Властители земли

Предисловие

От прозы Радослава Михайлова впечатление такое, будто это не рассказы о жизни, а сама жизнь, непринужденно выплеснувшаяся на книжные страницы. Причем не жизнь вообще, в мимолетных и случайных проявлениях, а самая свежая современность в наиболее характерных своих, подчас драматических — Р. Михайлов автор, что называется, остропроблемный — проявлениях. Чтобы заставить говорить события и факты художественно убедительным языком, писателю кроме таланта необходим внушительный багаж собственных впечатлений и опыта. За плечами болгарского прозаика нелегкий жизненный путь. Родился он в 1928 году, вырос в Михайловградском округе, известном революционными традициями, активным развитием коммунистического движения в 20-е годы нашего века, партизанской деятельностью во время второй мировой войны. Рано оставшись без отца, Р. Михайлов уже в детские годы работает на золотодобывающем руднике, затем — партийным работником, журналистом. Носитель непосредственного, реального опыта жизни, он всегда был активным ее участником, а не сторонним, пусть даже и проницательным, наблюдателем. Отсюда — прекрасное владение материалом сложной действительности, которое легко обнаружить, открыв любую из его книг, а их у него более двадцати — рассказы, повести, романы.

Герои Р. Михайлова — люди обыкновенные, преимущественно «негромких» профессий, но наделенные высоким гражданским и этическим сознанием. Проблема положительного героя — проблема острая для всех литератур. Ей писатель посвятил даже особую статью «Жажда истины». Строгий реалист, враждебный внешним эффектам, ярый противник «подлакированных» образов, полагающий, что «современный герой не готовится по вневременной модели или по рецепту, а рождается сегодня, в сегодняшних сложных обстоятельствах», Р. Михайлов пристально вглядывается в обычного человека, стараясь определить, «из какого материала должен быть сделан герой, чтобы его не поела ржа» жизненных неудач, неизбежных на беспокойном пути борьбы со всяческим злом. Вглядимся и мы попристальнее в его любимых героев: это люди со стержнем, с идеалом, нравственно активные, способные принимать самостоятельные решения в трудных, нешаблонных ситуациях. Все эти качества проявляются прежде всего в их отношении к работе. Труд для героев Р. Михайлова не система хорошо усвоенных навыков, а призвание, любимое дело, связанное со всем миром чувств, определяющее их внутренний облик. Передовой рабочий Маринчо — чуткая совесть бригады, ее «полюс добра», по-детски чист и бескорыстен Димитр Первый, у добродушного Киро не только золотые руки, но и золотое сердце, а бай Ташо на протяжении всей своей долгой и тернистой ревизорской жизни неукоснительно следовал высокому правилу: служить делу, а не лицам. Профессиональная этика и нравственный принцип нерасторжимо слиты в их поведении.

Причем герои Р. Михайлова не только труженики, но и артисты в работе. Это и строитель-отделочник Димитр Первый, прозванный так за свое высочайшее мастерство; и скромный, безотказный искусник Киро, ловкость и умелость которого незаменимы в авральных ситуациях; даже в пожилом ревизоре бай Ташо — а казалось бы, что может быть прозаичней ревизорской профессии — бьется творческая жилка. Писатель подает своих героев просто, без приукрашивания, скорее в духе народной традиции любовного отношения к мастерам-умельцам, и это неожиданно бросает на них своеобразный — может быть, непроизвольный и не лишенный юмора — романтический отсвет.

Однако ценные эти человеческие качества занимают писателя не сами по себе, не «портретно», если можно так выразиться. Сам он выражается еще определеннее — «иконописные образы меня не занимают, живых икон не существует». Р. Михайлов, которого «прежде всего интересует взаимосвязь между героем и современным социальным климатом», подвергает «опорные» свойства своих персонажей суровой жизненной проверке. Герои его, разумеется, не монументы, а обычные живые люди, способные ошибаться, подверженные колебаниям и сомнениям: чистейший Димитр Первый, например, стиснутый обстоятельствами, решает вдруг — решение это практически не выполнимо, ибо противоречит всей его человеческой сущности — стать «как все», и бай Ташо, по справедливости гордый своей беспристрастностью, в какой-то момент чувствует личную обиду и злость к человеку, бумаги которого проверяет. Бывает, что герои Р. Михайлова и вообще такой «проверки» не выдерживают — только что расставшийся со студенческой скамьей Гошо из рассказа «Взятка» при первом же самостоятельном столкновении с жизнью терпит — из-за нравственной недозрелости, из-за пассивной покорности обстоятельствам — поражение. Однако писатель, любой человеческий поступок выводящий из сложного взаимодействия общественных и личностных координат, винит в этом поражении не только вчерашнего студента, но и тот нездоровый моральный климат, в котором оказался юноша. И если нравственные муки героя представляются вполне заслуженной карой за отступничество от того лучшего, что было в нем самом, что воспитывал в нем любимый профессор (слишком быстро поверил он, что старый «идеалист» «витает в облаках»), то «сюжетный» его крах вызывает острую жалость: бездушный «сановник», развращающе действующий на молодежь не только своими пошлыми сентенциями, но и всей манерой поведения, куражливо демонстрирует показную эффектно-декоративную справедливость за счет унижения беззащитного перед ним, им же самим сбитого с толку мальчишки. Трудно найти более выразительный художественный ход для разоблачения опаснейшей способности мимикрировать, отличающей обывательское сознание.

Придающий огромное значение социальному климату, писатель умеет создавать вокруг своих героев тончайшую социальную атмосферу. Достаточно вспомнить рассказ «На блеск золота», где наряду с героями-рабочими в качестве, пожалуй, главного действующего лица выступает именно она, атмосфера — человечности, солидарности, личной и профессиональной порядочности. И не случайно с такой насмешливой снисходительностью относятся рабочие к высокоидейным речам «парнишки» — для них понятия «рабочая солидарность», «идейная убежденность» давно перестали быть словами, превратились в чувство, не нуждающееся в определениях. Тому, как трудно создается такая атмосфера, посвящен другой рассказ сборника — «За чертой стандарта», тоже о рабочей бригаде — ведь рабочая тема одна из основных в творчестве писателя. Преодолевая внешние трудности и личные слабости, герои писателя, обычные люди — рабочие, служащие, крестьяне — улучшают социальный климат, определяют ход жизни, активно выступая против всего, что подрывает ее устои: против социальной безответственности и стяжательских устремлений, против приспособленчества и карьеризма. Ибо главное в них — кровная заинтересованность общим делом, чувство справедливости, жажда истины. Даже у дедушки Митры, охраняющего нехитрое свое фазанье хозяйство, государственный подход к делу. Впрочем, у дедушки-то Митры, может быть, прежде всего. Собственными руками, рискуя жизнью, он распахивал под новь родную землю, обильно политую кровью его друзей. В этом образе, несмотря на всю его живописную конкретность, есть нечто обобщающее: это своего рода «мостик», перекинутый из «начального, чистого и вдохновенного этапа революции» в наши дни свидетельство того, как тесно связаны в произведениях писателя история и современность. Тема революционной борьбы постоянна в творчестве писателя, ей посвящен и последний, вышедший в 1981 году сборник рассказов Р. Михайлова «Такая любовь», пронизанный мыслью о глубокой историко-социальной естественности сделанного народом выбора. Каждый рассказ сборника, повествующего о приобщении к революции простого человека из народа, вносит свою «долю» в общий сюжет. Писателя интересует поворот в сознании героев: как стихийная, веками копившаяся ненависть к миру порабощения становится зрелой убежденностью в необходимости социального переустройства. Поворот этот внутренний: простой крестьянский парень из рассказа «Груши со старого дерева», оказавшийся в трагической ситуации выбора, способен в этот момент тревожиться о своих волах или наивно размышлять об ухватках «больших начальников», но предать дело революции, на коленях отказаться от только что обретенной большой правды его не заставить никакими силами. Исполненные драматизма истории рассказываются просто и сурово, сквозь реальную, «бытовую» подлинность каждого случая проступает эпическая героика огненных революционных лет. Столь же эпически просто излагает свою героическую быль и дедушка Митра, который и в нынешней своей скромной жизни — «в малом», как говорится, — продолжает следовать высоким революционным принципам. И получается это у него очень естественно, поскольку он не ощущает разрыва между собственными устремлениями и нравственными нормами общества, за которое боролся и в котором живет. Не ощущают такого разрыва и другие герои писателя, ратующие за справедливость: непримиримость героев ко всяческой неправде — это борьба за чистоту социалистической морали, и ведется она не только из личной порядочности, но — и прежде всего — с ясно осознаваемых социальных позиций. Пересечение прошлого и настоящего в творчестве Р. Михайлова постоянно и органично, настоящее поверяется прошлым, собственно, даже не прошлым, а героическим началом продолжающихся социалистических преобразований, напоминающим о том, что в сутолоке нынешних бескровных будней не должно теряться чувство главного, высокий смысл жизни.

Р. Михайлов — мастер социально-психологической новеллы. За внешней непритязательностью его прозы кроется трудно уловимое своеобразие. Когда пытаешься определить его, невольно вспоминаются слова Л. Толстого о писательской самобытности: «индивидуальность — это искренность». Искренность делает правдоподобие правдой. «Поэзия нелганья», в высшей степени свойственная творческому почерку талантливого болгарского прозаика, придает его произведениям глубокую жизненность и актуальность.

Н. Смирнова

Властители земли

Киро и бай Евстати тесали камень для облицовки, когда прорвало плотину. Было раннее утро: в тени покрытые росою камни казались тусклыми, пепельно-серыми, а на дне долины трава поблескивала влажной зеленью среди окрестных холмов с их выжженными солнцем красноватыми склонами. Услыхав шум воды, оба отложили молоты: кому, как не им, знать, что это за шум. Вода пробивалась сбоку от пропускной трубы, примерно в половине метра от нее; прозрачная, с сильным застойным духом, она сливалась в один поток, скатывалась на дно долины и, образовав ручей, уже начала приминать траву. Киро и бай Евстати взобрались на плотину и увидели обвалы, их было два, совсем свежие, да такие здоровые, что туда свободно могла вместиться целая машина, с кромок еще отваливалась сухая земля.

— Киро! — крикнул бай Евстати. — Давай за Сретенко, а я тут.

Он не договорил, что он тут будет делать один на один с огромной плотиной и привольно разлившимся за ней водохранилищем. А Киро и не спросил, бросился в пеструю тень под раскидистой грушей и, как был, до пояса голый, вскочил на велосипед; не опускаясь на седло, забрал наискосок по холму, поросшему редкими дубами; палящие лучи солнца били прямо в плечи.

Через полчаса явился Сретенко. В рубашке с короткими рукавами, весь растревоженный, выскочил из джипа и, пока машина разворачивалась, оглядел новоиспеченный ручей, даже воду понюхал — ее тяжелый затхловатый запах разносился далеко вокруг, затем проворно стал подниматься вверх по откосу, из-под сандалий сыпались камушки, еще не закрепленные облицовкой. В это время вернулся Киро, запыхавшийся, с блестящими от пота плечами; он, бай Евстати да шофер полезли за Сретенко вверх на плотину, хотя помочь ничем не могли.

— Нет, вы только посмотрите! — изумился Сретенко. — В двух местах обрушилось!

Киро и бай Евстати и сами видели, что в двух, какие уж тут сомнения. Бай Евстати хотел было что-то сказать, да не успел, потому как Сретенко, руки в боки, запричитал, очень уж он был расстроен, прямо не в себе, пот со лба так и лил.

— Я-то чем виноват, я-то что в этом понимаю, а? — вопрошал он, крутя головой во все стороны. — С инженера, вот с кого спрашивать надо. Киро, давай-ка живо к телефону, пускай он собственными глазами убедится, давай! Не будем время терять, пускай убедится собственными глазами!

Киро молча кинулся вниз, к велосипеду, но Сретенко закричал вдогонку:

— На джипе езжай, на джипе, тут дело спешное!

Через минуту джип летел по выщербленному, ощетинившемуся дубами лугу, вдоль неглубокой долины, по дну которой теперь уже уверенно бежал новый, величиной с мельничную протоку, ручей. Сретенко широкими шагами мерил плотину от одного края до другого и вовсю клял инженера. Бай Евстати слушал его, свесивши руки, глядел на убегающее к западу водохранилище и время от времени утирал пот со лба: знойное летнее солнце жарило все пуще. Над голыми берегами стайками носились птицы, садились у самой воды и, напившись, с криками отлетали; от ровной блестящей поверхности поднималось легкое марево — глядеть бы да любоваться, если бы не тревога в душе. «К ответу за это следует притянуть! — кипятился Сретенко. — Где это видано, чтобы этакую плотину прорвало!» Его сиплый голос скользил над спокойной водной гладью и словно поглощался ею.

Бай Евстати молча кивал. Что могли поделать с этим ручьем они с Киро, или Сретенко, или даже сам инженер? Хлещет из громадины плотины, словно радуется, что вырвался из тьмы на волю, и растранжирит понапрасну воду, которую собирали всю весну. Наконец Сретенко притомился кричать, уселся возле ручья, частыми тревожными вздохами вбирая в себя идущий от него застойный дух. Наконец из-за бугра вывернулся джип и, вздымая пыль, стал под грушей.

— Ну что, нашел? — поднялся Сретенко.

— Нашел, — ответил Киро. — Сейчас, говорит, приеду. Чуть было не упустил, а все же нашел. Сейчас, говорит, выезжаю, а вы там приготовьте инструменты.

— Какие еще инструменты?

— Какие, не сказал. Кирки, должно, да лопаты, какие еще? Есть у нас и кирки, и лопаты, вон там сложены, под грушей.

Сретенко снова уселся, стиснув зубы, шофер лениво примостился возле него, покусывая сухую травинку, и Киро тоже сел, только бай Евстати стоял и глядел вдаль. Между холмами на западе раздалось мерное позвякивание колокольчика, но стада не видно. В низком боярышнике, обступившем мысок зеленой травы, верещат сороки. А так тишина кругом и жара; зной, сгущаясь в тяжелые, бесформенные клубы, подкатывает отовсюду к этой попирающей все законы журчащей воде. Сретенко вдруг поднялся, подставил голову под струю и, не вытираясь, уселся на прежнее место; вода стекала по загорелой шее.

— Воняет, — возвестил он. — Сероводородом воняет, значит, с самого дна! — И, помолчавши, угрожающе рыкнул: — Притянуть бы за это к ответу!

Бай Евстати кивнул. Послышался шум мотора, все головы повернулись в ту сторону: не инженерова ли машина? Нет, синий «москвич» остановился невдалеке от плотины, из него выскочили легко, по-пляжному, одетые мужчина и женщина. Не глядя ни на ручей, ни на людей, молчаливо рассевшихся возле него, они, медленно переступая босыми ногами по колючей траве, скрылись за возвышением, и вскоре оттуда послышались плеск воды и смех.

— Чтобы такое водохранилище да протекло! — выкрикнул Сретенко. — Новенькое водохранилище протекает, на что это похоже, я вас спрашиваю?

Никто ему не ответил, на что это похоже, да он и не ждал ответа. Замолчал, свесивши руки между коленями, насупленный и сердитый. Бай Евстати постоял-постоял и вдруг, заскользив вниз на своих резиновых подошвах, уселся на обычное место и принялся готовить камень для облицовки. Никто ему ничего не сказал. Киро кинул пару вопрошающих взглядов на Сретенко и последовал за бай Евстати, поблескивая на солнце голой спиной. У этих двоих свое дело, вот они и пошли его доканчивать; удары молотов вновь огласили долину, мерные, спокойные звуки наполнили зной; уже две недели они оглашают окрестности, с ними свыклась не только тишина холмистого поля, но и вода в озере, и соседние деревья; птицы и те к ним привыкли. Красиво они звучали и мирно, не только потому, что никому не мешали, но и потому, что венчали дело рук человеческих — водохранилище, ставшее уже частью природы со своей плотиной-горой и с ясным чистым озером, благодатно раскинувшимся среди высохших голых холмов. «Расстучались, — с досадой подумал Сретенко и выпрямился, — водохранилище того гляди истечет до капли, а они расстучались, приспичило им с этой облицовкой!» Он было собрался на них прикрикнуть, но на бугристый луг вынырнула долгожданная бежевая инженерова «шкода», возникла вдруг в знойном мареве, как мираж в пустыне. Сретенко облегченно вздохнул, будто с плеч его гора свалилась. «Шкода» остановилась там, где постоянно останавливалась все два года, пока шло строительство: под дикой большой грушей. Оставив дверцы открытыми, инженер направился к ним, щуря от солнца глаза. Сретенко переступил через шиберную трубу, расставив костистые голые руки.

— Илиев, оплошка-то какая вышла! Ты погляди, протекла плотина-то!

Бай Евстати и Киро, отложив инструменты, пошли за инженером, а он, не отвечая, приблизился к ручью, брови нахмуренные, только глаза живо поблескивают в щелочках между ресницами. Опустил в воду руку и понюхал ее, потом по откосу взобрался на плотину, остальные потянулись за ним. Оглядел пробоины, водную ширь, даже тех двоих, что плескались у берега, и наконец изрек:

— Так я и предполагал, Сретенко.

— Чего это ты, интересно, предполагал?

— Шесть письменных распоряжений я тебе выдал, а устных не счесть, и все об одном — не спеши с утрамбовкой, потому что земля отлежаться должна. А тебе все было к спеху…

— Как же не к спеху, Илиев, мне ведь вода нужна, — криво усмехался Сретенко, норовя заглянуть в прищуренные инженеровы глаза, но тот на его заглядыванья не реагировал.

— Вот и залейся теперь, коли нужна! — с тихой злостью, не повышая тона, отрезал он. — Водохранилище строить — это тебе не картошку сажать! Тут технологические нормы, и их соблюдать положено. Ты что, хочешь, чтоб я сел в машину да милицию сюда привез, пусть они тебя под следствие возьмут за хозяйственное преступление. Подумать только, шесть письменных распоряжений! А ругани сколько было, язык у меня стерся с тобой ругаться!

— Это меня, значит, под следствие, а? — Сретенко аж подскочил. — Меня, значит, да? Нет, дорогой товарищ, это тебя под следствие надо упечь, ты ведь у нас специалист…

Они принялись ругаться. Их голоса, заменившие мерный перестук молотов, явственно разносились по долине; с любого из окрестных холмов человек мог слышать их отчетливо, будто в театре, где плотина была сценой, а холмы — огромным, расположенным амфитеатром залом. Но ссорящимся было не до театров. Да и перепалку их слышала только купающаяся парочка, не проявившая к ней особенного внимания. Слушали ее и бай Евстати, и Киро, а когда наслушались, бай Евстати прокашлялся и сказал:

— Хватит, ребята, что было, то было! Теперь говорите, что делать, время-то уходит!

Ссора прекратилась, как по команде.

— Прежде всего надо проверить пропускную башню, — сказал Илиев своим обычным, спокойным тоном. — Потом прощупать шиберную трубу, может, треснула где. Если не треснула, начнем инжектирование каверн: в плотине могли образоваться каверны.

Это была уже целая программа действий. У Сретенко сразу поднялось настроение.

— Киро! — закричал он. — Ну-ка нырни, проверь, нет ли какого повреждения в башне, с нее, я думаю, и начнем.

Илиев объяснил, что и как следует проверять, все столпились у кромки озера с той стороны, где оно было глубже всего, и Киро, как был, в закатанных брюках и до пояса голый, ласточкой нырнул прямо с плотины. Оказывается, он не только камни умел обтесывать, искусник Киро, но и плавал изрядно: в армии научился, задолго до того, как построили водохранилище, в котором и малые дети могли теперь учиться плавать. Он много еще всяких вещей знал, этот парень, необходимых человеку, который постоянно общается с природой и этим общением жив. Киро подплыл к башне, набрал воздуху и нырнул головой вниз; с берега все наблюдали, как он вспарывает воду, точно большая рыба. Потом появился над водой, еще раз набрал воздуху и снова нырнул. Тем временем по приказу инженера шофер на джипе поехал за цементом. Еще не заглох шум удаляющейся машины, а из воды уже вылез посиневший Киро (вода на глубине, как лед!) и, еле переведя дух, объявил, что башня в полной исправности. «Тогда проверим шиберную трубу, — сказал инженер, — нужно в нее влезть и прощупать с одного конца до другого. Довольно неприятное дело, — добавил он, поколебавшись, — но другого ничего не придумаешь. Если труба где-нибудь треснула, то вода именно через трещину уходит».

— Киро, ну-ка лезь прощупай эту трубу! — встрепенулся Сретенко. — Илиев дело говорит, может, и вправду треснула.

Все отправились на противоположную сторону плотины, к отвору шиберной трубы, инженер велел Киро натянуть на себя какую-нибудь одежку, чтобы не пораниться там, внутри; открыли шиберный кран, Киро глубоко вдохнул и полез в трубу, с мокрыми волосами, в мокрых брюках, в рубашке с закатанными до локтей рукавами. Труба была в диаметре семьдесят сантиметров, ее черная утроба точно заглотнула Киро. Она уходила внутрь, в самое основание плотины, тянулась под тысячью тонн глины, камней и щебенки — мокрая, ржавая, затхлая, лишенная дневного теплого света. К тому же она была бесконечно длинной (ведь одолевать ее приходилось помаленьку, сантиметр за сантиметром!) и невообразимо тесной (в ней нельзя было ни сесть, ни согнуть ни руку, ни ногу). И убежать из нее не убежишь, коли испугаешься, хотя чему там было пугаться, в этой металлической узкой трубе. Сретенко с инженером снова пустились уличать друг друга, кто в чем виноват, и только потому не орали в полную силу, что вполслуха караулили, когда же вылезет Киро; оба они понимали, какие беды их ждут, если труба действительно треснула. Прошло десять минут, еще десять, полчаса и еще полчаса. На возвышении появилась новая легковушка с любителями купания. Вернулся джип с пятью мешками цемента. Бай Евстати с шофером сгрузили их, умылись у ручья, высушили руки на солнце. Вдали, на западном берегу озера, приземлилась стая диких голубей, птицы попили и улетели. Сретенко зашагал вдоль трубы, размахивая руками, инженер, прислушиваясь к безмолвной трубе, рассеянно давал указания, что приготовить для заделки пробоин, если окажется, что с трубой все в порядке. Солнце поднималось все выше на ослепительно светлом небе, вода все так же, не убывая, журчала, за холмом на юге глухо звякнул колокольчик. Инженер вытер со лба пот тыльной стороной ладони и принялся несвязно рассказывать, какие аварии с плотинами запомнил он из своей практики; да-а, сказал он, прощупывать трубу — самое трудное. Многие проползут метр-два и возвращаются, очень уж там внутри погано, словно ты в ад по этой самой трубе лезешь, теснотища, темь непроглядная, а ты один-одинешенек. Кажется, вся земля на тебя навалилась, а из темени того и гляди выползет жуть, какой еще в детстве пугался: у кого нервы слабые, от одного этого может получиться разрыв сердца. Я вот и сам, признался инженер, попытался было однажды, да вернулся со второго метра, сердце не выдержало… Он прервал сам себя криком, остальные тоже закричали, сгрудившись у отвора трубы: Киро выползал обратно, ногами вперед, потный, задыхающийся, облепленный тиной и липкой ржавью, одни глаза только и остались у него чистыми, и он помаргивал ими устало и добродушно.

Выкинулся он, точно пробка из бутылки, выдохнул: «Труба в порядке» — и грохнулся в обморок… Спору нет, куда как эффектно было бы приставить к нашей истории такой именно конец. Ведь этот самый Киро чего только не спроворил: и в село-то на велосипеде съездил за Сретенко, и инженера-то разыскал, потом кому-то надо было нырять в ледяную глубь башню проверить, а кому же туда и нырять, как не Киро. И наконец, отправили его в это долгое и тяжкое путешествие по узкой, темной, ржавой и холодной, точно гроб, трубе. Никакого бы дива не было, начни у него силенки иссякать.

Однако силенки его пока еще иссякать не собирались. В обморок он не грохнулся, ни стону, ни жалобы не испустил, ему даже полить никто не догадался — смыть с него ржавую грязь. Вылез он как ни в чем не бывало, одержавши и эту победу, и с усмешкой сказал:

— Целая труба, от конца до конца, ничего ей не сделалось.

Пока инженер соображал, как действовать в прояснившейся обстановке, Киро сбросил грязную рубашку и, снова оголившись по пояс, вымылся под струями ручья. Все ждали, поглядывая на инженера, и, как только Киро с мытьем своим покончил, Сретенко распорядился:

— Киро, берите-ка с бай Евстати кирки и начинайте шахту долбить вверху, где плотину прорвало. А я в село подскочу на джипе, мобилизую еще людей. Давайте.

Киро взял кирку отработанным жестом — царям впору так за свои жезлы держаться, — вскинул ее на голое плечо и медленно тронулся вверх по круче; солнечные лучи заиграли на мокрой, блестящей коже, от всей его фигуры пошло паркое сияние. За ним проворно вышагивал инженер, чтобы показать, где копать.

Перевод Н. Смирновой.

На блеск золота

— Ну что, пошли? — Вы идите. — А ты? — А я побуду еще… погляжу, как оно тут. — Какой смысл, ты что, больше врачей понимаешь? — пожал плечами Маринчо. — Ничего, отлежится, полегчает. — Знаю, а все ж таки подождать не мешает. — Такой жилистый мужик, и на тебе — язва.

И вправду, никому это и в голову не могло прийти, хотя был он худой, со впалым животом, а глаза злые. Это мы уже после узнали: многие нервные язвой страдают, она прямо лепится к ним — от нервов и происходит болезнь. Про него мы кое-что знали: и хорошее, а больше плохое, а вот про язву…

— Одежду его забери.

Маринчо свернул узлом сваленную у дверей одежду и сунул под мышку. Он у нас вроде завхоза, широкой души человек, всегда веселый и готовый помочь, полная противоположность бай Цанко, которого в больницу забрали.

— Руда где, у тебя?

— У меня. Пусть пока не распространяются.

— Само собой.

— Я тут недолго. Минут десять подожду все же, спрошу у доктора, как и что, и приду. Вы там присмотрите за парнишкой.

— Сам грамотный, небось лейкопластырем все залепил.

Парнишка и бай Цанко прибыли к нам шесть месяцев назад, в один день. Бай Цанко был старше нас всех лет на двадцать, а парнишка намного моложе, восемнадцать ему стукнуло, не больше, его и по имени-то не все величали, хоть было у него, конечно, и имя. Заявился он к нам и, вместо того чтобы руку протянуть для знакомства, подает удостоверение, в котором означено, что он-де от окружного комитета комсомола сюда послан. Я с первого взгляда понял, что паренек обидчивый и с гонором, чуть ли не обо всем на свете имеет готовое мнение и любит других поучать, а чтоб его поучали — ни в коем разе. Я тогда, помнится, взял да и пошутил с ним, повернулся к нему спиной и говорю Маринчо: «Ишь какой — будет тут перед нами бумажками козырять! А ну дайте-ка ему кирку, поглядим, как он за нее ухватится!» Мальчишка покраснел: «Нечего тут надо мной шутки строить, товарищи. Эта бумажка для меня путевка в жизнь». — «Путевка, говоришь, в жизнь?» — «Она самая, путевка в жизнь. Вы вот надо мной насмехаетесь, а я в вас все равно верю, потому как вы рабочий класс».

Он вообще был ужас какой болтливый, не знал никакого удержу. Но мы вскорости слабость эту ему простили, парень он был добрый, и треп его стал нам казаться чуть ли не птичьим щебетом. Бай Цанко приехал после него всего часом позже, представился нам: из мастеров, из каких, не сказал точно, отец пятерых детей. Чем-то там похвалился, на что-то пожаловался, а сам все щупал нас одного за другим недоверчивым взглядом. С самого первого дня начал он над парнишкой измываться. И задали же нам эти новички, каждый на свой манер, мороки! Парнишка то и дело «борьбу» какую-нибудь новую затевал — то за звание, то за почин, про который в газете вычитал. Уговаривал, чтоб мы всю зарплату складывали в общую кучу и каждый чтоб «сознательно» брал, сколько ему потребуется. Со стенгазетой нам не давал покою, собственноручно написал длиннющий лозунг о пользе гигиены и вывесил его в общежитии. Отец семейства высмеивал его часто и зло; они принимались ругаться, а нас это вначале даже тешило. Потом мы стали за мальчишку вступаться, он ведь корысти никакой не имел, одна только за ним слабость водилась — любил громкие речи произносить. А бай Цанко все больше нам открывался как скареда и хитрец, мужик злопамятный и зловредный, ничему у него уважения не было и никому. Только вечерами он подобрее делался, когда фотографии детишек своих из бумажника вынимал, разглядывал по очереди разноформатные снимки, что-то рассказывал, не интересуясь, слушает его кто или нет.

Я принес в коридор стул из приемной, приставил к радиатору и уселся. Доктор с больным занимался через две двери, и тут ничего не было слышно. Поглядел в окошко: валил снег, труба теплоцентрали выплевывала черный дым, который пытался противиться армии снежинок, но, так и не поднявшись, распластывался над крышей обогатительной фабрики, едва слышно гудевшей. Какие-то люди осторожно ступали по свежему снегу, направляясь к ремонтной мастерской. Из котловины выползал по рельсам состав вагонеток, груженных медно-золотистой рудой. Отсюда не было видно ни отверстия, из которого он выполз, ни места, где сцепились бай Цанко и парнишка и на снег хлынула ярко-красная кровь…

Дверь позади меня отворилась, вышла сестра. Я вскочил.

— Ну что там?

Она пожала плечами. На молодом личике растерянность, ей, видать, в первый раз встретился такой тяжелый случай.

— Введем ему сыворотку. Он все успокоиться не может, а в его состоянии никак нельзя волноваться.

— Приступ опасный?

— Думаю, что нет, — сказала она и пошла, но, отойдя на несколько шагов, вернулась и добавила: — Неплохо бы жену его сюда пригласить.

Я стоял, вопросительно на нее уставившись.

— Нет, нет, доктор ничего такого не говорил, просто я сама так подумала. Хорошо, если она при нем будет.

Ах да, сестричка наша всего месяц назад вышла замуж. Все мы видели, как она прогуливалась со своим лаборантом по окрестным холмам, лишь только у них минутка свободная выдавалась. Ей и в голову не могло прийти, что между мужем и женой бывает не только голубиное воркование… Бай Цанко на свою жену не жаловался, только говорил, что трудно ей и работать на швейной фабрике, и ходить за пятью детишками, тем более что она болезненная да худая, а он денег приносит мало, так и живут в вечных нехватках. Очень часто плакался он на свои семейные тяготы, буравя нас злющими глазками, и мы свыклись с мыслью, что и вправду он из нужды не вылезает. Над ним иногда подшучивали, дескать, вот привалит тебе счастье сыскать в забое золотой самородок, тогда разбогатеешь. Мы-то, кто постарше, хорошо знали, что залежи тут небогатые, самородного золота не водится, а желтые зернышки, приманчиво посверкивающие в руде, — медь. Никто и помыслить не мог, как дорого обойдутся этому человеку наши шуточки…

Час назад, когда мы выходили из галереи, парнишка вдруг кинулся на бай Цанко: «Обыщите его!» Бай Цанко кричал, рвался из его рук и, пока мы подбежали, исцарапал мальчишку до крови своими костлявыми пальцами. Мы схватили нашего многодетного за руки, а он в лице посерел, съежился и неожиданно выплюнул на снег сгусток крови. Что случилось, здесь уже поняли: стали раздевать, и выпали из спецовки два куска золотистой руды. Они еще не окислились и желтели таинственным заманчивым блеском.

Я выскочил из медпункта, побежал в канцелярию и попросил телефонистку побыстрее соединиться с городом: передать Павлине Цанковой со швейной фабрики — пусть приедет. Только не говорить ей, в чем дело, чтоб не волновалась. У женщины пятеро ребят, да и сама здоровьем мается.

— Хорошо, — сказала телефонистка и тут же начала звонить.

А я вернулся опять в медпункт. Хоть и был я уверен, что страшного ничего не случится, а все же хорошо сестричка придумала: в такой момент нужны близкие люди. Ведь даже умирая, мы хотим, чтобы нас окружали родные, будто могут они нашу смерть сделать легче. Только животные покидают жизнь в одиночку…

Я возле радиатора пригрелся, и ватник у меня совсем просох. Потом стал шагать по коридору взад и вперед, поглядывая на часы, а мыслью снова и снова возвращался к бай Цанко. Хотя содержание золота в нашей руде очень незначительно, выносить ее запрещено, и бай Цанко предупредили об этом в первый же день. Знал он, что за вынос руды наказывают увольнением, потому, видать, и бросился с таким остервенением на парнишку, когда тот хотел его обыскать. Про все, конечно, он знал… Может, и заявился-то сюда только затем, чтобы поживиться куском-другим самородного золота да и дать тягу.

Дверь хлопнула, вышел молодой доктор:

— Хорошо, что вы здесь, ему необходимо немедленное переливание крови!

— Опять кровь пошла?

— Да она, в сущности, и не останавливалась. Соберите сюда кого сможете, только быстрее. У нас есть банка консервированной крови, но группа не его. Его и перевозить в таком состоянии нельзя. Медлить нельзя, кровь нужна срочно!

Вот задача! На руднике чего только нет! Медно-золотистая руда и медно-золотистый концентрат, их отвозят куда-то под охраной, не знаю куда. В киоске есть марки и почтовая бумага, в палатке продаются консервы и вино, хозяйственные товары и моторы. В общежитии — лозунги, потертые одеяла, гитары. Все найти можно. Я в бригадирах уже три года, пережил несколько легких аварий и видел многое, но кровь до сих пор не приходилось доставать.

— Может, моя сгодится? — спросил я доктора.

— Пошли.

Шел за ним следом во внутренние помещения и все думал, что вот сейчас отдам я свою кровь бай Цанко. Он меня не любит, он никого не любит, этот изможденный и злой мастеровой, он даже не выпивал с нами. Я тоже его не люблю и, когда парнишка бросился его обшаривать, даже обрадовался: вот и повод нашелся избавиться от этого человека! Бог с ними, с пятерыми его детьми и больной женой. В конце концов, он не малолеток и должен сам о детях заботиться, а не играть на чужой жалости. Полез воровать, польстился, думал небось — чистое золото! Потом хлынула горлом кровь, и теперь все перепуталось.

— Раздевайтесь, — сказал доктор.

Раздеваюсь до пояса, гляжу — над одной из коек сестричка склонилась, на табуретке тазик с окровавленной ватой, а на койке бай Цанко, руки на одеяле, белые, как простыня, и страшно худые; глаза закрыты, лицо как у покойника, и дыхания не слышно. Нет, здесь уже не бай Цанко лежал, а нечто другое, не человек, а тело, и не могло оно ни красть, ни злобствовать, не могло быть уволенным. Тоска сдавила грудь…

— Я готов, доктор.

— Давайте! — Я протянул руку и почувствовал укол иглы.

— Подождите немного. — Повернувшись ко мне спиной, доктор что-то делал, а лаборант, сестричкин муж, ему помогал. Я стоял и глаз не мог оторвать от продолговатого холмика под одеялом, который всего час назад был злым человеком. Мне стало стыдно и за свою широкую грудь, и за мускулистые руки. «Мы сильные, — билась в моей голове какая-то мысль, — если мы сильные, если у нас много сил…»

— Не пойдет, — сказал доктор. — У вас первая группа. Придется искать другую кровь. Соберите всех его друзей, нужна или третья или нулевая.

— Нет у него друзей, — вырвалось у меня, а сердце сжалось от боли. Мелькнула мысль: есть ли у кого из бригады третья или нулевая группа? Лежат небось сейчас в общежитии, потешаются над парнишкой, над физиономией его поцарапанной, да ждут, когда я приду и скажу, что бай Цанко вне опасности.

Доктор развел руками:

— А мне что прикажете делать? У меня, к вашему сведению, кровь тоже не нулевой группы.

— Сейчас, доктор! — крикнул я и выскочил на улицу.

Бежал по крутой улочке к общежитию и все повторял: сейчас, сейчас. Снег валил и валил, сердце билось все чаще. Я уже задыхался, стянул ушанку. Снежинки садились на горячую голову, таяли на моем лице, кровь кипела, все чувства были напряжены до предела. В общежитие влетел на последнем дыхании.

— Бегите все, кровь нужна для бай Цанко! — крикнул я и бросился на первую же кровать.

Никто даже не спросил, в чем дело, вскочили, схватили куртки и ринулись на улицу. И парнишка со всеми вместе. Он-то и бежал поди быстрей всех, молодой он у нас, скорый на ногу. Через несколько минут и я двинулся следом, а в медпункте узнал, что только у Маринчо кровь нулевой группы. Маринчо возле койки бай Цанко налаживался уже ложиться, чтобы им вены на руках соединили. Доктор обернулся ко мне:

— Мы не можем взять у товарища больше двухсот граммов, а больному нужно гораздо больше. Лучше всего вам пойти к директору, пусть соберет всех рабочих, которые не в смене. Каждая минута промедления может стоить жизни.

Мы выбежали на улицу, все, кроме Маринчо. Парнишку я послал к диспетчеру, предупредить ее, а мы, трое остальных, бросились к директору. Он, слава богу, был на месте, сразу сообразил что к чему и через две минуты припустился с нами бегом в маленькую комнатку радиорубки. Голос его загремел по всем репродукторам:

— Внимание, внимание, важное сообщение…

Прошел час. Очередь перед медпунктом делалась все длиннее. Наша бригада кучкой стояла у радиатора. Глядел я на длинную очередь и думал, что бай Цанко таких хвостов не жаловал. В столовой притворялся рассеянным и лез вперед, кинопередвижка приедет — то же самое и в парикмахерской в хвосте не стаивал. А попробуешь его осадить, огрызается: я человек, а не зверь, мне хвосты ваши ни к чему. Несносный все-таки мужик. Парнишка то и дело заглядывал в комнату и сообщал нам результаты проб. После того как отобрали несколько человек с нулевой группой, а трех так даже с третьей, мы вышли на улицу. Вокруг все было как обычно: рев моторов, скрежет пустых вагонеток. Котловину продолжал засыпать снег, он скрадывал разноголосые рудничные шумы. Где-то возле ворот гуднуло. Мы шли потихоньку, и каждый, наверно, думал о бай Цанко. Говорил только парнишка, разливался насчет коллектива, о его значении в жизни каждого отдельного человека. Никто, понятно, не слушал. А как переходить стали улочку к общежитию, выскочило такси и остановилось прямо перед нами. Дверца отворилась, и на снег выкатилась толстая женщина в старомодном пальто с соболями и подложенными плечами.

— Товарищи! — закричала она и задвигалась, заподпрыгивала на снегу. — Где мне найти Цанко Иванова? Сообщили, что с ним что-то случилось. Обратиться не знаю к кому, помогите…

Так как женщина была уж слишком дородна, чтобы называться худой, мы глядели на нее малость оторопело. Лицо крупное, красное, про такие говорят — лопается от здоровья. У меня даже мысль мелькнула: из нее-то целый литр крови можно выкачать без всякого вреда.

— А вы ему кем доводитесь? — поинтересовался парнишка.

— Супругой я ему довожусь, — ответила она и вынула платочек, скрививши лицо для плача. — С ним что-то опасное?

— Да нет, ничего опасного, — поспешил ее успокоить парнишка. — Только мы думали…

Я толкнул парнишку, а остальным сказал:

— Вы идите, а я тут с гражданкой побеседую.

Они пошли, любопытно оглядываясь и спотыкаясь о камни, припорошенные снежком. А мне опять пришлось тащиться в медпункт, вести туда толстую гражданку. Шел я и все отгадать старался, как примет она сообщение о бай-Цанковом кровотечении; прямо диву давался, зачем он нам врал, что она у него такая больная, и вообще, какую роль играет эта женщина в убогой его жизни? Она вышагивала рядом со мной, рассказывала, как она перетревожилась, да как такси было трудно найти и как потом в двух местах машина скользила. На ее меха садились снежинки, но она так суматошно вертелась во все стороны, что они мигом соскакивали. Чем-то была мне отвратительна эта полная женщина, и, сам не знаю почему, я подумал: это она виновата в том, что бай Цанко нам плел про ее худобу.

— А с детишками как? Бай Цанко часто…

Она меня прервала глубоким вздохом, стыдливо этак стрельнувши в мою сторону заплывшими жиром глазками:

— Ах, и не говорите, дети — главная боль в нашей жизни. Цани их просто обожает! Он меня, конечно, не винит, но я-то сама понимаю, как ему тяжко, нет-нет да и утешу: ничего, мол, Цани, через несколько годков возьмем себе и мы дите из дома ребенка. А пока молодые, надо и для себя пожить. Верно ведь я говорю? Вы-то небось детишками обзавелись, где вам нашу беду понять.

Стоял я на снегу и сам на себя досадовал: как это я сразу не сообразил, когда она из машины вывалилась, что никаких детей у нее нет. Бездетных женщин, которые в возрасте, сразу видать, чем-то они отличаются — взять хоть бы эти дурацкие ее соболя.

— Я-то обзавелся, — пробурчал я, прибавляя шагу.

— Тогда вы и представить не можете, как без малышек скучно, — гнула она свое, мелко перебирая ногами и испуская глубокие вздохи. — Но тут уж ничего не поделаешь. Жить-то все равно надо, ведь правда? Да и что в них, в детях, такие с ними расходы, а так лев-другой сэкономишь. Мы уж деньги внесли на легковую машину, а теперь я уговариваю Цани мебель сменить, чтоб потом ребеночку-то бедствовать не пришлось.

— Неплохо придумано.

— Такая я довольная, что он сюда устроился, два раза в месяц шлет переводы, пишет, что вы тут золото роете… Хе-хе-хе. Только бы с ним все добром обошлось.

Мы подходили к медпункту. Сквозь пелену летящего снега проступила очередь ждущих рабочих, изрядно уже поредевшая.

— А это еще что за хвост? — спросила женщина. — У вас как с продуктами? Снабжают?

— Снабжают. — Я уже ненавидел эту толстуху, прямо заорать на нее хотелось, чтобы замолкла. Показал ей дверь в канцелярию:

— Туда вон ступайте и подождите. Муж у вас приболел немного, пройдет. Часа через два я за вами зайду.

— Знали бы вы, как я волнуюсь, прямо страх, — проныла она напоследок, подходя к канцелярии.

А я двинул обратно в общежитие, стараясь отогнать мысли и про бай Цанко, и про его жену, и про всю их насквозь фальшивую жизнь, но мысли эти никак отставать не хотели. Вдруг почувствовал, что-то карман оттягивает. Сунул руку — два куска медной породы; запустил их с досадой куда подальше, и пропали они в снежной белизне.

Перевод Н. Смирновой.

За чертой стандарта

I

В ночь под понедельник Димитру Стоянову, по прозвищу Первый, приснился странный сон. В какой-то сырой, с низкими потолками комнате, схожей со старой городской баней, полным-полно мужчин и женщин, почти все свои, со стройки, но есть и чужие, в шляпах. Раздеваются, одежду сваливают в угол, и кто ни разденется — тело обросло козьей шерстью, густой, лоснящейся, как у выхоленной собаки, ни пятнышка кожи не проглядывает — сплошная шерсть. На лицах у всех — враждебность, толпятся и теснят его в угол. Воздух пропитан тяжелым духом козьей шерсти, Димитр задыхается, стоит в боксерской стойке, но кулаки в ход не пускает, смех разбирает его от всего этого, будто от щекотки. Здесь и Незаменимый, приблизил к нему свое лицо, обросшее, как у питекантропа, и говорит: так-то, браток, без денег шерстью не прикроешься.

Все утро не шел из головы этот сон. Жена приготовила завтрак, собрала ребят в школу, его на работу, последней вышла сама и заперла дверь, ворча, что молоко опять прокисло, вот был бы холодильник… Он, как всегда, ответил: ну какой холодильник в вагончике, с ума сошла, что ли; она: и с ума недолго сойти в этой жарище. Она права — вагончик длинный, семейный, можно в угол холодильник засунуть… только его им не хватало! Разговоры о холодильнике утренние, легкие, почти всегда о молоке; важные, самые неприятные — по вечерам, после работы: о квартире, о деньгах… Димитр идет по мосту, потом тополиной рощей, то и дело проверяя, не выпал ли из кармана резец с алмазным острием, и все усмехается: ишь ты, стойка боксерская, хотелось ударить, а не смог. Сколько ж их столпилось в пропахшей козьим духом комнате! Что за сон? Роща кончилась, вот и дом. Высокий, восемнадцать этажей, скользящая опалубка, ведомственный, торчит в холодном небе, над тополями, за ним река, мутная, зимняя, за рекой склон, заросший сосенками и кустарником, кустарник специально посадили, чтобы защищал сосенки от ветров, ветры здесь сильные. И снаружи, и внутри штукатурить уже кончили, деревянные конструкции все тоже установлены, два столяра снуют еще, правда, по этажам, кое-что доделывают, но теперь уже их черед — отделочников. Фиалка развела костер прямо у подъемника, Димитру издали видно, как выбирает она местечко потеплее, где меньше продувает; обвязалась несколькими шалями, лицо обветренное, красное, как кирпич; молодая ли, старая — не поймешь.

— Доброе утро, Фиалка. Поехали за бачком?

Женщина отводит руки от огня, идет к подъемнику, закутанная, неповоротливая, сущая кулёма в своих громоздких одеждах.

— Тебе к Кирчо или на этаж?

— На этаж. Кирчо сам найдет, если понадоблюсь.

Они входят в зарешеченную клеть, Фиалка нажимает на кнопку, подъемник, дернувшись, ползет вверх, один этаж, другой, что-то скрежещет, скрипит, ветер пронизывает все сильнее. Февраль в этом году сухой, холодный, бесснежный, раствор быстро схватывается, превращается в камень. На седьмом этаже Димитр поднимает решетку, шагает по пологому трапу в квартиру, а Фиалка, повиснув в пространстве, ждет, засунув руки в рукава ватника. Он выходит с пустым бачком, они спускаются вниз, он наполняет бачок водой, несет к клети, вода расплескивается (тащить тяжело), и снова наверх, на седьмой этаж. Вытаскивая бачок из клети, он снова вспоминает про сон.

— Ох, не помню, была шерсть или нет, — говорит он, глядя на Фиалку смеющимися глазами, и наклоняется, берясь за ручку полного бачка.

— И была, и есть, показать?

— Не обижайся, сон вспомнил.

— Ты во сне на свою бабу гляди, — кричит уже из пространства Фиалка, — ишь ты, вроде бы скромник, а туда же.

Димитр, пятясь, тащит бачок через столовую, холл, коридор в ванную — сегодня будет ее облицовывать.

Квартиры большие: три комнаты, холл, хоть в футбол играй, ванная и туалет раздельно, комната для стирки, кухня, два коридора и прихожая. На каждом этаже по четыре квартиры, в каждой по три подсобных помещения плюс кухня. Пятерых плиточников направили сюда в начале января. Потом Кирчо, технический руководитель стройки, затребовал еще одного, чтобы на каждого пришлось по три этажа. Стали появляться будущие хозяева, в основном под вечер; алчно горящими глазами осматривали стены, потолки, раковины, ощупывали дефекты в штукатурке и в деревянных деталях, в их взглядах проскальзывало сдерживаемое недовольство (дефектов было много), но разговаривали вежливо или старались держаться шутливо-фамильярно, им самим было неприятно придираться к недоделкам. Часто раздавался осипший голос экономиста кооператива Грозданова, и все на высоких нотах: это зачем, а это что такое, за ним с виноватым видом шел Кирчо Мишев. Маскируя свои чувства виноватой улыбкой, он покорно опускал глаза и со всем соглашался: поправим, товарищ Грозданов, обязательно учтем, товарищ Грозданов, и так каждый день. Не проработали и недели, как Кирчо им сказал: кухни будем облицовывать по четыре ряда, ванные — целиком, о туалетах, комнатах для стирки пока не договорились; будете получать по два лева дополнительно на каждый квадратный метр — за нестандартную облицовку, вот только как срок ввода выдержим, не знаю. Все согласны. Два лева прибавки — неплохо. Наша забота — облицовывать, о сроках пусть другие думают. Кирчо привез плитку трех видов (больше на складе не было), Грозданов составил список, кто какие выбрал, и дал плиточникам раскладку по квартирам и этажам без указания фамилий хозяев: там белые, там небесно-синие, там желтые. По нормам облицовки к концу марта нужно было бы все кончить, но в новой ситуации определиться со сроками не просто: работе конца не видно.

В это время и появился Незаменимый. Звали его тоже Димитр, перед этим он работал на чьей-то вилле, держался самоуверенно, но в общем симпатяга и добряк, со всеми приветливый. Что он за человек, никого особенно не интересовало: работать за него никто не собирался, так же как и он за других. Среди веселых шуточек (у него был дар быстро сходиться с людьми, вовремя и кстати рассказать анекдот) он то и дело вставлял: я товарищу такому-то сделал то-то и то-то, а товарищу такому-то — то-то. На панельных домах он еще не работал; послушать его — одни спецзаказы. Кирчо выделил ему четвертый, пятый и шестой — этажи руководящих работников, из-за них и перевели его на этот объект. Новый Димитр сразу вызвал у плиточников чувство ревности, и Симо, самый молодой и бесцеремонный, чуть ли не в первый же день заявил: это мы еще посмотрим, что ты за мастер такой незаменимый, что зовут тебя да тебя. Вроде бы в шутку, а вроде бы и всерьез решили устроить состязание двух Димитров, потому что, хотя все работали постоянно на панельных домах, середнячком себя никто не считал. Так, небольшое соревнование по качеству и скорости. Давай, давай, померяйся силами с нашим Димитром, а мы посмотрим.

Было это три недели назад, в первой половине января. Выделили каждому по кухне с одинаковой планировкой, и все остальные условия одинаковые: цемент, песок, вода, даже плитки одинаковые — желтые. С утра заперли обоих, в обед выпустили поесть и снова заперли. В пять часов соперники одновременно постучали в двери: оба кончили. Комиссия стала принимать работу. На первый взгляд трудно было определить, чье мастерство выше. Никаких зазоров между плитками, рядочки по нивелиру, уголки срезаны ровно. Но опытная комиссия беглым осмотром не удовлетворилась. Осматривали плитку за плиткой, угол за углом, шов за швом, и в работе Незаменимого стали проявляться дефекты: в углах плитки срезаны не так идеально ровно, как у своего Димитра, хотя Незаменимый не поленился замазать все неровности. Кроме того, общий цветовой фон стенки получился какими-то некрасивыми разводами, видно, он не подбирал плитки, а они были второго сорта и отличались по окраске. Что сказать, хороший мастер, работает быстро, но режет неровно и вкуса ему не хватает. И комиссия постановила: первым считать здешнего Димитра, ему честь и хвала, а Незаменимый на втором месте, в наказание он всех угощает, и хватит ему выпендриваться: и то-то я делал, и тому-то я делал; и мы не хуже сделаем, если нас позовут, да только вот почему-то не зовут. На этом состязание закончилось. Незаменимый не обиделся за второе место, сказал лишь, оправдываясь: если бы знал о требовательности комиссии, обратил бы больше внимания на нюансы, но, честно говоря, недооценил ребят. Ничего, впредь не будешь недооценивать. На следующий день Незаменимый принес литр ракии, угостил как положено. Когда расходились, он пошел с Димитром Первым и поинтересовался, чем тот режет, спросил как скромный коллега, без выпендривания. Димитр опустил руку в карман, вынул резец и, выдавив из себя свой дробный смешок — вот и вся тайна, сунул его обратно. Незаменимый как будто не обиделся: скрывай, если хочешь, я бы на твоем месте сказал, а у меня, чтоб ты знал, никаких секретов, если что потребуется, можешь на меня рассчитывать. Что это? Великодушие или хитрость? Незаменимый оставался, как и раньше, открытым и веселым, часто зазывал то одного, то другого плиточника на свои этажи посмотреть работу: после соревнования стал обращать внимание на подбор плиток по цвету, видно, старался не ударить лицом в грязь перед хозяевами. В сущности он был хорошим мастером, только Первому уступал, но уступать Первому никому не стыдно: Первый — экстра-класс. Работа не всегда соревнование, отклонения в миллиметр не так уж страшны, важно честно работать и честно зарабатывать на хлеб насущный.

С середины января хозяева стали появляться все чаще. Приезжали на машинах и своим ходом, начальники и подчиненные, одни или с женами, и все чаще звучал осипший голос Грозданова — убеждал, уговаривал, отказывал, объяснял, аж вены на висках вздувались. Его понять можно: с одной стороны, хозяева, с другой — строители. Каждому хозяину хотелось что-то перестроить, то стену передвинуть, то дверь заделать — у каждого своя фантазия. Однажды утром Незаменимый объявил: снимаю желтые плитки в той кухне, которую отделывал во время соревнования — товарищу Кавракирову желтые не нравятся, он хочет декоративные, и не только над плитой, а облицевать всю кухню. Димитр выдавил свой обычный смешок:

— Силен, Митя! Сотню наверняка поимеешь.

Незаменимый добродушно развел руками:

— И к тебе придут, не волнуйся. До последнего момента будут ходить, я их знаю; то одно им сделай, то другое — не отвяжешься. Но я на них не в претензии: людям жилье на всю жизнь, каждому хочется, чтобы было по его вкусу.

— Дело твое, — Димитр опустил глаза и поднялся на свой этаж. Всегда так: глянет вниз испуганно, словно змею у ног увидел, выдавит из себя мелкий, дробный смешок и уйдет как раз в тот момент, когда другой на его месте только начал бы разговор.

Прошло два-три дня, и в разговорах плиточников замелькало: кладу декоративные — товарищ такой-то пожелал, и я кладу, и я… Мода, зародившись в квартирах Незаменимого, медленно поднималась по этажам, какой-то перескакивала, на каком-то задерживалась, понемногу распространяясь, однако, вширь и ввысь. Хозяева приходили и с утра, и по вечерам, одни разузнать, другие с готовыми решениями, третьи колебались, но число частных договоров неуклонно росло.

Именно тогда пришел к Димитру хозяин одной из квартир на седьмом этаже. Никола Кириллов ли, Кирилл ли Николов, Димитр не запомнил. Средних лет, не из самых больших начальников, но и не простой смертный, где-то посредине служебной лестницы, но ближе к большому начальству, как и его квартира.

— Добрый день. Дела идут?

— Идут, — ответил Димитр, продолжая подготовку стены.

— Не холодно ли для облицовки? Не отвалятся плитки?

— У нас печки есть. — Димитр, не оборачиваясь, ровнял мастерком только что нанесенный на стену раствор.

— И правда, — человек будто только что заметил самодельную электрическую печку, уютно светившуюся в углу. — Как думаешь, белые плитки хорошо будут смотреться?

— Так все они второго сорта. — Димитр засучил рукав и, сунув руку в бачок с водой, где замачивались плитки, вытащил три штуки. — Вот, сами смотрите, у каждой свой оттенок, морока с ними. Если класть подряд, стена всегда будет грязной казаться. Надо или каким-то рисунком выкладывать, или рядочками — один темнее, другой светлее. Иначе безобразие выйдет.

И снова взялся за мастерок: нужно было выровнять участок, пока раствор не застыл. Дыхание хозяина стало каким-то напряженным, словно у спортсмена перед стартом, глаза забегали по стенам и углам: не иначе как что-то просить собирается.

— Не ошибиться бы, может, желтые получше?

— Такая же пестрота.

— Вот у Кавракирова кухня вроде бы стала куда лучше, когда декоративные плитки поставили. А как на твой вкус?

— Так сколько голов, столько и умов. Одному нравятся декоративные, другому белые.

— Ну, а если кухню целиком облицевать, как у Кавракирова? Как думаешь?

Димитр, стоя спиной к пришедшему, посмеивался про себя: тот еще не принял решения и ждал помощи.

— На вкус да на цвет товарищей нет, одному хочется всю стену покрыть до потолка, другому до середины, кому что нравится.

Хозяин покашлял, учтиво, неловко: не привык к таким разговорам.

— А ты сам как бы облицевал себе кухню?

— Я-то? Мне проще, я в вагончике живу. Тут тебе и кухня, тут и гостиная, тут и спальня на нарах. Дадут квартиру, тогда и думать начну.

— Дадут, конечно, ты еще молодой.

— Молодой-то, молодой, — улыбка сошла с лица Димитра: через пять часов он вернется в вагончик, и начнутся вечерние разговоры с женой, разговоры шепотом, чтобы не мешать детям учить уроки, а на улицу не выйдешь поговорить — холодно.

Хозяин помолчал, от раствора на стене шло влажное тепло.

— А если все-таки декоративными облицевать?

— Можно и декоративными. — Димитр провел еще раз-другой мастерком: пора, пожалуй, и начинать. Снял рукавицы, ополоснул руки в бачке и собрался идти.

— Ну, допустим, — решимость трудно давалась хозяину, он явно ждал помощи, — а где плитку взять?

— В магазине бывает, там по своему вкусу выберете, хотя там дороже, по двадцать шесть стотинок.

— На мою кухню сколько надо?

Димитр взял нивелир, длиной как раз в две плитки, промерил стены, а человек смотрел на него с еле сдерживаемым нетерпением.

— Шестьсот, по двадцать шесть стотинок, вот и считайте.

— Ну ладно, — хозяин подумал еще минуту и повторил: — Ладно. И деньги со мной. — Отогнув полу плаща, он полез в задний карман брюк. — Нечего голову ломать. Оно, может, и к лучшему. Давай как у Кавракирова. За работу доплачу, конечно, Кавракиров тоже доплачивал. Ох, придется мне с тобой ремень потуже затянуть, — добавил он с хриплым смешком, — ты смотри бери по-божески, ведь все мы люди.

Он вытащил из портмоне пачку десяток и начал отсчитывать: одна, две, три… Димитр только теперь рассмотрел его как следует: человек крупный, откормленный, в глазах засветилась алчность. То ли от тепла печки, то ли от смущения на носу выступили капельки пота. Димитр снял очки, глянул волком и сказал:

— Приберите деньги, я налево не работаю.

— То есть как не работаешь? А Кавракирову почему сделали? — В голосе слышалась ревность, хотя он и пытался скрыть ее.

— Обратитесь к тому, кто делал, с ним и поговорите. — Димитр отошел к двери, давая понять хозяину, что пора уходить.

— Твоя работа дороже стоит?

Димитр рассмеялся:

— Не дороже. Просто я частных заказов не беру. Делаю что положено, и точка. Остальное меня не интересует.

Человек подержал деньги в протянутой руке и медленно убрал их обратно.

— Не берешь частных заказов? Почему?

— А так просто.

Кирилл Николов или Никола Кириллов, кто его знает, пришел на другой день рано утром и теперь уже заговорил громко, еще в дверях:

— Нет, Димитр, нет, ты мне не можешь отказать. Хочу кухню точно такую же, как у Кавракирова.

Вот, даже имя его узнал, вчера испариной перед ним покрывался, а сегодня решение твердо, и он может себе позволить кричать, не дойдя до мастера.

— Я же вам сказал, что частных работ не беру, — ответил Димитр, как будто вчерашний разговор был две минуты назад.

— Что так?

— Да уж так, — усмехнулся Димитр.

— Что значит «уж так»? Мне отказываешь или вообще не берешь?

— Вообще.

Хозяин удивленно посмотрел на него, еще раз попросил и снова услышал отказ: налево не работаю.

— Н-да, странный ты человек. — И хозяин вышел. Больше он уже не приходил.

Димитр и сам знал, что он странный. Перешел в другую кухню: зачем усложнять жизнь Кириллу Николову или Николе Кириллову? Фиалка-а-а-а! Поехали! Снова подъемник, и через столовую, через гостиную, через коридор — в другую квартиру.

Да, он знал, что странный, давно уже знал: странный и трудный; что-то в глубине души понуждало его перечить именно тогда, когда от него ждали согласия, ждали, что он поймет, а получалось так, что он понимал только себя, а других не хотел понять.

Товарищи ополчились на него в тот же день:

— В чем дело, Первый? Тебе что, деньги некуда девать? Дурью маешься или, может, пример нам подаешь? Нам такие примеры не подходят, и не нам тебе это говорить.

Деньги ему было куда девать, подавать пример он никому не собирался, но не хотелось работать налево, и все тут. Несколько дней подтрунивали над ним — каждый перерыв, когда сидели в чьей-нибудь незаконченной кухне, жевали зачерствевший хлеб и принесенную из дому еду. Знали, что он из какого-то села, но не знали, кто и что осталось там у него, что там делал, пока не пришел на стройку, а ведь работали с ним почти четыре года и все на типовых домах, а теперь вот подвалило счастье подзаработать, а он, видите ли, не хочет. Сначала заподозрили, что все же работает частным образом, по вечерам, тайно, а они не знают об этом, потому что он с самого начала был замкнутым. Проверили: кончает смену — сразу в вагончик, оттуда никуда — домосед. Не брал он частных заказов ни явно, ни тайно; после работы ходил только в кино или с ними же — посидеть за бутылкой. Первый, а Первый, у тебя что, дед в бою погиб и тебе завещал быть героем? Нет, смеется Димитр, дед чабаном был. Так, может, отец бывший партизан и тебе стыдно подрабатывать? Нет, опять смеется Димитр, отец самый что ни на есть рядовой, у него одна заслуга — хорошую ракию гонит. Ту ракию пили, хороша, знаем. Но если так, то, может, ты немного не того, а? Товарищ Николов сует тебе сотню в карман, а ты отказываешься! Если тебя страхи по ночам преследуют, скажи, лечиться отправим и даже навещать будем, какой-никакой, а все свой. Да нет у меня страхов, отвечает Димитр, глядя под ноги, будто и впрямь вокруг них змея обвилась, хорошо сплю. Но тогда в чем же дело? Ни в чем. Просто так.

Кухню товарища Николова взял себе Незаменимый: ты отказался, товарищ Николов меня попросил, Кавракиров его послал, не сердишься? Нет. Незаменимый рассмеялся весело: меня ничем не удивишь, но с такой ситуацией до сих пор не встречался.

«Повоспитывали» его несколько дней, а потом оставили в покое: не хочешь — не надо, дело твое, может, у человека не все дома, хотя внешне вполне нормальный. И пошло как всегда: шутки о том о сем, кто что слышал, кто что узнал, байки о выпивке и закуске, а Незаменимый все об одном: для товарища такого-то я сделал то-то, для товарища такого-то — то-то, и все-то на виллах, и зовут все-то его.

Между тем Грозданов пришел с вестью о новых причудах: туалеты и комнаты для стирки облицовывать сплошь — так решило собрание пайщиков, и опять два лева прибавки на метр. В сущности, дополнительная оплата была незаконной, нигде не практиковалась, но в этом кооперативе не какие-то рядовые, тут большие люди, их решение — закон, хотя и в обход закона. Ну хорошо, ответил Кирчо. А что со штукатуркой делать? Ведь туалеты и прачечные уже оштукатурены. Заплатят, сердито крикнул Грозданов, за штукатурку, за обдирку, за новую облицовку — за все! Коли сами хотят — пусть платят! Работы прибавилось еще больше: по три подсобных помещения в квартире, по четыре квартиры на этаже, по три этажа на каждого — конца-краю не видать.

Прошла неделя после истории с товарищем Николовым, Димитр работал в кухне, когда пришел хозяин квартиры с женой. Болтливая, возбужденная, она начала ахать уже от порога: а что Сашо (это мужу), если покрыть стенку целиком? Ах, Сашо! Тут холодильник, тут мойка, обязательно двойная, из нержавеющей стали, из Ботевграда, ты позвони товарищу такому-то, и он, с его связями! Дружочек (это Димитру, который кончал подготавливать стену и стоял к ним спиной, вовсе не выказывая этим враждебности, просто надо было закончить, чтобы за ночь раствор подсох), — дружочек, плитку я уже подобрала, утром привезем, и чтобы все, как у Кавракирова. Его кухня — мечта! Роза, Роза, умоляюще зашептал муж тихо, чтобы Димитр не слышал, хотя тот и не слушал. Поток слов прекратился, и когда они вышли, из коридора донеслось: оставь его в покое, он частных заказов не берет, будем другого искать.

Вот уже как широко разнеслось! Да и как могло быть иначе, хозяева сновали с этажа на этаж в любое время дня, некоторые приходили уж затемно, все ощупывали, о чем-то шептались, хвастались друг перед другом. Они просто не могли не знать.

В тот день Димитр ощутил, что вокруг него образовалась атмосфера неприязни. Хозяева больше не обращались к нему с просьбами, иногда только кто-нибудь спросит: это ты Димитр Первый? Я. Хмыкнут шутливо: ну-ну, и все на этом. Товарищи начали его сторониться. Сойдутся все вместе или двое-трое и сразу: один договорился на пять кухонь, другой на восемь, а каждая кухня по сто левов, клад — не дом! А его увидят — молчок. Незаменимый завел новую моду: сложил товарищу Кавракирову столик для отбивки мяса и облицевал его, над плитой вытяжку установил, и опять не задаром. Димитр слушал вполуха, не вникая. Мода распространялась быстро: каждому хотелось, чтобы ему создали удобства для еды, питья, чтобы было чисто, красиво, и не скупились. А Димитра уже избегали: несколько раз он слышал, что собираются пойти выпить, но его не звали. Ну и ладно! При встречах же стали новые шуточки отпускать: ох, Первый, что деньги тебе не нужны — это еще полбеды, чуди, коли хочешь, только не настучи на нас начальству! Но и эти шуточки лишь тогда, когда встречались по необходимости, а в общем-то всякое желание шутить с ним у рабочих пропало. «Не настучи начальству!» Что же тогда за его спиной говорят? Смотрели на него с испугом и недоверием: кто его знает, вроде свой человек, да ведь чужая душа — потемки.

Скрытая неприязнь угнетала Димитра, хотя поначалу он не обращал на нее внимания. Теперь он часто ловил себя на том, что после работы, когда другие шли куда-нибудь посидеть в мужской компании, ему становилось тоскливо. Заметила это и жена. Что с тобой? Не заболел ли? Нет, ничего. День-два спустя кто-то все же донес ей, и она устроила ему настоящий скандал.

Глупый, чисто женский: да как же это можно, кто же это от денег отказывается? Только ты один такой, уперся как баран. Вывела его таки из себя: замолчи, иначе… И жена оставила его в покое, но то и дело принималась беспричинно плакать, жалостливо причитала, будто сирот оплакивала, потихоньку, однако, чтобы никто не слышал. Вечерние разговоры о квартире стали еще тягостнее.

Поперек горла ему эти вечерние разговоры! Шепотом, чтобы детей не разбудить: дадут квартиру или не дадут? Еще прошлым летом Кирчо разговаривал с товарищем Домузчиевым из района: товарищ Домузчиев, у нас у многих плохо с жильем, но хуже всего у Димитра, с двумя детьми в вагончике ютится, поимейте в виду. Буду иметь в виду, ответил Домузчиев, буду. Этим и закончился разговор, но Домузчиев человек серьезный, строгий, никому никаких поблажек и не боится никого; Димитр его словам верит: буду иметь в виду. Давно надо было бы пойти к нему, напомнить о себе. С другой стороны, чего идти, ведь всем известно, как плохо у него с жильем, почему именно про него должны забыть или отодвинуть назад, в заявлении черным по белому написано: семья с двумя детьми в вагончике. Домузчиев строгий, но справедливый человек, такие люди Димитру нравятся, он таким верит; строгие, но справедливые, никаких заигрываний с подчиненными, никакого подхалимства перед начальством. Так и должно быть: отругай, потребуй, накажи, но будь справедлив! Таким казался Домузчиев, и Димитр ему верил; так плохо было в вагончике, что не мог он не верить в Домузчиева.

II

Среднего роста, крепкий, сноровистый, взгляд быстрый, как у птицы, глядящей на мир из глубин своей первозданности, Димитр Первый — мастер из мастеров. Кто бы ни пришел, специалист или дилетант, всяк залюбуется его мастерством: каждая плиточка об этом говорит, каждый уголок. Димитр не задумывался над тем, что должен ощущать большой мастер, сознающий свое мастерство, и в чем это самосознание может проявляться. Работал да работал, только таил ото всех свой резец с алмазным острием. Работал быстро, но не из-за того, что сделать надо много; его словно изнутри что-то подталкивало — так голодный ест, торопливо. Ему было не по себе от скрытой неприязни товарищей (но что-то глубинное заставляло его сопротивляться, хотя он знал, чего именно ждут от него и что если он это сделает, то неприязни не будет, но все-таки душевный протест оказывался сильнее), и мысль о квартире мучила неотступно, особенно по вечерам, когда сидишь напротив жены и не знаешь, куда руки девать.

Наутро его мысли то и дело возвращались к привидевшемуся сну: стоит в боксерской позе, хочется размахнуться, ударить, но не бьет (бокс в натуре он никогда не видел, только в кино, но цивилизованная агрессивность боксерской позы ему нравилась, и он часто мысленно принимал эту позу). Быстро подготовил инвентарь: печку в угол, бачок на место, цемент, песок — все под рукой. Вымерил расстояние, наклон стены и начал замешивать раствор. Прошел час, помещение уже нагрелось настолько, что работать стало приятно. С двумя стенами закончено, вот подровняет их и начнет две другие, сначала, как всегда, на высоту человеческого роста, а после обеда принесет козлы и доски, чтобы домазать до потолка. Временами слышно, как ходят по дому, снизу глухо бьет молоток. Димитр занят своим делом, ничто его не отвлекает, ничто не мешает. Примерно в полдевятого (часов он не носит, но время чувствует) в дверь постучали, как в кабинет, и он, мастерком нанося раствор, крикнул: открыто! В дверь просунулась голова в кепке, на шее шарф, а потом дубленка из тех, что на экспорт, по пятьсот левов. Плечо оттягивал ремешок фотоаппарата.

— Можно?

Парень лет двадцати пяти, не больше. Димитр, не разгибаясь, глянул на него и отвернулся: тоже из хозяев, да еще и с фотоаппаратом.

— Доброе утро, ты Димитр Стоянов, которого Первым зовут?

— Я, — усмехнулся Димитр, продолжая выравнивать стену.

— Тот самый, что не работает налево?

— Тот самый.

Парень расстегнул дубленку и представился: журналист из окружной газеты.

Димитр удивленно посмотрел на парня через плечо: ишь ты, с журналистами не приходилось встречаться. Парень вытащил пачку сигарет, предложил Димитру, он отказался.

— Меня Мишев к тебе прислал. Хочу написать очерк о рабочем-отделочнике, у вас очень интересная работа.

— Интересная, — хмыкнул Димитр, — даже блестящая.

Парень улыбнулся:

— А у тебя есть чувство юмора… Если согласен, то продолжай работать, а я посмотрю и заодно поговорим.

— Можно и поговорить.

Парень покопался в карманах, достал блокнот, ручку и, щурясь от сигаретного дыма, начал: когда родился, жена, дети, отец, мать, родное село. Димитр шлепнет раствор на стену, подровняет, снова шлепнет и отвечает — одно другому не мешает. Ничего выдающегося: тридцать пять лет, женат, двое детей, отец — человек рядовой, мать тоже, живут в селе, а я уехал. Причина? Из-за денег или жизни другой захотелось, почему уехал? Димитр усмехается: разве это важно? Конечно, важно. Парень курит, смотрит на его руки и вроде бы не торопится, а Димитру интересно поговорить, благо есть слушатель. И из-за денег, и из-за жизни, и из-за обиды. Вот как… Кто обидел, чем, как? Димитр молчит, набрасывает раствор мастерком на стену, чувствуя на себе внимательный взгляд. Коли хочет журналист, он ему расскажет.

Рассказывает Димитр Стоянов Первый

Работал я в овощеводческой бригаде, и отец мой там, и жена, только они сеяли да сажали, а я делал деревянную оснастку, потому что окончил деревообрабатывающий техникум, а деваться мне с ним в деревне было некуда. После армии проработал в бригаде восемь с лишним лет. И тут построили новый магазин: стекло, металл, в общем, модерновый. Наше село не из больших, но и не маленькое, к неперспективным не отнесешь. Иду к председателю Тончо: так и так, давай сделаю стеллажи для магазина, и время есть, и инструмент, и верстак, все, только доски пусть привезут, гарантирую, что сделаю лучше, чем городской промкомбинат. И можешь, говорю я Тончо, сказать правлению, что сделаю бесплатно, просто так, потому что осточертело мне планки строгать, профессию свою уж забыл. Очень хочешь? Очень. Он помолчал. На другой день Тончо мне говорит: уж если тебе так хочется, сделай мне гардероб, надо сначала посмотреть, что ты за мастер. Сделаешь хорошо — заплачу, плохо — об твою голову разобью. Договорились. Согласен на все условия, уж больно тяжко было без настоящей работы. Привез он мне доски красного дерева, и за пять дней я ему смастерил гардероб по специальному чертежу: у меня к такой работе душа лежит. Он остался доволен, заплатил пятьдесят левов, тайно, чтобы никто не знал, потому что опасно: узнают — и меня, и его обвинять начнут. Хоть я не из-за денег делал и отказывался от них, но ему неудобно было не заплатить. Теперь можно и к стеллажам приступать, говорит мне Тончо, вижу, что ты мастер. Говорил ли он в правлении, нет ли, не знаю, но не зовут меня, а от людей слышу: заказали стеллажи в промкомбинате. Иду к Тончо: почему не поставил вопрос на правлении, ведь в городе сделают тяп-ляп, лишь бы план выполнить, а я бы с душой. Тончо занят чем-то, ждет, когда его по телефону соединят, ему не до меня; и ни объяснения, ни извинения, обещал ведь. Положил руку на телефонную трубку и говорит: невозможно наряд оформить, ты не предприятие. Так я же без денег сделаю! Без оплаты нельзя, есть государственные законы, ступай, у меня дела. Ну что ж, нельзя так нельзя, а жалко. Но по селу пошли разговоры о гардеробе для Тончо: так ты, оказывается, мастер! И потянулись ко мне люди: то им сделай да это. Но я свое село знаю — не разберешься потом — и всем отказываю, только сестре своей не мог отказать, она здесь же, в селе, замуж вышла, да зоотехнику, он приятель мой и в то время как раз новый дом построил. Вот им я кое-что сделал. Тут Тончо приходит, злой-раззлой: ты что это тут частную лавочку открыл, нельзя, ты зарплату от кооператива получаешь, нельзя частно работать. Объясняю ему: только сестре и зоотехнику, никому больше. А он в амбицию: как это, не только ему, другим тоже делаешь, и поставил вопрос на правлении. Оштрафовали меня и запретили работать дома. Делать нечего, буду сидеть сложа руки, пока терпения хватит. На селе столяров нету, я один, каждый день идут с просьбами, а я всем отказываю. Потерпел я месяц-другой, но руки чешутся, и сказал себе самому: а почему бы себе не сделать что-нибудь? Дом у отца старый, возьму да подновлю. Привез материалов и давай постукивать, даже резьбой дом украсил, из сухого дуба, времени-то сколько хочешь, и забор подновил, а почему нет? В деревне все всё знают. Доложили Тончо, кто-нибудь из тех, кому я отказал, тот приходит с решением совета: слов не понимаешь, штраф на тебя не действует, сдавай мастерскую бай Ставри, а тебя переводим в сторожа, но возьмешься за инструмент — смотри! Как это в сторожа? Я специалист! Твоя специальность не дефицитная. Мебели в магазинах сколько хочешь, кому надо, пусть готовую покупает, а планки для огорода и бай Ставри сделает. Если честно говорить, то специальность моя для села дефицитная, но если честно, а не официально. Вот поэтому-то и не стал я с Тончо разговаривать, взял свой инструмент и подался в город: не мог больше без настоящего дела. Слышал потом, что Тончо грозился вернуть меня в село, но не вернул.

Димитр подровнял две стены, велел парню пересесть, подмешал раствору и принялся за две другие. Журналист загляделся, как споро идет у него работа: захватит раствор мастерком — бросит на стену, захватит — бросит, шматок к шматку, ровно, чуть подправит, и готово, хоть так оставляй, не облицовывай. В этом обида? — спросил журналист. В этом. А тебе не кажется, что они еще одумаются, позовут обратно? Ну, позовут, что толку? Зарплата восемьдесят левов, а главное — тоска. Что мне в день две-три планки сделать да сбить их? Пока не попробовал мебель делать, еще терпел, а попробовал — все, не могу уже без настоящей работы. Знаете, обуется человек — босым ходить уже не сможет. Так, а почему не пошел на мебельное предприятие? Да и в строительстве деревообработчики нужны. На мебельное ходил, там штатных единиц нет, предлагали разнорабочим. А на стройках деревообработчикам теперь делать нечего, все в готовом виде приходит, им и дел-то — двери да окна подогнать, петли привинтить, для этого мастерства не требуется. Поэтому, когда узнал про курсы отделочников, пошел на них, кончил. Ремесло интересное, строек полно, работай сколько душе угодно.

Димитр еще намешал раствору и снова стал наносить на стену, уже на высоте человеческого роста. Если бы не журналист, он бы теперь все закончил, все-таки отвлекают его разговоры.

…Так, о селе ясно, обида невелика, но все же обида. Димитр прервал парня своим мелким смешком: со стороны смотреть — невелика, а для меня — большая. Сторожем меня поставят! Пуговки пришивать, свитерочки вязать на дежурстве или дудочки строгать? Нет, я без настоящей работы не могу. Хорошо, были у тебя причины обидеться, согласен. Но если ты так любишь работу и мастер ты классный, то почему отказываешься от частных заказов? Просто так, ответил с ухмылкой Димитр. Подожди, твое «просто так» меня не устраивает. Я хочу понять причины, почему ты презираешь частные заказы. Не презираю, чего мне их презирать? Тогда совсем непонятно, и не презираешь, и не хочешь брать. Или есть еще какие-то, особые причины? Что-то из биографии, чего не хочется раскрывать? Нет ничего, никакой тайны. Все проще простого. Пишут в газетах, что надо жить честно? Пишут. Вот хочу провести эксперимент. Жить честно? Да. И в этом причина? Маловато для причины? Хорошо, но что нечестного в том, что те же плитки ты будешь лепить по частному заказу? Не воруешь, не обманываешь, фактически продаешь свой труд. Люди хотят облицевать кухни по своему вкусу, а не как предусмотрено стандартом, почему не сделать?

Всё, стены готовы. Димитр почистил мастерок, надо подровнять кое-где, и посмотрел парню не в лицо, а куда-то в грудь, на верхнюю пуговицу дубленки.

Тут ведь дело какое, товарищ, если я, к примеру, попрошу у вас десять левов, а вы знаете, что я их вам не верну, и я это тоже знаю, то хорошо ли просить у вас? Конечно, нехорошо, ответил журналист, получается что-то вроде милостыни. Допустим, что эта ванная ваша и вы мне суете эти десять левов просто так, чтобы я ее отделал получше, это хорошо? Это… журналист замялся, объяснимо, это вроде поощрения: вот тебе десять левов, пожалуйста, клади внимательнее, получше и так далее, это объяснимо. Для вас объяснимо — для меня нет. Димитр говорил серьезно, даже грустно, а в его серых, быстрых, как у вольной птицы, глазах светилась выстраданная мысль, к которой он, видимо, возвращался не раз. Я работаю хорошо и без этих десяти левов. Может быть, я буду даже хуже работать, если буду их ждать, а их не дадут. Если возьму ваши десять левов, вынужден буду вам угождать. А если я буду ждать их от вас, то должен буду угождать вам заранее, так сказать, авансом. Вот вы входите, да в такой одежде, вы хозяин, а я — дай, думаю, к нему подольщусь, глядишь, и перепадет десяточка! Сегодня вам угождай, завтра другому, потом технику, чтобы молчал, потом начальнику, чтобы не наказал; на этот путь только встань, каждому надо будет угождать, у каждого что-то просить: то денег, то хорошего расположения, то уступки. Хочешь получить этаж хороший — угождай, потому что на нижних работать легче: и воду, и материалы, все легче поднимать. Вот потому-то и не хочу я работать налево. На днях один дает мне деньги: привези сам плитки, у меня машина барахлит. Хорошо, но, чтобы их привезти, их нужно сначала достать, то есть нужны связи с поставщиками, ведь все на связях держится, правда? Тому поклонись, другому обещай, ври, подмазывайся, а иначе плитки не будет или если будет, то не та, что надо. А ему кажется, сунул деньги, и все. Нет, не нужны мне такие деньги!

Димитр ровняет стену, журналист глядит на него, курит. А ты гордый, говорит он. Димитр Первый от неожиданности замирает, но, глянув на него, снова отворачивается: а почему бы мне и не быть гордым? Сила есть, правда на моей стороне, работаю хорошо, так почему не быть гордым? И будь гордым, это хорошо, но ты несовременный. Несовременный, соглашается Димитр, и другие мне об этом говорили. И обижаешься сразу. Верно, обижаюсь, когда со мной на «ты» разговаривают; каждый приходит и говорит мне «ты», будто если я рабочий, то уж и не человек. «Тычет» и деньги сует. Не нужны мне эти обидные деньги!

Журналист потоптался в узком пространстве между бачком, ведром и печкой, может быть, и испытывал в душе неловкость, но виду не показал. Щелкнул аппаратом раз-другой. Задымил я вас совсем. Ничего. Когда будете плитку класть? Завтра, когда раствор подсохнет. Что ж, поговорили, извините, что отнял у вас время, до свиданья. До свиданья.

Смотри-ка, думает Димитр, интересуется человек. И самому стало интересно, разговорился, столько понасказал, даже про Тончо. Но, оставшись один, мало-помалу забыл про журналиста, надо поторапливаться: не все сделал, что хотел, с разговорами. В полдень взял сумку, достал еду, сел обедать в прогретой ванной комнате. С тех пор как товарищи стали его избегать, он тоже не навязывается. Сидит на доске, жует, вспоминает о журналисте, и то и дело смешно ему. Попить бы, но воды нет, а лишний раз выходить неохота. Поедим, потом возьмем бачок и через коридор, гостиную, столовую…

— Фиалка, э-ге-гей!

Фиалка сидит внизу у костра, греется.

— У тебя что, Первый, перерывов не бывает? Будешь надрываться — скоро состаришься.

Он смеется в ответ, хотя ему вовсе не смешно. Все, наверное, сидят сейчас у кого-то на этаже около печки и разговаривают, может, и про него. С Незаменимым им интересно, он небось все хвастает: и у того-то работал, и у того-то, утерли ему нос в соревновании, а хвастаться все равно не отучили. А, ладно! Димитр выходит из клети подъемника, пьет воду из колонки, наливает в бачок, и Фиалка снова поднимает его на этаж. Руки засунула в рукава ватника, лицо обветренное, молчит, но всегда готова пошутить, было бы с кем. Но Димитр Первый человек замкнутый, с ним не поговоришь, и так утром удивилась, когда что-то про шерсть сказал.

Под вечер Димитр возвращался через тополиную рощу, шел, думал, и все радостнее ему становилось. Перед вагончиком ребятишки играют, уроки уже выучили, маленький во второй класс ходит, большой — в четвертый. Он подкинул в воздух сначала одного, потом другого: оп-па! На лицах удивление — редко перепадает им отцовской ласки. Димитр вошел в вагончик: ко мне журналист приходил. Жена вздрогнула, в глазах испуг:

— Что случилось?

— Ничего страшного. Может быть, что-нибудь напишет. Интересный парень; много кой-чего ему рассказал… про Тончо тоже.

Жена поджала губы:

— Про Тончо-то зачем?

— Да спрашивает, выпытывает: почему это меня не устраивает, почему другое, я уж и не знал, как ему объяснить. Выслушал все внимательно.

— Не хватает только, чтобы Тончо снова взъелся… — Страх перед Тончо, который мог вернуть их в село, был старый, но не слабел со временем; затронь самолюбие председателя — и вернет их назад, ведь городской прописки у них до сих пор нет.

— Ничего, может, и не взъестся.

Слова Димитра не успокоили жену, но и особых причин для тревоги пока не было. Поживем — увидим…

С того дня в поведении Димитра наступила перемена, не явная, но он чувствовал себя так, будто кто-то сильный, влиятельный подал ему знак: не бойся, не дам в обиду. Теперь он каждый день покупал окружную газету (на перекрестке был киоск) и, войдя в тополиную рощу, просматривал ее: первая страница, вторая, третья. До сих пор его любили или обижали, были враги, приятели, подсмеивались над ним, даже чудиком обзывали. А журналист — тот отнесся к нему совсем иначе: ты, говорит, гордый, несовременный, но гордый. Димитр и сам давно это чувствовал, не задумывался, что значит быть гордым, но гордость в себе ощущал. И если бы хозяева квартир знали о его гордости, вряд ли стали бы предлагать ему унижающие его деньги. Но они не знают, и Кирчо Мишев не знает, и Незаменимый, никто. Чтобы узнать человека, нужно им заинтересоваться, можно и на «ты» начать, а узнаешь — перейдешь на «вы». Вот так-то.

В следующие дни все на стройке шло как обычно; едва ли кто догадывался, что Димитр открыл в себе гордость и что регулярно просматривает окружную газету: первая страница, вторая, третья. А в остальном работает себе, как и прежде, старательно и быстро, а что не зовут посидеть со всеми после работы — об этом уже не жалеет. Мучившее его чувство неудобства, зародившееся из-за скрываемой неприязни товарищей, стало рассеиваться, оно было, но жить с ним стало вроде бы полегче. На седьмом этаже отделаны две ванные и три туалета, в других помещениях стены подготовлены к облицовке, а кухни Димитр пропускал: какой смысл облицовывать там, куда потом придет Незаменимый и будет сбивать плитки, заменяя их декоративными.

В пятницу утром он увидел свою фотографию в газете: в руках мастерок, а смотрит под ноги, будто змею там увидел. У Димитра сердце зашлось. Радость была такой внезапной и сильной, что ужаснулся ей, сложил газету и побежал в тополиную рощу. Скрытый от чужих глаз деревьями, он развернул страницы с инстинктивным опасением — не увидел бы кто — и прочел заголовок: «Гордость». Вот так парень! Снова сложил газету, читать не было сил, и пошел напрямую к стройке. Фиалка! Э-ге-гей! Ползет подъемник на седьмой этаж, ветер свистит в ушах; вбежал внутрь, включил печку и дрожащими руками снова развернул газету. Слова самые обыкновенные: дует ветер, холодные бетонные стены, он, парень, идет, посланный Мишевым, так все и было, а потом бам! — высокие, торжественные слова: в лице его что-то первозданное, суровое, виден характер человека, сознающего свою подлинную ценность и величие… Дает парень! Димитр вздрагивает и читает дальше, лицо то и дело вспыхивает от волнения. Снова обычные слова: мастерок, цемент, раствор и как он наносит его на стену отработанным до автоматизма движением, свидетельствующим о мастерстве. И снова бам! — эти сильные рабочие руки внушают чувство…

— Димитр! — сердито зовет простуженный голос Фиалки. — Ты идешь или нет?!

— Сейчас, Фиалка, сейчас! — Он складывает газету, хватает пустой бачок и бежит к клети подъемника, продуваемой всеми ветрами.

— Ты что не мычишь, не телишься? Повиси-ка сам на ветру!

Димитр виновато улыбается, устраиваясь в клети, подъемник скрипит, а он все прячет свои глаза, и всегда-то их прятал, а сейчас боится взглянуть на Фиалку: поймет, какой вихрь в его душе. Ох, парень… Налил бачок, поволок назад и айда, снова мимо этажей. В ванной он дочитал газету. Обычные слова немного успокоили, ничего страшного, и снова бам! — о гордости, о принципах, о мечте. О Тончо ни слова, об обиде вспоминается, но мягко: другой не обиделся бы, но он, чье сердце горит огнем дерзкой мечты… Вот как. И ни намека на то, что несовременный, наоборот, образ поистине современного рабочего, творца и хозяина своей судьбы. Да, парень… Сильно написано, а мне другое говорил. Димитр отложил газету и начал готовить раствор, но дело не шло, был он рассеян и то одно забывал, то другое. Снова развернул газету, читал, выбирая только те места, где гремели высокие, звучные слова. Ишь какой оказался. И как он догадался, что я именно такой? Наконец убрал газету и занялся делом. А такой ли я? Димитр мешал раствор, нашлепывал его на стену и напряженно думал, такой он или не такой. Немножко смешно, пожалуй, быть таким, но и хорошо, черт побери! Будто крылья растут. Слова вспыхивают в его сознании, одно звучнее другого, и льнут к нему, льнут, как железные стружки к магниту, и каждое к месту: ты такой, посмотри внимательно и подумай — такой! Понял его парень. Димитр отложил мастерок и снова прочел весь очерк; теперь, уже немного поостыв, осмыслил, что высокие слова именно о нем, что они не смешны; откровенно говоря, он и есть такой, хотя никто этого не знает и даже он сам сомневается. Вот тут-то и зародилось опасение: все верно написано, хорошо, но отказ от частных заказов уже принес ему много неприятного, а об отказе как раз написано. Что-то с частными заказами не так, что именно, он и сам не особенно разобрался, но это чувство его беспокоит. Если бы написано было только для него, но и другие будут читать, а ведь они не все так же воспримут. Тончо прочтет и скажет: ишь ты, наш Димитр и там такой же перец. Отец, конечно, обрадуется: в газете написали, большой человек стал… Но вот о частных заказах зря, мог бы парень и пропустить это.

В таком раздвоении чувств Димитр продолжал работу, то радость его охватит, то беспокойство. Около десяти пришел Кирчо, знакомые шаги, медленные, спокойные, шаги хозяина.

— Читал?

— Читал. — Димитр сказал это таким тоном, будто написанное его меньше всего интересует.

— Через тебя и мне радость, все-таки о моем объекте пишут. Поздравляю, Первый, с тебя причитается.

— За этим дело не станет, но плохо, что о частных заказах написали.

— А что тут плохого? Все верно: как плиточник ты действительно самый лучший, а потому и частных заказов не берешь. Мне бы таких работников побольше. — Кирчо говорил медленно, по лицу и по тону было видно, что он рад искренне. Кирчо притворил дверь и тихо добавил: — Ты должен этой статьей воспользоваться.

— Как это воспользоваться? — оглянулся на него Димитр, ничего не понимая.

— Иди к Домузчиеву насчет квартиры, теперь и повод есть — в газете о тебе пишут. Сегодня же иди, не откладывай. Понял?

— Понял.

Прошло минут десять после ухода Кирчо, пока, наконец, до Димитра дошел смысл его слов: конечно, нужно идти к Домузчиеву, и без того давно пора. Правильно, возьмет газету и пойдет, лучше предлога и не придумаешь. Здесь никакого обмана, никакой лжи, все верно написано, и не он звал журналиста; если до сих пор Домузчиев не обращал на него внимания, то пусть прочтет и подумает о нем. Да, идти надо сегодня же после обеда.

Полчаса спустя пришел Незаменимый, протянул руку: поздравляю, поздравляю, рад за тебя. А на тех не обращай внимания.

— На кого на тех?

— Видишь ли, — заговорил Незаменимый дружеским тоном, приглушив голос, — у меня натура широкая, сам знаешь; когда моим друзьям хорошо, то и мне хорошо. И за тебя я рад, хотя ты не хочешь мне сказать, чем режешь…

— За этим пришел? — засмеялся Димитр, что-то в нем за эти часы изменилось, и старая тайна самому показалась глупой. — Алмазом режу, Митя.

— Алмазом?

— Нашел кузнеца знающего, он впрессовал мне в резец кусочек алмаза — вот и все. На, — он протянул Незаменимому резец с алмазным острием, тщательно скрываемый ото всех многие годы. Незаменимый рассматривал его жадно, завистливо.

— Смотри, как просто, а никто не додумался.

— Это я сам придумал, — с гордостью сказал Димитр.

— Спасибо тебе. А о других что сказать… обозлились все на тебя, потому и пришел — предупредить.

Димитр Первый продолжал работать; на душе было тепло, радостно: из-за очерка, из-за прихода Кирчо… И Незаменимый… все-таки симпатяга парень, пришел, руку протянул, они от тебя отвернулись, но я с тобой. В обеденный перерыв Димитр посидел в тепле, пожевал бутерброды и машинально взялся за ручку бачка, но вспомнил о совете Кирчо: нет, надо идти к Домузчиеву, облицовку на завтра отложим.

Подошел к окну позвать Фиалку, внизу у костра увидел мужские фигуры и, пока Фиалка ползла до него в своем подъемнике, разглядел: плиточники из бригады, обозлившиеся на него товарищи. Выходя из подъемника, услышал голос Симо:

— Первый, поди-ка сюда.

Он пошел к ним, навстречу клубам дыма и холодному ветру из-за реки. Интересно, зачем позвал Симо, разозлились ребята, но все-таки интересно, что скажет.

— В газете о тебе пишут, а?

Димитр, как всегда, уставился под ноги, чувствуя себя в чем-то виноватым, хотелось оправдаться, объяснить…

— Я его не звал, пришел парень…

— Это еще доказать надо: звал — не звал, — прервал его Симо; его грубая прямолинейность всем известна, но в общем Симо добрый парень. — Будто кто специально подстроил. Выходит дело, ты один честный, а мы шаромыжники.

Ярость вдруг охватила Димитра. Подняв глаза, он глянул на Симо с ожесточением:

— Заткнись! Говорят тебе — не звал, значит, не звал. А если зло берет, что не о тебе написали, то пошел ты…

— Меня зло берет?! Ха-ха, плохо ты меня знаешь, но вот перед Фиалкой тебе скажу: гад ты, Первый! Мы-то боялись, как бы ты начальству не насвистел, а ты на весь белый свет нас опозорил. Змея подколодная!

Димитр давно уж научился держать себя в руках, но тут в глазах вдруг почернело, слишком внезапным был переход от радостных, гордых мыслей к такой незаслуженной обиде. Кто гад?! Кто?! Ты гад! Я?! Он бросился на Симо с кулаками, но не как боксер, а как разъяренный деревенский мужик: бац-бац! Удары сыплются тяжелые, злобные, в помутневших глазах мелькает Фиалка: стойте, стойте, с ума сошли, идиоты! Димитр чувствует, что в него вцепились слабые женские руки, что огонь жжет ногу через ботинок; он перевел дух, отбросил уголь из-под ноги, повернулся и пошел, а за спиной слышалось тяжелое дыхание Симо, его крик: гад ползучий, и визгливое кудахтанье Фиалки: ни за что поубиваете друг друга, жеребцы бестолковые, стыда у вас нет!

Димитр бежал через тополиную рощу, ничего не видя, чуть не врезался в ствол, ярость кипела в груди, кулаки, хранящие ощущение ударов, никак не разжимались, на щеке под ухом он вдруг ощутил боль и, потрогав это место, увидел на руке кровь. Убить его мало, гадом обозвал! Он бежал, ошалевший от гнева, хрустела под ногами смерзшаяся земля, и чем дальше от стройки, тем яснее он понимал, какие перемены начались в их жизни несколько дней назад, к чему это привело. Что-то прорвалось, как пар сбрасывает крышку с кипящего котла и вырывается наружу; что-то стало не так, как должно было бы быть, многое не так, если до того дошло, что его называют гадом бывшие товарищи, его, который никого не обманул, не обидел, ни у кого стотинки не взял; теперь он знает, что делать, потому что гады они, а не он. Убить его мало — гадом обозвал! Димитр все шел через рощу и вдруг заметил, что идет не к вагончику, а к реке, ноги сами повели туда — нужно умыться, вся щека в крови. Спустился по склону, земля замерзла, а река течет. Присел на корточки, окунул руки в воду, умылся, кровь остановилась. Успокоившись, подумал: надо бы зайти в вагончик, переодеться, побриться, собрался-то к товарищу Домузчиеву, а не препираться с этими типами. Надо же, гадом обозвал!

Сам от себя тая неосознанную решимость отомстить, Димитр повернул к вагончику. Вот так-то. Наденет рубашку, костюм, плащ, полуботинки… А ведь дети-то, наверно, уже пришли? И жена… Удивится: ты куда? Нет, лучше уж так, как есть, товарищ Домузчиев может его и не признать, если одеться как человек. Вышел из рощи, провел рукой по щеке: ничего, крови нет, правда, ссадину видно, — и пошел по улице к центру.

В приемной Домузчиева сидели трое с портфелями, поглядывали на часы и вздыхали: задерживается. Домузчиева нет, сказала секретарша, садись жди, ты четвертый. Хорошо. Димитр робко сел, боясь пошевелиться — не замазать бы диван, и подумал: надо было все же переодеться. Звонил телефон, девушка поднимала трубку: да, в принципе здесь, но пока нет, позвоните позже. Потом начала стучать на большой пишущей машинке, ручки тоненькие, нежные, ноготки красные, личике маленькое, с челочкой, как у куклы. Сидит Димитр, дышать старается неслышно, ждет. Гадиной назвал, подумать только! Злость спадала, утихала ярость, но пережитое бередило душу. Бесшумно передвигаются стрелки на часах над входом, электрические… Трое с портфелями тихонько перешептываются.

— Да, задерживается…

Димитр понемногу успокаивается, диван удобный, можно бы и подремать, если бы он не ждал Домузчиева, а дежурил бы тут ночью, например. Но гадом обозвать?! Пришел еще один с портфелем, нервно-возбужденный, озабоченный, насупившийся, походил по приемной, потом встал, прислонившись к стене у самых дверей кабинета, и Димитр подумал: этот первым собрался пролезть, но, извините, у меня работа! Снова телефон, и девушка опять: здесь, но пока нет, позже позвоните. И снова тук-тук-тук на машинке. Три часа, четвертый, один из ожидавших поднялся с дивана и тоже встал у двери: боится, как бы его не обошли. Подумать только, гадом обозвал! Без пяти четыре появился Домузчиев, узнали по шагам в коридоре, громко топает, как хозяин у себя дома, вошел, окинул всех взглядом и властно:

— Руменков, ты приходи утром, с тобой разговор долгий. Кто первый?

— Я, — сказал тот, у стенки, и вошел в кабинет, а нервозный постоял еще немного, махнул рукой и вышел. Через обшитую дверь слышался голос Домузчиева, и Димитр подумал: разозлят его, и пропустит мимо ушей все, что я ему скажу. Но раз пришел, надо подождать, не каждый же день уходить с работы. О Симо он уже не думал, сидел неподвижно (не замазать бы диван), и мысли теперь были об одном — дали бы квартиру, а все остальное — ерунда! Вышел первый, второй чуть ли не бегом в кабинет, а Димитр и третий встали по обе стороны двери. Других посетителей пока не прибавлялось, придет и его черед.

Третий сидел долго, пошел шестой час, секретарша накрыла машинку, достала маленькое зеркальце, подкрасилась, надела плащик и боязливо приоткрыла обитую дверь:

— Товарищ Домузчиев, так я пойду?

— Иди, есть кто еще?

— Один рабочий.

— Ладно.

Девушка закинула на плечо сумку и — топ-топ-топ — ушла.

Димитр, оставшись один, почувствовал себя посвободнее, огляделся, увидел на обивке дивана кусочек засохшей извести — с его комбинезона отвалился, — быстро отколупнул его и, не найдя куда бросить, сунул в карман. Снова встал около двери и ощутил, как все в нем напряглось: от предстоящего разговора зависит очень многое. Эх, надо было одеться по-человечески! Дверь неожиданно отворилась, третий выходил пятясь, держась за ручку двери и продолжая говорить о сорванных графиках, о том, что задерживают поставку листового железа, а Домузчиев теснил его, кивая: да-да, позвоню, а тот все никак не мог кончить, хотелось, видно, еще многое сказать, ведь тот, Темелков… а Домузчиев: из Темелкова душу вытрясу, будь спокоен, и человек, наконец, ушел. Домузчиев стоял в дверях, Димитр напротив.

— Н-да, ты ко мне?

— К вам.

— Заходи. — Домузчиев пошел к столу (кабинет большой, стол у противоположной стены) и, пока шел, спросил, не оборачиваясь: — Ты с какого дома?

— С пятого, плиточник. — Димитр робел и был рад, что Домузчиев пока не повернулся к нему лицом, вот сейчас и сказать о квартире.

— С пятого, — сурово произнес Домузчиев (нет, не сердится, просто голос у него такой), сел на место, руки выложил на стол, крупный мужик, глаза насквозь пронизывают. — Что вы там, на пятом, накуролесили? Звонит мне сегодня товарищ Кавракиров и стружку снимает. Журналист написал о каком-то плиточнике.

— Обо мне написано, — прервал его Димитр и улыбнулся смущенно: он сказал это неожиданно для самого себя, невольно, его задело это «какой-то». Но совсем не время обижаться на товарища Домузчиева!

— О тебе? — Домузчиев тоже улыбнулся, через силу, дескать, если о тебе, то чего же тебя ругать. — Ну что ж, я главному редактору давно говорю: пишите о людях, хватит шпынять нас за сорванные графики, все критика да критика, заладили одно и то же, критиковать каждый может, вы о людях пишите. Значит, прислал журналиста, тот написал, — тон Домузчиева укоризненный, но миролюбивый, смотрит на Димитра и говорит как человек с человеком. — Но скажи, чего ради ты ополчился на тех, кто по частным заказам работает? Сам не хочешь — дело твое, но зачем так уж себя выпячивать?

— Я не выпячиваю, товарищ Домузчиев, — Димитр то под ноги себе уставится, то вскинет глаза на начальство, — но они берут частные заказы, это правда.

— Н-да, — Домузчиев слегка наклонил голову и как-то неопределенно помахал рукой за головой, будто мух отгонял, — знаю я об этом, но дом ваш нестандартный, а каждому хочется сделать свое жилье современным.

— Конечно, хочется…

— Им хочется, а ты не хочешь в этом деле участвовать, выделяешь себя на особицу. По-твоему получается, что товарищ Кавракиров преступление совершил, если он кухню по своему вкусу облицевал.

— Я такого не говорил.

— Не говорил, но так получается. Взялся учить уму-разуму товарища Кавракирова! Но я тебя не обвиняю, ты что думал, то и сказал. Но журналист-то чем думал, когда эту ересь писал?

— Ведь я его не звал, товарищ Домузчиев. Его Кирчо ко мне послал, наш технический.

— И Кирчо туда же! Ведь знал, какой ты, не мог к другому послать! Слушай, пойми меня правильно: я хороших рабочих уважаю, а ты, очевидно, хороший, если Кирчо тебя выбрал. Но товарищ Кавракиров здорово мне голову намылил, пришлось мне моргать, а я моргать не люблю, — хохотнул Домузчиев, и Димитру тоже стало смешно, не ожидал такого поворота разговора. — Что делать, — продолжал Домузчиев, — придется проглотить эту пилюлю. Есть и положительный момент: в конце концов написали доброе слово о нашем человеке, не все же бить нас.

В словах Домузчиева было много такого, о чем Димитр потом будет думать и думать, они будут тревожить его не раз, а сам он сказал то, что просилось на язык:

— Мои товарищи делают облицовку по частным заказам в рабочее время, а это неправильно. — До драки с Симо у костра он ни за что не сказал бы такого о товарищах, но сейчас он не мог этого не сказать, слова сами слетели с языка (гадом обозвал!). — Неправильно! Хотят частно работать, пожалуйста, в воскресенье, слова никто не скажет, но они-то в рабочее время! Мы с вводом дома опаздываем, а частные работы еще дальше срок отодвигают; надо или официально все это делать, или все частным путем, нельзя иначе!

Тень усталости заволокла глаза Домузчиева.

— Тебя как зовут?

— Димитр.

— Послушай, Димитр, ты о сроках не беспокойся, о них есть кому думать. С этим домом мы можем и опоздать, у всякого правила, знаешь, есть исключения.

— Все-то у нас исключения, товарищ Домузчиев. Исключение для того, исключение для другого. Легко привыкать к исключениям, отвыкать труднее. В газетах пишут, что надо с ними бороться, совсем с ними покончить, а на деле по-другому получается.

— Твоя правда, — Домузчиев повеселел, — в принципе ты абсолютно прав, не спорю. Я вижу, ты не глупый человек, и потому откровенно тебе признаюсь: слово в слово то же сказал я товарищу Кавракирову, исключения портят людей, развращают их. Хочешь, позвоню ему. Сходи к нему, поговори, пусть послушает, что рабочий человек думает.

— А что, он сам не знает, что рабочий думает? Знает. Что я ему нового скажу?

— Н-да, не хочешь, дело твое. Но тогда чего нам с тобой обсуждать этот вопрос? Смысла нет. — Домузчиев нахмурился, от веселых искорок в глазах не осталось и следа, теперь были в них усталость, печаль. Глядел перед собой рассеянно, не на Димитра, а куда-то в пространство. Димитру хотелось поделиться с Домузчиевым своими мыслями, но теперь не стоило: если бы сердился, спорил, был бы смысл, а сейчас — нет, лучше уж не обсуждать этот вопрос.

Домузчиев вздохнул:

— Так, с этим разобрались. Ну, а зачем ты пришел?

— За квартирой, товарищ Домузчиев. Четыре года назад заявление подал, летом Кирчо Мишев говорил с вами при мне и вы сказали, что будете иметь в виду. — Димитр увидел, как гримаса исказила лицо Домузчиева, неприятная гримаса, словно морозным ветром его обожгло. — Двое детей у меня, а живем в вагончике, спим на нарах.

— Н-да… в вагончике.

— В вагончике. Задания я все выполняю, Кирчо подтвердит, какой я работник. На большую квартиру не претендую, товарищ Домузчиев, мне хоть под самой крышей, от какой другие отказываются, я на любую согласен.

Домузчиев резко поднялся, обогнул стол, подошел к окну, а Димитр, тоже поднявшись, уставился ему в спину: не к добру…

— Ты плиточник?

— Да.

Домузчиев смотрел в окно, но видел ли он там что-нибудь, неизвестно, потом повернулся, еле передвигая ноги, подошел к столу.

— Что тебе сказать? — Глаза пустые, усталые. — Имен всех не помню, но сколько заявлений — знаю. Сто тридцать два. Каменщики, штукатуры, бетонщики, и у каждого острая нужда. Плиточникам двум дали, одному несколько дней назад.

— Кому? — спросил Димитр просто так, без всякого интереса, пружина, державшая его в напряжении, вдруг разжалась: он уже знал ответ.

Домузчиев выдвинул ящик стола, достал списки, медленно перелистал их, все должно быть точно, каждый должен знать, что он относится к рабочему человеку с уважением, что он заботится о нем.

— Так, плиточники… Димитру Филиппову. Может быть, ты его и знаешь. За него просил товарищ Кавракиров.

— Как не знать! Кирчо специально вытребовал его на наш дом, знаю, вместе работаем.

— Да, правильно, с пятого дома.

— Как же это? И детей у него нет, и частная квартира в городе. Неправильно решили!

Домузчиев убрал списки, задвинул ящик стола и явно не спешил с ответом. Посмотрел на часы: к шести, смеркается.

— Ну, что тебе сказать… не знаю что.

— Но ведь летом вы обещали Кирчо…

— Обещал, говоришь, случай не помню, но обещал, конечно, обещал! Не мог не обещать!.. Димитр, — продолжал он, повысив голос, — жилье — самая тяжелая проблема в районе. Будь у меня сто голов — не решу. Сто! А у меня одна, и на нее чего только не валится. Что делать? Жди.

— В вагончике?

— Сними частную.

— А кто меня пустит с двумя детьми?

— Да, не пустят, верно. И у нас не скоро все образуется… Один выход — иди к товарищу Кавракирову, проси его, если он скажет добро, я твое заявление передвину вперед и на следующем распределении…

— А зачем идти? Вы все знаете, и в заявлении написано.

— Зачем, зачем? — В голосе Домузчиева была уже злость. — Я думаю об одном, он предлагает другого, ты что, маленький? Неглупый человек, а простых вещей не понимаешь. Попроси. Но, — Домузчиев через силу и виновато усмехнулся, — о газете не вспоминай, рассердишь. Все на этом. Если он о тебе позвонит, я поперек дороги не встану. Еще что у тебя?

— Больше ничего, только…

— Ступай, работы много, не ты один у меня.

Димитр сказал до свиданья и вышел. Да, ты прав, говорил он сам себе, во всем прав, в принципе прав, и никто с тобой не спорит. Но к чему твоя правда, если она гроша ломаного не стоит? Ты прав, а квартиры нету.

Не забудет Димитр этот день, многое перевернул он в его душе!

Медленно шел он к вагончику. Жене ничего не сказал: ни куда ходил, ни что отвечено, ни о схватке с Симо, ничего, только протянул ей газету безо всякой радости. Она прочла. То ли радоваться, то ли пугаться — смотри-ка, о тебе пишут! Что ты гордый — неверно, но красиво. Почему неверно? Слова задели за живое. Гордиться может тот, у кого все есть, а тебе чем гордиться? А, отмахнулся он, не твоего ума это дело, читай дальше. Жена читала, и все больше охватывал ее страх: господи, что ты наплел, тебя же выгонят! Что теперь будет? Димитр вяло успокаивал: чему быть, того не миновать. Хорошо хоть, вздохнула жена, о Тончо не написали.

Позвали с улицы детей, сели ужинать. Столик не шире доски, назад не откидывайся — головой о нары стукнешься, а ребятам весело, нравится им тесный уют вагончика: от стола прямо в постель. Димитр жует, мысленно продолжая разговор с Домузчиевым. Многое надо обдумать, верить ли теперь Домузчиеву или нет. Верить хочется, ведь не накричал, не обманул, даже по-дружески объяснил, как такие дела делаются: через Кавракирова и так далее. Но как бы ни хотелось, по-прежнему все же не верилось; вывернулся Домузчиев перед ним наизнанку: в принципе ты прав, но лучше не будем этот вопрос обсуждать, смысла нет. Хочешь, иди к Кавракирову, только о статье не вспоминай. И вдруг неожиданно для самого Димитра и совсем неуместно раздался его неловкий дробный смешок:

— А ведь не так уж и плохо в вагончике, тесно, зато тепло и за квартиру платить не надо.

Жена поглядела на него с таким состраданием, что стало неловко. Но она, даже если и почувствовала что-то неладное, ничего не сказала. Димитр замолчал, ел и вспоминал, как Кирчо отвоевывал ему вагончик — и его-то получить было нелегко. Димитр уже готов был тогда вернуться в село, хоть и не прошла обида на Тончо, но устал ездить на рейсовых автобусах по тридцать километров утром и вечером, и он сказал Кирчо, всегда сдержанно-вежливому, тогда только что пришедшему на стройку молодому специалисту: или давай вагончик, или ухожу. Кирчо настоял, вагончик дали, лишь бы не ушел, такого плиточника, как он, попробуй найди!

— А меня учительница спрашивает, где живешь, я ей говорю: улица — вагончик, номер дома — вагончик, — вдруг поддерживает разговор старший, названный в честь деда Стояном; умный парнишка, все понимает.

— Улица вагончик, номер вагончик, — подхватывает младший, и оба заливаются смехом; мать велит им замолчать, но и ей смешно…. Потом говорит Димитру:

— Сходил бы ты все-таки к Домузчиеву.

— Схожу.

Жена вздыхает. Ребятишки укладываются. Привыкли ложиться рано и встают рано, как цыплята; вечерами развлечь их нечем, для телевизора в вагончике слишком тесно. Жена помыла посуду (моет на улице, воду носит лейкой из родника у моста). Посидели вдвоем около уснувших детей: маленький на нижних нарах, чтоб падать было невысоко, старший наверху. В тот вечер о квартире больше не говорили, Димитр боялся сказать, а жена, наверно, догадывалась. Не сиделось, оба устали, жена легла, а Димитр вышел покурить, поглядеть на звезды. А что на них глядеть, они от нас далеко, где-то там во тьме летят спутники, земля кружится, спутники кружатся… Димитр бросил окурок и вошел в вагончик. Разделся, поправил одеяла ребятишкам, постоял у младшего — сладко спит человечек: рот раскрыл, дышит спокойно, ровно. Выключил лампу, по откидным ступенькам (постели, как в пароходной каюте, но Димитр на пароходе не плавал) поднялся наверх и с облегчением вытянулся под легким одеялом. В вагончике тепло, на ночь открывают окошко, иначе дышать будет нечем. Лежал, скрестив руки под головой, и все думал об этом долгом дне. На стене тикают часы, карманные, за шестнадцать левов, «Молния»; за стенкой в ночной тишине слышится ровный шум реки, а дальше — шум города. Итак: газета с очерком, Кирчо и Незаменимый, чувство гордости и Симо у костра, а потом Домузчиев. То одно лицо всплывает в сознании Димитра, то другое, уже неинтересны ему очерк и чувство гордости, Кирчо и Незаменимый, и даже Симо — темный человек, думается только о Домузчиеве. С какой надеждой ждал он, что тот скажет, каждое слово вначале отзывалось в душе: не обманулся в нем, настоящий человек, и вдруг — иди к Кавракирову, не вступится — ничего не получишь. Или я не так молился, господи, или ты не так меня понял? Мысли Димитра не гнетущие, просто хочется во всем разобраться. Уставился в потолок, все спуталось, сна нет; разговор с Домузчиевым притягивает к себе, как водоворот в таинственно глубоком, страшном омуте. В итоге черта, как будто бы все ясно: не попросишь Кавракирова — квартиры не получишь; Домузчиев проявил доброту, сказав все прямо, мог бы еще годы обманывать; да, доброту. Так. Кавракирова он не видел, только слышал о нем, большой начальник, Незаменимый ему всю кухню облицевал декоративными плитками и вытяжку над плитой сделал. Если попросить… Димитр заворочался, не любит он просить, до сих пор никого ни о чем не просил, да и Кавракиров, даже если попросить его, вовсе не обязательно пойдет навстречу. Ведь к нему небось по десять раз на дню с просьбами обращаются, а голова-то другими, важными делами занята, что ему чья-то просьба, будет он еще думать, чего стоило тому, кому-то, решиться на эту просьбу! Одному скажет — да, девятерым — нет. Кто понравится — да, остальным — нет. Мысль Димитра напрягается, как металл, который сгибают все круче, вот-вот надломится. Ну, а я что? Как колода — ни с места. Может, придется идти к нему и три раза, и пять… Тогда это уж не унижение, а борьба; один использует в ней лесть, другой приказы свыше, третий работу, а можно и просьбы использовать как оружие. Да, надо, пожалуй, пойти к Кавракирову; подожду дней десять, забудется история с газетой, и пойду. Так и так, товарищ Кавракиров, жил я до сих пор неправильно (а ему и дела нет до этого), на колени встану перед тобой — заступись! У меня жена и двое детей, хотя это не имеет значения, если вы предпочли Незаменимого, у которого детей нет, о детях просто так вспомнил, для полноты картины; главное то, что я теперь прошу, что на колени упасть готов — заступись! Если тебе облицевать что потребуется, лучше Незаменимого сделаю, только заступись, заставь за себя бога молить. Может быть, я и гордый, да для тебя это что прошлогодний снег, пропади пропадом моя гордость. Встречу гордого человека, сам буду его палкой гнать, как собаку бешеную, хотя тебе от этого тоже ни тепло, ни холодно, ты только заступись…

Димитр вздыхает неслышно, жена не спит, конечно, только дети спят, им в вагончике нравится, надо же было сказать учительнице: улица — вагончик, номер дома — вагончик. Все-то вам смешно, милые вы мои… Подрастут, скажу им: был я когда-то гордым, но потом сломался, а вы подальше от гордости, чтобы ее и близко около вас не было, потому что трудно жить с ней. Может, и перед вами какой-нибудь газетчик трелью зальется, только вы ему не верьте, гордость ничего вам не принесет, кроме досады. Вот как мне сказали: в принципе ты прав, но квартиры нет, и лучше не обсуждать этот вопрос… Невыносимая тяжесть навалилась на Димитра, и, чтобы не заплакать, он стал беззвучно смеяться, совершенно беззвучно, потому что жена не спит. Вот что в итоге вышло: иди к Кавракирову с угодливой улыбочкой, с угодливой из угодливых, не дай бог, если узнает Кавракиров, что ты человек гордый. Что ж, с помощью работы и правды не получается, будем воевать просьбами. Димитр сумел справиться с мучительным чувством подавленности, стал дышать ровнее, глубже и сказал сам себе: ну что я себе голову морочу! Надо идти к Кавракирову, значит, пойду. В двери выгонит — в окно влезу. И что это я о себе возомнил? Отказался брать частные заказы — все тебя ненавидят, в газете написали — опять все ненавидят, ерунда все это, никто на тебя и внимания не обращает. Эх, Митя ты Митя, Домузчиев считает, что ты неглупый человек, а ты дурак из дураков. Гордым может быть тот, в ком нуждаются, а если в тебе не нуждаются, то сунь свою голую гордость в карман, как платок грязный, и хватит валять дурака. Интересно, а какой этот Кавракиров? — уже спокойнее подумал Димитр. А вдруг он добрый, отзывчивый? Прошу тебя, товарищ Кавракиров… а он: о чем речь, парень, уж если за рабочего не заступиться, то за кого же? Если он Незаменимому порадел, то уж сразу, значит, и плохой?

Жена тоже старалась не выдать себя, но сил, видно, не хватило, и в напряженной тишине вагончика раздались вдруг ее всхлипывания. Димитр приподнялся на локте и свесил голову вниз.

— В чем дело? Чего ревешь, ребят разбудишь.

— Господи, — всхлипывала она, — люди столько денег гребут, а тебе все ничего не надо. Ну почему ты такой, почему? Люди сами к тебе идут, а ты отказываешься, — она справилась с волнением, перешла на шепот (старший чутко спит, а ведь он все уже понимает).

— Завтра узнаю про частные заказы, — сказал Димитр, — и к Кавракирову на днях пойду.

— А кто он?

— Большой начальник. Квартиры дает.

— Ты был у Домузчиева, да?

— Был. Незаменимому дали, а мне — нет. Но Домузчиев сказал: если Кавракиров вступится, он мое заявление вперед поставит.

Жена молчит и плачет, трудно ей сразу переварить это в голове — для них квартиры нет, а для Незаменимого нашли.

— А ты сказал ему про детей, про вагончик?

— Не говори глупостей, — злым шепотом прервал ее Димитр. — Очень нужны ему мои дети! Да будь их хоть пятеро! Не будет на то воли Кавракирова — ничего не будет. Но и я могу, как другие.

— Ты скажи, что на самый высокий этаж согласен, под самую крышу, куда другие не идут.

— Да знаю я все, спи.

Жена вздохнула глубоко, и Димитр понял, какой груз снял он с ее души, груз, давивший ее уже несколько дней. Он полежал молча, потом снова свесил голову:

— Слушай, к Кавракирову вместе пойдем и детей с собой возьмем. Просить так просить.

— Хорошо, скажи только когда.

— Скажу. — Димитру стало смешно, и он тихонько захихикал. — Как войдем, так ты сразу в слезы.

— Господи, да у меня на душе столько накипело… — И она снова зашлась в плаче.

— Да не сейчас, ты там реви, здесь ни к чему… Устроим представление. Перед детьми только стыдно… Что делать, придется и этот срам перетерпеть. Давай спать, хватит.

Жена скоро уснула, а за ней и он. Засыпая, припомнил он свой сон про баню и то ли наяву, то ли во сне сказал Незаменимому: нет у меня шерсти, надо это поправить, если у всех есть, то и мне бы обзавестись, а? С шерстью-то лучше, ответил ему Незаменимый, шерсть греет.

Утром Димитр проснулся в смутной тревоге: сможет ли он сделать то, что надумал вчера под потолком? Опасался — вдруг появятся днем другие мысли? Но еще не проснувшись как следует, почувствовал с облегчением — сможет. Вчерашний день не прошел даром: справится. Значит, решено, сказал он жене, будившей детей, готовься к представлению!

— Лишь бы тебе что другое в голову не взбрело.

— Не взбредет. Такой театр устроим, все ахнут.

Пока завтракали, было ему весело и все шутил о театре. Потом заперли вагончик, дети — в школу, они — на работу. К стройке Димитр подошел с веселой улыбкой, будто радость большая на него свалилась, и уже издали спросил Фиалку, тут ли Симо. Вошли в подъемник, и она начала: ты бы не связывался, еле разняла вас вчера.

— Ничего не будет, давай на пятнадцатый этаж.

Симо он нашел в одной из ванных комнат: печка в углу, раствор, мастерок, отвес, все как у него, только бачок другой. Глядя себе под ноги, Димитр громко сказал:

— Здравствуй, Симо.

Тот оглянулся, сразу набычившись.

— Ну, здравствуй, чего тебе?

— Извиниться пришел. Как говорится, утро вечера мудренее. Виноват я, растрепался перед журналистом и тень на вас бросил, но не со зла, а так, не подумавши. Так что прощенья прошу.

Симо глядел на него хмуро:

— Что прощенья просишь — хорошо. Но слово-то, говорят, не воробей… Если Домузчиев на нас взъестся, ты, что ли, защитником будешь? Теперь вся округа знает: ты честный, а мы шаромыжники! — Симо уже снова завелся, может, и он всю ночь не спал.

Димитр рассмеялся, не через силу, а свободно, весело:

— Не бойся. Я уже был у Домузчиева. Журналисту зря я о вас сказал, но без злого умысла, правда. — И он стал пересказывать разговор с Домузчиевым даже с каким-то удовольствием, сжав свою гордость в кулак, как сжимаешь пойманную птицу, готовясь отрубить ей голову. — Знаешь, как он ругал меня! Он, Домузчиев, на вашей стороне.

— Точно?

Димитр понизил голос:

— Если хочешь знать, и ему попало из-за газеты от товарища Кавракирова, но это между нами. О вашей работе все наверху знают, так что бояться нечего. Давай руку и извини за вчерашнее.

Симо снял рукавицу:

— Ох и скотина ты, Первый! Извинение принимается, но без бутылки тебе не обойтись.

— Заметано. Назначайте день. И вот еще что: если кто-то придет, скажи, я тоже согласен на частную работу. Меня они избегают, но если к вам обратятся, так чтоб вы знали.

Глаза Симо сверкнули недобро:

— За этим пришел? Денежки делить с нами? Иди к Незаменимому, он много кухонь нахватал, может, и тебе что отвалит.

— Погоди…

Но Симо уже трудно было остановить:

— Когда тебе деньги в руки совали, ты отбрыкивался. Теперь, здрасьте, он согласен. Извини-подвинься, теперь хоть из ангела в черта превратись — не видать тебе этих денег!

— Хватит орать! Я прощенья пришел просить! А об этом так, между прочим сказал. Я ведь не ваши кухни прошу; если только из моих кто придет.

— Если придет, — с издевкой передразнил его Симо. — Те дни прошли. Сам теперь никто уже не является. На дармовщину не рассчитывай! Поди возьми у Кирчо фамилии да ступай агитируй! Никто тебе на блюдечке с каемочкой ничего не подаст, Первый! Ишь ты, если придут. Если кто и придет ко мне, неужели я к тебе пошлю: пожалуйста, Первый, возьми эти деньги, у меня и так некуда девать! Не тот случай!

Димитр совсем по-старому выдавил свой дробный смешок и уж в ноги себе чуть не уставился, но, совладав с собой, посмотрел Симо прямо в глаза:

— Хочешь сказать, что вы сами предлагаете?

— А ты как думал? С моих этажей двое сами пришли, других обработал: посмотрите, как хорошо стало, и красиво, и чисто, я бы на вашем месте, и так далее. Трое пока колеблются, но и они клюнут. А Незаменимый какую деятельность развернул! Ходит к ним на службу, всех обработал. Предлагает такую плитку, какая в магазине и не появляется.

— А разве плитку не хозяева достают?

— Хозяева?! Незаменимый на завод ездит, у него там связи, привозит большими партиями, и нам перепадает, но с наценкой, за бензин берет. А ты: если придут… Нет, Первый, этот номер у тебя не пройдет. Сумеешь к Незаменимому подлизаться, достанет он тебе плитку, не задаром, конечно, вот тогда и агитируй, может, и соблазнишь кого.

— Значит, вот как все делается…

— А ты думал? Это ж все большие люди, кто из них будет по магазинам таскаться, плитку искать? Люди платят и хотят все иметь в готовом виде. А ты: если придут. Если бы я тебя не знал, подумал бы: что за дурак пришел.

— Ну, знаешь, — Димитр готов был уже обидеться, но промолчал и чуть ли не согласился в душе с тем, что дурак, знакомый мир предстал в ином свете, словно он посмотрел на него через сильные очки. — Ладно, когда соберетесь выпить, я на месте.

Примерно через полчаса пришел Кирчо, спросил, как он чувствует себя после статьи.

— Хорошо, все в порядке.

— К Домузчиеву ходил?

— Ходил.

— И?

— Без толку. Нет квартиры. Незаменимому дали. Но я ему не завидую. Повезло человеку.

Кирчо расстроился: вот как, умеет Незаменимый обтяпывать делишки с черного хода.

— О семье сказал? О вагончике?

— Мои семейные дела никого не интересуют, Кирчо, — Димитр попытался улыбнуться, — пойду теперь к товарищу Кавракирову. Если Незаменимому можно, почему мне нельзя?

— Это ты правильно надумал. Один разговор вряд ли что решит, но все же пойди, потом еще раз, пока не надоешь ему.

— Так и придется. А теперь вот еще что: если узнаешь, что кто-то частную работу предлагает, скажи.

— Тебе? — Кирчо удивленно заморгал.

— Да, мне. Хватит от людей отставать.

— Твое дело. Я в частные дела не вмешиваюсь, это запрещено. Но если что услышу, скажу… А я-то так радовался за тебя…

— Что делать, Кирчо. Раз другие подрабатывают, мне чего ради отставать?

Прошло три дня. Димитр то в одной ванной работает, то в другой: в одной стены подготавливает, в другой плитку кладет. Незаменимого поздравил с получением квартиры, без зависти поздравлял, от чистого сердца. Со своей стороны, Незаменимый не заносился, не строил из себя всемогущего, которому чуть ли не через день новую квартиру дают, обещал всех собрать, когда приведет квартиру в порядок, мебелью обставит да и плитку сменит: стандартная никуда не годится. Хорошо. Другие рабочие перестали избегать Димитра, но за эти три дня не сказали еще, когда их угощать, и на общие обеды ни разу не позвали, но, может, и Незаменимого не зовут, кто знает. Кто встретится, пошутит, перекинется парой слов; не верят еще, что решил брать частные заказы, но все спрашивают, что сказал Домузчиев. Однако подолгу разговаривать времени ни у кого нет, каждый торопится, большие дела начались, только пошевеливайся. Боком ему эта история вышла: вроде бы и простили, а старая дружба не налаживается. И Димитру все чаще хотелось опустить глаза, уставиться в ноги и засмеяться отчужденно. Ну как же они понять не хотят, что он решил жить иначе? Почему не верят ему? А если верят, а ему так хочется, чтобы верили, то почему не смотрят открыто, как прежде? Димитр мучился молча, время от времени забывался, а потом снова растравлял себе душу, но работал быстро, споро: когда забывался — работал легко по привычке, а когда становилось тошно — спешил, чтобы забыться.

На третий день под вечер он облицовывал туалет в двухкомнатной квартире, когда услышал в коридоре незнакомые голоса. Хозяева пришли? Хотелось ему встретить их, отвернувшись, продолжая заниматься делом, как всегда до сих пор было. Но весь он напрягся и с мастерком в руке сам открыл перед ними дверь. Муж и жена, лет под шестьдесят, хорошо одетые.

— Здравствуйте, — поздоровался он, — это ваша квартира будет?

— Да, вот пришли посмотреть что к чему.

Вошли в туалет, посмотрели. Плитки уже выложены, как всегда у него, подобраны по цвету. Димитр провел рукой по их гладкой поверхности.

— Когда протру — засветятся. — Будучи по натуре доброжелательным, он любил поговорить о работе с каждым, кто проявлял к ней интерес, но в тот раз чувствовал себя так, словно выбракованного коня хвалил. — Вот посмотрите, зазоры — игла не пройдет.

Муж и жена довольны, хвалят его, рука у него легкая, все очень им нравится. Походили по квартире, поглядели, поговорили о чем-то между собой и уже вроде уходить собрались. И тут широким жестом зазывалы (как в старину) Димитр пригласил их в кухню, а самому неловко, словно и вправду порченого коня им предлагает.

— Вот на такую высоту — видите, поверхность подготовлена — буду кухню вашу облицовывать, плитка у нас желтая, прямо скажу, качество очень низкое; большинство сразу заменяют ее на декоративную.

— Мы слышали, — сказала женщина, — но где ее искать, у нас уж годы не те по магазинам бегать. Что положено, то пусть и будет, мы люди без претензий.

— Подождите минутку. — В душе Димитр от стыда сгорал, а внешне становился все угодливее. — Минутку! Я сейчас, — и бросился вниз по лестнице на этаж Незаменимого. — Митя, дай мне две-три плитки из твоих образцов.

— Зачем тебе? — удивился Незаменимый, добродушно улыбаясь; он знал, что Первый решился на частные заказы, и догадался, зачем он прибежал.

— Пришли хозяева квартиры, хочу им показать.

— А ты условия мои знаешь?

— Знаю. Как другим, так и мне. Давай быстрее, не ушли бы.

Незаменимый дал ему три образца, все декоративные, разной расцветки, один другого лучше, и Димитр помчался наверх, тяжело дыша, вобрав голову в плечи. Те ждали…

— Вот, смотрите, — услышал Димитр свой голос, с какими-то визгливыми, базарными нотами, — красота-то какая! Хотите беж, а хотите эти оливковые, для вашей кухни цвет самый подходящий, это я вам говорю, — и прикладывал то одну, то другую плитку к стене, — смотрите!

И они смотрели.

— Вправду красиво, — сказала женщина. — А, Антон?

— Вам решать. Но лучше уж сразу по своему вкусу отделать, чтобы душа радовалась. Все от вас зависит, через неделю получили бы кухню в лучшем виде.

Мужчина хохотнул, и в такт смеху задергался его живот; вид солидный, может, и служба такая же.

— Ох и сильны работяги, — произнес он с расстановкой, начальственно-бесцеремонно. Три дня назад эти слова обидели бы Димитра, теперь же он пропустил их мимо ушей: ерунда, пусть вякает. — Ну прямо торгашами стали. — Не понять, то ли отказывается, то ли колеблется.

— Но ведь тебе же как лучше предлагают, Антон. Добра желают. Особенно этот оливковый хорош. Давай такие поставим, а?

— Если у вас с деньгами туго, так я бесплатно работу сделаю, — выпалил Димитр, неожиданно для самого себя распаляясь и ударившись в амбицию. — Память оставлю по себе: не кто-нибудь кухню делал, а Димитр Первый!

— Первый? Почему Первый? — расхохотался мужчина.

— У нас состязание было, и я победил, кого хотите спросите, любой подтвердит. Все на совесть делаю.

— Антон, а? — Глаза женщины умоляли. — Что тут думать. Красота-то какая, и удобно: пройдешься тряпочкой по стене, и чисто. А, Антон?

— Уж сказал вам, за так сделаю.

— Как это за так? — прервал его мужчина. — Мы не нищие, заплатим столько же, сколько и все.

— Такса за работу — пятнадцать стотинок плитка.

— Пятнадцать так пятнадцать, было б хорошо, денег на хорошее не жалко. Так ты говоришь — оливковые?

— Да, оливковые, — глаза женщины радостно блеснули, — представляешь: вся кухня оливковая.

Снова стали разглядывать плитки, женщина дошла уже до стадии «ах, как…», а отсюда дороги назад нет, только вперед.

— На вашу кухню шестьсот плиток пойдет, по двадцать шесть стотинок штука, за работу потом, когда кончу.

— Сто пятьдесят левов за один материал? — Муж с женой выразительно переглянулись. — Целая пенсия!

— Ладно уж, Антон, ведь не каждый день кухню строим.

Снова осмотрели плитки, возбужденные и смешные в своих колебаниях: то туда, то сюда.

— Антон, а?

И Антон откинул полу пальто с важным видом (пенсионер, а важничает!), достал портмоне и начал отсчитывать десятки, поплевывая на пальцы: одна, две, три… Димитр протянул к ним руку и вспомнил о Кирилле Николове (или Николе Кириллове?), как отказал ему, и его обдала волна гнева: из-под носа увел у него те деньги Незаменимый!

— За работу берем девяносто левов, но это когда закончу…

Антон убрал портмоне, постоял, нахмурившись, видно, считал в уме расходы, потом снова хохотнул солидно и похлопал Димитра по плечу:

— Сильны, ничего не скажешь.

Кивнул на прощанье и пошел.

Несколько минут Димитр стоял, ни о чем не думая: никак не мог прийти в себя, ощущение было такое, будто по ухабам долго трясся в машине. Впервые в жизни ему пришлось разыгрывать не того, кто он есть, чужого по характеру, по натуре. «Ох и сильны работяги!» Димитр зло выругался и так хватил мастерком по плиткам, что одна треснула по диагонали. Однако он тут же прикрикнул на себя, рассмеялся по-старому, мелким смешком, осторожно отлепил разбитую плитку и поставил на ее место новую.

Перед концом смены он зашел к Незаменимому и заказал шестьсот штук оливковых. С условиями согласен, чего уж там, как все, так и я.

III

Утро было холодным. Ветер не переставал дуть с крутого холма, нагоняя к фундаменту дома обрывки бумажных мешков из-под цемента, пустые полиэтиленовые пакеты, наметая кучки мусора в коридорах и на лестницах, казалось, он старается сорвать подъемник и сбросить его вместе с людьми вниз. А душа у Димитра оттаивала. Вчера он похвастался жене: пока всего девяносто монет, но теперь дело завертится. Жена удивилась, растрогалась и даже всплакнула у изголовья детей, но не оплакивая их, как сирот, а радостно нашептывая: и это-то вам куплю, сыночки вы мои, и то-то, и у нас денежки будут, и все отец… То тяжело Димитру на душе, то сам над собой смеется и в мыслях кричит пискливо голосом базарной бабы: и я то-о-о-же могу! Он смотрел на мир словно через новые очки, к которым еще не привык, жизнь через них виделась в розовых тонах, представления его сместились, и воспринимать окружающее стало проще, легче. Узнав, как он сторговался с пенсионером, товарищи похлопали его по плечу: давно бы так, Первый, хватит тебе от коллектива откалываться, приходи обедать. У них тоже хлеб с сыром, но как приятно посидеть со своей бригадой… скрывать друг от друга нечего, недоразумения забыты, Домузчиев не собирается устраивать расправу, частные заказы санкционированы сверху, и всем тепло под крылышком у начальства. Ввод дома задержится, но Домузчиеву и слова никто не скажет; коли стройка вне стандарта, то и сроки нестандартные. Важно создать удобства будущим владельцам, вот мы и создаем. Прошел день, другой. Замешивает ли Димитр раствор, орудует ли мастерком, а сам все прислушивается, не появится ли еще кто из хозяев. Две из его кухонь еще раньше сторговал себе Незаменимый, одну — он сам, оставалось еще девять. Владельцы суетятся по этажам, то с одним шушукаются на лестнице, то с другим, а к нему не идут. Да, придется, видно, и ему агитировать, придется. Но день за днем он все откладывал, пожалуй, лучше здесь подождать, здесь опутать их, как паук паутиной, излишняя назойливость может, наоборот, оттолкнуть. Уже и собрался он вроде идти к будущим владельцам, набив сумку плиткой, но мучили сомнения: как он появится вдруг ни с того ни с сего перед товарищем таким-то и сунет ему под нос плитки? Да могут и не пустить — занят будет. Димитр решил, что пойдет, но немного погодя.

В начале недели стали наконец заговаривать о выпивке. Первый, с тебя причитается — ведь и простили, и обратно приняли блудного сына. Вот только затрудняются мужики, брать Незаменимого с собой или не брать? Решили взять. Они, понял Димитр, сторонятся Незаменимого, потому что хотя тот и второй по мастерству, но среди них у него особое место, они с ним не ровня. Он вроде предпринимателя, все от него зависят, плитку-то он достает, ну, а что стотинки на каждую плитку набавляет, так ведь на бензин тратится. Как же быть невнимательными к такому человеку? Рассказывает анекдот, все торопятся засмеяться, если даже и не смешно; и не только анекдот, стоит ему рот открыть, все замолкают — сначала его послушаем. По мастерству он, конечно, второй, но во всем остальном — первый, экстра-класс! Так что позовут и его, неудобно не позвать.

Пошли сразу после работы; Димитр забежал домой предупредить жену и взять денег, и все отправились в стекляшку, как были, в рабочей одежде, все измазанные. Они любили ходить так из чувства собственного достоинства: официанты спешат их обслужить — эти бузотеры могут и скандал учинить, если что не по ним. Самое близкое кафе у кинотеатра, через четыре квартала от центра, новенькое, модерновое, со стеклянными стенками. Плиточники сели за стол в углу, Димитр заказал шесть двойных порций сливовицы и каждому по закуске. Чокнулись, выпили за прощение Димитра, потом за дружбу, не спеша и не затягивая: выпить хотелось — устали. Алкоголь мало-помалу начал забирать, то один, то другой стал поглядывать на Димитра: в чем же дело было, почему не хотел сначала брать частных заказов? Но Незаменимый лишь рот открыл, и все сникли: ладно, ребята, что было, то было, люди все разные. Так-то так, но… Никаких но! Всяк по-своему с ума сходит. И с плитками так: одному нравятся оливковые, другому желтые, третьему то, что его бабе на ум взбрело. Один похитрее, другой поглупее, так уж на свете испокон веков ведется, нечего одно и то же пережевывать, лучше я вам анекдотик расскажу. Народ вокруг шумит, рабочих здесь всегда много: кафе близко не только к дому номер пять, нестандартному, но и к другим стройкам. Незаменимый рассказывает, другие слушают, глядя ему в рот, потому что он не только действительно незаменимый, но и свой в доску, никого не обидит, со всеми хорош, и с начальством, и с рабочими, со всеми. Анекдот рассказан, все долго смеются. Молодец парень! И каждый тянется похлопать его по плечу — молодец! Приятно сидеть с Незаменимым за одним столом, но все-таки сторонятся они Незаменимого и долго думали, звать или не звать. Поговорили о том о сем, Димитр заказал еще по двойной порции, выпили, закусили и принялись за владельцев квартир, подшучивая незлобно: ох, много недотеп между ними! Сами не знают, чего хотят, наивные донельзя! Этой теме конца нет, каждому есть что порассказать, и все смешное. Но Незаменимый не напрасно здесь: знаете, ребята, сказку про то, как хлеб достается? Еще бы не знать! Люди деньги вам дают, а вы… Мы с вами специалисты по керамике, они по другим делам, каждому — свое. С нами они робеют, а поди-ка сядь на их место, ума-то не хватит. Я вам на эту тему еще один анекдот расскажу. И снова все слушают, затаив дыхание, снова смех, Димитр и тот смеется, и ему приятно сидеть за одним столом с Незаменимым и вместе с тем понятно, почему не зовут того на ежедневные общие обеды: уж очень любит он поговорить, о чем ни упомяни — все знает, тут же объяснять начнет, а во всем остальном хороший, добрый парень. Словно прочитав его мысли, Незаменимый перевел дух и продолжал: я вам расскажу еще кое-что, чтобы вы знали, с кем дело имеете.

Рассказывает Димитр Филиппов Незаменимый

До того как меня перевели на государственную виллу, я работал во втором управлении у технического руководителя Тодора Френского, если вы его знаете. (Кто же не знает Тодора Френского!) Так вот, вызывает меня товарищ Герасков. Мне, говорит, нужен хороший плиточник для специальной работы. Как товарищ Герасков на меня вышел, это другая история, ее можно тут не касаться, но вы знаете, кто такой товарищ Герасков. (Еще бы!) Так вот, зовет в кабинет: вот тебе письмо, давай на завод, привези образцы, а мы будем решать; если у тебя машины нет, дам служебную. Как раз я тогда обкатывал «москвича». Машина, говорю, есть, дайте только командировочное предписание. Он распорядился, предписание мне оформили, и еду я на завод. Письмо на имя директора: образцы для государственной дачи и так далее. Беру шесть видов, первый сорт, на экспорт, плитки одна другой лучше, и возвращаюсь. Рассматривают, выбирают, товарищ Герасков ко мне обращается: что думаешь, ведь ты специалист. Я говорю: на мой вкус, эти для ванных, эти для туалета, эти в кухню, кухня там большая, с современным оборудованием. Товарищ Герасков с моим мнением соглашается и распоряжается — послать грузовик и привезти столько-то тех, столько-то тех и столько-то для резерва. Тут я опять свое слово вставляю: нужно, говорю, товарищ Герасков, отбирать, иначе не гарантирую, хоть они и первого сорта, но встречаются нюансы. Сработало: снова письмо директору и командировка. Приезжаю — прямо к директору: звоните кладовщику, а остальное моя забота. Хотя письмо из важного учреждения, я иду сам, потому что, сами знаете, волка ноги кормят. Директор позвонил, а я купил литр водки на свои собственные — и к бай Стрезо, начальнику склада; тот благодарит — и весь склад в моем распоряжении: выбирай, что душе угодно. Погрузили товар, а я бай Стрезо подмигнул и говорю: может, я к тебе и еще обращусь, бай Стрезо, без письма, по-человечески. Что ж, отвечает, для такого парня, как ты, что-нибудь всегда найдется. Сам завертывает бутылку в газету — директор категорически запретил принимать подарки. А потом как праздник, так я бай Стрезо поздравленьице: Новый ли год, Первое мая, Девятое сентября, бай Стрезо не забываю. В жизни только так! Незаменимый поглядел на Димитра Первого, может, и не ему лично все это говорил, но поглядел на него. Дай другому такое письмо, он — к директору, проторчит у него под дверями, потом будет ждать, пока плитку отгрузят, а о бай Стрезо ничего и знать не будет. А я человек тертый, знаю, где раки зимуют, главный-то не директор, а такие, как бай Стрезо. Я до сих пор не забываю бутылочку ему презентовать, но уж попросишь — и он к тебе по-человечески, для друга ничего не пожалеет. Ну, а тогда… плитку получил, работал два месяца на совесть, дача засверкала, без облицовки какой же вид… Приехали смотреть, товарищ Герасков меня хвалит: молодец, золотые руки. Пришло время дачу открывать, ленту перерезали, само собой — банкет. Да-а-а… помощник товарища Гераскова меня ищет: ты Димитр-плиточник? Я. Быстро, товарищ Герасков велел тебя позвать. От добра никто не бежит, вхожу, за столом все большие люди, присаживаюсь и я с краю, оделся прилично, потому что ожидал, что позовут. Стол накрыт — закачаешься! Незаменимый снова глянул на Димитра. Закусок три вида, на каждого по пол-литра водки, потом форель подали, вот такую — Незаменимый развел руки чуть ли не на полметра, — потом цыплята-гриль, в два дня всего не съесть. Под рыбу специальное белое вино, под мясо — красное, вы такого и не нюхали, а товарищ Герасков произносит тост: выпьем прежде всего за рабочий класс, и глядит на меня, за людей с золотыми руками, без них мы ничего не достигнем, за них, товарищи! Все встали, выпили, потом аплодисменты; произносили тосты и другие, то ли министры были, то ли еще какие начальники, не знаю, но немного погодя товарищ Герасков постучал вилкой по тарелке и снова на меня посмотрел: ну, а что скажет рабочий класс? Чем-то я ему показался. Другой на моем месте окажись — ни бе, ни ме, а я встал: вы, говорю, впереди, мы — за вами, вы идеи выдвигаете, мы — воплощаем их в дела. Народ рукоплещет. Поднаелись, поднапились, и все перемешалось, один встает, другой садится, я выбрал момент и к товарищу Гераскову: хочу, мол, чокнуться с вами и вопрос есть. Он чокнулся: какой вопрос? Доходит до тебя? — Незаменимый снова уставился на Димитра. Сидим с товарищем Герасковым запросто, как сейчас с тобой, чокаемся, и он спрашивает, какой вопрос. На моем месте другой бы уже напился и валялся под столом на позор всему рабочему классу, а я вопрос ставлю, потому что железо надо ковать, пока горячо. Квартиры, говорю, товарищ Герасков, мы строим с энтузиазмом, а у самих нету, Он подумал и сказал: обратись к Кавракирову от моего имени, скажи, что я тебя послал. Вот так дела-то делаются. На другой же день я к Кавракирову, и, если хочешь знать, уже осенью дали мне квартиру, да она мне не понравилась — на первом этаже — и я отказался, только Домузчиев об этом знает, да и он небось забыл. Эту, говорю, не хочу, лучше подожду, надо мной не каплет. Вот такие дела… А потом Кавракиров меня вытребовал, чтобы я на его даче плитку выложил, и стали мы чуть ли не приятелями. А теперь за твое здоровье!

Помолчали, чокнулись, выпили. Рассказ Незаменимого у всех из головы не выходит, то один что-то спросит, то другой, Незаменимый отвечает весело. Многих повидал, со многими большими людьми знаком, и связи есть, видно, и деньги водятся. Потом спустились с его высот на землю: что, еще по одной? Давайте, пусть Первому будет неповадно охаивать нас в газете да от коллектива отрываться. Димитр заказал еще шесть двойных и шесть закусок, бог с ними, с деньгами, дорого, что снова со всеми вместе. Чокнулись, выпили и опять: твое, конечно, дело, хочешь не хочешь работать частно, но зачем натрепался журналисту? Не стукнуло тебе тогда в голову, что сам-то ты нашей породы? Он напишет и уйдет, а тебе с нами жить! И на меня чего накинулся? В полупьяных глазах Симо враждебность мешается с веселостью, если его поднакрутить, то тут же заскандалит, хотя уже все в прошлом.

Димитр, глядя под ноги, посмеивается дробным своим смешком, голова кру́гом идет, отговаривается кое-как, но не отпускает его тайное беспокойство: оставят ли его в конце концов в покое? На помощь опять же пришел Незаменимый, он тоже навеселе, пил наравне со всеми, видно, и ему приятно сидеть с бригадой: ты ударил Симо, Симо ударил тебя, поговорили — и забыли! Нечего в душе злобу копить, потому мы и друзья, что умеем забывать плохое. Но к Первому у меня есть все же кое-какие претензии, и я их вам сейчас скажу. Все снова на Незаменимого глядят. Соревновались мы с ним? Было дело? (Все закивали с пьяной готовностью: соревновались, и он тебя побил, было дело.) Так вот… Под добродушно-приятельским взглядом Незаменимого Димитру стало не по себе. Он победил, потому что резал алмазом, а я этого тогда не знал, а во вкус ваш я тогда не поверил, хоть и сказал, что верю. Но я вторым быть не люблю. Да и сами подумайте, может ли такой человек, как я, быть вторым? Вы меня правильно поймите: без меня вы все — нуль! Твоя правда — нуль! Неприятно признаваться себе в этом, но от правды никуда не денешься, это все понимают, хотя и подвыпили. В голове у Димитра шумит, что-то не нравится ему в этом вступлении: их успокаивает, а сам заводится, не смирился, значит, со вторым местом! А тогда согласился. Из-за частных заказов я на него не сержусь, продолжает Незаменимый, и за журналиста тоже: что думал, то и сказал, но что он в первые выскочил, это я ему прощу только при одном условии…

Незаменимый смолк, и другие молчат. Потом кто-то не вытерпел: давай выкладывай, какое условие?

Ко мне приходил товарищ Ферманский, и Незаменимый смотрит на всех выжидающе, словно все должны знать, кто такой товарищ Ферманский. Ну, дальше! Ну, а дальше, и Незаменимый, улыбаясь, уставился прямо в глаза Димитру, товарищ Ферманский попросил облицевать ему кухню… на восьмом этаже. На моем этаже?! — выкрикнул Димитр, и его обдала волна гнева: еще сто левов выхватил у него из-под носа Незаменимый. Одна-а-ко, приподнялся Симо, и Димитр увидел, как глаза его заволакивает злость. Одна-а-ко, Второй, это нечестно. Ты уже взял две его кухни, пока он чесался, но теперь брать нечестно. Подожди! — перебил его Незаменимый, я еще не кончил. Честно — нечестно, хватит красивыми словами швыряться! Все смолкли, чьи-то руки придавили Симо — погоди. Ну, а дальше? Я вам сказал, что пришел товарищ Ферманский, но вы не знаете, что я ему ответил. Так что ты ответил? Незаменимый помолчал, нахмурившись, ухмыльнулся. Человек дал мне сотню. Та-а-к, значит, сотню на этаже Первого? Я сказал, что подумаю денек-другой, а сейчас с вами готов обсудить, что ему ответить. Ясно что, вскинулся Симо, к Первому послать. Послать можно, но я на Первого в обиде из-за соревнования, из-за алмаза. Перед вами он извинился, а передо мной? Я не привык вторым быть, и если он не извинится, то я к нему товарища Ферманского не пошлю, и сотня эта будет моя, сотня — это сотня.

Помолчали минуту, потом кто-то сказал: и как он должен извиняться? Не знаю, как скажете. Вот, Первый пришел ко мне за плиткой, я ему достану, но только после того, как извинится. Извинись, Первый, коли на то пошло, зашумели мужики, скажи, черт попутал с алмазом, что ты не первый. Димитр слушает, на многое смотрит он теперь через новые очки, а все никак к ним не привыкнет. Глядит, слушает, а в голове одна мысль: ведь этот Незаменимый — страшный человек, все остальные — лопухи по сравнению с ним, он как из другого мира… но, выдавив из себя свой дробный смешок, он торопится сказать нужные слова, пока они не застряли костью в горле: прости, Митя, и за алмаз, и за то, что первым я вышел, так уж получилось. Тут началось: смех, по плечам друг друга бьют, все хорошо! Молодец, Первый, извинился, и ладно, для нас ты все равно Первый! Незаменимый поднял руку, и за добродушием его увидел Димитр ненависть: за это спасибочки, я доволен, что ты тут перед всеми признался, что не первый, потому что воистину ты не такой, ты же без моих плиток — ничто! Пойдешь к бай Стрезо, придешь ни с чем, он каждому не дает. С этим у нас с тобой все в порядке. Но чтобы я послал к тебе товарища Ферманского, об этом надо попросить, ведь это все равно что подарить тебе сотню! В зале шум, а за их столом — тишина; выпили люди, с легкостью принимают и извинения, и просьбы, но тут никто не спешит к Димитру с советами. Он смотрит, слушает, молчит.

— Не попросишь, сотня моя будет. У меня квартира новая, обзаводиться пора. Придется тебе поклониться и руку у меня поцеловать, так-то любезнейший! — И он протянул через стол руку, длинную, тяжелую, все смотрят, как неправдоподобно зависла она в пространстве, молчание становится гнетущим. — Поцелуешь руку, — Незаменимый подносит ему руку для целования, — я не только товарища Ферманского тебе уступлю, я с товарищем Кавракировым квартирные твои дела улажу. Тебе Домузчиев отказал — мне не откажет! Завтра же пойдем, перед всеми говорю, я своему слову хозяин. Или, смотри, помощи никакой не дождешься.

Пора и Димитру подняться. В голове стучит, грудь распирает, надежда в душе и ярость, ярость и надежда. Замахнуться и прямо в эту ухмыляющуюся рожу кулаком, изо всей силы! Медленно поднимается Димитр, ноги обмякли, кулаки сжимаются и разжимаются, глаза горят животной ненавистью; Незаменимый чувствует ее, но на лице натянутая, мерзкая улыбочка; со стороны поглядеть, сейчас бросятся друг на друга. Димитру кажется, что какая-то сила гнет его вниз, мысли расплываются: что делать? Что? Броситься на него или… поцеловать… Он даже не отдает себе отчета в этом колебании, весь охваченный ненавистью. И тут поднимается Симо. В приглушенном шуме зала мощно взрывается его голос, в нем звенит такое напряжение, словно разрядилась ярость самого Димитра: ты что, гад, забыл, с кем ты?! — орет Симо, и сначала не разобрать, на кого и почему с такой злостью: его-то это вовсе не касается. Он… тебе… руку целовать?! Симо поднимается и встает рядом с Димитром Первым. Ты что — господь бог, чтобы тебе руки целовали? Или ты его выкормил? Или ты его детей растишь? Ты одно заслужил, и ты это сейчас получишь, я тебе так врежу! Ни стыда, ни совести! Обрадовался, что человеку плохо, и свою поганую лапу суешь — поцелуй, спасу! Ах ты гадина! Уже и другие кричат: как это руку тебе целовать, кто ты такой, чтобы тебе руки целовали?! Незаменимый прячет протянутую руку, и с ней исчезает все страшное, мерзкое, что было в этом жесте; улыбается неловко, а из глаз убирается куда-то вглубь злоба, и появляется в них один дикий страх: погодите, что вы, шуток не понимаете, интересные люди, пошутить нельзя, что ли? Скажи, Первый, скажи им… пошутил я. Ну, люди! Шуток не понимают.

Симо отшвыривает стул, на него слова Незаменимого вообще никак не подействовали, как не подействовали несколько дней назад объяснения Димитра, бьет Димитра по плечу в знак то ли солидарности, то ли дружбы, то ли покровительства, хотя он изо всех самый молодой и до сих пор больше всех ругал Первого, и говорит все тем же напряженным голосом: плюнь на все это, Димитр, не стоит на такого мерзавца внимание обращать, да пропади пропадом его деньги! Он из-за денег готов и тебя, и нас с грязью смешать и сам в грязи вываляться! Пошел он! Мы и без его денег голодными не были и не будем. На типовых домах работали — не пропадали, и из этой передряги как-нибудь выкарабкаемся. Пошли ребята, пусть подавится своими деньгами, все равно все не загребет! И не надо было больше слов. Ведь раньше они всегда были вместе и не очень-то жаловали Незаменимого, когда он еще только был вытребован в их бригаду, а жадность его всегда им претила, хотя один за другим и начали ему подражать. А Незаменимый продолжал улыбаться все так же заискивающе, робко, повторяя одно и то же: шуток не понимаете, шуток не понимаете. Димитр Первый все еще не мог глаз поднять, все случилось так неожиданно, но ожесточение уже проходило, сменялось новым, неизведанным чувством, хотелось что-то сказать, но не знал что и тайком смахнул с глаз слезы. Потом вдруг спохватился, повернулся к столу, положил десятку и, не глядя на Незаменимого, сказал: сегодня я угощал.

Незаменимый снова заканючил: шуток не понимают, нечего из себя простаков разыгрывать, но уже никто на него не смотрел, только Симо в дверях оглянулся:

— Ишь ты, он к Кавракирову пойдет! Заступник нашелся! К Кавракирову мы и сами пойдем, всем скопом, и мы не глухонемые, права свои знаем, и у кого с квартирой хуже всего — тоже известно. Все, точка на этом. Завтра идем к Кавракирову, а там посмотрим, кто кому сват, кто брат.

Остальные шумно соглашаются с ним, и вся ватага выходит на морозный воздух.

Перевод Л. Хитровой.

Тони

Появилась она осенью, темным дождливым вечером, и самый вид ее озадачил мать: одинакового роста с сыном, такое же, как у него, пальто в клетку, такая же сумка на длинном ремне через плечо, сзади посмотреть — не поймешь, кто парень, кто девушка. Что-то было в ней от птицы, но не вобравшей в себя лазурь неба, а потрепанной непогодой. Туфли мокрые, волосы торчком, а в остальном девушка как девушка: фигурка стройная, живот подтянут, смотрит доверчиво, спокойно, только ее еще юное лицо непроницаемо холодно. Петьо представил ее коротко: Тони, с нашего курса, из Лома. В тот раз она не ушла, осталась ночевать. У Петьо. Вот так Тони! На смену первому чувству — растерянности — пришло куда худшее: ревнивое любопытство. Все утро мать была начеку и подкараулила-таки Петьо в прихожей: я понимаю, вам, конечно, нужно учить что-то вместе, но зачем ей спать в твоей комнате? Диван в гостиной свободен. И вообще, ее появление в доме что-то значит? Ничего не значит, буркнул Петьо (меланхоличный и вместе с тем телеграфный стиль разговора появился у него еще в старших классах школы), а на лице — те же невинность и спокойное отчуждение, что и у нее. Да еще эта двухнедельная бородка, делающая его похожим на апостола. Ты в это не вникай, и, усмехнувшись, скрылся за дверью своей комнаты, где Тони, вероятно, в этот момент одевалась.

Так и пошло: приходят, запираются и учат. Теперь утром и вечером, до и после работы мать прислушивалась и терзалась в догадках: тут Тони или нет, снова останется ночевать или уйдет? Через неделю поняла: у Тони есть ключ от квартиры. Как-то столкнулись в дверях. Словно знакомые в гостинице! Петьо не было. Добрый вечер, поздоровалась Тони, отведя руками волосы с лица. Матери понадобилось собрать все свои силы, чтобы подавить вспыхнувшую неприязнь, удержаться от ссоры, а девушка даже не смутилась: Петьо немного задержится — и закрыла за собой дверь в комнату. Господи боже! Мать едва дождалась сына и из кухни нарочито громко спросила: хочешь есть? Иди ужинать! Мы ужинали, ответил Петьо. Хлоп! Дверь закрылась.

Затаив дыхание, мать прислушивалась: что там за стеной? Вечером она решилась поговорить с отцом. Он приходил поздно, вконец измотанный, до домашних ли ему дел! Рассказ матери о Тони его не удивил и смущения не вызвал.

— Да ладно тебе. Дело молодое. Вспомни, как сами-то в свое время по укромным углам прятались.

— При чем тут углы, — возмутилась мать. — Не притворяйся, что не понимаешь. Ведь он ей ключ дал! Хочет — приходит, хочет — уходит!

— В сущности, — устало усмехнулся отец, — все естественно.

— Что естественно? Спать вместе?

— Лучше так, чем в парках на скамейках мерзнуть.

— Не говори глупостей! Ты ничего не хочешь понимать! Господи, что происходит с ребенком?

— С каким ребенком?

— Как с каким? С Петьо!

— Он уже не ребенок, — ответил отец, — он студент третьего курса. В его годы я делал революцию. И вообще не преувеличивай. Ничего страшного.

Поужинали. Он усталый, она растревоженная. Посмотрели по телевизору конец какого-то фильма. Одни, без сына и его Тони. И легли спать. Но у матери осталась досада на сына, на эту Тони, на мужа. Она долго не могла уснуть и все нашептывала что-то мужу, ревниво, напористо, пока тот не захрапел наконец. Тогда угомонилась и она и услышала еле доносившуюся из-за стены музыку. Видно, включили магнитофон и учат. Но подслушивать она не могла себе позволить.

Утром, готовя завтрак, она сказала мужу так, словно разговор с ним не прерывался:

— Я все-таки его спрошу.

— Кого?

— Петьо. Кого же еще? Не может же так продолжаться!

— Спроси, спроси, — ответил отец добродушно. — Волноваться особенно не из-за чего, но уж если решила — спроси.

— Странно, — набросилась на него мать. — Откуда такое равнодушие? Ведь речь идет о судьбе твоего собственного сына!

— Ну, ладно, ладно. Спроси, потом расскажешь мне.

В то утро мать не спросила, хотя несколько раз подходила к двери с твердой решимостью постучать. Но было тихо, видно, и впрямь спали. А сон своего ребенка она потревожить не могла. Так и ушла на работу, оставив записку: позавтракай. Именно так — в единственном числе. Вечером опять пришли вместе, поздно, но отца еще не было. Добрый вечер — добрый вечер, будешь ужинать — нет, мы уже поужинали, есть деньги — нет, возьми — спасибо. И затворил дверь. Мать подождала немного, потом постучала и позвала:

— Петьо, поди сюда!

Произнесла твердо, отчетливо, чтобы не оставалось сомнений — это мать говорит. Он вышел в домашних тапочках и в майке. Совсем уж неглиже перед своей Тони! Мать не отводила глаз, выискивая следы присутствия той — следы ее рук, поцелуев. А он смотрит прямо, чуть набычившись, ну, полная невинность!

— Ведь я же сказал тебе — не реагируй.

— Но есть ведь какие-то нормы приличия… И кто она? Хорошо ли ты ее знаешь? Соседи уже шушукаются. Для авторитета отца, семьи это…

— Оставьте меня в покое! Или хочешь, чтобы я из дому ушел?

У матери в глазах потемнело. Ухватилась за стул, чтобы не упасть, а сын и краем глаза не глянул.

— Ты… из дому? — Сердце пронзила боль. Сын молчал. — Петьо, сынок, да ты понимаешь, что говоришь? Ведь ты наш единственный, ведь мы с отцом…

— Надоело, все надоело! И авторитет отца, и ты со своими попреками, и дом ваш! Уйду, хватит!

Все, конец. Мать долго сидела, уставившись в одну точку. Удар оказался более тяжким, чем можно было ожидать. Сын стоял боком, не повернул даже головы; высокий, чужой, с этой бороденкой на детски-наивном лице. Ни слова не тронули его, ни слезы. Он не соизволил заметить, что мать чуть сознание не потеряла. Свечерело, а она никак не могла собраться с силами, встать, подогреть ужин. Да, конец. Боль в сердце не отпускала. Что-то в ней надломилось, какая-то жестокая, бездушная сила ломала ее жизнь, разрушала самое дорогое: ее мальчик и не ее, ее и не ее. Заграбастала его эта Тони… Каким ветром занесло к ним эту потрепанную птицу? Исковеркает всю его жизнь…

Пришел отец; мать, совсем разбитая, рассказала ему о перепалке с сыном, об его угрозе. Отец включил свет.

— Отстань от них. Молодые всегда хорохорятся. Легко о независимости болтать, сидя на чужой шее. А сами на пачку сигарет еще не заработали.

Его слова не успокоили, лишь чуть приглушили тревогу: может, не все потеряно, может, и вправду все внешнее, наносное.

— Эта Тони только «Кент» курит, — вздохнула мать, — а ведь «Кент» лев и шестьдесят стотинок пачка. Не Петьо ли дает ей деньги на сигареты?

— Вполне вероятно. Уж если спят вместе. Да ладно, не пропадем мы из-за этих стотинок. — Но видно, и в его душе что-то всколыхнулось, запротестовало. — А не много ли он себе позволяет?! Рановато забыл, у кого живет. — И, открыв дверь, крикнул: — Петьо, поди-ка сюда!

Тот вошел, встал опять боком, насупился, будто наперед знал, что услышит.

— Садись, — сказал отец, но Петьо отказался: постою. — Та-ак, — отец помолчал, поглядывая на него, — можно разговаривать с тобой как со взрослым?

Сын, не поднимая глаз, пожал плечами: дескать, как хочешь, дело твое.

— Хорошо, — сказал отец, — поговорим как взрослые люди. Ты наш сын, даст бог, когда-нибудь сам поймешь, что такое сын. Мы тебя воспитывали по своему разумению, но в современном духе (он говорил, как о прошлом, и от этого в душе матери зародилась тревога). Надеюсь, по этому вопросу у тебя претензий к нам нет?

Петьо молчал, но по выражению лица, хоть и угрюмому, можно было догадаться: по этому вопросу претензий нет.

— Я даже не запрещал тебе курить, — отец начал ходить по кухне: два шага туда, два обратно, — хочешь курить — кури, придет время — своим умом кое до чего дойдешь. Ты отличник, мы всегда этим гордились, в университет сам поступил, без протекций, и сейчас все идет хорошо, слова о тебе плохого никто не говорил и не говорит. Так?

Петьо исподлобья глянул на отца, но не враждебно, скорее с досадой:

— Все это я уже сто раз слышал. Зачем звали? Давай по сути, у меня дела.

Отец сдвинул брови. Быть беде, мелькнуло в сознании матери, она хотела вмешаться, что-то сказать, разрядить атмосферу, но не успела.

— У тебя дела! — взорвался отец. — А у нас их нет, что ли?! Ты можешь выкаблучиваться, как тебе на ум взбредет, а наше дело — помалкивай да не забывай монеты выкладывать!

Кривая ухмылка сына полоснула по сердцу.

— Если из-за монет сыр-бор, то могу освободить вас от этой заботы, сам проживу.

Лицо отца побагровело:

— Молчать!

— Я и молчал, пока сами не начали, — вернулся Петьо к своему меланхолично-спокойному тону. — По-моему, и для вас, и для меня лучше, если будем молчать.

Отец отпрянул, наткнулся на стул и, глядя в такое родное, беззлобное, бесхитростное лицо, не в силах был продолжать. Мать не выдержала, бросилась к сыну, обхватила за плечи:

— Петьо, сынок, ну что мы не так сделали? За что ты против нас ополчился? Скажи, родной, в чем мы не правы, ведь ты у нас единственный, разве мы тебе зла хотим?

Парень осторожно, но решительно высвободился из ее рук.

— А что я не так делаю? Что вы взялись нотации читать? Держитесь со мной так, будто я чужой в доме, из комнаты лишний раз выйти боюсь. Оставьте меня в покое. Толку нет от этих объяснений, — и, посмотрев на отца, спросил: — Можно идти?

Отец кивнул и, когда дверь закрылась, сказал:

— Растет телок — бодаться начинает. Может, он сто раз прав, может, я своим умом понять его не могу. Да делать, видно, нечего. Придется мириться с тем, что есть. Привел эту Тони, ладно, привел. Пусть не прячутся в комнате, пусть и кухней пользуются, и гостиной. Мы с тобой все равно только к ночи являемся. И не гляди на меня так, небо на землю еще не обрушилось, — повысил он голос. — Не думай, что я уж совсем ничего не замечаю. Три дня назад сын Вылканова из-за такой же вот истории в петлю полез.

— Товарища Вылканова? — ужаснулась мать.

— А что им? — все еще не мог успокоиться отец. — Сыты, одеты, обуты, «Кент» курят. Почему бы и не поставить нас на колени? «Будете вмешиваться — уйду». Он и уйдет! Ему на все плевать! Некоторые даже из жизни готовы уйти. Черт с ним. Пусть делает что хочет. У нас с тобой угол есть, и хватит с нас.

Мать, еще не пришедшая в себя, машинально поставила на плиту кастрюлю — подогреть ужин, а отец снова принялся ходить туда-сюда по кухне.

— Слушай, уж коли привел эту Тони, так, может, у них любовь?

— Не знаю.

— Если любят друг друга, почему бы его не женить?

— На Тони?!

— Почему нет? Что она, богом обижена? Девушка как девушка, с отклонениями, как все нынешние, но и наш не подарок.

— Ей только этого и надо — прибрать к рукам неиспорченного дурачка, да еще и с квартирой!

— Ну и пусть.

— А что выйдет из такого брака? Они ведь ровесники — через два года разведутся.

— Пусть разведутся. Пусть женится, пусть разводится! А лучше, если из дому уйдет да вешаться вздумает?

— Мы и родителей ее не знаем. Вдруг они из тех, что улицы метут?

— Ну, давай-давай! Сразу и алкоголики, и подметальщики. Ладно, зови ребят ужинать. Я подскочу на днях в Лом, порасспрашиваю там о ее родителях.

Мать постучала в дверь: идите с Тони ужинать… с Тони. Пока она шла к закрытой двери, пока стучала, пока звала, ей казалось, что все это сон: таким неправдоподобным выглядело все, что случилось в тот вечер… Идите с Тони ужинать. Конечно, Петьо отказался: мы не голодны, мы уже поужинали. А на это как реагировать?

— Отстань от него. Пройдет время — образумится, — сказал отец, — станешь по шерстке гладить — снизойдет.

— Не знаю.

— А я знаю?! Перед собственным сыном на задних лапках стою. Дожили!

Два дня спустя матери все же удалось зазвать Петьо с его Тони на ужин. Никто никого не донимал вопросами. Отец изо всех сил старался показать, что у него хорошее настроение, даже анекдот рассказал. Тони выпила две рюмки водки и тоже рассказала анекдот. Все посмеялись, и матери подумалось: может быть, девушка не такая уж плохая… хотя водку пьет, курит…

К концу недели отец выкроил время съездить в Лом и вернулся оттуда в приподнятом настроении. Родители Тони оказались вполне приличными: мать — учительница, отец — замдиректора завода. Услышав, с чьим сыном знается их дочь, те тоже обрадовались.

— А ты — алкоголики, подметальщики! Посмотрела бы ты на их дом. Собственным вином угощали. Согласие с ними полное: поженим — угомонятся. Тони у них единственная, как и у нас наш шалопай. Представляешь: два дома будет у этих затворников. На зиму сюда, на лето — в Лом, на Дунай. Отец Тони хвастался виноградником — все сорта отборные. Так что молодые будут обеспечены с самого начала… А помнишь, как мы с нуля начинали?

— Ну, хватит, хватит. Ты что, собственному сыну завидуешь? — умиротворенно улыбнулась мать. — Знаешь, камень с души свалился. Сегодня же вечером с Тони поговорю. Ничего, что еще студенты… Мебель новую в их комнату купим, да? Сваты, надо думать, помогут. Петьо-то знал на кого глядел. А мы его за младенца считаем, читаем нотации… Да, поженим, и все будет, как у людей.

В следующие дни было тихо, спокойно. К отцу вернулись старые привычки: придет с работы, поужинает, посидит полчасика перед телевизором — и спать. Воспрянувшая духом мать ловила момент поговорить с Тони. Случай представился на третий вечер. Тони пришла одна. Добрый вечер — добрый вечер. Петьо задержится — хорошо.

— Тони, — позвала мать, — подожди, я хотела поговорить с тобой.

— Слушаю. — Открытый взгляд, учтивая улыбка. С самого первого дня девушка была с ней подчеркнуто вежлива, не давая повода сократить дистанцию в общении.

— Я не буду спрашивать, что связывает вас с Петьо. Вы с ним все время вместе, значит, понимаете друг друга, а может быть, и любите, это ваше дело.

Тони молчит. Ее ясные глаза то слегка прищурятся, то приоткроются, то скользнет в них тень, то полоска света, но — ни радости, ни протеста. Не понять, слышит она слова матери или вся в каких-то своих мыслях? Лицо ничего не выражает, по-прежнему безмятежно и непроницаемо.

— Это ваше дело, — повторила мать, а на душе стало как-то муторно: не ожидала полного отсутствия реакции; в ее время девушки при таких словах смущались. — Живите, как считаете нужным, мы мешать не станем. Может быть, с квартирой у тебя плохо, в городе трудно устроиться…

— Я живу в общежитии, — Тони знакомым движением отвела волосы с лица, — в комнате четыре кровати.

— Так вот, я хотела сказать, что мы ничего не имеем против того, чтобы вы с Петьо поженились. Хоть вы и ровесники, но ничего, сейчас многие студенты женятся… Мы согласны.

— Пожениться? — Тони опять прищурилась, в глазах мелькнула тень, и они снова посветлели, но и только; ей даже не смешно. — Мы не собираемся жениться. — На миг обнажились ее зубы — крепкие, красивые, но в улыбке сквозила злость, словно бы она услышала: посмотрим, что ты за зверь, и ответила: здесь не зверинец, а я вам не экспонат для удовлетворения вашего любопытства. — Мы с Петьо договорились, — милостиво снизошла Тони, поняв, что столь краткий ответ мать не удовлетворил, — использовать вашу квартиру для занятий, в общежитии для этого нет условий.

— Господи, при чем тут занятия, условия, — прервала ее мать и почувствовала, что сейчас задохнется, что сердце выпрыгнет из груди, — вы же спите вместе!

— Ах, вот вы о чем… Не бойтесь, — криво усмехнулась она, — я его не съем.

И ушла в комнату: сама невинность и… цинизм. Мать стиснула горло руками, стараясь удержать крик, перед глазами поплыли черные круги. С трудом добравшись до кухни, она скорчилась на стуле, задыхаясь, чувствуя себя на грани обморока. Господи боже, ну и Тони!

Перевод Л. Хитровой.

Ревизорские уроки

В село Бор поехали мы по сигналу, два ревизора, молодой да старый, Митко Ефремов — набираться опыта (он в ревизионном отделе всего год с небольшим работал), а я, как говорится, уроки ему наглядные давать. Я хоть и на пенсии, а начальник отдела нет-нет да и призовет меня: ну-ка, бай Ташо, подмогни! Я и соглашаюсь. Дома меня ничего не держит: торчат во дворе несколько ульев, так пчелы гудят себе и без меня.

Сигнал не бог весть какой был: некто Серафим Глухов на председателя пожаловался, что тот не дал ему премию двести левов, а другие все получили; по каким, значит, мотивам обойден один из лучших служащих? Такой сигнал, во-первых, не к нам и относился, а если бы даже к нам, все равно его можно было бы без внимания оставить, всякий председатель волен премировать кого сочтет нужным. Но начальник, призвавши меня, обратил внимание на следующее: премия, мол, в двести левов для сельского совета великовата, проверить надо, откуда председатель берет деньги, какими статьями прихода располагает, нет ли какого нарушения. Да чтобы были пообходительнее: председатель — Чендо Червеняшки, человек со связями, не обидеть бы ненароком. Предупреждение было излишним; это молодой ревизор может не понять что к чему, а человек с моим опытом — никогда; двадцать с гаком протрубил я на этом поприще, от всех пристрастий освободился, как старый автомат стал: действую медленно, зато надежно. Всякому своя судьба.

Так вот, сели мы в автобус и в Бор отправились, два часа до гор тряслись, а как приехали, сразу же спросили про председателя Чендо. Конторщик нам сказал, что на месте его нет, но он близко где-то, по селу ходит, надо, мол, подождать.

Уселись мы перед конторой на скамейку, отсюда почти все село виднеется: горная речка, сельсовет и закусочная на одном берегу, школа на другом, по скатам холмов домишки лепятся, возле каждого — небольшой дворик с плодовыми деревьями в полном цвету — стоял на исходе апрель, — а повыше, почти на вершине холма, поросшего темно-зеленым сосняком, — вилла для гостей. Я про эту виллу слыхал, хоть и не видал ее никогда: большое здание в два с половиной этажа, с террасами застекленными. По крутым улочкам ковыляли куры, прогромыхивала иногда ослиная запряжка или легковушка карабкалась — народ тут все больше по окрестным шахтам работает, живет в достатке. Сидим мы с коллегой с моим, на коленях по ревизорской сумке с бумагами, там же пижама, зубная щетка да мыла кусок, изредка словечком перебросимся, вдыхаем прекрасный воздух и поджидаем Чендо. В такой бы день да пойти куда-нибудь в гости, попивать себе ракийку, устроившись на пригреве и слушая, как звенит деревенская тишь. На жалость, у ревизора другая совсем судьба: редко когда хорошие минуты перепадают, все время или что-нибудь выпытываешь или выпытанное пережевываешь.

Наконец показался Чендо: плотный мужчина с брюшком, голова лысая, для своих лет проворный — ему уж под пятьдесят, видно. Я его в городе иногда встречал, но личного знакомства мы не водили. Приблизившись, глянул на нас с интересом, спросил, не его ли мы ждем, пригласил войти: пожалуйте. А как услышал, кто мы да что мы, рассмеялся — не весело, но и без испуга. Для начала, говорит, я вас в виллу устрою, сейчас Евтимию кликну, отдохнете, а уж после и поговорим. Я его сразу же остановил, не успел он руку до телефона дотянуть: нет, говорю, такой надобности, ревизоры мы, не в гости приехали; наверняка найдется тут у вас в гостинице комната, там и устроимся. Ваше дело, Чендо руку убрал, комната есть, но плохонькая и обставлена кое-как. Ничего. Потом уж Митко Ефремов мне сказал: ты как бритвой ему отрезал, бай Ташо, я вот так не могу. Научишься, отвечаю, коли охота есть, ревизору всякий норовит ловушку поставить, а первая из ловушек — радушная встреча. Ну да ладно. Чендо велел конторщику освободить комнату техников (их так и так не было), чтобы мы могли где-нибудь за дело приняться.

Как оно, это дело, повернется, неизвестно, всякие у меня бывали случаи, потому я к работе стараюсь без предубеждения приступить. Мы спросили про Серафима Глухова, и конторщик за ним пошел: Серафим техником работал в совете и сейчас был занят на стройке. Через пятнадцать минут явился — молодой здоровяк, потемневший уже на весеннем солнце, а брови заносчиво этак вздернуты. Сговорились они с Чендо, нет ли, только от самых от дверей он объявил, что жалобу написал в момент раздражения, ошибка председателя уже исправлена, ему тоже выдана премия, как и другим всем, так что в сущности и повода никакого начинать расследование нет, он извиняется, что нас побеспокоил зазря. Та-ак. Я спросил, сколько человек из сельсовета получили премии, он ответил, что точно не знает, но многие, почти все, это-то его и обидело: всем, значит, премии, а его обошли! Секретарь нам все объяснит в лучшем виде, список у него.

Хорошо. Потребовали у секретаря (тоже молодой парень) список и увидели, что премированных и впрямь многовато для штата сельсовета и что в целом получили они сумму в две тысячи четыреста левов. Попросили секретаря показать бюджет, а развернувши его, обнаружили, что статья, определенная для всяческих премий, не две тысячи с лишком, а всего только шестьсот левов. Митко Ефремов дух перевел и подмигивает мне: нечистое, мол, бай Ташо, дело! Я дал ему знак молчать, а секретаря спрашиваю, откуда взяли они столько денег, не предусмотренных бюджетом? Молодой человек рассмеялся; все по закону, товарищи, у сельсовета есть внебюджетные доходы с грузовика. С какого грузовика? Бай Чендо вам лучше объяснит, но могу и я, у нас тайн нету, все расходы утверждаются исполкомом. Выбежал куда-то и вернулся с переплетенной тетрадкой, пронумерованной и прошнурованной, аккуратно разграфленной на приход-расход, а к тетрадке папка приложена с квитанциями и выписками из протоколов. Я отпустил секретаря, и мы быстренько кипу документов вчерне просмотрели (для подробного анализа времени много потребуется), закрыли комнату и пошли в закусочную. Вместе с гостиничной комнаткой она помещалась в старом здании, определенном на снос, как потом выяснилось, в бывшем владении бывшего торговца табаком — здешний народец, между прочим, и посейчас разводит табак. В это село гости нашего низкого ранга редко, видать, наезжают, без предварительного заказа тут ничего не готовится; буфетчик сонливо предложил кильку, сардельки, вафли, что годами на полках стоят. Выбор, как понимаете, небогатый, и мы решили остановиться на вафлях, ревизор, он вроде верблюда в пустыне, должен уметь обходиться малым. Поскольку питья никакого не было, кроме ментовки[1], мы попросили по стакану прозрачной горной воды и прошли в соседнее помещение, именуемое гостиницей. Оставили пижамы на вытертых одеялах в означение того, что занято, и вернулись в сельсовет.

Надо было все хорошенько обмыслить. Посторонний человек и понятия не имеет, сколько вопросов приходится решить ревизору, пока он задачу свою исполнит, на скольких местах он может споткнуться. К примеру, хоть и наш случай: копать вокруг жалобы Серафима Глухова смысла теперь не имело, он сам от нее отказался. Хорошо, но выданные премии в четыре раза превышают сумму, определенную бюджетом, следовательно, нарушение есть. Само по себе оно довольно серьезно, если средства взяты из других бюджетных статей. Но этого нет, на премии пошли доходы с грузовика. То, что сельсовет самочинно себе завел грузовик, тоже, конечно, нарушение, если он ездит туда-сюда бесконтрольно и никто не следит, что он привозит и что отвозит. В селе Бор, однако, имеется тетрадка с приложенными к ней квитанциями и выписками из протокола, вероятно (это требуется выяснить!), приход и расход тщательно контролируются, злоупотреблений нет. И наконец: если бы среди премированных фигурировала и фамилия председателя, можно было бы допустить, что вся эта система выдумана им для личного обогащения; однако его имени в списке нет. На что решиться, прежде чем продолжать работу? Может, составить акт о незаконном использовании грузовика (хотя подобные нарушения — глубоко укоренившаяся практика) да и удалиться восвояси?

Пролистали мы документы взад-вперед — многонько их оказалось, все аккуратно описанные и подшитые, — и молодой мой коллега высказал мысль, которая и меня посещала: что скажешь, бай Ташо, если мы поле боя покинем? В документах рыться много времени надо, десятки людей выслушать придется, а разве у нас задача такая? Не такая, согласился я, другая у нас задача. Тогда что?

Пока мы размышляли, что нам дальше делать, дверь медленно приотворилась и в нее задом протиснулся конторщик с подносом в руках, а на подносе два высоких хрустальных бокала с каким-то напитком: «Председатель швепсу вам послал охладиться». Оставил бокалы, чистые, запотевшие, а поднос вынес. Та-ак. Не стоит и говорить, что один вид холодных бокалов подействовал на нас соблазнительно после давешних сухих вафель, в трактире пить было нечего, кроме ментовки да ключевой водицы. Потчует нас, сказал Митко Ефремов с кривой ухмылкой. Верно, говорю, потчует, надо его уважить.

Выпили мы этот самый швепс, белесоватый цветом, а на вкус ананасом отзывает, хорошее питье, и, освеженные, залистали бумаги. Когда я позднее всю историю обмозговывал, то понял, что кабы нам питья этого не поднесли, дело бы так наверняка и закончилось обычным, простеньким актом о незаконном пользовании грузовиком. А швепс нас не только приободрил, но и настроил малость подозрительно: где это видано, чтобы ревизору предлагали пристанище в вилле да редкими напитками угощали! Ну ладно. Поработали мы над документами довольно долго и, когда в головах у нас загудело от цифр, вышли на воздух, чтобы коллега мой выкурил сигарету, я ему в комнате не давал курить. Походили вокруг закусочной, послушали, как река шумит — горная, с чистой водой, в которой утки плещутся, новый магазин осмотрели — в поздние послеполуденные часы там много толклось народу — и перед самым заходом солнца вернулись в контору, чтобы прибрать бумаги; на сегодня хватит. На площади перед входом в сельсовет жужжал на малых оборотах тот самый грузовик, о котором была речь, — мы догадались, что это он. Какой-то гибрид самодельный, что-то среднее между «зилом» и «татрой», с обшарпанной кабиной, раз десять перекрашенный. Из конторы сперва вышел Чендо, а следом за ним парень. Чендо ему что-то приказывал громким голосом, а тот почесывал шею да слушал. Кстати, сказал Чендо, заметивши нас, вот он, грузовик, про который вы спрашивали, полюбуйтесь, какое добро! Стефчо, объясни товарищам, что у тебя за машина и как ты водишь ее. Значит, ему уже доложили, что мы грузовиком интересовались! Так вот и вожу, сказал парень (он, видно, не знал, кто мы такие), под горку сама идет, а в горку упирается, без ручки завести не могу, все жилы из меня вытянула проклятая таратайка. Ну беги, отпустил его Чендо, живой, мертвый, а чтоб завтра привез мне три машины щебенки! Парень почесался и с недовольным видом залез в кабину. С фырканьем, скрежетом и подскоками машина поползла вниз по улице, тут и неспециалист может понять, что добро-то и впрямь невеликое. Чендо глядел на нас с добродушной усмешкой. Ну что, сейчас про грузовик поговорим или на завтра отложим? Можно и на завтра, ответил я, поздно уже. Хорошо, я возьму там кое-что у себя да прогуляюсь с вами, покажу наши места.

От такого предложения мы, конечно, отказаться не могли. Он медленно повел нас по крутой улице к сосновому бору, мы часто останавливались дух перевести, а Чендо предлагал поглядеть направо, поглядеть налево, полюбоваться то тем, то этим. Чем выше мы поднимались, тем просторней и чудесней становилась панорама, а он не переставал говорить, медленно, слегка горделиво, любезно, как и положено говорить перед гостями: когда и как сделал он то-то и то-то, как предлагали ему посты повыше, да он отказывался, потому что с народом умеет ладить, он слушает людей, и люди его слушают, село это к сердцу приросло, и если и есть у него под старость надежды какие-то, все они связаны с селом. В словах его была откровенность, обязывающая слушать внимательно.

У ревизоров свой кодекс поведения: даже если бог знает в чем подозреваешь человека, рассказывающего тебе про свои надежды и мечты, нельзя к нему повернуться спиной потому только, что завтра или послезавтра ты можешь открыть непорядок в его работе. А тут к тому же было неизвестно (я уж про то говорил), то ли считать использование грузовика нарушением, то ли просто подражанием широко распространенной моде. Чендо говорил красиво, но ведь и село-то красивое, человеку чужому и тому ясно, что личных его, Чендо, стараний немало вложено, чтобы оно стало таким. Мы, слушая его, взбирались наверх, останавливались время от времени, чтобы перевести дух, а он переходил с темы на тему, с легким добродушным смехом заговорил о гостеприимстве, о своем личном и о гостеприимстве своего села и всего нашего балканского народа, сумевшего сохранить национальные устои среди исторических бурь; про село Бор многие могут подтвердить, какое оно гостеприимное, товарищ Цветанов сюда приезжал, и товарищ Сильвестров, и другие многие товарищи разных общественных положений, потому как, что и говорить, без друзей ничего в наше время не делается, а уж коли ты взялся принимать человека, сумей на него взглянуть с хорошей стороны, чтобы и он тебе отплатил тем же. Да-а, сказанное Чендо выражало целую философию, но тогда у меня не было времени над ней задуматься, я только заметил и почувствовал его дар покорять любезным своим добродушием. Среди крестьян такие люди встречаются.

Мы поднялись до самой границы соснового бора, подышали прекрасным послезакатным воздухом и зашли на виллу, осмотреть заодно и ее. Для села роскошное здание: уютные комнаты, мягкая мебель, лампионы, халиште[2] здесь, халиште там — садись и блаженствуй. Когда Чендо оставил нас на минутку, что-то проверить пошел, Митко Ефремов мне говорит: бай Ташо, промашечку мы с тобой сделали, надо было тут поселиться, десять комнат свободных, да какие шикарные, не хуже, чем в балкантуристской гостинице, а мы в какую-то дыру грязную забились. Я коллегу моего понимал и ничего не возразил ему, но решения своего не переменил; много раз ездил я по ревизиям, будь они неладны, на разных людей насмотрелся и привык к осторожности. Хорошо тут, просторно, да не про нас: мы не гости, а ревизоры! Чендо вернулся из краткой своей отлучки и пригласил: прошу вас, товарищи, в столовую.

Мы пошли за ним. Просторная зала в несколько столов, красивый вид на долину внизу, по стенам натюрморты с разрезанными арбузами и свиными окороками, а на столе в центре — три шопских салата, бутылка охлажденной водки и несколько запотевших хрустальных бокалов со швепсом. Уж не для нас ли все это приготовлено? И когда приготовлено, может, еще с утра? Как и следовало ожидать, мы на этом месте споткнулись, и было отчего: поселиться в вилле мы отказались, прохладительное сегодня днем приняли, а теперь как — усаживаться с ним за водку? Удивленный и огорченный даже приглашением, я было открыл рот для отказа, но Чендо, видать, встречал старых чудаков вроде меня, замахал руками: да что вы, товарищи, уж не думаете ли вы, что я все село мобилизовал вас выслеживать, подкупать и подольщаться? Я вам объяснил, какой я человек и какое наше село, если останетесь и на завтра, сами увидите. У нас тут традиция такая, я вас по-человечески приглашаю и слышать про отказ не хочу, а что вы там после решите, дело ваше. И вы и я не вчера родились, ясно, что вы свою совесть за рюмку водки не продадите, а я ее покупать не намерен. Посидим, пропустим по рюмочке, поболтаем, а потом идите себе в гостиницу, я вас задерживать не стану.

Всяких людей я встречал: и мошенников, и подхалимов, и бюрократов, и нахалов высокого класса, но в Чендо ничего похожего не было. Доброжелательный, радушный, весь нараспашку, он не подходил ни под какие мои мерки. Несмотря на свой долгий опыт, я не знал, что и сказать, словно мне язык подвязали; достаточно было на него взглянуть, чтобы понять, как глупо отнекиваться. Прямо волшба какая-то, будто он чары на нас наслал!

Мы опустились на удобные стулья возле накрытого стола, и Чендо продолжал рассказывать про село, что он начал да что доканчивает и какие у него планы. Подняли рюмки, чокнулись. Я хоть и не совсем трезвенник, но спиртного почти не пью, не по моему это возрасту, так что водку я только пригубил маленько. А Митко Ефремов глотнул и во время долгого Чендова рассказа на меня поглядывал: не будем, мол, обижать человека, бай Ташо, а уж после свое возьмем… Закусили салатом, хороший салат, с наструганной брынзой и с парниковыми помидорами, Чендо все говорил и говорил, и от приятной обстановки слова его обретали особую убедительность. Потом женщина вошла в белом фартуке: на подносе три дымящиеся порции жареного барашка… Оставь это, Евтимия, и иди, завтра приберешь, сказал Чендо, а нам пояснил: не совсем свежий, три дня как зарезали, но у нас холодильник есть, так что вкуса не потерял, пожалуйте…

Так вот оно и шло. Сказать, что напились мы, так нет, я едва притрагивался к водке губами, а Митко Ефремов две маленькие рюмки выпил, не больше. Но мы словно примерзли к своим местам, словно загипнотизированные сидели. Работая всю жизнь в ревизорах, я частенько размышлял над тем, с чего начинается падение человека, и пришел к выводу, что с пустяка начинается, с глупого слова, с одной рюмки. Я, разумеется, вовсе не хочу сказать, что и сам я на старости лет вниз покатился от порции ягненка да от бокала швепса. Говорю это, чтобы про волшбу напомнить, про чары, которые караулят человека на каждом шагу. Ладно. Поели мы, швепсом запили, и уж больше, правду говоря, и искушений никаких не было. Чендо не уставал говорить про село, где он родился и где его похоронят, вон на том лугу — и в окошко нам показал ближнюю полянку, с которой мы недавно смотрели вниз, на чудесную долину, уютную, чистую, пропитанную сосновым духом. Мрак стал заползать из котловины наверх, мы довольно долго просидели просто так, без еды, без питья, на душе хорошо как-то было от этого негаданного короткого ужина в горах на границе с лесом. А потом Чендо нас проводил до центра, пожелал спокойной ночи и ушел.

Вошли мы в свою пыльную дыру, по постелям расселись, переглянулись, и Митко Ефремов вдруг засмеялся: без бою мы сдались, бай Ташо! Сдались, говорю, что делать. Помолчали немного, а Митко Ефремов снова: все же очень мне любопытно, чего это человек вцепился в нас мертвой хваткой? Мне так яснее ясного: рыло у него в пуху! Как знать, возражаю, мне вот он совсем не ясен; представь себе, что все это от доброго сердца! Да я уж и то пробовал представить, только как-то не получается… Разделись, легли, а через минуту-две Митко Ефремов снова смеется, молодой, все его на смех тянет: нет, ты только погляди на него, барашками нас угощает! Тут одни вафли, а на вилле — барашки! Я уже три года как барашка не ел. Я тоже не ел, говорю, спи давай, утро вечера мудренее.

Проснулись мы с угрызениями совести. Чары прошли, и стало ясно, что неладно мы поступили, поддавшись на Чендовы соблазны. А он как будто догадался об этом: не показывался целый день. Позавтракали вафлями и уже без всяких колебаний сели анализировать документы.

Не буду говорить в подробностях, что мы сделали, постороннему человеку, чтобы понять, нужны долгие объяснения. Но ясно стало уже к полудню, что придется нам людей порасспросить. Доходы сомнений не вызывали: тому доставлены кирпичи, другому камни тесаные, третьему — негашеная известь из озировских печей, четвертому — мебель привезли, люди строятся, обзаводятся — грузовик всем нужен. И не наше дело расследовать, давали клиенты лев-другой шоферу на чай или нет; чаевые — не наша забота. Так. Но если доходы были ясны, то расходы требовали внимательного анализа. Перерыли мы несколько раз документы и наткнулись на список, составленный в связи с окончанием работ по оформлению парковой аллеи (Чендо нам ее показал во время вчерашней прогулки), в котором расписалось восемь человек, каждый против ста левов; на аллее они по десять дней проработали. Мы выписали три одинаковых фамилии: Марко Кутев, Тодор Кутев, Мария Кутева и попросили конторщика позвать этих людей.

Я из долгого опыта знаю, что случай иногда помогает ревизору, а иногда мешает. Нам случай помог. Услышавши, о ком речь, конторщик сказал: Марко Кутев — отец Тодора Кутева, оба в шахте работают, будут только к вечеру, так что и искать их сейчас нечего. А Мария Кутева умерла. Как это умерла? А так, женщина больная, долго хворала, еле ноги таскала, ну и умерла. Когда? Года три-четыре назад.

Та-ак. Вот почему Чендо поил нас студеным швепсом да барашком потчевал. Митко Ефремов взвился: я еще вчера вечером тебе говорил, бай Ташо, что с этим человеком все ясно! Фальсификация подписи — уголовное преступление! Погоди ты, говорю, не горячись, если Кутевы в шахте сейчас, другой кто-нибудь найдется; пригласим, узнаем, как обстоит дело.

Мы составили для конторщика список, он живо обернулся, и через полчаса подошли первые. В комнату мы их запускали по одному и заводили беседу. Как фамилия? Работал на аллее? А на декоративной чешме? А на улице настил делал? (Общественные все объекты, числом десять.) Работал. Твоя подпись? Моя. Деньги получил? Получил. Многих мы людей порасспросили, не только тех восьмерых, что на аллее работали, ответы у всех были краткими и обескураживающими: работали, подписали, получили. Коллега мой пришел в уныние, поглядывал на меня недоуменно: в чем же, мол, тут дело, бай Ташо? Спокойно, отвечаю, спокойно! За конторщиком мы, конечно, не следили, как он людей созывает да что им говорит, а может, сам Чендо их загодя проинструктировал, что отвечать, или же все дело давно было обговорено, еще при составлении списков. Мы ведь не тайные сыщики, а ревизоры, и нет у нас особо надежных средств заставить человека говорить правду. Нас всякий обмануть может, и всякий обман для нас истина, если не противоречит бумажке. Так или иначе, вопрос об умершей Марии Кутевой оставался открытым и ждал своего ответа.

Ответ нам вечером дал сам Чендо; днем он, оказывается, куда-то по делу уезжал из села, стало быть, на инструктаж никого не призывал. Солнце клонилось к закату (мы уже отобедали вафлями да прозрачной водицей), когда в коридоре послышался его громкий голос, а через минуту и сам он ввалился к нам в комнату. Ну как, товарищи, идет? Идет. Не закончили еще? Еще нет. Обветренный, в хорошем настроении, уселся без приглашения, ударив себя по коленям. Выглядел так, будто вот-вот опять нас на водку пригласит и на барашка. Однако не пригласил. Я сказал ему, что многих людей пришлось нам позвать для беседы и со многими придется еще поговорить, — что делать, такая у нас работа. А это уж кто ее как понимает, сказал он и спрашивает: ну и что же выходит из ваших допросов? На последнем слове нажал, но без злобы. Ничего особенного, мы обязаны это сделать и прочее. Дайте, говорит, я посмотрю, кого вы там вызывали. Я показал ему список, какой толк в прятки играть. Он его проглядел, рассмеялся и спрашивает: и что они вам наотвечали? Что работали и деньги получали. Не совсем, говорит так, часть истины они утаили, побаиваются вас. А поскольку народ разный случается, может кто-нибудь и донести, я сам вам правду открою. Объекты эти на добровольных началах построены. Те люди, что подписались, ни копейки не получили; вся сумма решением исполкома пошла на халишта да на другие подарки.

Вот тебе и на!

На какие подарки? На такие, разным людям, он уж точно не помнит кому, в решении записано, если хотите, все можно завтра проверить, секретарь уж поди ушел, а вся документация у него. Халишта, к примеру, подарены товарищу Цветанову, товарищу Сильвестрову… Еще несколько имен перечислил, и каждым именем как обухом по голове. Митко Ефремов съеживался на глазах, а я себя проклинал втихую, что ввязался в эту ревизию, вместо того чтобы пчелами заниматься. Сглотнул я несколько раз и спрашиваю: неужели не нашлось другого способа организации подарков, коли уж так они вам нужны (про покойную Марию Кутеву и смысла не было спрашивать). Закон других способов не признает, сказал Чендо, вы это знаете лучше меня, а этим товарищам мы очень обязаны: только за последние два-три года мы с их помощью промкомбинат расширили, построили цех бытовых услуг, пустили новую автобусную линию, не говоря уж про комбикорма для отраслевого хозяйства; если интересуетесь, сходите поглядеть, какие у нас коровы откормленные, и это в апреле, когда в других селах скотина с голоду подыхает. Чтобы всего этого добиться, связи нужно не только создавать, но и поддерживать, потому для друзей села мы средств не жалеем. На моем месте, если в такие игры играть не умеешь, лучше сразу же подавать в отставку да и идти ко всем чертям! Раз уж вы решили и на завтра остаться, возьмите у секретаря протоколы, там все точно записано, что кому подарено. Потом спросите у соответствующих товарищей, получали они подарки от села Бор или нет, вряд ли они откажутся вам ответить.

Он поднялся, крупный, благодушный, и добавил: вот так-то, товарищи, сообщите мне, когда закончите. Я буфетчику велел яичницу вам пожарить, на вафлях долго не продержишься.

И ушел.

А мы остались… Пришли в себя помаленьку. Бай Ташо, говорит Митко Ефремов, пустышку мы с тобой тянем! Завел себе человек двойную бухгалтерию и чистосердечно в том признается! Кабы он таился, было бы над чем голову ломать, а он сам все карты напоказ. Полезным людям — подарки и сладкие речи, бесполезным — ментовка и вафли! Истина глаголет устами младенца! Чтобы поймать начальство на двойной бухгалтерии, ревизору приходится затрачивать усилия чуть ли не героические, а когда человек сам свои махинации на тарелочке подносит, тут что-то большее кроется, чем двойная бухгалтерия, тут либо на нем никакой вины нет, либо вина его куда тяжелее. А что в нашем случае?

Унылые, пошли мы ужинать. За столиками народу немного, трудовой сельский люд, ментовку пьют, громко разговаривают, но никто ничего не ест, потому как есть нечего. Только мы в дверях появились, буфетчик нам место освободил, усадил и ни килек, ни вафель уже не предлагал, а принес по порции свежей яичницы-глазуньи, приправленной перцем. Мы молча поели, заплатили по пятьдесят стотинок и, расстроенные, пошли спать.

На другое утро принялись за работу нехотя. Бывают такие ситуации: берешься за дело, заранее зная, что оно никчемное, но закончить надо. Наше дело все более суживалось вокруг одного вопроса: у самого-то Чендо есть ли корысть в двойной бухгалтерии или нет? Людям своим из сельсовета раздает премии (чтобы слушались и любили), высшему начальству — подарки (чтобы помогали селу), честно-благородно во всем признается (почуял, видать, что мы и без его признаний до всего докопаемся). Деньги на премии и подарки берет с грузовика, тут бумаги ведутся аккуратно (в этом мы больше не сомневались). Как я уже говорил, использование списанного грузовика само по себе дело незаконное, но общепринятое, так что какое-то оправдание у него есть. Хорошо, но ему самому какая польза? Есть у него личная корысть или нет?

Этот вопрос стал для нас с молодым коллегой порогом, о который мы споткнулись, Митко прямо рвался в бой, а у меня не было настроения ни соглашаться, ни спорить. Сидели мы над ворохом бумаг (уж третий день пошел), все просмотрено, проанализировано, описано. Можно к выводам переходить. А тут Митко Ефремов: бай Ташо, что мы с тобой гадаем! Человек выпивал да закусывал с большими чинами, вот и вся его корысть! Он не больше нас с тобой виноват, мы ведь тоже барашка ели и водку пили. Я против того, чтобы дело заводить, отчитаемся про грузовик, и баста!

Снова повторяю: у ревизора много поводов споткнуться, а еще больше поводов растеряться; дела часто путаные попадаются: по одному закону кажется — нужно наказать человека, а по другому (писаному или неписаному) вроде бы и не за что. Подожди, говорю, давай подумаем, мы, во-первых, не знаем, сколько в словах Чендо правды, и, во-вторых, даже если это правда… Даже если это правда! — рассердился Митко Ефремов. Мы что, пойдем к товарищу Сильвестрову спрашивать, получал он халиште из села Бор или нет? Это ты предлагаешь? Уж ты, бай Ташо, иди тогда без меня, я всего только год на службе, у меня пока что нет охоты мозолить товарищу Сильвестрову глаза! Я уже приготовился ответить ему в том же духе, но тут дверь отворилась и конторщик позвал нас к телефону: звонили из города. Мы мигом вскочили, и в пустой Чендовой комнате (его и сегодня не было) Ефремов схватил трубку, послушал-послушал и молча протянул мне. Сначала были шорохи какие-то и трески, а потом раздался обоим нам хорошо знакомый голос начальника отдела: немедленно возвращайтесь в город! Погоди, говорю, почему? Здесь узнаете.

Можно было бы еще поработать, но не хотелось. Свалили мы кучей бумаги на стол Серафима Глухова (он после разговора с нами и не появлялся), комнату закрыли и пошли на остановку автобус ждать. В город уже поздно вечером приехали.

Я в разных передрягах бывал и, что теперь ни случись, удивляться не стану. Я и не удивлялся. Увидевши нас утром на пороге своего кабинета, начальник спросил с запланированной строгостью, чего мы еще ищем в этом пропащем Бору, четвертый день торчим там из-за какой-то дурацкой премии, может, командировочные копим, а уж ты-то особенно, бай Ташо, ведь старый же волк, — и все в таком духе. Митко Ефремов, телок несмышленый, пустился в объяснения: иначе никак невозможно было, товарищ начальник, то надо проверить, другое, а я молчал, ясно же, как дважды два: за служебной строгостью начальника кроется что-то! Хватит, Ефремов, крикнул он, и Ефремов осекся. Знаю, предполагаю, допускаю, не про то моя речь! И без дальнейших проволочек камень из-за пазухи вынул: звонил ему товарищ Цветанов от своего имени и от имени товарища Сильвестрова, председатель сельсовета в селе Бор травмирован нашей чересчур придирчивой ревизией, в селе создается атмосфера подозрительности по отношению к местной власти, будто там не председатель сельсовета работает, а чуть ли не уголовник, ревизоры предвзято и пристрастно допрашивают кого попало, не хватало только дацзыбао нарисовать на манер хунвэйбинов! Меня полоснула обида: вот тебе и добродушный Чендо! Предвзято и пристрастно, хунвэйбины! Митко Ефремов изумился, открыл было рот что-то сказать, но начальник его прервал: хватит вам с этим грузовиком, знаю я про него, уже не думаете ли вы, что Чендо им нелегально владеет? Странные вы люди, бай Ташо (он все ко мне обращался), вас за одним посылаешь, а вы лезете куда не просят, обижаете человека, а ведь я вас предупреждал! Скрипнул я пару раз искусственными зубами и попытался сказать, что мы-то никого не обижали, наоборот, Чендо нам сам сориентироваться помог… Начальник меня прервал, хоть и не так резко: если вы его не обижали, чего же он жалуется?

А и вправду, чего? Обходились мы с ним по-людски, даже водки его отведали и барашка, он так и таял, а потом взял да нажаловался самым пакостным образом: хунвэйбины…

Оставив мой вопрос без ответа, начальник пожелал узнать, как все же обстоят дела по существу с нашей точки зрения, есть ли что-нибудь кроме того, что всему округу известно? Митко Ефремов снова принялся объяснять, а начальник все на меня смотрел, часто его прерывал и махал рукой, точно муху отгоняя. Ясно, ясно, деньги на подарки и премии с грузовика брал, ясно, ну а еще что, какие злоупотребления? Нет… А коли нет, пишите отчет, и считаем вопрос закрытым! Ефремов вздохнул с явным облегчением: мы тоже так думали, товарищ начальник, хоть и были у нас кое-какие сомнения, хе-хе… А начальник, не спуская с меня глаз, говорит: даю вам еще день, идите составляйте отчет и завтра чтоб были здесь, хватит вам в этом Бору баклуши бить, не на курорте! Ефремов поднялся: пошли, бай Ташо!

Но у меня в голове, пока они разговаривали, кое-что проясняться стало. Уставившись в стол и корябая его ногтем, я тихо и размеренно сказал, что, по-моему, ревизия не может сейчас закончиться и не будет закончена (в глазах начальника мелькнул страх), мы этим грузовиком Америку не открываем, но нарушения есть и гораздо более серьезные, чем кажется на первый взгляд, так что тут не отчет требуется, а дело надо готовить для прокурора… При слове «прокурор» начальник заорал: да погоди ты, бай Ташо! Но я годить не стал, а начал перечислять нарушения: грузовик, список с именем умершей Марии Кутевой, подарки и премии, и, пока я говорил, махинации представлялись мне все серьезнее и важнее, особенно теперь, когда позвонил товарищ Цветанов с явным намерением предотвратить упоминание своего имени в ревизионном акте, где оно связано будет с получением халиште, как будто ему собственной зарплаты не хватает купить себе не одно, а хоть целых сто халишт! Но Чендо-то чего выигрывает, крикнул начальник вне себя (он не хуже меня знал, что если я упрусь, то никто не заставит меня прервать ревизию, у меня есть право составить акт, требующий принятия мер, этого он и боялся), он-то чего выигрывает, я тебя спрашиваю, что ты к нему так прицепился? Ничего он не выигрывает, никакой ему выгоды нет! Давайте не будем притворяться, товарищ начальник, возразил я (суть дела наконец-то до самого меня дошла), оба мы хорошо знаем, что он выигрывает: популярность выигрывает, доброе имя, связи, друзей, и все это не за свой, а за государственный счет! Подчиненным рот премиями затыкает, у начальства совесть покупает подарками да лестью, мало того, еще во всем этом и признается! Он, видите ли, для своего села старается! Только все нечестным манером, все за счет других! Посовестился хотя бы! Сходите, говорит, поглядеть, какие у нас коровы в апреле, а в соседних селах с голоду дохнут. Ты меня извини, товарищ начальник, но я за последние годы человека опаснее не встречал… Начальник как подскочит: погоди, бай Ташо (глаза молнии так и мечут), а Митко Ефремов криво улыбается, в лице побледнел, со всем, что я сказал, с каждым словом он в душе согласен, подумал я, а в село Бор больше ни за что не поедет… Чендо этот, продолжал я, вместе с щедростью своей да с добротой, в тюрьму должен идти, там ему самое место. Тут уж начальник не выдержал, как грохнет по столу кулаком: да ты соображаешь, что говоришь-то, бай Ташо? Я на минуту замолк, подождал, пока удар отзвучит, и, стараясь сдерживаться (в мои годы любое волнение опасно), докончил: и я его в тюрьму упеку, если не помешаете!

Когда я поднялся, уж и не помню, после последних ли слов или раньше, и начальник тоже стоял, и Митко Ефремов, все мы стояли и друг на друга глядели, а начальник вдруг рассмеялся ни с того ни с сего, коротко и зло: ну хорошо, бай Ташо, но ведь все же так делают, а кто не умеет, пеняй на себя! Если все так делают, говорю, это вовсе не значит, что и мы им помогать должны; наше дело — мешать, где и как можем, днем и ночью им мешать, а иначе на что мы вообще нужны?

Долгонько говорили мы в таком тоне. С начальника гнев сошел, сам знает, какие права мне закон дает, на испуг меня сперва взять хотел, но нервы у меня старые, крепкие. Начальники у меня всякие были, кое-кто пробовал кулаками стучать, да быстро от меня отступались, старую кость вроде меня просто так не сгрызешь. Под конец он угрозы оставил, принялся уговорами донимать, а потом аж взмолился: товарищ Цветанов сердитый звонил, бай Ташо, ты что, под меня, что ли, мину подводишь, скажи, ты мне навредить хочешь? Не хочу я тебе вредить, говорю, ты сам знаешь, что я человек беспристрастный, но если дело потребует, могу и тебе навредить, тут моей вины нет, ты в Бор меня на ревизию посылал, а не воздухом горным дышать! Так-то оно так, бай Ташо, вмешался Митко Ефремов (у самого улыбка виноватая, насильственная), но ведь и товарища начальника тоже надо понять, по-моему, ревизию мы закончили и в селе Бор больше нам делать нечего. Поглядел я на него, умный он парень, хорошо сообразил, что к чему, да к тому же молодой, в начале карьеры, может, и сам надеется вскорости в начальники выйти. Хорошо же ты начинаешь, Ефремов, говорю ему, только я тебя этому не учил, запомни, я тебя совсем другому учил, да, видно, пропали мои уроки впустую. Я буду дело готовить для прокурора, а он уж пускай сам решает, сажать Чендо в тюрьму или нет; я со своей стороны сделаю все, чтобы он там оказался, на своем месте.

Долго меня начальник уговаривал, да этак ласково, разводил на бобах, и по-дружески меня просил, и по-человечески, всяко, только на меня давно уж слова не действуют, знаю я, чего они стоят, когда люди душой кривят. Уговаривает он меня, а я все припомнить стараюсь, с какого момента мои размышления о Чендо изменились ему во вред, и понял: жалоба его меня разобидела! Я хоть и беспристрастный, а здорово обозлился: он еще жаловаться будет, хунвэйбинами обзывать! Воображает, что от звонка товарища Цветанова я хвост подожму.

Когда начальник говорить притомился, взял я свою ревизорскую сумку и, не заходя домой — кто меня там, старика, не видел, — пошел на автовокзал, ждать автобуса на Бор. Обида моя скоро прошла, только горчинка маленькая оставалась, слабая, вроде детского голоска, из-за Митко Ефремова: быстро он уроки ревизорские схватывал, да только не так, как мне бы хотелось! Мысли прояснились, собрались вокруг одного вопроса, на который предстояло ответить: что они еще могут сделать, чтобы помешать мне прищемить Чендо, и как должен действовать я, чтобы преодолеть все помехи?

По пути я прихватил с собой батон и полкруга брынзы, чтобы не садиться в Бору на вафельную диету.

Перевод Н. Смирновой.

Прозрачный воздух

— Август Фриче? — спросила агрономша, прочитав разрешение. — Был с таким именем военный преступник.

Немец вынул сигару изо рта.

— Да, да, Август Фриче.

Я сказал агрономше, что он в родстве с военным преступником не состоит, ничего общего с ним не имеет, что он из Дюссельдорфа, пластмассовый фабрикант.

— Да, да, Дюссельдорф, — пролаял немец. — Чего она хочет?

Ничего. Девушка протянула разрешение мне, я вернул его немцу, тот сунул его во внутренний карман куртки и поправил охотничий пояс на заметном своем брюшке.

— К сожалению, — с улыбкой произнесла она, — ничего не могу ему сказать, я только французский кое-как знаю.

Зато он по-французски не понимал.

— Что, не разрешает? Бюрократия?

Девушка поняла слово «бюрократия». Скажите ему, чтоб не беспокоился, сейчас я велю позвать деда Митру, он в питомнике работает сторожем. Она остановила какого-то мальчугана, судя по ранцу, спешившего в школу, и послала его за сторожем. Потом протянула немцу руку и пошла к канцелярии не оглядываясь. Ее, видимо, задело слово «бюрократия». Немец стоял с сигарой в зубах, зажав под мышкой ружье, равнодушно поглядывая вокруг. Машина его с приземистой задней частью и прикрытым брезентом багажом, укрепленным сверху на кузове, притулилась на краю маленькой площади; ребятишки издали с любопытством ее разглядывали, не решаясь подойти близко. Напротив пивной, на выметенной площадке, собралась кучка мужчин: глазели на немца. Все в нем было диковинным: и блестящая куртка из искусственной кожи, и гетры, обтянувшие икры, и брюки-гольф в крупную клетку, а больше всего поражало, конечно, перышко на тирольской шляпе, торчавшее сбоку, вздумай кто-нибудь из деревни прицепить себе на шляпу такое перо, его сочли бы малость не в себе. Трепетное утреннее марево прозрачной пеленой поднималось над заросшей травой площадью, во дворах кудахтали куры и гремели репродукторы. Из-за угла канцелярии выполз трактор; резиновые шины подскакивали на выбоинах. Тракторист, обернувшись, через плечо оглядел немца.

— Тут у них социализм, да? — Немец вынул изо рта сигару и энергичным жестом ткнул в землю.

Я объяснил, что да, социализм.

О, сказал он и прикусил сигару. Говорил он мало, только про то, что его занимало, а слушал еще меньше. Немец как немец, выкормленный, с белой кожей и синими глазами. Из-за холма показалось солнце, в пырее заблестела роса. По улице, постукивая копытами, прошествовали две белые козы с длинным выменем. За ними шла пожилая женщина с хворостиной в руке; глянула на немца, сказала «доброе утро» и прошла. К канцелярии с оглушительным треском подлетел мотоцикл и остановился; с него соскочил молодой парень со встрепанными волосами и сонным лицом.

— Доброе утро, — подал он руку мне, потом Августу Фриче. Я ему ответил, а немец промолчал. — Откуда товарищ? — спросил парень. Я объяснил. — Хорошо, — сказал он и прокричал в сторону пивной: — Тудор у вас? Мне Тудор нужен.

— Ушел, — послышалось в ответ. — Только что ушел.

— Э, да ладно, — парень поднял руку. — Приятной вам охоты! — и умчался.

— Это зоотехник, — сказал я немцу. — На социалистической ферме.

— О да.

Щурясь на солнце, к нам приближался старик с палкой в руке, одетый в новое грубого сукна полупальто, в выгоревшем картузе, надвинутом на самый лоб.

— Доброе утро. Вас, что ли, я на фазанов поведу? — Осипший голос нарушил тишину свежего росистого утра.

— Нас поведет дедушка Митра, — ответил я. — Это не вы будете?

— Это я, — с нажимом произнес старик, словно обидевшись, что я его не знаю, подал мне руку, потом и с немцем поздоровался за руку, оглядев того сощуренными глазами с головы до ног. — Ду ю спик инглиш? — хрипло спросил он, вскинув густые, с проседью брови под самый козырек картуза.

— О найн! — Немец так изумился, что сигара выпала у него изо рта, выпустив снопик искр. — Он говорит по-английски? Скажите ему, что мне это очень интересно.

Старик еще что-то сказал по-английски, длинную какую-то фразу; слова невнятно сплющивались в жестких обветренных губах, немец все покачивал отрицательно головой, и старик с неудовольствием махнул рукой.

— Да он немец, по-английски не понимает, — сказал я.

— Да я уж и сам вижу. Двадцать пять лет я не говорил, вижу уж, что не понимает. Тогда пойдем, что ли?

Я кивнул немцу, и мы тронулись. Сигара, отброшенная в пырей, легонько дымилась. Немец оглянулся назад, вернулся закрыть машину и спросил, здесь ли она будет стоять.

— А где же еще? — удивился старик. — Не съедят тут его машину, разве что ребятенок какой потрогает. — Немец кивнул: да-да, и мы пошли. — Нам недалеко, — старик поднял палку. — Вон до того холма напротив. Позвал меня мальчонка, а я себе думаю: может, англичанин какой либо американец. Двадцать пять лет не говорил. Скажи ему, что я и в Детройте был, и в Чикаго был.

Он шагал перед нами довольно проворно, хорошо сохранившийся старик, из той породы деревенских мужиков, что держатся до глубокой старости и умирают внезапно, сидя где-нибудь на припеке. Мы вышли из села, перешли по мостику — корявому бревну — через мелкую речушку с широким руслом. Я переводил слова старика, что он и в Детройте был, и в Чикаго, а немец кивал: да-да и все оглядывался. Вода блестела на утреннем солнце, вокруг толпились вербы, тополя, по нивам напротив пламенели оранжево-красные ореховые кроны. Мы пробирались между двух рядов живой изгороди ломоноса; на боярышниковых кустах краснели — все в росе — зрелые плоды. Дикая природа, заметил немец, попробовав одну ягодку на вкус. Вышли из живого туннеля, и открылась взору маленькая сельская мельничка, вся запорошенная мучной пылью.

— Скажи ему, — старик поднял палку, — что мельница эта Топузанова была, и вся земля была его, вся, до самых Гаганишских угодий. А теперь тут у нас крупорушка.

— Да ему неинтересно, чья тут была мельница.

— Кабы он по-английскому понимал, я бы ему сам сказал, — добавил старик, словно не слыша моих слов. Мы зашагали по крутой тропке между дубами и вязами. — Двадцать пять лет я не говорил. Скажи ему, что из Америки я вернулся в двадцать втором году.

— Да-да, — кивнул немец. — А фазаны где же?

— Скажи ему, чтоб не спешил, а то скоро состарится.

Немец засмеялся на эти слова. Мы взбирались по щебневой сыпучей тропе меж деревьев, бросающих на утреннем солнце длинные тени. Нетронутая лесная трава блестела, в чащах вовсю гомонил птичий мир. И листья на деревьях блестели, точно глянцевые, все еще не задетые дыханием осени. Сладко пахло диким лесом и желудями. Запыхавшись, старик остановился и обернулся назад. Деревенька ютилась в маленькой котловине среди плодовых деревьев. У подножия противоположного холма работал трактор, его тарахтенье отчетливо раздавалось над долиной. Стояло погожее деревенское утро, тихое и светлое. Дедушка Митра поднял палку.

— Скажи ему, что Топузану и та земля принадлежала, где трактор пашет; две тысячи декаров[3] у него было, и все село на него батрачило. А мне, как я из Америки вернулся, он дал двадцать тысяч левов взаймы, и я печь обжигальную выстроил, для извести. Скажи ему, что отсюда печь не видать.

Я перевел немцу, что старик рассказывает историю села.

— Да-да, история, — поддакнул он.

— А когда началось восстание, мы заняли позицию вот тут, было нас двадцать пять человек, — старик пристукнул палкой о сыпучую землю. — А войска напротив стояли, где тарахтит трактор. Скажи ему, что у нас не было ружей и пришлось отступить вот по этой самой тропе к Берковице.

Мы поднимались вверх тропой, по которой отступали столько лет назад дедушка Митра и его друзья. Я сказал немцу, что дед живая история села последних десятилетий и что он коммунист.

— Да-да, политика, — кивнул немец, приглядываясь, как неуклюже карабкается на кручу старик.

— Скажи ему, что потом явился карательный отряд, собрали нас всех, двадцать пять человек, на той площади, где машина его стоит, — охрипший от усталости голос деда Митры стал походить на птичий крик, — и погнали нас по этой же тропе к Берковице.

— А фазаны где? — спросил немец, прослушав, как карательный отряд погнал двадцать пять человек к Берковице. Он, вероятно, не знал, что такое карательный отряд. Зато он, может быть, знал, что такое отборная группа СС, и ему, может, было что таить, в отличие от деда Митры. Но его биография меня не интересовала. Он оплатил свое право убить пять фазанов в питомнике этой деревеньки, и теперь дедушка Митра ведет его туда по крутой тропе и хочет рассказать обо всем, что на этой тропе случилось. Я ответил, что фазаны скоро будут. Мы свернули по дорожке налево. Перед нами вырос могучий дуб, старый, с огромной раскидистой кроной. Тут же обок торчал оброчный камень[4]; крепко вбитый в рыхлую землю, выделанный в форме креста, он мистически поглядывал на восток из-под росистого мха. Немец не проявил ни малейшего интереса к этому христианскому идолу, оставшемуся здесь от мрачных веков рабства.

— Скажи ему, что точно вот тут, у оброчного камня, меня отделили от друзей моих повстанцев и освободили. А их отвели на место, где виднеется памятник, и всех перебили из пулемета. В самую рань, перед светом.

Оцепенев, я поглядел в ту сторону, куда указывала палка дедушки Митры, и увидал белеющий среди дубовых листьев памятник. Старик повел нас прямо к нему. Я прочел имена двадцати четырех мужчин; если бы остались они в живых, каждый бы мог рассказать, как было дело. Пока я читал имена, немец терпеливо ждал за моей спиной, стиснув ружье, и оглядывался.

— Да-да, политика, — пробормотал он, когда я объяснил ему, что это за памятник.

— Скажи ему, что тогда усомнились во мне, за предателя посчитали. А после дело открылось: освободил меня Топузан из-за долга моего в двадцать тысяч: кабы меня убили, плакали бы его денежки. С обжигальной печью хорошо у меня пошло, через три года я ему выплатил долг с процентами. Печь после этого продал, а деньги все роздал двадцати четырем вдовам с сиротами. Скажи ему, что не было у меня другим чем вину свою искупить, ведь друзья-то мои полегли, а я живой остался.

Дед Митра обошел памятник и взял наискосок вверх по холму. Лес редел, изрытый ухабами и промоинами. Вверху между деревьями завиднелся омет прошлогодней соломы. Вдруг справа от нас раздался писк, немец насторожился и схватил обеими руками ружье.

— Скажи ему, — продолжал старик, помахивая палкой, — что в сорок третьем году, ночью, постучал ко мне в дом Иван Димитров, комиссар. Так, мол, и так, бай Митра, мы тебя знаем давно и верим, что не ты выдал. Мне ли, говорю, Иван, выдавать? Двадцать лет уж прошло, а мне всякую ночь друзья мои побитые являются, двадцать лет я горе горюю, что с ними тогда не полег. Ну вот, говорит, привели мы туда вверх, к оброчному камню, из английской миссии человека, пойдем, поможешь нам разобраться, что он за человек, шпион или в помощь нам послан, никто из нас не умеет по-английски. Эй, немец! — крикнул дед Митра, вскинув палку. — Тут они, иди бей, иди! Коли ты мастер, пока дойдем до стога соломы, штук двадцать наколотишь.

Но немец уже и сам углядел между деревьями живые пестрые пятна, что-то прокричал и бегом припустился вверх. Мы с дедом Митрой уселись на еще не обсохшей траве. Не успели мы как следует расположиться — прозвучал первый выстрел. Старик обеими руками оперся на палку.

— За фазанами явился, а? Из самой Германии?

Я объяснил, как обстоит дело.

— Чудной народ! Пущай бьет, раз платил, птица разводится легко. За три года повсюду расползлись, аж в Медвежий дол перелетают. Самцов через две недели вылавливать будем, хозяйство наше их вывозит. Вот тоже и Ефрем, председатель наш, ужас до них охочий, палкой приладился побивать. Я ему говорю: поймаю, не погляжу, что ты председатель, через все село проведу навроде медведя. Ведь у меня, милый человек, ни перед кем робости нету, никого не боюсь. Фазаны — дело государственное, и я тут стеречь их поставлен, верно? Верно. Так вот я про Ивана Димитрова тебе рассказывал, про комиссара. Приходим мы с ним ночью к камню, а парень лет двадцати либо около того сидит там под луной да палит трубочку. Поговорили мы с ним по-английски: на парашюте его скинули, дорога ему была в Сербию. Я Ивану Димитрову говорю: шпион не шпион, бог весть, на лбу не написано, а в Сербию вы его переправьте. И они переправили. С тех пор я по-английски не говорил, в сорок третьем году было, осенью. Хлеб Ивану Димитрову носил, деньги давал, а говорить не говорил. Вот давеча и подумал: может, англичанин какой или американец, поговорю.

Старик замолчал, опершись на палку. Немец по имени Август Фриче из чащи не показывался. Но ружье его время от времени вспарывало тишину этой уютной маленькой рощицы, не слыхавшей выстрелов с далекого утра двадцать третьего года. Но долго он нас ждать не заставил. Вышел через час, улыбающийся до ушей, потный и возбужденный. Пять птиц висели у него на поясе, их красивые головы безжизненно бились о его брюки-гольф в крупную клетку. Неужто он только затем сюда и явился, чтобы окровенить свой гольф?

— Славная охота! — прокричал он. — Великолепно! — Похлопал старика по спине. — Славный старик!

Потом скинул пояс вместе с птицами и сел на траву передохнуть. Говорил без умолку; я едва успевал переводить дедушке Митре его фазаньи восторги. Старик глядел на него и кивал, он, видно, не в состоянии был понять его радость, так же как немец совсем недавно не мог понять, зачем ему рассказывает этот дедок историю села, полную бескровных и кровавых драм. Наговорившись, немец вытащил бумажник и протянул старику синенький банкнот.

— А это в благодарность.

Дедушка Митра отставил его подальше от глаз и отрицательно покачал головой.

— Скажи ему, пусть он мне доллары даст, доллары.

— О! — воскликнул немец и, порывшись в бумажнике, вынул банкнот в пять долларов. — Он хочет доллары? Он знает Чикаго, хочет доллары? С удовольствием!

— Отец мой в Америке остался из-за этих самых долларов, — промолвил старик, разглядывая бумажку. — Скажи ему, что я заставлял его вернуться в двадцать втором году, да он отказался. Так и помер там, на шахте возле Детройта, еще перед тем, как я долг выплатил Топузану. Скажи ему, что он помер, и я сорок лет не видел доллара.

И вернул деньги. Август Фриче подумал, что он хочет еще. Я поспешил сказать, что ничего он не хочет, он только поглядеть брал, с долларами связана его семейная драма, отец у него умер в шахте возле Детройта. И вообще самое время возвращаться! Трудно мне было увязать этого немца со всем тем, что олицетворял старик: с деревушкой, с тропой к Берковице, с оброчным камнем и холмами вокруг. Казалось, что у этих двоих не только языки разные, но и сами они явились с различных планет.

— Да-да, он гордый! — по-своему понял его немец и убрал деньги.

Мы потянулись вниз по тропинке, а дедушка Митра остался сторожить свое фазанье хозяйство в этой ласковой роще, благоухающей запахами зрелой осени. Над долиной звонкими пластами стелился прозрачный воздух.

Перевод Н. Смирновой.

Груши со старого дерева

Повстанцы отступали ночью. Деревня наша на самой дороге, и беглецы шли через нее. Отходили группами, кто вооруженный, а большинство без оружия, и женщины среди них. Много народу. Много народу прошло, и при луне, и без луны, все в сторону Чипровцов. Мы с братом сшибали груши, они только что вызревать начали, вот с этого самого большого дерева, насшибаем и быстрее к дороге, беглецам отдавали, другого ничего у нас не было, а многие сильно оголодали. На заре прошли двое стубленчан, еле живые от усталости, знакомые мои, передохнули чуток и говорят:

— Камен, пошли с нами. Карательные отряды у Ботуня, скоро здесь будут, попадешься.

Но мы с братом порешили меж собой не уходить: волы у нас справные, а доглядеть некому. Ни отца в живых тогда уже не было, ни матери. Умники, из-за волов остались! Знать бы, чем обернется. Чуть развиднелось, брат скотину погнал на выпас к Огосту, а я подремать лег: ввечеру вернулся из Криводола, с последнего боя, пять дней, почитай, глаз не смыкал. Хоть и страшно было, и тревожно, а как прилег, заснул точно убитый. Просыпаюсь от какого-то треска, гляжу: в дверях дрожащий парнишка, сын Ставри Казанджии, соседа, а за ним солдаты с винтовками.

— Этот, что ли, Камен Сираков?

— Этот.

Схватили меня сонного — и на площадь. А туда уже пригнали наших кое-кого, деревенских; перед ними высокий капитан прохаживается, красавец собой, упитанный, выбритый, только сапоги запылились: много на наших дорогах пыли. Возле него Ставри Казанджия суетится, голова непокрытая, точно в церковь пришел, шепчет что-то на ухо капитану. Я уж потом узнал, что фамилия капитана была Харлаков, стон от него по всему нашему краю пошел, а тогда еще неизвестно было, кто он такой.

— Это ты Камен Сираков? — спрашивает капитан, а сам меня оглядывает с головы до ног.

— Так точно, гос-син капитан! — Я весной со службы пришел, так не забыл, как по-военному отвечать положено. Он кивнул, солдаты другими арестованными занялись, а я гляжу на постную Ставриеву рожу и думаю: ну, Камен, пиши пропало. Ненавидели мы друг друга, тяжба была у нас из-за нивы, уж три поколения, а Ставри соорудил документ на свое имя и с моим отцом судился. Два раза дело выигрывал, но мы на обжалование подавали, вот и тогда ждали ответа. Жадность из него так и перла: от общинной земли кусок отхватил, тоже бумагу выправил, казанок для ракии держал, деньги давал взаймы под лихой процент. От такого добра не жди, даром что набожный. Как восстание началось, стал тише воды, ниже травы. В тот утренний час никто из нас не знал еще, что офицеру фамилия Харлаков, что солдаты — карательный отряд, что стоном застонет наш край. Мы переглянулись: что с нами делать будут?

— Судить будут, — говорит кто-то, — раз подняли бунт — без суда не обойдется.

Капитан, услышавши шепот, прикрикнул:

— Тихо!

Но не сердито, вроде как детишек пристрожил, умные офицеры всегда так с подчиненными говорят: со строгостью, но без крику. Солдаты еще несколько человек привели, подтолкнули к нам, и мы стали ждать. С осины над нашими головами то один желтый лист слетит, то другой: перевертываются, ложатся к ногам, а за спиной церковь, тихая, точно гроб, искрится окошками против солнца. Площадь на взгорке, отсюда хорошо видать калиманичскую дубраву, запестревшую темно-красным — лист там уж опал. В низине возле Огоста паслись буйволы, поблескивая черными спинами. Я старался наших волов разглядеть на желтых полянах меж вербовых длинных теней, но, кроме буйволов, никакой животины не было. Думал про брата: близко погнал он волов или далеко, неужели и его арестуют, ведь все знают, что он в моем пулеметном отряде был и в бойчинском бою участвовал, хотя и не был бойцом: зелен еще, мы его в водоносы определили. Только я это подумал, гляжу, ведут его двое солдат: винтовки на плечах, каски со лба сдвинуты, словно издалека возвращаются, а он заспанный, руки связаны, спотыкается меж них. Подвели к капитану.

— Ты Асен Сираков?

— Я.

— Хорошо, становись вон к тем.

Асен возле меня стал, шепчет:

— Братка, кто они такие? Я сплю, наскочили, волов не дали загнать, я их на поляне оставил, как бы в кукурузу не зашли. И зачем связали? Кабы я убежать хотел, вчера бы убежал.

— Спокойно, — говорю, — поглядим, кто такие, а о волах не беспокойся.

А сам думаю: раз солдат за ним к реке посылали, не иначе видал кто, как он скотину выгонял, значит, Ставри Казанджия либо парень его. Следили, выходит, за нами всю ночь.

— Не бойся, — говорю брату, а самого жалость разбирает, испугался я за него, за себя не боялся, а за него страшно стало.

— А я и не боюсь, — отвечает, — я ничего никому не сделал, чего бояться.

— Тихо! — крикнул капитан, и мы замолчали.

Много времени прошло. Ставри Казанджия все чего-то капитану шепчет, капитан кивает, солдаты идут в деревню и новенького приводят, нас все больше становится. Гляжу, тут уж не только из моего пулеметного отряда люди, и других много. Только бай Давидко Касапского нет, а он-то и был главный, это он дал мне два пулемета, которые долго в яме лежали зарытые, завернутые в брезент; по его приказу набрал я людей по-опытнее. Бай Давидко еще вчера вечером подался к границе. Наконец солдаты успокоились, в деревне уж, видно, арестовывать стало некого, оцепили нас, а сами в пыли все. Тут откуда-то от церкви забил барабан, и кто-то стал выкрикивать:

— Приказ всему населению собраться на площадь! Кто не явится, будет строго наказан!

Всем-то зачем выходить? Нас арестовали, а других-то на что сгонять? Барабанщик к следующему перекрестку пошел, к восточному, из дворов люди стали показываться, женщина заголосила, началась суматоха, а брат мне шепчет:

— Братка, а народу зачем выходить?

— Спокойно, — говорю, — сейчас увидим.

Сгрудились мы, арестанты, чтобы поближе друг к другу быть, а капитан пред нами ходит, спокойный, гладко выбритый, большой начальник, как есть, и словно не слышит ни барабана, ни истошного воя. А Ставри Казанджия все вокруг него вьется, он шепнет, капитан кивнет. Мы слушаем, как барабанщик кричит то с одного перекрестка, то с другого, народу вокруг нас все больше, словно мы сейчас представление давать будем. Стоим под осиной у церковной ограды, подпираем друг друга плечами да спинами и молчим. Наконец собралась вся деревня. Собаки и те явились, шмыгают туда-сюда, поджав хвосты. Капитан крикнул: «Тихо!» — и принялся речь говорить. Красиво говорил, не спеша, спокойно: как власть о народе заботилась, как все было тихо-мирно, пока разбойники и смутьяны не подняли бунт, обманом завлекая в него простых деревенских людей.

— Он про кого говорит? — шепчет брат. — Нас никто не завлекал.

— Спокойно, — говорю, — когда большие начальники проповедь читают, положено слушать. Ты в солдатах не служил, не знаешь, а я знаю: разохотится большой человек на проповедь — притворяйся, что слушаешь, не то держись!

У брата свои заботы:

— Пока он тут болтает, волы кукурузу потравят, отвечай потом.

Капитан гнет дальше: он-де явился правосудие вершить от имени его величества. Ни один невиновный не пострадает, а виновные пусть на себя пеняют, им пощады не будет. Развернул список, который ему Ставри Казанджия подал, и начал выкрикивать:

— Давидко Иванов Касапский здесь?

Мы знаем, что его меж нас нет, а молчим. Из толпы кто-то голос подал: нету его.

— Камен Сираков?

— Здесь, гос-син капитан!

— Проходи налево!

Прошел я налево, он знак подал, и меня четверо солдат с винтовками окружили.

— Асен Сираков?

— Здесь, — отвечает брат.

— Проходи налево!

Брат мой ко мне идет. Потом один за одним остальные из пулеметного отряда, все, кто в боях был при Бойчиновцах и при Криводоле, всего тринадцать человек набралось, из всех нас только брат мой не служил в солдатах. Остальных арестованных капитан выкликать не стал, они так и стояли под осиной. Народ молчит, слушает, никто больше не голосит, ждут, что дальше будет, но я уже догадался: нас, из пулеметного отряда, и меня в первую голову, будут судить строже других. Ставри Казанджия опять к капитанову уху прилепился, тот глянул на нас и громко спрашивает:

— Спички есть у кого?

Из народа кто-то подал ему коробок. Капитан вынул спичку, коробок на землю бросил:

— Братья Сираковы, оба ко мне!

Мы подошли, я впереди, брат за мной, а капитан говорит добродушно:

— Проверим сейчас, кому из вас больше везет.

Разломал спичку надвое, руки спрятал за спину, а потом выставил два кулака вперед: детишки так в счастье играют. Я справа стоял, ну и показал на правую руку, а брат на левую кивнул, руки у него были связаны. Капитан разжал кулаки: мне досталась спичка с чистым концом, а брату с серой. Капитан поморщился, бросил спичку, приказал:

— Возвращайся к тем!

Я никак сообразить не мог, к чему бы эта игра, но вернулся под осину, где другие арестованные стояли, не из нашего отряда. Капитан подал знак солдатам, они пулеметчиков моих окружили и повели за церковь к общине, двенадцать человек их было. Брат оглянулся, поглядел на меня, может, спросить что хотел, но ему не дали, погнали всех вверх, за церковь. Больше я брата своего не видел: расстреляли его вместе со всем пулеметным отрядом на следующий день рано утром, но я про это потом узнал. И еще узнал, что капитан решил пощадить одного из нас по милости Ставри Казанджии: испугался Ставри, божий угодник, грех на душу брать. Ни отца не было у нас, ни матери, запустеет соседский двор навсегда. Пощаду разыгрывали на спичках… счастье мне досталось. Про все это я после узнал, а тогда солдаты отвели пулеметчиков, заперли их в подвале, поставили охрану и вернулись. Капитан меня снова позвал к себе. Я тогда высокий был, не ниже его, плечи крутые, спина прямая, глаза быстрые. Схватись мы с ним врукопашную, я бы его одолел, потому как я сызмальства на воле вольной рос. Да не за тем он меня позвал.

— Ты был командиром пулеметного отряда?

— Так точно, гос-син капитан, запираться не стану.

— Где в солдатах служил?

— В Бдинском пехотном полку.

У него по лицу вроде как усмешка пробежала, будто и выправка моя ему нравится, и ответы.

— Давно без отца?

— С Балканской войны, гос-син капитан.

— Пенсию давали?

— Так точно! Брат все еще получает по малолетству.

— Хорошо, Камен, — кивнул, прошелся туда-сюда, сапогами скрип-скрип, и к людям повернулся, которые вокруг нас стоят. — Я тебе все прощу, хоть ты и командовал пулеметным отрядом. От тебя одно требуется — раскайся на коленях перед односельчанами в том, что на царя оружие поднял, и назови человека, который тебя подстрекнул.

До той поры он говорил, я слушал: про власть, про бунтовщиков, про отцову пенсию; слушать я бы и дальше мог, знаем мы начальников говорливых. Но каяться на коленях?! Не выйдет, нет у меня для такого дела коленей. Тут я сказал себе: Камен, назад! Этот выбритый капитан хочет из тебя тряпку сделать, осрамить перед всем селом, чтоб потом всю жизнь на тебя пальцами показывали, пока не помрешь. На сердце стало тоскливо; пока он ответа ждал, я оглядывался, нельзя ли дать тягу. Сразу, однако, понял: некуда, солдаты стоят с винтовками наперевес, за ними народ живым обручем. Вчера, Камен, вчера надо было бежать, теперь поздно! И как понял я, что спасения не будет, замолчал. Арестованные тоже молчат, головы опустили, один только Казанджия щерится. Стою, не шелохнусь, мускулы струной напряглись, чувствую только, как лицо кривится.

— Ну, — приказывает капитан, — на колени! Все простится!

Я молчу, словно окаменел. Капитан брови поднял:

— Не будешь каяться?

— Будет он каяться, господин Харлаков, будет, как увидит, что смерть подходит. — Это Ставри Казанджия, прямо расстилается перед капитаном. Тот плечами пожал.

— Добром не хочешь, так мы тебе поможем стать на колени, — и солдатам мигнул.

Дело у них, видать, отлажено было. Первый удар пришелся сзади откуда-то под левое плечо, и начали прикладами… Женщины заголосили, захрустели перебитые кости, я замычал от боли и рухнул без памяти. Иногда доходили до меня женские крики, собачий лай, сверху метались огромные тени, огненная боль насквозь прожигала залпами орудийными, а когда сознание возвращалось, одна мысль: не закричи! Ноги обе перебили, ребра тоже, тени становились все чернее, всего меня точно пламенем заливало. Выплыло на какой-то миг бритое лицо капитана, пыльный его сапог взметнулся вдруг перед глазами: хрясть! Выскочил правый глаз, вот оно, мое счастье! Больше я ничего уже не чувствовал.

Опамятовался дня через три. Гляжу, комната вроде в нашем доме, лучик солнечный в стену уперся, я на своей постели, обмотан овечьей кожей, на правом глазу нашлепка теплая, а в нос шибает овечьим навозом. Правой рукой пошевелил, левой — не могу. Тут слышу дыхание чье-то и шаги. Гляжу одним глазом: тетка Севдия, Ставриева жена! Из могилы ведь еще не вылез, а эту бабу стерпеть не смог, закричал было, да из нутра только хрип пошел, закашлялся, выплюнул себе на грудь сгусток крови.

— Лежи, лежи, чтоб тебе провалиться! Супу хочешь? Зарезала цыпленка для тебя.

Закрыл я свой глаз, она счистила у меня с груди кровавый плевок; я все хорошо ощущал, только ни поверить не мог, ни вынести. Лежу с закрытым глазом и думаю: уж не в ад ли ты угодил, Камен, коли эта поганая баба мотается над твоей головой? Открываю глаз, она у постели сидит и ложку с супом мне подносит. Тут я почувствовал голод и принялся хлебать, а она меня кормит и последними словами клянет.

Ожил я. Три недели пролежал недвижно, овечья кожа на ранах высохла, раны тоже подсохли и затянулись, и все это время кормила меня тетка Севдия, соседка постылая, она еще злее и набожнее мужа была; кормила и поносила вовсю. Потом уж узнал я, что, когда меня били, Ставри не меньше чем народ испугался, он такого страшного избиения не ожидал, не вмешайся он, озверевший капитан прикончил бы меня на глазах у людей, хоть и вытянул я счастье. На пятый день, только я проснулся, сам Ставри пожаловал, будто я его в гости звал. Перекрестился у порога и сказал, чтоб о волах я не беспокоился, их его малый пасет, про кукурузу со своей нивы тоже чтоб не думал, он ее собрал; решение получено — нива теперь его, но раз мы с братом, царство ему небесное, эту кукурузу сеяли, он мне отдаст половину, он человек справедливый, стал бы он разве меня спасать, кабы несправедливый был? Я молчу, глаз закрыл и опять думаю: уж не в аду ли я? На мне грехов не больно много, да и Ставри не тянет на дьявола, значит, не в аду я, а в собственном доме, отцом завещанном, на дом-то Ставри не зарился, вот я здесь и лежу.

Наконец стал я на ноги, на двух палках заковылял еле-еле. Правую ногу сломали мне в трех местах, левую — в двух, ребра перекрошили в труху, левое плечо размозженное, и правого глаза нет. Но я все равно ковылял, хлебал тетки-Севдины супы, потом пошел и без палок. Годы спустя глядел меня доктор один и сказал, что на мне семь смертельных ран, от одной такой раны нормальный человек помер бы, а я вот ожил. Выходит, я ненормальный? — доктору этому говорю. Да я из нормальных нормальный, рос только на воле вольной. Мало-мальски очухался я, волов продал, нечем их было кормить да и пахать на них стало нечего. Ставри потребовал, чтобы я заплатил ему за кожу, в которую они меня избитого замотали, да за десять цыплят, что жена его зарезала мне на прокорм. Я заплатил. Через месяц в сторожа нанялся на мельницу, к одному нашему. Время шло, обзавелся семьей, прислугу за себя взял из Харитовской усадьбы, девушку бедную, тоже горемычную. Дети народились, двое парнишек. Подросли, я их в подпаски определил к нашим мужикам. Так Девятого сентября и дождались. Я на мельнице все был и, что происходит, особенно-то не знал, но люди рассказывали, что приехали парни с нашивками на рукавах, арестовали Ставри Казанджию и в город увезли на джипе. Прошло два-три дня, и новый слух пошел: те, над кем капитан Харлаков изгилялся в двадцать третьем году, могут явиться в околию — припомнить ему старое. Мне хотелось на него поглядеть, да кости на ногах криво срослись: до города путь не осилить. Только вдруг приезжают наши ребята на джипе и тоже с нашивками на рукаве. Прямо ко мне на мельницу! И говорят:

— Бай Камен, если хочешь, мы тебя к Харлакову в город отвезем. У тебя с ним счеты старые.

Я в машину и — в город. Подождал там, пока договорятся ребята: охрана строгая. Потом — куц-куц — вхожу к нему в камеру. Он поднялся, красный, потный, расхристанный, на плечах погоны полковничьи — выслужился… Ростом выше меня стал, я-то весь скрючился, поубавился в росте. Стоит, смотрит на меня.

— Признаешь, господин полковник? Я Камен Сираков, что счастье у тебя на спичках вытянул.

Признал. Руки растопырил, словно ухватиться за что хотел. Прянул от меня, как от покойника, назад отступил, пятился, пятился, а в углу опустился на колени и заскулил, подбородок подпрыгивает — больно раздобрел господин полковник:

— Пощади!

Поглядел я одним своим глазом, как он на коленях елозит, и говорю:

— Шел я к тебе, господин полковник, руки чесались, да вижу, не стоит рук-то марать, ударить можно мужчину, а не такое дерьмо! — и вышел.

За дверью ребята ждут:

— Припечатал Харлакову?

— Припечатал.

— Теперь пошли к следователю, там один арестованный из вашего села утверждает, что спас тебя от верной смерти. За ним грехов немало, но за твое спасение скостится ему кое-что.

Спрашиваю, что за человек. Ставри, оказывается.

— Что верно, то верно, спас он меня. Я ему, божьему угоднику, живой требовался: ниву у меня отсуживал. Ваше дело — отпустить его или нет, а меня он спас.

Присудили Ставри Казанджии тюрьму, отсидел, вернулся еще набожнее, меня как увидит, кланяется и крестится, а нива так за ним и осталась. Как стали всех в кооператив объединять, ее тоже забрали, а через год он помер. Сыны мои выросли, поставили новый дом, только вскорости из него улетели, пошли свое счастье искать. Остались мы вдвоем со старухой. Она по хозяйству возится, а я сижу под грушей в тени да гляжу, как машины по дороге мчатся. Народ стал другой, и дороги другие, только мы с грушей те же самые, ломаные да кривые, но держимся. По осени приезжают мои ребята, одни либо с дружками, тогда я беру шест и иду груши сбивать, чтоб было им чем угоститься. Хорошие груши родятся на старом дереве…

Перевод Н. Смирновой.

Об авторе

РАДОСЛАВ МИХАИЛОВ (родился в 1928 году) — один из признанных писателей Болгарии, автор более 20 книг: романов, повестей, сборников рассказов. Герои Р. Михайлова — люди, которых он хорошо знает, мысли и чувства которых близки ему самому — рабочие, крестьяне, трудовая интеллигенция. Его привлекают внешне незаметные, рядовые, но внутренне богатые и сильные личности, отстаивающие высокую правду жизни, свое бескомпромиссное кредо. Раскрывая их духовный мир, их неоднозначность, он создает достоверные образы наших современников, добиваясь убедительной типизации. Опираясь на национальные литературные традиции, Р. Михайлов вместе с тем воспринял новаторскую устремленность искусства социалистического реализма. Язык его произведений прост и рельефен, образен, как язык его родного народа.

Примечания

1

Мятная водка.

2

Толстая дорожка или одеяло.

3

Мера земельной площади в Болгарии, равная 1000 кв. м.

4

Оброк — место, где была церковь или часовня (диал.).

Content

Властители земли

Предисловие

Властители земли

На блеск золота

За чертой стандарта

Тони

Ревизорские уроки

Прозрачный воздух

Груши со старого дерева

Об авторе

Примечания