных волос и катятся по лицу.

Я не могу перестать смотреть на каждую пору, каждую каплю дождя на его коже…

Я моргаю.

– Кажется, мой зрительный модуль восстанавливается.

Я заглядываю под бинты на предплечье. И вижу кобальтовую точку, которая ухмыляется мне сквозь поврежденную кожу. Светодиод мигает каждые две секунды. А значит, первые провода подключились к моим модулям, которые старая панель вырастила внутри меня. В руке все еще нет батареи, функциональных ядер, операционной системы, но это объясняет, почему я видела бывшую девушку Коула под дождем.

– Видимо, возник какой-то сбой в модуле, когда провода подключились, – говорю я. – Прости за это.

Коул вздыхает с облегчением:

– Не беспокойся. Давай укроем тебя от дождя.

Он обхватывает меня за плечи, чтобы увести с дороги, когда джип Леобена с визгом останавливается неподалеку от нас.

– Что случилось? – кричит он, выглянув в окно.

– Все хорошо, – отзывается Коул. – Давайте продолжим путь. Катарина решила, что что-то увидела, но ей показалось.

– Не думаю, что у нас получится.

Коул напрягается и оборачивается.

– Почему нет?

Леобен распахивает дверь и вылезает из джипа с винтовкой в руке.

– Потому что я не нажимал на тормоза. Джип остановился сам по себе и теперь не заведется еще какое-то время.

Хватка Коула на моем плече усиливается.

Дакс выпрыгивает из машины. Он идет к нам по обочине дороги и принюхивается.

– Чувствуешь, чем пахнет?

Прищурив глаза, Коул медленно вдыхает.

– Озон. Я думал, это из-за грозы.

Дакс качает головой и осматривает дорогу. А затем опускается на колени и проводит рукой по асфальту. На его пальцах остаются серебряные следы. Его глаза на секунду стекленеют, а затем он переводит взгляд на меня.

– Это трифазы. И он повсюду.

Я сглатываю, поднимаю грязные руки и осматриваю их в свете фар. Мои дрожащие пальцы усеяны каплями дождя, но кожа странно блестит, и этого не должно быть… крошечные переливающиеся крапинки серебра. Это блестят наноботы, такие же, как и те, из которых строятся генкиты и панели, но они не закодированы на исцеление.

Они запрограммированы на убийство.

Трифазы созданы для того, чтобы уничтожать, стирать в порошок каждую органическую молекулу каждого живого существа, попавшегося им на пути. Я смотрю на Коула и Леобена и вижу тот же серебряный блеск на их руках, ногах и шеях.

Мы все покрыты ими.

– Как они здесь оказались? – спрашивает Коул.

– Они в воздухе, – поморщившись, говорит Леобен. – Дерьмо, они повсюду. Почему эти маленькие ублюдки не едят нас?

– Трифазы еще не активированы, – голос Дакса звучит сухо. – Они закодированы и ждут команды и появились здесь совсем недавно. Как будто вместе с дождем.

Коул и Леобен одновременно замирают и поднимают головы вверх. Прикрывшись рукой и прищурившись, я слежу за их пристальными взглядами сквозь дождь. Темные тучи скрывают небо, а дождь стоит стеной, но сквозь бурю мне удается разглядеть что-то еще.

Что-то темное и движущееся свободным строем.

Дроны.

Леобен мгновенно оказывается рядом с Даксом и приставляет винтовку к плечу.

– На вашем месте я бы этого не делала, лейтенант, – раздается с неба гулкий голос. Резкий, женский, нахальный.

Я откуда-то знаю его, но не могу определить, кому он принадлежит.

– Если хоть один из дронов будет уничтожен, то на трифазы поступит команда активации. Наши ученые подсчитали, что им понадобится всего четырнадцать секунд, чтобы убить вас.

– Чего вы хотите? – кричит Коул в небо. – У нас нет ничего ценного.

– Как раз наоборот. У вас есть то, что может положить конец этому ужасному кошмару.

Пятна света мелькают среди облаков, и над нами появляется как минимум сотня беспилотников. Медленно опускаясь вниз, пока не становится различим гул их пропеллеров, дроны зависают в воздухе и направляют лучи света на дорогу.

Проникая сквозь стену дождя и ловя падающие капли, они пересекаются и сформировывают фигуру женщины в полный рост. Она парит в воздухе, но у самой дороги ее тело расплывается, и эта дымка сливается со сверкающим серебром асфальтом. Ее лицо искажается рябью, когда капли дождя проносятся через примитивную голограмму, но я все равно узнаю эту фирменную улыбку.

Мои руки сжимаются в кулаки.

– Новак.

Лидер «Небес». Женщина, на которую я работала последние два года.

– Какого черта вы творите?

Она разводит руки в стороны.

– Мы здесь, чтобы помочь тебе, Катарина. У вас было трудное путешествие после того, как подстрелили лейтенанта Франклина. Нас впечатляет ваша целеустремленность, но мы думаем, что пора помочь вам завершить эту миссию.

Я дрожу, глядя на нее, потому что моя одежда промокла насквозь. Откуда она знает, что Коула подстрелили? Откуда она вообще все знает?

И тут меня осеняет.

– Маркус. – Я поворачиваюсь к Коулу. – Маркус сдал нас.

– Да, ты права, – говорит Новак. – Похоже, у его жены спонтанно развился гипергенез после того, как он установил ей модуль с твоей руки. К сожалению, в ее теле было запущенно множество различных алгоритмов. Маркус сказал, что ему только чудом удалось спасти ее.

У меня перехватывает дыхание. Эми. Я даже не вспоминала о ней. Я была так зла, что даже не подумала, что модуль, который Маркус вырезал из моей руки, может сотворить с его женой то же, что и со мной: покрыть волдырями кожу на ее спине. Понадобилось несколько часов на установку, и, скорее всего, приступ произошел сразу после того, как мы ушли.

– Маркус, естественно, пришел в ярость, – продолжает Новак. – Поэтому он отправил мне все, что загрузил с ваших панелей, чтобы понять, что случилось.

В животе все переворачивается. Коул напрягается и встречается со мной взглядом.

– То, что мы нашли на твоей панели, Катарина, оказалось настолько сложным, что нашим лучшим кодировщикам потребуются годы, чтобы в этом разобраться, – одарив нас холодной улыбкой, говорит Новак. – Но сообщение в вашей руке, лейтенант, рассказало мне все, что нужно знать. Похоже, мисс Агатта – ключ, который мы все ждали.

Глава 30

Голографическая Новак даже не слушает, когда я говорю ей, что нам нужно добраться до папиной лаборатории в Канаде, чтобы воспользоваться оборудованием, которое он там оставил. Она не понимает, что алгоритм, который мы запустим, настолько сложен и специфичен, что все может пойти не так, как задумано. Она не верит Леобену, когда тот рассказывает, что «Картакс» следит за сетью «Небес» и теперь из-за этого разговора им стало известно, где мы находимся.

Она совершенно нас не слушает, но мы ничего не можем с этим поделать, так как она может запустить трифазы на нашей коже в любой момент.

– Мы облажались, – говорю я Коулу, когда мы возвращаемся в джип.

Наша одежда промокла от дождя и переливается из-за трифаз. Они полностью покрывают нас, и нет никакой возможности очиститься от них. Они в наших легких, просочились в клетки. И если мы не станем выполнять требования Новак, то хватит малейшего импульса от одного из дронов, чтобы активировать их. Поэтому мы направляемся в Саннивейл, в секретную штаб-квартиру «Небес», о которой я слышала, но никогда там не бывала. Дроны последуют за нами. Они будут наблюдать за каждым нашим движением, чтобы в любой момент передать команду Новак и активировать трифазы. По прибытии на базу «Небес» она собирается расшифровать вакцину в одной из своих программ в прямом эфире.

И конечно, она так и сделает.

Я захлопываю дверь и откидываю мокрые волосы с лица.

– Если Леобен сказал правду о том, что «Картакс» следит за «Небесами», то они, наверное, слышали весь наш разговор. А ведь мы украли у них клонбокс. Теперь и они начнут нас преследовать.

– Уверен, именно так они и сделают, – тихо и зло говорит Коул.

Он так сжимает руль, что костяшки его пальцев белеют.

– Мы можем сбежать, – шепчу я, глядя в окно на дронов. – Может, они блефовали.

– Нет. – Коул качает головой и заводит двигатель. – Не сейчас. Мы ничего не сможем сделать, пока не очистимся от трифаз.

Мы отъезжаем от расколотого дерева и возвращаемся на шоссе. Джип Леобена следует в нескольких десятках метров за нами, его выдает ореол света под дождем.

– Кроме того, я не уверен, что они блефуют.

– Они не убьют нас, – говорю я. – Им нужна копия вакцины, которая хранится в твоей руке, и нужна я, чтобы ее расшифровать.

Коул бросает взгляд в зеркало заднего вида и стискивает челюсти.

– Я беспокоюсь не о нас.

Я следую за его взглядом, а затем, ухватившись за край сиденья, поворачиваюсь и смотрю в заднее стекло. Позади джипа Леобена несколько дронов все так же парят над дорогой там, где мы только что стояли. На одном из них мигает красный огонек. Я не вижу импульсов, которые он отсылает, но эффект от трифаз появляется мгновенно.

Искорки поднимаются над землей и образуют в воздухе сверкающую серебристую дымку, которая взлетает выше и расползается вокруг, поглощая асфальт и чуть не задевая джип Леобена. Она клубится по траве, поглощая все на своем пути и оставляя после себя лишь черную обугленную землю.

Леобен ускоряется, пока между нашими машинами не остается лишь пары десятков сантиметров. Я не могу рассмотреть его или Дакса через лобовое стекло, но я уверена, что они напуганы. Послание Новак ясно: «Трифазы не блеф, и „Небеса“ не побоятся их использовать». Может, они не станут их применять на мне или Коуле.

Но используют на наших друзьях.

Я поворачиваюсь назад и, сжав руки в кулаки, откидываюсь на спинку сиденья. Меня и так пугает предстоящая расшифровка вакцины, но теперь мне придется делать это под дулом пистолета. От этой мысли мне хочется кричать. Я жертвую своей жизнью ради этого. И мне бы хотелось умереть на собственных условиях.

Но, может, еще не все потеряно.

Я скольжу взглядом по спине Коула к пистолету, спрятанному за поясом. У нас не так много рычагов давления – не с трифазами в крови и беспилотниками над нами, – но у меня есть карта в рукаве, которую можно разыграть. Ведь тому, кто захочет расшифровать вакцину с помощью папиного кода, я нужна живой. Я не смогу наставить пистолет на сотню дронов или отряд солдат «Картакса», но могу приставить его к своему виску и шантажировать их этим. Не знаю пока, о чем попрошу или что из этого выйдет, но это даст мне хоть какой-то контроль над последними часами моей жизни.

– Ты должен дать мне пистолет, – говорю я.

Коул бросает на меня взгляд.

– Зачем?

– Ну… чтобы защитить себя. Все это может закончиться перестрелкой между «Картаксом» и «Небесами», Вдруг ты снова пострадаешь?

– А ты умеешь стрелять?

– Я выстрелила одичалому в голову в шахте.

– Ну да, только там расстояние было метров пять. Но меня больше интересует, смогла бы ты попасть в него метров с двадцати в дождь, пока он бежит зигзагами, и не убить его при этом.

Я разочарованно вздыхаю:

– Конечно же, я не смогу этого сделать.

– Тогда пистолет тебе не поможет, но я могу дать тебе кое-что получше. Дай мне несколько минут, я достану.

Вдали сверкает молния, освещая горы на горизонте.

– Без проблем, – говорю я. – Мне пока некуда торопиться.

Коул вновь смотрит в зеркало заднего вида, и его глаза на мгновение стекленеют. Фары джипа загораются ярче, а на приборной панели мигает предупреждение, что включен режим полного автопилота. Коул поворачивается, берет с заднего сиденья рюкзак и роется в нем. И достает оттуда нож.

Я закатываю глаза:

– Ты издеваешься? Нож не лучше пистолета.

– А я этого и не говорил. Просто потерпи еще минутку.

Он откидывает спинку сиденья, позволяя автопилоту управлять джипом, и поднимает футболку до груди. От пулевого ранения, которое он получил в шахтах, теперь осталась лишь крошечная серебряная точка на его подтянутом, мускулистом животе рядом с дорожкой темных волос, уходящей вниз. Я чувствую, как начинает гореть шея от одного вида этого зрелища. И стараясь справиться со своими эмоциями, отвожу взгляд.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я.

Коул прижимает лезвие ножа к своим ребрам.

– Ищу кое-что.

– Что?

Он поворачивает лезвие так, чтобы его острая часть смотрела вбок.

– Это. – Коул вонзает лезвие себе между ребер.

Я упираюсь спиной в дверь, мое сердце пускается вскачь.

– Какого черта ты творишь?

Он, морщась, поворачивает клинок.

– Ох, как больно. Давно я этого не делал.

– Что? – Я прикрываю одной рукой глаза и смотрю на него сквозь пальцы. – Вот черт. Это хранилось в твоей груди?

Коул кивает и, ворча, вытаскивает лезвие. Оно задевает что-то внутри, и раздается металлический лязг. Разрез чистый, и на удивление не видно ни капли крови. Коул прижимает к нему пальцы, и из его груди с хлюпаньем вырывается пучок белых проводов с чем-то на концах.

– Ох, черт возьми. – Я отворачиваюсь к окну и прижимаюсь лбом к стеклу. Меня снова бросает в жар, но на этот раз из-за тошноты. – Так вот зачем ты это сделал.

– Было бы не очень удобно хранить их вне моего тела. Поверь, мне бы не хотелось обнаружить в чрезвычайной ситуации, что я потерял эти флаконы.

Он вытаскивает из разреза между ребрами маленький гладкий черный кулон в виде ампулы, напоминающий отполированный камень. Провода втягиваются обратно в разрез на груди, который тут же затягивается. Коул копается в рюкзаке и вытаскивает оттуда серебряную цепочку, затем надевает на нее черный кулон и передает мне.

– Это дубинка. Носи ее на шее все время, а в случае надобности просто поверни кончик. Поскольку у тебя еще не выросла панель, то это, вероятно, лучшее оружие, которое ты можешь использовать.

Я осторожно беру в руки кулон и надеваю цепочку на шею. Он теплый. Теплый от того, что хранился в груди Коула. Эта мысль должна вызвать у меня отвращение, но почему-то это совсем не так.

– Как она работает?

Он прижимает синюю марлевую повязку к ребрам и тянет футболку вниз.

– Она вырубит людей примерно так же, как ты вырубила меня тогда в хижине. Она воздействует на всех, у кого есть панель, в радиусе шести метров, включая хозяина. Это помогает, когда есть заложники или когда знаешь, что скоро прибудет подкрепление. Эффект длится всего несколько минут, но тебе хватит этого времени, потому что на тебя она не подействует.

– Потому что у меня нет панели.

– Точно.

Я потрясенно киваю.

– Это гениально.

Он улыбается, поднимает спинку сиденья и снова берется за руль.

– И я иногда шевелю извилинами.

Я устраиваюсь поудобнее на своем месте, поглаживая пальцами черный кулон. С его помощью я не смогу их шантажировать, но он может оказаться полезнее пистолета. Какая-то мысль мелькает в голове. Я не смогу воспользоваться дубинкой, чтобы защитить себя. Но могу сделать что-то большее. И пока я не могу понять что.

– Как дубинка воздействует на панели? Она использует электромагнитные импульсы?

– Не знаю. Это скрытый код. Подожди… – Глаза Коула на мгновение стекленеют. – Ты же взломала мою панель, у нас теперь есть к нему доступ. И ты можешь прочитать его.

Гладкое изогнутое стекло приборной панели мигает, и на нем появляются строки белого текста, в которых смешаны обратные слеши и коды цепей ДНК. Код гентеха. Я наклоняюсь вперед и провожу пальцами по приборной панели, прокручивая и раскладывая алгоритм по полочкам у себя в голове.

Код четкий, и в нем нет ни одного комментария, которые обычно встречаются у военных, но я прекрасно знаю тип атаки, который в нем использован. Он отправляет по беспроводному соединению ударную волну, чтобы пробиться в систему управления питанием каждой панели в радиусе шести метров. Он использует слабое место в батареях гентеха, и этот код очень похож на тот, что писала я. Тот, с помощью которого мне удалось взломать панель Коула… я просто сосредоточилась на этой микроскопической слабости. Мой код не так точен, как дубинка, но принцип тот же: разломать кабель питания, вклиниться в появившиеся трещины и отправить нужные команды.

Дубинка отправляет лишь одну команду. И использует другое обозначение, но эффект очень похож на мой «рекумбентибус».

Я поднимаю глаза:

– Ты уверен, что это срабатывает на каждой панели?

– Да, а что?

Я вновь возвращаюсь к коду:

– Потому что он использует слабость батарей гентеха. Если этот код написали кодировщики «Картакса», значит, они знают об этой слабости. Так почему они не исправили ее?

– Может, они хотят оставить ее как запасной вариант?

Это не лишено смысла – каждая панель в мире построена на одной и той же базовой структуре «Картакса», и я уверена, что им нужна запасная дверь для управления панелями без разрешения их владельцев, но эта дверка слишком мала. Это даже не дверь, а окно, трещина в стене. И ее хватает только для отправки одной команды.

Но в то же время это так элегантно, так просто. Трудно поверить, что этим пользуются немногие.

А может, все не так.

Я поворачиваюсь к Коулу:

– А у тебя есть копия алгоритма взлома Цзюнь Бэй?

– Он же написан для систем «Картакса». Вряд ли этот код поможет нам выбраться с базы «Небес».

– Он мне нужен не для этого. Я просто хочу на него посмотреть.

Коул с подозрением глядит на меня, но все же отправляет алгоритм на приборную панель. Я наклоняюсь вперед так, что ремень безопасности натягивается, и, потирая колено, принимаюсь читать код Цзюнь Бэй. Он прекрасен. В нем полно комментариев, полно переменных с безумными названиями и ссылок на собственную библиотеку пользовательских приложений. На его написание потребовались бы годы. Мой живот сводит от ревности. Она умнее, чем я. Беспощаднее.

Она вселяет ужас.

И как я подозревала, Цзюнь Бэй использовала тот же принцип атаки, что и дубинка. Я не понимала, как она так быстро взломала «Хоумстэйк», где на каждом сервере стояла своя система защиты. Это бы заняло несколько часов, но ее коду удалось это сделать за несколько минут. Потому что она не взламывала системы защиты.

Вместо этого она взламывала людей.

Алгоритм взлома Цзюнь Бэй, как и дубинка, распространяется по беспроводной сети, но он действует в радиусе полутора километров. Она дала имя крошечной точке входа: «лаз». От одного взгляда на это слово у меня мурашки бегут по телу. Ее код использует крошечный скрытый проход, чтобы отправить вирус и дубинку. Он пропускает две строчки кода через «лаз» – две идеальные, безупречные команды, которые, внедрившись, дают доступ к панели пользователя.

И она получает их файлы, их коммуникаторы, их логины и пароли. Зачем взламывать систему защиты, если можно получить пароль прямо у инженера?

– Это потрясающе, – говорю я. – Цзюнь Бэй… невероятна. Большинство вирусов действуют как гранаты. А это снайперская винтовка.

Коул молча кивает. Несмотря на зависть и то, что мне рассказывали о Цзюнь Бэй, я поневоле поражена. Она жестока, но великолепна. Девушка – хладнокровный гений. Вполне вероятно, она кодирует лучше папы.

Если бы я не ехала на встречу со смертью, то познакомилась бы с ней.

– Этот код лишь подтверждает, что все в мире уязвимы, – говорю я. – В каждой панели есть слабость, которую можно использовать. Это невероятно. Люди взбесятся, если узнают об этом.

– И что ты собираешься с этим делать?

Я пристально смотрю на экран.

– Честно говоря, не знаю.

– Ну, у тебя не так много времени, чтобы определиться. Мы почти на месте.

Мы съезжаем с автомагистрали по усыпанной листьями эстакаде. Дорога петляет по долине, затем проходит по старому мосту и упирается в густой разросшийся лес. Сквозь деревья можно разглядеть далекие строения. Свет от окон. Струйки дыма.

Мы добрались до Саннивейла.

Окраины города окутывает темнота. Судя по состоянию большинства домов, это старый шахтерский поселок, заброшенный несколько десятилетий назад. Но по мере приближения к центру дворы становятся чище, а в окнах виднеется блестящая герметичная эпоксидная смола. Я видела упоминания о Саннивейле на форумах «Небес», но почему-то думала, что это какой-то поселок из бараков, и представляла это место совсем по-другому. Но здесь чисто и красиво. Мы сворачиваем на пригородные улицы, на них виднеются клумбы и огородики. Кажется, словно мы перенеслись во времена до вспышки. Я даже не знала, что такие места существуют.

Мы проезжаем городскую площадь и приближаемся к складу, где нас поджидают охранники в костюмах химзащиты. Коул заезжает внутрь и глушит двигатель. Охранники машут нам руками, показывая выйти из машины.

Коул тянется к дверной ручке, но замирает, и его взгляд падает на черный кулон, висящий на моей шее.

– Радиус действия этой штуки шесть метров. Помни об этом, Кэт.

Я киваю.

– Давай не будем делать резких движений, пока не разберемся, что происходит.

Мы осторожно вылезаем из джипа и поднимаем руки над головой. Склад пустой, если не считать двух стальных кабелей, скрученных огромными витками и подвешенных к потолку у разных стен.

Джип Леобена останавливается рядом с нами, в его окна ничего не разглядеть. Дакс и Леобен выбираются наружу. Их одежда все еще мокрая, а кожа сверкает серебром.

– Признаюсь, – потянувшись, говорит Леобен и оглядывается по сторонам, – я раньше думал, что «Небеса» – сборище идиотов. Но это впечатляет.

– Мы делаем все возможное. – Один из охранников в костюме химзащиты делает шаг вперед, и двери склада закрываются, запирая нас внутри.

Коул напрягается. Его глаза становятся черными.

Я хватаю его за руку.

– Эй, все в порядке. Они должны очистить нас от трифаз.

– Как они это сделают?

– С помощью электромагнитных…

Мой голос заглушает гул, который наполняет помещение. Его издают огромные витки кабелей на стенах. Гул оглушает и превращается в волны. Он вибрирует в груди, а затем внезапно стихает, оставляя меня дрожать.

– С… помощью их.

Коул сгибается пополам и кашляет. Леобен свистит. А Дакс стоит со скрещенными руками и свирепо смотрит на охранников.

Я провожу пальцем по руке. На коже все еще виднеется серебристый, переливающийся отблеск, но он постепенно сходит, когда трифазы собираются в безвредные капли.

Шагнувший вперед охранник снимает защитную маску и расстегивает костюм. Он молод, с алебастровой кожей и длинными черными волосами, на виске белеет единственная прядь, какая раньше была у Дакса. Он радует нас широкой улыбкой, обнажая кривые передние зубы. Любитель вампиров. Не удивлюсь, если у него есть код, который позволяет переваривать кровь.

– Добро пожаловать в Саннивейл, – говорит он. – Мы сожалеем, что пришлось привести вас сюда так, но мы не могли рисковать таким драгоценным грузом и отпустить вас. Мы подготовили для вас комнаты, и вы свободно можете передвигаться по городу. Вы не заключенные. Мы просто хотим, чтобы вы помогли нам с вакциной, а потом вы можете уйти.

– Спасибо, – бормочет Леобен. – Очень щедро с вашей стороны.

– Вам следует принять душ и переодеться, – сверкнув клыками, продолжает мужчина. – Мои люди сейчас же проводят вас в комнаты, но мисс Агатте придется пройти со мной в штаб.

Дакс резко бледнеет и делает шаг вперед.

– Вы не можете забрать ее.

Он решил, что они собираются запустить расшифровку прямо сейчас, что я вот-вот умру. Он не понимает, что у «Небес» нет кодировщиков, которые смогли бы воспользоваться папиным файлом и разобраться в процедуре так быстро. Вот почему Дакс здесь. Вот почему папа включил его в свой план. Он один из немногих людей на планете, умеющий расшифровывать коды.

– Что происходит? – прищурившись, спрашивает Коул. Он поворачивается к Даксу: – Что-то не так?

– Нет, все хорошо. Я просто поболтаю с ними, – говорю я и выразительно смотрю на Дакса. – Я серьезно. Все будет хорошо.

Дакс неохотно кивает, а Коул провожает меня подозрительным взглядом, пока я следую за охранником.

Надеюсь, со мной все будет хорошо.

Глава 31

Охранник ведет меня по улицам, на которых высажены деревья и рядами стоят красивые, чистые дома. Некоторые сады ломятся от фасоли, зелени и идеальных помидоров, которые, скорее всего, перекодированы вдоль и поперек. Мы останавливаемся возле большого дома, который выглядит вполне обычно, если не обращать внимания на металлическую сетку вокруг стен. Она создает клетку Фарадея[26] над зданием, которая должна задержать любые беспроводные сигналы, которые поступают или выходят из дома. Охранник подводит меня к истертым каменным ступеням и открывает железную дверь, запуская в пульсирующее сердце сети Новак.

Внутри пол укрыт проводами, протянувшимися к огромным рядам компьютеров, за которыми работают техники со стеклянными взглядами. Почти у каждого есть то, что «Картакс» называет «несанкционированным кодом». И некоторые из них таковы, что вампирские клыки охранника кажутся игрушкой. У одной женщины львиная грива, спускающаяся вниз по ее спине, у другой – три блестящих линзы на затылке, а у человека, который несет моток кабелей, есть хвост, которым он начинает размахивать, когда замечает меня.

– Катарина.

Новак с улыбкой пересекает комнату, одетая в форму из черной искусственной кожи со светящимися кобальтовыми полосками на плечах, которую я видела на ней во время трансляций. Она выглядит молодой, может, слегка за тридцать, но в ее глазах есть что-то жуткое. Один из них блестит слишком ярко, а значит, он, скорее всего, искусственный – к нему подключена крошечная камера, благодаря которой она может видеть волны бо́льшего диапазона. Конечно, это полезно, но на это жутко смотреть.

На самом деле, в ней все немного жутковато.

– Я так рада встретиться с тобой после стольких лет.

Она тянется, чтобы пожать мне руку. У нее на носу поблескивает серебристая сережка, а на шее виднеется татуировка двойной спирали, которая исчезает в алых волосах. Ее рукопожатие твердое, но пальцы холодные, как и взгляд.

– Я волновалась за тебя с тех пор, как ты разорвала наш разговор на прошлой неделе.

Я смотрю на остатки трифаз, еще виднеющиеся на моей коже.

– Вы выбрали очень оригинальный способ позаботиться о моей безопасности.

– Ты мой лучший хакер, Рысь, – с улыбкой отвечает она. – Конечно, я волновалась. И отправила Агнес сообщение с просьбой проверить, как ты там, но не получила ответа. Я уже раздумывала отправить на твои поиски людей, но мы получили анонимную наводку, что ты путешествуешь по стране с зашифрованной копией вакцины. А когда с нами связался Маркус, то мы решили, что должны во что бы то ни стало найти тебя. И я безумно рада, что ты согласилась присоединиться к нам.

Я нахмурилась. Анонимная наводка? Должно быть, ее отправила Агнес. Но если она связалась с Новак, почему ничего не написала мне?

– Я с радостью помогу расшифровать вакцину, – говорю я. – Но у меня есть некоторые требования.

– Требования? – удивленно моргнув, спрашивает Новак.

– Вы уже видели код, который поможет ее расшифровать?

Она кивает, и что-то в выражении ее лица подтверждает мое предположение: она прочитала код, и ее люди понимают, что для расшифровки вакцины необходимо использовать мое тело, но не знают всех подробностей. Только мы с Даксом разбираемся в папином стиле кодирования так хорошо, что смогли быстро выяснить тонкости процедуры. И это дает преимущество. Если я правильно разыграю свои карты, то, возможно, смогу обмануть их и получить из этого какую-то выгоду.

– Тогда ты должна понимать, что вакцина не расшифруется, если я этого не позволю, – говорю я. – Папа написал алгоритм так, чтобы «Картакс» никогда не смог заставить меня расшифровать его. И я позволю это сделать только в том случае, если вы распространите его среди всех выживших на поверхности и в бункерах.

Новак щурится.

Все, что я только что сказала – ложь, но там есть и доля правды, из-за которой все звучит правдоподобно. Для расшифровки не требуется моего согласия, я даже могу находиться без сознания. Имеют значение лишь мои клетки, но мы с Даксом единственные, кто это знает.

– Да, – наконец говорит она. – Я знаю об этом. Но есть кое-что, о чем должна знать и ты, мисс Агатта.

– И что же?

Она приподнимает бровь:

– То, что твой отец, наверное, уже давно должен был сказать.

Новак говорит, что ей нужно все подготовить, поэтому она оставляет меня в комнате, заполненной фотографиями, на которых задокументированы события последних двух лет. Здесь есть размытое по краям изображение с глазного имплантанта, на котором запечатлены беспорядки на оживленной улице в центре города. Я уже видела эту фотографию. Ее сделали в Чикаго, когда посреди города сломался автобус с зараженными на второй стадии людьми, которых везли в карантин. Кто-то запаниковал и открыл дверь, и запах от их тел вырвался на улицу. Это одно из самых масштабных проявлений гнева. В толпе гнев превращается в безумие. Обычно он подталкивает нападать на зараженных, но чем больше людей он охватывает, тем сильнее нарастает истерия, и в конечном итоге все без разбора бросаются друг на друга. В тот день, когда гнев наконец отступил, на улицах лежали сотни тел.

Я прикусываю ноготь на большом пальце, вглядываясь в обезумевшие глаза людей на фотографиях. Нет ничего хуже, чем понимать, что как только тебя коснется запах гидры и охватит гнев, ты навредишь людям против своего желания. И у меня возникает вопрос, не это ли чувствует Коул, когда срабатывают его инстинкты защиты?

– Мисс Агатта?

Я вздрагиваю и оборачиваюсь. Охранник с лей-линиями стоит у двери.

– Мы готовы вас принять. Сюда, пожалуйста.

Кивнув, я отвожу руку ото рта и понимаю, что сгрызла ноготь на большом пальце до кожи, хотя никогда раньше такого не делала. Я заставляю себя опустить руки вдоль тела и следую за охранником вниз по лестнице в дальнюю часть дома.

Спустившись в подвал, мы проходим сквозь свистящий воздушный шлюз в комнату, стены которой обиты звукоизоляцией. Новак ждет меня внутри с двумя людьми: мужчиной с ярко-желтыми волосами и женщиной с гладкой прозрачной кожей, которая выглядит так, словно ей вживлена ДНК лягушки. Я никогда не видела ничего подобного. Сквозь напоминающую стекло кожу видны мышцы и темные полосы вен.

Женщина со стеклянной кожей смотрит в никуда, а один уголок ее рта дергается. Мужчина с желтыми волосами пускает слюни, склонив голову набок. Я медленно перевожу взгляд с них на Новак и поднимаю бровь.

– Это два ведущих мировых эксперта по вирусу гидры, – говорит она. – Ну, или лучшие из тех, с кем мы могли связаться в короткие сроки.

Мужчина медленно кивает, мышцы на его лице искривляются, а в глазах появляется осознанное выражение.

– Подожди, вы используете марионеток? – спрашиваю я.

Подключение к марионеткам один из самых опасных алгоритмов гентеха и один из немногих, которые ООН признали незаконными. Он выращивает в нервной системе пользователя схему из тысяч крошечных проводов, чтобы позволить кукловоду, находящемуся в другом месте, удаленно использовать тело марионетки. Кукловодом может быть кто угодно, и для этого не нужно специальных модулей. Их мозговая активность, как и всегда, просто фиксируется скаллнэтом. Они просто подают мысленные команды, как если бы хотели управлять своим голосом или движениями, и они передаются напрямую в тело марионетки.

Обычно все срабатывает довольно неплохо. Мозг и тела большинства людей похожи настолько, чтобы ментальная команда кивнуть задействовала нужные мышцы в марионетке. Только они не соответствуют на все сто. Поэтому куклы иногда дергаются, а их речь искажается, но при этом такое соединение считается одним из самых безопасных. Если кто-то взломает сигнал, то увидит поток непонятных мышечных импульсов. И чтобы перевести их в слова, требуется почти такая же сложная машина, как и человеческое тело.

Но это действительно опасно. Бывали случаи, когда у марионеток останавливалось сердце, потому что оно получало какие-то непонятные сигналы от кукловода. Или их парализовало от того, что кабели проросли не в том месте. К тому же иногда их заставляют делать то, чего они не хотят. Предполагается, что марионетки должны оставаться в сознании, чтобы прервать сигнал по желанию, но я слышала и о взломанных версиях кода, блокирующих сознание людей. И они, словно в ловушке, оказываются заперты в собственном теле, которым управляет чужая воля, не в состоянии что-либо изменить. Не думаю, что есть что-то более ужасное, чем это.

Я даже и не предполагала, что увижу их вживую и, глядя в эти странные, пустые глаза, надеюсь, что этого больше не случится.

– Это самый безопасный способ поговорить, – объясняет Новак.

– С кем мы говорим, что это требует такой секретности? – Новак приподнимает алую бровь. – С учеными «Картакса», конечно.

Я моргаю и перевожу взгляд с марионеток на Новак и обратно.

– С «Картаксом»? Вы с ума сошли?

– Ты же понимаешь, что хоть наши методы и отличаются, но и «Небеса», и «Картакс» пытаются победить вирус и спасти как можно больше жизней. Мы насмерть сражались друг с другом в прошлом, но понимаем, когда стоит отбросить разногласия и работать вместе.

– Вы работаете вместе?

– Конечно. Без вакцины человечество обречено. Твой отец был единственным человеком, способным написать подобный код. Может, кто-то и дорастет до такого уровня через несколько лет, но, боюсь, к этому времени вирус уничтожит всех на поверхности.

Желтоволосый откашливается.

– Теперь, когда вирус стал сильнее, даже в бункерах небезопасно. Ни один шлюз не надежен на все сто процентов, а наши безопасные зоны практически бесполезны, в чем вы могли убедиться, когда покидали «Хоумстэйк».

Я нервно переступаю с ноги на ногу.

– Но раз вы работаете вместе над этим, почему папа думал, что вы собираетесь скрыть вакцину?

Женщина со стеклянной кожей улыбается.

– Потому что так и планировалось.

Новак убирает прядь волос с глаз.

– Честно говоря, Катарина, я думала, вы уже обо всем догадались.

Я непонимающе смотрю на них. Женщина – ученый из «Картакса» – улыбается.

– Вы, наверное, заметили, мисс Агатта, что наши серверы защищены не так тщательно, как это возможно. Ваши атаки были великолепны, но очень немногие из ваших друзей в «Небесах» обладают вашими талантами, но и у них получалось похищать медицинские коды. А все потому, что мы позволяли им это делать. Когда мы проектировали бункеры, то понимали, что население разделится на два лагеря – на тех, кто станет в них жить, и тех, кто откажется, – и если мы станем транслировать коды через наши спутники, то мало кто из живущих на поверхности станет им доверять.

До меня начинает доходить смысл.

– Но если его украдут.

Новак улыбается:

– Верно. Если бы «Картакс» предоставил коды, люди бы в него не поверили, а раз он украден и расшифрован нами, то страха нет. То же касается и вакцины. Если «Картакс» разрешит его скачивать всем без исключения, это вызовет у людей подозрения и они не станут его загружать. Но мы не хотим повторения трагедии с гриппом. И если скажем, что вы украли его и выпустили в сеть «Небес», то он разлетится в мгновение.

И тут меня осеняет:

– То есть все время, что мы убегали от вас…

– Мы хотели помочь вам расшифровать код, – говорит желтоволосый мужчина.

Но кое-что мне непонятно.

– Тогда почему вы не даете нам следовать папиным указаниям? Мы должны добраться до лаборатории…

– Да, и запустить процедуру. Мы знаем, – говорит Новак. – Но что потом? Как вы собираетесь распространить код? Как вы убедите миллиарды людей скачать его? Ведь нет клинических испытаний, нет длительных исследований. Ваш отец был единственным, кто мог объяснить, как он работает, но его нет. И вы предлагаете миллиардам людей загрузить что-то неизвестное. Как вы собираетесь это сделать?

Я переступаю с больной ноги на здоровую. Я даже не думала об этом. Все мысли крутились вокруг того, как расшифровать вакцину.

– Я… не знаю, – говорю я. – Папа не упоминал об этом в своих записях. Я думала, что люди просто захотят скачать ее.

– Не стоит на это надеяться, – говорит мужчина. – Мы уже видели, как миллионы людей умирали от гриппа Х, несмотря на то что у вашего отца уже имелась вакцина. Код гидры совершенно новый, и его тестировали, но некоторые люди захотят подождать и посмотреть, как он работает. И если это случится, мы обречены. Вирус развивается невероятно быстро. Вы видели, как взрываются несколько дурманщиков сразу за периметром «Хоумстэйка» – это трехгенная мутация. Вакцина может устареть уже через несколько недель, если ее не скачают все, кто живет на поверхности.

– Ну, мы вряд ли сможем закачать ее всем, – бормочет Новак. – Не все остались в ладах со своим разумом. Есть люди, которые бродят стаями и поедают друг друга.

Я сглатываю. Одичалые. Она права – они безумны. Я сомневаюсь, что они еще могут контролировать свои панели.

– И что вы хотите от меня? – спрашиваю я.

– В этом-то все и дело, – вздыхая, говорит Новак. – Мы не знаем, как это осуществить, Катарина. Мы надеялись, что ваш отец догадался.

– Но у вас есть спутниковые сети.

– Да, – соглашается женщина со стеклянной кожей. – И благодаря им мы контролируем панели всех, кто живет в бункерах. Мы можем загрузить им вакцину, даже не спрашивая их разрешения. Но мы не можем сделать того же с людьми на поверхности.

Я медленно киваю и, задумавшись, поднимаю руку к черному кулону у себя на шее. И в голове появляется план, искра чего-то дикого и ужасного. Что объясняет, почему папа оставил Даксу копию алгоритма взлома Цзюнь Бэй.

– Мы проведем трансляцию, – говорит Новак.

– Это твой ответ на все случаи жизни, – вздыхает мужчина.

Новак вскидывает голову:

– Это другое. Мы посадим Катарину и запустим процедуру расшифровки вакцины. И расскажем историю о том, как нам удалось отбить Катарину и Дакса у «Картакса»…

– Ох, мне нравится это, – говорит женщина.

Они втроем начинают обсуждать детали этой масштабной трансляции, но я едва их слышу. Алгоритм взлома Цзюнь Бэй крутится у меня в голове. Папа оставил его не для того, чтобы вытащить нас из бункера. Он подразумевался как запасной план… что-то, что, по его мнению, я пойму, как только увижу.

Алгоритм Цзюнь Бэй взломал каждую панель в «Хоумстэйке», используя тот же механизм, что и в дубинке, которая висит на моей шее. Это единственный недостаток в системах безопасности каждой панели.

И, думаю, я тоже смогу этим воспользоваться.

Как только последний кусочек папиного плана аккуратно встает на свое место, я резко поднимаю голову и встречаюсь взглядом с Новак.

– Я могу это сделать, – влезая в их разговор, говорю я. – Я могу загрузить вакцину в каждую панель, но вам придется точно следовать моим указаниям.

Глава 32

– Это прекрасно, – говорит Новак, склонившись над моим плечом и читая то, что я написала.

– Это ужасно, – отвечаю я.

Она просто улыбается и переводит на меня свой стальной взгляд.

– Сейчас ужасные времена, Катарина. И иногда нужно принять это, чтобы выжить.

Я сижу, скрестив руки на груди, и смотрю в экран терминала. Мне понадобилось меньше часа, чтобы написать код, который загрузит вакцину в каждую панель. Новак нашла мне серверный терминал с экраном и клавиатурой, и я создала оружие из «лаза» Цзюнь Бэй. Я соединила вместе элементы моих собственных вирусов со строчками из кода дубинки «Картакса», в которых прописана точность удара по системе питания, и получила нечто ужасное.

Мерзкое.

Пока я работала, люди «Картакса» и Новак пытались создать единую спутниковую сеть – официальное объединение для обмена алгоритмами и информацией по гентеху. Это было одним из моих требований, и они выполнили его. Они подготавливают свой народ к единому миру.

– И что теперь? – спрашиваю я. – Вы готовы запустить расшифровку?

– Чуть позже. – Новак отступает на шаг. – Я всегда хотела, чтобы ты поучаствовала в одной из моих трансляций. Поэтому ты будешь стоять рядом со мной, когда мы объявим миру о вакцине.

Мой желудок сжимается. Я заставила себя написать этот код и готова отдать жизнь за вакцину, поэтому не уверена, смогу ли притворяться счастливой.

– Я не знаю, что говорить.

– Предоставь это мне. – Новак внимательно осматривает мое лицо, а затем приподнимает прядь моих спутанных волос и хмурится. – Но сначала нам нужно привести тебя в порядок.

Три часа спустя меня ведут в куполообразную палатку, стены и потолок которой укрывают камеры, как будто на вас смотрят тысячи немигающих глаз. Ежедневные трансляции Новак записывает для виртуальной реальности, чтобы людям, которые будут смотреть на нее через свои панели, казалось, что она стоит у них дома и разговаривает именно с ними. Большинство роликов для VR снимается всего двумя или тремя камерами, которые попадают на анимационные движки, и уже те создают трехмерное изображение. Но такая анимация не идеальна. И иногда это портит всю картину. Единственный способ получить идеальный образ – снимать каждого участника в куполе VR, но они дорогие и очень редкие. Но, как оказалось, у «Небес» есть несколько таких.

Дюжина ламп аккуратно встроена между камерами, чтобы освещать мои волосы и лицо. Визажист лихорадочными движениями накладывает финальный слой пудры на мои щеки, а затем уходит через эластичное отверстие в куполе.

Чувствуя себя неуютно, я опускаю руки в карманы. Люди Новак выдали мне облегающие черные джинсы, белую майку и сапоги до колен. Три визажиста целый час колдовали над моим лицом, но потом сдались и сказали, что сделали все возможное. Шрамы на лице временно прикрыли нановолокном, волосы вымыли, высушили феном и накрутили легкие локоны. Давно запущенные брови выщипали, глаза подвели черным карандашом, а ресницы накрасили, отчего стало казаться, что они стали гуще. И сейчас, когда я смотрю на свое отражение в линзах, мне кажется, что вижу там инопланетное существо. Это все еще «я», но мне даже в голову не приходило, что я могу быть такой. Я выгляжу умной и утонченной. И это идеальная маска, чтобы скрыть нервное напряжение, бушующее внутри меня.

– Эфир через пять минут, – говорит знакомый голос из динамиков, встроенных в потолок купола.

Красная лампа надо мной разгорается ярче, и вспыхивают несколько крошечных экранов размером с ладонь, которые спрятаны между камерами. На одном из них видно, как Дакс вертит головой, разглядывая себя в своих камерах. Экран справа показывает, как стилист распыляет лак на волосы Новак.

Мы собираемся выступить вместе – ученый «Картакса», лидер «Небес» и дочь Лаклана Агатты – и зачитать речь, написанную людьми Новак. В ней говорится, насколько важно, чтобы каждый человек скачал вакцину, насколько она безопасна, насколько тщательно протестирован код. Я расскажу миру, что последние два года мы с Даксом тайно общались, представлю нас этакими несчастными влюбленными. Скажу, что мы вдвоем, «Небеса» и «Картакс», должны наконец работать сообща.

Это все ложь.

Мы не станем упоминать, что люди «Картакса» забирали Дакса под дулом пистолета. И не станем говорить, что никто из нас, кроме Дакса, даже не видел вакцину, не говоря уже о том, чтобы тестировать ее.

Единственный человек, который понимал код, умер.

Но это не имеет значения. Трансляция просто отвлекает внимание от того, что на самом деле посылают спутники. Пока мы говорим, код моего «лаза» будет транслироваться по каналам каждого спутника на орбите, а затем незаметно проникать в руку каждого человека на планете. Мы никому не оставим выбора. Люди даже не узнают, что это произошло. Алгоритм скроется за той же защитой, что я использовала, когда закачивала код, вырубивший Коула. Позже, когда мы расшифруем вакцину, код автоматически загрузит ее на панели. И вакцина будет тайно работать, пока какой-нибудь хакер когда-нибудь не обнаружит ее, но к тому времени вирус уже погибнет.

Люди выживут, и им уже ничего не будет угрожать, но это не умаляет того факта, что фактически это насилие.

– Встань на метку, Агатта, – доносится из динамиков.

Я шагаю вперед на кусок пленки и поднимаю взгляд на камеры.

– Леобен, это ты? Где ты?

Раздается смешок.

– Да. Я в командном центре Новак, помогаю ее людям подключиться к сети «Картакса». Я буду транслировать твой алгоритм. Вижу, ты позаимствовала кое-что у Цзюнь Бэй.

Встревожившись, я скрещиваю руки на груди.

– Не думаю, что у нас был большой выбор.

– Я и не возражаю. Любому, кто настолько безумен, чтобы отказаться загружать вакцину, вероятно, не следует доверять контроль над панелью.

Я прикусываю губу и киваю. Он прав, и я это знаю. Это единственный способ победить вирус. Так почему же все это кажется мне таким неправильным?

На несколько секунд воцаряется молчание. И когда Леобен начинает говорить вновь, его голос звучит ласковее.

– Дакс рассказал мне о расшифровке.

Я замираю и бросаю взгляд на экран Дакса. Он все еще вертит головой и рассматривает себя с разных сторон. Он не слышит нас. И, надеюсь, что Коул тоже, где бы он ни находился.

– И что он сказал?

– Он рассказал мне все, потому что решил, что мне стоит об этом знать на случай, если Коул, ну… если Коул сделает то, на что его запрограммировали.

– Ох. – Я нервно потираю шею, не зная, что сказать.

– Я недооценил тебя, – говорит Леобен. – Я думал, что ты такая же, как Лаклан, но это не так. Прости меня и не волнуйся, я разберусь с Коулом.

Я сглатываю:

– Мы с Коулом не… Я воспользовалась советом, который ты мне дал. Я стараюсь не допустить нашего сближения.

Леобен вздыхает:

– Знаешь, может, тебе не стоило меня слушать.

– Что?

Но прежде чем он успевает ответить, красная лампочка надо мной вновь мигает и динамики с шипением отключаются.

Трансляция началась.

На экранах Дакс и Новак смотрят прямо перед собой и ждут, когда мы выйдем в эфир. Они готовы, но я нет. Я до сих пор не разобралась в том, что чувствую по этому поводу. И не знаю, в какую позу мне встать, как смотреть или улыбаться. Я вижу чужое отражение и должна произносить чужую ложь.

Из динамиков начинает литься гимн «Картакса» – несколько громких и зажигательных аккордов. Но постепенно он сливается со звуками фанфар, с которых начинается каждая трансляция Новак. Вступление заканчивается, и купол внезапно заполняется белым ослепляющим светом. Я сдерживаюсь, чтобы не вздрогнуть и не закрыть глаза. Судя по всему, мы уже в эфире, и три миллиарда человек сейчас смотрят на меня.

На экране Новак транслирует свою фирменную улыбку.

– Добрый вечер, – говорит она. – Спасибо, что пришли, чтобы разделить этот особенный эфир с нами. Как вы знаете из сегодняшних объявлений, мы скоро начнем распространять вакцину гидры. Чтобы обсудить это, я пригласила сегодня двух важных человек. Слева от меня мисс Катарина Агатта, дочь покойного Лаклана Агатты и хакер «Небес», известная под именем Рысь.

Я растягиваю губы в неестественной улыбке. Мне кажется, что линзы купола пульсируют, словно передают мне все внимание мира, а не наоборот.

Новак поворачивается направо.

– А это доктор Дакс Крик собственной персоной. Наш герой, дамы и господа. Автор вакцины гидры.

Моя улыбка застывает. Я смотрю на экран Дакса. Он должен поправить Новак. Должен объяснить, что ее написал папа, а он всего лишь помогал ему. Должен сказать, что он даже не знает, как работает вакцина, но вместо этого Дакс одаривает Новак улыбкой.

– Ее писала целая группа ученых, – говорит он. – И исследования доктора Агатты сыграли решающую роль в написании вакцины, так же, как и усилия остальных участников моей команды.

Его команды? Мой желудок сводит. Что это, черт побери, за фигня? Как он может так спокойно лгать о чем-то столь важном?

– Вы скромничаете, – говорит Новак. – Я читала сообщения о недавнем сбое в бункере «Хоумстэйк», когда воздушные шлюзы не закрылись во время стандартной блокировки. Вы вошли в систему и закрыли эти шлюзы, рискуя жизнью, чтобы спасти живущих там людей. И вы посвятили последние два года жизни написанию вакцины, которая спасет всех нас. Мне кажется, что я ни капли не ошиблась, назвав вас героем.

Мое сердце колотится о ребра. Нет. Это был не Дакс. Я использовала его логин и пароль для доступа к серверам «Хоумстэйка». Именно я закрыла воздушные шлюзы. А Дакс предложил использовать тот алгоритм взлома.

И теперь он забирает себе все заслуги. За папину работу. За меня.

А я ничего не могу с этим поделать.

Если я начну возражать Даксу в прямом эфире, то это поставит под сомнения вакцину. Я не стану говорить ничего, что вызовет подозрения у выживших, смотрящих эту передачу. Но если я буду и дальше стоять и молчать, позволяя Даксу и Новак лгать, то все посчитают, что мое молчание – знак согласия с ними.

Это не должно иметь значения. Мне не нужно признание, и я уверена, что папе все равно было бы, чье имя станет носить вакцина. Если она поможет людям, которые в ней нуждаются. Но это не облегчает ситуации, в которой мне приходится стоять и слушать ложь человека, который через несколько часов воткнет в меня кабель и убьет меня.

Я собираюсь позволить этим людям лишить меня жизни, а они лгут обо мне с улыбками на лицах.

Голова начинает кружиться. Дакс и Новак продолжают рассказывать о вакцине, о «Картаксе», о лабораториях, о новой единой спутниковой сети. А я лишь стою и смотрю на них, пока они не замолкают, а Новак не произносит мое имя.

– Катарина? – нахмурившись, повторяет она. – Разве я не права?

Я лишь сверлю ее взглядом. И даже не знаю, о чем она только что спрашивала. Шок от предательства затопил мои мысли и заглушил все звуки. Мне хочется рассказать миру правду – Дакс не спасал людей в «Хоумстэйке», не писал код вакцины и даже не знает, что в ней. Никто из нас этого не знает, но мы все равно собираемся закачать ее в панели каждого, даже не спросив их согласия.

Это должно было произойти не так. Папа разработал план, как все должно произойти, и мне не верится, что он хотел, чтобы все закончилось так. Но его план рухнул и превратился в клубок лжи. Теперь нет пути назад, а я уже увязла в этом по горло.

Экран телесуфлера загорается ярче, и на нем мигает речь, которую я пообещала озвучить. Ложь, по которой меня запомнят.

Я делаю глубокий вдох и смотрю на стену черных линз, а затем произношу текст, который люди «Небес» подготовили для меня.

Мне недолго придется жить с этим.

Глава 33

Как только свет в моем куполе тускнеет, я выскакиваю через эластичное отверстие и натыкаюсь на робота-видеооператора, и тот летит на бетон. Купол Дакса рядом с моим. Его рука высовывается из отверстия, но я запихиваю его обратно, залезаю следом и прижимаю его к стене.

Уставившись на меня, он оступается и ударяется головой об объектив изогнутого купола. Полированное черное стекло мгновенно разлетается на осколки. По его лбу расползается полоса крови. Он прикасается к ней и в шоке смотрит на меня.

– Какого черта, принцесса?

– Какого черта? – практически рыча, повторяю я. – Что, черт возьми, это было, Дакс? Вы все лгали.

– Эй, эй, – говорит он и хватает меня за запястья, отдирая их от своей рубашки. – Мне пришлось. Новак и «Картакс» согласились, что вакцине нужно новое лицо.

– У нее есть лицо папы, – отдергивая руки, говорю я. – Это его код, его наследие. Ты не можешь приписать себе то, чего даже не понимаешь.

– Имя твоего отца запятнано. – Нахмурившись, Дакс вытирает кровь со лба. – Он облажался с гриппом, потом превратился в затворника. Вакцине нужно новое лицо, кто-то более привлекательный, чем он.

– Более привлекательный? Такой, как парень, который спас бедных людей в «Хоумстэйке»? А ведь это ты чуть не убил их, Дакс. Как ты можешь об этом врать?

– Мне пришлось это сделать. – Его голос звучит резче. – Думаешь, мне нравится приписывать себе заслуги Лаклана? Весь остаток жизни меня станут прославлять за то, чего я не совершал. И я солгал об этом только потому, что это нужно людям, потому, что руководство «Картакса» и Новак попросили меня об этом. Чтобы тебе не пришлось этого делать.

– И при этом не оставил мне выбора. Мне пришлось стоять и соглашаться с вами. Ты заставил меня уничтожить папино наследие на глазах у всего мира.

– Какое тебе дело до его наследия? – Дакс выглядит сбитым с толку. – Как ты можешь переживать о нем, когда написанный им код убьет тебя через несколько часов?

Слова врезаются в меня словно нож. Я смотрю на Дакса, не в силах выразить боль, которая сжигает изнутри. В глубине души я понимаю, что злюсь на папу и отыгрываюсь на Даксе. Понимаю, что набрасываюсь на него, потому что меня пугает предстоящая процедура.

Но это еще не все, ведь он прав. Я умру сегодня ночью. Но на лице Дакса нет и намека на сожаление.

– Тебе все равно, – выдыхаю я и отступаю. – Ты никогда и не заботился обо мне, не так ли? Все сплошная ложь. Ты флиртовал со мной, потому что я его дочь. А ты бы сделал что угодно, чтобы приблизиться к нему.

– Это неправда…

– Конечно, правда. Вот почему ты никогда не пытался связаться со мной. Два года я прожила в одиночестве, не услышав от тебя ни слова. А ты бы мог найти способ позвонить мне и сказать правду.

– Твой отец не позволял мне этого, принцесса.

– Не смей меня так называть! Не смей называть меня так после того, что ты сделал!

– А что я сделал? – сверкая глазами, спрашивает Дакс. – Не я оставил тебя, и не я зашифровал вакцину так, что получить ключ можно, только забрав твою жизнь. Не я проводил эксперименты на детях, пока моя дочь росла в интернате. Ты злишься не на меня, Катарина, а на своего отца. И не надо срываться на мне за то, что ты ненавидишь свою ДНК.

У меня перехватывает дыхание. Я отступаю назад и натыкаюсь на стену из камер. Купол сжимается вокруг меня, и кажется, что нечем дышать. Мне нужно убраться подальше отсюда. Я поворачиваюсь и пробираюсь через эластичный проход, оставляя Дакса и не оборачиваясь, когда он выкрикивает мое имя.

Я не собираюсь возвращаться. Мне все равно куда идти, главное, убраться подальше от него. Я бегу мимо выстроившихся в ряд куполов VR и рабочих. Слезы застилают глаза. Завернув за угол, я натыкаюсь на стену.

Только это не стена, хотя очень на нее похоже.

– Эй, Агатта? – успокаивающим голосом зовет Леобен. – Я искал Дакса. Ты в порядке?

От упоминания имени Дакса мне хочется наброситься на Леобена, но когда я поднимаю голову, то встречаюсь с его обеспокоенным взглядом и понимаю, что уже не в силах сдерживаться.

– Коул, – шепчу я, и мой голос срывается. – Пожалуйста, Леобен, мне нужно найти Коула.

Леобен смотрит на меня сверху вниз, а затем кивает и, взяв меня за руку, ведет по коридору на улицу. Мы пересекаем парк, и он заводит меня в отель со сломанной неоновой вывеской и слабоосвещенными коридорами, в которых пахнет травкой.

– Он наверху, в сорок восьмой комнате, – указывая на лестницу, говорит он. – Я пришлю кого-нибудь за тобой, когда мы все подготовим для расшифровки.

– С-спасибо, – благодарю я и начинаю подниматься, а он уходит, не сказав ни слова.

Дойдя до комнаты Коула, я хватаюсь за ручку и, не стуча, толкаю дверь. Мне не хочется, чтобы Коул видел меня в таком состоянии – сдерживающей слезы, тяжело вздыхающей, еле стоящей на ногах, – но он так нужен мне сейчас, что не хочется ждать больше.

Дверь распахивается, и я оказываюсь в крошечной комнате с заколоченным окном. Коул все еще в одежде, переливающейся серебром, сидит на краю металлической кровати. Его голова опущена, а в руках раскрытый скетчбук, который он роняет, как только видит меня. Он встает. Сердце начинает колотиться так, словно я поднялась по лестнице бегом, но хватает одного взгляда на скетчбук, как оно тут же пропускает удар.

– Что случилось? – Совершив два едва заметных шага, Коул оказывается рядом со мной. – Кэт, ты вся дрожишь. Что случилось? Кто тебя обидел?

Я бросаю взгляд на скетчбук, а затем возвращаюсь к Коулу, и меня начинают охватывать сомнения. Он смотрел на ее рисунки. На Цзюнь Бэй. Он все еще не отпустил ее, а я Дакса, судя по тому, как меня задели его слова.

Но чем больше я об этом думаю, тем сильнее мне это нравится. Мы с Коулом сломлены, но, возможно, сломлены одинаково. Наши сердца раскололись по одной оси, как две половинки одного целого. Нас двоих оставили близкие люди, которые даже ни разу не оглянулись назад.

Может, и нам пора от них отвернуться.

– Я видел трансляцию. Ты хорошо справилась… – Светло-голубые глаза Коула сужаются. Словно он что-то понял. – Они не предупредили тебя, да? Иначе ты бы не согласилась участвовать в этом фарсе.

Я качаю головой и прикусываю губу. Я не настолько доверяю своему голосу, чтобы что-то говорить.

Руки Коула сжимаются в кулаки.

– Они используют тебя, Кэт. Вот что они делают. Они используют тебя, и им плевать на твои чувства. Но ты не должна им это позволять. Мы можем уйти отсюда в любой момент. Просто скажи, что мне сделать.

– Нет… – начинаю я и замолкаю, потому что не знаю, что сказать.

Я даже не понимаю, что здесь делаю – почему в самый ужасный момент в моей жизни все, чего мне хотелось, оказаться в объятиях Коула. Я знаю, что внутри меня как будто что-то висит на ниточке и тянется к нему каждый раз, когда он оказывается рядом. Знаю, что он единственный, с кем ощущаю себя так правильно, и если я не скажу ему об этом сейчас, то не скажу никогда.

– Кэт, что тебе нужно?

Я прикусываю губу, чтобы призвать все свое мужество, подхожу к нему и скольжу руками по его груди.

– Мне нужен ты.

На мгновение повисает тишина, а затем в его глазах отражается осознание сказанных мной слов. Он всматривается в меня, словно пытается понять, вру я или нет. Что-то вспыхивает на его лице – сомнения, опасения, – а затем он наконец встречается со мной взглядом.

Это как удар молнии.

И совсем не напоминает те неловкие, неуклюжие моменты, которые мы разделили с Даксом. Это грубая и неистовая энергия, от которой потрескивает воздух. Весь мир сжимается и сворачивается в маленькую точку, которая мерцает в глазах Коула.

Он просто смотрит на меня, так близко, так неподвижно. Ждет, пока я выстрою мосты, чтобы преодолеть пропасть, которая лежит между нами. Гравитация снова меняется, подталкивая нас ближе, и я позволяю ей перенести меня через эту пропасть. Дрожащей рукой я обхватываю его шею, закрываю глаза и прижимаюсь губами к его губам.

Долю секунды это напоминает поцелуй с камнем. Коул превращается в статую чистейшей стойкости. И меня внезапно охватывает ужас – я оказалась не права, он не хочет меня. Потрясение сковывает мое тело, но тут он оттаивает, и его руки обвиваются вокруг моей талии.

С его губ срывается низкий стон тоски и желания, а затем он яростно целует меня в ответ. Его вкус – соль и пот. А запах пропитывает все мои чувства, и мои мечущиеся, безумные мысли превращаются в неразличимый гул.

И это правильно.

Прикосновения, вкус и запах остаются на моем сердце, которое прекрасно подходит для этого. Его грудь прижимается к моей. Его пальцы впиваются в мою спину. А мои плечи словно созданы для его объятий.

Я разрываю поцелуй, чтобы глотнуть воздуха, и он обхватывает мое лицо одной рукой.

– Кэт… – начинает он, но мне не хочется говорить.

Нам сейчас и не нужны слова. Я хочу лишь чувствовать его губы на своих губах, а его руки на своей коже. Я хватаю его за рубашку и притягиваю к себе, заставляя его губы раскрыться для поцелуя.

Это так удивляет его, что на мгновение он уступает мне, но затем из его горла вырывается рычание. Он толкает меня бедрами, и мы отступаем, пока не доходим до кровати, на которую падаем вместе, потому что я все еще стискиваю в руках его рубашку.

– Я хочу тебя, – дергая за ткань, шепчу я.

Его рубашка отлетает в сторону, осыпая нас облаком сверкающих нанитов. Свет отражается от шрамов на его груди, и я, толкнув его на спину, одариваю поцелуями каждую жесткую линию, врезавшуюся в его кожу.

Стон срывается с его губ. Он тянет меня к себе, чтобы поцеловать вновь, и его руки скользят под мою майку.

– Ты такая красивая, Кэт. – Он падает обратно на подушку, рассматривая меня. – Ты даже не представляешь, какая ты красивая.

Я закрываю глаза, выгибаю спину и хватаюсь за нижний край топа, чтобы снять его, как раздается стук в дверь.

Я замираю.

Возбужденный и полуголый Коул так быстро вскакивает с кровати, что его движения сливаются в одно пятно, а я оказываюсь на кровати. И прежде чем мне удается сесть, он уже стоит между мной и дверью, сжимая в руке пистолет.

Раздается еще один стук, а затем внизу двери открывается маленькое металлическое окошко, и на пол падает завернутый в бумагу сверток. По коридору разносится эхо шагов и медленно стихает вдали. Коул опускает пистолет на стол и поднимает сверток.

Он вертит его в руках и разрывает бумагу, внимательно осматривая содержимое, прежде чем передать мне.

– Это для тебя.

– Для меня?

Я забираю сверток. Мне на колени падает белый хлопчатобумажный халат, тапочки и какая-то серебристая ткань, которая ощущается как вода. Под ними лежит записка от руки.

«Надень это перед процедурой. И если не хочешь, чтобы на тебя смотрели, переоденься в ванной. Новак».

Я резко поднимаю голову и осматриваю углы под потолком.

– Коул, здесь есть камеры?

Он неловко переступает с ноги на ногу.

– Эм, да.

– Почему ты не сказал мне об этом? Я собиралась раздеться.

Он потирает шею.

– Ну, я был немного увлечен тем, что ты… ну, собиралась раздеться.

Я впиваюсь в него взглядом. Мне хочется злиться, но я никогда не видела кого-то настолько красивого, как он, с румянцем на щеках и мертвыми нанитами в волосах.

– Господи, Коул.

Я встаю, сжимая ткань с халатом в руках, и чувствую, как покалывает кожу в тех местах, где он целовал меня. Еще секунду назад это казалось правильным, но теперь меня охватывает смятение. Я уже не знаю, зачем пришла сюда и во что втягиваю нас.

Я вот-вот умру, а он вот-вот потеряет меня. Мне не стоило приходить в его комнату. Я не должна была позволять этой слабости взять надо мной верх.

– Мне нужно идти.

– Кэт, подожди. – Он берет меня за руку. – Прости меня. Я должен был сказать тебе о камерах. И собирался это сделать, клянусь.

Я качаю головой:

– Дело не в этом. А в процедуре, папе и всем остальном. И я не очень хорошо соображаю сейчас. Мне не стоило приходить сюда. Это было большой ошибкой.

– Но не для меня. – Он подходит ближе и обхватывает мое лицо рукой.

Мне на глаза попадается скетчбук на полу.

– Да? Так почему же ты смотрел на свои рисунки Цзюнь Бэй, когда я пришла?

– Не смотрел. – Он наклоняется и поднимает скетчбук. – Вернее, я смотрел не на нее.

Он раскрывает один из разворотов где-то ближе к концу, и на меня смотрит девушка с выразительным и проницательным взглядом. Ее рот слегка искривлен, а изящная линия подбородка теряется в длинных вьющихся волосах. Она выглядит красивой и сильной. Но это не Цзюнь Бэй. Так выглядела я во время эфира. Каждая изогнутая и прямая линия моих черт нарисована так идеально, так старательно, что у меня перехватывает дыхание.

Я перевожу взгляд с рисунка на Коула. И что-то трепещет во мне при взгляде на него.

На его лице чистейшая ранимость. И эту ясную, нескрываемую эмоцию проявляет человек, которого создавали и выковывали как оружие. Этот взгляд потрясает меня. Во мне растет желание ответить ему. Оно настолько сильное, что начинают дрожать руки.

Он прав. Это настоящее. Я ощущаю это между нами, как сдвиг во времени и пространстве, как искажение самих законов природы. И уже нет пути назад. Мы зашли слишком далеко. Я обещала Леобену, что не причиню вреда Коулу, но он уже открыл мне свое сердце и сейчас увидит, как я умру.

Я лгала ему. И все еще продолжаю лгать. Он возненавидит меня за это.

Нет ничего опаснее благих намерений Агатты.

– Коул, – выдыхаю я, и мой голос срывается.

Мне хочется уйти, убежать, отмотать часы назад, чтобы у нас появилось больше времени побыть вместе. Но все, что я могу, это шагнуть в его объятия и позволить ему прижать меня к своей груди.

В этот раз, когда он целует меня, нас не подгоняет и не сжигает страсть. Это ласковый и нежный поцелуй, от которого мир разлетается вдребезги. Мы держимся друг за друга, и, прислушиваясь к его сердцебиению, я понимаю, что меня окутывает зыбкое чувство покоя.

Если я так проведу последний день своей жизни, то, возможно, все не так ужасно.

Возможно, я все-таки готова умереть.

Глава 34

Как только наступает ночь, охранник стучится в дверь комнаты Коула и объявляет, что «Небеса» готовы запустить расшифровку вакцины. Мы выходим на улицу и садимся в машину с тонированными стеклами, на которой нас отвозят в исследовательскую лабораторию Саннивейла, где ждут Дакс и Новак. Коул садится рядом со мной на заднее сиденье и, пока мы кружим по городу, держит одну руку на своем колене, а вторую на моем, переплетя наши пальцы.

– Ты прекрасно выглядишь, – говорит он. – Мне очень нравится этот наряд.

Я закатываю глаза. На мне то, что передала Новак, – хлопчатобумажный халат, из-под которого выглядывает серебристая скользкая ткань. Оказалось, что это гидрокостюм, сшитый из тончайшей ткани, который поможет провести нанораствор в мою кожу. Кажется, словно на мне ничего нет, только для придания этого эффекта кому-то пришлось поработать. Ткань гибкая и невероятно хорошо растягивается, но я все равно попросила Коула помочь мне надеть костюм.

По крайней мере, именно так я объявила на всю комнату, прежде чем мы с ним уединились в крошечной ванной, и любой, кто шпионил за нами, прекрасно меня услышал. Там было тесно, и кое-где виднелась плесень, и когда Коул все проверил, то подтвердил, что здесь нас никто не увидит. Он помог мне натянуть серебристую ткань на тело, и тлеющие угольки вспыхнули с новой силой.

– Я просто сказал, что ты хорошо выглядишь. – Он так двусмысленно улыбается, что меня снова обдает жаром. – И мне нравится, что ты сделала со своими волосами.

– У меня получилось не так аккуратно, как у Агнес. – Я поднимаю свободную руку и касаюсь косы «рыбий хвост», которую заплела так же, как раньше Яя.

Я до сих пор от нее ничего не слышала. А когда работала на терминале над «лазом», отправила ей сообщение, но оно так и осталось непрочитанным. В глубине души я понимаю, наивно верить, что у нее все в порядке. Она никогда бы не стала так меня игнорировать. И логично предположить, что с ней случилось что-то плохое.

Но я не хочу сейчас руководствоваться логикой. Она не поможет мне пройти через это. Я сижу в машине, которая везет меня навстречу смерти, и собираюсь загрузить в свое тело смертельный код, созданный папой. Я не уверена, что он сработает или что мы поступаем правильно.

Сейчас логике я предпочитаю блеск в глазах Коула, который появляется, когда он смотрит на меня.

Я выбираю надежду.

Каждое его прикосновение, каждый взгляд и улыбка дарят мне тепло, не оставляющее и тени мысли о расшифровке в моей голове. Когда он смотрит на меня, то мне хочется верить, что я та девушка на рисунке с высоко поднятой головой и горящими глазами. Он как самый мощный наркотик. И сила моих чувств пугает меня – я не понимаю, как наши сердца так быстро сплелись. Может, этому способствовало то, что мы пережили, или мы действительно сломаны так, что наши зазубренные края прекрасно подходят друг другу. Мне бы хотелось, чтобы у нас было больше времени. Мне бы хотелось сказать ему правду.

Надеюсь, он все поймет, когда меня не станет.

– Они разводят костер, – глядя в окно, говорю я, когда мы приближаемся к лаборатории. На футбольном поле средней школы виднеется куча бревен. Вокруг них собралась толпа людей, вышедших засвидетельствовать историческое событие. Мы с Коулом чувствуем их возбуждение. И меня охватывает волнение от того, что всего через несколько часов весь этот кошмар закончится, вирус будет побежден, а мир восстановлен.

Отдав свою жизнь, я подарю этим людям надежду на будущее. Кто еще может таким похвастаться?

Автомобиль въезжает на парковку рядом с трехэтажным зданием, в котором когда-то находилась школа, а сейчас здесь исследовательская лаборатория. Воздуховоды, словно серебряные змеи, то тут, то там свисают из окон, а газон зарос травой и завален мусором.

– Ты уверена, что эти ребята справятся? – спрашивает Коул. – Это место выглядит как помойка.

Я улыбаюсь:

– Ты так же говорил о папиной лаборатории, помнишь?

Он фыркает:

– Да, помню. Готова сделать это?

Мы с Коулом держимся за руки, проходя через обклеенные резиной, герметичные двери и следуя за охранником по длинному, тускло освещенному коридору. Я заглядываю в заброшенные классы, пока мы идем. В них виднеются школьные доски на стенах и беспорядочно сваленные стулья. Я думала, что меня охватит тоска по времени, проведенному в школе-интернате, но все, что занимает мои мысли – это Коул.

Его пальцы переплетены с моими. Его запах пропитывает мою кожу, и я то и дело бросаю на него взгляды, чтобы проверить, смотрит ли он на меня. Мне должно быть страшно, но рядом с ним я чувствую себя храброй.

Это не обычная влюбленность. Это что-то большее.

Возможно, это любовь.

Я сжимаю руку Коула, когда мы заворачиваем за угол, а он сжимает мою в ответ и слегка толкает плечом. Мои щеки тут же начинают гореть.

Не могу поверить, что полюбила в последний день своей жизни.

Мы следуем за охранником через двойные потертые двери в спортзал, где рядами стоят захламленные лабораторные столы. Тут пахнет дезинфицирующим средством – тот же резкий аромат ванили, который у меня ассоциируется с «Картаксом». Десятки ученых в белых халатах кружат вокруг лабораторных столов, осматривая гудящие генкиты и проверяя оборудование. Стены увешаны экранами и схемами, генетическими картами и справочными таблицами, а на полу змеиное гнездо из кабелей питания. Это напоминает лабораторию в хижине – тот же беспорядок, так же грязно и так естественно. Это почему-то меня успокаивает.

– Новак нравятся камеры, – говорит Коул и выпускает мою руку.

Я поднимаю глаза к потолку и крепко сжимаю в руках халат. Как минимум тысяча маленьких дронов, вертолетов не больше мухи, кружат над нами. Они парят в воздухе, словно странствующие голуби, перемещаясь по комнате одной стаей. На каждом из них крепится крошечный черный глаз камеры. И теперь, когда я увидела их, пронзительный гул их винтов кажется оглушительным.

За нами захлопываются двери. Голос Новак прорезает воздух:

– Проверка камер и звука. Говорите проще, люди. Будущие поколения станут изучать сегодняшние кадры в школе.

Я хмурюсь. Это тревожно. Я прижимаюсь ближе к Коулу, когда потолочные светильники загораются ярче, а рой дронов устремляется вниз словно капли дождя. Они проносятся перед моим лицом и словно безумные кружатся вокруг меня, создавая трехмерное изображение моего тела.

– Добро пожаловать, мисс Агатта, – направляясь к нам, говорит Новак тем уверенным и заботливым тоном, который она всегда использует перед камерами.

Дроны кружатся вокруг нее, но она, похоже, их даже не замечает. Ее алые волосы собраны в косу, напоминающую могавк, и она сменила униформу на зеркальные шпильки и лабораторный халат. Леобен и Дакс стоят рядом с группой ученых у клон-бокса. Дакс смотрит на меня сквозь мельтешащих дронов, но я игнорирую его.

– У нас все готово, Катарина, – говорит Новак. – Я четко придерживалась алгоритма процедуры расшифровки.

– Неужели? – подняв бровь, спрашиваю я.

Конечно же, она лжет. Сомневаюсь, что она вообще читала алгоритм. Если бы она его прочитала, то не была бы так взволнована съемками. Как только вакцина попадет в мои клетки, тело распадется на части. Вряд ли это подходящие кадры для будущих школьников.

– Мы все подготовили, – отвечает она. – Мы воспользуемся капсулой, чтобы тебе было комфортно.

Она указывает на округлый бак из толстого стекла. Он заполнен голубой жидкостью, которая напоминает безоблачное небо и отбрасывает жуткие колеблющиеся отсветы на все вокруг. Это камера погружения. Я видела такие в кино. Жидкость заполнена нанитами, которые помогут моему организму провести через себя процедуру расшифровки. В ней болеутоляющие, бета-аденоблокаторы[27] и лошадиная доза исцеляющей сыворотки, но этого хватит, чтобы лишь ненадолго сохранить мне жизнь.

Я подхожу ближе и осматриваю камеру, сжимая халат в руках. Я умру в этой стеклянной коробке, наполненной пузырящейся жидкостью. В этой комнате, в окружении камер и людей, которых я не знаю. И внезапно это все становится реальным, это прямо передо мной, и мне никак от этого не сбежать.

– Ты в порядке? – спрашивает Коул.

Я поднимаю глаза и понимаю, что застыла. Я пытаюсь пошевелиться, но мои ноги словно приклеены к полу, а горло сдавило так, что не сказать ни слова.

– Кэт, что случилось? – обеспокоенно говорит Коул. – Все в порядке?

– Я-я в порядке, – выдавливаю я, проглатывая панику и пытаясь вытеснить страх из мыслей.

«Будь храброй», – говорю я себе, но слова кажутся пустыми. Я пытаюсь вновь ощутить тепло, которое окутывало меня несколько минут назад, но не могу.

Глаза Коула больше не блестят, его взгляд холодный и взволнованный. Он напуган, и его страх усиливает мой настолько, что я уже не в силах скрывать его. Я запрятала мысли о расшифровке в дальний угол, но теперь они вырвались на свободу, и это все реально. Последние минуты моей жизни на исходе, а я еще не готова.

Не готова к смерти.

Закрыв глаза, я заставляю панику отступить. Я сильнее этого. Я храбрая, и мне не нужен блеск в глазах Коула, чтобы сделать это. Два последних долгих года я боролась и выживала в этом кошмарном мире. Я была сильной, и эта же сила воли поможет мне встретиться со смертью.

– Это из-за дезинфицирующего средства, – откашлявшись, говорю я. – Всегда ненавидела этот запах.

Коул кивает и пристально всматривается в мое лицо. Он понимает, что что-то не так, но мой голос звучит уверенно, и в нем нет и намека на бурю, бушующую у меня внутри.

Новак переводит взгляд с меня на Коула и обратно.

– Отлично, давайте начнем. Лейтенант Франклин, так как нам нужно клонировать ядро вакцины с вашей панели, то есть вероятность, что ваши модули начнут отключаться.

Не сводя с меня взгляда, Коул кивает.

– Я готов рискнуть.

Новак улыбается, демонстрируя нам ряд белоснежных, острых зубов.

– Я беспокоюсь не о тебе. Я видела код на твоей панели и понимаю, что даже незначительный сбой может стать… проблемой.

Она выразительно смотрит на него и показывает рукой на стул в нескольких метрах от него, с белыми кожаными ремнями на подлокотниках.

Коул бросает на него взгляд и вновь смотрит на меня. Ему это не очень нравится, но он все же кивает.

– Наверное, это хорошая идея. Ладно, Кэт, давай сделаем это.

– Я счастлива, что встретила тебя, – выпаливаю я. – Что бы ни случилось, я хочу, чтобы ты это знал.

Он хмурит лоб:

– С тобой ничего не случится.

– Знаю, но просто… – я замолкаю.

Я не знаю, как попрощаться с ним. После всего, что мы пережили, он заслуживает гораздо большего. Дроны, видимо, распознали эмоции в моем голосе, потому что спешат запечатлеть этот момент и кружат вокруг нас и между нами, как мотыльки вокруг пламени.

Коул подходит ближе, чтобы отогнать их, и берет меня за руку.

– Я буду здесь, Кэт.

– Я знаю.

Сжав мою руку, он начинает отступать назад, но меня охватывает отчаяние и я хватаюсь за его рубашку. А затем прижимаюсь губами к его губам.

Это просто поцелуй. Нет ни слез, ни страсти. Лишь два человека, оставшиеся на мгновение одни во всем мире. Но этого достаточно, чтобы замедлить мое сердцебиение и вернуть ощущение тепла.

Улыбнувшись, он отходит.

– Ладно, пора начинать, – бормочет он. – Залезай в свою светящуюся ванну и спаси мир.

Чувствуя, как пылают мои щеки, я убираю руку.

– Пожелай мне удачи.

– Она тебе не понадобится, – подмигнув, говорит он.

– Увидимся на той стороне.

Глава 35

Медсестра провожает меня до камеры погружения и помогает мне снять халат. Оставшись в серебристом костюме, я смущенно скрещиваю руки на груди. Я стараюсь не обращать внимания на взгляды людей, собравшихся в комнате, но от гудящего облака дронов никуда не деться. Мое лицо все еще скрыто макияжем и выглядит идеальным и гладким, но бледные шрамы на ноге и разрывы на колене – нет. С появлением гентеха больше не встретишь людей с такой кожей. У них нет волос на ногах или бледных пятен на коже, если они этого не хотят.

И теперь, когда стало известно, что мой гипергенез был ложью – прикрытием для лечения, которое разработал отец, – мне непонятно, почему он не загрузил мне набор эстетических алгоритмов. Он знал, как я мучилась из-за плохой кожи и жестких волос, из-за того, что приходилось чистить зубы и запасаться старомодным дезодорантом, когда остальные пользовались для этого кодом. Я еще могу понять, что он скрывал от меня лечение гипергенеза, но мне кажется жестоким то, что он установил мне такую древнюю панель.

Не знаю, что больше всего шокирует людей во всем мире, которые наблюдают за сегодняшними событиями, – огромное количество изменений с помощью взломанных генов во внешности ученых Новак или полное отсутствие их у меня?

Медсестра указывает на металлическую лестницу, прикрепленную к баку. Я снимаю тапочки и быстро взбираюсь по ней, стремясь поскорее скрыться в голубой жидкости. Она густая и теплая, словно мед, но не кажется мокрой, а образует странный выпуклый кокон вокруг меня. Бак достаточно глубокий, и когда я опускаюсь на дно, то жидкость достает до плеч, но она достаточно плотная, поэтому если подниму ноги, то смогу плавать в ней.

Дакс направляется ко мне, толкая грохочущую стальную тележку с множеством хирургических инструментов. Он в белом халате, а волосы уложены в идеальную прическу, но его кожа выглядит бледнее, чем обычно. Он нервничает, хотя так и должно быть. Вероятно, его мучает вопрос, стану ли я снова кричать на него и заставлю ли мучиться из-за этого всю оставшуюся жизнь.

Честно говоря, это заманчивая мысль.

Большинство дронов улетели за Новак и Коулом к стулу с ремнями, но несколько с гулом кружат вокруг нас. Я могу устроить сцену перед камерами прямо сейчас, и Дакс не сможет меня остановить. Хватит и нескольких язвительных фраз о том, что именно он запустил алгоритм взлома на серверах «Хоумстэйка», чтобы разрушить его звездную репутацию.

Но я не стану этого делать.

Хоть в глубине души я и ненавижу Дакса, все же мне не хочется причинять ему боль. Он бесчувственный и амбициозный, но думаю, что я всегда это понимала. Может, именно это и влекло меня к нему. Мне в Даксе нравились его ум и способности, и это же нравилось ему во мне. «Я всегда думал, что мы поженимся», – сказал он мне, когда узнал о процедуре расшифровки. А потом добавил: «И мы будем кодировать вместе». Большинство людей упомянули бы детей, любовь или старость, но Дакс понимал, что вся наша жизнь будет сосредоточена вокруг работы.

Наша связь основывалась на интеллекте и именно из-за этого была сильной.

Но когда ты любишь кого-то за то, что в голове, не стоит ждать, что когда-то и его сердце станет принадлежать тебе.

Он останавливается у бака.

– Я все перепроверил сотню раз, и процедура готова к запуску. Я… я сожалею о том, что случилось раньше.

Я резко выдыхаю и погружаюсь в светящуюся жидкость.

– Ты задница, – бормочу я. – И сам виноват в этом. Надеюсь, ты это осознаешь.

Он сжимает своими бледными пальцами край бака и бросает быстрый взгляд на Коула.

– Да, Катарина. И четче, чем ты думаешь.

И что-то в его голосе заставляет верить ему. В его изумрудных глазах невозможно ничего прочитать, но я распознаю нотку грусти. Я поворачиваю голову и смотрю в другой конец зала на Коула. Какой-то ученый склонился над его рукой, а Новак произносит одну из своих речей перед роем камер.

– Новак знает о том, что произойдет? – шепотом спрашиваю я.

– Как бы ужасно это ни звучало, но да. Она изначально хотела снимать всю процедуру, но когда я объяснил… – Он оглядывается на Коула. – Когда я объяснил, каким будет эффект от процедуры, она заказала целый рой дронов. Думаю, она хочет снять фильм. Не волнуйся. Ничего не попадет в прямой эфир. Трансляция задерживается, и там будут в основном кадры с ней и ее командой. Люди не будут смотреть на тебя во время расшифровки.

– Что ж, это успокаивает.

Я пинаю жидкость и прислоняюсь спиной к округлой стене бака. Обезболивающее и бета-блокаторы уже подействовали. Я все еще боюсь расшифровки, но боль в колене утихла, а ужас постепенно сменяется спокойствием.

– У меня плохие новости, – говорит Дакс. – Поскольку у тебя нет панели, то мне придется подключить тебя к клон-боксу через разъем в спине.

Я морщусь. Спинномозговой разъем, расположенный в задней части шеи, используется только в крайних случаях. Он вырастает там на случай, если человек лишается руки и нуждается в экстренном лечении. Но для этого необходимо разрезать мышцы и ввинтить кабель в позвоночник. Мне следовало догадаться, что придется пойти на это, но, видимо, я просто не хотела об этом думать.

– Ты будешь делать это? – спрашиваю я, перекидывая косу через плечо.

Он обводит рукой стальную тележку, на которой в голубых отсветах жидкости сверкают несколько скальпелей.

– Думаю, так будет лучше. Ты готова?

Я оглядываю комнату, пытаясь подготовиться к тому, что сейчас произойдет. Коул уже приступил к процедуре. Он сидит с закрытыми глазами и запрокинутой головой. Толстый кабель из разреза на его предплечье тянется к клон-боксу, который стоит посреди зала, издавая тихий гул. Это высокий, примерно по пояс, куб из стекла с множеством изогнутых трубок внутри, по которым постоянно течет девяносто литров сероватой жидкости. Там примерно тот же объем и состав, который получится, если Коул растечется лужей на полу. Это сделано для того, чтобы после копирования каждой клетки Коула жидкость в клон-боксе полностью совпадала с его ДНК. Если бы подобное произошло в теле живого человека, то его клетки распались бы так же, как сейчас распадутся мои. Но внутри коробки с бурлящей жидкостью они создадутся с нуля, никак не влияя на Коула.

Его панель посчитает клонбокс частью тела и отправит туда для защиты все алгоритмы, включая вакцину. Вот тогда и подключат меня. Еще один толстый черный кабель тянется по полу от клон-бокса к баку. Дакс подключит его к моему спинномозговому разъему, и если алгоритм расшифровки сработает как надо, то золотистые кабели в моем теле доставят вакцину к каждой конечности. В каждую мышцу и каждый нерв. Моя собственная ДНК расшифрует код кусочек за кусочком и отправит итоговый вариант вакцины обратно, чтобы все могли его закачать.

Я смотрю на гудящий ящик, на кабель, торчащий из панели Коула, на жужжащее облако дронов, кружащихся в воздухе. Мне все еще страшно, но я приняла это решение еще в тот момент, когда обнаружила алгоритм процедуры на своей панели. Единственное, что мне сейчас остается, это выбрать, как с этим справиться.

Подбодрив себя, я перевожу взгляд на Дакса:

– Да, я готова. Давай сделаем это.

Я позволяю Даксу наклонить мою голову вперед, отчего подбородок упирается в округлый край чана и становится доступна нужная часть шеи. Он проводит пальцами вдоль позвоночника, и на мгновение меня пронзает боль, когда он делает укол обезболивающего в мышцу.

– Хорошо, это мы сделали, – говорит он.

Раздается звон скальпеля, а затем он делает быстрый разрез, отчего я чувствую слабую боль и резкое движение около шеи. Кабель вибрирует, когда Дакс подключает его к разъему, и тот фиксируется в позвоночнике с чавканьем и металлическим лязгом.

Перед глазами все плывет. Энергия, которая проходит по кабелю, заполняет мое тело, отчего отключается зрительный модуль.

– Сработало.

– Хорошо. – Пальцы Дакса соскальзывают с моей шеи. – Я запущу биометрическое сканирование.

Я киваю и медленно поднимаю голову, и от этого движения перед глазами вновь все расплывается. Глючит не только зрительный модуль. Все мои импланты внезапно начинают работать, усиливая мои органы чувств и превращая жужжание дронов в оглушительный рев.

– Сканирование ничего не выявило, – со стеклянным взглядом бормочет Дакс. – Все показатели в допустимых пределах и… Оу.

– Что?

Он хмурится:

– Я смог получить больше информации о резервном модуле в твоем позвоночнике. Он больше не маскируется, и, как мы и думали, у тебя снова растет панель в руке. В модуль встроен жесткий диск, и, судя по всему, на нем сохранены все данные. Возможно, там хранится резервная копия всего твоего генкита.

– Может быть… – говорю я в замешательстве. – Ты видишь там что-то о лечении гипергенеза?

– Я как раз собирался на это взглянуть. Но не вижу ничего интересного, кроме остатков дозы ЭРО-86 в твоей крови. Похоже, его синтезировал твой старый исцеляющий модуль. Я отправлю тебе команду, чтобы снизить его уровень, но в остальном все должно пройти хорошо.

Кабель, подключенный к шее, вибрирует, и все тело сотрясается словно от удара.

– Что… – Я замолкаю, ощутив внезапно накатившее головокружение. – Что такое ЭРО-86?

– Лекарство от посттравматического расстройства, – говорит Дакс. – Оно подавляет воспоминания. Обычно его используют во время тренировок с тайными агентами, но это, скорее всего, какая-то ошибка. Когда панель растет в теле, в крови появляются различные химические соединения. Не переживай насчет этого.

– П-подав-вляет вос-споминания? – невнятно бормочу я онемевшими губами.

Все команды Дакса загрузились в мое тело, и я едва могу говорить. Но он должен выслушать меня. Он не может просто проигнорировать лекарство, подавляющее память. Не после всего того, что мы нашли. Если в резервном модуле на моем позвоночнике есть жесткий диск, то на нем, возможно, есть что-то о расшифровке вакцины. Что-то важное, что папа оставил для меня.

Что, если существует какой-то способ расшифровать вакцину, который не убьет меня?

– Все готово, – говорит Новак.

Раздается цокот шпилек по полу, а дроны вновь начинают кружить вокруг меня. Она останавливается возле бака и кладет руки с зеркальными ногтями на ободок. Я открываю глаза, пытаясь удержаться на ногах. Мой голос едва слышен, когда я пытаюсь заговорить, а рука совсем не двигается, когда я пытаюсь схватить Новак за рукав.

Не обращая на меня никакого внимания, она приподнимает бровь и поворачивается к Даксу:

– Пришло время творить историю, доктор Крик. Вакцина загружена в клон-бокс. Готова ли пациентка?

– Все готово, – говорит Дакс, его глаза все еще стеклянные. – Мы начнем расшифровку по вашей команде.

Я качаю головой:

– Ст… – бормочу я дрожащими губами.

Я пытаюсь закричать, но вырывается лишь выдох.

– Давайте приступим, – говорит Новак, пристально смотря на меня.

Дроны кружат вокруг нас, тысячи камер направлены на меня, но никто не замечает, что я хочу остановить это. Новак поднимает алую бровь и расплывается в улыбке, показывая свои зубы.

– Держись крепче, Катарина. Передаю тебе слово.

– Ст… – закрывая глаза, выдыхаю я.

Кабель в моей шее вибрирует.

– Загрузка начнется через три… две… одну…

Глава 36

Лаборатория исчезает. Бак, дроны и искусственный глаз Новак сменяются бесконечной темнотой. И я кружусь в ней, пытаясь найти свет, но вдруг понимаю, что сижу на кафельном полу рядом с окном во всю стену.

Снаружи, словно часовые, возвышаются три горы, остроконечные вершины которых окутаны туманом, а подножие заросло густым зеленым лесом. Небо серое, словно сланец, а края окна оплетены кружевом мороза. Но меня холод пробирает до костей. Я оборачиваюсь и осматриваю комнату, но вижу лишь голые стены, прячущиеся в тени. На стекле тоже нет никаких опознавательных знаков, а над головой с потолка светит единственная лампа дневного света.

– Итак, дорогая, – говорит папа.

Я оборачиваюсь и вижу его в белом халате и с волосами, зачесанными на сторону. На тележке рядом с ним стоит белый сверкающий генкит, из которого к его руке тянется кабель.

– Давай попробуем еще раз, – говорит он.

Я опускаю глаза. Кобальтовая полоса светодиодов сияет на моем предплечье – панель заполнена тысячами приложений. Они мигают азбукой Морзе, говоря мне, что по кабелю генкита закачивается новый алгоритм. Я снова перевожу взгляд на папу и улыбаюсь.

– Не забудь сосредоточиться на дыхании, – говорит он. – Я не допущу, чтобы тебе стало больно. Я буду внимательно прислушиваться.

– Но, когда мне становится больно, я не могу говорить. – Мой голос звучит моложе, и в нем слышны нотки испуга.

Он улыбается:

– Я стану слушать не твой голос, дорогая. Твое сердцебиение отражается на моей панели еще с того времени, как ты была еще малышкой.

Он указывает наверх, и над его головой, прямо в воздухе, появляется диаграмма. Зеленая неровная линия, отражающая биение моего сердца. Оно сильное, стабильное и учащенное от страха.

– Ты готова? – спрашивает он.

Я киваю и сжимаю руки в кулаки. Все мои ногти обгрызены.

– Я готова.

Папа поворачивает круглую шкалу на генките, и кабель, подсоединенный к моей панели, начинает вибрировать. Боль растекается вверх по руке, переходя в плечо и спину. Я глубоко дышу, пытаясь сосредоточиться на дыхании и сдержать страх…

Но это неправильно.

Меня здесь нет. Я в лаборатории Саннивейла, и кабель подключен к моему позвоночнику. Эти воспоминания хотел подавить папа с помощью ЭРО-86? Дакс снизил его уровень в моей крови, и теперь, возможно, я вспомню. Я вскидываю голову, пытаясь отыскать в комнате что-то знакомое.

Но я не помню этого места – я не помню ничего об этом. Панель в моей руке, генкит, код, над которым работает папа. Я осматриваю комнату, но не вижу ничего, кроме трех остроконечных горных вершин, возвышающихся за окном.

–  Катарина?

Голос Коула. Я оглядываюсь, но вижу лишь папу, который что-то кодирует с остекленевшим взглядом.

–  Кэт, ты в порядке?

– Коул?

Комната расплывается. Воспоминание блекнет, но я до сих пор не понимаю, что оно означало. Не знаю, что папа делал со мной.

И если я не вспомню этого сейчас, у меня не будет другого шанса.

–  Что, черт возьми, происходит? Разве ты не видишь, что ей больно?

Сцена меркнет. Голос Коула утягивает меня в реальность. Но я борюсь с этим притяжением, ищу какую-то зацепку, которая поможет мне вспомнить, что же там произошло.

–  Кэт, поговори со мной!

Горы грохочут, а реальность сливается с воспоминаниями.

–  Кэт!

Я закрываю глаза, а когда открываю, попадаю в мир яркой, искрящейся боли.

Глава 37

Тело бьется в стеклянном баке. Дакс и Новак стоят рядом со мной и держат мои руки и голову над поверхностью. Я задыхаюсь, брыкаюсь, ноги скользят по дну. Боль растекается по моему позвоночнику, как искра бежит по нити взрывателя.

Расшифровка началась. Я не знаю, почему все еще жива, но, судя по всему, это скоро закончится.

– Может, добавить успокоительного? – спрашивает Новак.

– Н-нет, – выдыхаю я.

Не хочу, чтобы меня усыпляли. Если это моя смерть, то я хочу находиться в сознании.

Дакс, прищурившись, смотрит на меня.

– Ты пришла в себя. – Похоже, он удивлен. – Тебе что-то нужно, принцесса? Болеутоляющие?

– Мне нужно… – Я сглатываю. – Мне нужно, чтобы вы перестали болтать.

Он кивает:

– Хорошо.

Новак поворачивается и кричит через плечо:

– Давайте приглушим свет. И достаньте несколько шприцев с сывороткой. А вы, лейтенант, отступите. Никто не причинит вреда вашей девушке.

Голова запрокидывается. Коул стоит за Даксом с почерневшими глазами, кабель клон-бокса все еще торчит из его руки.

– К-коул, – шепчу я.

Он не должен был вставать. Его должны были пристегнуть к креслу. Если он прервет расшифровку, у нас не будет другого шанса.

Как только Коул слышит меня, его глаза тут же становятся голубыми. Он подходит ближе.

– Катарина, ты в порядке? Что происходит?

– Это просто… причиняет неудобства.

– Все в порядке, – говорит Дакс. – Я отрегулирую наниты.

Жидкость в баке начинает светиться ярче, и боль стихает.

– Все равно что-то не так, – возражает Коул. – Ее сердцебиение слишком быстрое. Это причиняет ей боль.

– Я в порядке, – выдавливаю я, а затем ноги непроизвольно начинают дергаться.

Это не так… Боль возвращается, и я едва могу сосредоточиться на своих мыслях. Она обрушивается на меня, затопляя все чувства и лишая дыхания, словно хлюпающая жидкость в баке.

Я пытаюсь сосредоточиться и заблокировать ее, но это так же невозможно, как заставить водопад течь в другую сторону; она просто проносится по мне.

– Расшифровано сорок процентов, – произносит кто-то.

– Что? – выдыхаю я.

Это невозможно. Я уже должна была умереть. Разряд ударяет мне в шею, отчего голова запрокидывается, а тело дергается от судороги.

– Держите ее! – кричит Новак.

Руки в перчатках хватают мою голову и запястья. Грудь ударяется о стекло. А жидкость выплескивается светящейся волной на пол, разбиваясь от удара на мелкие капли.

– У нее растет давление! – выкрикивает Коул и пробирается ко мне. – Черт, Крик, нужно остановить это!

– Не слушайте его, – огрызается Дакс. – Все работает, вакцина расшифрована уже на шестьдесят процентов.

– Новак! – зовет Коул. – Она умирает, остановите процедуру!

Я хочу ответить ему, но не могу подобрать слов. Моя челюсть плотно сжата, а на зрительном модуле то включаются, то отключаются различные фильтры.

– Семьдесят процентов!

Мир окрашивается в синий, затем в зеленый, затем в черно-белые тона, когда я ударяюсь головой о стекло, а рот открывается от крика.

– Вытащите ее!

Крик пронзает воздух.

И один из лабораторных столов падает на пол. Все в комнате начинают двигаться, а люди, обступившие меня, разбегаются.

Свет то мерк, то вспыхивал вновь. Коул оказывается рядом со мной, его глаза почернели, а руки тянутся к баку, чтобы вытащить меня из него. Я дергаюсь назад, пытаясь сказать, чтобы он не прикасался к кабелю, что уже слишком поздно, но он снова исчезает.

Еще один грохот эхом разносится по спортзалу. Потолок надо мной вращается, это кружит огромное облако дронов. Зрительный модуль сходит с ума, и с каждым выстрелом боли то показывает их в мельчайших подробностях, то сливает в одно пятно. Я опускаю глаза и вижу, как Леобен борется с Коулом, их удары размываются в вспышках света, словно под стробоскопом[28]. Они падают на пол, снося еще один лабораторный стол, а затем я погружаюсь в жидкость.

У боли есть голос, запах и разум. Она окутывает мои нервы, оставляя после себя только дым и пепел. Я закрываю глаза, и сквозь темноту всплывает образ трех остроконечных гор. Изображение изгибается и пузырится, как подожженная фотография, и с каждой секундой становится ярче, пока не ослепляет меня. И в этот момент боль начинает пульсировать в основании черепа.

Сознание отделяется, а затем вылетает из моего тела вместе с клубящейся дымкой тепла, и это ощущается, как смерть. Мир словно сжимается подо мной, сокращается до крохотной точки, лишая меня тела и отрезая крики.

Все кончено.

Боль утихает так же резко, как и появилась, а я погружаюсь в жидкость, дрейфуя под поверхностью. Сил в руках и ногах больше нет. Но горы все еще виднеются перед глазами, вороша мою память, как давно забытая песня.

– Сейчас же вытащите ее!

Руки в перчатках выдергивают меня на поверхность. Я кашляю, избавляясь от кислой жидкости и чувствуя, как саднит горло от криков. По спортзалу разносятся голоса, а вокруг меня роятся дроны, как хищные птицы над умирающим животным.

– Дайте ей какую-нибудь сыворотку! – кричит одна из медсестер.

Моя голова падает набок. Леобен прижимает Коула к полу, а Дакс стоит рядом со мной, уставившись своими изумрудными глазами. Вот и все. Я вижу это в его взгляде, да и сама чувствую это. Свет меркнет, безумные голоса вокруг меня смолкают. Коул швыряет Леобена через всю комнату и бежит ко мне. Его глаза черные и напуганные.

Но ему мне ничем не помочь. Это невозможно остановить. Я знаю, что выхода нет. Если боль и стихла, то только потому, что большинство моих нервных окончаний уже погибло. Я пытаюсь расслабиться, но сердцебиение, наоборот, учащается. Может, мне было бы легче, если бы я верила, что есть что-то еще за пределами этого мира. Но это не так, и смерть меня пугает. Мир существовал до моего рождения и продолжит существовать после моей смерти.

Вселенная непрерывна. А я – аномалия. Нить, у которой есть начало и конец, пламя, которое шипит и гаснет. Случайное скопление белков и молекул, которые однажды соединились между собой электрическими импульсами моего разума.

Но они стихают. Сплетенные нити белков распутываются, и скоро от меня не останется и следа. Я узнала это несколько дней назад и понимала все, когда вошла в этот спортзал.

Но я все еще не готова к этому.

– Еще одну дозу сыворотки! – кричит медсестра и вонзает шприц мне в грудь, по телу разносится новый взрыв боли, сотрясая меня.

Руки и ноги тут же выпрямляются, ударяя по стеклу.

Боли так много, что даже не верится, что большинство нервных окончаний уже умерло.

Я задыхаюсь и корчусь в жидкости, а затем Коул отталкивает медсестру, обхватывает мое лицо руками и удерживает над поверхностью.

– Кэт, – доносится до меня сквозь обрушившуюся боль голос Коула. – Останься со мной. Просто держись… все будет хорошо.

Я моргаю, и перед глазами вновь все расплывается, а руки и ноги бьются о бак, расплескивая светящиеся капли, которые попадают на его лицо. Силуэт гор вновь вспыхивает в моем сознании, но затем рассеивается, как дым на ветру.

– Коул, – выдыхаю я. – Я вспомнила… Я кое-что вспомнила. Что-то непонятное мне.

Но он меня не слушает. Его глаза стекленеют, а руки все так же удерживают меня. На его лице появляется изумление, а в комнате воцаряется тишина.

– Вакцина полностью расшифрована, – объявляет Новак по громкоговорителю, и помещение заполняется гулом голосов. – Первое тестирование… прошло успешно. Второе тестирование… прошло успешно. Ждем результатов из Европы и Азии. Там тоже все прошло успешно. Проведено четыреста девяносто три теста пермутации[29], и не зафиксировано ни одного проникновения триггера. Итак, официально заявляю – у нас есть вакцина!

Спортзал заполняется овациями. Дроны разлетаются в разные стороны и словно безумные начинают носиться над толпой, запечатлевая происходящее.

– Это… закончилось? – шепчу я.

Но никто не слышит. Медсестры смеются и плачут, обнимаясь друг с другом. Я пытаюсь сказать Коулу, что это ошибка, что им нужно проверить все еще раз, но он вдруг обнимает меня и прижимает к своей груди, не обращая внимания на капающую жидкость. А затем целует меня, пока толпа кружится и радуется вокруг нас.

– Ты сделала это, – шепчет он мне в ухо. – Все закончилось, ты сделала это.

Тело дрожит, но это от истощения, потому что зрение ясное, а сердце бьется сильно и размеренно.

Дакс смотрит на меня сквозь толпу так, словно видит привидение. Он знает то же, что и я, но у меня не осталось сил, чтобы думать об этом.

Я не должна была выжить после этой процедуры.

Это невозможно. Это полнейшее безумие.

Я должна была умереть в этом баке.

Глава 38

Медсестры отсоединяют кабель от моего позвоночника, а затем обтирают меня губкой, которая впитывает синюю жидкость. Новак исчезает с Даксом, чтобы объявить в прямом эфире о своих успехах.

Но это делается не просто так. Код, который я написала, запущен на новой объединенной сети спутников и во время трансляции установит вакцину на панелях всех людей на планете. Люди в бункерах с предвкушением ее ждут, и большинство из живущих на поверхности установят ее самостоятельно. А у тех, кто откажется, она тайком установится на панели и начнет работать в фоновом режиме операционной системы. Мы нарушаем права этих людей, но, по крайней мере, так они будут защищены от чумы.

В дальнем углу несколько человек поднимают руки с панелями вверх, чтобы отпраздновать установку вакцины. Дроны начинают кружить вокруг, когда движение подхватывают другие, и эта волна начинает распространяться по спортзалу, пока все присутствующие не начинают смеяться и плакать от счастья.

Все кончено. Вакцина расшифрована. Мы справились.

Но я пока не осознаю этого. А просто молча стою, сжимая в руках банный халат. Люди вокруг начинают петь, но я не присоединяюсь к ним. Я мыслями погружаюсь в себя, словно бумага, которая скручивается от огня.

Я жива.

Но это не укладывается в голове. Это невозможно. Мое тело должно было превратиться в скользкую бесцветную массу. Вместо этого меня одолевает усталость, а мышцы гудят от исцеляющей сыворотки, которую медсестра всадила мне в грудь.

Коул стоит рядом и смотрит на меня широко раскрытыми глазами. Он смотрит на меня так, словно я сияю среди волн, которые видит только он.

– Ты спасла мир, – говорит он.

Его рука скользит по моей спине, а затем он наклоняется и целует меня в висок. Я не знаю, как на это реагировать, поэтому просто закрываю глаза. Мне следовало бы радоваться, но все мои мысли о том, что вспыхивало у меня перед глазами во время процедуры. Три горы. Разговор с папой. Скорее всего, это как-то связано с тем, почему я выжила, но все мои попытки вспомнить что-то еще так же бесполезны, как усилия поймать дым сачком.

Я хочу рассказать Коулу о воспоминании, но не знаю, с чего начать. Не говорить же ему: «Прости, что ничего не сказала, но я должна была умереть сегодня».

Когда я открываю глаза, то вижу, как Леобен протискивается сквозь толпу с бутылкой пенящегося шампанского в руках. Он сует бокал мне в руку и наполняет его.

– Ты выглядишь так, словно тебе просто необходимо выпить, Агатта.

– Леобен… – начинаю я, но замолкаю, не зная, что сказать.

Дакс рассказывал ему, что я должна умереть во время расшифровки, чтобы он сдерживал Коула, если понадобится. И так и произошло. Его белокурые волосы кое-где запачканы кровью, а рубашка разорвана.

– Эй, да ладно тебе, – многозначительно посмотрев на меня, говорит он. – Я знаю, что нельзя смешивать алкоголь с исцеляющей сывороткой. Но, думаю, сегодня можно сделать исключение. Время праздновать. Мы можем разобраться в алгоритме вакцины и завтра.

Я перевожу взгляд на бокал с шампанским в своей руке. Оно нашептывает мне забыть обо всем и наслаждаться тем, что мы сделали и ради чего пришли сюда.

Вакцина расшифрована. Она работает. Все хорошо.

Но как я могу праздновать, если сейчас стою здесь, хотя мое тело должно было разлететься на кусочки, как стекло?

– За великого Лаклана Агатту! – кричит Леобен, поднимая бутылку в воздух. – Пусть он продолжает нас удивлять!

Люди вокруг замирают, а затем с восторгом подхватывают тост. Я сверлю взглядом свой бокал, а затем залпом выпиваю его содержимое.

– Молодец! – выкрикивает Леобен и хлопает меня по плечу.

Коул смеется, выхватывает у него бутылку и запрокидывает голову, чтобы сделать глоток. Кто-то открывает двери, ведущие на футбольное поле, где уже бушует костер. Музыка пульсирует в воздухе. Люди начинают выходить на улицу, чтобы продолжить веселье у огня.

Леобен забирает бутылку и сгибается, чтобы рассмотреть свое отражение в округлой стенке бака, а затем выливает шампанское на голову, пытаясь смыть кровь с волос.

– Я планирую взять реванш за это, брат.

– Ну, попробуй, – говорит Коул.

Он прижимает меня к себе и пытается выхватить бутылку. Но Леобен закрывает большим пальцем горлышко, встряхивает шампанское и поливает нас им с ног до головы. Я смеюсь и вжимаюсь в Коула. Его объятия становятся теснее, и он одаривает меня улыбкой, которую, мне казалось, я больше никогда не увижу.

И тут на меня обрушивается осознание, что это реально. Я стою рядом с Коулом в мире, который вновь обрел надежду. Вакцина расшифрована, а я выжила и смогу понаблюдать, как восстанавливается мир. От этой мысли начинает кружиться голова.

Трудно поверить, что у меня есть будущее.

– Как думаете, они собираются открыть бункеры? – спрашивает Леобен и оглядывается по сторонам, выискивая место, куда может поставить пустую бутылку.

А затем бросает ее в бак, и та погружается в синюю жидкость.

– Думаю, да, – говорит Коул. – Они могут подождать несколько недель, но, думаю, многие уже готовы вернуться на поверхность.

Гимн «Картакса» раздается в помещении, и на экранах запускается трансляция с разных уголков мира. Над лагерями выживших взрываются фейерверки, а люди молятся. Толпы людей в бункерах собрались в общественных местах, держа на руках детей. Два года кошмаров. Два года эпидемии чумы.

Я продолжаю твердить себе, что все закончилось, но пока не осознаю этого.

Снаружи доносятся хлопки. Я инстинктивно вздрагиваю и поворачиваюсь к футбольному полю, ожидая увидеть, как взрываются дурманщики. Но вместо облака дымки я вижу огни фейерверка, отбрасывающие яркий белый свет на поднятые к небу лица людей.

– Пойдемте найдем Дакса, – предлагает Леобен и указывает на улицу бутылкой с шампанским, которую стащил у стоящей рядом девушки.

Еще два фейерверка со свистом рассекают воздух и взрываются синими и красными огнями. И хотя я вижу их, все равно вздрагиваю от этого звука.

Толпа поет, музыка долбит. Костер горит. На экранах высвечиваются миллионы счастливых лиц, а у меня вдруг перехватывает дыхание. Я закрываю глаза и вижу три горы, покрытые чистым белым снегом. Затем пронизывающие серые глаза отца, сверлящие меня.

Коул делает шаг вперед, но я словно приросла к полу.

– Ты в порядке, Кэт? – спрашивает он.

Слишком многое случилось сегодня со мной. Слишком много радости, слишком все запутанно. Мы сделали то, что хотели – расшифровали вакцину и отправили ее людям, – но мне все еще кажется, что я пытаюсь выбраться из зыбучего песка.

– Коул, – шепчу я, – мы можем уйти в более тихое место?

– Ты в порядке? Может, позвать медсестру?

– Нет, все хорошо. Я просто… потрясена. – Я стягиваю халат на груди. – Мне бы не помешал душ и немного одежды.

Глаза Коула на мгновение стекленеют.

– Они приготовили для тебя одежду в одной из комнат. Там есть ванная и кровать.

– Ну-ну, солдат.

Он улыбается:

– Я совсем не это имел в виду, но мне нравится ход твоих мыслей.

Я пихаю его локтем в ребра, но Коул с улыбкой хватает меня за руку и, притянув к себе, обнимает за талию.

– Я отведу Кэт принять душ и переодеться, – кричит он Леобену.

– Давай только без подробностей! – кричит тот в ответ.

Леобен запрокидывает голову и пьет прямо из горла, а затем бросает бутылку в бак за своей спиной идеальной дугой.

Коул улыбается, обнимает меня за плечи и уводит сквозь толпу. Кто-то все время норовит взять меня за руку или попросить дать им пять, их лица освещены мерцающим огнем костра. С десяток людей пытаются остановить нас, желая поговорить о расшифровке, но Коул ловко обходит их и уводит меня в спортзал.

Двери захлопываются за нами, приглушая звуки фейерверков и крики толпы на поле возле костра.

– Тут лучше? – спрашивает Коул, ведя меня по тускло освещенному коридору.

Я вздыхаю и прижимаюсь к нему.

– Ты даже не представляешь насколько.

Он петляет по коридорам школы мимо пустых классов, пока наконец не останавливается у двери без опознавательных знаков. Внутри крошечной комнаты, которая раньше была лазаретом, вдоль серой шлакоблочной стены стоит несколько коек. На столе у двери лежит стопка новой одежды с логотипом «Картакса», расческа и пакет с салфетками, пахнущими ванилью, а на полу стоит пара ботинок. Свет в комнате горит, внутри поджидает Дакс с нечитаемым выражением лица.

Сузив глаза, Коул смотрит на него. Его рука сильнее стискивает мои плечи.

– Что ты тут делаешь, Крик? Я думал, вы с Новак готовитесь к одной из ее трансляций.

– Мы закончили. Бо́льшая часть была записана заранее. Мне нужно поговорить с Катариной наедине, а вам, наверное, стоит сходить и проверить Леобена. Он связывался со мной… и уже пьян. Фейерверк закончился, и он спрашивал, где джип. А затем упомянул что-то о гранатомете.

– Ох, это плохо, – бормочет Коул. – Наверное, мне следует… – Он поворачивается ко мне.

– Все в порядке, – говорю я. – Иди. Мне все равно нужно поговорить с Даксом.

– Ты уверена?

Мой живот сжимается. Мне нужно поговорить с Даксом о расшифровке, но я не уверена, что готова услышать то, что он скажет.

– Иди, – повторяю я и толкаю Коула в грудь. – Все в порядке, честно. Лучше останови Леобена, пока он что-нибудь не взорвал.

Коул сжимает мою руку и бежит обратно по коридору. Дакс молчит и невозмутимо смотрит на меня. Как только шаги Коула стихают, я вхожу в комнату. Мое тело расслабляется, когда я опускаюсь на одну из стальных кроватей.

Дакс не сводит с меня своих изумрудных глаз. Похоже, он пытается прочитать что-то на моем лице. Что-то, чего он не может понять.

– Какого цвета твои глаза, Катарина?

Я хмурюсь. Этого я совсем не ожидала услышать.

– Они серые, как и у моего отца. Полиморфизм[30] в ОСА2[31], ты же знаешь.

– Да, знаю. – Он садится на кровать рядом со мной и так пристально смотрит мне в глаза, что я хочу отвернуться. – Что ты сделала во время расшифровки?

– Я не знаю, почему выжила. Много чего непонятного происходило, например…

– Я не об этом спрашиваю, – перебив меня, говорит он. – Что ты сделала с вакциной?

Я удивленно моргаю.

– С вакциной? О чем ты говоришь?

Он встает и начинает расхаживать по комнате.

– Ты же гений, Катарина. Не прикидывайся дурочкой, тебе это не идет.

Мое дыхание учащается.

– Дакс, клянусь, я не понимаю, о чем ты говоришь. Это как-то связано с ЭРО-86?

Дакс замирает, так и не опустив ногу на пол.

– Подавление воспоминаний. Конечно. – Он поворачивается ко мне, и черты его лица смягчаются, пока он смотрит на меня сверху вниз. – Ты действительно не знаешь?

– Не знаю чего? – Я встаю и шагаю через комнату к нему, стягивая халат на груди. – Дакс, я начинаю сходить с ума. Что происходит?

Он сглатывает:

– Я проанализировал показания клон-бокса и нашел то, что генерировало ЭРО-86. У тебя есть нейрохимический имплант в основании черепа. Раньше его контролировал твой исцеляющий модуль, но он отключился, когда повредили твою панель.

Мое дыхание вновь учащается. Я пытаюсь найти на лице Дакса намек на шутку, но вижу только страх. А затем поднимаю руку и касаюсь загривка. Основания черепа. Вот почему меня мучили мигрени.

– Ты сказал, что виной мой исцеляющий модуль?

Дакс кивает, и я резко вдыхаю. Именно его вырезал Маркус, потому что думал, что в нем есть нейронный код. Я не поверила ему, но в какой-то степени он оказался прав. Там не было нейронного кода, но он пичкал мое тело нейрохимикатами. Подавителями памяти. Может, именно поэтому Эми казалась такой здравомыслящей после операции.

Но какого черта папа вживил его мне?

– Ладно, – дрожащим голосом выдавливаю я. – Но какое отношение это имеет к процедуре?

Дакс поджимает губы.

– Имплант активировался во время расшифровки, но не для того, чтобы сгенерировать ЭРО-86. Я не понимал, что он делает, пока не увидел данные с клон-бокса.

– И что там было?

Дакс переплетает свои тонкие бледные пальцы вместе.

– Он добавил четыре миллиона строк к вакцине.

Я отступаю назад:

– Нет. Я думала, ты проверил код. Убедился, что код рабочий.

– Так и есть. Но в вакцине должно было быть примерно пять миллионов строк, а после расшифровки их оказалось девять миллионов. Я понятия не имею, что делает тот кусок кода, но, похоже, он действует как присоединенная функция – работает в фоновом режиме без ведома человека и каких-либо инструкций извне.

Я молча смотрю на него, пока гул от празднования на улице разносится по комнате звуковыми волнами. В панелях каждого человека на Земле есть четыре миллиона строк непротестированного, непроверенного кода.

И именно я закачала его им.

– Как такое могло произойти? – выдыхаю я. – Почему вы не разобрались в нем?

– Новак торопилась провести тесты. Она хотела запустить трансляцию работы вакцины как можно быстрее, и «Картакс» дал свое согласие. Вакцина все еще дает иммунитет от вируса, тот кусок кода тоже работает. Вот только я не понимаю, что он делает. И с трудом могу его прочитать.

Я закрываю глаза, чувствуя, как колотится сердце. Четыре миллиона строк неконтролируемого алгоритма, отправленные моим «лазом» в каждую семью, в каждого ребенка. И от этой мысли мне становится плохо. Он может убить всех или отравить. Не могу поверить, что в «Картаксе» не протестировали код перед тем, как разрешить Новак транслировать его.

– Может, это просто какой-то ненужный хлам, оставшийся после расшифровки, – говорю я. Лишенный смысла и значения код, который не должен взаимодействовать с ДНК человека. – Ты же сможешь удалить его при обновлении вакцины, да?

– Возможно. – Голос Дакса звучит мрачно. – Вот только этот алгоритм загрузился в панели людей с моим именем на нем, а я даже понятия не имею, что он делает.

Я провожу пальцами по волосам, сжимая их в кулак и пытаясь понять, что произошло. Я пережила расшифровку. В моем теле оказался подавитель воспоминаний, сгенерированный имплантом, который добавил к вакцине четыре миллиона строк присоединенной функции.

– Это еще не все, – говорит Дакс. – Я спросил о цвете твоих глаз потому, что, судя по клон-боксу, они должны быть зелеными. – Он вытаскивает из кармана анализатор размером с ручку с иглой на одном конце и подушечкой для мазка с другой. – Не возражаешь?

Я протягиваю ему руку.

– Они серые… можешь сам в этом убедиться. Скорее всего, клон-бокс ошибся в показаниях. И все в порядке.

– Может быть, – бормочет он.

Дакс проводит подушечкой анализатора по моему локтю и, ловко перевернув его, прижимает иглу к моему запястью. Я едва чувствую, как она пронзает кожу. Глаза Дакса стекленеют, а затем он направляет руку на стену, проецируя туда мерцающий экран. Появляется результат. Первый образец взят из моих омертвевших клеток, образовавшихся несколько дней назад еще до процедуры. Второй образец – тромбоциты из крови, которые постоянно обновляются. Биологический отчет высвечивается на стене из шлакоблока. Он настолько детальный, что в нем есть все от гена, позволяющего мне переваривать молочные продукты, до совокупности генов, от которых зависит цвет и форма моих зубов.

Дакс моргает, и отчет исчезает, а на стене остаются лишь данные о цвете моих глаз.

«Образец 1: Женщина 16–18 лет. Цвет глаз: Серый».

«Образец 2: Женщина 16–18 лет. Цвет глаз: Зеленый».

У меня начинает кружиться голова. Этот анализ проверяет не тот участок, что изменен различными алгоритмами, а постоянную, неизменную ДНК внутри клеток. Гентех не может на это влиять. Он оборачивает гены, словно бумага подарок, а моя естественная ДНК остается нетронутой.

Но если этот отчет верен, то моя исходная ДНК была изменена. Словно оберточная бумага вокруг подарка как-то меняет и его содержимое.

– Это невозможно, – шепчу я, но доказательство стоит перед моими глазами. Согласно этим данным, я залезла в бак с серыми глазами, а вылезла с зелеными. Это не соответствует всему, что я знала о кодировании. Это ломает фундаментальные законы гентеха. Это должно быть невозможным. Но, с другой стороны, сейчас я должна была быть мертва.

И понятия не имею, во что верить.

– Что, черт возьми, папа сделал со мной? – спрашиваю я у Дакса. – Должно быть, это как-то связано с кодом гипергенеза, который мы нашли. Имплант, вакцина, то, что я пережила процедуру. Он что-то сделал со мной, а затем заставил забыть об этом.

Я закрываю глаза и вновь вижу горы, которые вспомнила во время расшифровки, но картинка размывается, как только я пытаюсь сосредоточиться на ней. Я знала это место. Была там. В дальних уголках разума начинают всплывать какие-то воспоминания, но все так расплывчато, что у меня не получается вытащить их.

Открыв глаза, я вижу, как побледнело лицо Дакса. Лампочка над нами тухнет, музыка стихает на улице, и теперь оттуда доносится лишь треск костра. Возгласы и пение толпы сменяются хором озадаченных голосов.

– Электричество отключили? – спрашиваю я и пытаюсь на ощупь найти выключатель. – Дакс, подтяни рукав. Мне нужно немного света.

Но он не отвечает.

Я нащупываю ручку и распахиваю дверь, впуская отсветы костра из окон в коридоре.

– Дакс? Ты в порядке?

Он замер словно статуя, но его губы слегка шевелятся, и он выглядит так, словно погрузился с головой в код. Веснушки на его скулах освещаются оранжевыми отблесками костра.

Вот только это не костер. Это светодиоды на его панели.

Они неожиданно стали ярко-оранжевого цвета.

– Что, черт возьми, происходит? – спрашиваю я.

– Это вакцина, – выдыхает Дакс. – Это просто невероятно.

– Что в ней невероятного? Почему светодиоды стали оранжевыми?

– Это атака. – Дакс сосредоточенно хмурит лоб, его тело окоченело. – Но я не могу ее остановить. Тебе нужна помощь, принцесса. Убегай, быстро.

Живот сворачивается. Мне хочется расспросить его получше, но в его голосе звучит такая настойчивость, что меня пронзает ножом страха. Испугавшись, я выхожу из комнаты и осматриваю коридор. Нет и следа Коула или Леобена. За окнами снова кричит и безумствует толпа, а в воздухе эхом разносятся хлопки. Празднование в самом разгаре.

– Коул? – кричу я и бегу вперед.

Я добираюсь до следующего коридора и оглядываюсь по сторонам, но и там пусто. Все на улице, у костра. Коул, скорее всего, все еще разговаривает с Леобеном.

За моей спиной раздается треск, и одно из окон разлетается на куски. Я инстинктивно приседаю. Осколки стекла рикошетят от стен и скользят по плиточному полу, а я вдруг понимаю, что так и не обулась. Из разбитого окна доносятся звуки снаружи – рев огня и яростные или безумные вопли.

Адреналин зашкаливает. Хлопки, которые я слышала раньше, были не от петард, а от выстрелов. Еще несколько минут назад люди вокруг огня танцевали.

А теперь они кричат.

Чувствуя, как колотится сердце, я приподнимаюсь все выше и выше, пока не достаю до ближайшего окна. Дакс назвал это атакой, но не сказал, кто за этим стоит. Если это «Картакс», то следует ждать вертолетов и дронов, но небо чистое. В мерцающем свете костра я вижу лишь множество извивающихся силуэтов.

Я подкрадываюсь ближе, обходя разбитое стекло, и выглядываю на улицу. Нет ни грузовиков, ни вооруженных отрядов, которые бы окружали людей. Эта атака вообще не выглядит организованной. Это вообще не похоже на нападение, потому что люди кричат и бросаются друг на друга. Это похоже на массовое помешательство гневом, но такого не может быть. Здесь нет ни одного зараженного на второй стадии, никакого намека на запах, который бы довел толпу до исступления. Как будто все вокруг просто посходили с ума.

И все панели пылают ярким неоново-оранжевым цветом.

Я делаю глубокий вдох и медленно опускаюсь на корточки, чувствую, как меня охватывает паника. Это не атака – там нет солдат и дронов, сбрасывающих бомбы. Происходящее намного хуже. Это вакцина. Видимо, это присоединенная процедура, добавленная к алгоритму при расшифровке, так влияет на людей. Из-за нее их охватил гнев, и теперь они убивают друг друга, словно животные.

И в этом виновата лишь я.

В дальнем конце коридора скрипит дверь. Насторожившись, я поворачиваю голову. Из школьного лазарета выходит Дакс. Его плечи сгорблены, движения порывистые, светодиоды все еще оранжевые, и он что-то сжимает в руке. Это похоже на анализатор, но в танцующих отсветах огня это может быть и пистолет.

– Куда-то собралась, принцесса? – склонив голову вбок, спрашивает Дакс.

Его голос звучит безразлично, жутко и тихо.

– Дакс? – дрожащим голосом зову его я. – Дакс, что ты делаешь?

Он поднимает руку, и его тень взметается по стене. В свете костра я вижу, как исказилось его лицо. И через мгновение понимаю, что уже слишком поздно и он тоже потерял рассудок. Поэтому тут же встаю и бегу.

А затем чувствую, как в меня врезается пуля.

Глава 39

Глаза застилает красная пелена. Двери в конце коридора становятся черно-белым пятном, когда я запинаюсь и падаю. Приземлившись на бок, я перекатываюсь на спину и хватаю ртом воздух. Потолок должен быть темным, но сейчас он кажется пульсирующим и трепещущим белым полотном.

Дакс подстрелил меня. Я знаю это, хотя и не чувствую боли. Но я почувствовала пулю. Слышала ее.

Мне до сих пор не верится, что он действительно стрелял в меня.

– Дакс, – выдыхаю я и, глотнув еще воздуха, перекатываюсь на бок.

Рана на плече вспыхивает словно огненный шар, я пытаюсь подняться на колени. Но тут боль простреливает мое тело, и я вновь валюсь на пол.

Шаги эхом разносятся по коридору. Я сворачиваюсь в комок и жду очередного выстрела. А вместо этого вижу побледневшего Дакса, который возвышается надо мной с широко открытыми глазами. Он в замешательстве смотрит на пистолет в своей руке.

– П-принцесса?

Он роняет пистолет и отпинывает его подальше, а затем падает на колени рядом со мной. Дакс с ужасом закрывает лицо руками.

– Дакс, – хнычу я.

Это снова он. Видимо, атака закончилась. Я стискиваю зубы и, прижав руку к стене, пытаюсь подняться. Обезумевшие люди на улице все еще дерутся и кричат. Выстрелы разносятся по воздуху. Дакс снова кажется самим собой, но, судя по звукам, остальные все еще невменяемы.

Он берет меня за руку и помогает подняться.

– Убегай, принцесса. Я снова теряю над собой контроль. Не могу больше с этим бороться.

– Но мне нужна твоя помощь. Мы должны остановить это… мне не сделать этого без тебя.

Глаза Дакса стекленеют. Он борется с этой чертовой вакциной.

– Не думаю, что это происходит где-то еще, – шепчет он. – Только в Саннивейле. В «Картаксе»… не поверили мне. – Его голос срывается. – Принцесса, я подстрелил тебя. Убегай, пока это не вернулось и я снова не причинил тебе боль.

– Нет, – ухватив его за воротник, возражаю я. – Послушай меня, Дакс. Я знаю, ты можешь с этим бороться. Ты должен постараться.

Он качает головой:

– Уже слишком поздно. Я не могу это остановить. Я чувствую… мне хочется причинить тебе боль, хочется… – его слова переходят в рык.

– Нет, – отступая, со слезами говорю я, когда он сгибается пополам, борясь за контроль. – Дакс, слушай мой голос. Борись с этим, пожалуйста! Я не смогу остановить это без тебя.

– Нет! – рычит Дакс.

Он стискивает волосы в руках и кричит, а мышцы на его лице выделяются под кожей. Мурашки бегут по его телу, обезумевший и пустой взгляд устремлен мне в глаза.

Он снова скалится. И на его лице не остается и следа от моего друга.

– О черт.

Спотыкаясь, я отступаю назад и тут вспоминаю про дубинку. Я подношу руку к шее, пытаясь нащупать кулон. Но Дакс подлетает ко мне и сжимает мои запястья в руках, а тело впечатывает в стену.

Мое плечо вспыхивает от боли, затылок ударяется о бетон. Перед глазами плывут узоры света. А затем Дакс проводит рукой по моей шее, срывает цепочку и поднимает кулон перед моим лицом.

– Дубинка, принцесса? Хитро.

Его голос звучит тихо и пугающе спокойно. Он бросает кулон на пол, и тот скользит по плитке под ряд шкафчиков. Дакс снова подносит руку к моему лицу и нежно обводит его пальцами, скользит к шее и сжимает ее.

– Я знаю, что ты меня слышишь, Дакс, – выдыхаю я, пытаясь увернуться от его руки. – Знаю, что ты заботишься обо мне. И не хочешь причинять мне боль.

– О, но я хочу, – говорит он с горящими глазами. – Ты даже не представляешь, как сильно я хочу причинить тебе боль, Катарина. Я хочу вскрыть тебе череп и посмотреть, что Лаклан оставил внутри.

Я закрываю глаза, чувствуя, как мое тело охватывает паника. Это не Дакс, это то, что захватило его тело, превратив в мрачную и извращенную версию моего друга. И я не знаю, как вернуть его. Поэтому я решаю говорить ему правду и молиться, чтобы, где бы ни был мой Дакс, он мог меня услышать.

– Дакс, ты мне нужен, – глядя ему в глаза, молю я. – Ты единственный, кто может прочитать вакцину. Я не смогу все исправить без тебя.

На мгновение что-то мелькает в его лице. Намек на сомнения, маленькие признаки того, что он слышит меня. Его взгляд меняется, а рука чуть слабеет на шее.

Но затем в глазах появляется суровость, а на лице – оскал.

– Лгунья! – кричит он и ударяет меня о стену. Мое раненое плечо врезается в бетон, и с губ срывается крик боли. – Ты думаешь, я забыл, что ты всегда была лучше меня? Всегда читала чертов код Лаклана, как какую-то книжку с картинками?

– Нет! – выкрикиваю я, когда перед глазами все плывет. – Пожалуйста, Дакс! Прекрати!

Сжав руку в кулак, он отводит ее назад. Призвав всю силу, о которой не знала, и инстинкты, о которых и не подозревала, я хватаю его за рубашку и, дернув к себе, ударяю лбом в его нос.

Он рычит и прижимает руку к лицу. Кровь хлещет между его пальцами. Я отталкиваюсь от стены и пытаюсь убежать, но действую недостаточно быстро. Он хватает меня за волосы и дергает назад. Коридор вращается перед глазами, и я оказываюсь на полу, чувствуя, как горит кожа на голове.

– А теперь ты умрешь, принцесса! – И он вонзает мне ботинок в ребра.

С трудом дыша, я выплевываю кровь и пытаюсь свернуться в клубок. Он пинает меня еще раз, заставляя глотать воздух. Пока я восстанавливаю дыхание, он переворачивает меня на спину и, оседлав, прижимает к полу. Мое плечо – бушующий и ревущий океан боли. Силы покидают меня, мышцы трясутся.

– Так тебе и надо, – бормочет он, когда я вздрагиваю, а мои руки впустую царапают пол.

Потолок – кружащаяся мешанина теней, а легкие сжались словно кулаки.

– П-пожалуйста! – удается выкрикнуть мне, когда он обхватывает мое горло руками. – Дакс, пожалуйста! Ты не хочешь этого делать! Послушай меня!

Но он никак не реагирует, потому что даже не слышит. Его нос свернут, а кровь заливает лицо. Он поднимает руку, чтобы вытереть его, и время замедляется.

Мир погружается в безмолвие. Дакс собирается убить меня. Я так хорошо вижу, как это произойдет, словно прокручиваю сцены фильма в голове. Его сильные, улучшенные гентехом руки опускаются и скоро заскользят по моей шее, беспощадно сжимая ее. Он станет удерживать меня и сжимать горло, пока я не перестану бороться, пока мои губы не посинеют.

Его не вывести из этого состояния. Не подействуют ни аргументы, ни просьбы. Человек, возвышающийся надо мной, больше не мой друг.

– Прости, Дакс, – выдыхаю я, понимая, что остались лишь доли секунды, пока его руки еще не на моей коже. – Мне действительно очень жаль.

Я резко поднимаюсь, не обращая внимания на боль и его удивленные глаза, а затем отрываю ему ухо зубами.

Глава 40

Дакс кричит и отскакивает назад. Я выплевываю его ухо, чувствуя, как металлический привкус крови наполняет рот. Это так ужасно и интимно, что сжимает желудок. Я подавляю тошноту и вскакиваю на ноги.

Мое плечо превратилось в обжигающий шар боли. Бросившись к шкафчикам, я отчаянно пытаюсь нащупать маленький кулон. И замечаю блеск серебра как раз тогда, когда Дакс, пошатываясь, пробирается ко мне по коридору, не обращая внимания на кровь, стекающую по шее.

– Давай же, – выдыхаю я и хватаю цепочку, вытаскивая кулон из-под шкафчиков.

Я выворачиваю два кончика в разные стороны, как мне показывал Коул. Электрический разряд проносится по коже и наполняет воздух запахом жженого пластика.

Дакс замахивается на меня, но его панель мигает, и он падает на пол.

С губ срывается стон облегчения, а кулон выпадает из рук, пока я стою над распластанным телом Дакса. У него сломан нос, отсутствует ухо, а лицо залито кровью. Он выглядит таким жалким, что мне не хочется оставлять его, но и выбора нет. Коул сказал, что эффект от дубинки действует всего несколько минут. Мне нужно выбраться на улицу, найти джип и убраться подальше отсюда.

Это я загубила вакцину, и теперь мне нужно найти способ исправить это.

Я поворачиваюсь и иду по коридору, сшибая шкафчики из-за шока. Снаружи доносятся выстрелы. Плечо пульсирует, а задняя часть халата промокла от крови, я слепо иду мимо классов в поисках выхода.

Вот он. Герметичные двери. Я тяну их здоровой рукой и выбираюсь на улицу. Воздух загустел от дыма и наполнен звуками выстрелов. Костер отбрасывает дрожащие отсветы на людей, заполнивших дорогу, и у меня от этого вида перехватывает дыхание. У них обезумевшие глаза, наполненные жестокостью. На каждом лице кровавый оскал. На их предплечьях светятся те же оранжевые светодиоды, что и у Дакса. Они дерутся, кусаются и царапают друг друга, и именно я сделала это с ними. Это моя вина.

Именно я создала код, который закачал вакцину в каждую панель. Потому что хотела помочь и спасти их. А вместо этого они посходили с ума.

Эхо выстрелов разносится по улице. Осколки бетона врезаются мне в ноги, выбитые градом пуль, которые раскрошили бордюр позади меня. Я отступаю назад и, как безумная, оглядываюсь по сторонам, а затем замечаю вооруженных людей, которые стреляют из окон соседнего здания. Они громко смеются и стреляют без разбора, поэтому на улице нигде не укрыться от них, и нет возможности уйти отсюда, не попавшие им на глаза.

Мне придется бежать.

Я вылетаю на дорогу, уворачиваясь от людей и пытаясь вспомнить, где припаркован джип. В окнах здания, где сидят снайперы, внезапно вспыхивает свет, а затем взрыв сотрясает воздух словно раскат грома. В ушах стоит гул, земля дрожит. Горящие обломки разлетаются от здания, вырисовывая огненные параболы в ночи. Клубящееся облако дыма столбом взмывает вверх, когда крыша обваливается и здание превращается в пыль.

– Ох, нет, нет, нет, – спотыкаясь, выдыхаю я.

Обломки осыпаются словно дождь. Люди с обезумевшими глазами бегут в укрытие. Я разворачиваюсь и несусь вперед. В ушах звенит от взрыва, но я все же слышу тихий и далекий крик.

–  Катарина!

Это голос Коула. Яростный, здравомыслящий и привычный. Самый сладостный звук, который я когда-либо слышала.

– Коул! – кричу я и, развернувшись, бегу обратно по улице.

Облака пепла и пыли все еще фонтанируют после взрыва. На дороге валяются осколки стекла, и из порезов на ногах сочится кровь, но я уже близко. И мы наконец выберемся отсюда.

– Коул, я иду!

В воздухе свистят выстрелы. Мимо меня проносятся пули и врезаются в машины, припаркованные на обочине. Стекла разлетаются в стороны.

– В укрытие! – кричит Коул. – Я иду за тобой, но для этого нужен еще один взрыв!

Я убираюсь с дороги и прячусь за одну из машин. Второй взрыв сотрясает воздух, на секунду превращая ночь в день. Здание рядом со школой взрывается, и в облаке дыма в небо взмывают кирпичи и обломки. Звон в ушах сменяется гулом, камни и щебень падают словно дождь, воздух загустел от серой известковой пыли.

– Коул, – с трудом произношу я и, привстав, с изумлением осматриваю опустошение вокруг меня.

Это Коул взрывал здания и делал это, чтобы защитить меня. Куда бы я ни посмотрела, везде вижу дымящиеся обломки. А развалины зданий усыпаны телами и ощетиниваются всполохами огня и кусками искореженного металла.

Коул стоит посреди дороги в облаках клубящегося пепла, его глаза – бассейны совершенной темноты. В руке он сжимает винтовку, а на плече удерживает гранатомет. Его панель сияет яркими синими светодиодами.

– Коул, ты должен остановиться, – кричу я.

– Они пытаются убить тебя.

Он взмахивает рукой с винтовкой и проводит ею по дуге, выпуская пули. Несколько людей, дерущихся неподалеку от меня, с криками падают на землю. Я выхожу из-за машины.

– Остановись, Коул. Это не их вина – это вакцина! Нам нужно убраться отсюда. Мы должны остановить это!

– Оставайся в укрытии! – кричит он.

– Нет! – вскрикиваю я и выбегаю на дорогу.

Если я останусь в укрытии, он продолжит убивать всех, кто представляет для меня угрозу. А это все, кто находится здесь. И в этом виновата я.

– Прекрати стрелять в них! Коул, пожалуйста, нам нужно убираться отсюда!

Гравий на дороге впивается мне в ноги, когда я бегу к Коулу. Куда бы я ни посмотрела, везде видны дерущиеся люди. На улице валяются покрытые пылью тела людей, оранжевые панели которых медленно мигают. А на руинах их так много, что и не сосчитать. Коул разнес на части два здания, убив всех, кто находился рядом со мной.

Но есть и другие.

И я уже их слышу. А когда оборачиваюсь на звук, у меня перехватывает дыхание. Толпа рычащих и кричащих людей вылетает на дорогу и бежит прямо к нам. Должно быть, они увидели вспышки света и услышали взрывы. Их там сотни, и они несутся по улице прямо к нам.

Их слишком много, чтобы сражаться с ними, и даже гранатомет не поможет.

– Коул! – кашляя от пыли, кричу я. – Нам нужно убираться отсюда, сейчас же!

И как будто в ответ на мои слова из-за угла выруливает джип и сигналит нам. Фары светят на меня, а тормоза свистят, когда он начинает тормозить. Колеса заносит на завалах, и машина раскачивается, но все же останавливается, а затем ее двери распахиваются.

– Залезай! – рычит Коул, стреляя по толпе.

Я мчусь вперед под звуки выстрелов и запрыгиваю в открытую дверь. Коул закрывает ее за мной и прыгает на водительское место, направляя джип вперед по улице.

– Ты в порядке? – кричит Коул, вжимая педаль газа в пол. Пули отскакивают от стекол. – Ты пострадала, Кэт?

Я качаю головой, каждый раз, когда я закрываю глаза, вижу кровь и тела.

– Всего лишь… царапина.

– Что?

– Ничего, – шепчу я. На приборной панели джипа высвечивается множество предупреждающих сигналов. – Ты знаешь, что происходит? Такое творится повсюду?

– Нет, – рычит Коул. – Это атака. В «Картаксе» не верили нам, пока мы не отправили им видео со зрительных модулей.

– Леобен в порядке?

– Да. Он отправился искать Дакса. Новак тоже не пострадала, как и большая часть ее ученых. Кто бы ни стоял за этим, он выбирал, в кого нацелиться.

– Это вакцина, Коул. К ней присоединился дополнительный код… а затем я отправила его всем желающим.

– Что бы ни случилось, это не твоя вина.

Я в ответ качаю головой. Мы проезжаем мимо информационного центра, а затем пересекаем мост. Я стискиваю зубы, чувствуя, как по спине льется кровь, и смотрю на одометр, отсчитывающий метры. Нам нужно убираться отсюда. Мне хочется оказаться как можно дальше от этого безумия.

Проходит две минуты, затем четыре. Машину заносит, когда Коул выруливает на автостраду, усыпанную листьями. Мое плечо превращается в раскаленное ядро боли. Я пытаюсь вонзить ногти в ладони, но ничего не происходит, потому что впервые в жизни обкусала их полностью.

Коул смотрит на меня и замечает кровь на лице и руках.

– Что с тобой произошло, Кэт?

Я наклоняюсь вперед и показываю ему рану на плече.

– П-пуля, – шепчу я.

Ругаясь, Коул ударяет по тормозам. Через секунду он уже вылетает из джипа, оказывается у моей двери и поднимает на руки.

– Шшш, – успокаивает он и, открыв двери, опускает меня на бок на смятые спальные мешки. – Все хорошо, просто дыши, Кэт. С тобой все будет хорошо.

Холодный воздух овевает мне спину, когда Коул разрезает халат и приподнимает пропитанную кровью ткань. Он стирает тонкий слой серебристого гидрокостюма, а затем забирается в джип и садится на меня сверху.

– Потерпи немного. Я дам тебе кое-какую сыворотку, а затем подлатаю тебя.

Я поворачиваю голову, чтобы посмотреть на него. Когда я вырезала свою панель, у него сработали защитные инстинкты, и он едва мог смотреть на меня. А теперь у меня в плече пуля, а у него ясные небесно-голубые глаза.

– Ты… ты сможешь это сделать? – спрашиваю я. – Защитные инстинкты не сработают?

Замерев, Коул смотрит на меня.

– Смогу, – бормочет он. – Думаю, они не действуют.

Он открывает пробирку с исцеляющей сывороткой и прижимает ее к моей спине. Тепло, покалывая, разносится по позвоночнику, и боль начинает стихать.

– Как хорошо, – шепчу я.

Коул наклоняется и целует меня в голову.

– Думаю, через несколько минут ты изменишь свое мнение. Пуля застряла в лопатке. Мне нужно вытащить ее оттуда.

Я киваю и крепко стискиваю руки.

– Все в порядке, я справлюсь.

– Знаю.

Когда Коул снова садится, в его руках оказывается желтая пластиковая коробочка размером с ладонь и с рукояткой сзади. Он включает ее, и она начинает щелкать. Пластик покрыт глубокими царапинами. Я знаю, что это. Это золотой извлекатель. Электромагнит. Коул собирается вытащить пулю из меня.

– Ты готова? – спрашивает он, прижимая коробочку к ране на плече.

Я стискиваю зубы и, кивнув, утыкаюсь лицом в руки.

Из коробки разносится визг, и пуля с треском влетает в нее. Боль расползается по спине и сжимает ребра.

– Она вышла, она вышла, – шепчет Коул, а затем распыляет что-то ледяное мне на спину. Но как только это попадает мне на кожу, то нагревается и затвердевает словно пластик. – Это убережет рану от загрязнения, пока та не зарастет. Исцеляющая сыворотка уже начала действовать.

Я киваю, пока тело сотрясает дрожь, а дыхание со свистом вырывается сквозь стиснутые зубы. Боль окутывает меня, но вскоре медленно отступает. Взгляд Коула опускается ниже.

– У тебя на шее синяки и на лице тоже. Кэт, что с тобой случилось?

В горле образуется комок.

– Дакс… Он стал таким же, как они, Коул. Он пытался бороться с этим, но не смог. Это он стрелял в меня.

Лицо Коула застывает. Он поворачивается и смотрит на шоссе, а его глаза тут же застилает чернота.

– Нет, – догадавшись о его мыслях, шепчу я. – Нет, ты нужен мне здесь. Мы должны выяснить, как остановить это.

– Мне хватит и минуты. – Его взгляд устремлен на дорогу. – У меня есть снайперская винтовка. Я могу сделать это с ближайшего холма.

Я закрываю глаза и заталкиваю в дальний угол воспоминания о руках Дакса на шее. Как его пальцы впивались в горло. И как ярость нарастала в груди. Но мне не нужна месть. Это не Дакс причинил мне боль, а что-то другое. Четыре миллиона строк присоединенной процедуры, которые добавились к вакцине. Я отлично видела, как он изменился. Это же случилось со всеми, у кого светодиоды на панелях стали оранжевыми. И все еще происходит с ними.

Мы должны остановить это.

– Мне нужен генкит, – говорю я, приподнимаясь и опираясь на дверь джипа. – Если я смогу прочитать код вакцины, то, вероятно, пойму, что происходит. И, может, найду способ остановить это.

– Хорошая идея… – начинает Коул, а затем замирает. – Со мной только что связался Ли. Он не смог найти Дакса и теперь направляется сюда. Он сказал, что «Картакс»… Черт, они посылают дронов.

– Почему?

– Не знаю. – Коул набрасывает на меня спальный мешок. – Лежи и не высовывайся. Не хочу, чтобы ты отказалась от своих планов.

– Коул?

Он закрывает двери и забирается на водительское сиденье.

– Коул, что происходит? Они же не собираются нападать?

Он ничего не отвечает. А когда джип выруливает на шоссе, издалека доносится пронзительный гул. Я поднимаюсь на руки и колени, а затем выглядываю в заднее стекло, где вижу светящиеся точки, которые несутся вдоль гор. Дроны. Тысячи беспилотников летят в боевом построении.

– Останови их, Коул! – кричу я. – Скажи им, чтобы они не делали этого! Ты должен им все объяснить!

Джип мчится вперед по автостраде.

– Они меня не слушают, – отзывается Коул.

Я сжимаю в руках его рюкзак, чтобы успокоиться.

– Попробуй еще раз. Дакс где-то там, они не могут его убить!

Дорога сворачивает в лес, и я прижимаюсь к стеклу, с ужасом глядя в небо. Там парят беспилотники, тысяча светящихся точек зависает над Саннивейлом, словно геодезический купол[32]. Я открываю рот, чтобы продолжить упрашивать Коула, но уже слишком поздно. Дроны разлетаются в стороны, и я понимаю, что все кончено.

Я вижу, как город взлетает на воздух раньше, чем слышу взрывы. Яркие полосы света и ослепляющие вспышки пронзают полуночное небо. За секунду тысячи жизней прекращают свое существование и превращаются в облако пыли.

Джип мчится по автостраде, унося нас вдаль.

Но через пять секунд до нас долетает ударная волна и подбрасывает в воздух.

Глава 41

Темнота рассеивается, и я оказываюсь в лаборатории, смотрю на три заросшие лесом горы, которые возвышаются вдалеке. Я не могу вспомнить, как попала сюда. На мне серая одежда, руки крошечные, как у ребенка, а ногти обкусаны под корень.

– Осторожно, дорогая.

Я оборачиваюсь и вижу папу. Он в белом халате, на кармане вышиты рога «Картакса».

– Ты испортишь репликацию[33], если не будешь следить за этими белка́ми.

Он указывает на световой стол передо мной, над которым парит голограмма скрученной нити ДНК, а рядом с ней несколько строк кода. Двойная спираль вращается, я касаюсь ее рукой и приближаю участок, где допустила ошибку.

– Так лучше? – Я сосредотачиваюсь, и изображение подергивается рябью, а затем высвечиваются внесенные изменения.

Папа кивает и опускает одну руку мне на плечо.

– Прекрасно, хорошая девочка.

Гордость переполняет грудь. Я так старалась угодить ему, и наконец-то мне удалось все сделать правильно.

– Я хочу кое о чем поговорить с тобой, – присев рядом со мной, продолжает он. Он взмахивает рукой и голограмма, мигнув, исчезает. – Речь пойдет о вирусе гидры. Ты же знаешь о нем, не так ли?

Я киваю. Запах, взрыв. Я изучала его несколько месяцев.

– Ты же знаешь, как упорно я пытаюсь найти вакцину?

– Да, – говорю я голосом маленького ребенка. – Я знаю, что ты создашь ее. Ты такой умный.

Папа улыбается, и в уголках его глаз появляются морщины.

– Но кое в чем мне понадобится твоя помощь. Но это будет долго и мучительно. Ты должна быть сильной.

– Я справлюсь, – с энтузиазмом говорю я.

Он улыбается:

– Я знаю.

– Что мне нужно сделать?

– Пока ничего. Это особенный проект. Тебе придется нелегко, но мы спасем всех, если сделаем все правильно.

Я сжимаю руки в маленькие кулачки.

– Мы победим вирус. Я знаю, так и будет.

– О, мы сделаем намного больше, чем это, дорогая. Мы спасем людей от самих себя.

Папа тянется к светящейся панели на моей руке, но когда он прикасается ко мне, его пальцы прожигают словно огонь. Кожа на предплечье трескается и, отслаиваясь, превращается в пылающие хрупкие хлопья. Я отдергиваю руку и прижимаю ее к груди, но процесс быстро расползается по телу, словно трещины на стекле.

– Что происходит? – выдыхаю я.

Но папа в ответ лишь смеется. Кожа отслаивается уже на шее, воздух наполняют прозрачные хлопья, напоминающие обрывки горящей бумаги. Лицо жжет, а затем оно покрывается волдырями. Я кричу, а папа просто улыбается мне.

– Моя хорошая девочка.

Глава 42

Я просыпаюсь, и как только остатки сна улетучиваются, тут же дико озираюсь по сторонам. Я лежу на животе на заднем сиденье джипа, завернутая в серебристое термоодеяло. Рядом слышится ровное дыхание Коула, но мне трудно понять, где мы.

Последнее, что я помню, как мы уезжали из Саннивейла. А еще присоединенную процедуру, оранжевые светодиоды на панелях и всеобщее помешательство. Мы выехали на автостраду, чтобы убраться подальше, а затем…

Затем «Картакс» разнес всю долину.

Воспоминания врезаются в меня словно кулак. Я закрываю глаза и вижу светящиеся точки дронов «Картакса». Так много людей погибло. Я думала, что запуск вакцины вернет мир к нормальной жизни.

А вместо этого стало только хуже.

Я поднимаю голову, чтобы осмотреться, и морщусь, когда раненое плечо пронзает боль. Мы стоим посреди леса, задние двери джипа открыты, а воздух наполнен ароматами сосны и древесного дыма. Скоро рассветет. Клубы тумана овевают деревья, спускаясь до покрытой росой травы. Мы находимся на каком-то старом кемпинге в национальном парке, неподалеку виднеется уборная из выкрашенного шлакоблока и несколько почерневших от огня сеток забора.

Коул спит на туристическом коврике у костра, его дыхание медленное и размеренное, а руки скрещены на груди. Он выглядит замерзшим, словно прилег рядом с костром и заснул до того, как собрался с силами, чтобы найти одеяло. Под его глазами залегли тени, а на челюсти – темная щетина. Значит, я провалялась без сознания не несколько часов. А как минимум день или два.

Я смотрю на горизонт, чтобы понять, где мы находимся, и у меня перехватывает дыхание.

С другой стороны озера над лесом возвышаются три остроконечные горы, вершины которых укрыты облачным одеялом. Мне знакомы эти горы. Именно их я видела во время процедуры и во сне, а сейчас этот образ вытаскивает что-то из уголков моей памяти. Папа привозил меня сюда? Мысль застывает на мгновение, но затем разлетается на тысячи осколков за пределы моей досягаемости. Так бывает, когда имя крутится на кончике языка. Когда пытаешься вспомнить знакомую песню. Каждый раз, когда кажется, что уже почти получилось, оно ускользает еще дальше.

Я сбрасываю одеяло и сползаю с заднего сиденья джипа, чтобы получше рассмотреть горы. Глаза Коула тут же открываются, и через мгновение их заливает чернота. Молниеносное движение, и он уже сидит, сжимая лежавшую рядом винтовку в руках.

– Коул, все в порядке. Это всего лишь я.

Он переводит взгляд на меня, а затем прищуривается, и его зрачки сужаются.

– Кэт, – выдыхает он. – Как ты себя чувствуешь?

– Так… Так, словно мне выстрелили в спину.

– Это распространенный побочный эффект от выстрела в спину.

Коул медленно встает и потягивается. Он двигается так, словно у него затекло все тело, а значит, он вряд ли много спал с тех пор, как мы покинули Саннивейл. Он все в той же пыльной мятой одежде, а на руке виднеется повязка, которой раньше не было.

Его глаза покраснели, словно он плакал. И от этого у меня сжимается живот.

– Ты связывался с Леобеном?

– Он в порядке, – потирая лицо, говорит Коул. – Ли неподалеку отсюда.

Я вздыхаю с облегчением.

– Ты выглядишь ужасно.

– Ты и сама не лучше выглядишь. – Он до хруста крутит головой из стороны в сторону. – Тебя сильно избили. Некоторые синяки проявились, пока ты спала.

– Ох, – вздыхаю я и поднимаю руку к лицу. Мои щеки и глаза опухли от ударов Дакса. – Я надеялась, что мне это приснилось.

– Мне следовало вернуться и убить его.

Я опускаю глаза. Он не шутил. Его голос холодный словно лед, но меня шокирует не жестокость в его словах. А вспышка воспоминаний об оскале Дакса и об ударе локтем по моему лицу, и тихий голосок внутри, который твердит: «Может быть, следовало позволить Коулу сделать это».

Я сглатываю.

– Ну, думаю, дроны «Картакса» сделали это за тебя.

– Нет, Крик не умер. Новак вытащила ублюдка и каким-то образом привела в чувства. Они на всех каналах VR дают интервью и рассказывают о вакцине.

– Что? – Я встаю на колени и стискиваю зубы от боли. – Тогда кто виноват в том, что панели загорелись оранжевым? Что об этом говорят «Небеса»?

– В том-то и дело… они ничего об этом не говорят. Как будто ничего не произошло. Новак и Дакс создают новый объединенный штаб «Небес» и «Картакса». Чтобы продолжить работать вместе. А еще говорят, что чума закончилась. За два прошедших дня не зафиксировано новых случаев заражения. Даже появились слухи, что скоро откроют бункеры.

Я прижимаю руку ко лбу, чувствуя головокружение. Я так давно мечтала услышать эту новость, но сейчас это кажется бессмысленным. Зачем «Небесам» помогать «Картаксу» после того, как их беспилотники не оставили живого места от Саннивейла? Из-за одного из них панели стали оранжевыми. Кто-то из них свел всех с ума…

А может, они тут ни при чем.

Пульс замедляется. «Картакс» и «Небеса» не стали бы поддерживать перемирие, если бы за оранжевыми панелями не стоял кто-то другой. С кем они бы не смогли бороться в одиночку. Кто-то, способный продумать план и манипулировать ими так, чтобы они сами закачали вредоносный код в каждую панель на планете.

Кто-то вроде великого доктора Лаклана Агатты.

– Это папа, – выдыхаю я. – Дакс сказал, что обнаружил в моем теле имплант, который добавил четыре миллиона строк к алгоритму вакцины. Не этого ли папа добивался все это время? Вот почему он просил, чтобы я расшифровала код. Он хотел убедиться, что код попадет в каждую панель, даже если «Картакс» узнает об этом. – Я прижимаю ладонь ко рту. – Коул, это я заставила их разослать вакцину всем.

– В этом нет твоей вины. Не думай об этом. В этом виноват Лаклан, и только он. Мы с Леобеном считаем, что именно он стоит за атакой Саннивейла.

Мне требуется несколько секунд, чтобы до меня дошел смысл сказанного.

– Ты думаешь, что он жив.

Это не вопрос. Но я вижу ответ в глазах Коула, и от этой мысли перехватывает дыхание.

– Мы не знаем этого наверняка…

– Но ведь есть такая возможность?

Коул кивает:

– После взрыва в лаборатории мало что осталось. Я перепроверил отчет. Они нашли несколько следов крови и тканей, которые совпали с его ДНК. Но ведь он мог и организовать тот взлом со взрывом в лаборатории. Это было нелегко, но Лаклан достаточно умен, чтобы подкинуть образцы ДНК как приманку.

Достаточно умен. Я издаю короткий и горький смешок. Конечно, он достаточно умен, чтобы инсценировать собственную смерть. И достаточно умен, чтобы заставить нас отправить его вакцину всем на Земле.

И это еще не конец. Каким бы ни был его план, все еще впереди. Свести с ума город, наполненный людьми, слишком мелкая цель для такого человека, как папа. В любую минуту он может воспользоваться вакциной, чтобы зажечь оранжевые светодиоды по всему миру.

Он может убить нас всех. Но зачем?

– Мы должны найти его, – говорю я. – Что бы он ни собирался сделать, это еще не конец.

– Знаю. Поэтому и приехал сюда. Мы рядом с лабораторией, о которой он упоминал в записках. Нам потребовалось время, чтобы найти ее, но прошлой ночью мы заметили кое-какие ориентиры. Ли отправился туда пешком, чтобы все проверить.

Ориентиры. Лаборатория. Что-то зудит в основании черепа, как бывало перед приступом мигрени, но в этот раз все по-другому. Я смотрю на горы на горизонте. Уверена, их имел в виду Коул, когда говорил об ориентирах. Скорее всего, я видела их в детстве, только не могу вспомнить когда.

В голове словно выстроена стена, через которую не получается пробиться. Запертые воспоминания копошатся где-то в подсознании. Они выглядывают каждый раз, когда я смотрю на горы, каждый раз, когда думаю о том, что видела во время расшифровки. Что-то произошло со мной в том баке. Что-то, что мне трудно объяснить.

– Коул, мне нужно сказать тебе кое-что. – Я прикасаюсь к его руке и вылезаю из джипа.

– И что же?

Он берет меня за локоть, пытаясь поддержать, смотрит мне в глаза, и вдруг его тело сотрясается словно от удара. Коул бледнеет и резко отступает назад, уставившись на меня так, будто я навела на него пистолет.

– Зачем ты сделала это со своими глазами?

– О чем ты? – Я поднимаю руку и прикасаюсь к глазам, но ощущаю лишь ушибленную чувствительную кожу. – Что ты имеешь в виду?

– Ты модифицировала их. Они стали зелеными. Зачем?

– Я ничего не делала.

Повернувшись к джипу, я смотрю на свое отражение в грязных окнах. На лице синяки, один глаз опух, а волосы усыпаны известковой пылью от взрывов. Щеки впали, а губы потрескались…

Но глаза – ярко-зеленые.

Я моргаю.

– Должно быть, это из-за новой панели…

Я перевожу взгляд на свое предплечье, но не вижу ничего, кроме швов, которые выступают на покрытой синяками и грязью коже. Панель все еще растет. И установка модулей даже не началась. И они никак не могли изменить цвет моих глаз.

А затем я вспоминаю слова Дакса.

После процедуры он сказал мне, мой ген цвета глаз мутировал во время расшифровки. Такое в принципе невозможно, но он был уверен, что это произошло. Один крошечный ген, который контролировал цвет моей радужной оболочки, вдруг изменился. Я залезла в бак с серыми глазами, а вылезла с зелеными.

– Коул, – продолжая рассматривать себя в стекле, шепчу я. – Я соврала тебе про процедуру. Она должна была убить меня.

– О чем ты?

– Во время расшифровки вакцина должна была уничтожить мои клетки, как только попала бы в тело. Дакс и Леобен знали об этом, но больше никто, и мы побоялись говорить тебе, потому что опасались твоей реакции. Поэтому Дакс заставил меня пообещать, что я ничего тебе не скажу.

Коул хватает меня за плечо и, повернув к себе, впивается в меня взглядом.

– Ты издеваешься? – Он отступает назад. – Ты серьезно? Ты думала, что умрешь? Поэтому ты пришла в мою комнату? Господи, Кэт. Ты даже не собиралась попрощаться со мной?

– Я не могла рисковать. А вдруг бы сработали твои защитные инстинкты?

Это оправдание звучит так жалко, словно мне наплевать на него.

Он продолжает сверлить меня взглядом.

– Какого черта, Катарина? Ты просто позволила бы мне смотреть, как ты умираешь?

– Ты не понял меня, Коул. Я должна была умереть. Любой нормальный человек умер бы, как только запустили бы процедуру.

Коул замирает.

– Что значит нормальный?

Сглотнув, я потираю затылок. Там снова пульсирует боль, но она не похожа на мигрени, которые мучили меня. Такое чувство, что внутри меня что-то искрится, горит. Словно что-то царапает мой череп изнутри, пытаясь выбраться наружу.

– Не знаю. Я уже ничего не знаю. Думаю, папа что-то сделал со мной, а затем заставил меня забыть об этом.

– А твои глаза?

Я опускаю глаза на свою руку, на кожу, покрытую синяками, которые исчезнут, как только на панели загорятся светодиоды, а модули заработают.

– А вот тут все совсем непонятно. Во время процедуры что-то произошло. Дакс сказал, что моя ДНК просто… изменилась.

У Коула перехватило дыхание.

– Так это не модифицирование?

– Нет, – говорю я. – Моя ДНК, на которую невозможно воздействовать, стала отличаться от той, что была раньше. Это невозможно, но как-то произошло. Расшифровка должна была убить меня, но я все еще жива. Я не понимаю, что папа сделал со мной, но начинаю кое-что вспоминать.

Несколько секунд Коул стоит, даже не шевелясь. Я даже не уверена, дышит ли он.

– А что ты помнишь, Кэт? – наконец шепчет он.

Я поворачиваюсь к горам и, подняв здоровую руку, указываю на них.

– Их. Я бывала тут раньше, но не могу…

Я закрываю глаза, пытаясь что-нибудь вспомнить. Это так же тяжело, как вспомнить момент засыпания – вы знаете, что это произошло, но детали словно в тумане, когда пытаетесь сконцентрироваться на них. И сейчас тоже ничего не выходит. Чем больше я пытаюсь вспомнить, тем сильнее раскалывается голова, пока боль не охватывает все тело и не лишает дыхания.

Когда я открываю глаза, Коул бледнеет.

– Что еще?

– Как мы ссорились с папой. Мы находились в какой-то… лаборатории, как в хижине. Я была намного моложе и в сером платье. А эти горы видела из окна.

– Нет, – уставившись на меня широко открытыми, испуганными глазами, выдыхает Коул. И от его взгляда мне становится не по себе. – Здесь больше никого не было, никаких других детей. Я вырос в лаборатории, которая находится в этой долине. Именно там базировался «Проект Заратустра». И вместе с нами жили десять охранников, восемь медсестер, два врача и твой отец. Вот и все. Я слышал сердцебиение каждого. Я помню всех посетителей.

– Ты вырос здесь?

Я поворачиваюсь к горизонту, и перед глазами все расплывается. Туман укутал горы, цепляя какое-то из воспоминаний. Теперь я их вижу четче. Основание черепа будто плавится от огня.

– Я помню голограмму. Себя намного младше. Как грызла ногти…

Я перевожу взгляд на свои трясущиеся пальцы. Ногти пообкусаны. Я грызла их последние несколько дней, с тех пор, как Маркус вырезал исцеляющий модуль из моей руки. Нет, не просто исцеляющий модуль – подавитель воспоминаний.

Кажется, до этого я никогда раньше не кусала ногти.

Когда я поднимаю глаза, Коул смотрит на меня так, будто увидел призрака.

– О боже, – выдыхает он. – О нет. Нет.

Комок образуется в горле.

– Ты меня пугаешь.

– Он изменил твои воспоминания, – схватив меня за плечи и впиваясь пальцами в кожу, шепчет Коул. – Он заблокировал их, и твоя ДНК изменилась, так что это возможно. Это возможно… Господи, я чуть не упустил это из виду, когда увидел твои глаза. Они именно того цвета, как я помню.

Я моргаю, в замешательстве уставившись на него.

– Коул, ты делаешь мне больно.

– Боже. – Он сглатывает, и слезы наполняют его глаза. Кажется, он меня вообще не слышит. – Это правда, теперь я понимаю. Той ночью ты пришла ко мне, и думаю, в глубине души я уже все понял. Она всегда делала так. С самого детства. Приходила посреди ночи, когда ей снились кошмары, и сворачивалась калачиком рядом со мной. Я обнимал тебя той ночью, но чувствовал ее, вдыхал ее запах, но решил, что просто схожу с ума.

– Коул! – пытаясь вырваться из его хватки, кричу я.

Боль течет от черепа по позвоночнику к моим конечностям, выжигая огненные линии в моем теле. Грудная клетка содрогается, и я едва сдерживаю стон.

– Коул, что ты пытаешься мне сказать?

– Это ты, – выдыхает он.

Его руки скользят по моему телу, а затем он прижимает меня к себе. Его тело словно камень, но плечи трясутся.

– Это ты, – прижимая губы к моему уху, шепчет он. – Ты Цзюнь Бэй.

Глава 43

Ослепляющие искры, как колючки проволоки, проносятся по моему разуму. Голос Коула эхом отдается в голове.

Ты Цзюнь Бэй.

– Нет, – отталкивая его, выплевываю я. – Ты хоть знаешь, как безумно это звучит? Я дочь Лаклана. Я видела свою ДНК.

– А что, если он изменил ее?

– Это просто невозможно. Это бы убило меня, это бы…

– А как ты объяснишь то, что произошло при расшифровке? – перебивает меня Коул. – Что случилось с твоими глазами? Разве ты не должна была умереть в том баке?

– Я не знаю. – Мой голос дрожит. – Но она была совершенно другим человеком, Коул. Это невозможно.

– Она кусала ногти, – говорит он. – У вас одинаковый рост, фигура. Она все время кодировала с Лакланом, используя голографический дисплей в лаборатории.

– Нет. – Я отступаю назад и потираю кулаками глаза. – Я не она. Я не могу быть ею. Я ходила в школу-интернат. И помню свое детство. У меня была комната, заполненная книгами, и я все время кодировала. Школа находилась в горах, в Канаде.

– Именно здесь мы сейчас и находимся. – Голос Коула срывается. – Разве ты не понимаешь? Именно так создаются ложные воспоминания – вы придумываете новую историю, сочетая ее с правдой, и рассказываете ее снова и снова, пока человек в нее не поверит. Они делали это со мной, со всеми нами. Как ты думаешь, почему я оставил эти шрамы? Они единственное, чему я могу верить.

– Мои воспоминания не ложные! – срываюсь я на Коула. Мне хочется ударить его, чтобы остановить эти нападки, которые словно гвозди вбиваются в мой череп. – Я помню, чем нас кормили, одежду, которую мы носили, чертово мыло, которым нам приходилось пользоваться.

Я застываю. Мыло. Резкая приторная ваниль, запах которой не раз попадался мне в последние дни. В чистящих салфетках, которые дал мне Коул в хижине. В «Мойке и обдуве» в «Хоумстэйке». В спортзале «Небес». Это дезинфицирующее средство «Картакса». А я всегда ненавидела этот запах.

– Ты тоже начинаешь понимать, – шепчет Коул. – Твои воспоминания нечеткие, не так ли? В них нет ничего конкретного, за что можно было бы ухватиться и сказать, что это реально происходило. Подумай о чем-то определенном. Как проходили твои дни рождения? Когда у тебя начались первые месячные?

– Не знаю, – говорю я. – Просто остановись, прекрати говорить это!

Его вопросы летят в меня словно стрелы. Я не помню свои дни рождения, но никогда и не придавала им большого значения, потому что, скорее всего, проводила их в своей комнате. Но первые месячные – другое дело, это физическое изменение. Я была бы заинтригована этим событием и наверняка бы взяла генкит, чтобы посмотреть на уровень гормонов в крови. Я закрываю глаза и пытаюсь вспомнить тот день, когда это произошло.

Но ничего не получается. Нет вообще никаких воспоминаний.

Мое дыхание замирает, а затем ускоряется, отчего горло начинает гореть. Я открываю глаза и вижу, как Коул смотрит на меня, прикрыв рот рукой. Он тянется ко мне, а я, спотыкаясь, отступаю к джипу, чтобы вытащить свой рюкзак. Потом переворачиваю его вверх дном и трясу, пока папки «Проекта Заратустра» не вываливаются на землю. Опустившись на колени, я хватаю папку Цзюнь Бэй. Ее глаза смотрят на меня, когда я переворачиваю ее черно-белую фотографию.

Вспышки боли, словно фейерверки, пронзают основание черепа.

Цзюнь Бэй. Девушка, которую я видела на дороге. Маленькая, покрытая шрамами, свирепая. Безумный гений, способный на убийство и влюбленный в Коула.

Я моргаю и вижу ее зеленые глаза в зеркале. Заплаканные. Испуганные. И на мгновение это кажется мне невероятно реальным, но я тут же отбрасываю эту мысль прочь. Я – не она. Я – Катарина. У меня папина кожа, его лицо, руки, гены, вписанные в каждую клетку моего тела. Я видела свою ДНК, секвенировала ее и заметила бы какие-то изменения…

Вот только это не так.

У меня не было гипергенеза, но я не понимала этого. Папа заставил меня бояться прикасаться к своей панели. Я перелистываю документы в папке, убирая ее фото, и читаю заметки, которые папа оставил на отчете: «Быстрое внедрение. Обновление всего тела. Клеточные аномалии».

Я яростно переворачиваю листы, пока не натыкаюсь на одну из записей, которая останавливает меня: «Цзюнь Бэй чистый холст, ожидающий, пока на нем что-то нарисуют. Сейчас она просто ребенок, но может стать шедевром».

– О нет, – выдыхаю я, раскачиваясь на коленях. – Нет, этого не может быть. Он мой отец…

– Тогда почему ты помнишь лабораторию?

Коул опускается рядом со мной на колени, удерживая в руках папку.

Нет, я ошиблась. Это скетчбук. Его рисунки.

Пульсация в черепе превращается в огненный шторм, когда Коул открывает блокнот и начинает переворачивать страницы, листая рисунки. И каждый из них пронзает меня словно пуля. Эти глаза. Эта улыбка. Дорожки слез на ее щеках.

– Нет, – задыхаясь, выдавливаю я. – Прекрати, пожалуйста…

Плечи Коула напрягаются, его глаза застилают слезы.

– Это ты, это должна быть ты. Когда я впервые увидел тебя, у меня перехватило дыхание, – он едва сдерживается, чтобы не сорваться на крик. – Я любил тебя все это время.

Стена в моем сознании с ревом разлетается на куски.

Ярко-зеленые глаза, черные волосы, падающие на лицо. Бледная кожа, костяшки в синяках, а в зеркале лицо незнакомки. Я чувствую ее слезы и ярость, ощущаю, как руки вращают модели ДНК в воздухе, решая головоломки в дальнем углу белой лаборатории. Меня держали там столько, сколько я себя помню. Я вижу решетки и бетонные клетки. Скальпели и брызги собственной крови из артерий.

И вижу Коула.

Он еще такой ребенок. Я вижу, как он улыбается, смеется, кричит. Постоянно перевязанный и избитый. Память об улыбке Коула пронзает меня словно удар молнии, сметая со своего пути боль и замешательство, раскалывая стены в моем сознании.

Он мой друг и доверенное лицо. Моя родственная душа и защитник. Я девушка по имени Цзюнь Бэй и влюблена в Коула.

Эта истина взрывается внутри, потрескивает на коже. И мои воспоминания о школе-интернате рассыпаются в прах.

– Коул, – смаргивая слезы, выдыхаю я. – Коул, я вспомнила.

Он тут же обнимает меня и прижимает к своей груди.

– Это ты, – шепчет он, и его голос дрожит от слез. Его губы прижимаются к моей щеке, а руки подрагивают, когда он запускает их в мои волосы. – Это ты, это ты.

С губ срывается крик, когда тысячи игл боли впиваются в ноющее тело, которое не принадлежит мне, которое было изменено и превращено в чье-то чужое. Слезы текут из глаз, принадлежащих незнакомке, руки и ноги, губы и зубы, все это не мое, измененное, оскверненное.

Это не мое тело.

– Кто я такая? – плачу я. Мысли разбегаются, фрагменты того, какой я была и какая сейчас, разлетаются на куски. – Кем я была?

– Ты была великолепной, – говорит Коул, прижимая губы к моему лбу. – Умной, храброй и упрямой, как сейчас.

– Мы были… вместе, – выдыхаю я.

С губ Коула срывается приглушенный звук, что-то среднее между рыданием и смехом.

– Да, – соглашается он. – Да, мы были вместе.

В горле образуется комок. Чувствуя, как катятся слезы по щекам, я закрываю глаза и вижу комнату с несколькими кроватями, которые застелены серыми одеялами. А еще повязки на груди Коула. Он всегда ходил перевязанным, а когда возвращался после операций, всегда, хромая, шел ко мне. Ему четырнадцать, но он уже настолько сильный, что сразу понятно – там не обошлось без алгоритмов. Его глаза горят в темноте, когда Коул обещает, что мы убежим. Мы одни, он обнимает меня, а в дыхании чувствуется сила. Он целует меня, говорит, что любит, и я уверяю, что мы всегда будем вместе.

– Я люблю тебя, – выдыхаю я, касаясь его ребер, рук, бьющегося сердца.

Они так знакомы мне. Так любимы мной. Я прижимаюсь лицом к его шее.

А затем его губы находят мои, и я вжимаюсь в него, сжимаю в объятиях. Поцелуй становится все более страстным, и что-то ревет внутри меня. В груди зарождается мощный, наполненный болью крик, который рвется из меня, и я, запрокинув голову, отправляю его в небеса.

Он сделал это. Человек, который оказался не моим отцом. Он разобрал меня по частям, клетку за клеткой, а затем придал моему телу придуманный им, искаженный образ.

Коул прижимает голову к моей груди, а руками обхватывает талию, пока я смотрю в золотистое небо. Слезы бегут по моим щекам. Из прошлого всплывают очередные воспоминания. Они зудят в черепе и вспыхивают перед глазами, как заглючивший файл с фильмом.

Я вижу деревья и шоссе, лес и озеро. И это не в лаборатории. Мне пятнадцать, и я в хижине, а Лаклан утверждает, что мы будем здесь жить. Он показывает мне дом и пытается быть добрым, но у него плохо получается. Ему не вырвать Коула из моего разума, что бы он ни сделал с моей ДНК. Затем я вижу, как бегу в шахты и прячу коробку с украденными папками за оранжевым каяком, обещая себе, что вернусь туда, буду смотреть на фотографию Коула и никогда не позволю себе его забыть. Вот только моя память уже размылась и разлетелась на тысячи обрывков, которые утекали сквозь пальцы, как вода, как только я пыталась ухватить их.

Я вижу, как Лаклан находит меня и кричит, а затем тащит обратно в хижину. Вижу, как он удивляется, когда я разбиваю окна и, не обращая внимания на изрезанные и кровоточащие руки, пытаюсь выбраться оттуда, чтобы убежать. Вижу, как он ругается и борется со мной, а я всасываю кровь с руки и плююсь ею в него, выкрикивая имя Коула.

А затем Лаклан запирает меня, и нет нежных рук, чтобы защитить меня от темноты. Я наедине с монстром, который изменил мое лицо. И он говорит мне, что я скоро все забуду.

Но это не так.

Глава 44

– Почти приехали, – говорит Коул. – Как ты?

– Хорошо, – отвечаю я. – Пока я с тобой.

Он улыбается, поглядывая на меня. Мы едем в джипе с открытыми окнами по грунтовой дороге в долину, расположенную у подножия трех гор. Утро в самом разгаре, грозовое небо насыщенного серого цвета, воздух звенит от пронзительных криков стаи странствующих голубей.

Я сижу полубоком на пассажирском сиденье, чтобы поберечь мое раненое плечо, а рука расслабленно лежит на колене Коула. Я не отходила от него все утро. Мне кажется, я развалюсь на куски, если не буду прикасаться к нему. Разум все еще штормит, но Коул – мой якорь, удерживающий в реальности.

И теперь, когда мы нашли друг друга, я не позволю ничему разлучить нас.

– Ты вспомнила еще что-нибудь? – спрашивает Коул и кивает на мои колени, где неровным рядом лежат фотографии каждого из детей «Проекта Заратустра»

Каждый раз, когда смотрю на них, я вспоминаю что-то новое. Вот Зиана беззвучно поет. А Леобен бежит за мной по коридору. Анна забралась в вентиляционную шахту лаборатории и выбралась по ней на крышу, откуда ее притащили охранники. Маленькие обрывки воспоминаний возвращаются ко мне, но они разрозненные и бессвязные, поэтому уносятся прочь, прежде чем мне удается ухватиться за них. Возможно, это побочный эффект от действия ЭРО-86, но, может, такой и останется моя память.

– Только какие-то обрывки, словно у меня больше нет прошлого, – говорю я.

– А что насчет воспоминаний о школе-интернате?

– Они тускнеют. Словно… смотришь на черно-белые фотографии. Не знаю, почему я вообще считала их настоящими?

– Так работает мозг. – Коул смотрит в окно на проносящиеся мимо деревья. – Если подавить воспоминания, это создаст историю, которая займет их место. Я сталкивался с таким. После вспышки я провел две недели за пределами лаборатории, но не знаю где. Мои модули не работали, поэтому не помогли ничего вспомнить. Когда я вернулся, Лаклан показал мне фотографии из Лос-Анджелеса. Он сказал, что я вытаскивал какого-то ученого из города, чтобы он не пострадал во время беспорядков. Он рассказал мне, какая стояла погода, что я ел, и воспоминания начали возвращаться.

– Так ты действительно был там?

– В том-то и дело. Я взял одну из фотографий и прогнал через алгоритм проверки подлинности. Она оказалась подделкой. Но это не помешало мне вспомнить, что я там был. Воспоминания хрупки. В них могут быть заложены ошибки. Вот почему я сохранил свои шрамы.

Моя рука невольно тянется к груди. Кожа гладкая, без единого шрама, и я не помню, чтобы она выглядела такой, как у Коула. Но на фотографии Цзюнь Бэй видна сеть из швов и морщинистых рубцов, растянувшихся до самой шеи.

Шрамы достаточно легко заживают. Цвет кожи можно изменить. Волосы, форму лица и цвет глаз можно модифицировать, если на это есть достаточно времени. Но не существует способа отредактировать то, что содержится внутри моих клеток.

Я поднимаю папку с моими документами из кучи на полу, открываю ее и начинаю просматривать содержимое, почесывая разъем для кабеля генкита в моей руке. Я бы разобралась во всем намного быстрее, если бы могла провести анализ своих клеток. Отчеты о секвенировании из заплесневелой папки записаны в формате, который мне не знаком, а некоторые из результатов экспериментов настолько странные, что я почти не понимаю, что Лаклан тестировал. Вот только здесь может быть что-то, объясняющее, что он сделал со мной.

– Что нашла? – спрашивает Коул.

Я перелистываю страницы, покусываю ноготь на большом пальце.

– Думаю, я догадываюсь, почему пережила расшифровку. Похоже, мои клетки приспосабливающиеся, но в это трудно поверить. Клетки большинства людей не переживут, если в их телах начнут менять природную ДНК. Модификации отторгаются, и это приводит к разрушению клетки. Но, кажется, мои клетки просто… подстраиваются. Они меняются в соответствии с получаемой ДНК, но я не знаю как.

– И, значит, ты сможешь вернуть свое тело обратно?

Слова Коула повисают в воздухе. Я спрашивала себя об этом последние несколько часов, но, когда он озвучивает это вслух, мне кажется это странным. У меня черты лица, кожа, глаза и волосы Лаклана. Его гены можно найти в форме моего носа и изгибе подбородка. Но теперь это не только его лицо, но и мое. Именно его я видела в зеркале последние три года. На протяжении вспышки и отчаянных зим, которые провела в одиночестве в хижине. Мои глаза такие же, как у Лаклана, но они все же принадлежат мне. Как и огонь в них, сила в челюстях и колтуны в волосах.

Поэтому, когда смотрю на фотографию Цзюнь Бэй, мне кажется, что я вижу ее, а не себя.

Мысль о том, что мое лицо воспроизводит черты Лаклана, вызывает отвращение, но и мысль снова изменить себя тоже не назовешь приятной. Я не знаю, как хочу выглядеть. Я даже не знаю, кто я.

– Я… я не знаю, – спокойно отвечаю я.

– Прости, – говорит Коул. – Я не должен был тебя об этом спрашивать. Мне все равно, как ты выглядишь.

Но это не так. Он прав – это часть меня. Внешность человека заложена в его ДНК, а Лаклан изменил мою. Грудь сжимается.

– Судя по тому, что творится внутри меня, я не Цзюнь Бэй, Коул. Я кое-кто другой, но не уверена, кто именно. Я больше ни в чем не уверена.

Его рука скользит по моей спине и замирает на здоровом плече.

– Мы разберемся с этим вместе.

Я молча киваю. И чувствую себя так, словно тону. Словно погружаюсь в холодное, темное море. А рука Коула на моей коже – спасательный круг, удерживающий меня над поверхностью, вот только этого недостаточно. Мне нужно найти что-то в самой себе. Пламя храбрости.

Я мысленно погружаюсь в себя, но вижу лишь тени.

Джип замедляется. Коул с остекленевшим взглядом съезжает с дороги на сильно заросшую тропу.

– Мы почти у лаборатории, – говорит он. – Осталось несколько километров. Ли отправился проверить здесь все еще ночью, но он активировал модуль невидимости, поэтому я не могу с ним связаться.

Мы подпрыгиваем на камнях и упавших ветках, пока не подъезжаем к джипу Леобена, припаркованному в зарослях у деревьев.

Все с такими же стеклянными глазами Коул вылезает наружу. Он просит меня остаться в машине, но я уже открываю дверь. А затем медленно соскальзываю на ноги и морщусь, когда боль простреливает еще не зажившее колено.

Над головой кружат голуби, и их крики так пронзительны, что напоминают стук града по крыше, но мне все же удается уловить тихий свист, разрезавший воздух. Три резкие ноты вновь вытягивают на поверхность воспоминания. Я тут же вскидываю голову и начинаю всматриваться в деревья. Этот сигнал мы использовали в детстве, когда звали друг друга. Я знаю ответ – эхо из двух последних нот. И тут же, не задумываясь, издаю его, а после слышу у себя за спиной резкий выдох.

Я оборачиваюсь и вижу Леобена, который выходит из леса с винтовкой и грязным рюкзаком. Грязь и пепел покрывают его лицо. Его разорванная рубашка обнажает на груди шрамы и черные татуировки, выполненные толстыми линиями. Его руки исцарапаны, перевязаны и испещрены следами засохшей крови. Но как только его карие глаза встречаются с моими, он застывает.

Ли все еще не доверяет мне. У меня черты лица человека, который пытал и вскрывал его, чтобы посмотреть, как он выглядел внутри. Как-то Ли сказал, что нет ничего опаснее благих намерений Агатты.

Но я не Агатта.

– Ли, – выдыхаю я.

Свежие воспоминания вылетают, как крошечные фейерверки, взрываясь в моей голове. Я вижу маленького и худого Леобена, играющего в какую-то игру в коридоре. Чувствую, как он прижимается ко мне, трясясь от боли. Вижу, как он с криками убегает от медсестер, оставляя позади себя кровавые следы и сжимая в маленьком кулаке осколок стекла.

Он мой друг, мой брат. Мы знаем друг друга с самого детства. Как я могла не заметить этого раньше?

Леобен, прищурившись, смотрит на меня, но, когда я встречаюсь с ним взглядом, на его лице появляется неверие. Он оглядывается на джип, где на полу разбросаны папки.

– Нет… – отступая назад, бормочет он. – Нет, это невозможно.

– Но это так, – уверяет Коул. – Это она, Ли. Это Цзюнь Бэй.

– Этого не может быть.

– Ли, – повторяю я, глядя на татуировки, которые покрывают его руки. И вдруг понимаю, что могу прочитать историю, нарисованную на его коже.

Орел, медведь, волк, скорпион и горный лев прокладывают себе путь по его рукам. Каждое животное – один из детей «Проекта Заратустра». Меня символизирует горный лев – маленький, но свирепый – и его путь заканчивается кругом, вытатуированным на груди Леобена.

– Ты поместил Цзюнь Бэй себе на сердце, – шепчу я.

– Конечно, – говорит он. – Она была моей сестрой.

– Красиво, – бормочу я и протягиваю руку, чтобы потереть пальцами его запятнанную чернилами кожу. – Но я уже, наверное, раз сто тебе говорила, Ли, что у горных львов нет пятен.

На мгновение мои слова повисают в воздухе, а затем Леобен врезается в меня, выбивая воздух из легких, и поднимает на руки. Его руки сдавливают мои бока, а лицо прижимается к моим волосам, когда он кружит меня в объятиях.

– Ай! – смеясь, вскрикиваю я. – Ли, мое плечо.

– Прости, прости меня. – Он опускает меня на землю, но все еще прижимает к себе, будто все еще пытается убедить себя, что я настоящая. – Я до сих пор не могу в это поверить. Господи, почему он так поступил с тобой?

Я прикасаюсь к его лицу, груди, провожу пальцами по шрамам. Любовь к нему заливает все светом внутри меня.

– Я не знаю, почему он сделал это, Ли. И не могу вспомнить.

Он сглатывает и прижимает мою руку к своему сердцу, слезы заполняют его глаза. Но затем он переводит взгляд на Коула.

– Тогда пойдем и спросим его. – Голос Леобена дрожит. – Я уловил сердцебиение в лаборатории. И не могу больше ждать. Я жажду его смерти.

Глава 45

– Дубинка может сработать, – говорит Коул. – Один из нас запустит ее, а второй воспользуется этим.

Леобен качает головой:

– Он будет готов к этому. Мы должны ввалиться туда с оружием.

Они вдвоем сидят на передних сиденьях джипа Леобена, а машина Коула на автопилоте следует за нами. Я сижу сзади и слушаю, как они обсуждают план, у меня на поясе висит кобура, в которой поблескивает пистолет. Мы встретимся с Лакланом в лаборатории. Мы обдумывали позвать «Картакс» или «Небеса», или отправить туда стаю дронов, но решили, что это опасно. Лаклан слишком умен. Он будет следить за каждым сеансом связи, ожидая любого намека на атаку. Если он почувствует угрозу, то может включить оранжевые светодиоды в любой точке мира так же, как он это сделал в Саннивейле.

Он держит весь мир в заложниках. И у нас нет выбора. Мы должны убедить его, что безобидны, и, как только подберемся поближе, убить.

Эта мысль словно тень штормового облака, нависшего над горизонтом. Я знаю, что это случится, но все еще могу не обращать на нее внимания. Могу еще несколько минут притворяться, что мы не планируем убить человека, которого еще несколько часов назад я считала своим отцом.

Если я начну больше думать об этом, то растеряю всю смелость и не смогу следовать плану, который возник в моей голове.

Пока мы едем, Коул и Леобен продолжают обсуждать условные знаки, принятые у военных, лучшие позиции для стрельбы, оружие, ловушки и другие непредвиденные обстоятельства. Их злость пульсирует в воздухе, и с каждой секундой ее становится все больше. Это то, что можно увидеть, когда они работают вместе. Два грандиозных оружия, переполненных силой, планируют нападение, которое, можно не сомневаться, будет выполнено с хирургической точностью.

Или, по крайней мере, они бы могли его совершить, если бы атаковали не Лаклана Агатту.

Я смотрю сквозь стекло в задней двери на три остроконечные горы вдали. Если Лаклан в лаборатории, значит, он находился здесь все это время. И именно об этом месте он писал в записке, которую оставил в панели Коула. Поэтому мне интересно, что случилось бы, если бы Новак не заставила нас поехать в Саннивейл?

Мы бы приехали сюда и обнаружили, что он ждет нас? Рассказал бы он мне правду о моем прошлом?

Почему-то мне так не кажется. План Лаклана намного запутаннее. Я все еще не знаю, чего он добивается, но думаю, он хотел, чтобы все произошло так, как и произошло. Когда мы приехали в Саннивейл, Новак упомянула, что получила анонимную записку о том, что я путешествую по стране с вакциной. В тот момент я посчитала, что это сделала Агнес, но она не знала, куда мы направлялись. Конечно, это мог быть Дакс или Леобен, но что-то мне подсказывает – они тут ни при чем.

Остается Лаклан.

И теперь мне кажется, что он хотел, чтобы мы оказались в Саннивейле. Хотел, чтобы Новак возглавила расшифровку, потому что знал, она не удержится и будет вести трансляцию в прямом эфире, а значит, запустит ускоренное тестирование вакцины. Он хотел, чтобы я оказалась в баке с кабелем, присоединенным к позвоночнику, а мое тело выступило в качестве перевалочной базы для четырех миллионов строк его кода присоединенной процедуры.

Если это правда, то он продумал блестящий план и разыграл его как по нотам. Но и не следовало ожидать чего-то другого от такого человека, как Лаклан. И это пугает меня.

Потому что если он спланировал все, что случилось ранее, то все еще контролирует ход событий.

Начинает моросить дождь, а затем грохочет раскат грома. Коул поворачивается и смотрит на меня.

– Ты готова? Мы подъедем прямо к лаборатории и отправимся туда без оружия. Чем спокойнее мы будем себя вести, тем ближе он нас к себе подпустит.

– Да, хороший план, – говорю я, все еще глядя в окно и нервно перебирая молнию одного из рюкзаков, которые лежат рядом со мной.

Спальные мешки и снаряжение Леобена и Дакса все еще свалены на заднем сиденье джипа после совместного путешествия.

– Тебе даже не нужно туда с нами идти, – говорит Коул.

Услышав это, я резко поворачиваюсь к нему:

– Ты издеваешься? У меня больше причин желать ему смерти, чем у тебя.

Леобен усмехается:

– Говорил же тебе, что ей это не понравится.

Коул хмурится:

– Я просто считаю, что там будет небезопасно. Мы можем наткнуться на ловушки. У него может оказаться оружие, от которого мы не сможем защититься. – Он кивает на мою руку, под израненной кожей светится несколько кобальтовых точек. Моя панель уже начала работать, но установилась только парочка алгоритмов. – Еще какие-нибудь коды заработали?

Я опускаю глаза.

– Нет, но появился черновой интерфейс. VR и исцеляющий модуль заработают в ближайшее время.

Я моргаю, вызываю перед глазами несколько строк черного текста и прокручиваю системный журнал с сообщениями о ходе установки. Через час или два я смогу использовать полный интерфейс VR, кодировать без клавиатуры и погружаться в виртуальные миры. И, судя по всему, уже совсем скоро получу доступ ко всем данным, которые Дакс обнаружил в моем позвоночнике.

Эти терабайты файлов не резервные копии данных с моего генкита. Я вижу, что им уже много лет. А судя по названиям и типам файлов – это личный архив. Во мне сохранилось то, что Цзюнь Бэй когда-то хранила в своей панели.

Каждый кусочек кода. Каждая сохраненная запись. Лаклан не стер эти данные, когда изменял мою ДНК. А оставил здесь, и они ждали, когда их обнаружат. Жизнь Цзюнь Бэй, хранящаяся в сообщениях и документах, все еще заперта внутри меня.

И Коул даже не подозревает об этом.

Если я расскажу ему, он тут же догадается, что это значит. Обдумает и вычислит план Лаклана так же, как это сделала я в самом начале нашей поездки. Он увидит, что мы просто шахматные фигуры на его доске.

И если Коул поймет, что я планирую сделать, когда мы доберемся до лаборатории, то он не пустит меня туда.

Леобен сворачивает на грязную грунтовую дорогу, по которой мы съезжаем с холма и пересекаем ручей. Короткое воспоминание мелькает в голове – холод воды, обжигающий мои ноги, когда я бегу в темноте – но оно тут же исчезает, когда мы выезжаем из-за деревьев на заросшую травой поляну.

Дыхание вырывается из легких. Перед нами возвышается лаборатория – квадратное трехэтажное здание, выступающее из высокой травы. Выкрашенные белым бетонные стены украшают пятна ржавчины и плесени, а плоскую крышу испещрили трещины и заполонили сорняки. На большинстве окон решетки, но стекла разбиты, а над дверью виднеется облупившийся логотип «Картакса».

Уставившись на здание, я обхватываю себя руками. Смутные воспоминания всплывают из подсознания – тускло освещенные коридоры, деревянные койки, колючие серые одеяла. Лазерные сканеры, дверные засовы и рычащие, генно-модифицированные собаки.

Это место словно из ночных кошмаров.

– Дом, милый дом, – бормочет Леобен.

Он останавливает джип на месте, которое осталось от гравийной парковки, и глушит двигатель. За нами из леса выезжает пустой джип Коула и останавливается позади лаборатории, чтобы у нас была еще одна точка обзора.

– В задней части лаборатории есть один человек, – говорит Леобен. – Я уверен, что это Лаклан. И, судя по затрудненному дыханию, он тяжело ранен. Отсюда отправляется множество данных на спутники. Думаю, именно здесь он контролирует код, превративший людей в сумасшедших.

– Как мы заблокируем сигналы? – спрашиваю я. – Он же может активировать код, как только мы войдем внутрь.

– Предоставь это мне, – говорит Леобен. – Вы отправитесь вдвоем. А я останусь здесь и активирую заглушающие «Черные купола» в джипах, которые настраиваются на определенные частоты. Но так как Лаклан постоянно перебирает их, мне придется контролировать, чтобы все работало, а для этого нужен физический контакт. Думаю, минут на пять или десять я смогу скрыть, что мы блокируем его сигналы, но в конце концов Лаклан все поймет, и тогда у меня уже вряд ли получится их сдерживать. Так что вам придется за это время проникнуть внутрь и взорвать оборудование, которое он использует. Какой-нибудь сервер или кучу генкитов, в стиле Лаклана. Как только вы оборвете передачу данных, я присоединюсь к вам и мы разберемся со стариком.

– А Коул может остаться здесь, чтобы контролировать чипы? – спрашиваю я.

– Нет, – говорит Леобен. – Коул в этом разбирается еще хуже, чем компьютеры джипов. Только у тебя и у меня это действительно получалось.

Коул поворачивается ко мне:

– Почему ты хочешь, чтобы я остался снаружи?

– Потому что считаю, что он как-то воспользуется мной против тебя. Он мог убить меня во время процедуры, но не сделал этого. Мог убежать, но все еще здесь. И он оставил резервную копию моей старой панели, хотя должен был понимать, что я найду ее при расшифровке.

– Думаешь, он хотел, чтобы ты все вспомнила? – спрашивает Коул.

– Конечно, – отвечаю я. – Иначе зачем бы он отправил тебя на мои поиски? Это все часть его плана.

Леобен фыркает:

– Тогда это глупый план. Он слишком много возомнил о себе и будет убит.

– Нет, – возражаю я. – Это гениальный план. Я до сих пор не понимаю, как все должно закончиться, но почти уверена, что ему для этого нужна моя помощь. Думаю, что случившееся в Саннивейле было своего рода проверкой того, сможет ли он контролировать взбесившихся людей. Вот почему он активировал код не у всех. Но он задумал что-то масштабнее этого… Лаклан написал алгоритм не для того, чтобы свести всех с ума. Ты считаешь, что сейчас мы все контролируем, вот только это не так. Мы просто фигуры на его шахматной доске, и именно он передвигает нас. Каковы бы ни оказались его намерения, он ждал, пока мы не доберемся сюда. И я уверена – это потому, что ему необходима моя помощь.

– Но сейчас ты не станешь ему помогать, – говорит Коул. – Особенно после того, что он с тобой сделал.

– Я и не хочу этого делать, но у меня может не остаться выбора.

– Но у него не останется рычагов воздействия, если мы заблокируем его сигналы. Он ничего не сможет сделать.

– Разве ты не понимаешь? – шепчу я. – Он заставил меня вспомнить о тебе. А в твоем теле множество его алгоритмов. Я видела это, когда взламывала твою панель. И понимаю это каждый раз, когда твои глаза темнеют. Если ты отправишься туда со мной, уверена, он найдет способ причинить тебе боль. И тогда я сделаю все, что он скажет. Он заставил меня вспомнить прошлое, чтобы использовать мои чувства к тебе, манипулировать мной. Это даст ему в руки все козыри.

Коул пристально смотрит на меня, нахмурив лоб. Вокруг его глаз видны тени, а щеки впали. Он выглядит слабее и истощеннее, чем после того, как получил пулю. Я не могу смириться с мыслью, что снова потеряю его. И не буду смотреть, как он страдает. Каждую минуту с тех пор, как он вернулся в мою жизнь, Коул защищал меня, и теперь пришла моя очередь.

Он застывает, когда понимает, что я задумала.

– Нет, ты не отправишься туда одна. Точно нет.

– Ты должен позволить мне это сделать.

– Это, черт возьми, даже не обсуждается. – Глаза Коула сверкают. – Я только что вернул тебя. И не стану рисковать тем, что могу снова тебя потерять.

– Это зависит не от тебя.

Коул бледнеет. Он догадался обо всем по моему лицу, поэтому вытягивает руки, пытаясь закрыть мне рот.

Но не успевает.

– Рекумбентибус.

Слово пронзает его словно пуля. Он резко оседает, кашляет, а затем отключается.

– Господи, – говорит Леобен. – Что, черт возьми, ты только что сделала?

Я подползаю к задней двери джипа и открываю ее.

– Вырубила его. Он очнется через пятнадцать минут. Я пойду в лабораторию одна – не пытайся идти за мной. Подожди здесь и заблокируй его сигналы.

– Есть, мэм, – ошеломленно говорит Леобен. – С возвращением, Цзюнь Бэй.

Я киваю и, повернувшись, шагаю к зданию, не уверенная, что за чувства меня охватили после этих слов.

Стальная дверь, ведущая в лабораторию, не заперта. Я открываю ее и вижу темную комнату ожидания, которая есть в каждой больнице. Напротив пустой стойки регистрации с огромными рогами «Картакса» на стене стоят запыленные стулья. Как только я захожу внутрь, на потолке зажигаются трехгранные светильники, создавая дорожку из света к коридору на другом конце помещения.

Лаклан знает, что я здесь. Конечно же, знает. Скорее всего, он отслеживал наши передвижения всю дорогу от Саннивейла. Светильники мигают, призывая меня поторопиться. Лаклан проведет меня через лабораторию.

– Ну ладно, – бормочу я. – Я обязательно доберусь до тебя.

Я позволяю двери захлопнуться за мной и хромаю по коридору. Светильники на потолке вспыхивают, ведут меня мимо пыльных комнат, которые вытаскивают на свет воспоминания. Как я бегала по этому коридору в детстве, как меня, крича и пиная, тащили по нему за волосы, а из моей руки торчали провода.

Светильники приводят меня к двери без опознавательных знаков, но даже без них я откуда-то знаю, что мне нужно сюда. Чувствую это каким-то шестым чувством. Это зудит в основании черепа. Я стискиваю зубы и поворачиваю ручку.

Дверь распахивается, и передо мной расстилается сверкающая лаборатория, которую я уже не раз видела раньше. Комната из моих снов и вспышки воспоминаний во время расшифровки. Пол выложен плиткой, а за стеклянной стеной видно три остроконечные горных вершины. Они вырисовываются вдали, окутанные туманом.

Лаклан сидит напротив двери и смотрит на меня с улыбкой.

– Привет, дорогая, – говорит он. – Я так долго тебя ждал.

Я застываю. Последние два часа мне пришлось собираться с силами, чтобы встретиться с ним, но это все равно поражает меня как пуля. Он тяжело ранен. Кожа на его лице покрыта струпьями и ссадинами. Он сидит в автоматическом кресле, которое выглядит так, словно его стащили из кабинета стоматолога. Одна рука забинтована, а на другой видно множество волдырей, сочащихся жидкостью. Его запястья и шея обмотаны несколькими слоями бинтов, сквозь которые проступают пятна крови.

Но это он. Лаклан. Человек, который какое-то время называл себя моим отцом. Мы встречаемся взглядами, и это вызывает целый поток спутанных воспоминаний. Я вижу, как мы проводили дни в хижине, а затем то, какими кошмарными были годы в плену лаборатории.

Я была его подопытной. Его жертвой.

А последние три года его дочерью.

– Это действительно ты, – говорю я и шагаю в дверной проем.

Лаклан переводит налитые кровью глаза на пистолет на моем поясе. А затем что-то начинает гудеть в дверной коробке. Я опускаю глаза и вижу, как два электромагнита вырывают узел из моего раненого колена.

Глава 46

Когда по моим ногам дугой проносится боль, я кричу и падаю на пол. Кровь брызжет на плитку. Мои легкие сжимаются, как кулаки, заставляя кататься по полу. Кажется, мое правое колено уцелело. Оно находилось за пределами дверного проема, когда магниты сработали.

А моему левому колену, которое пострадало еще в «Хоумстэйке», не так повезло.

Черная ткань штанов разорвана, и мне прекрасно видно зияющую рану на левой ноге. Она тянется от середины бедра до икры, обнажая темные мышцы, пульсирующие вены и белые блестящие кости.

Лаклан вставил электромагниты в дверь. Но это моя ловушка, моя чертова ловушка. Как он, черт возьми, узнал о ней?

Пистолет вылетел из кобуры, его притянули электромагниты. Он отскакивает от дверной рамы и скользит по плитке, останавливаясь далеко от меня. Металлический узел из левого колена впечатался в дверной проем, а из раны на ноге торчит золотистый кабель. Он щелкает, извивается и искрится на плитке, пытаясь вновь подключиться к узлу.

– Воспользуйся своим ремнем, быстро.

Я поднимаю одурманенный взгляд. Лаклан неподвижно сидит в кресле, бесстрастно наблюдая, как моя кровь образует на полу темный блестящий бассейн.

– Тебе нужно перетянуть бедро ремнем, иначе ты истечешь кровью. У тебя повреждена артерия, дорогая. Тебе лучше поторопиться. Ты скоро потеряешь сознание.

Я выдергиваю пояс залитыми кровью пальцами и на ощупь затягиваю его вокруг бедра.

– Сильнее, еще.

Дыша с трудом и стиснув зубы от боли, я дергаю ремень.

– Хорошо. Прости, что пришлось причинить тебе боль, Катарина, но я хотел убедиться, что мы сможем поговорить, прежде чем ты попытаешься меня убить.

Я завязываю ремень и тяну за концы, чтобы еще сильнее стянуть ногу, но рана продолжает пульсировать, а на плитку льется густая горячая кровь. Ткани в колене только сформировались после повреждений в «Хоумстэйке», и они еще хрупкие. Магнит разорвал их словно нож, разрезающий фрукты. Я стискиваю зубы и затягиваю ремень покрепче.

– Думаю, у меня осталось не так много времени на разговоры, если я продолжу истекать кровью.

Лаклан несколько мгновений просто смотрит на меня, а затем кивает. Рядом со мной с шипением открывается ящик, из которого вырываются клубы холодного пара, и я вижу ряд шприцев с серебристой жидкостью.

– Это исцеляющая сыворотка, – говорит он. – Она сработает быстрее, если поставить укол прямо в рану. Это последняя разработка. Я сам ее создал.

Прикусив губу, я достаю шприц. Я не доверяю Лаклану, это слишком рискованно, но лужа крови вокруг увеличивается с каждой секундой. Кровотечение так и не остановилось. Я чувствую, как падает давление. У меня просто нет выбора, остается лишь поступить так, как он говорит.

Я зажмуриваюсь и ввожу иглу в растерзанное колено.

– Моя девочка, – говорит он. – Молодец.

Боль почти мгновенно стихает. Я роняю измазанный кровью шприц на пол и облегченно вздыхаю. Кровь течет медленнее, а затем превращается в тоненькую струйку. Я приподнимаюсь на трясущихся руках и ползу спиной вперед, пока не приваливаюсь к стене.

Лаклан смотрит на меня, а выражение его лица все такое же бесстрастное и непроницаемое. Я вспоминаю, как Коул мне сказал, что он мертв. Я плакала по этому человеку. Я любила его. И, возможно, часть меня все еще любит. Это бы объяснило, почему так сжалось горло и колотится сердце. Я пришла сюда с пистолетом и твердым намерением воспользоваться им, но сейчас, сидя здесь и глядя в глаза Лаклана, не знаю, смогу ли сделать это.

Он кашляет кровью. И выглядит так, словно серьезно ранен. Бинты покрывают его лодыжки и стопы, а кожа вокруг руки и шеи покрыта волдырями и царапинами.

– Похоже, тебе тоже больно, – говорю я. – И ты бы мог сам воспользоваться одним из этих шприцев.

Он медленно переводит взгляд на забинтованную руку.

– К сожалению, это невозможно. Я просчитался со временем, когда мне нужно было уйти из лаборатории «Картакса», когда устроил взрыв. Генкиты повредили мою панель, когда сдетонировали. Я не рискую использовать исцеляющие технологии, пока она не восстановится.

– Это на тебя не похоже. Обычно ты осторожен.

Лаклан пожимает плечами, а затем вздрагивает из-за этого движения. И к моему ужасу, какой-то части меня все еще не по себе от того, что он мучается от боли.

– Какой-то хакер ослабил наши системы, – говорит он. – И генкиты самоуничтожились быстрее, чем я предполагал.

Я смущенно моргаю. Знает ли он, что этот хакер – я? На секунду меня охватывает порыв рассказать ему, но вместо этого решаю сменить тактику.

– Ты соврал мне о гипергенезе.

– Ах да. Печальная необходимость. Я сделал это, чтобы помешать тебе копаться в панели. Ты бы обнаружила все слишком рано.

– А что насчет мамы? Она была… она вообще реальна?

На его лице мелькает какая-та эмоция. Тень серьезных и настоящих чувств.

– Реальнее некуда, Катарина. Я очень сильно ее любил, как и тебя. Но, как ты уже поняла, она не твоя биологическая мать.

Я просто пристально смотрю на него. Мне нечего ему сказать. Ярость в моих глазах говорит все за меня.

– Предполагаю, ты хотела бы знать, как я изменил твою ДНК.

Я киваю и стискиваю зубы. Кожа вокруг раны начала покрываться волдырями, но не похоже, что становится хуже. Скорее края срастаются.

– Как много ты вспомнила о «Проекте Заратустра»? – спрашивает он.

Я задыхаюсь и выгибаю спину оттого, что нога трясется, а нервы горят. Обрывки окровавленной разорванной плоти тянутся друг к другу, медленно стягивая рану.

– Н-не много, – заикаюсь я, перед глазами все плывет. – Только то, что ты использовал детей с отключенными генами, чтобы создать вакцину.

– Ну, не совсем так. Не мы создали вас с отключенными генами. Кодирование ДНК детей в «Проекте Заратустра» выполнено самой природой. Именно ее следует благодарить за твой дар.

Голова идет кругом. Он говорит о переносе генов. Два вида, взаимодействуя друг с другом, иногда делятся своей ДНК. В человеке есть гены растений, бактерий и даже вирусов, которые попали в наш геном в ходе эволюции.

У меня перехватывает дыхание:

– Ты использовал вирус.

Лаклан улыбается:

– Конечно. Тебя с другими детьми заразили гидрой, когда вы были еще скоплением клеток, а затем вырастили в баках в этой лаборатории. Большинство образцов погибли мгновенно, но некоторые выжили. Ваши клетки размножались так быстро, что вирус не смог за ними угнаться. Возбудители уничтожились, когда клетки начали делиться и самовоспроизводиться, а кусочки ДНК гидры смешались с вашим геномом. Это изменило вашу клеточную структуру. Это создало и сформировало ваши тела. Ты не моя дочь. Ты дочь чумы.

В комнате воцаряется тишина. Мои сердцебиение и дыхание переходят на усиленную частоту. Укутанные туманом горы содрогаются. И, кажется, от моего грохочущего дыхания сотрясается даже здание. Но это дрожит не земля, а я.

Моя личность разлетается, как корабль, врезавшийся в скалы. Я чувствую, как трещит мачта, а паруса рвутся в клочья. Я знала, что не такая, как все. Знала, что мои клетки изменили и перекроили, иначе бы я не пережила расшифровку вакцины. Знала, что Лаклан переделал и сломал меня, выковал что-то другое, но даже не догадывалась, насколько противоестественно мое существование.

Я не просто необычная. Это даже не назовешь генетической мутацией. Я создана, сформирована и переделана вирусом.

Я даже не совсем человек.

– Но я видела свою ДНК, – шепчу я. – И там нет ничего, что подтверждало бы твои слова. В ней нет и следа гидры.

– О, ты просто не сможешь увидеть этого. Генкиты рассчитаны на сканирование сорока шести хромосом и проверки на наличие дубликатов. Программа отбрасывает все, что выглядит как посторонние вещества, поэтому твои две дополнительные хромосомы нельзя обнаружить при стандартном сканировании.

– У меня сорок восемь хромосом?

К горлу подкатывает тошнота. Я поджимаю губы и борюсь с ней.

– Не слишком радуйся этому. У Коула их пятьдесят четыре, а у Зианы – шестьдесят, и даже в лучшие времена ее едва можно было бы назвать человеком. Твои дополнительные хромосомы не поддаются изменениям, но остальные сорок шесть невероятно податливы. Ты хамелеон, дорогая. Мы можем маскировать лишь небольшие части тела, но ты буквально можешь стать кем угодно, перекодировав себя до основания.

Каждое слово из уст Лаклана вызывает головокружение. Я прижимаю руки к холодному кафелю пола, пытаясь таким образом найти хоть какую-то опору.

– Так это мой дар? Это ты изучал, когда вскрывал меня?

Он кивает – короткое дерганое движение.

– Исследование помогло мне разработать процедуру, которой ты воспользовалась для расшифровки вакцины. Любого другого человека она бы убила, не успев закончиться. Вот почему мне понадобилась твоя помощь, Катарина. Я не хотел, чтобы ты пострадала. Мне никогда не хотелось, чтобы вообще кто-либо страдал – вот почему я привел этот план в действие. Вакцина – наш последний шанс, и от нее зависит выживание человечества. Каждый мой поступок направлен на то, чтобы освободить его.

– Да тебе плевать на вакцину! Я разговаривала с учеными «Картакса». Они собирались притвориться, что скрывают вакцину, чтобы «Небеса» «выкрали» ее и распространили среди живущих на поверхности. Это бы сработало, и ты это знаешь. Но ты позаботился о том, чтобы добавить в нее какую-то мерзость. Ты знаешь, что я была в Саннивейле. Видела оранжевые светодиоды на панелях и то, что они сделали с людьми. Ты убил их. И это не имеет никакого отношения к выживанию человечества.

– Это не так, – повысив голос, говорит Лаклан. – Ты была так сосредоточена на вирусе, что не заметила – гидра не самая страшная наша угроза. Почему ты этого не видишь, дорогая? Я так старался, чтобы ты все поняла. С самого начала я делал это лишь для тебя. Саннивейл был для тебя, Катарина.

Его глаза смотрят прямо в мои, и хоть я прижимаю руки к полу, чувствую себя так, словно мое тело обрушилось на скалы, о которые разбиваются высокие бушующие волны. Закрыв глаза, я вижу дронов в небе. Кровь и сломанные кости. Оранжевые светодиоды на руках рычащих людей.

Он сделал это все ради меня. Чудовище, которое никогда не было моим отцом. И именно я позволила ему это, проложила маршрут.

Это я во всем виновата.

– Но я не понимаю, – говорю я. – В Саннивейле творился кошмар. Дакс чуть не убил меня.

– В том городе не было ни одного человека, способного тебя убить, дорогая, – улыбаясь, произносит он. – Возможно, ты и не помнишь, чему тебя обучали, но, поверь, тело помнит все.

– Почему? – плача, спрашиваю я дрожащим голосом. – Почему ты свел всех с ума?

– Ты не можешь свести людей с ума с помощью гентеха, – говорит Лаклан. – И ты знаешь это, Катарина. Скажи, как бы я мог контролировать этих людей с помощью кода? Скажи, как бы я мог заставить их убивать друг друга? Человеческий мозг слишком сложен для этого. Все, что можно сделать, это подавлять или стимулировать какие-то способности, уже заложенные в нас. Это и случилось в Саннивейле. Но я хочу, чтобы ты сама все поняла.

Я моргаю. Боль в ноге все такая же мучительная, но разум проясняется. Я начинаю догадываться, о чем он говорит, что он пытался показать мне во время того ужаса, творящегося в Саннивейле. Нечто подобное я не раз видела за последние два года, но никогда не связывала это вместе. Я закрываю глаза и вздрагиваю, когда все встает на свои места.

Одичалые. Они заполонили Саннивейл. Такой бывает реакция на запах вируса.

Это те же инстинкты, только используемые по-другому.

– Инстинкты, – выдыхаю я. – Исследования, которые ты проводил на Коуле. Ты искал участки, где инстинкты закодированы в нашей ДНК, и нашел их.

Он улыбается:

– Верно. Я нашел их с помощью Коула и тщательно вычертил схему в нашем геноме. Нам нравится думать, что мы сложнейшие создания природы, что нас контролирует высокоразвитый разум, но на самом деле по большей части нами движут инстинкты. Их уродливое лицо видно в каждом скандале. В каждом военном действии. Мы стараемся сдерживать их, но это все равно что преграждать путь солнечному свету. Они пропитывают нашу жизнь, саму структуру общества. Я отмечал на схеме инстинкты, Катарина, и один из них не смог проигнорировать. Один маленький ген, глубоко скрытый, запрятанный внутри нас. Это воплощение бешенства, проявление которого ты видела в Саннивейле.

– Гнев, – шепчу я.

– Да, дорогая. Гнев. Множество наших агрессивных поступков можно проследить до этого маленького гена. Запах зараженных не меняет сознание людей, он просто активирует в них то, что было заложено с самого начала. Первобытная часть нашего мозга пресмыкающихся, оставшаяся с тех времен, когда мы были дикарями. Я не порождал тот ужас, что ты видела в Саннивейле. Я просто выставил его на всеобщее обозрение.

Я закрываю глаза и вижу всполохи огня и рычащие толпы людей. Вижу, как улицы Саннивейла заливает кровь. Но я видела это и раньше. Чувствовала это годами, слышала голос гнева, который шептал мне и молил об освобождении. Первозданный хаос. Тьма внутри меня, заносившая моими руками нож каждый раз, когда я убивала зараженного на второй стадии человека, чтобы выжить. Зверь. Я слышу его сейчас, хоть он и прячется в моих клетках.

Ядрышко зла, сжавшееся до одного гена.

– Когда я обнаружил его, то знал, что мы спасены, – говорит Лаклан. – Человечество сможет наконец превратиться в высшую расу и оставить наше жуткое прошлое позади. Я пытался объяснить это «Картаксу», но они не понимали, что не вирус реальная угроза нашему существованию. Это гнев. Он контролирует нас со времен пещерного человека. Мы развязывали одну войну за другой на протяжении всей истории и все из-за одного крошечного, незначительного гена. Мы обречены, если не остановимся, и не важно, победим мы вирус или нет. Единственный способ спасти человечество – найти способ измениться.

– Так вот что ты делаешь? – спрашиваю я. – С вакциной ты… меняешь человеческие гены? Пытаешься перекодировать человеческую расу?

– Когда ты берешь яблоко с гнилым пятнышком, ты же не ешь его? Нет, ты объедаешь это место, Катарина. Ген хоть и крошечный, но он сильно воздействует на нас, сдерживая и связывая нас устаревшими инстинктами предков. Когда-то мы бы без него не выжили, но сейчас он нам не нужен.

– Ты вообще себя слышишь? – выдыхаю я. – Не от тебя зависит этот выбор!

– Он очевиден! – Глаза Лаклана расширяются. – Человеческий мозг почти не эволюционировал за пятьдесят тысяч лет. Компьютерный чип, которому всего десять лет, ты посчитаешь древним, а мы работаем на оборудовании в пять тысяч лет старше. Человечество должно развиваться, или оно умрет.

– Но ты уничтожаешь людей, – говорю я дрожащим голосом. – Ты не помог людям в Саннивейле, ты разорвал их на части.

Лаклан протягивает ко мне руку, покрытую волдырями, из которых сочится жидкость.

– Я хотел, чтобы ты осознала, насколько много тьмы у нас внутри. Вот почему мне пришлось это сделать. Ты должна была увидеть все своими глазами, иначе бы не поняла, что я пытаюсь сделать. Мне нужна твоя помощь, Катарина, которую ты обещала оказать много лет назад. Я определил инстинкт и подавил его с помощью вакцины, но эффект временный. С твоей помощью и даром мы сможем сделать его постоянным.

Постоянным. Я закрываю глаза, чувствуя головокружение. Он хочет изменить ДНК всех людей на планете так же, как изменил мою. Перекодировать их гены. Идея ужасающая, но лишь потому, что она исходит от человека, который хочет навязать свою волю всему миру. Я видела гнев, чувствовала его и всегда буду стыдиться того, что делала в те моменты. Иммунитет. Возбуждение, которое испытываешь после приема дозы. Если бы у меня появился выбор, то я бы пошла на все, чтобы не превратиться в это чудовище.

И была бы не единственной.

– Так почему ты просто не расскажешь об этом людям? – спрашиваю я. – Никто не захочет испытать это снова. Не после гидры и того, что она сделала с людьми. Мы могли бы решить, как остановить это, отсечь в этом поколении. Ты же вырастил нескольких детей чумы в баках, так почему не придумал способ, как предоставить возможность сделать выбор будущим родителям?

Лаклан закрывает глаза и вздыхает. Но из-за обожженного горла этот звук кажется грубым.

– А ты не думаешь, что я пытался, Катарина? Наверное, с тысячу раз. Геном человека – это идеально сбалансированное уравнение с таким количеством переменных, что мы еще в них не до конца разобрались. Нельзя просто вырвать ген из него и ожидать стойкого результата. Вот почему гентех не может изменить естественную ДНК. Сердцевина, делающая нас людьми, постоянна и неизменна. Я пробовал выращивать образцы с удаленным геном гнева, но их мозг так и не сформировался должным образом. Когда-нибудь в будущем ученые узнают, как аккуратно отсечь этот кусочек нас, но сейчас мы можем положиться лишь на тебя.

Что-то внутри меня трепещет. Я прижимаюсь к стене и пристально смотрю в глаза Лаклана.

– О чем ты вообще говоришь?

– Благодаря исследованиям с Коулом я смог выстроить схему расположения инстинктов в генах, и его дар показал, как их можно активировать или подавлять. Но ты действуешь на более высоком уровне. Твоя ДНК пишет саму себя. Твое тело может взять какофонию звуков и превратить их в симфонию. Твоя ДНК сбалансирует уравнение человечества каким-то невообразимым способом. Если ты поможешь мне, Катарина. Если мы станем работать вместе, то сможем скопировать твой дар и поделиться им с миром.

– Я понимаю, что ты хочешь изменить их, – шепчу я. – И хочешь переписать их ДНК, как поступил с моей. Но не понимаю, какое отношение это имеет к инстинктам?

Он улыбается:

– Ты не осознаешь истинной красоты своих талантов, Катарина. Когда меняется твоя ДНК, то перекодируется не только твое тело. Твой разум раскрывается как цветок, имитируя личность человека, чью ДНК ты приняла. Твой мозг перестраивается с такой легкостью, на развитие которой нам потребуются века. Ты можешь принять личность и сильные стороны любого.

– Мой… мой мозг? – Холод пронзает мое тело. – Что ты имеешь в виду?

Лаклан смеется:

– Ты всегда была смышленой, дорогая, даже в детстве. Ты решала головоломки быстрее, чем другие, и всегда помнила, что тебе говорили. Но изменения начались рано. И бо́льшая часть твоего интеллекта перенята от меня. У тебя не только мое лицо, Катарина. Я также отдал тебе и свой разум.

Глава 47

– Нет, – выдыхаю я.

Сумятица в моей голове разрастается, разбивая последние надежды, последние остатки самообладания.

Не мой разум. С чужим телом я бы еще могла смириться. Это просто кожа, кости и плоть. Что-то непостоянное.

Но он не может забрать мой разум.

– Разве ты не думаешь так же, как и я, иногда? – спрашивает Лаклан. Разве ты не читаешь мой код так, будто сама написала его, дорогая?

Мой желудок сжимается. Наклонившись в сторону, я давлюсь кашлем. Он воссоздал свой разум во мне. Он забрал себе все, чем я являюсь.

И теперь он хочет поступить так же с остальными.

Ярость проносится по моему телу, как искра по запалу. Сквозь слезы я вижу выроненный пистолет, который лежит вне моей досягаемости. Я бросаюсь к нему, чтобы схватиться за ствол, но рука скользит в луже крови, а колено врезается в плитку. От боли с губ срывается надрывный крик. Мое тело невольно корчится на полу.

– Вот он! – кричит Лаклан. – Гнев, Катарина! Я вижу его в тебе так же ясно, как день.

Я втягиваю воздух и пытаюсь дотянуться до пистолета. Он чертовски прав, это гнев – и я зову его изо всех сил, которые у меня остались. Зверь воет, поднимается во мне, застилает глаза красной пеленой, а я подзываю его, умоляя вновь охватить меня.

Лаклан должен умереть. Он убил меня, потому что нет другого слова, чтобы описать то, что он со мной сделал. Он содрал с меня всю до крупицы личность, которой я была.

Наконец я хватаюсь за ствол, подтаскиваю пистолет к себе по плитке и поднимаю, переворачиваю, обхватываю пальцем спусковой крючок.

– Что бы подумал Коул, если бы увидел тебя сейчас?

Я замираю, целясь в сердце Лаклана. Невольно бросаю взгляд на окно, где вижу свое искривленное гневом лицо, наложенное на горы.

У меня перехватывает дыхание. Я никогда не видела себя такой, никогда не смела смотреть в зеркало в те моменты, когда поддавалась гневу. Девушка в окне мне не знакома, но в ее глазах отражается эхо ребенка, о котором я только начинаю вспоминать.

Девочка, которая вонзила ножницы в шею медсестре. Которая убила четырнадцать охранников, чтобы сбежать из лаборатории, где провела все свое детство. Она бы не колебалась, она бы всадила в грудь Лаклана всю обойму.

Но я больше не хочу быть ею.

Зажмурившись, я кричу от отчаяния. Палец соскальзывает с курка. Гнев, бушующий внутри меня, требует застрелить Лаклана прямо сейчас, но я не буду поддаваться ему. Я не хочу убивать его в приступе ярости или ради мести. Я хочу быть девушкой, на которую Коул смотрел с удивлением. Которая улыбалась со страниц его скетчбука.

Он хоть и считает меня жестокой, но не убийцей.

Я бросаю пистолет на пол, дрожа от выброса адреналина.

– Я не убью тебя, но и помогать не стану. Ты должен остановить это безумие. Люди имеют право принимать собственные решения. Ты не можешь навязывать им свою волю.

– Ты защищаешь гнев, Катарина! Я отсекаю лишь часть ДНК, от которой мы должны были избавиться еще давным-давно. Это реликвия тех времен, когда людям приходилось убивать всех, чтобы выжить. Тогда мы полагались на этот инстинкт, но сейчас он больше не нужен. Это связывает нас, удерживает от истинного потенциала. Неужели то, что ты увидела в Саннивейле, заслуживает спасения?

Я закрываю глаза и вижу руки Дакса на своей шее. Как потемнело в глазах после того, как он выстрелил мне в спину. Люди в Саннивейле превратились в толпу кровожадных животных. И ни одного из них мне бы не хотелось защитить. Ничто не стоило спасения.

Но это не значит, что я готова отречься от всего рода человеческого.

– Этот выбор зависит не от тебя. А от каждого из нас. – Я стискиваю зубы и пытаюсь выпрямить спину. – Я видела, как Дакс поборол гнев, когда осознал, что сделал со мной. Если он оказался достаточно силен, чтобы бороться с твоим кодом, то значит, у людей достаточно сил, чтобы бороться с инстинктом. И мы можем подавить его самостоятельно.

Лаклан качает головой. Отрывистые покачивающие движения.

– Пока остается гнев, человечество никогда по-настоящему не освободится от него. Он осядет в дальних уголках мозга и, как болезнь, станет влиять на каждый наш выбор, каждое действие. Он всегда будет контролировать нас, и его не остановить. Беспощадную тупость животных и истинный человеческий потенциал разделяет пропасть, Катарина. Но благодаря цивилизованности нам удалось выстроить над ней мост. Вот только гнев мешает нам по нему перейти. Мы не сможем развиваться, если бросим багаж прошлого. Мы – несовершенные звери и не сдвинемся вперед ни на шаг, пока не избавимся от этого изъяна. Ты не можешь всерьез рассуждать о том, чтобы оставить это зло внутри нас, дорогая. Это безумие.

– Нет, – пододвигаясь, говорю я. Мои покрытые кровью руки скользят по плитке, но мне удается ухватиться за ближайший генкит и подняться. – Я борюсь не за зло, а за право выбора. Люди должны увидеть твои исследования, и тогда, возможно, они решатся на это сами.

Он фыркает:

– Они никогда не сделают правильный выбор. Я несколько лет убеждал «Картакс», что к этому нужно относиться серьезно, но они никогда не понимали значимости моей работы. Мы не можем позволить людям решать самим. Ты же не просишь пациентов стремиться заболеть. Это единственный способ спасти нас.

– Ты сошел с ума. – Пошатываясь, я вцепляюсь в генкит, чтобы поймать равновесие. Раненое колено пульсирует от боли. – Ты уже не понимаешь, что правильно, а что нет. И я не собираюсь помогать тебе.

– Думаешь, у тебя есть выбор? – Лаклан пронзает меня суровым взглядом. – Ты поможешь мне, Катарина, или я отключу ограничитель где-нибудь еще. Как насчет «Хоумстэйка»?

– Ты не сможешь этого сделать. Мы заблокировали твои сигналы.

– Странно, потому что я только что это сделал. И буквально через минуту восемьдесят тысяч мирных жителей «Хоумстэйка» начнут убивать друг друга.

Кровь леденеет. И как по команде из коридора доносится голос Леобена, который кричит, что «Черные купола» больше не работают.

– Восемьдесят тысяч жителей, – говорит Лаклан. – И они в твоих руках, моя дорогая девочка. Скажи, что поможешь мне, и они будут спасены.

Я дико озираюсь по сторонам. И натыкаюсь на пистолет, но не уверена, что смерть Лаклана спасет мирных жителей бункера. Я поворачиваюсь к гудящему генкиту промышленного типа, за который держусь. Его беспроводной индикатор светится чистым уверенным синим цветом. Должно быть, через него Лаклан контролирует вакцину. И если я хочу сохранить жизни жителей «Хоумстэйка», то у меня есть только один вариант.

Мне придется взломать его код.

Я перевожу взгляд на свою руку. Установка модулей на панели еще не закончилась, но несколько светодиодов уже мигают под кожей. Вероятно, мой план не сработает, но это единственное оружие, которым я могу сражаться. Я хватаю один из кабелей с иглой на конце, торчащих из генкита, и вставляю его в запястье.

Как только кабель начинает змеиться под моей кожей, глаза заволакивает синяя пелена, и я попадаю в начальную версию виртуальной реальности. Текст и изображения взрывают мой разум и проносятся перед глазами, хотя я все еще могу разглядеть смутные очертания силуэта Лаклана.

– Что ты делаешь, Катарина?

Я игнорирую его и пытаюсь сконцентрироваться на интерфейсе VR, отчаянно перебирая пункты меню. Это безнадежно. Мне нужна клавиатура. Модуль виртуальной реальности вырос в моей руке совсем недавно, он еще не научился читать мои мысли. Ему требуются недели, чтобы начать понимать мои команды и распознавать импульсы, которые отправляет мой мозг.

Только это не совсем так.

Панель выросла из резервной копии данных Цзюнь Бэй, и там сохранились все файлы и настройки, которые она хранила. Лаклан, возможно, переписал мои мысли, но у меня все еще есть воспоминания Цзюнь Бэй. Какой-то проблеск девушки, которой я была. Если у меня получится хоть на мгновение заглянуть в них, то смогу контролировать панель и начать атаку.

Я закрываю глаза и стараюсь отстраниться от текста и цветов, которые обрушивает на меня интерфейс VR, а вместо этого сосредотачиваюсь на моих самых сильных воспоминаниях. Улыбка Леобена. Поющая на дереве Зиана. Анна, смеющаяся над реакцией медсестер, которых использовал Леобен. Лицо Коула в лунном свете, когда он впервые поцеловал меня. Той ночью он поклялся мне, что мы всегда будем вместе.

Я чувствую покалывание в основании черепа, и края интерфейса VR то расплываются, то становятся четче. Сработало. Я отчаянно пытаюсь вытащить еще больше воспоминаний, призывая их вернуться ко мне, пытаясь слиться сознанием с девушкой внутри меня, с той, кем я была раньше.

Я вижу Коула, стоящего рядом со мной. Мы смотрим на горы через крошечные окна нашей комнаты, держась за руки. Мы были так молоды и сломлены, но он был единственным, кто мог забрать мою боль. Видели самые темные стороны друг друга и вместе встретились с ними лицом к лицу. Он ярким лучом осветил мою жизнь, и я бросилась к нему так, словно прыгнула с утеса.

Сеанс VR становится четче. Лицо Коула расплывается, но я чувствую, как что-то происходит внутри.

Я слышу чужой женский голос, поднимающийся в моем сознании.

Ее слова отрывистые, резкие и звучат так, словно стреляет винтовка. Она – сталь, стекло и кровь, сплавленные в лезвие. Панель в моей руке ее вселенная. Она знает каждую строчку в каждом файле.

Я открываю глаза и позволяю Цзюнь Бэй ворваться в меня. Центральный процессор генкита разворачивается передо мной ослепляюще четкой картинкой. Файлы и команды, ссылки и каталоги занимают свои места на виртуальной карте. Сетевая защита срабатывает, как только я погружаюсь в данные, но я уже не раз сталкивалась с подобным, и в моей руке есть арсенал вирусов. Мои пальцы подергиваются, а инстинкты побуждают начать вводить строку команд, но мне больше не нужно кодировать. Я могу работать, как Дакс, прямо в сердце машины. Я отклоняю голову назад, и мое сознание скользит в панель в поисках чего-то, что я смогу использовать.

– Ты не сможешь остановить это, Катарина.

Голос Лаклана доносится издалека, как что-то незначительное. И я игнорирую его. Десятки файлов вспыхивают перед глазами, образуя стену. Одного взгляда на каждый из них достаточно, чтобы понять, что в нем содержится, и я старательно выбираю из них циклы и подфункции. Строки кода поднимаются, как дым от костра. Одной мысли достаточно, чтобы объединить логические блоки, которые затем добавляются к алгоритму, растянувшемуся в бесконечном виртуальном пространстве.

Новый вирус с только что созданным разрушительным кодом появился в моей голове, и я орудую им словно ножом, вонзая в сердце генкита.

Сетевая защита рассыпается. Это оказалось слишком просто. Лаклан сдерживал меня все это время. Гипергенез не только останавливал меня от изучения собственной ДНК, но и от превращения в это. В девушку, которой я была раньше. Слишком острый и слишком мощный ум, чтобы его контролировать. Конечно же, он дал мне свой интеллект.

Но это была его самая большая ошибка.

Защита генкита осыпается, как высохшая краска, открывая безупречный и структурированный программный код в сердце машины. Строки мигают перед глазами как нити в многомерной паутине, которая раскинулась везде, куда только не кинешь взгляд. Некоторые из них черные, другие белые, но есть еще серебряные и желтые. И каждая из них выполняет разные задачи в памяти генкита. Вдалеке пульсирует нить зловещего, пылающего, оранжевого цвета, и я сразу понимаю, что именно ее мне и нужно сломать.

Это спутниковая связь, передающая сигнал Лаклана на башню «Хоумстэйка», и она мигает от постоянного потока информации. Я приближаюсь к нему, отскакивая от блоков памяти, как камушек от глади озера.

– Что ты делаешь? – кричит Лаклан, его голос едва слышен сквозь волны кода, по которым несусь я.

– Я остановлю тебя, – шепчу я.

Отследив нить до порта связи, я запускаю в ее сердцевину каждую атаку, каждый кусочек вредоносного кода, который могу вспомнить. Скачки напряжения. Логическая бомба[34]. Каждую строчку своего арсенала, который я собирала с детства.

– Ты дал мне свой интеллект, – говорю я, когда оранжевая нить плавится и шипит. – И, возможно, это было не такой уж и хорошей идеей.

– Ты не остановишь это, Катарина. – Голос Лаклана звучит слишком спокойно. – Алгоритм соединен с ядром машины. Его взлом запустит процедуру самоуничтожения.

Я замираю. Он прав. У основания светящейся оранжевой нити виднеется белая паутина, которой она примотана к блоку питания генкита. Разрыв соединения приведет к активации процедуры самоуничтожения. Примерно тот же принцип я использовала в «Хоумстэйке», только эта машина в сотню раз мощнее. Его взрыв разнесет половину комнаты. А моя раненая нога не позволит мне сбежать.

Это убьет нас обоих в мгновение ока.

Лицо Коула мелькает перед глазами. Он только вернулся в мою жизнь. У нас может быть будущее. И мне не хочется умирать. Но в глубине души я знаю, что должна сделать.

– Ты думаешь, мы животные, – говорю я, погружаясь в архитектуру генкита. – Думаешь, что нами управляют инстинкты, а мы лишь результат соединения генов. Но ты ошибаешься. Я уже сталкивалась со смертью и больше не боюсь ее. И я готова умереть, чтобы остановить тебя.

Как только сигнал с «Хоумстэйком» разрывается, я моргаю и возвращаюсь обратно в комнату. Лаклан смотрит на меня налитыми кровью глазами, которые переполнены чем-то похожим на гордость.

– Прости, отец, – выдыхаю я.

Дверь в коридор распахивается, а генкиты, выстроившиеся вдоль стены, разлетаются на куски.

Глава 48

Потребовалось шесть шприцев, чтобы остановить кровь, которая текла из ран Коула, появившихся из-за того, что он прикрыл меня своим телом, когда генкиты взорвались. Его спина располосована до ребер с титановой решеткой, и я до крови разрезала руки, пока вытаскивала осколки стекла и металла из его плоти. Леобен подключил к нему капельницы с физраствором, но в конце концов заменил его собственной кровью.

Сердце Коула останавливалось дважды. Но через час его состояние стабилизировалось, и мы с Леобеном с облегчением смотрим друг на друга над серебристой кожей спины Коула.

Мы все в крови, а наши тела дрожат. Бледные и измученные.

Брат и сестра.

Живые.

Мы не успели спасти Лаклана. Его изрешеченный осколками труп лежит в стоматологическом кресле. Я видела, как угасал свет в его глазах, и слышала его последний вздох, пока реанимировала Коула.

И, кажется, Лаклан улыбался.

Как только появляется возможность, мы выносим Коула на улицу, потому что нам безумно хочется выбраться из тюрьмы, в которой прошло наше детство. Мы с Леобеном приносим бревна из леса, чтобы развести костер, и укладываем Коула неподалеку, чтобы он мог согреться. Я вытягиваюсь рядом с ним, чтобы отслеживать его жизненные показатели, пока его исцеляющие технологии не начнут работать.

Через несколько часов солнце опускается за горизонт, а первые звезды появляются на синем небе. Дыхание Коула стабильное, он все еще спит на матрасе, разложенном на земле, а его лицо освещают танцующие языки костра. Его спина испещрена серебристыми прожилками, и сейчас там больше наносетки, чем кожи, но мне все равно. Я лишь хочу, чтобы он поправился.

Прождав некоторое время, Леобен отправляется на охоту. Он говорит, что ему просто необходимо убить кого-нибудь, и я его понимаю. Мы только что потеряли человека, который в каком-то смысле был нашим отцом. Мы росли как заключенные и подопытные его экспериментов, но Лаклан также воспитывал нас. Воспоминания о детстве, все еще разрозненные – оборванные моменты и обрывки разговоров, – бессмысленно дрейфуют в моей голове. Но я знаю, что в глубине души заботилась о нем в детстве, несмотря на все то, что он сделал. И там, куда когда-то падала его тень, теперь пустота, и я еще не знаю, как перестроить свои эмоции, чтобы заполнить это пространство.

Леобен ушел, а я уже несколько часов сижу, привалившись спиной к одной из шин джипа, и просто смотрю на пламя – то ли впала в оцепенение, то ли шокирована. Мне кажется, если я позволю себе что-то почувствовать, то тут же провалюсь в пропасть внутри себя и уже не смогу выбраться. Или, может, буду в порядке. Холодная и бесстрастная, как Лаклан. Не знаю даже, что хуже.

Огонь потрескивает, а руки Коула дергаются во сне. Он переворачивается на бок и прижимается ко мне. Его кожа теплая и румяная. И мне приходится собрать все силы, чтобы не убрать в стороны его руки и не впиться ногтями ему в грудь, целуя нежную кожу под подбородком, где не растет щетина. Он еще не знает о том, что Лаклан сказал мне. Насчет моего мозга.

Да я и сама не знаю, как к этому относиться.

Если Лаклан записал свои мысли поверх моих, то, возможно, я всего лишь его копия. Исковерканный клон-мутант, который отличается от него лишь одной половой хромосомой и нечеловеческой ДНК. У меня его кожа, я делю с ним личность. И все, что осталось от Цзюнь Бэй – гудящие в дальних углах моего разума воспоминания о девушке, которая мне едва знакома. Не знаю, хватит ли этого, чтобы воскресить ее, или я действительно потеряла себя.

И не знаю, какой из вариантов пугает меня сильнее.

Того, что я узнала о Цзюнь Бэй, пока взламывала генкит в лаборатории, мне хватило, чтобы понять, что ее тяжелое детство определило ее поступки. Она впитала в себя всю боль, которая проникла в сердце, затвердела и превратила его в глыбу льда. Я думала, что Коул оружие из стали, но внутри он невероятно мягкий. Он ранимый и нежный.

А Цзюнь Бэй нет.

Ее голос затих в голове, но я все еще чувствую его силу, слышу эхо на периферии разума. Если воспоминания вернутся и я снова услышу ее голос, то откроюсь боли, которую она вынесла. Не уверена, что смогу это выдержать. И не знаю, хочу ли этого.

Но когда я думаю о маленьком горном льве на груди Леобена, то чувствую пустоту внутри.

Бревно трещит от огня, и Коул начинает шевелиться, а затем опускает руку на мою лодыжку.

– Привет, – моргая спросонья, говорит он. Он потирает заспанные глаза. – Где Ли?

– Охотится, – отвечаю я. – Не вставай. Я осталась наблюдать за тобой. А он хотел выпустить пар и немного пострелять.

Коул улыбается, его глаза опухли.

– Вполне в его духе.

Я фыркаю:

– Как ты себя чувствуешь?

– Я под кайфом от лекарств, но, думаю, все будет хорошо. А как ты?

Я пожимаю плечами.

Мои руки перебинтованы, а нога почти не двигается, но меня беспокоят не физические раны.

– Я не очень хорошо с этим справляюсь, – признаюсь я.

Коул раскидывает руки, приглашая прижаться к нему, но я не уверена, что должна обнимать его. Я не та девушка, которую он любит. Что почувствует Коул, когда узнает правду о том, что Лаклан сделал со мной?

– Иди ко мне, – протягивая мне руку, говорит он. Он обхватывает мое запястье и тянет на себя. – Я знаю, что нам еще многое предстоит выяснить, но мы вместе. И все будет в порядке.

Я сворачиваюсь калачиком рядом с ним и вдыхаю его аромат. Больше всего на свете мне хочется верить ему.

Но я не уверена, что могу. Не знаю, все ли в порядке. Не знаю, кто я и как мне справиться со всем, что случилось.

Коул убирает волосы с моего лица.

– Как твоя новая панель?

Я опускаю голову на изгиб его плеча и поднимаю руку.

– Странно… я чувствую алгоритмы, которые никогда раньше не использовала. Я даже не знаю, что они должны делать.

Он улыбается, и в его глазах появляется блеск. Он берет меня за руку и нежно переворачивает.

– Могу я кое-что попробовать?

– Конечно, – настороженно говорю я.

Он скользит рукой вдоль моего предплечья, пока наши панели не оказываются прижатыми друг к другу. Так он когда-то делал с Леобеном. Я загружаю мысленный интерфейс, ожидая увидеть сообщение или какой-нибудь файл, но чувствую лишь слабый, покалывающий жар в животе.

– Подожди, – говорит он, поднимает мою вторую руку к лицу и проводит пальцами по своей щеке.

Искры опаляют мою кожу там, где я прикасаюсь к нему.

– Я… я чувствую то же, что и ты?

– У-гу, – отвечает он и передвигает мою руку, проводя пальцами по своим губам.

И мои губы тут же опаляют огненные линии.

– А ты чувствуешь то же, что и я?

– Конечно, это зацикленная обратная связь. – Он улыбается и притягивает меня ближе, а затем склоняется надо мной, чтобы поцеловать.

Как только наши губы соприкасаются, чувства расплываются по моей коже, а нервы стремительно распаляются. Дыхание перехватывает, тело сотрясает дрожь. Это похоже на фейерверки – крошечные взрывы удовольствия с каждой секундой становятся все сильнее, пока не наступает момент, когда я больше не могу сдерживаться.

– Святые угодники, – выдыхаю я и, отстраняясь, разрываю связь между нашими панелями. – Это вы с Леобеном делали, когда прижимали руки панелями друг к другу?

Он запрокидывает голову и заливается смехом, который вскоре превращается во вздрагивание от боли.

– Нет, но я обязательно расскажу ему об этом.

Щеки опаляет румянец, а тело все еще покалывает от пережитых ощущений.

– Этот чертов кусок кода.

Коул улыбается:

– Изначально предполагалось, что его будут использовать для передачи уровня боли во время медицинских исследований, но ты взломала его много лет назад.

– Я переписала его?

– Да, малышка. Ты всегда была крутой. И дело не в Лаклане. Ты ведь это знаешь, правда? Это всегда была ты.

Я встречаюсь с ним взглядом, и мое сердце пропускает удар. Огонь освещает его ресницы и изгибы лица.

– Я все слышал, – говорит он. – Лаклан хотел, чтобы я это услышал. Он транслировал ваш разговор мне. Но, думаю, в глубине души я всегда знал это. Все будет хорошо, Кэт. Мы пройдем через это.

– А как же… Цзюнь Бэй, – говорю я. – Если Лаклан сказал правду, то она больше не вернется, а ты любил ее, ты…

Он прерывает меня поцелуем.

– Я действительно любил ее, – отстранившись, отвечает Коул, – и все еще люблю. Мне еще предстоит в этом разобраться, и мы сделаем это вместе. Люди меняются, но продолжают любить друг друга. Просто ты изменилась чуть сильнее, чем бывает обычно.

– Чуть сильнее?

Он прижимает руку к моей щеке, и его светло-голубые глаза скользят по моему лицу.

– Вы не так уж сильно отличаетесь. Я вижу много ее черт в тебе. Ее огонь, решимость. – Коул улыбается. – Постоянные попытки убить меня.

Я закатываю глаза.

– Но, если честно, я вижу также хорошие стороны Лаклана в тебе, и они у него были. Ты это знаешь. Ты так же великолепна, как и он. Но все вы разные, независимо от того, что он сказал. Ты неповторима, Катарина.

– Коул… – начинаю я, но прикусываю губу и отворачиваюсь, потому что слезы заполняют глаза.

Коул прижимает мое лицо к своей груди и начинает гладить по шее, пока я плачу. Он даже не представляет, как сильно мне нужно было это услышать. Я не знаю, кем была, и не знаю, кем стану, но сейчас я Катарина. И думаю, легко смирюсь с этим.

Слезы медленно иссякают, но мы продолжаем лежать молча, слушая, как потрескивает огонь и кричат летающие над нами голуби. Желудок Коула начинает бурчать, и он прижимает губы к моему уху.

– Ты голодна?

Я киваю, не отрывая лица от его груди.

– Ну, я тоже, и обычно сам все готовил, – начинает он. – Но я сильно ранен и все такое…

– Поверь, моя стряпня тебе только навредит. Я даже сосчитать не могу, сколько раз травилась едой… – Я замолкаю, когда на краю сознания загорается значок.

Коммуникатор наконец заработал. Значок вращается, пока загружается и подключается к новой совместной сети Дакса и Новак, настроенной для передачи данных.

– Коммуникатор восстановился, – говорю я.

И тут же тысячи сообщений мелькают у меня перед глазами, полностью захватывая мое поле зрения. Все старые переписки загружаются из сети на новую панель. Я протираю глаза и мысленно пытаюсь заставить их исчезнуть.

– Кажется, он решил скачать все сообщения, которые я когда-либо получала.

Коул смеется:

– Стробоскопическая атака.

– Так вот как ты это называешь? – Я снова моргаю и качаю головой, когда слова вспыхивают и прокручиваются. – Меня сейчас стошнит…

Я замолкаю, когда перед глазами вспыхивает имя Агнес. Все ее сообщения за последние два года, скачиваясь, вспыхивают так быстро, что я успеваю прочитать лишь отдельные слова: «Есть суп… Тебе холодно?.. Дроны „Картакса“… наверху, на шоссе».

– Ты в порядке? – спрашивает Коул.

Сглотнув, я киваю.

– Да, просто только что увидела старые сообщения Агнес. Интересно, где она и все ли с ней в порядке?

Несколько сообщений от моих знакомых в «Небесах» прокручиваются перед глазами, а затем я снова вижу имя Агнес.

«Рысь, я выслеживаю твоего отца».

Я застываю, пытаясь отыскать это сообщение, но оно уже исчезло. А затем множество других вспыхивают перед глазами так быстро, что я успеваю прочитать лишь отрывки, но и их хватает, чтобы сердце пропустило удар.

«…в Неваде… рядом с солнечными электростанциями… за голубями… не нужно следовать плану… Рысь, не доверяй Лаклану».

– Какого черта? – шепчу я.

– Что случилось?

– Она в Неваде. И написала эти сообщения пару дней назад. Она отправила их на мой старый коммуникатор, но панель не работала. Она жива и в порядке.

– Видишь, – потирая мою ладонь, говорит Коул. – Я же говорил, что не убивал ее.

Мне следовало бы испытывать облегчение, но живот почему-то сжимается. Если Агнес выслеживала Лаклана, то что она делает в Неваде?

– Я… мне нужно кое-что проверить, – говорю я и поднимаюсь на ноги.

Я спешу в лабораторию, прихрамывая на больную ногу. Коул медленно садится.

– Подожди, – зовет он. – Куда ты направляешься?

Мне хочется остановиться и все объяснить ему, но порыв несет меня вперед. Я открываю тяжелую стальную дверь лаборатории и плетусь мимо стульев в зале ожидания. Потолочные светильники загораются автоматически, и трехгранные лампы дневного света мигают, когда я, хромая, иду по коридору. Двери в лабораторию заляпаны кровью и покачиваются на одной петле. Я вдыхаю и, собравшись с силами, вхожу в комнату.

Изрешеченное осколками тело человека, которого я когда-то называла папой, безжизненно лежит в стоматологическом стуле. Он просидел на нем все время, пока мы разговаривали, и даже не двинулся, когда я взломала генкит. Он мог схватить меня, мог вырвать кабель из моей руки. Я знаю, что Лаклан был ранен, но он же как-то добрался до лаборатории. А значит, его точно не парализовало.

Так почему не встал со стула?

Я прокручиваю нашу встречу в голове, чувствуя, как покалывает кожа на затылке. Для человека, который придумал такой сложный план, это кажется слишком простым.

Что-то здесь не так.

Я подхожу ближе и, протянув руку, провожу пальцами по его холодной, обожженной коже. Мне знакома каждая линия его лица. Его ресницы, ногти, зубы – все это от человека, которого я когда-то очень любила.

Но сегодня я поняла, что внешность обманчива.

Я вынимаю нож из ножен на бедре и распарываю его серые штаны до колен. Ожоги на его ноге заканчиваются чуть выше икры, а над ними чистая смуглая кожа. Никаких волдырей или ожогов. Никаких повреждений, если не считать раны от осколков взорванного генкита.

Это не похоже на человека, тело которого обожжено так сильно, что он не может встать со стула.

Я пошатываюсь, чувствуя, как пульс колотится в ушах. И снова смотрю на его лицо. – Нет, – выдыхаю я. – Этого не может быть.

– Кэт? – кричит Коул. – Где ты?

Мой живот сжимается. Я разворачиваюсь и, прикрыв рот рукой, выскальзываю через лабораторные двери. Пока я бегу, хромая на больное колено, по коридору, глаза заволакивает слезами.

– Кэт, что случилось? – спрашивает Коул, когда я врываюсь в зал ожидания.

Он тянется к моей руке, но я пробегаю мимо него, а затем через стальную дверь.

Как только оказываюсь на улице, я сгибаюсь пополам и упираюсь руками в бедра, борясь с тошнотой, подкатывающейся к горлу. Позади раздаются шаги Коула. Дверь лаборатории распахивается, и он подбегает ко мне с широко раскрытыми глазами.

– Что случилось? Ты в порядке?

Я отрывисто вздыхаю:

– Это было слишком просто. Мне следовало догадаться.

– Что ты имеешь в виду? Кэт, ты меня пугаешь.

– Это не он, – говорю я дрожащим голосом. – Это марионетка.

Коул выпрямляется и отступает назад.

– Нет, этого не может быть…

Я сглатываю, и лицо мертвеца всплывает перед глазами. Как только я поняла, что сделал Лаклан, различия между ними становятся до отвратительного очевидными. Глаза этого человека расположены слишком далеко друг от друга, адамово яблоко слишком большое, а его подбородок не так отчетливо выражен, как мой. Я должна была заметить это, но его ожоги и перевязки расположены в таких продуманных местах, что мой разум пропустил эти незначительные детали.

Я взорвала генкиты и убила невинного человека, панель которого наполнена кодами, написанными специально, чтобы он походил на Лаклана Агатту. Беспомощную марионетку, которой пришлось сидеть там, запертой в своем теле.

– Мы не убили его, – еле сдерживая крик, говорю я. – Он все еще где-то здесь. И это просто часть его плана. А мы все еще его пешки.

Коул сжимает руки в кулаки.

– Мы найдем его, – говорит он, и в его голосе звучат стальные нотки. – Мы выследим его и убедимся, что в этот раз он действительно мертв.

– Мы не сможем победить его. Он слишком умен.

Коул поворачивается ко мне:

– Нет, это не так. Ты победила его здесь и сможешь сделать это снова. У тебя ум величайшего ученого, которого когда-либо видел мир. Но ты гораздо сильнее его.

Он берет меня за руку и помогает выпрямиться. Над головой проносятся странствующие голуби, и их крики эхом отражаются от гор. Прикосновения Коула зажигают что-то внутри меня – мельчайшую вспышку мужества, – и я улавливаю проблеск опасного чувства, которое давно не позволяла себе испытывать.

Надежда.

– Но, Коул, я даже не понимаю, кто я.

– Знаю, – говорит он. А затем прикасается к моему лицу. – Ты сильная, смелая и заботишься о людях. Ты была готова пожертвовать своей жизнью ради расшифровки вакцины, а значит, ты не такая, как он. Лаклан ошибается. Не гены диктуют нам, кто мы. И ты тому доказательство, Кэт. Просто он еще этого не знает.

Я смотрю в глаза Коула и чувствую, как земля уходит из-под ног, а гравитация отправляет меня в нокаут. И не ощущаю уверенности, что я смогу победить. Невозможно перехитрить человека с таким интеллектом, как у Лаклана. Даже с помощью армии и дронов, хакеров и повстанцев мы никогда не поймаем его.

Но он совершил одну большую ошибку. Один просчет в идеальном плане. Он отдал мне свой разум – интеллект и хитрость.

И пришло время принять это.

Благодарности

Спасибо, спасибо, спасибо моему невероятному агенту ДонВон Сону. После нашего первого разговора я поняла, что ты изменишь мою жизнь, и благодарна, что ты катаешься со мной на этих американских горках. Спасибо, что стал моим первым редактором, разглядел душу книги в той грубой огранке и показал, как заставить ее сиять. #TeamDongWon навсегда! Спасибо Ким-Мэй и Говарду в HMLA, Каспиану Бэну и Сэнди в Abner Stein, Хизер и Дэнни в Baror International и Майклу Преветту в Rain Management. Мне так повезло, что обо мне заботится такая замечательная команда.

Моему редактору Саре МакКейб спасибо за постоянную поддержку и великолепные пометки – именно вы побудили меня копнуть глубже и написать некоторые лучшие строки в этой книге. Спасибо Лизе Абрамс, Маре Анастас, Мэри Маротте и команде Simon Pulse и Simon & Schuster Children’s за то, что так радушно приняли меня и так усердно работали над этой книгой! Регина Флэт, я просто обожаю тебя за эту потрясающую обложку. Я даже и не надеялась, что она будет такой. Спасибо Майклу Стротеру за поддержку этой книги и предоставленный мне шанс.

Моему британскому редактору Тигу Уоллесу спасибо за твой юмор, твою страсть и прекрасные заметки – твоя помощь в вылизывании и полировке книги просто неизмерима. Ханне Борн, Гарриет Вэнн, Рейчел Ку и команде Penguin Random House Children’s UK спасибо за ваш энтузиазм и постоянную поддержку. Спасибо моим редакторам Брайану Ластеру, Венди Шекспир и Софи Нельсон за ваше достойное восхищения терпение к моей неспособности правильно расставлять запятые и за то, что нашли так много ошибок!

Спасибо моему мужу Эварду, который поощрял и поддерживал меня во время корректировок, отказов, крайних сроков и в моменты безумной радости. Мне так повезло, что я нашла тебя, и так повезло, что я отправилась в это приключение с тобой. Спасибо, что выслушивал мои дикие идеи и нескончаемые научные факты. Спасибо, что заставил меня поверить в себя и свои силы. И спасибо, что прочитал эту книгу как минимум двадцать миллионов раз.

Лора Бэт Джонсон. С чего мне начать? Как мне передать словами, что ты для меня значишь? Существует особая любовь между коллегами по критике, умы и сердца которых идеально подходят друг другу. Которые поддерживают, бросают вызов и защищают друг друга. Которые плачут в жилетку друг другу и пускаются в пляс, когда наконец приходят хорошие новости. Спасибо, что ты всегда рядом, что всегда давала прекрасные советы по книге и за бесконечное терпение и щедрость. Благодаря тебе я становлюсь более классным писателем и человеком. Я безумно счастлива, что нашла тебя.

Спасибо моей маме Кейт за то, что наполняла мою комнату книгами, за чтение и за то, что поощряла меня писать рассказы и истории. Твое творчество и таланты всегда вдохновляли меня. Спасибо моему папе Броку за то, что поделился со мной столькими книгами – Воннегутом, Оруэллом, Адамсом, – и за то, что выслушивал мои разглагольствования о писательстве и издательствах. Я унаследовала от вас любовь к словам и каждый день благодарю вас за это. Спасибо моей семье – Рейчел, Элли, Рори, Коринн, Лианн, Бэв и Дэвиду, Кейт и семье Таундсенд, за ваши переживания, любовь и помощь на этом пути. Спасибо Дебби, Эду и Джеффу за энтузиазм и за то, что приняли в свою семью.

Спасибо Кэрри Сиро за ее наметанный глаз и блестящий ум – эта книга стала намного сильнее благодаря твоей критике! Спасибо Анне Тиббетс за постоянную поддержку, советы и дружбу. Спасибо невероятным друзьям-писателям, которые встретились мне на этом пути: Мэтту Уоллесу, Марине Лостеттер, Саре Гейли, Алисе Вон, Саре Мюллер, Алексу Аску, Амаль Эль-Мохтар, Кристен Хэнли, Имоджен Кэссиди, Кейт Ристау, Бриане Шрум и Крису Рэндольфу за пинки и поддержку!

Спасибо Тони Фатерлей, лучшему учителю английского языка, которого я когда-либо встречала, спасибо за то, что вы всегда бросали мне вызов, заставляли стремиться к лучшему и работать усерднее. Мне это было нужно. Спасибо Соне за представление моих интересов в Roswell, Мелани за вдохновение и Сэти за то, что так часто составляла мне компанию в путешествиях. Спасибо Цзюнь Бэй за то, что одолжила мне свое имя и моим друзьям в Macq: Мюррею, Монике, Меган, Серене, Джен, Видье, Джулии, Бэну, Анне, Монике, Сухейл и Мелани, – за вашу поддержку в том, чтобы я следовала за своими безумными мечтами. И спасибо Дэвиду, Джесс, Терезе, Кристен, Элисон и всем в Reedies, кто наполняет мои дни математикой, кодами и диковинками.

Стихотворение в ДНК странствующих голубей

Кэт обнаружила сонет, зашифрованный в ДНК странствующих голубей. А вы можете его расшифровать? Загляните на emilysuvada.com/extras/the-pigeon-poem, чтобы получить подсказку!

ACATGCACTGCGCATGATGTATATTGCATACAACGTGCGCTGCATG

TAACGCGTACTACATATAACGTGTACTGCGTACGATGTATATTGCAT

ATGATGTATATTGCGTATAACGCATGTTGCACATGACGCATGCTGCA

CGCGACGTGCGTTACATATAACGTACGTTGCACGCGACGCATGTTA

CATATAACGTGCACTGCGCATGATGTATATTGCACGTGACGTGTACT

GCACGCAACGTACATTACGCACGATGTATATTGTATATGATGTATATT

GCATACGACGTATACTGCATGCGACGTACACTACATATAACGTGCGC

TGCATGCAATGTATATTGCATACAACGTGCGCTGCACGCAACGTACA

CTACATATAACGTATACTGCACGCAACGTACATTACATATAACGCATG

CTGCACATGACGTGCGTTGCATGTGACGCACGCTACATATAACGTAC

GTTGCACGCGACGCATGTTACATATAACGTGCACTGCGCATGATGTA

TATTGCGTACGACGTGCGCTGCGTGTGACGTGCATTACACGCAATG

TATATTGTGTGTAACGTGTATTGCACATGACGCATGCTACATATAACG

TACATTGCACGCGACGCACACTGCATACAACGTGCATTGCATGTGAT

GTGCACTGCACATAACGTACACTGCACGTAACGTGTACTGCGCATAA

TGTATATTGCACATGACGCATGCTACATATAACGTATACTACATATAAC

GTATGCTGCACATAACGTATACTGCACATGACGTGCGTTACATATAAC

GCACATTGCACATAACGTATACTGCGTGTAATGTATATTGCATACAAC

GTGTACTGCACGCAACGTACATTGCGTACGATGTATATTGTACGTGAC

GCGTACTACATATAACGCACGCTGCACATGACGTGCATTGCACGTAA

TGTGCATTACATATAACGTACGTTGCACGCGACGCATGTTGCATACG

ACGTGTACTGCACGCAACGTACGCTACATATAACGTGCACTGCATGT

GATGTATATTGCGTGTGACGTGCGTTGCATGTAACGTACACTGCGTA

CAATGTATATTGCACATGACGCACATTGCGTACGATGTATATTGCATA

CGACGTGCGCTGCACGCAACGCACATTGCGTACAACGTGCGCTGCA

CGTAATGTGCGTTACATATAACATGTACTACATATAACGTGCATTGCAC

ATGACGCACGTTGCATGTGATGTATATTGCACATGACGTGCGTTACAT

ATAACGTACGTTGCACGTAACGTACACTGCGTACGACGTGTATTACAC

GTAATGTATATTGCACATGACGTGCGTTACATATAACGCATGCTGCGT

GTGACGTACGTTGCATGCAACGTACACTGCGTACAACGTGTACTGCA

CGCAACGTACGCTACATATAACGTATACTGCACGCAACGTACATTACA

TATAACGCACATTGCACGCGACGTGTACTGCACGTAATGTGCATTACA

TATAACATACATTGCGTACAACGTACACTGCATATGACGTGCACTGCAC

ATGACGTGCGTTGCATGCGATGTATATTGCACGCGACGTACGTTACATA

TAACGTGTATTGCACATGACGTACGCTGCACATAACGTACACTGCGTAC

AATGTATATTGCGTGTAACGTGTATTGCACATGACGTGCGTTGCATGCG

ACGCATGCTACACGTAATGTATATTGCGCATGACGTACACTGCATATGA

CGCATGTTGCACGCAACGTGTACTGCACGCAACGTACGCTACATATAAC

GCACATTGCACGCGATGTATATTGCATGCAACGTGCATTGCGCATGATG

CGTGCTACATATAACACACATTGCACGCGATGTATATTGCGTGCGACGC

ATGTTGCATGTGACGTGCGTTGCATACGACGTGTATTACATATAACGTG

CACTGCGCATGATGTATATTGCGTACGACGCATATTGCACATGACGCAT

GTTGCACATGACGCACATTACATATAACGTACGTTGCGTACAACGTGCG

CTGCACGTGATGTATATTGCGTGTAACGTGTATTGCACATGACGCATGC

TACATATAACGTGCACTGCACGCGACGCATGTTGCGTGTAACGTATACT

GCACGTAATGTATATTGCATACGACGTGCGCTGCACATGACGTGCATTA

CATATAACATATACTGCACGCAACGTACATTACATATAACGCATGCTGCA

CGCGACGTATACTGCGTACAATGTGCATTACATATAACGCACACTGCAC

GCAACGTACGTTGCATGTGACGCACATTGCGTGTAACGTACACTGCGTA

CAACGTACACTGCATGTAATGTGCATTACATATAACGTGTACTGCACGCA

ACGCACATTGCACGCGATGTATATTGCACGCGACGCATATTGCATGTGA

CGTGCGTTACATATAACGCATGCTGCACACGACGCGTACTACACGCAAT

GTATATTGTGTACGACGTGCGCTACATATAACATGTACTACATATAACGC

ACGCTGCACATGACGTGCATTGCACGTAATGTATATTGCGTACGACGCA

TATTGCACGTAACGTGTACTGCGTGTAATGTATATTGCGTGTAACGTGTA

TTGCACATGACGCATGCTACATATAACGTGTATTGCATGTGACGTGCATT

GCACATGACGCGTATTACATATAACGTATACTGCGTGTAATGTATATTGC

ACATGACGCACATTGCGTACGATGTATATTGCATACGACGTGCGCTGCG

TACAACGTACACTACGCACGATGTATATTGTATGTAACGTACACTGCGTA

CGACGCACATTGCGTACAACGTGCGCTGCGCATGATGTATATTGCGTGT

AACGTGTATTGCATGTGATGTATATTGCATGCGACGTACACTGCACGCAA

CGTACACTGCGTACGATGTATATTGCGTGTAACGTGTATTGCATATGACG

CACATTACATATAACGTACGTTGCACGCGACGCATGTTGCACGTGACGTA

CACTGCATGTAATGTATATTGCGTGTAACGTGTATTGCACATGACGCATGC

TACATATAACGTATACTGCACGCAACGTATGCTGCACATGACGTACACTG

CACGCAACGCACATTACATATAACGTATGCTGCATATGACGTACGCTGCA

TGTGATGTGCGTTACATATAACACATGTTGCATGTGACGTATGTTGCGTG

TGACGTGTACTGCACGTAACGTACATTACATATAACGCACATTGCACATA

ACGTGTACTGCGTACGATGTATATTGCATACAACGTGCGCTGCATGTAAC

GCGTACTACATATAACGTGTACTGCACGCAACGCACATTGCACGCGATGT

ATATTGCGTACGACGTGCGCTGCACGTGACGTACACTGCGTGTAACGTGT

ATTGCACATGACGTGCGTTGCATGCGATGTATATTGCACGTGACGTGCGC

TGCGTACAACGTACACTACATATAACACACATTGCACATAACGTATACTGC

ACGCAATGTATATTGCATGCAACGTGCATTGCATGTGACGCATGCTGCAC

ATAATGTATATTGCATATGACGTGCGTTGCATGTAATGTATATTGCATACAA

CGTGCATTGCACGCGACGTGCGCTGCATGTAATGTATATTGCATATGACG

TGCGTTGCATGTAATGTATATTGCACGTGACGTGTACTGCGTACGACGTAC

ACTGCGTACAACGCGTACTACATATAACGTATACTGCACGCAACGTACATT

ACATATAACGCATGTTGCATATGACGTACGCTGCATGTGATGTGCGTTACA

TATAACATATACTGCACGCAACGTACATTACATATAACGCGTACTGCATGTG

ACGCACATTACACGTAATGTATATTGCGTGTAACGTGTATTGCATGTGATGT

ATATTGCACGTAACGTATACTGCGTGCGACGCATGCTACATATAACGTGCG

CTGCATGCAATGTATATTGCGTATAACGTGTATTGCGCATGACGCATGCTG

CACATGACGTATGCTGCGTACGATGTATATTGCACGTGACGTATACTGCGC

ATGATGTATATTGCGTATAACGCATGTTGCACGCGACGCACGTTGCATGTG

ATGTATATTGCGTACAACGTGTACTGCATGCGACGTGTATTGCGTGTAATG

CGTGCTACATATAACATACATTGCATATGACGCATGTTGCACACGATGTATA

TTGCACGTGACGTATACTGCGTGTAACGCACATTGCATGTGACGCATGTTA

CATATAACGTATGCTGCATATGACGTGCGTTGCACGCAACGTGCGCTGCG

TGTAATGTATATTGCGTGTAACGCATGTTGCATATGACGTGCGTTGCGTAC

GACGTACGTTGCACGCGACGCATGTTGCACGTGATGTATATTGCACATGA

CGTGCGTTGCGTGTAACGTGCGCTACATATAACGTGCATTGCACATGACG

TACGCTGCACATAACGCACATTACACGCA

Примечания

1

Локус – в генетике участок хромосомы, занимаемый одним геном.

2

Странствующий голубь – вымерший вид семейства голубиных, который обитал в лиственных лесах Северной Америки. Птицы вели кочующий образ жизни, собираясь в огромные стаи по миллиону особей.

3

YaYa – обозначение набора хромосом, при котором потомку передаются те же гены, что и у родителя.

4

Штамм (от нем. Stamm, буквально – «ствол», «род») – чистая культура вирусов, бактерий, других микроорганизмов или культура клеток, изолированная в определенное время и в определенном месте.

5

Секвенсор (англ. sequencer) – устройство для определения последовательности участков ДНК.

6

ASCII (англ. American standard code for information interchange) – таблица кодировки, в которой печатным и непечатным символам сопоставлены числовые коды.

7

ДНК состоит из двух цепочек нуклеотидов, которые спирально закручены вокруг друг друга. Между собой они соединяются парами азотистых оснований аденином (А) с тимином (T) и гуанином (G) с, цитозином (С).

8

Нанит (иск. от «наноробот») – робот, размером сопоставимый с молекулой (менее 100 нм), обладающий функцией движения, обработки и передачи информации, исполнения программ.

9

Virtual Reality (англ.) – виртуальная реальность.

10

Сенсорная депривация – частичное или полное отключение одного или нескольких органов чувств в результате внешнего воздействия.

11

Секвенирование – определение последовательности аминокислот в молекуле ДНК и РНК.

12

Триггер – в медицине так называют провоцирующий фактор, запускающий неблагоприятные изменения в организме.

13

От лат. fictum nimbus – туманообразование. Возможно, из-за последствий болезни – возникновения зараженного облака после взрыва тела.

14

Метод Фибоначчи – метод нахождения минимума и максимума функции на основе принципа золотого сечения.

15

HEPA (англ. High Efficiency Particulate Air) – высокоэффективные воздушные фильтры, способные удержать 99,95% частиц в воздухе.

16

Гиповолемический шок – процесс, при котором у больного резко снижается объем крови от кровопотери, диареи или рвоты.

17

Recumbentibus (лат.) – отключить, отправить в нокаут.

18

FIPEL (аббр. от Field-induced polymer electroluminescent – электролюминесценция полимера, индуцируемая полем) – источник света, изготовленный из нескольких тончайших слоев пластика, которые начинают нагреваться и светиться под воздействием электричества.

19

Болезнь Крейцфельдта-Якоба – редкое неизлечимое заболевание головного и спинного мозга, сопровождающееся слабоумием, потерей зрения и другими симптомами.

20

Заратустра – жрец, пророк и основатель зороастризма, призывавший в своих учениях следовать добрым, благим намерениям и отринуть зло. Название проекта отсылает к философскому роману Фридриха Ницше «Так говорил Заратустра», где развернуто повествование о судьбе и учении бродячего философа, взявшего себе имя Заратустра. Одной из центральных идей романа является мысль о том, что человек – промежуточная ступень в превращении обезьяны в сверхчеловека.

21

Сплайсинг – процесс удаления определенных последовательностей белков с последующим склеиванием оставшихся частей.

22

Законы Менделя – принципы передачи наследственных признаков от родительских организмов к их потомкам, вытекающие из экспериментов Грегора Менделя. Эти принципы послужили основой для классической генетики и впоследствии были объяснены как следствие молекулярных механизмов наследственности.

23

Аквапоника (англ. aquaponics) – искусственная экосистема, сочетающая разведение водных животных и растений. Преимущество данной технологии – ее замкнутый цикл: рыбы обеспечивают растения питательными веществами, а растения очищают воду.

24

Магниторецепция – чувство, позволяющее организму ощущать магнитное поле и с помощью него определять направление движения, высоту или местоположение на местности.

25

Розеттский камень – плита, найденная в Египте неподалеку от городка Розетта, с выбитыми на ней тремя идентичными текстами на разных языках, которые поспособствовали расшифровке древнеегипетских иероглифов.

26

Клетка Фарадея – устройство для экранирования аппаратуры от внешних электромагнитных полей. Обычно представляет собой клетку, выполненную из хорошо токопроводящего материала.

27

Бета-адреноблокаторы – группа фармакологических препаратов, при введении которых в организм наблюдается снижение частоты сердечных сокращений и артериального давления, отчего уменьшается потребление кислорода сердцем.

28

Стробоскоп (от греч. strobos – кружение, беспорядочное движение и skopeo – смотрю) – прибор, позволяющий быстро воспроизводить повторяющиеся яркие световые импульсы. Он используется в фотографии для получения большого количества фотоснимков движущегося объекта.

29

Пермутация ДНК – изменение последовательности генов или их циклическая перестановка.

30

Генетический полиморфизм – наличие у биологического вида различных генов, которые могут доминировать не менее чем в одном проценте скрещиваний, чем и обуславливается генетическое разнообразие.

31

ОСА2 – белок, кодируемый геном ОСА2, который расположен в 15-й хромосоме и отвечает за кожно-глазной альбинизм.

32

Геодезический купол – сферическое сооружение в виде треугольной сетки из множества граней.

33

Репликация ДНК – процесс удвоения ДНК в живых клетках, во время которого следующему поколению передается точная копия генетической информации родителя.

34

Логическая бомба – программа, запускаемая при определенных условиях, для несанкционированного доступа к информации, искажения или уничтожения данных и т. д.

Content

Эмили Сувада
Эта смертельная спираль

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Благодарности

Стихотворение в ДНК странствующих голубей

Примечания