Анастасия Краун

Экзопулус вздымает волны

Глава 1

Неуместные ситуации случаются. Даже вечером в пятницу. Если описать ее кратко, Макс и Феня сидели в отделении полиции после того, как подвыпивший охранник нашел их на складе кормов для ежей. На часах было уже полдевятого вечера, неудавшиеся исследователи кормопроизводства устало сидели на стареньких стульях, а напротив них, за тяжелым столом советского времени, сидел сержант Потапов. Василий Петрович сдерживался из последних сил, стараясь не думать о горячем сытном ужине, который дожидался его дома, и пытался сконцентрироваться на допросе, которому он был, мягко говоря, не рад. Но иногда бывают разговоры, которые не задаются с самого начала. Это был именно такой случай.

Потапов, в который раз бросив грустный взгляд на часы, сжал руку в кулак и медленно произнес:

— Последний раз спрашиваю, что вы двое там делали?

— Говорю же, мы немного заблудились… — немного устало пробормотал Макс.

— В три часа ночи, на полузаброшенных складах, в полях… да там собаки даже не бегают!

— Вот видите, как заблудились, очень-очень сильно… Вечер, закат, красивый пейзаж. Гуляем с Феней, гуляем, беседуем о прекрасном, философствуем… А тут склад… одинокий фонарь… гостеприимно распахнутые двери… И вдруг посетила нас одна увлекательная мысль: почему бы не зайти? Сугубо ради интереса… И мы зашли, а там много-много коробок с кормами. А корма там для ежей, представляете? Такая редкость… И вообще, зачем мы об этом говорим? Столько прекрасного в мире… Люди, планеты, моря, океаны, птицы, рыбы, хомячки. Великолепные темы для дискуссии, а вы про это не хотите говорить почему-то… — задумчиво протянул Макс. — А ведь она должна жить в сердце каждого человека, разве у вас она не живет?

— Кто?

— Любовь к природе.

— Да сколько можно бреда этого! — Потапов стукнул кулаком по столу. — Все, сейчас отправитесь куда надо, сразу заговорите оба!

— Я бы не отказался скататься на Мальту, — Макс мизинцем почесал кончик брови, — хотя в Барселону тоже ничего.

— Чего?

— Если отправляться куда надо, то мне надо именно туда. И ему, — Макс указал пальцем на своего неразговорчивого друга, — он тоже согласен.

Феня медленно кивнул, и Макс решил добавить:

— А вы куда бы хотели поехать, Василий Петрович?

Василий Петрович обхватил голову руками, из последних сил пытаясь сдержаться и не запустить в надоедливую физиономию, сидящую супротив, чем-нибудь тяжелым — эта мысль настойчиво не покидала его последние полтора часа.

— Это же предел, предел… — Потапов раздраженно потер раскрасневшийся нос и попытался, по совету жены, представить что-нибудь приятное и успокаивающее, однако в мечтах ничего, окромя тарелки горячего борща, не появлялось. Потапова охватило отчаяние. «Пора прекращать», — решил Василий Петрович, после чего, резко откинувшись в кресле и кое-как собравшись с мыслями, заявил:

— Так, всё: незаконный взлом и проникновение на частную собственность, подозрение в совершении кражи, неуважительное отношение к правоохранительным органам.… Протокол о задержании на сорок восемь часов, — и удовлетворенно добавил: — И это только начало.

— Слушайте, — Макс немного наклонился вперед, — нам же всем здесь не особо нравится, давайте мы просто разойдемся мирно.

— Указывать мне решил? — взвился Потапов.

— Нет, что вы, я просто оптимизирую ситуацию. Признайтесь самому себе — вы же хотите домой, не так ли? А на этом складе ничего интересного нет, кроме мучного хрущака, который особо никому не нужен. И разве это интересная и увлекательная тема для джентльменов в такой приятный летний вечер? Тем более, я в этом не эксперт. Да и вы, наверное, тоже, позволю себе предположить.

— Что?!

— Не стоит нервничать, Василий Петрович, мы же вас очень понимаем — трудный день, работа сложная, нервная, накопилось к концу недели, с кем не бывает. Пятница, поздно, обидно, что все уже дома, довольные, с бутылкой пива на диване разлеглись… а вы тут с нами возитесь… и вы устали, хотите есть, спать, ну и все остальное, — Макс не смог сдержать проскользнувшую улыбку, заметив немного смягчившийся и посоловевший взгляд Потапова. — Вы же еле сдерживаетесь, ну а мы бы не хотели попасть под горячую руку. Надо признать, так бывает иногда. Накопится, не сдержится и…

— Клапан может сорвать, — медленно проговорил до сих пор молчавший Феня, — у меня так у бати на даче один раз клапан сорвало в канализации, так все залило, не знали, как расчистить потом все…

И у Потапова сорвало. За свои последние шестнадцать лет работы он не помнил, когда поток гнева был настолько необузданным. Потапов просто не мог остановиться, из глубин памяти всплывали новые и новые ругательства, старые обиды, невысказанные слова. Василий Петрович перешел на крик и не мог остановиться.

— Что здесь происходит, я не понял? — раздался хриплый бас за спиной. — Сержант Потапов! Сержант Потапов, прекратить немедленно, я сказал!

Безумный вопль оборвался на полуфразе, и Потапов медленно начал приподниматься за столом, еле выдавив из себя:

— Товарищ майор! Панфил Панфилович!

— Еще раз спрашиваю, что здесь за балаган?

— Я… я… это они все, — выдохнул Василий Петрович, — довели, товарищ майор, каюсь, довели… я сейчас протокол задержания составлю, минуту и все… я прямо сейчас закончу…

— Достаточно, Потапов, — майор обсмотрел всех строгим взглядом, прищурив пронизывающе-серые глаза, — документы все мне на стол, иди домой, я сам с ними разберусь. И с тобой тоже в понедельник.

— Слушаюсь, товарищ майор, спасибо вам…

— Что — спасибо?

— Великое спасибо, человеческое…

— Потапов, хватит бред нести, вон отсюда! — нахмурился Панфил Панфилович. — А вы — за мной оба.

— Конечно, без проблем! — Макс попытался изобразить бодрую улыбку и направился за массивной высокой фигурой. Тяжелые шаги издавали гулкое эхо в опустевшем полицейском отделении, стены давили холодной строгостью, вдали потрескивала мигающая лампочка, и от этого становилось еще больше не по себе. «Как декорации к дешевому триллеру, что за…» — дернулся Макс, к этому моменту уже довольно сильно жалеющий, что пухлый, уютный, краснолицый Потапов заменился изголодавшимся оборотнем, уже начинающим свою трансформацию к грядущему полнолунию.

«Изголодавшийся оборотень» тем временем не спеша зашел в свой кабинет и грузно уселся за массивный стол, покрытый коричневым лаком. Вид его подсознательно внушал опасение — несмотря на достаточно правильные черты лица, в нем было что-то колючее и ядовитое. Глаза пепельно-стального оттенка, смотрящие вперед и почти не мигающие, аккуратно подстриженные темные волосы, из которых не выбивалось ни одного волоска, и плотно сжатые тонкие белесые губы. Майор без особого интереса оглядел обоих посетителей и резко бросил:

— Сели оба! — Приказной голос и строгость образа, может быть, и внушали уважение, но вот надежды на быстрое и легкое разрешение ситуации, да и позитива в целом, — ничуть. Макс, снова попытавшийся изобразить на лице беззаботное выражение, схватил за рукав своего мнущегося за дверью друга и с усилием впихнул его в комнату со словами «Ничего не говори, иначе мы отсюда не выйдем». Фраза, хоть и была произнесена еле слышно, казалось, отразилась от стен и отлетела прямиком к майору. По крайней мере он стал еще более хмурым, чем был.

— Проблемы? — после элегантно выдержанной паузы спросил майор.

— Никаких! — выпалил Макс. — Никаких.

— Хорошо, — майор удовлетворенно откинулся в кресле, — начнем. Я — начальник отдела МВД, майор полиции Грозов Панфил Панфилович. Ко мне обращаться — майор Грозов. Вам ясно?

— Конечно, все ясно — кивнул Макс.

— Грозов — как Угрозов почти, — сообщил Феня.

— Что?

— Ничего, майор, ничего, — Макс замахал руками, — не слушайте его.

— Почему «не слушайте»? — обиделся Феня. — Я по телеку видел: мужик маньяк был, у него фамилия Угрозов была, так он всем угрожал. Ну а майор же не маньяк, раз в полиции работает, просто фамилии похожие, правильно?

— Ой-ё… — обреченный жалобный вой вырвался у Макса сам собой. Длинные нервные пальцы неосознанно соскользнули вверх, закрыв похолодевшие щеки, а затем крепко вцепились в светлые растрепанные волосы.

Панфил Панфилович внимательно посмотрел на Феню.

— Он со справкой, что ли?

— Нет, нет, ничуть! Он чуть… Господи! В смысле я хочу сказать — он чуть-чуть только несоциальный, да это и незаметно почти… он же не так часто говорит, значит, и проблема небольшая. Могло же быть хуже, а так все в порядке… почти… он как милый пришелец с далекой планеты…

— Вы оба со справкой?

— Нет, что вы! — Макс наклонился вперед. — Майор, вы, наверное, все неправильно поняли. Хорошо, признаемся друг другу, что в нашем разговоре что-то пошло не так… ну и ладно. Как будто ничего и не было. Давайте, как цивилизованные люди, начнем все сначала…

Воспользовавшись удобным моментом, пока Панфил Панфилович осознавал сказанное, Макс расправил плечи, сделал глубокий вдох и чистым тембром, четко выговаривая фразы на манер идеально вышколенного менеджера по продажам гаджетов, выпалил:

— Здравия желаю, товарищ майор! Очень приятно познакомиться. Нас задержали по ошибке…

— Хавальник захлопни.

— Захлопнуть… — Макс вжался в кресло.

— Понты колотить решил? Будет тебе время для веселья, когда на нары загремишь. А я поспособствую, — последние слова Панфил Панфилович выговорил особо тщательно и четко, отчего Макс, пребывая в небольшом шоке от внезапно сменившейся манеры речи майора, с готовностью кивнул.

Майор тем временем с серьезным видом снова углубился в разложенные у него на столе бумаги. ФИО… Максимилиан Дементьевич Аполло, двадцать семь лет, и Парфений Федорович Клюшкин, тридцать один год… Майор чертыхнулся. Оба в текущий момент не работают… к уголовной ответственности ранее не привлекались… незаконное проникновение на склад… Майор бегло просмотрел протокол и перевел взгляд на запоздалых посетителей:

— Что вы делали на складе?

— Гуляли и забрели…

Панфил Панфилович тяжело вздохнул и, усевшись поудобней, добавил:

— Может быть, ты пока не усек, но я тебе не Потапов, его тупой школьник обуть может. А я тебя вижу насквозь, ты далеко не простачок, как бы ты им ни прикидывался. Так что даже не пытайся. Это может тебе очень накладно обойтись. Молчишь? Что ж… тогда я буду говорить. Как-то раз, вечерком, вы сидели, беседовали, работы нет, бабки на пределе. И вот приходит вам в голову идея: а почему бы в кормах наркоту не зашить… Дурью-то барыжить дело прибыльное…

— Нет, это неправда!

— Да что ты! План думали, составляли, товар подыскали годный, а то и сами замутили. Только не получилось, охранник заметил. А жаль, не так ли? Хорошая была идея. — Панфил Панфилович задумчиво пододвинул к себе стоящий около края стола бокал из толстого стекла и налил в него темно-бронзовый коньяк из небольшой бутылочки. — На днях дело похожее закрыл. Умники-ботаники со второго курса в собачий корм грамм двадцать мела[1] закопали, ну и травку заодно… куда же без нее… Надеялись, что собаки не найдут, только фокус не получился. Сидят теперь, втроем, суда ждут, а глазки напуганные, слезливые… только вот мамочка не поможет уже…

— Мы не занимаемся наркотиками! — Макс вскочил с кресла. — Да вы и не докажете, у нас ничего нет!

— А вот я думаю, мои сотрудники найдут, если постараются. А они у меня очень старательные ребята, отвечаю. Всегда находят. Любо-дорого смотреть.

— Это же подлог!

— Нет, что ты. Просто результат хорошей работы. — С этими словами майор неспешно пригубил из тяжелого массивного бокала и добавил: — Прекрасный напиток.

Макс медленно опустился в кресло и после секундного раздумья заявил:

— В такой работе гордиться нечем, значит, хорошей она быть не может по определению.

— Умничать решил?

— Считайте, как хотите.

Препирания длились еще несколько минут, но для Панфила Панфиловича оказались безрезультатными, так как упорство было одним их тех качеств Макса, которое чаще всего мешало, но в критических ситуациях иногда оказывалось довольно полезным.

С каждым моментом взгляд майора становился еще более суровым. Панфил Панфилович нажал несколько клавиш и обстоятельно просмотрел информацию, высветившуюся на большом плоском мониторе. В комнате опять повисла раздражающая тишина, тягучая и бессмысленная. В этот момент Максу больше всего хотелось, чтобы внезапно во всех комнатах включился яркий свет, заиграла музыка, зашли десятки людей и объявили о том, что это все был розыгрыш, на который Макс и Феня наивно попались.

— Мне как раз такой и нужен… — тяжелый голос, не без удовольствия смакующий слова, вывел Макса из состояния забытья. — Прыткий, упертый, без обязательств и на крючке.

— На… каком крючке? — настороженно спросил Макс.

— А то ты не понял. Что вас в позапрошлом году отпустили, заболтал всех, да? А камешки-то до сих пор не нашлись. Хитро придумали.

— Это не мы! — Макс попытался протестовать. — Мы были на той выставке, рядом, но мы ничего не брали!

— Посмотрим, если дело начать заново, что получится, — медленно проговорил майор. — Да и еще когда у вас дурь найдут, вот повеселятся все.

Макс внутренне напрягся, так как этот случай на выставке ювелирных изделий, на которой они с Феней подрабатывали разносчиками коктейлей и каким-то образом остались единственными подозреваемыми, еще не стерся из памяти. Как не стерлись из памяти и многочасовые, почти беспрерывные допросы, которые вел худощавый следователь с ужасно раздражающим резким тембром голоса, в котором при крике периодически проявлялся отзвук детской резиновой игрушки-пищалки; тогда Макс уже не знал, чего большего желает — отвязаться от ложных обвинений или не слышать этих ужасных звуков.

— Ты мне кое-что сделаешь, — продолжил Панфил Панфилович, — тогда и дела на тебя не будет. А может, заодно и монетку поймаешь. А монетка бы тебе не помешала, не так ли? Я не особо щедрый, но справедливый.

Бессильная злость, возмущение, нереальность, невозможность… Сотни чувств кружились вокруг, обвивая слизскими щупальцами… Максу даже стало казаться, что свет в комнате медленно, почти незаметно потухает, все ближе и ближе подтягивая тьму.

— Вы меня не запугаете. Я не буду ничего для вас делать.

Майор слегка сощурился и неспешно проговорил:

— Вот ты мне вначале даже смышленым парнем показался, а так разочаровываешь. Ну что, пойдете под суд с наркотой, лет на десять. Там и камушки приплюсуют, я висяк закрою. Мне еще и награду дадут, а вот вам несладко придется. Дружок у тебя тупой, таких на зоне любят, а ты вообще смазливый… тебе еще больше обрадуются.

Макс растерянно смотрел на гладкую оштукатуренную стену, где-то изнутри в правый висок прокрадывалась густая разъедающая боль, усиливающаяся с каждой секундой. Майор следил, не отрываясь, пристально и тяжело.

— Если я соглашусь, то Феню вы отпустите…

— С какой стати? — Майор тяжело и глухо рассмеялся. — Он мне вообще не сдался, по статье пойдет. Ну, может, срок скостим, если ты все быстро устроишь.

— Он не сможет один…

— А мне что? — Панфил Панфилович сделал усталый глоток из бокала. — В общем, у тебя минута, мне эта галиматья поднадоела изрядно.

Живот резко схватило спазмом, тянущим и болезненным. Хаотичные мысли роились в голове с внеземной скоростью, формируя различные планы действия, но каждый из них приходилось отвергать. Макс усиленно пытался что-нибудь придумать, но все варианты казались глупыми и поспешными, а главное, безрезультатными.

Наконец Макс тихо выдавил:

— Тогда и Феня тоже в деле будет.

— Феня! — Панфил Панфилович презрительно фыркнул. — Ты меня доставать начинаешь. Да кто он вообще такой? Он хоть школу-то закончил как-нибудь?

— Он, — Макс внимательно посмотрел на майора, — между прочим, закончил вуз и имеет диплом о высшем образовании по специальности «Бухгалтерский учет, анализ и аудит».

— Что?! — Майор чуть не подавился коньяком и хрипло закашлялся. — Этот? С дипломом? С такими мозгами?

— Мама сказала, что с такими мозгами нужно идти либо бухгалтером, либо в милиц… — начал Феня.

— Он даже работал два года, — перебил Макс, успев переключить внимание майора на себя, — не так активно и успешно, но все же. В общем, мы вместе или никак.

Панфил Панфилович прикрыл глаза и молчал около двух минут, затем, усмехнувшись какой-то мельком проскочившей мысли, лениво изрек:

— Хорошо, пусть останется, может пригодиться кое для чего… — Макс облегченно выдохнул. — Только пусть особо ни на что не надеется. Первый промах — и пойдет по статье, и ты вместе с ним, это понятно?

Макс робко кивнул.

— Итак, — майор развалился в глубоком кожаном кресле и тяжело втянул воздух, — теперь по делу. Все, что я сейчас скажу, должно остаться между нами. Сболтнете лишнего — урою наутро… ни одна живая душа не найдет. Усек?

— Никто не должен знать, — утвердительно повторил Макс. — А что нужно сделать?

Майор еще раз испытующе посмотрел на обоих:

— Вы… тайно вынесете для меня картину из галереи. Современное искусство.

— Ка… какую картину? — Макс внезапно ощутил странное предчувствие, и предчувствие это совершенно не казалось приятным.

— Вот фотография… — Майор четкими движениями пробежал пальцами по смартфону и вытянул руку. На большом экране отображался холст, полностью залитый насыщенным сине-голубым цветом. В центре картины, по диагонали, грубыми неаккуратными мазками были нарисованы огромные черные вилы, на черенке которых красовался недобрый красный глаз.

— Что это? — осторожно спросил Макс.

— «Экзопулус», — удовлетворенно ответил майор. — Полное название «Экзопулус вздымает волны».

И тут Макс впервые четко и ясно осознал, что его безрадостное предчувствие определенно собирается себя оправдать.

Глава 2

Утром Макс чувствовал себя совершенно разбитым. Всю ночь он пытался заставить себя заснуть или, на худой конец, успокоиться, но ему это не удавалось. В отличие от Фени, который прекрасно выспался, не нарушая режим своего сна. И именно это абсолютное, непробиваемое спокойствие поражало Макса больше всего.

Срок их дружбы уже перевалил за одиннадцать лет — они знали друг друга еще со школы, — и за все время он ни разу не видел, чтобы Феня на кого-то кричал, плакал, заметно нервничал или еще как-то явно выражал свои эмоции. В тех редких случаях, когда его все-таки что-то расстраивало, Феня тихо садился в укромный уголок и грустил. Несколько раз Феня даже не вставал несколько дней подряд — не шевелясь, не подавая никаких признаков жизни, кроме едва заметного, поверхностного дыхания. Так было всего несколько раз — когда его родители не хотели отправлять его на обучение в институт, мотивируя это бесполезной тратой денег, когда сокурсники выложили видео с его интервью для студенческой газеты в YouTube, после чего оно собрало несколько десятков тысяч просмотров и даже попало в юмористические паблики, и когда его бросила единственная девушка, с которой он дружил более трех лет.

Макс всегда был полной противоположностью Фени — общительный, сообразительный и инициативный, иногда даже слишком, из-за чего постоянно попадал в передряги и находил себе проблемы, даже когда сами проблемы его не особо искали. Раньше у такого образа жизни даже значились некоторые поклонники, воодушевленные Максом, как наглядным прообразом либеральных ценностей. Поклонники вдохновенно зачитывали свои не особо даровитые стихи о «свободной птице, душой как вольный ветер», поклонницы шутливо заигрывали и писали милые записки, но к двадцати семи годам практически все устремились в уютное ложе семейного очага и холодным ступеням карьерной лестницы.

В итоге Феня остался единственным, кто не пытался оградиться от своего любознательного и активного друга, а, напротив, полностью поддерживал его идеи — глубокая преданность всегда была его отличительной особенностью. Ну, и тяга к режиму.

Посему, когда ровно в девять утра зазвонил будильник, Макс знал, что ровно через десять секунд Феня встанет и выйдет поздороваться. Как обычно, секунда в секунду, в своем странном желтом халате с покемоном, в белых носках, в синих тапочках, секунда в секунду…

— Привет, — раздался знакомый голос.

— Здорово, Феня! Классно… А я ждал все, когда ты встанешь, ждал…

Феня сосредоточенно нахмурил брови:

— Ты очень лохматый…

— Ну да, да… Я просто рад. Ладно… — засуетился Макс, — сейчас завтракать будем…

Феня, видимо, не до конца поняв причину странной издерганности своего друга, не спеша отправился в ванную комнату, а Макс рывком бросился к окну и распахнул створки настежь. В заляпанном стекле мельком блеснуло отражение, в котором Макс заметил, что, действительно, копна его светлых, слегка вьющихся волос стоит чуть ли не дыбом, словно у сумасшедшего профессора из старых комедий. Наспех пригладив свое подобие прически, Макс медленно выдохнул и посмотрел вниз с высоты пятнадцатого этажа. Он всегда любил высоту, в юности даже занимался скалолазанием, но сейчас захватывающий вид не вызывал у него никаких ощущений.

— Что я наделал… что я наделал… — негромко прошептал Макс, вглядываясь в серый асфальт где-то далеко внизу, в маленьких человечков, проворно снующих с пакетами, колясками и сумками, и в забавные цветные машинки, играющие солнечными отблесками на отполированных крышах. — Зачем все это?

И как будто случайно, острым тонким лезвием в мысли пробиралось ощущение вины за Феню, за то, что он, как и Макс, увяз в этой истории. Макс пока не знал, как судить вчерашний день — считать свой поступок спасением или проявлением слабости?

В который раз Макс попытался привести мысли в порядок, но получалось это не лучшим образом.

Не лучшим образом, по мнению Макса, складывалась и дальнейшая перспектива. Идея выкрасть одно из самых модных и обсуждаемых полотен современной живописи из галереи современного искусства, напичканной камерами, проникнув туда под видом сотрудников, казалась безумной, хотя пару раз по спине пробегали мурашки азарта, которые Макс отчаянно пытался унять.

Организацию проникновения взял на себя майор, уточнив, что к полудню рядом с дверью будет лежать пакет с новыми паспортами и деньгами на первое время, а с директором галереи имеется знакомство, которое обяжет его взять на временную работу талантливых арт-деятелей нового времени. Причем Максу пристало быть талантливым дизайнером, а Фене — талантливым арт-критиком. Почему именно так — ответа от майора Макс так и не получил, зато получил уведомление, что излишнее количество глупых вопросов значительно сокращает путь от свежего московского воздуха до едких паров сточной канавы, где им придется провести в среднем лет пятьдесят, прежде чем их кто-нибудь отыщет.

За спиной послышался шум, и Феня неспешно вошел в комнату. Темно-русые волосы, разделенные на прямой пробор, всегда чуть длинноватые и чуть маслянистые, были старательно зализаны за уши, пухлые щеки порозовели, а светлые голубые глаза озабоченно наблюдали за Максом. Тот, резко обернувшись, быстрым, нервным шагом направился к нему:

— Это же какое-то безумство! Я даже представить себе не могу, во что мы ввязались и как нам это провернуть. Это какой-то бред! Знаю, мы и раньше делали глупости, точнее, я тебя втягивал, но здесь… И мне только что пришло осознание! Только что! Вчера я об этом даже не задумывался! Мы же ничего не знаем о современном искусстве!

Феня сосредоточенно посмотрел на Макса и отломил кусок булки, лежащей на столе.

— Да, я понимаю, — не унимался Макс, — может быть, мало кто знает о современном искусстве, но там же, в галереях, художники, дизайнеры, скульпторы, они же в курсе, что происходит…. Они же это создают!

Феня пододвинул к Максу оставшийся кусок булки.

— Спасибо, — Макс быстрым движением отхватил кусок и проглотил, почти не разжевывая, что голодный желудок встретил не особо благодарно. — А нам нужно в картинах разбираться… Я всю ночь читал про модные выставки, но пока что-то ничего не понял. Кроме того, что нужно искать скрытый глубинный смысл, тонкими мазками намеченный подсознанием…

— Нужно завтракать, — окончательно решил Феня и направился к холодильнику. Громоздкий обитатель кухни, которому было уже более шестнадцати лет, лениво отсвечивал отполированными серебристыми панелями, неподалеку от него стоял небольшой квадратный столик с тонкими ножками, сужающимися книзу и шесть табуреток незатейливого дизайна, купленные на распродаже в IKEA.

Растерянный, Макс присел на одну из табуреток и рассеянно отпил из чашки холодный черный кофе, застоявшийся, казалось, еще с вечера. На бежевых обоях, покрытых мелким цветочным декором, кое-где отошедших от стены, висели цветные тарелки, пучки засушенных трав и небольшие картины, вышитые крестиком, с изображением полей, лугов и незатейливых натюрмортов. Квартира досталась Фене от бабушки более года назад, но с тех пор практически ничего не поменялось, лишь дополнилось парой-тройкой единиц техники, которые заметно контрастировали с ярко выраженным пасторальным стилем.

Макс в качестве дополнительного обитателя достался Фене примерно десять месяцев назад. Когда Макс, в третий раз начавший и бросивший учебу, окончательно разругался со своими родителями (в особенности с отчимом, убежденным карьеристом), это послужило косвенной причиной для весьма оголтелой перепалки с одним из посетителей в небольшом ресторанчике, где Макс в то время подрабатывал барменом. Затем выяснилось, что сей посетитель оказался высокопоставленным гражданином, и весьма скоро Макс оказался на улице, без работы и денег. Феня стал единственным, кто сразу предложил оставаться у него дома любое необходимое время, и Макс согласился.

Фене, к слову сказать, это соседство позволило значительно воспрянуть духом, так как его отношения в семье были также далеки от идеала. Причиной тому был его младший брат Митя, капризный, леностный и довольно принципиальный в своих поддевках, которому родители пытались отдать все, что могли, хотя все в итоге оказывалось бесполезным. Макс всеми силами пытался поддерживать Феню, и о Мите старался особо не говорить. Но Митя все же иногда напоминал о себе…

— Я нашел пирожки с мясом и пирожки с капустой. Много, — провозгласил Феня.

Свежая, румяная выпечка, которую Феня постоянно закупал в небольшом магазинчике около дома, разогретая в небольшой микроволновке, вкупе с горячим кофе сделала свое дело — разомлевший и немного успокоившийся Макс разглагольствовал на тему новостей искусства, которые мельком прочел в интернете, и постепенно его стало клонить в сон…

Около входной двери послышался какой-то шорох, а потом звонок. Макс резко подскочил, и заспанными глазами посмотрел на стену. Широкие стрелки деревянных часов, украшенных мудреными узорами в старинном стиле, показывали пять минут первого. «Майор, картина!» — пронеслось в голове, и Макс побежал к двери. За ней он обнаружил на полу свернутый бумажный пакет, в котором были бережно сложены два паспорта, два листа с распечатанными биографиями, адрес магазина мужской одежды, карточка парикмахерского салона и довольно приличная сумма денег.

Оглядев все, Макс попытался собраться, и где-то внутри стал понемногу разгораться огонек упрямства. Пусть почти все было зыбко и неясно, и никто не мог заранее предсказать, к чему может привести такая рисковая затея.

Глава 3

Артем Поплавский уныло сидел за небольшим столом, заваленным бумагой, заметками и обертками от дешевых батончиков.

Сотни звуков и шумов, отлетающие от старательно работающих принтеров, бдительных телефонных аппаратов и открывающихся дверей сливались с нежным щебетанием юных журналисток в узких юбках и риторическими размышлениями редакторов. Понедельник, половина третьего, почти все были погружены в работу, окутанные незримым офисным духом. Артем отрешенно смотрел перед собой, неумело пытаясь затушить все более нарастающую раздражительность. Периодически появлялись смутные беспокойные идеи, которые сразу отвергались, ибо выдрессированная за годы разумность всегда одерживала верх.

Взгляд невольно потянулся книзу. На столе, справа от стаканчика, плотно набитого карандашами и ручками, стояла небольшая фотография в рамке — миловидная девушка со светлыми локонами, аккуратно подхваченными блестящими заколками, и двое детишек. Девочка, с такими же, как у мамы, светлыми волосами, густо украшенными разноцветными резинками, обнимала плюшевую корову, мальчик несколько старше, одетый в яркую футболку, на которой красовался Супермен, держал руки на коленях и широко улыбался. Артем нежно погладил рамку мизинцем, а затем рука бессильно опустилась на светло-серую столешницу.

— Ну что, Артюшка, грустишь опять? — Из-за небольшой офисной перегородки вынырнула веселая и задорная девчушка с яркими рыжими кудряшками, доходившими ей до плеч. — Собирайся, у Никиты день рождения сегодня, через двадцать минут поздравлять идем. Кстати, еще по триста рублей скидываемся на Катерину Павловну, у нее юбилей в среду, пятьдесят лет. А ты, как мужчина, прекрасный и словом и делом, подаришь букет от всех нас.

— Я никуда не пойду! — Артем резко дернулся и гневно посмотрел на девчушку — родители дали ей имя Мирта, но все вокруг называли ее Мира. — Идите сами, если хотите. И прекрати называть меня «Артюшка». Детский сад, ей-богу.

С этими словами Артем уронил голову на руки и закрыл глаза.

— Хей-хей, да у нас тут серьезный клинический случай, — усмехнулась Мира, — просто выезжайте машины, по всем газам. Вы ж успокойтесь, сеньор, на вас никто не нападает.

— Не надо меня успокаивать, Мира, все в порядке. Иди на корпоратив…

— Ну, это не корпоратив, это день рождения.

— Пусть день рождения, Лени, Васи…

— Никиты.

— Хорошо, Никиты, — Артем пристально посмотрел на свою собеседницу. — У меня просто голова болит, все в порядке. И ты… извини, я сейчас немного раздраженный. Может, таблетку надо съесть.

— Слушай, — Мира присела на край стола и направила на Артема указательный палец, — ты можешь изображать что угодно, но уж я-то тебя знаю. Понимаю, что проблемы с женой и детьми радости не доставляют. Но знаешь, в чем главная проблема? А во всем. Тебе просто все не нравится. Это называется кризис среднего возраста. Это надо принять.

— Нет у меня никакого кризиса!

— Не спорь со мной. Я в курсе, у моего папы такое было, так что я знаю, о чем говорю. Он почти так же, как ты, начал себя вести. И тоже отрицать все пытался. А еще возраст у тебя подходящий — тридцать восемь лет.

— Послушай, Мира, — усталым глухим голосом произнес Артем, — не знаю, права ты или нет. Может, у меня просто настроение какое-то неправильное. Или мысли не те. Или отдохнуть нужно. Но вот я доработаю до пятницы — по сути дела, четыре дня осталось — и поеду в отпуск. Там будет тепло, уютно, тихо, море, ракушки… И я отойду, вернусь уже нормальный.

Мира двумя пальцами подхватила карандаш с полустертой резинкой и, повертев его в руке, заметила:

— Так ты же вроде в Таиланд едешь?

— Ну да.

— Не назвала бы это самым тихим местом, — засмеялась Мира, — по крайней мере, мне так показалось. Уж если ехать в тишину, то искал бы какой-нибудь маленький островок или городок, скрытый от глаз назойливых туристов. Еще и в дождь попадешь. — Мира, игриво бросила карандаш. — Только если вы, дон сеньор, что-то не замышляете.

С этими словами Мира легко соскочила на пол и звонко, почти по-детски рассмеялась:

— Ладно, я пойду, а то ты, судя по глазам, мрачно обдумываешь, как бы меня поскорее укопать, и, наверное, уже придумал место. Только давай не рядом с нашей редакцией, не хотелось бы на работе кони двинуть. Хотя… судя по заданиям нового главреда, это весьма вероятно.

— Мир, ну ты идешь? — Из-за двери послышался зычный голос. — Сейчас уже поздравлять будем.

— Иду! — крикнула Мира, бросила быстрый взгляд на Артема, как будто обдумывая, что еще можно добавить, но в итоге, так и не произнеся не слова, убежала.

Поплавский, оставшись один, тихо чертыхнулся и, после недолгого замешательства, схватил помятую пачку сигарет и направился к выходу, одаривая всех отрепетированными кислыми улыбочками. Пройдя сквозь толпу занятых и успешных и вынырнув, наконец, из душного лифта, он резко выскочил в дверь, нечаянно задев какого-то посетителя, и, наспех извинившись, побежал в сторону курилки. И к огромному облегчению Артема, она была совершенно пустой.

За пределами офисной жизни мир был объят непогодой — неяркое серо-голубое небо настойчиво обнимали мрачные тучи, вдали виднелись дрожащие от ветра кустики, заволоченные тусклым маревом, острыми гранями царапали волны бушующего ветра. Внезапно, всего на долю секунды, в воздухе повисла пронзительная тишина, холодная, безупречная, которую сразу же разбил шумный раскат грома, и небольшой шатер с деревянными скамейками оказался в плену проливного дождя.

Рухнув на сидение, Артем дрожащими пальцами попытался достать сигарету, но неуклюже разломал ее надвое и, чертыхнувшись, полез за следующей. Она оказалась последней.

— Да что же это такое!.. — простонал Артем и бережно, чтобы не сломать, вытащил сигарету из пачки. Помятая, истасканная пачка упала на грязную плитку. — Потом подберу, — попробовал уверить себя Артем и прикурил.

Затянувшись и закашлявшись, Поплавский грустно посмотрел на полупрозрачный дым, витиевато окутывающий пальцы.

— Надо бросать… может, после отпуска… — понуро произнес Артем, как будто пытаясь себя уговорить, хотя подсознательно понимал, что снова обманывает сам себя.

Немного спустившись вниз, он откинул голову на спинку скамейки и тоскливо прижался к мокрому деревянному столбику от наспех заделанного шатра. Тяжелые капли воды укрывали, нежили, дарили временный приют. Каким он стал сейчас? Заброшенным, опаленным, пустым, несчастным? Невзрачным горемыкой, что вызывает жалость и пренебрежение?

Мира была права. С ним действительно было что-то не так. Это длилось уже полтора года, но только два месяца назад его жена, с которой он прожил тринадцать лет, забрала двоих детей и ушла… и больше не отвечала на звонки. Артем пытался дозвониться ее маме, но та сообщила, что Верочка с ним говорить не хочет. Верочка… Вера…

— Я потерял веру… в жизни… — грустно усмехнулся Артем и снова затянулся.

Он всегда был немного суеверен и романтичен, хотя никогда в этом не признавался, открещиваясь любыми возможными способами. И по странной игре судьбы, супруга оставила его за неделю до тринадцатилетия их свадьбы.

В делах он давно был болен апатией. Когда Артем, молодой и подающий надежды выпускник МГУ, устроился в небольшую газету «Знать», добивающую лозунгом «Правда и ничего другого!», он и подумать не мог, что останется в ней на целых шестнадцать лет. Газета была не очень популярна и пыталась соединить в себе все, что только можно, — общественные темы, сплетни из жизни звезд, политические расследования и полезные советы. Артем умел писать неплохие статьи, некоторые из которых были довольно успешными, затем случилась женитьба, несколько раз его повысили по службе, появились дети. Вскоре он почувствовал, что просто привык к этой газетке, которая уже стала немного более популярна, чем была, а потом, как говорит Мира, пришел кризис среднего возраста и осознание бессмысленности своих поступков.

Даже выбор в Паттайю[2] не был достаточно осмысленным. Артем просто зашел на сайт туров и нажал первую попавшуюся картинку, привлекающую яркой надписью «Горящие туры» и небольшой ценой, надеясь только на то, что после отпуска в его жизни что-то поменяется само собой, без его участия. Когда-то он стал смотреть на мир глазами заблудшего дервиша, почти незаметно для всех ушедшего в бескрайнюю пустыню собственных мыслей и несбывшихся мечтаний. Все чаще ему хотелось забыться, отдаться мятежным порывам бури, раствориться в них, разбиться на части, на тысячи птиц, что будут парить и кружиться в небесах и вечно наслаждаться красотой… Дивной, волшебной, благолепной…

— Эй, ты че, спишь, что ли? — От грубого голоса Артем чуть не подскочил. — Обалдел совсем? Тебя всей редакцией ищут, главред сказал срочно привести, а он в курилке спит. С дуба человек рухнул совсем.

Артем растерянно смотрел на Никиту — здоровенного и крепкого, с короткой, почти под корень, стрижкой, который смотрел на него сверху вниз.

— Ты че смотришь, вставай, я же сказал, ищут тебя все. Я тут в свой день рождения мокнуть из-за тебя должен? Охота пострадать — будет отпуск, иди в запой. А пока тут работа, а не отдых тебе.

С этими словами Никита схватил Артема за руку и потащил. Артем, не до конца понимая, что происходит, покорно поплелся за ним.

Никита работал здесь уже около пяти лет. Раньше он был весьма неплохим оператором, работал на телевидении и свободное время проводил в «качалке». Но потом, на одной из тренировок, Никита серьезно повредил связки правой руки и камеру больше держать не смог. После двух лет реабилитации Никита восстановил моторику руки и, хотя тяжелые предметы поднимать уже не получалось, переквалифицировался в фотографа и вернулся к работе.

— Ты, конечно, круто придумал, нашел место для сна.

— Да я не спал, — запротестовал Артем.

— Ага, конечно, рассказывай давай. Уже полседьмого, половина компании домой свалила. И штаны еще себе прижег окурком.

— Где? — растерянно пробормотал Артем.

— Да вот же, — Никита указал на круглое, обуглившееся с краев, отверстие в джинсах на верхней части бедра, — скажи спасибо, что причиндалы себе не поджарил, а то вообще бы день не задался. — Никита залился громким, здоровым смехом, каким мог бы смеяться добротный деревенский мужик вечером, после хорошей работы на поле, сытного ужина и чарки-другой.

Артем через силу улыбнулся:

— Точно… Спасибо, Никита. И с днем рождения тебя, кстати. Извини, что не смог подойти со всеми.

— Да ладно тебе, — Никита с добродушным видом почесал ухо, — я не в обиде. А вот Яков Юрьевич, — Никита подмигнул левым глазом, — весьма вероятно.

Артем вздохнул. К этому времени они уже подошли вплотную к большому семиэтажному зданию, и, оставив позади стеклянный холл бизнес-центра, узкий лифт и Никиту, юркнувшего в техотдел, Артем остановился перед последней дверью, украшенной золотой табличкой с надписью: «Косторович Яков Юрьевич». Постучав два раза и услышав разрешительное мычание, он набрал воздуха и шагнул вперед.

Главному редактору недавно исполнилось шестьдесят. Среднего роста, но достаточно худощавый, в небольших круглых очках без оправы, с легкой белесой щетиной, сформировавшейся в аккуратную бородку, он что-то увлеченно писал в своем блокноте с кожаной обложкой цвета малахита.

— Яков Юрьевич, вы меня искали… — Артем осторожно закрыл дверь. — Вы меня извините, я просто… не успел подойти…

— А, это вы… — Косторович вопросительно взглянул: — Вы…

— Артем Поплавский.

— Артем. Я прошу прощения, еще не всех знаю поименно. Вы присаживайтесь, — Яков Юрьевич снова углубился в блокнот.

Артем почти неслышно подошел к столу и опустился в мягкое кресло, покрытое темно-изумрудной матерчатой обивкой. Сразу бросалось в глаза, что в кабинете главного редактора находилось множество вещей — статуэток, вазочек, накидок — в каждой из которых присутствовал зеленый оттенок. Было непривычно. Со дня ухода предыдущего предводителя газеты «Знать» — Дмитрия Борисовича — прошла всего неделя, в течение которой Артем занимался журналистским расследованием и писал статью.

Под пафосным названием скрывалась поездка Артема в Нижний Новгород, где разгорелся местный скандал про исчезнувшую три дня назад школьницу. Несмотря на помпезные домыслы и догадки практически всех, кто мог к этому иметь какое-то отношение — родителей, соседок, одноклассников, друзей, которые к тому времени обзавелись тайными мотивами, которым могли бы позавидовать лучшие детективы мира, — школьница Даша около одиннадцати вечера того же дня вернулась сама, веселая и в подпитии. А рассказанная ею реальная версия случившегося, казалось, расстроила всех своей тривиальностью. Оказалось, она просто познакомилась в соцсети с «нормальным» парнем, жившим в Нижегородской области, и тот предложил ей покататься и отдохнуть на Волге, пока стоит хорошая погода. Недолго думая, она заменила сим-карту, прыгнула в автобус, еще немного проехалась автостопом, а потом встретилась с долгожданным кавалером, подъехавшим на стареньких «жигулях» своего дедушки. И после трех прекрасно проведенных дней на Волге девчушка благополучно возвратилась домой.

После этого уставший и надутый Артем, возвращавшийся на автобусе в кромешной тьме, написал в своем блокноте огромными буквами «Школьница ушла купаться», и больше всего ему хотелось, чтобы так и напечатали в газете. Чтобы на полном развороте красовались только три слова. Чтобы все читатели поняли, что такое по-настоящему «Правда и ничего другого».

Но затем, снова уговорив себя, снова написал стандартную псевдоморалистическую статью о том, кто же виноват в этой истории, что было бы, если бы трагедия все же случилась, насколько близки сейчас родители и дети, почему раньше было лучше, и выслал ее в редакцию.

К этому времени Косторович уже успел познакомиться почти со всеми. Яков Юрьевич имел в своем окружении неплохую репутацию и связи, поэтому, когда предыдущего редактора «попросили» владельцы газеты из-за низких продаж, Косторович оказался в нужный момент и как всегда произвел прекрасное впечатление.

— Итак, я, пожалуй, закончил, — Косторович удовлетворительно захлопнул блокнот. — О чем я хотел с вами поговорить. Вы писали статью о девочке из Нижнего Новгорода…

— Да, — кивнул Артем, — про Дашу.

— Так вот… Я внимательно прочел вашу статью и признаюсь, что серьезного редактирования она не требует, даже не думаю, что там стоит добавлять какие-то замечания или особые правки…

— Спасибо, — просиял Артем, — я старался…

— Потому что это — полный бред, — закончил Косторович. — Давно я не читал настолько безынтересный материал. Кто-то может жаловаться, что в статьях много воды, а здесь же — целое море, океан, можно дайвингом заниматься дни напролет.

— А я тут при чем? — вскричал Артем. — Мне выдали задание, направили в этот… Нижний Новгород… страдания пропавшей школьницы освещать. Я собрал весь материал. Я знаю теперь наперечет всех любовниц дяди Гриши и почему баба Клава отказалась продавать дачу. И непосредственно перед моим отъездом эта… — Артем проглотил слюну, — Даша заявляется и говорит, что ей прекрасно было на Волге тусить. О чем мне писать?

— Спишу на то, что мы пока не очень хорошо друг друга знаем, это естественно, — Яков Юрьевич постучал средним пальцем по столу. — Во-первых, Артем, сядьте. Во-вторых, не нужно перебивать, это явный признак невоспитанности или внутренних комплексов. Что у вас, мне на данный момент неинтересно. А в-третьих, я в курсе, что газета стала получать негативные отклики, темы статей стали неактуальными, что видно даже в вашем случае. Владельцы очень недовольны. Возможно, Дмитрий Борисович просто выгорел…

— Ничего он не выгорел… — начал Артем и осекся. — Извините.

— На самом деле что стало с Дмитрием Борисовичем, мне также неинтересно. Мое дело — исправить ситуацию. И у нас теперь немного изменится политика и освещаемые темы. Поэтому ваша статья в печать не пойдет. Но я могу отметить, что у вас неплохой слог и достаточный опыт. Поэтому у меня для вас задание. Думаю, что вы слышали, что на следующей неделе в Москву в галерею «Артекториум» привезут картину «Экзопулус вздымает волны», о которой все столько говорят. Мне по своим каналам известно, что в среду сюда приедет и сам художник — Феликс Петров, и он будет на открытии выставки. Вы поедете подробно освещать информацию, будете на открытии, возьмете интервью у директора арт-центра, экспертов, критиков и самого Петрова. И подготовите полноценную статью, подробности, факты, ну и так далее. Со мной постоянно быть на связи. Вам все ясно?

— Я не могу, — запротестовал Артем, — у меня отпуск на две недели.

— Возможно, отпуск придется отложить.

— Я не могу, еще раз говорю. У меня билет куплен.

Яков Юрьевич неспешно погладил бородку.

— Артем, я скажу вам прямо. С моими заместителями мы уже обсуждали вопрос того, что, возможно, вам стоит отдохнуть несколько месяцев. Или попробовать поработать в другой сфере. И дело не в этой статье про девочку Дашу. В последнее время вы никак себя не проявляете. Да, я не отрицаю ваших заслуг, которые меня и подтолкнули, чтобы дать вам еще один шанс. Нам нужны хорошие журналисты. Но и при значительном опыте никто не застрахован от выгорания. Поэтому сейчас ваш выбор. Тем более после двух недель никто не может сказать, как изменятся наша газета и наши сотрудники.

— Вы мне что, увольняться предлагаете?

— Отнюдь, — Яков Юрьевич поправил очки, — я вам предлагаю написать статью, осветить актуальную интересную сферу, чтобы мы могли точно определиться насчет вас. Вот что я предлагаю.

— Да иди ты в жопу! — резко выкрикнул Артем. — Хочешь, увольняй, мне все равно. И вот еще… — с этими словами Артем стянул с шеи бейджик на веревочке в оливковой рамке, — вот тебе еще зелененького в коллекцию, наслаждайся!

В раздраженных чувствах Артем выбежал из кабинета, чуть не врезавшись в редактора-эксперта по моде и модным трендам Антонину — полную грузную женщину невысокого роста с несимметричным черным каре, которая всегда одевалась в черные платья, дополняя их яркими цветными шарфиками и ногтями того же оттенка, что и шарфик.

— Боже мой, Артем, как вы меня напугали, я же чуть в обморок не упала, — сбивчиво, с небольшим придыханием защебетала Антонина.

— Ну и падала бы, ты где уже только чуть не падала, только вот не свалилась ни разу! — резко и злобно отрезал Артем и быстро побежал вперед.

— Господи! Какое хамство! Уму непостижимо… Я думала, что вы интеллигентный человек, а оказалось… Да вы хуже базарного!.. — гневные выкрики Антонины остались далеко позади.

Артем на ходу попытался нащупать пачку сигарет, но в последний момент вспомнил, что пачка была пустая и осталась в шатре.

— Черт возьми, да что же это! — отчаянно выкрикнул Артем, прислонился к стене напротив лифта и начал медленно спускаться на пол. Отчаянно захотелось выпить.

— Артем, с тобой все в порядке? Может, скорую вызвать? — к нему подбежали две сотрудницы в ярких юбках.

— Да оставьте меня в покое все! Все со мной в порядке! — крикнул Артем.

В кармане джинсов зазвонил телефон.

— Ну его, он какой-то неадекватный в последнее время, — заметила одна из девушек. — Пошли, нам еще верстку доделывать.

Артем медленно достал телефон и посмотрел на экран. Любимая. Он так и не поменял надпись. Столько раз думал, но рука так и не поднялась. Все не находил время, а может, время не давала найти смутная, призрачная надежда. Смартфон звонил настойчиво. Изнутри подкрадывался страх.

Наконец он нажал на кнопку. Сквозь расстояния и непогоду к нему добрался родной, тихий голос.

— Привет, — сказал голос.

— Привет, — перехватив внезапно нахлынувшую дрожь, произнес Артем.

— Ты можешь сейчас разговаривать?

— Да, конечно. Я… свободен сейчас.

Голос затих, послышался глубокий неровный вздох, похожий на всхлип. Всхлип сдержался, и в телефон снова проникли слова.

— Артем, нам нужно разойтись.

Поплавский не смог произнести ни слова, последняя надежда, которую он берег, которая плотно поселилась в подсознании и постоянно подпитывала его, растаяла. Медленно, плавно, негромко исчезала, растворялась в полупрозрачной дымке…

— Артем, я понимаю, что это неприятно и трудно для нас обоих… Конечно, я долго отвергала такой вариант, надеясь сохранить нашу семью до последнего… Тем более у нас дети, им нужен папа… Но… Я долго думала и советовалась, и с мамой, и с сестрами… Мы просто дошли до той точки, когда лучше прекратить… чтобы не стало хуже… Понимаешь… я хорошо к тебе отношусь, и я не против, чтобы ты общался с детьми… и мы остались друзьями… Просто… ты стал в последнее время… ты другой, не такой, какой был раньше… В нашей семье ушла теплота… я не чувствую поддержки от тебя… Я тебя почти не вижу дома… ты все время на работе… и ты какой-то злой, раздраженный… И это не прекращается… это чувствуют дети… Они нервничают… Все становится хуже… только хуже… Мне Ксюшка знаешь что сказала уже? «Где мой папа? Это не мой папа». Она думает, что тебя подменили. Ну, не может ребенок в пять лет так думать. И не должен. Это неправильно… Артем, ты меня слушаешь? Скажи что-нибудь!

— Да, Вера, я все услышал, — медленно проговорил Артем. — Хорошо, если ты так хочешь, пусть будет так.

— Так просто будет лучше для всех, и для нас, и для Ксюши с Данечкой…

— Хорошо.

— Тогда я… займусь документами… и позвоню тебе потом… когда приехать нужно будет…

— Да. Я подъеду. Когда нужно.

— Тогда… пока…

— Пока.

Голос исчез, но Артем все еще держал смартфон около уха. Прошло время, но голос не появлялся, вокруг было тихо, офисы почти опустели. Телефон рухнул на пол, отозвавшись металлическим ударом. Пустота. Артем боялся этого момента и всячески отгонял от себя эту мысль. Он не готовился к этому разговору, он просто надеялся, нет, был уверен, что этого разговора просто не будет. Но все оказалось иначе. И теплый родной голос стал произносить колючие, ядовитые слова, хотя этого просто не могло быть.

Не было сил для крика, не было слез для плача, не было смысла в алкоголе. Единственное, что Артему хотелось сейчас, это не оставаться одному наедине со своими мыслями — с отчаянием, с жалостью к себе, с мучительной скорбью по счастью. Любым способом пережить.

Артем медленно поднялся, сунул смартфон обратно в карман и, держась за стену, направился назад, к кабинету Якова Юрьевича.

Глухо постучав, он открыл дверь и прямо с порога проговорил:

— Яков Юрьевич, я приношу извинения… понимаю… Вы можете меня выгнать хоть сегодня…

Косторович неодобрительно посмотрел на него поверх очков.

— Но я готов освещать выставку, если вы разрешите. Вы получите от меня самую лучшую статью… и с интервью, и с обзором… Все будет на высшем уровне… — Голова сильно кружилась, правая нога предательски пыталась подкоситься, но нужно было успеть спастись от самого себя. Потом могло быть поздно. Поэтому последнюю фразу Артем произнес максимально твердо: — Даю слово…

И в этот момент на лице Косторовича проскользнула чуть заметная, но довольная улыбка.

Глава 4

Две фигуры, быстрым шагом двигающиеся по тротуару, залитому немного уставшим, но все же ласковым августовским солнцем, привлекали заметное внимание прохожих.

Высокий молодой человек со светлыми волосами, уложенными элегантными волнами, поигрывал цепочками, отходящими от тонких браслетов на правой руке. Пурпурный пиджак, слегка отсвечивающий на солнце, сочетался со светло-серыми, почти стальными, узкими брюками и светлой приталенной рубашкой, подчеркивающей его стройную фигуру. Образ дополнял легкий клетчатый шарфик, заправленный в ворот, и круглые солнечные очки со стеклами темно-синего цвета.

Второй человек, пониже ростом и поплотнее, был одет в изысканный костюм цвета ультрамарин с узкими лацканами, вкупе с ярко-красной бабочкой и нагрудным платком аналогичного цвета. Темно-русые волосы, аккуратно зачесанные назад, были идеально гладкими от нескольких слоев геля. Образ довершали декоративные гловелетты[3] с алым узором и тонкая лакированная трость с золотистой рукояткой.

Случайные прохожие приостанавливали шаг, кто-то между делом улыбался, а компания беззаботных туристок из Китая даже сделала несколько фотографий, перед этим что-то одобрительно выкрикнув.

— Все-таки сегодня приятный день, — отметил Макс, раз в седьмой заводящий разговор о погоде, — погода просто отличная, это немного успокаивает. Добавить бы еще пару билетов первым классом куда-нибудь на Бора-Бора, так вообще было бы идеально. Или куда-нибудь в Эквадор, на берега Амазонки, посреди непроходимых и прекрасных джунглей… или в горы, где нас найдут кечуа[4] и уведут в свои поселения. А мы будем все снимать, и станем модными видеоблогерами, и будем путешествовать по всему миру. В самых отдаленных уголках планеты… куда не ступала нога человека. Так, куда нам теперь… похоже, что прямо…

Спешно перебежав через дорогу, по пути чуть не задев бордовый «Форд Фиеста», Макс остановился около широкой витрины и скептически оглядел свое отражение, дожидаясь друга, впопыхах поспевающего за ним, после чего продолжил:

— Знаешь, Феня, может быть, ходить в этом и не особо удобно, но я считаю, мы выглядим стильно. Ярко, свежо, небанально. Как и должны выглядеть жрецы искусства, ведущие наше общество в безграничные дали высшего развития… беседующие об идеях, доселе не доступных человечеству… сверкая на солнце итальянским бархатом цвета маджентовой[5] дымки. Кстати, когда все закончится, я, наверное, оставлю его себе. Ты, как талантливый арт-критик, согласен?

— Его чистить трудно, мусор прилипнет, стирать нельзя, я такое знаю. На шторах тоже прилипает сильно, только они еще больше, а кофта поменьше, будет потом вся в мусоре, — уточнил Феня.

Макс укоризненно посмотрел на своего друга:

— Нельзя же так безапелляционно оголять проблему композиции. Я, между прочим, себе нравился еще минуту назад…

Феня покосился на стоящую поодаль скамейку, откуда худенькая девчушка лет пятнадцати послала ему воздушный поцелуй и смущенно захихикала вместе компанией таких же юных подружек.

— А еще на нас странно смотрят, много людей.

— Мне кажется, мы им нравимся, — Макс резко обернулся, отчего на полной скорости ему в плечо врезалась раздраженная бабулька, громко обложившая обоих бранными словами и спешно устремившаяся к автобусной остановке.

— Пусть даже не всем, — добавил Макс. — И нам, между прочим, осталось метров двадцать, если все верно по картам.

Пройдя мимо нескольких магазинов, щедро украшенных пестрыми вывесками и зазывающими сообщениями о невообразимых скидках и прекрасных товарах, новоиспеченные знатоки искусства остановились около невысокого светлого здания, выполненного в современном стиле. Высокие окна прорезали почти весь фасад, над большой стеклянной дверью располагались объемные акриловые буквы, составляющие надпись: «Галерея современного искусства „Артекториум“».

— А вот и наш арт-центр… или как его правильно называть… Ну что… — Макс на секунду запнулся, — пойдем… внутрь.

Немного помедлив, собираясь с мыслями, Макс, наконец, толкнул тяжелую дверь и очутился в огромном квадратном холле белоснежного цвета, создающего ощущение безграничного, почти ирреального, пространства, от которого слегка кружилась голова.

На фоне белых стен, пола и потолка выделялась строгая отделка серебристого цвета и два диванчика с темно-вишневой обивкой, стоящие друг напротив друга. Стиль помещения подчеркивали абстрактные скульптуры и полупрозрачные стойки, на которых были прикреплены яркие плакаты в полигональном[6] стиле с названиями выставок. Особенно привлекала внимание стойка у входа, где тонкие металлические стержни создавали замысловатый узор, похожий на паутинку, заключенную в стеклянный каркас.

Макс зачарованно переводил взгляд, пытаясь найти своеобразную точку опоры, но все сильнее терялся в этом неизведанном мире.

— Мы сегодня не работаем, выставочный зал будет открыт завтра. А как вы вошли? — Раздавшийся слева негромкий, чуть раздраженный баритон, отдавшийся еле слышным, приглушенным эхом, вывел Макса из состояния зачарованности.

— Дверь была открыта, — констатировал Макс.

— Да что ж такое, бардак везде! — посетовал обладатель голоса, оказавшийся мужичком среднего роста, на вид немного уставшим и даже поникшим. Дорогой, асфальтового цвета, костюм без галстука дополняла помятая черная рубашка с расстегнутым воротом. Темные волосы начинала проедать небольшая залысина, еще прикрытая редкими прядями, над карими глазами нависали тяжелые, слегка припухшие веки. — В общем… приходите завтра.

— Мы не на выставку, — успел вставить Макс, — нам нужен директор. Вишцевский… Эрнест Львович.

— По какому вопросу? Что вас интересует?

— Абсолютно все, — Макс выдал обворожительную улыбку. — Но особенно сильно нас интересует, на месте ли он и когда сможет нас принять. Мы по поводу работы, майор Грозов должен был сообщить. Так директор на месте?

Мужичок сделал два шага вперед и медленно обвел взглядом обоих. Доносился легкий, но настойчивый запах алкоголя.

— Ну, могу предположить, что я на месте.

— Вы…

— Майор, да, помню… Панфил Панфилович упоминал о вас… и настойчиво советовал принять вашу помощь в организации выставок. И я зачем-то согласился, хотя лет десять его уже не видел… Но он же всех достанет… с детства всех доставал… — Директор зашелся тяжелым, хрипловатым кашлем, затем пристально посмотрел на Феню. — Так что… придется… да…

Вишцевский на секунду задумался и добавил:

— Вы будете представляться?

— О, да, конечно, — Макс протянул правую руку вперед. — Меня зовут Максимилиан, можно и Максим, потому что почти все мои друзья так сокращают, и я к этому привык, но лучше просто Макс. Я активно изучаю интерьерный дизайн и, надеюсь, смогу быть вам полезным при оформлении выставок. Ваш выставочный центр вдохновляет и поражает, я благодарен, что вы ответили согласием на просьбу Панфила Панфиловича. Надеюсь, наше сотрудничество будет плодотворным.

Вытянутая рука осталась без ответа, директор, казалось, даже не заметил ее. Прикрыв глаза, левой ладонью он медленно потирал лоб.

— Ну, не знаю, у нас почти все оформлено… но…

— Это не проблема. В теме искусства я универсален.

Вишцевский устало опустил руку:

— И какие направления вам близки больше всех? В дизайне, я имею в виду…

— Разные… мне нравятся современный дизайн. Чтобы он был, — Макс отчаянно пытался вспомнить обрывки фраз, прочитанных им накануне, — стильным. Да, точно, стильным, модным, отвечал вкусу людей. А еще не стоит забывать про общемировые тенденции, они тоже должны отражаться в произведении. Искусство — многогранно. Это один из столпов, на котором держится наше общество.

Образовалась небольшая, но заметная пауза. Срочно нужно было что-то добавить.

— Несомненно, важны оттенки цвета в сочетании с современными формами. А вообще, нельзя не оценить вклад Италии в открытии новых горизонтов развития дизайнерской мысли…

— О-ох… — Директор потер живот и несколько раз кашлянул. — Да, Италия — это хорошо. То есть вам кто близок… Мендини[7], Соттсасс[8], Лавиани[9]… не знаю… Фабио Новембре[10]?

Вопрос поставил Макса в тупик, потому как все упомянутые фамилии он слышал впервые. Посему пока что единственное логичное предположение сводилось к тому, что все вышеназванные представители являлись дизайнерами, и, с большой долей вероятности, успешными, судя по знаниям Эрнеста Львовича.

А еще смутные воспоминания по психологии и собственный опыт подсказывали, что при отсутствии знаний нужно отвечать вопросом на вопрос и уводить обсуждение куда подальше.

— Они все хорошие, — Макс выпрямился и попытался принять вид как можно более вдумчивого и глубокого человека, — даже не знаю, кого и выбрать. Каждый из них прекрасен по-своему. У каждого свой стиль и своя красота. Разве можно выбрать кого-то? Выбирать между талантами, затаптывая одного и превознося другого? Когда-то я взял себе за правило никогда не рассуждать на эту тему, и до сих пор мне удавалось следовать этому. Ведь слишком часто простое обсуждение предпочтений в итоге своем выливается в диспут, который нещадно погребает под собой все нормы тактичности. В редких случаях благовоспитанность одерживает верх, как правило, чаша весов склоняется в неверную сторону. Увы, я наблюдал это слишком часто.

Возможно, данному монологу мировые политики аплодировали бы стоя, но пана Вишцевского он ввел в необъяснимый ступор. Трудно было понять, что из вышесказанного дошло до него, он продолжал стоять на месте, замерший, с отсутствующим взглядом, изредка покачиваясь из стороны в сторону. В пустующем холле распространялась странная, почти хрустальная, тишина — острая, нервная, цепкая.

— У меня что-то голова сильно болит… — пробормотал Эрнест Львович. — В общем, у вас хорошая, интересная позиция… А чем занимается ваш немногословный друг?

— Я — талантливый арт-критик, — провозгласил Феня.

— Именно так, Парфений очень долго и глубоко изучал искусство, и у него действительно способность видеть суть идеи, которое недоступно к осмыслению многими. Ведь для кого-то посильно узреть лишь оболочку, поверхностную и легкомысленную…

— Хорошо, хорошо, не надо больше, не надо, я понял… — взмолился Вишцевский. — В общем, завтра приходите к десяти. Я буду только к вечеру, но будут все остальные сотрудники… Они вас введут в курс дела… разберетесь… Я вечером все проверю тогда…

— Большое спасибо, Эрнест Львович, — Макс горячо пожал ему руку, — завтра мы будем здесь без опозданий. Обязательно.

Прощание, к великой радости директора Вишцевского, было недолгим, что позволило ему, наконец, устремиться к своему кабинету, во власть неизменно беспечального Вакха[11], не забывающего частенько преподносить завидные подарки, которые в последнее время Эрнесту Львовичу определенно приходились по душе.

Макс же, очутившись на улице, внезапно почувствовал себя персонажем, волею судьбы или в рамках эксперимента таинственного режиссера перемещенным в неизвестный фильм, из-за чего недавно знакомые улицы и дома становились похожими на нереальные, плохо проработанные, модели. Он неуклюже присел на единственную ступеньку галереи, обдуваемый свежим ветром, и вскоре ощущение полной разбитости стало вытесняться странной усталой радостью стайера, в изнеможении осилившего последние метры, утопающего, в последнюю минуту зацепившегося за проплывающий мимо баркас. Феня стоял рядом и озабоченно наблюдал.

— А ведь мы прошли первый тур, Феня, мы в игре, — засмеялся Макс. — Теперь все будет легче.

— Извините, можно пройти? — раздался сбоку голос.

— Конечно! — Макс подскочил и пропустил вышедшую из стеклянных дверей галереи девушку лет двадцати с красно-рыжими волосами, заплетенными в тугую косу, доходившую ей до пояса.

Девушка, одетая в прямое спортивное платье черного цвета и кроссовки, проворно обшарила содержимое своей небольшой разноцветной сумочки и пристально посмотрела на Макса:

— Сигарета будет?

— Нет… к сожалению… — озадаченно ответил Макс.

— Черт! — девушка взвизгнула и гневно захлопнула сумочку.

— Может, вам чем-то помочь?

— Ничем, спасибо, — юная незнакомка спустилась со ступеньки и бодро направилась в сторону метро.

На секунду застывший Макс спрыгнул на тротуар и крикнул вслед:

— А вы здесь работаете? Выставка же закрыта сегодня.

Девушка обернулась:

— Именно.

Макс пробежал вперед:

— И мы тут тоже работаем. С завтрашнего дня. И как тут?

— Дурдом.

— Почему?

— Потому что. Ладно, мне пора! — Хрупкая фигура, удаляющаяся быстрым нервным шагом, вскоре исчезла в толпе прохожих.

Феня, негромко постукивая тростью, с которой так и не смог расстаться в магазине аксессуаров, подошел к Максу, слегка прикоснувшись к руке.

— Да, Феня, — задумчиво произнес Макс, — похоже, в этой галерее все далеко не так просто.

Глава 5

Часы показывали уже пятнадцать минут второго, галерея была открыта более трех часов, однако особых посетителей в ней не наблюдалось. По широкому холлу, его коридорам и ответвлениям прогуливались лишь несколько студентов художественных училищ и пожилая пара, на лице которых отображалась явная скука.

Конечно, можно было бы списать это на будний день и всеобщую занятость, однако, по словам Елисея, одного из сотрудников данного заведения, такую ситуацию можно было лицезреть практически ежедневно — галерея переживала далеко не лучшие времена и была не в особой чести у художественного мира. Именитые художники и скульпторы заглядывали сюда редко, менее именитые особую публику не собирали, и выставки особым успехом не пользовались.

Елисей вообще оказался разговорчивым малым, хотя и не особо умел слушать других, но Макс воспринял это как плюс, помня о не самом впечатляющем разговоре с директором на тему дизайнеров Италии. Говорил Елисей довольно сбивчиво и нервно, зато из него можно было выудить много полезной и не очень информации.

В частности, выяснилось, что два года назад он с отличием окончил «сурок»[12], специализируясь на станковой живописи[13]. Столкнувшись с главной проблемой выпускников заведений подобного рода — проблемой трудоустройства, безудержный с юных лет романтизм стал в нем постепенно угасать, и главному вопросу «Что же делать дальше?» уже долгое время не находилось мало-мальски удовлетворительного ответа.

Найдя приют в галерее «Артекториум» в позиции младшего сотрудника, почти всю свою не особо внушительную зарплату он тратил на приобретение красок, холстов, кистей и прочих материалов. Все вечера, плавно переходящие в ночи, были посвящены написанию новых картин и отправке фотографий своих работ интернет-сайтам, но заинтересованные клиенты по-прежнему оставались редким явлением.

Кроме него в галерее обитало еще несколько сотрудников, и, судя по описаниям Елисея, получалось примерно следующее:

— Ефим Иосифович Кожедубов-Брюммер — историк искусств, доктор искусствоведения и автор научных статей, находился в галерее в должности аналитика по современному искусству, которое ненавидел больше всего на свете, считая большую часть его представителей примером вырождения таланта и отсутствия вкуса. В свои семьдесят восемь лет Ефим Иосифович был активным (иногда даже слишком) и очень принципиальным, поэтому всегда находил повод напомнить о своем мнении по любому вопросу, по делу и без дела, полностью оправдывая свою фамилию[14].

— Лика Фионова появилась в команде совсем недавно — около девяти месяцев назад, и официально была помощницей галериста, но на практике выполняла огромную часть работы по сортировке писем и заявок от художников, заполнении документов и оформлении выставок. Она увлекалась древними языками и поэзией, много читала и часто выглядела пришелицей из другого мира — чересчур мечтательной, грустной, немногословной. О себе она не вдавалась в подробности и кроме ее интересов и диплома по специальности «Культурология» ничего особо известно не было.

— Эрнест Львович Вишцевский, с которым Макс и Феня уже успели познакомиться, был из семьи польских мигрантов и до двенадцати лет жил во Вроцлаве[15]. Получив образование в области менеджмента, он некоторое время занимался бизнесом в строительной сфере, но тяга к искусству, привитая с детства, в итоге взяла верх. После этого он полностью сосредоточился на арт-выставках и когда-то считался достаточно уважаемым и успешным галеристом. Сейчас стал все чаще употреблять алкоголь, да и выглядел не лучшим образом, а в последнее время («где-то полгода, наверное», — уточнил Елисей) он стал особенно странным, и точная причина этого до сих пор оставалась тайной.

— Полина Вишцевская, и по совместительству — дочь директора (с ней Макс тоже оказался знаком: как он понял по суетливому описанию, это и была та девушка с длинной косой), преимущественно занималась вопросами по организации выставок и встреч с художниками и скульпторами. Она была немного взбалмошной и неусидчивой, но современное искусство (или его атмосфера) ее очень привлекало. Со своим отцом они никогда не были особо близки друг другу, но в последнее время их отношения становились все более напряженными.

Слушая все это, Макс периодически терял мысль, так как Елисей перескакивал с темы на тему и совершенно не мог рассказывать последовательно, перемежая свой рассказ о сотрудниках галереи восторженными возгласами о новых выставках и художниках, фамилии которых на каком-то этапе у Макса вообще перестали восприниматься.

Феня в это время стоял рядом и пристально рассматривал картину, на черном фоне которой была изображена приличных размеров розовая полусфера с бордовыми кольцами, вытягивающаяся в тонкое основание, похожее на воронку. На заднем плане парили еще около двадцати таких воронок, только меньших по размеру, образуя равносторонний треугольник.

Со стороны могло показаться, что полотно его заворожило, ведь Феня стоял без движения уже более двадцати минут, но Макс, мельком бросив взгляд, сразу понял, что его друг что-то пристально изучает, внимательно вглядываясь в каждый сантиметр картины.

— Очаровались бездарностью? — послышался со стороны скрипучий, хриплый, но довольно громкий голос, от которого Макс вздрогнул.

— Ефим Иосифович, вы опять… вдруг резко подобрались… — попытался выразить мысль Елисей, — напугали опять…

— Лучше бы вы, Елисей, так пугались тому, что висит на этих стенах, тогда, быть может, у искусства был бы хотя бы небольшой шанс. — Кожедубов-Брюммер подошел ближе, и Макс, наконец, смог его разглядеть — худощавый, невысокий старичок с густой белесой шевелюрой, несмотря на свой возраст, совершенно не походил на образ типичного пенсионера. В нем чувствовалась уверенность и властность, такими обычно изображают в исторических фильмах престарелых полководцев и завоевателей.

— Ефим Иосифович, ну не начинайте… пожалуйста. У нас вот сотрудники новые в галерее…

— Очень приятно с вами познакомиться, — вставил Макс, — много о вас наслышан.

— Я тоже достаточно о вас наслышан, парочка протеже Вишцевского здесь, конечно, были нужны, как глоток свежего воздуха. А я-то все ответа не находил, что же поможет вытащить нас с самого дна. Конечно же, вы двое.

— Ну, кто знает, у нас много талантов, — попытался разрядить обстановку Макс.

— Да, я, например, талантливый арт-критик, — Феня очнулся от внимательного созерцания и вспомнил старательно заученную фразу.

— Святые небеса, все еще хуже, чем я думал, — Кожедубов-Брюммер театрально поднял вверх руки и закатил глаза, — нас поглотила бездна.

— Знаете, при всем к вам уважении, — Елисей немного продвинулся вперед, — мы не находимся на самом дне… в смысле, может, и находимся, но не на самом. А чтобы не получилось, что мы уже на самом дне, тогда надо что-то сделать и привлечь посетителей…

— Перформанс какой-нибудь, — между делом вставил Макс, — актуально, свежо…

— Наилучший вариант, — перебил академик, — поменять вывеску на «Артекториум — галерея современного убожества». Тут уж мы точно никого не разочаруем. Даже самые взыскательные посетители с лихвой получат! Да взять хотя бы вот это, — Ефим Иосифович направил жилистый палец на картину с воронками, — это же позор!

— Между прочим, она продана почти за триста тысяч рублей… У меня бы за такие деньги кто-то хоть одну картину купил, — обиженно добавил Елисей, — я бы и воронки, и что угодно рисовал.

— Вот отсюда и все проблемы. Мир сошел с ума, — подытожил Кожедубов-Брюммер. — Как хлынули из фонтана[16] на нас зловонные воды, так и барахтаемся мы в них до сих пор и не можем выплыть.

На этих словах Макс поймал себя на мысли, что определенно пора сменить тему разговора, который, мягко говоря, начинал двигаться в не очень приятном направлении, но, как назло, идеи, способные исправить ситуацию, категорически отказывались появляться на свет. Поэтому Макс решил спросить наобум:

— А как, кстати, она называется?

— Картина эта? — переспросил Елисей. — «Трансцендентная гипноплазия апостериори».

— Еще раз? — не понял Макс.

— А ты не знал разве? Да ладно! Правда, не знал?

— Наверное, пропустил…

— Ее же везде обсуждали… Художник молодой еще, ему двадцать один недавно исполнилось, Демьян Ле Бо. Он из России сам, из Самары, по-моему, но учится в Париже и выставляется и там, и здесь. Настоящее имя Демьян Хлебов. Его многие оценили уже, говорят, большой потенциал. Мы его выставку делали в прошлом году, она называлась «Монолог в душе Роршаха»… классное название, скажи? Как игра слов «душ» и «душа».

— Да, — неуверенно произнес Макс, — интересное словосочетание…

— Ну вот! А почему так выставка называлась — там реально душевая кабинка стояла, и черная тушь…

— Тушь?

— Ну да. Которой пишут. Роршах[17] же пятна все делал, и здесь были пятна необычной формы, в виде птиц, животных, чудовищ, там и кабинка вся была в краске, и пол, очень эффектно было.

— Уборщица оценила, — заметил Кожедубов-Брюммер, — на улице даже ее восхищенные возгласы слышны были.

— Зато посетителей много было… Про эту картину недавно я статью видел, как раз про Демьяна писали, и там было сказано, что это гениальный ход… Говорят, что тут заложен глубокий смысл, споры идут, чем автор вдохновлялся, воронки вроде как внутренняя неустойчивость человека. Я точно не помню, что там написано было, длинная статья, но смысл такой. А картину, кстати, еще называют сокращенно «Гипноплазия»… И говорят, что скоро ее цена в разы возрастет, — Елисей запнулся, — о чем я? А вот… воронки… это бессознательные мысли, бесконечная спираль, что-то такое. А треугольник это вообще символ жизни, и получается, что в центре личность, а вокруг целый мир, но всем в итоге управляют подсознание и внутренние страхи… Только непонятно до конца, что обозначают кольца, и почему выбран именно розовый цвет для воронки. А сам Демьян ничего не комментирует, тайну нагоняет… и что именно там нарисовано, доподлинно неизвестно…

Феня, продолжавший рассматривать картину, наконец оторвался от нее и многозначительно посмотрел на Елисея:

— Это сортировка грибов.

— Каких грибов? — удивился Елисей.

— Это, — Феня указал пальцем на самую большую воронку, — гриб. Розовая волнушка. Я такие видел, они все розовые и в кольцах. Только их вымачивать сначала нужно, чтобы не горькие были, а то есть нельзя будет. И на картине много грибов нарисовано, потому что их собрали и разбирают, какие лучше солить потом, а какие выбросить. Просто треугольником сложили, чтобы красиво было, потому что это картина, а на картине надо, чтобы было красиво.

— Молодой человек, да у вас потенциал, — Ефим Иосифович горячо пожал Фене руку. — Наконец-то нашелся один-единственный человек из всех, кто смог бы так точно выразить суть этого полотна. Эта мысль вертелась у меня в голове, но все не могла материализоваться, и вот, наконец. Напомните, как вас зовут?

— Феня. Парфений.

— Парфений, мое уважение, — Ефим Иосифович потряс Фенину руку еще раз, — я бы с вами с удовольствием еще побеседовал.

— Он не особо разговорчивый, — решил подстраховаться Макс.

— Что прекрасно, многословие — признак пустомыслия.

— Да… это правильно… — Макс осторожно попытался придать себе весомости глубокомысленным кивком, чтобы хотя бы немного войти в доверие к Ефиму Иосифовичу, однако холодный взгляд профессора ясно выразил, что попытка оказалась не в числе удачных.

Начавшиеся было хаотичные размышления о том, что же еще можно предпринять, внезапно прервала громогласная фраза «Вот вы где!». Полина шла быстрым шагом, одетая в синее платье в горошек, украшенное белым кружевным воротником, на ходу поправляя выбившуюся из косы ленту и попутно что-то набирая в айфоне. Немного поодаль, потупившись, семенила Лика, невысокая девушка с тонкими чертами лица и светлыми, почти платинового цвета, волосами, стянутыми в короткий аккуратный хвостик. Широкое серое платье из плотной ткани было перевязано веревочным поясом, руки украшали узорчатые тканевые браслеты с мелкими бусинами — в целом выглядела она довольно мило, но немного отстраненно.

Пробежав еще несколько метров, Полина на ходу выкрикнула:

— Экзопулуса завтра днем привозят.

Тем временем успевший вернуться к созерцанию картины Феня, услышав знакомое слово, обернулся и внимательно посмотрел на девушку.

— Как завтра? — переспросил Елисей. — Его же в пятницу должны были доставить…

— А будет завтра. Мне Литтон… Фарнсуорт только что позвонил, сказал, что позвонит за час до приезда, а потом всю выставку будет контролировать лично.

— Но у него же не получится… Он же не каждый день тут будет… Или каждый? Мне что-то от его агента как-то не по себе, — признался Елисей, — не нравится он мне.

— Да ладно, он вполне себе милый, — Полина подождала несколько секунд и, слегка отдышавшись, продолжила, — с Феликсом, мне кажется, у нас побольше проблем будет.

— Почему?

— Не знаю… Он чересчур придирчивый, что ли. Месяца четыре назад, когда мы только обсуждали, какой должна быть экспозиция, он часа два объяснял, что на выставке должно создаваться ощущение смятения, такое самое начало конца, немного трэшевое, и плюс добавить индустриалки. Потом говорил про морские мотивы, силу стихии и все в этом духе, хотел облепить стены мхом. Потом говорил про древние мифы, древних богов и их пришествие. А вчера сказал, что жаждет идеала.

Все промолчали.

— Я, наверное, не понял… Идеала в чем? — решил уточнить Елисей.

— Во всем. Объединить все идеи, и раз пятнадцать повторил, что решит на месте, как все будет выглядеть в итоге.

— А что было с его предыдущими выставками? — настороженно поинтересовался Макс.

— В том то все и дело, он их делает совершенно разными, каждый раз меняет оформление, они же еще ни разу не повторялись.

— Ага… Он так и делает… Может… в этом и есть… секрет его успеха? — на этой фразе в голосе Елисея отчетливо зазвучали легкие нотки ревности.

— Может быть, но суть не в этом, — слегка растерянно произнесла Полина, — я общалась со многими художниками. И понимаю, конечно, что они люди далеко не простые, самобытные, но… почему-то у меня сложилось ощущение, что Феликс сам не до конца понимает, чего хочет. Хотя, — Полина внезапно снова взяла себя в руки и постучала мизинцем по экрану айфона, — в принципе, это не наше дело, наша задача — провести успешную выставку, которая заинтересует посетителей. Остальное нас не должно волновать, займемся лучше оформлением зала.

— Только без меня, — категорично заявил Кожедубов-Брюммер и неспешным шагом отправился куда-то вглубь. За ним же упорхнула и Лика, сославшись на большое количество дел и внезапную головную боль.

Оставшимися участниками дискуссии было принято решение «срочно начинать доделывать». Макс, конечно, совершенно не представлял, что именно означает эта фраза, которую Елисей нервно повторил несколько раз, но нашел, что участие в такой далеко не стандартной миссии являлось неплохой идеей, ибо давало возможность им с Феней ближе познакомиться со своими новыми коллегами. И уже спустя несколько секунд по широким белым плиткам, залитым светом, заспешили еще две фигуры, уверенно следуя по маршруту девушки с огненной косой.

Глава 6

Утро среды встретило город хмурым и неприветливым настроением. Мелкий моросящий дождь обволакивал улицы, витрины и деревья. Холодные, скользкие капли, подгоняемые нечастыми резкими порывами ветра, пронизывали насквозь, проникали сквозь одежду, метко заползали под верные зонтики, стойко и самоотверженно пытавшиеся защитить своих хозяев. Небо плотным пологом закрыли смурые тучи, высокомерные и сдержанные, настойчиво подчеркивающие скорый визит осени.

На дороге выстроилась плотная вереница машин, угодившая в самодельный капкан пробки, вдоль которой сновали сердитые пешеходы, спешащие на работу — обычная, рутинная картина, которой так славятся почтенные поселения, гордо именующие себя мегаполисами.

Невысокое здание галереи вполне вписывалось в окружающий пейзаж — светлая постройка, заметно потускневшая от дождя, выглядела скромно, тихо и сдержанно. Все нововведения последнего времени — акриловые буквы, стеклянные витрины, яркие вывески — сгладились, смягчились за пеленой непогоды, поблекли, словно сойдя с картин Антуана Бланшара[18], окутывая мягким умиротворением. Но за этими стенами не было и капли покоя, все было пропитано растерянностью и волнением, нервно сверялись часы, и все разговоры сводились к теме внезапного прибытия Феликса и вожделенного полотна.

— Мне кажется, он не приедет, — именно такими словами Макса и Феню встретила Полина, как только они переступили порог «Артекториума».

— Кто… Феликс? — пробормотал Макс.

— Да нет же… папа… в смысле, Эрнест Львович, — Полина раздраженно потерла правый глаз, не выпуская телефон из рук. — Вчера написал по WhatsApp’у, чтобы его не ждали. Сегодня я ему дозвониться не могу с самого утра. Ему просто все равно. Не так, как раньше.

— Ты о чем?

— Ни о чем. Сами справимся. — Полина вздернула голову и посмотрела на Макса упрямым взглядом. — Феликс с агентом приедут часам к пяти. С ними будет и кортеж с полотнами. Мы их встретим, распределим картины по залу, а потом займемся корректировками, которые Феликс захочет внести в оформление. Идите пока к Елисею, он в восточном зале, объяснит, что нужно делать.

Макс только успел кивнуть, так как внутренняя несобранность и дикое желание спать неимоверно мешали поддерживать легкий светский настрой, но Полина этого уже не видела. Ловко обогнув разукрашенный стенд, она убежала куда-то по направлению к кабинетам. Постояв несколько секунд на месте, Феня неуклюже потрепал друга за плечо в знак поддержки, и, собравшись с духом, Макс все же направился в сторону нужного зала.

«Экзопулус вздымает волны». «Экзопулус»… будет здесь сегодня вечером. Тайная миссия стала слишком близкой, предстала гигантом, исполином, тяжкой и почти невыполнимой задачей, неизбежной и неотвратимой. Об этом, кстати, напомнил ему майор Грозов, позвонивший около двух часов ночи по неизвестному номеру и безапелляционным тоном напомнивший о своем присутствии, после чего сонное состояние испарилось напрочь и стало напоминать о себе только сейчас.

Хотя забыть о Панфиле Панфиловиче в любом случае было бы непросто. Почти так же, как и осознавать полное отсутствие плана, а фраза «действовать по обстоятельствам» ничуть не вносила ясности и определенно вселяла сомнения.

Дальнейшие раздумья, пронизанные тонкими метафорами истерзанной души, продолжения не получили, так как буквально ниоткуда на Макса вылетел Елисей. Громко поприветствовав своих собратьев по миру искусства, он затащил всех в крохотную полупустую комнату без окон, о существовании которой в галерее вспоминалось редко, и усадил на большой старый диван, примостившийся в углу в окружении кипы нераспечатанных коробок неизвестного назначения.

— У меня картину купили! — с восторженной улыбкой сообщил Елисей. — На сайте, представляете? Небольшую, правда, и недорогую, но все равно.

— Поздравляем, — Макс откинулся на спинку колючего дивана, явно не стеснявшегося выказывать свое недовольство нежданным гостям. — А что за картина?

— Хотите, покажу? Вот, у меня фотка есть.

Елисей покопался в телефоне и на экране высветился натюрморт с большими розовыми пионами в вазе, сквозь которые застенчиво проглядывали бутоны диких роз, пестрые оборки душистого горошка и гроздья белой сирени. Края цветков были слегка подернуты мягкими солнечными лучами, на столе под ними были щедро рассыпаны лепестки и листья.

— Красиво, — отметил Макс, — мне очень нравится. Цветы будто настоящие.

— Спасибо, — просиял Елисей, — Феня, а тебе как?

— С душистым горошком другие цветы в вазу ставить нельзя, все завянет, а еще в вазу розы поставили, такой букет точно долго не простоит, — задумчиво проконсультировал Феня.

— Но картина в любом случае выглядит превосходно, — добавил Макс, решив все же элегантно увести разговор в сторону от рассуждений на тему флористики. — А ты часто такое рисуешь?

— Нет, что ты, — отмахнулся Елисей, — я вообще не специализируюсь на этом. Просто сидел вечером, в интернете репродукции смотрел, и, не знаю, почему-то зацепило нарисовать именно цветы. Хотя на натюрморты редко пробивает. Раньше я просто был помешан на портретах. Пытался манеру классиков повторить, и неплохо, кстати, получалось. Нужно работать дальше, конечно, но хорошо продвинулся, когда учился, одним из лучших портретистов был на курсе. А потом года три назад захотелось что-то другое делать, что только не пробовал — кубизм, абстракт… Вот, смотри…

Елисей пролистал вереницу фотографий, на которых были изображены десятки разнообразных картин.

— Но мне кажется, все равно чего-то не хватает, — Елисей нервно потер колено. — Как думаешь, может, нужно поучиться где-нибудь еще?

— Учиться всегда полезно, — со знающим видом провозгласил Макс.

— Только где… Вот ты, кстати, что заканчивал?

— Я? Сейчас скажу… — Макс принял серьезный вид, но, вопреки стараниям, название заведения, обучающего тонкостям интерьерного дизайна, упорно не вспоминалось. К счастью, дальше этой фразы диалог продолжиться не успел, так как открылась дверь и в проеме образовалась фигура Лики. Она позвала Макса за собой, на что в ответ последовал невиданный доселе энтузиазм.

В коридоре, еще не до конца оправившись от внезапной удачи, Макс попытался разрядить обстановку и дополнить внезапную прогулку галантной беседой — про неимоверное везение с приездом Феликса, про важнейший, почти исторический для галереи день, сдобрив все изящными комплиментами самой Лике.

Лика, однако, любезные речи не оценила, и ее вид остался холодным и бесстрастным. Образовалась неудобная пауза, мастерски выдержав которую, девушка небрежно подняла левую руку и указала на незнакомца, сидящего на дальнем пуфике около скульптуры, выполненной из алюминиевых спиралей, и усиленно что-то записывающего в планшете, периодически отрывая взгляд и пристально рассматривая редких посетителей.

Прядь его темных волос спускалась при наклоне головы и закрывала правый глаз, но незнакомец, казалось, этого не замечал, как и темно-синего пятна, уютно расположившегося внизу красной клетчатой рубашки, одетой поверх черной спортивной майки.

— Он так сидит около трех часов, — сообщила Лика.

— Терпеливый, у меня бы так не получилось, — попытался сострить Макс, но по взгляду Лики понял, что это было лишним.

— Он вначале прошелся по всем залам, не особо задерживаясь, а потом выбрал это место.

— И… в чем проблема? Может, ему пуфик нравится. Ну, или скульптура, тоже вариант…

— Ты его знаешь? — перебила Лика.

— Нет, конечно… — удивился Макс, после чего осторожно добавил. — А почему леди сочла возможным, что я могу его знать?

— Потому что он подозрительный. — Лика внимательно посмотрела на Макса. — Какой-то странный. Как и ты. И твой друг. Кто знает, может, это еще один твой друг.

— Я первый раз его вижу, да и друзей у меня не особо много, тем более странных, — по возможности твердо сказал Макс, но высказанное предположение ему совершенно не понравилось.

— Ну и хорошо, — как бы между делом бросила Лика, и, поправив слегка отошедшую манжету, добавила: — У меня дела, приятно было пообщаться, — после чего отвернулась и бесшумно ускользнула к себе.

Безусловно, что-то начинало идти не так, неправильно, непродуманно и слишком быстро. Знакомство с галереей ограничивалось всего лишь тремя неполными днями и несколькими далеко не самыми откровенными беседами, да и Макс обычно относил себя к людям, не страдающим отсутствием коммуникабельности и сообразительности, но здесь даже ему захотелось закончить этот безумный сериал или хотя бы нажать кнопку паузы на день-два, отдышаться, осмотреться, обдумать. Поддавшись лихим мыслям, в полной прострации, Макс побрел назад, но, отрыв дверь, обнаружил за ней только мающегося среди коробок Елисея, который дернулся по направлению к нему:

— Я вот что подумал! Феликс же приедет сегодня вечером, так он все меняет, помнишь, Полина еще говорила? В общем, зал мы не будем сейчас делать, кто знает, что он придумает, надо его подождать, а потом будет уже все понятно. А еще я подумал, может, мне стоит попробовать сделать статую? Сейчас же модная тема про увлеченность и зависимость человека и техники, так пусть, например, голова будет из проводов. Или все-таки нарисовать такую голову как картину? Как думаешь, что лучше пойдет?

— Где… Феня? — растерянно произнес Макс.

— Феня? Он… — Елисей удивленно посмотрел на Макса, — вышел…

— Куда?

— Не знаю… куда-то вышел…

— Пойду поищу его, — Макс поймал немой вопрос в глазах Елисея и добавил: — А насчет головы с проводами — лучше сделать оба варианта, картина и несколько скульптур, тогда уже получится инсталляция, и можно отправить на выставку.

— Точно! — вдохновился Елисей. — Надо теперь по наброскам подумать…

Елисей продолжал рассуждать вслух, лелея свою новую идею, но Макс, уже успев выскочить в коридор, отправился на поиски Фени. Долго искать не пришлось, ибо Феня оказался в комнате неподалеку, как оказалось, являющейся кабинетом престарелого профессора. Кожедубов-Брюммер и в оформлении интерьера был до неприличия консервативен: на первый взгляд, в его кабинете не было ни одной вещи, исполненной позже 50-х годов XX века. Как потом выяснилось, большую часть мебели Ефим Иосифович перетащил из своего дома или с дачи, где едва ли не все его столы, кресла и шкафы были выполнены из дуба, к которому питалось особое предпочтение.

А пока престарелый профессор осуждающе смотрел на ворвавшегося к нему в кабинет Макса, восседая на древнем кресле с облупленным лаком на подлокотниках, вертя в руках подарочную, немного потертую перьевую ручку, на которой были выгравированы золотистая эмблема и витиеватая надпись. Напротив него, в точно таком же кресле сидел Феня и пил чай из большой кружки. На столе стояла старая советская ваза из хрусталя, в которой лежали добротные пряники и конфеты «Коровка».

Наконец невольный молчаливый этюд был прерван вопросом:

— Что вам нужно, молодой человек?

— Я за другом, срочные дела, — произнес несколько ошеломленный Макс. — И… нашел его здесь… и вас тоже…

— Даже не знаю, какие у вас могут быть дела, — проворчал профессор, откладывая ручку в сторону. — Ладно. Парфений, было очень приятно с вами пообщаться, — профессор кивнул головой, — надеюсь, продолжим нашу беседу впоследствии. Приходите еще на чай с пряниками.

— Пряники нужно завернуть, чтобы они не засохли, тут они неправильно завернуты в пакет из целлофана, нужно их положить в льняной мешок. Если у вас нет льняного мешка, можно сшить, главное, чтобы была льняная ткань, — сообщил Феня.

— О, это прекрасная идея, — согласился Кожедубов-Брюммер. — Меня самого целлофановые пакеты раздражают, скверная вещь.

— Мне очень неудобно прерывать вас, но нам действительно нужно идти, — аккуратно напомнил Макс.

Профессор что-то пробурчал, хотя в целом выглядел спокойным и довольным, сделал глоток из чашки и пододвинул к себе большую потрепанную книгу, в которую углубился сию же минуту.

Уже когда они выходили из кабинета профессора, послышались какие-то голоса, громкие, но пока трудноразличимые, вкупе с эхом создавшие на безмятежных просторах галереи ощутимый диссонанс. Ближе к главному входу, опрометчиво решив срезать путь и оказавшись почти в середине зала, Макс и Феня чуть не столкнулись с шумной бравурной процессией человек на шестнадцать, не меньше, уверенно продвигающейся вперед. На часах не было и двух дня, редкие посетители оживились и с интересом наблюдали за необычным шествием.

Справа процессии семенил высокий долговязый мужчина в изысканном сером костюме, идеально сидящим по фигуре, по пути одаривая присутствующих снисходительной полуулыбкой, рядом уверенно шагал директор Эрнест Львович, сосредоточенный, решительный, благоухающий дорогим парфюмом и, казалось, даже помолодевший на пару лет.

В центре, не ограничивая себя в высоколитературных слогах, неистово вещал невысокий худощавый парень в небольшой черной шляпе, слегка приспущенной на правое ухо, из-под которой проглядывали пряди светлых волос и выбритые виски, в полосатом узком пиджаке на голом торсе и широких шароварах. Это и был Феликс.

Глава 7

Наверное, в других условиях, если бы Максу предстала возможность выбирать — заводить ли ему знакомство с новоприбывшим гением или быть о нем в полнейшем неведении, Макс, даже при всей его легковесности и непритязательности в общении, выбрал бы второе. Ибо общение с Феликсом возможно было выдержать только будучи стойким и бесстрастным воином, а к таковым Макс, к сожалению, не относился, как не относилась к ним и большая часть сотрудников галереи.

Иными словами, спокойно Феликса мог воспринимать только пан Вишцевский, который сегодня представлял собой образец идеального бизнесмена, и Феня, которого вообще редко что могло вывести из себя.

Агент Феликса, как с удивлением отметил для себя Макс, также не являлся товарищем со стойким духом, и с его стороны были заметны весьма неприглядные для подобного мероприятия раздраженность и нервозность, которые Литтон пытался сокрыть от посторонних глаз, коих собралось предостаточно. И это было странно.

— Какие мелкие, уныленькие комнаты, Боже ты мой! — именно с этими словами Феликс и влетел в галерею. — Не хватает, не хватает, не хватает масштаба! Я чувствую энергию, она бьется, бьется, колотится о стены, стены мешают ей!

Резким движением Феликс драматично воздел руки, словно находясь на театральных подмостках в момент репетиции шекспировской пьесы, нахмурился, придавая себе более серьезный и глубокомысленный вид, и развернулся лицом к толпе:

— Искусство не терпит стен!

Раздались десятки щелчков фотоаппаратов. Приглядевшись, Макс про себя отметил, что толпа сопровождения Феликса состояла, в основном, из журналистов и трех молоденьких девчушек, которые, скорее всего, относились к числу особо преданных фанаток, судя по их восторженным и почти не мигающим взглядам, воспринимающим каждое слово кумира как откровение.

— Я бы снес эти стены, но мне не хватит города! Я бы взлетел над городом, но мне не хватит этой планеты! Я бы вознесся в космос, но мне не хватит, не хватит, не хватит Вселенной!

— Что с ним? — озабоченно шепнул Макс стоявшей рядом Полине, внимательно следящей за происходящим.

— Ну да, он… экспрессивный… харизматичный молодой человек…

— Мне бы столько харизматичности, — протянул Елисей.

— Леся, ты прекратишь когда-нибудь это?

— Он все-таки здесь, может… спрошу у него, как ему так… удается… — Елисей оборвался на полуслове, встретив гневный взгляд Полины, и стыдливо потупился.

Феликс тем временем продолжал:

— Искусство — это игла, которая распорет вас и сошьет заново, как тряпичную куклу! А моя выставка — это шредер, который искромсает вас на мелкие полоски, мелкие, мелкие кусочки, и если вас потом склеить, то никто вам не скажет, что в итоге получится! Вы можете после этого стать кроликом, монахом, деревом, колесом или ботинком, и я за это не в ответе!

— Что он мелет? — встревожилась Полина.

— Вы жаждете ответов, а я жажду вопросов! Пресс-конференция начинается прямо сейчас!

— Нет, не сейчас! — к Феликсу резво подскочил Литтон. — Сейчас у нас, к сожалению, нет времени на интервью, можно выделить максимум пять минут, а конференция будет позже…

— Это кто решил? — вскрикнул Феликс.

Началась словесная перепалка, которая, судя по сладковатой улыбке журналистов, с интересом следящих за происходящим, определенно пришлась им по вкусу.

— А разве этот агент… Фарнсуорт… не англичанин? — задумчиво произнес Макс.

— Не знаю… Я с ним вроде по-английски переписывалась… — Полина стояла неподвижно, застывшая в смятении и недоумении, хотя всячески старалась собраться.

Успокоить взбудораженного Феликса получилось только у пана Вишцевского, пусть и не с первого раза. После нескольких внушительных монологов Эрнест Львович, наконец, привел Феликса в чувство, договорившись о пятнадцати минутах разговоров с журналистами в порядке безотлагательном и большом интервью впоследствии, после чего Феликс снова принял свой обычный облик, довольно улыбнувшись и изобразив для публики витиеватый реверанс. Со стороны даже закрадывалось подозрение, что весь этот скандал был спровоцирован юным дарованием только ради шумихи и парочки острых статей, а вот Литтону, нервно поправляющему свой галстук четвертый раз подряд, похоже, действительно требовалась помощь.

Пока Феликс наслаждался выторгованными пятнадцатью минутами повышенного внимания к своей персоне, Эрнест Львович подошел к Полине:

— Когда закончится этот цирк с журналистами, будем вносить полотна, с черного входа. Восточный зал готов?

Полина потеребила развязавшийся бантик на воротнике:

— Да, там все сделано… Но Феликс вроде хотел чем-то украшать стены… дополнительно…

— Поэтому мы и убедили его приехать раньше. Чтобы было время определиться, наконец, с оформлением и на само декорирование.

— Не так много…

— Достаточно. Просто, выражаясь максимально дипломатично, с экспозицией господина Феликса Петрова придется постараться несколько больше, чем обычно. Но с ним всегда не все просто, судя по опыту наших коллег. В общем, проследишь за выгрузкой полотен, далее займешься будущими проектами. Насколько я помню, у нас еще афро-скульптуры на октябрь, инсталляция на тему экологии и сборная выставка питерских художников, и никто этому не уделяет должного внимания из-за этой неразберихи. А Феликсом займусь я сам.

Последняя фраза резким рывком высвободила Полину из липких путаных ветвей тягостного полусна, отчего в ее голосе снова проявились строгие нотки:

— Все остальные проекты, о которых ты говоришь, ежедневно отслеживаются и находятся под моим контролем. В том числе и эта выставка. И напомню, что именно я ее организовала, практически полностью, без твоей поддержки…

Вишцевский негромко откашлялся:

— С Феликсом может быть очень много сложностей, он непростой человек.

— Ты, наверное, удивишься, но об этом я начала догадываться еще по телефонным разговорам. И меня это почему-то не беспокоит. А знаешь, почему? Потому что после апрельской выставки… как она там называлась… «Грома омут»… когда ты внезапно исчез недели на три, бросил все и уехал, до сих пор не знаю куда…

— Не будем об этом.

— После нее меня сложностями не испугаешь. Посмотрела бы я, кто бы еще выжил после такого бреда. А вообще, говоря начистоту, ты, папа, последний год ведешь себя как-то странно, ты таким раньше не был. Как будто скрываешь что-то.

Эрнест Львович проигнорировал замечание и сделал на шаг назад.

— Хорошо, упрямства тебе не занимать, будешь помогать мне с Феликсом. Но с ним нужно быть достаточно рассудительным и очень тщательно подбирать слова, этот парень далеко не мастер деликатности. Это, — директор внимательно обвел всех глазами, — и всех вас касается. Без необходимости с ним заговаривать не стоит, просто соблюдаем вежливость, всем понятно?

Одобрительно оценив единодушное согласие, пан Вишцевский дополнил:

— С Литтоном несколько легче, но лишнего при нем говорить не советую, ни о каких проблемах, — директор погрозил пальцем, задержав попрекающий взгляд на Елисее, — особенно про реставрацию. Камеры поступили?

Полина устало выдохнула:

— Пришли сегодня утром, монтаж будет завтра около трех дня. Я заказала больше, чем мы обсуждали, так что все будет под замену. Надеюсь, этот дурдом закончится. Минимум мы их вычислим, тогда они будут уже иметь дело с полицией.

— Отлично, — кивнул Эрнест Львович.

— А что за реставрация? Просто, чтобы в курсе быть… — осторожно поинтересовался Макс.

— Неважно, — отрезала Полина. — Главное, если увидите кого-нибудь с ножом, сразу зовите меня.

— Закончится монтаж, нужно все проверить, — дополнил пан Вишцевский, — нельзя допустить, чтобы подобное произошло с выставкой Феликса.

— Не произойдет, — уверенно произнесла Полина.

— Хорошо, тогда я пойду, побеседую немного с сэром Фарнсуортом, оттащу Феликса от журналистов и пойдем в Восточный зал. А ты проследи за разгрузкой и присоединяйся к нам.

— Ладно, — Полина замялась на долю секунды и, будто вспомнив вопрос, прозвучавший от Макса, обронила: — Фарнсуорт так свободно говорит…

— Он англичанин наполовину, — перебил ее пан Вишцевский, — но эта половина довольно неплохая. Его отец — обеспеченный человек, насколько я помню, у него даже есть какой-то мелкий титул. Мать тоже давно живет в Англии, но родилась в России, больше ничего пока не скажу, он не особо распространяется на этот счет. В любом случае это не главное, главное — чтобы выставка получилась такой, как она задумывается, без происшествий.

Нахмурившись, Эрнест Львович еще раз повторил «без происшествий», будто убеждая самого себя, и направился к гудящей толпе, плотным кольцом окружившей Феликса.

Елисей опустил голову и робко произнес:

— Что-то мне страшно.

— Все в порядке, — бросила Полина, — пойдем, поможешь мне проследить отгрузку. А вы, — Полина посмотрела на Макса с Феней, — пока оставайтесь здесь, может Эрнесту Львовичу что-то понадобится. Только не забывайте… ладно, потом обсудим, сейчас времени нет…

Не договорив последнюю фразу, Полина ловко подхватила оторопевшего Елисея за руку и бросилась к выходу.

Макс с готовностью кивнул им вослед, проводив взглядом две фигуры, которых через несколько мгновений уже сокрыли в себе спутанные галерейные лабиринты.

Итак, вожделенная картина Панфила Панфиловича была здесь, ситуация, в целом, складывалась вполне удачно, и, скорее всего, завтра будет единственная возможность для выполнения задания непреклонного майора.

И ее нельзя было упускать.

Глава 8

Иногда случаются дни, при попытке описания коих не грех использовать любые определения, как из категории высокого слога, так и из раздела, о неплохом знании которого лучше не упоминать в приличном обществе, но единственное, что можно сказать наверняка, что скучным такой день назвать невозможно. Таким днем и оказался четверг.

И начался он с недавно упомянутой пресс-конференции, на срочном проведении которой так настаивал Феликс и отсрочить которую пытался сэр Фарнсуорт. Трудно было сказать, в какой именно момент Литтон начал недолюбливать публичные мероприятия, но определенно этот момент был связан с занятием агентской деятельностью, а может, и с самим Феликсом. Многие моменты трудно было назвать позитивными, но было ли это так на самом деле или Литтон просто не совсем подходил для этой работы, оставалось загадкой даже для него самого.

Так или иначе, к одиннадцати утра в конференц-зале, под который, по настоянию Эрнеста Львовича, наспех оборудовали одно из пустующих помещений галереи, столпилось приличное количество журналистов, блогеров и эстетов, которых Литтон с грехом пополам сумел насобирать за предыдущий вечер. Во главе стола же восседал сам Феликс, одетый в монашескую рясу, небрежно подпоясанную толстой бечевкой, и небольшую позолоченную корону, и степенно осматривал свою публику сквозь ниспадавшие пряди волос.

В зале пробивались тихие перешептывания, многие все чаще украдкой посматривали на часы, некоторые устало возились в телефонах, но Феликс пока не проронил ни слова, поскольку заставлять ждать себя казалось ему шикарной находкой, подчеркивающей его уникальность и значительность. И Литтон с этим больше не пытался спорить, так как переубеждать Феликса в чем-либо являлось делом почти провальным.

После полутора часов молчания Феликс, наконец, вскинул голову, неспешно поднялся, наслаждаясь вниманием растревожившейся публики, и подошел ближе к плотным рядам стульев. Слегка кивнув, своеобразно оповещая о начале конференции, Феликс сделал глубокий вдох и торжественно провозгласил:

— Приветствую вас, мои верные други! Мои преданные поклонники! Мои славные товарищи! В прошлой жизни я познал истину, которую скрывает искусство! Мир, в котором не существует изъянов! И в этой жизни я дарую вам… себя! — После восторженного выкрика последовала секундная заминка. — В каждой моей картине властвует мое откровение! Но! Эта выставка особенная. Эти полотна… они испепелили меня, выжгли меня дотла! Но все же я восстал из пепла! И тогда я нарек эту выставку «Новый Феникс»! Именно! Феликс — «Новый Феникс»! Сотни стран и городов мечтает, упрашивает, умоляет, чтобы я посетил их, но сейчас я здесь! С вами! И да, да, я уже чувствую дрожь, которая пробегает по вашим телам! Звук мыслей, которые вы не можете, не можете, не можете унять! Они трубят, они трепещут в этой комнате! О, — Феликс закрыл глаза и рухнул на одно колено, — дикий, дикий, дикий звук! Неистовый, безумный, бесстрашный! Вы столпились, ища ответы на вопросы, вы готовы истоптать друг друга, вырвать сердца из груди и в исступлении бросить на пьедестал искусства! И вы не можете это контролировать! Потому что это не под силу, не под силу обычному человеку! А чтобы стать жрецом искусства, нужны века, нужны тысячелетия! Но я, — Феликс перешел на полушепот, вознес взгляд куда-то вверх и прижал правую ладонь к груди, — помогу вам! Вы будете рассказывать об этом своим детям и внукам! То, к чему я пришел, сложно реализовать и невозможно забыть! А теперь… — Феликс попытался встать с пола, однако это оказалось непростой задачей, ибо длинный подол и широкие рукава рясы определенно не способствовали элегантности, в чем попутно убедился не только сам «вышний гений», как назвал его когда-то один из критиков, но и все присутствующие, — я жду ваших вопросов!

Закончив свою патетическую речь, Феликс, в целом ублаготворенный собой, вернулся за стол, стряхивая мелкие пылинки с плотной, грубой ткани, и лениво откинулся на спинку ярко-красного кресла, выгодно оттеняющего его образ.

— Давайте, — Феликс осмотрел поднятые руки и небрежно ткнул пальцем в сторону полноватого мужчины с почти военной выправкой и густыми усами. Откашлявшись и наспех пригладив макушку, тот достал смятый листок и, четко выговаривая каждое слово, прочел:

— Павел Маслов, журнал «Дом и быт». Почему ваша выставка называется «Новый Феникс»?

Феликс, потянувшись за стаканом с холодной мятной газировкой, к которой он питал особые чувства и между делом размышляя о том, насколько эффектным получилось его выступление, застыл в оцепенении и оскорбленно уставился на вопрошающего:

— Что?

— Почему ваша выставка называется «Новый Феникс»?

Возмущенный Феликс, еле сдержав себя, чтобы не бросить в представителя средств массовой информации каким-нибудь предметом (а такие случаи уже были, и не раз, и за ними следовали не самые приятные разбирательства), рывком поставил стакан, чуть не разбив его, отчего половина блестящей лаковой столешницы оказалась залита бледно-зеленой жидкостью, и обиженно процедил:

— Ответ на ваш… скрыт настолько… глубоко в недрах высшей истины, что вам до него никогда не добраться, даже если вы не будете стремиться к нему вплавь, а наденете на себя самый крепкий скафандр во Вселенной! Даже если Солнце угаснет, и… да… Млечный путь канет в небытие, вы останетесь от истины в триллионах триллионов световых лет! В триллионах триллионов! Следующий вопрос!

В полном недоумении от происходящего мужчина грузно опустился на стул, оттягивая удушливый широкий галстук и озадаченно разглядывая листок со списком вопросов, накануне аккуратно подготовленных редакцией и единогласно ею же одобренных.

После этого сразу же вскочил бойкий паренек с рыжими волосами, зачесанными на косой пробор. На вид ему было не больше двадцати лет, и, несмотря на то, что внешне он напоминал простого деревенского мальчугана с полотен Владимира Маковского[19], пухлощекого и курносого, он явно усердствовал над тем, чтобы казаться интересным, стильным и даже в чем-то революционным. И футболка, на которой красовались ярко-оранжевый принт с портретом Троцкого и надпись «Trotski tue le ski![20]», видимо, должна была окончательно убедить в этом окружающих. Надо полагать, что на Литтона надпись произвела впечатление — что-то среднее между недоумением и печалью, но паренек особой наблюдательностью никогда не отличался, как и глубоким знанием французского, и посему был горд и очень доволен собой.

— Здравствуйте!

— Приветствую тебя, — отозвался Феликс.

— Меня зовут Иван «Кулик» Дремов, я видеоблогер, у меня много роликов про искусство… И я… — паренек засмеялся, прикрыв рот рукой, — вы извините, я немного нервничаю…

— О’кей.

— И я ваш поклонник…

— Прекрасно.

— Я подготовил много вопросов, но я сегодня вас увидел, и у меня другой вопрос…

— Давайте ближе к делу, — подключился Эрнест Львович, — здесь много желающих.

— Ваш сегодняшний образ как-то связан с концепцией вашей выставки, или это ваше внутреннее состояние? Спасибо.

Многозначительно посмотрев вдаль, немного успокоившийся Феликс отбросил прядь, упавшую ему на глаза, и томным голосом изрек:

— Птицы парят в небесах, рыбы парят под водой. Они схожи друг с другом. Они наслаждаются свободой, они чувствуют полет, восхищаются бескрайностью океана и всесилием ветра. Но, тем не менее, они отличны друг от друга. Но почему было создано это отличие? Оттого ли, что это необходимо, или оттого, что в этом заложена их суть? Людям не дано этого познать. Люди задают вопросы, на которые не могут найти ответа. А птицы и рыбы не ждут ответов и не задумываются над своей сущностью. Но они чувствуют настоящую жизнь. И лишь когда ты наделен способностью перевоплощаться в любое существо, в нескольких существ одновременно, ты пишешь полотна и находишься в сотнях уголков Вселенной. В моих картинах запечатлены сотни моих жизней. И в моих образах тоже. Почему? Потому что этого не изменить. Это не в моей власти. Дань свыше можно только принять.

Паренек восхищенно пролепетал «cпасибо» и, даже не успев присесть, сразу же кинулся лихорадочно делать какие-то заметки в своем планшете. Литтон, воспользовавшись незначительной паузой, стащил стопку салфеток и принялся незаметно протирать стол, стараясь не привлекать к себе внимания, ибо в то время, пока аудитория грезила о Вселенной и перевоплощениях, сладкий лимонад уже начал стекать тяжелыми каплями на пол и изрядно намочил ему правую штанину. И это был далеко не первый инцидент, когда стремление Литтона к идеальной вежливости приносило ему больше проблем, чем пользы.

Пока мистер Фарнсуорт наводил порядок, Феликсу был адресован следующий вопрос, последовавший от строгой леди в темно-вишневом жакете и белой шифоновой блузке с высоким воротником. Несмотря на педантичный, взыскательный вид, дама располагала к себе и даже вызывала симпатию, а по четкой и немного отстраненной манере разговора многие бы решили, что она большое количество лет проработала ведущей на новостных каналах.

— Ирина Шлитц, интернет-журнал «Глобалика». Ранее вы рассказывали, что не занимались живописью до четырнадцати лет, пока не встретились с одним человеком, который оказал на вас большое влияние…

— Человек — это материальное состояние, то, что нематериально, нельзя называть человеком!

— Хорошо… — журналистка задумалась на долю секунды. — В какой-то момент вы решили, что отныне ваша жизнь будет связана только с живописью…

Феликсу предстал перед глазами Липецкий колледж искусств, в который его чуть ли не силой загнала тетя, работавшая на тот момент в областном центре культуры и водившая дружбу с одним из деканов. Ибо постоянные прогулы и низкие оценки по всем предметам ничего хорошего не сулили, а рисование было единственным, что хотя бы немного его увлекало.

— Поделитесь, пожалуйста, с нами, — продолжала настаивать журналистка, — как именно вы начали осознавать свою причастность к искусству? Что послужило главной причиной?

— По воле незримого, одним днем ко мне пришел Он, — Феликс горделиво приподнял голову, — и он был воздушный, почти прозрачный, через него были видны стены комнаты. И я спросил его: «Кто ты?», а он ответил, что у него нет имени и нет тела, но я могу называть его «Некто». И он сказал мне, что я избранный! И отныне должен отдать свою жизнь на благо искусства, и проживать множество жизней, и учиться ощущать их. И я согласился, и на следующий день, сразу на следующий день, я купил кисти, краски и холст, и стал рисовать, и понял, что теперь я действительно могу творить прекрасное! И с тех пор я стал другим, и я делюсь этим! И это великая сила!

— Настолько ли это великая сила? — послышался звонкая фраза со стороны.

— Простите, можно ли уточнить, что вы имеете в виду? — переспросил Литтон.

— Да и представьтесь, прежде чем задавать вопрос. У нас есть установленный порядок, просьба его придерживаться, — невозмутимо дополнил пан Вишцевский.

Фраза принадлежала юной девушке в больших очках с фиолетовой оправой и скромным хвостиком. Ее вполне можно было принять за прилежную студентку-первокурсницу, втайне ото всех сочиняющую стихи о безответной любви, но, тем не менее, ее голос звучал твердо и уверенно и в нем проскакивали звонкие нотки сарказма:

— Меня зовут Соня Климова, я работаю на новостной сайт «Арт Инспект». Вы рассуждаете о красоте и величии ваших работ и своей уникальности. Однако это признают далеко не все. Прокомментируйте, как вы относитесь к критике, которая обрушилась на вас после последней выставки в Лиссабоне?

Феликс ненавидел подобные темы, пытаясь отмахиваться фразами о том, что такие вопросы могут волновать лишь недобросовестных журналистов, которые не способны на что-то большее. Но на самом деле причины были намного более вескими, чем обычная неприязнь к вредным рецензиям, и очень многого Феликс старался не афишировать. Феликс явно начинал сердиться, и это, конечно, не могло скрыться от глаз внимательных корреспондентов.

— Меня не интересует критика, потому что люди, которые способны на это жалкое, презренное, отвратительное… это… в общем, они просто еще не дошли до того уровня, чтобы понять меня. И они не хотят идти! Не хотят познать прекрасное! Не хотят сорвать оковы! Ограниченность, да… вот бич нашего времени!

— Так, давайте перейдем к следующему вопросу, — вставил пан Вишцевский.

— Может быть, прервемся на некоторое время? — занервничал Фарнсуорт.

— Нет! Не прервемся! Дальше, дальше, дальше! Говорите, говорите!

— Котельников Сергей, газета «Полушенский вестник», — откликнулся на возглас небольшой коренастый мужчина лет сорока, одетый в узковатую ему рубашку розового цвета, аккуратно заправленную в коричневые брюки. Светлые брови оттенялись коротко подстриженной челкой, концы которой немного закручивались вверх, что в сочетании с круглыми щечками придавало лицу полудетское выражение. — Как у вас с личной жизнью? Не собираетесь заводить семью?

— Да что же это такое! — взвился Феликс. — Как можно такое говорить? Я! Я летаю на высотах, вам неведомых! Я отправляюсь туда и рассказываю вам об этом! А вы не имеете ни малейшего представления ни о чем! Я! Дарую вам знания! А вы обесцениваете мои слова своими субъективными материями! На этих высотах нет всего этого! Всего этого… Не трогай! Литтон… не трогай меня!

Публика с нескрываемым интересом наблюдала за происходящим. Феликса не на шутку подбрасывало от возмущения, отчего он размахивал руками и подпрыгивал в кресле, одарив своих «славных товарищей» десятками сочных видеозаписей. Напряженность в зале и неадекватность происходящего усиливались в геометрической прогрессии, подпитывая друг друга, и, быть может, имей Литтон немного большую силу воли и свободу действий, интервью можно было придержать и вежливо откланяться, пообещав эксклюзивный материал при удобном случае. К сожалению, сэр Фарнсуорт не умел настаивать, Феликс не умел останавливаться, а пресс-конференция планировалась длительностью не менее полутора часов, посему Литтону снова пришлось уступить, предоставив слово следующему корреспонденту. И, видимо, это оказалось ошибкой.

Корреспондент казался явно невыспавшимся, да и выглядел не особо опрятно — одежда была мятой, щетина не до конца сбритой, пепельно-черные волосы растрепанными, а на джинсах виднелась небольшая круглая дырка, старательно залитая сверху клеем «Момент Кристалл». Но всю внешнюю несобранность с лихвой компенсировал пронзительный взгляд, как говорили ему раньше, «цепкий на детали».

— Артем Поплавский, газета «Знать». В своей вступительной речи вы поведали нам о том, насколько актуальными и весомыми являются ваши работы во многих странах мира…

— Так и есть, — расплылся в улыбке Феликс. — Я творец, и мои картины — это живительный эликсир для душ страждущих. Уникальность и самобытность есть признак настоящего шедевра…

— Вместе с тем я тщательно проанализировал вашу творческую деятельность, и, думаю, для вас не будет откровением то, что за последнее время ваша популярность в мире стала значительно снижаться…

— Что?! — Феликс побледнел. — Бред!

— Ваш пик популярности пришелся на 2009 год, когда многие издания назвали вас одним из самых модных и перспективных молодых художников, которых ждет блестящее будущее, однако с каждым годом интерес к вам и вашим работам становился только меньше. Как я выяснил, почти все крупные галереи отказываются с вами работать и выставки не набирают большое количество посетителей…

— Господа, пресс-конференция окончена, — спешно проговорил Литтон. — Всем большое спасибо за…

— Значительные материальные траты и неоднократные скандалы также негативно сказываются на вашей репутации, при этом ваши образы и высказывания с каждым годом становятся все более эксцентричными. Внешне все это выглядит как тщательно спланированный маркетинговый ход, что противоречит вашим высказываниям о личностной свободе, не скованной действительностью. Вы продолжаете говорить о себе, как о творце, эпохальном гении, но как профессиональные критики и арт-коллекционеры, так и обычные поклонники современного искусства склонны оценивать ваши полотна весьма негативно. Как вы можете это прокомментировать?

— Какая гадость! Гадость!

— Мы не сможем ответить, потому что время пресс-конференции истекло. Приношу свои извинения, а также… — Литтон со свойственной ему тактичностью всячески пытался выправить ситуацию, но Феликс уже никого не слышал, и с каждым моментом закипал все сильнее:

— Мерзость! Кто это сочинил? Мои завистники? Так передайте им! Что! Им до меня не долететь! Ибо я есть солнце! Понял? Солнце!

— Так, видимо, пресс-конференция действительно подошла к своему логическому завершению, — подвел итог Эрнест Львович и строгим жестом указал на дверь. — Просьба всем освободить зал.

— Нет! Нет уж! Пусть ответят! Отвечайте! Хотите на мои счета посмотреть? Сколько стоят мои картины? В этом ваш план? Что же вы все молчите? Давайте! Говорите! Кричите! Излейте душевную скверну! Никчемное время! Опалена ваша совесть! Продажностью!

— Феликс… давайте мы просто попробуем уйти… — сбивающимся голосом проговорил Фарнсуорт. — Просто так бывает… что-то пошло не так… нужно уметь сохранять лицо…

— Не так? Это ты называешь «не так»? Эту грязевую лавину, что погребает под собой все прекрасное? Умерщвляет свет! Оставляет за собой уродливые очертания! Почему… — Феликса вдруг осенила мысль, и он пристально уставился на Литтона. — Это ты их собрал… здесь… всех… это…! Это ты все подстроил!

— Что?! Нет… я…

— Предатель! — с этими словами Феликс схватил горсть мокрых от лимонада салфеток и с размаху бросил их в своего агента. — Предатель! А вы что смотрите? Все! Все вы! Предатели!

Мокрые липкие салфетки под громкие выкрики живописца стали лететь в зал, периодически попадая в представителей прессы. Зал забурлил, обрадованный внезапным всплеском эмоций Феликса, отовсюду слышались возгласы: «Снимай! Снимай!» Профессиональные камеры перемешались с обычными телефонами, стремясь запечатлеть разудалую схватку творца искусства, на глазах теряющего облик эфемерности, с беспощадными реалиями журналистики. Литтон, совершенно не переносящий подобных ситуаций, растерянно смотрел перед собой в одну точку, так как внутренний ступор не давал ему сдвинуться с места или хотя бы смахнуть со своего блейзера хлопья тонкой бумаги, которые медленно сползали вниз, оставляя за собой неаккуратные расплывчатые пятна.

— Хватай! Хватай его! Литтон, мать твою! Какого черта? Литтон! — До Фарнсуорта словно сквозь ватную пелену стали долетать отдельные слова, и это немного привело его в чувство. Пан Вишцевский, придерживая брыкающегося Феликса, с трудом пытался оттащить его к выходу. — Сюда! Быстро, я сказал!

Несмотря на то, что Эрнест Львович был достаточно плотного телосложения, да и сам Литтон регулярно занимался спортом, пусть и не являясь похвальным примером здорового образа жизни, удержать невысокого худощавого Феликса оказалось непростой задачей. Продолжая рассылать проклятья, Феликс не собирался успокаиваться, и в завершение, будучи уже недалеко от двери, сорвал с себя корону и с размахом бросил ее на пол. Звеня и попрыгивая, корона покатилась к столу, за которым еще час назад велись эпические рассуждения о высоких материях, и через несколько секунд металлический реквизит уже подхватила проворная старушка-смотрительница, оказавшаяся поблизости.

Полина, Лика и Елисей, выскочившие на шум, ошарашенно лицезрели совершенно не укладывающуюся в разумные объяснения сцену, больше похожую на фрагмент постановочного розыгрыша, реализованного начинающим пранкером.

— Папа! Что… происходит? — еле выдавила из себя Полина.

— Тащим! Тащим его! Открой дверь! Любую! Быстро! — скомандовал пан Вишцевский. — А вы… — обратился он к подбежавшим Максу и Фене, — уберите всех из галереи! Чтобы никого не было здесь через десять минут! Всех убрать отсюда!

— Да, хорошо, Эрнест Львович, — быстро ответил Макс, — сейчас сделаем.

Полина и Елисей бросились на помощь, успев затолкать в ближайшую комнату негодующего Феликса, у которого, однако, получилось вывернуться и изо всех сил лягнуть Литтона по ноге, отчего тот чуть не рухнул на пол. Даже Лика, обычно старавшаяся не участвовать в подобных разбирательствах и предпочитая рациональную схему — быть обо всем в курсе и держаться от всего подальше, поразмыслив, решила, что в сложившейся обстановке правильней будет сделать небольшое исключение, присоединившись к большинству, и прошла следом за остальными.

По стечению обстоятельств ближайшей комнатой оказался кабинет профессора Кожедубова-Брюммера. Старенький советский радиоприемник, всегда настроенный на станцию «Орфей»[21], честно исполнял свои обязанности и полностью перекрывал доносящиеся шумы из конференц-зала. Сам же Ефим Иосифович с упоением листал альбом, накануне присланный ему давним другом из Италии, — подарочное издание «Uffizi e Pitti I dipinti delle Gallerie Fiorentine»[22], попутно наслаждаясь лучами солнца, пробивающимися сквозь тяжелые шторы, и летящей мелодией вальса из «Фантастической симфонии»[23].

Посему, выражаясь максимально благопристойно, ввалившаяся толпа, удерживающая Феликса, меньше всего входила в плановый список размеренной жизни престарелого профессора.

— Что за… буффонада! Уму непостижимо! Я работаю! — верные слова у профессора подбирались с трудом.

— Выключите радио! — распорядился пан Вишцевский.

Костлявая рука Кожедубова-Брюммера скользнула по приемнику, и окрыляющие звуки оркестра исчезли.

— Считаю должным вам заметить, что…

Но Эрнест Львович его не слушал. Рывком прижав Феликса к двери, он низким голосом проговорил:

— Вы можете вести себя как угодно, но хочу напомнить, что эта галерея принадлежит мне и наши взаимоотношения являются простейшим деловым соглашением. Если вас что-то не устраивает, можете забирать свои работы и уезжать, но в то же время что-то не будет устраивать меня, я также могу легко отказаться от проведения вашей выставки.

— Папа… — заволновалась Полина, — успокойся…

— Я сейчас говорю! — рявкнул пан Вишцевский, отчего многие ощутили пробежавший легкий холодок по спине, ибо, если говорить начистоту, никто давно уже не видел своего директора в подобном состоянии. Напряженный и угрожающий тон подсознательно внушал сильные опасения.

— Они меня оскорбляли! — взвизгнул Феликс. — Вы сами слышали, что они мне говорили!

— Я в этом бизнесе больше тридцати лет. И видел все, что можно! Но с такой ересью я еще не сталкивался!

— Вы должны быть на моей стороне! Они нанесли мне оскорбления! Я потребую моральной компенсации!

— Быть может, я и не имею ни малейшего представления, что именно происходило в благостные часы вашего отсутствия, Феликс Дмитриевич, но с полной уверенностью могу утверждать, что большего оскорбления, чем вы наносите мировому искусству, представить трудно, — заявил Кожедубов-Брюммер.

— Ефим Иосифович, не надо, пожалуйста, только не сейчас, — жалобно протянула Полина. — Пожалуйста.

— Кто это? — переключился Феликс, резко отпрыгнув от пана Вишцевского. — Вы вообще знаете, каков мой уровень в мировом искусстве? Сколько стоят мои полотна?

— К моему глубочайшему сожалению, я был вынужден ознакомиться со всеми вашими работами в преддверии выставки, и могу сказать, что именно вы должны выплачивать моральную компенсацию каждому, кому «посчастливилось» увидеть этот позор. Холсты плачут горькими слезами из-за того, что к ним прикоснулась ваша кисть.

— С меня хватит… — Директор бессильно опустился на изящную резную козетку, уютно приставленную к крепкому книжному шкафу. — Я устал.

— Эрнест Львович, — профессор нервно постучал указательным пальцем по столу, — просьба быть поаккуратней с этой вещью… Она 1859 года, очень ценная…

— Меня оскорбили только что! — обиженно воскликнул Феликс. — Что ты смотришь? — Этот вопрос уже был адресован Литтону, стоявшему поодаль с совершенно остекленевшим взглядом. — Ты меня защищать должен! Меня только что оскорбили! И тогда, и сейчас!

— Вас только что оскорбили… — монотонно произнес Фарнсуорт, обращаясь скорее к себе, чем к кому-либо. — И тогда… и сейчас… и тогда… и сейчас…

— Полина, подготовь документы, — пан Вишцевский поднялся с кушетки под облегченный выдох Ефима Иосифовича, — выставки не будет.

— Папа!

— Лика, ты поможешь собрать все необходимые бумаги. Договор об участии в выставке расторгнут по обоюдному согласию…

— Да, конечно, Эрнест Львович, — Лика с деланным безразличием сделала шаг навстречу, — все документы будут готовы в течение часа.

— Хвала небесам, — пробурчал профессор, — наконец-то радостная весть.

Феликс обиженно осмотрел всех присутствующих в кабинете, словно пытаясь осознать услышанное, затем выпрямил спину и громко выкрикнул:

— Ну и готовьте! Не нужна мне ваша выставка!

Утомленный директор прислонился к стене, бесстрастно взирая на Феликса, который, не снимая рясы, оголтело бежал в сторону выхода, периодически одаривая далеко не самыми приятными пожеланиями всех, кто попадался ему на глаза, а именно задержавшихся журналистов и недоумевающих посетителей галереи.

— Папа… — Полина осторожно подошла к пану Вишцевскому и положила левую руку ему на плечо, — это же неправда. Мы же так не можем…

— Я не хочу сейчас об этом говорить. Пусть идет. Ему не помешает проветриться. А мне пора прогуляться по уютным тенистым аллеям Хайлэнд-парка[24]. Как там было? «The fall of rivers, winds and seas, smooth fields, white sheets of water…»[25] Да. Это именно то, что мне нужно. Обсудим все завтра.

Полина старалась прийти в себя, повторяя про себя заученные фразы: «взять себя в руки», «проявить характер», «принять на себя ответственность руководителя», «исправить ошибки» — все те пустые, избитые призывы подтянутых, самоуверенных бизнес-тренеров, застрявшие в памяти, но сейчас абсолютно ничего не значащие. Мысли извивались, сплетаясь между собой тонкими щупальцами, и медленно захватывали разум гнетущим чувством.

— Ваш отец поклонник Вордсворта?

Полина обернулась, встретившись взглядом с Литтоном.

— Он в юности увлекался поэзией, некоторое время. Но большее предпочтение он отдавал живописи. Хотя по натуре он всегда был предпринимателем.

— Чтобы работать в этой области, нужно действительно любить свое дело. Ваш отец весьма успешен в этом бизнесе.

— Спасибо…

Литтон перевел дыхание, стараясь успокоиться и немного отвлечься:

— В детстве я жил в Бристоле, и мне посчастливилось познакомиться с одним человеком, именно благодаря которому я… — Литтон тщательно подбирал слова, чтобы не показаться скучным или, того хуже, навязчивым, — познал настоящую гармонию пейзажей Сомерсета[26], все то, о чем писали великие поэты. Холмы и луга производят незабываемое впечатление. Вам приходилось когда-нибудь бывать…

— Сэр Фарнсуорт, вы же поговорите с ним? С Феликсом? Мой отец в глубине души хочет провести эту выставку, хотя и не признается в этом напрямую. И я тоже, поверьте мне.

— У меня нет причин не верить вам.

— Феликс просто немного вспылил. Он активный и талантливый художник, просто любит внимание. Эта выставка принесет ему успех, про нее все будут говорить. Вы же и сами это знаете. И он тоже понимает это. Вы знаете его лучше, чем я. Пожалуйста, уговорите его вернуться.

Разумеется, подсознательно Литтон ожидал этой просьбы, как только стихли шаги Эрнеста Львовича и чуть умолкли нервные голоса за стеной. Тем более что, работая с Феликсом, он ввел себе в привычку быть готовым к любому исходу дела каждый раз, когда выходил с ним в свет или обсуждал новые планы, подбирая все более вежливые и безопасные обороты, позавидовать которым уже могли бы и прославленные дипломаты. Почти четыре с половиной года, в то время, как его предшественники-агенты задерживались не более двух-трех месяцев…

Недолгий покой светской беседы, всколыхнувшей нежные воспоминания, продлился полминуты, после чего свой законный трон заняла реальность, с удовольствием обрисовывающая смачные детали предстоящего разговора, все то, от чего все чаще хотелось просто сбежать.

Тем не менее, будучи одаренным пунктуальностью, прилежностью и образцовым воспитанием, сэр Фарнсуорт никогда не позволял себе неправильных поступков, непродуманных слов и неисполнения планов. Посему он слегка наклонил голову и негромко произнес:

— Я сделаю все возможное.

Глава 9

— Что мы натворили?! Феня, что мы натворили!

Со стороны казалось, что Макс больше не в силах повторять эту фразу, ибо за три часа риторический вопрос прозвучал неимоверное количество раз, в различных вариациях, и это никак не помогало. Вопрос тучей сумрачной навис над ним в воздухе и, по всей видимости, в ближайшее время отпускать не собирался. После безуспешной борьбы с самим собой, в полном эмоциональном изнеможении Макс сидел на стареньком пыльном ковре рядом с диваном и периодически раскачивался из стороны в сторону, чем вызывал заметную обеспокоенность Фени, в который раз пытавшегося накормить его скромным ужином. «Экзопулус» уютно расположился на столике напротив, и грозный красный глаз укоризненно взирал на Макса.

— Это же конец, Феня! Что мы наделали? Что мы…

Вынести картину из галереи оказалось нетрудно, хотя стоит заметить, немаловажную роль сыграла всеобщая суматоха, вызванная неудачной пресс-конференцией Феликса, приснувшая старушка-смотрительница и припозднившаяся команда монтажников, подъехавшая для замены камер видеонаблюдения и явно не отличающаяся высоким трудолюбием, ибо почти сразу после отключения старых камер ее бригадир радостно отметил, что настало святейшее время обеда, что вызвало однозначное одобрение сотрудников.

За это время Макс успел стащить картину со стены и перевесить на ее место другой шедевр Феликса, чтобы при беглом осмотре пустующее место не бросалось в глаза, припрятав «Экзопулуса» в углу той самой маленькой комнатушки, где днем ранее Елисей хвастался своими работами.

Улучив удобный момент, когда усталые монтажники и сотрудники галереи начали расходиться по домам, Макс проскользнул в комнатушку и миниатюрными щипцами бережно отделил холст от подрамника, сложив все гвоздики в карман брюк. Сам холст, аккуратно покрытый мягкой бумагой, расположился в своеобразном кармане под заранее перешитой подкладкой на спинке блейзера. Благодаря небольшим размерам картины и плотной ткани, из которой был сделан пиджак, полотно совершенно не выделялось со стороны. Не без помощи Фени надев на себя сию композицию, Макс небрежно накинул сверху легкое пальто, а разобранный подрамник был скрыт в недрах массивного зонта-трости, сокрытого от лишних глаз широким плащом на руке Фени.

Дерзкий план мог провалиться на любом этапе, а возможность полностью испортить картину при выносе ее из галереи задуманным способом вызывала неподдельный страх. Однако план сработал, и до самого вечера на отсутствие полотна никто не обратил внимания.

В этот день дорога до дома казалась вечностью. Единственное, о чем мог думать Макс, — не испортить ценный экспонат, и, судя по бесчисленным форумам и пабликам мастеров художественного ремесла, это было более чем реально. Облупившаяся краска на порванном, обвисающем холсте — это стояло перед глазами на фоне дикого крика майора Грозова, исступленно трясущего жилистой рукой, плотно сжимающей серебристые наручники.

И лишь каким-то чудом этот образ не воплотился в реальность. После тщательного и длительного осмотра Макс, наконец, констатировал, что серьезных повреждений полотна нет, и когда через несколько часов скрупулезного труда картина приобрела изначальный вид, ему показалось, что совершилось самое безумное и самое потрясающее событие во всей его жизни.

Но нахлынувшая эйфория счастья и гордости продолжалась недолго, пока Макса не посетили совершенно иные мысли о неотвратимости последствий в той своей форме, что определенно нашла бы отклик в душе любого приунывшего фаталиста. Который, в классическом своем образе, «терзается тоской и неизбежностью под звуки моросящего дождя за окном, нервно сжимая холодными пальцами сколотую кружку давно остывшего чая, и время от времени бросая безжизненный взгляд на книжную полку, забитую потрепанными томиками стихов».

Макса всегда забавляли такие описания, и в иной день он бы не отказал себе в удовольствии поострить на эту тему. Но сейчас ему было совсем не смешно.

— Завтра все об этом узнают! Феня, ты понимаешь? Может быть, они уже узнали, и за нами едет полиция… И тогда неважно — может быть, картину вернут в галерею, может, этот чертов «Экзопулус» отправится прямиком домой к майору и будет прекрасно себя чувствовать у него в кабинете… или в его гостиной, рядом с камином… Разницы нет… Феня, ты понимаешь? Нас тоже заберут!

Феня опустился на ковер рядом.

— Нам тоже нужно будет жить рядом с камином Панфила Панфиловича?

— Нет, Феня… Боже мой… — простонал Макс. — Мы будем жить в тюрьме. Питаясь прогорклой кашей и киселем… Или что там у них…

— Если готовить правильно, то каша и кисель не могут быть прогорклыми. Значит, они неправильно готовят, а я покажу, как правильно, и будет вкусно.

— Вот хоть одна радостная новость…

— У меня прямо сейчас есть вкусная каша. Тебе надо поесть. Ты плохо выглядишь.

— Нет, Феня, спасибо… Я просто… пока не могу… — Макс помолчал. — Знаешь, вот мы столько готовились… Столько ждали… Вот он, наш шедевр. Стоит баснословных денег, как я понял. А мы его уже завтра не увидим. Зря все это, Феня… Зря…

Брошенный рядом телефон начал негромко жужжать, после чего комната наполнилась ритмами солнечного ямайского регги — «And then the harder they come… The harder they fall, one and all»[27], убеждал блестящий гаджет, «…one and all». В первый раз творение Джимми Клиффа Макс услышал еще в ранней юности, и песня надолго полюбилась Максу, став для него своеобразным гимном свободы. Макс обреченно протянул руку. На телефоне большими буквами сияла надпись: «Полина Вишцевская».

— Вот и все, Феня. Прости, что втянул тебя во все это…

Макс медленно нажал на кнопку. Из телефона донеслась быстрая сбивчивая речь Полины:

— Макс, ты здесь? Ты меня слышишь… Макс?

— Я… слушаю…

— Знаешь, что сейчас было?

— Полина… мне жаль…

Голос из телефона умолк.

— Ты о чем? Ты в порядке, Макс?

— Все хорошо…

— Да что с тобой такое? Я почему звоню… Мне сейчас Литтон позвонил, представляешь, он договорился с Феликсом! У нас будет выставка! Он пришел в себя и сказал, что завтра начнется оформление зала. Это просто суперновость!

Макс всеми силами пытался сконцентрироваться и найти логику в услышанном, смысл слов доходил медленно, путанно, разорванными отрывками, после чего осторожно добавил:

— Потрясающе.

— Так вот… Завтра вам обоим нужно будет подъехать пораньше, часам к восьми утра, потому что Феликс задумал сделать обстановку в виде разрушенных построек, будто после пожара. Поэтому придется поехать в магазин строительных материалов и закупить доски, рамки, что-то такое. Они будут обожженными, усыпанными пеплом по краям, и кое-где, как я поняла, будут пробиваться трава, мох и какие-то мелкие цветы. И яркие полотна на стенах. Мне кажется, это будет очень впечатляюще выглядеть, Феликс все-таки талант — посетители точно останутся довольными, — к выставке живописи добавится своеобразная инсталляция от автора, объединенная общей темой.

— Сильный образ.

— Да. Макс, ты все понял? Завтра к восьми, у нас очень мало времени до открытия. Нужно все успеть.

— Я успею… Полина? Я добавлю… Феня завтра не сможет приехать… Он приболел…

— Очень не вовремя, у нас мало времени для подготовки. Хорошо, пусть поправляется, чем быстрее, тем лучше, день за свой счет. А тебя я жду в обязательном порядке.

— Договорились.

На этом разговор прекратился, и комнату снова укрыла тишина, которую разбавляли лишь редкие отзвуки машин за окном и монотонное ворчание ноутбука на коричневой столешнице. Феня шмыгнул носом и грустно произнес:

— Я заболел.

Макс перевел взгляд на стену: там, в углу, укутавшись паутиной, терпеливо сидел небольшой паучок, поджидающий хоть какую-то добычу. «Мягкие, уютные, белоснежные нити, которые загоняют тебя в логово к хищнику, — подумал Макс, — где вместо нежной воздушной пелерины ты получаешь крепкие, цепкие оковы, из которых вряд ли можно выбраться».

— Нет, Феня, просто нужно посторожить картину… чтобы она была в порядке… И если что-то пойдет не так… чтобы все было… хорошо…

Макс не смог выговорить: «Я тебя прикрою, ты будешь ни при чем, я все возьму на себя». Звучало это чересчур удручающе, при том, что Макс на дух не переносил удрученность в любом ее проявлении, из-за чего сам факт подобных мыслей, прямо сейчас рождавшихся беспокойным разумом, раздражал его еще больше. Комната снова наполнилась веселой мелодией. Макс с ненавистью посмотрел на экран — номер был скрыт, но и без этого было ясно, кто решил наведаться в столь поздний час.

— Добрый вечер, Панфил Панфилович.

— Я тебе запретил называть меня вслух. Не доходит с первого раза?

— Тут только мы с Феней… Дома…

— Мне без разницы, с кем и где, хоть в борделе, хоть на кладбище. Что с объектом?

— Объект на базе.

— На какой, на хрен, базе? Ты прекратишь придуриваться когда-нибудь?

— Мы все сделали, Панф…

— В понедельник утром, в половине седьмого, под третьей скамейкой с угла на оговоренной нами детской площадке найдешь записку. На ней адрес. Оденешься неброско, внимания не привлекаешь. Найдешь большую коробку от техники, чтобы помещалась картина, упакуешь аккуратно, в пенопласте. Подвезешь к квартире к восьми вечера. При вопросе «Кто?» ответишь «Курьер Электросервис». Все понятно?

— Да… а наш уговор будет в силе? Что потом будет?

— Потом и поговорим.

Разговор оборвался. Майор ненавидел пустословие и всегда был далек от изысканной риторики, впрочем, для его должности это оказалось полезным качеством — многие люди, независимо от того, являлись ли они представителем правопорядка или находились на кардинально противоположной от правопорядка стороне, искренне уважали его, хоть и не особо любили.

— Теперь еще и майор нас ждет. Попали мы с тобой, Феня, попали мы…

Не договорив предложение до конца, Макс откинул голову на диван и стремительно погрузился в глубокий усталый сон, так и не разжав руку со смартфоном. Феня дважды прикоснулся к его плечу и, рассудив, что будить бесполезно, да и, в целом, неправильно, поднялся с пола и неспешно подтащил широкое теплое одеяло с кровати, которым и укрыл Макса. Время перевалило за полночь. Феня ложился спать в строго определенное время — 23.15 — и никогда не позволял себе отклоняться от режима, стараясь соблюдать распорядок во всем, что можно, — так было намного комфортнее и уютнее.

Но сегодня вечерний график был нарушен, принеся за собой тревожность и смятение, посему Феня, тщательно помыв посуду третий раз, решил для себя, что уснуть уже не получится, и медленно подошел к картине, внимательно разглядывая ее, запоминая каждый мазок, длину и ширину, плотность и оттенок. Тысячи небольших взмахов кисти складывались в изображение, напоминая мелкую мозаику. Навязчивая идея призывала их пересчитать и записать каждый параметр до миллиметра в блокнот. С самого детства Феня не мог противостоять этим мыслям, будто верные друзья, они приходили на помощь, отвлекали и успокаивали. Феня внимательно всмотрелся в левый верхний угол картины. Цвет темно-синий, смесь ультрамарина и сапфирового, размер 5,7х11,6 мм, четыре бороздки, глубина 2 мм, угол наклона 32 градуса. Голос изнутри произнес:

— Один…

Когда Макс проснулся утром, в половине седьмого, Феня все еще стоял около картины и вглядывался в синее поле с черными вилами посередине. Четырнадцать тысяч двести сорок восемь мазков кисти. «Экзопулус» начинал нравиться ему еще больше.

— Я же сейчас опоздаю. Жесть… Голова болит… Я что, так здесь и провел всю ночь? А ты любуешься на наш гениальный проект? — Макс засмеялся — наутро ему стало значительно лучше, после сна будто вымылась значительная часть негативных ощущений, что так терзали его накануне. Несмотря на ноющий висок, к Максу вернулся оптимизм, и это вдохновляло. — А знаешь, может, все-таки Феликс и неглупый парень. Нарисовать вот такое, а потом толпа почитателей искусства готова драться за эту штуку. Мне кажется, они и сами не понимают, что это такое, что обозначает, а в итоге все под впечатлением.

— Вилы обозначают вилы, синий цвет — это небо и вода, а глаз — это глаз. Красный глаз — уставший глаз.

— Уставший от чего?

Феня повернулся к Максу и уверенно произнес:

— От наблюдения.

— За кем?

— За сельскохозяйственными посадками. А я хорошо знаю, как трудно может быть наблюдать за сельскохозяйственными посадками. Их могут есть жуки, личинки, может быть засуха, может быть холодная погода или мало удобрения в почве. И здесь нарисовано, что это тяжелый труд — чтобы вырастить урожай правильно, необходимо много успевать и внимательно следить, как все растет, чтобы не было поздно. От этого получаются красные глаза. А Феликс это понимает. Я заметил, что у него тоже красные глаза, значит он тоже что-то выращивает.

— Судя по его поведению, выращивает он не иначе как коноплю.

— Каннабис не требует такого внимательного ухода при посадке, как и кукуруза. А вот при уходе за томатами могут быть…

— Подожди… — Макс жестом остановил Феню и внимательно посмотрел на него. — А откуда ты про уход за коноплей знаешь?

Феня застенчиво опустил взгляд.

— Меня иногда родители брали на дачу. Мне было девять лет. Брат дал мне семена и сказал, что это можно вырастить; если вырастет, то мне купят конструктор. Я вырастил, получились большие листья, красивые. А брат их все отрезал, а конструктор не купил. Потом сказал, что это конопля. Я посмотрел в справочнике растений. Я все прочитал, много справочников, подумал, что может быть, я что-то неправильно сделал. А я сделал все правильно. И теперь я все знаю. Могу всегда ее вырастить. Это несложно.

— Определенно полезный навык, конечно…

— Правда?

— Правда… Но… в общем… лучше не надо… И ты… майору только об этом не рассказывай…

— У него не получается вырастить, и он может обидеться?

— Типа того… да… Так, я сейчас пойду, так сказать, на работу, ты пока оставайся тут. Не выходи на улицу, сторожи сие великое творение во славу сельского хозяйства, я приду вечером.

— Хорошо.

В процессе поездки, добираясь до места Страшного суда, именуемого галереей «Артекториум», Макс успел сочинить порядка двадцати разных причин, почему исчезла картина. В ход шли все возможные объяснения — от банальных вариантов похищения неизвестным лицом до логических умозаключений, на основе которых было бы не стыдно снять пару весьма сносных сериалов. О тайных бандах, маскирующихся под монтажные бригады, служителей секретного культа, узревших в полотне скрытое проклятие, журналистах, готовых ради падающего рейтинга совершить преступление.

Или о самом Феликсе, у которого, видимо, также появились проблемы с рейтингом. Именно так написали во всех новостях, довольствуясь сладкой пряностью скандала на пресс-конференции.

Едва Макс переступил порог галереи, как Полина схватила его за руку и без объяснений потащила в тот самый злополучный Восточный зал. В зале собрались почти все. Эрнест Львович, выглядящий немного потрепанным из-за того, что на нем был тот же самый костюм, что и вчера, но с заметными плохо оттертыми пятнами. Литтон, молчаливо и беспристрастно оглядывающий публику. Насупившаяся Лика, одетая в серую, застегнутую на все пуговицы блузку. Елисей, которого впору было принять за персонажа фильма ужасов — с взъерошенными во все стороны волосами, мертвенно-бледным лицом и распухшими веками. И Феликс, стоящий посередине зала.

Феликс выглядел и, видимо, чувствовал себя в десятки раз лучше всех остальных, будто ничего и не произошло накануне — элегантная прическа, свободная рубашка, яркий жилет, рваные джинсы, дорогие кроссовки и множество всевозможных украшений. Герой интернет-заголовков показывал пальцем на стену и громко провозглашал:

— Это! Будет в середине! Это центр! Это шедевр! Как можно было его трогать?! Смещать на край! Недопустимо! Здесь центр композиции! Большие… огромные… гигантские… громоздкие балки… Это низвергнувшиеся крепости… Низринувшиеся атланты… Былое величие разрушается, чтобы короновать новое величие… Величие современности!

— Мне кажется, материала будет слишком много… — Пан Вишцевский оглядел пространство вокруг. — Люди должны свободно проходить и не падать, задев доски, кроме того, необходимо, чтобы в зале отсутствовал запах дыма, иначе выставка будет обречена на провал. На картины никто даже не обратит внимание.

— У меня создается уникальный проект! Не хочу даже слышать об этом! Мне нужно истинное величие!

— Хорошо, — Эрнест Львович пригладил волосы, — сначала надо все закупить, опалить, а потом поговорим в процессе оформления. Кроме того, нужно добавить следующее, если наша общая цель состоит в том, чтобы…

Макс больше ничего не слышал. Стараясь держаться изо всех сил, не веря своим глазам, он пристально вглядывался в одну точку, где ровно посередине, на длинной белой стене, на тонких лесках, освещаемый десятками ярких лампочек, переливаясь сочными красками, гордо красовался нашумевший «Экзопулус».

Глава 10

Твердыми размашистыми шагами Артем Поплавский направлялся к кабинету главного редактора. После пресс-конференции и беспрецедентного скандала, запись которого набрала сотни тысяч просмотров в Интернете, породив собой добрый десяток едких «мемасов» и бесчисленное количество не менее едких комментариев, он стал чувствовать себя намного уверенней. Артем был доволен и горд собой, ведь именно его вопрос возмутил Феликса настолько, что тот полностью потерял самообладание, из чего следовало, что он, как журналист, все-таки не потерял хватку, попав в самую точку.

Теперь от него ждали острую статью, которая, по словам Косторовича, должна была разгромить собой все остальные заметки, вышедшие сразу же после пресс-конференции, и вызвать неподдельный интерес читателей. Единственной проблемой было получить одобрение главреда, о чем по офисным углам постоянно шушукались все те сотрудники, которым повезло столкнуться с непробиваемой стеной излишней дотошности Якова Юрьевича и его внимания к мелочам. Из-за этого за столь непродолжительное время в стенах редакции газеты «Знать» то и дело слышались приглушенные ругательства и сетования на внезапный уход предыдущего руководителя.

С другой стороны, успешное исполнение такого задания однозначно закрывало тему досрочного увольнения и позволяло надеяться на лучшее, как в плане работы, так и в плане семьи, которую Поплавский безумно боялся потерять.

Статью Артем писал всю ночь, в окружении дымящихся окурков, дешевого растворимого кофе и пыльного светильника, который периодически угрожающе потрескивал из-за перегнутого шнура, неаккуратно перемотанного старым высохшим куском изоленты, судя по виду, изготовленной еще при советской власти, а опосля обернутого скотчем с четким отпечатком собачьих зубов, давеча найденным под диваном.

Как показалось Артему, статья удалась. Таким вступлением он огласил свое появление в «малахитовой пещере» — именно так негласно стали называть кабинет главного редактора.

— Статья удалась! — с долей вызова Поплавский опустил листы бумаги на стол. На первой странице большими буквами красовался заголовок: «Феликс Петров — антология великого фарса». — Сильная, острая, свежая, как вы и заказывали, на нее нашим читателям придется обратить внимание.

— Начнем заново. Во-первых, доброе утро, Артем.

— Да, доброе утро, Яков Юрьевич.

— Во-вторых. Судя по вашим сумбурным фразам, вы подготовили обговоренную статью на тему выставки.

— На тему выставки.

— Далее. Для продолжения нашего с вами дальнейшего сотрудничества предлагаю вам воздержаться от излишней эмоциональной импульсивности, подобные вещи негативно влияют на рабочую обстановку. Нужно руководствоваться холодным рассудком, пылкость и рьяность приберегите для иных случаев.

Артем ограничился молчаливым кивком, решив, что разумней пока не раздувать конфликтные ситуации и не вступать с Косторовичем в спор. После этого, словно предугадывая следующий вопрос, все тем же выдержанным ледяным тоном главный редактор произнес:

— Присаживайтесь в кресло, мне нужно ознакомиться со статьей.

Листы бумаги мягко зашуршали, и Яков Юрьевич, сдержанно поправив очки, углубился в чтение.

«Небывалый скандал, разразившийся вчера в галерее современного искусства „Артекториум“, стал центром внимания миллионов людей. Известный художник Феликс Петров, стоимость картин которого в свое время достигала 200 тыс. долларов, набросился на журналистов во время пресс-конференции, посвященной его новой выставке. Крики и оскорбления в течение нескольких минут переросли в угрозы, после чего с помощью посторонних предметов Петров пытался нанести увечья присутствовавшим корреспондентам, а также своему агенту Литтону Фарнсуорту и директору галереи Эрнесту Вишцевскому. Некоторые источники связывают подобное поведение с последствием употребления наркотических веществ, однако официально данная информация не подтверждена. С другой стороны, реакция Феликса Петрова может быть и прекрасно отыгранной постановкой, призванной спасти его от полного банкротства. Кем же именно является Феликс Петров — отчаявшимся гением или хитроумным шоуменом?»

Артем внимательно следил за своим рецензентом, пытаясь предугадать, какое впечатление производит его статья, но выражение лица Якова Юрьевича отображало странное сочетание строгости и лености, будто непреклонный критик делает одолжение очередному писаке, слезно умоляющему оценить его труды. Артему стало казаться, что Косторович мог бы добиться неплохих результатов в покере, если бы не выдававшая его бородка, которую он поглаживал с разной частотой — ровные мягкие движения прерывались тяжеловесными и напряженными, что привлекло бы внимание любого профессионального игрока в первые же минуты.

«Первый успех к Феликсу пришел в 2009 году, когда его первая самостоятельная выставка „Roota Slang“, посвященная конфликту технологий и человека, привлекла внимание критиков продуманным сочетанием живописи и инсталляции. Вторая выставка 2011 года на тему беспринципности современного маркетинга и рекламы под названием „Cherryland“ взорвала мир современного искусства, а две самые известные работы „Cherryhouse“ и „Cherryroad“ были проданы за 215 и 165 тыс. долларов соответственно».

— Насчет этой выставки… — Яков Юрьевич прервал просмотр статьи и задумчиво постучал карандашом по столу. — Я был на ней в 2011 году: у меня были дела в Лондоне, и мне удалось ее посетить.

— Вот этот вот… «Шеррилэнд»? Правильно?

— Именно. Замечу, что в то время она действительно произвела впечатление на многих посетителей. Если предположить, что главная цель искусства — не оставить равнодушными тех, кто ознакомился с работами, можно сказать, что выставка действительно была весьма успешной. На нашем сайте нужно разместить фотографии в хорошем качестве, читатели должны иметь представление, о чем идет речь. Одного названия недостаточно.

Артем бегло сделал пометку в дешевом блокнотике, который он постоянно носил с собой, отлично понимая, о чем именно ему говорит Яков Юрьевич. Внимательно проштудировав интернет, он выучил всю творческую историю Феликса и наизусть помнил, как выглядит почти каждая его картина. «Cherryhouse» — разрушенный наполовину торговый центр, со стекающими по стенам тяжелыми красными каплями. Мелкие торговцы собирали капли в большие ведра с яркими кричащими наклейками «SPECIAL OFFER», «TODAY ONLY», «MEGA SALE», «BUY 1 GET 1 FREE», «HOT PRICE» и «25 % OFF»[28]. «Cherryroad» — автомобиль класса люкс, разбитый почти вдребезги на дороге из вишневых ягод, под плакатом о занимательных аттракционах. Была еще одна занимательная вещица — «Cherryboy»: там крупными мазками был изображена статуя Аполлона в стиле эпохи Возрождения. Аполлон был обвит засохшими ветками и густо обклеен дешевой рекламкой спа-салонов и фитнес-клубов, эта картину тоже горячо обсуждали в сети.

— Хорошо, сделаю.

Помимо того вышеупомянутая выставка запомнилась оформлением — разбросанные по периметру огромные вазы с канапе, фонтаны с ароматизированными коктейлями и белое полотно в изысканной золотой раме на входе, при надавливании на которое рукой проступал оттиск ладони ярко-красного цвета. К концу выставки полотно было усыпано этими кровавыми отпечатками, отмеченное многими как «смелая, интересная деталь». Стены белоснежного зала были опутаны тонкой паутинкой прозрачных трубочек, наполненных свежим вишневым соком. На концах трубочек были отверстия, спрятанные за картинами, которые, следуя тщательно сконструированному алгоритму, медленно выпускали вишневые капли, стекающие по стенам и образовывая на полу темно-багровые лужицы, разливающиеся по мелким канавкам.

Как сказал позже один из критиков, «открытые вены настоящего искусства… рваные раны одиночества и отчаяния… невыносимое чувство тревоги и красоты». Так и было задумано.

Правда, были многие, кто комментировал выставку довольно скептически, фразами подобно «даже сами полотна на выставке рыдали кровавыми слезами, что уж говорить об ее посетителях». Но цель была достигнута — Феликс получил известность, деньги, внимание со стороны прессы, приглашения на интервью и множество поклонников. Единственное — это было семь лет назад, и Феликс познал не только как проснуться знаменитым, но и как проснуться забытым всего за несколько лет. Первый и последний триумф Феликса Петрова.

— Яков Юрьевич, при необходимости можно добавить детали: например, одна посетительница даже в суд подала, что после этого больше не может посещать свой любимый ресторан по пятницам, в который она ходила почти пятнадцать лет лакомиться вишневым чизкейком…

— Если вас захватило непреодолимое желание писать биографии, можете увольняться и полностью посетить себя сему увлекательному занятию. Добавите свою лепту для сборника «Жизнь великих людей».

— Нет, я не про это…

— Вы и так достаточно наплодили здесь ненужной информации. Пары фраз о прошлых выставках с фотографиями будет вполне достаточно. В первую очередь, мы сейчас комментируем скандал и его причины, не отходите от темы.

— Я понял.

Феликс очень гордился этой выставкой. В своих бесконечных интервью он много рассуждал о том, что маркетинговые компании в состоянии опошлить любую вещь, даже изначально прекрасную, как настойчивые рекламные акции доводят потребителей до отвращения. Это и показывают его работы — даже если рекламировать в таких количествах обыкновенную вишню, любимую многими, менее чем за час человек уже будет не в состоянии даже взглянуть на нее. И это настоящее лицо рынка. А после упомянутого судебного разбирательства все однозначно подтвердили правильность идеи Феликса.

Косторович, сдержанно откашлявшись, принялся что-то писать на принесенных ему листах, подчеркивая одни слова и вычеркивая другие, мелким убористым почерком пририсовывал к абзацам вопросительные знаки и одному ему понятные аббревиатуры.

«На фоне нескончаемых провалов Феликс называет себя чуть ли не единственным творцом настоящего искусства. Однако с этим утверждением согласны далеко не все. К примеру, один из ведущих экспертов в области современной культуры, профессор датской академии искусств Мартин Хольберг заявил следующее: „Нет более удручающего зрелища, чем художник, цепляющийся за остатки былой славы. Возможно, Феликс Петров был слишком переоценен в свое время, многие восприняли эксцентричные работы как новаторство… Все ожидали, что за густым туманом юношеского максимализма сокрыты цветущие сады гениальных мыслей, но вместо них мы наткнулись на редеющую поляну схематичных клише…“ Другие эксперты позволяют себе намного более резкие высказывания…»

Далее следовали выдержки из интервью с владельцем частной галереи в Париже, который организовывал одну из неудачных выставок 2014 года, впечатления 53-летнего сербского художника, получившего известность за неординарные скульптуры из нитей стекла и металла и откровения анонимного источника, рассуждающего о том, что Феликсу приходилось лечиться в их клинике в течение нескольких месяцев от нервного срыва, подкрепляя факты измышлениями о том, как именно внезапный успех может повлиять на не совсем окрепшую психику и как важно беречь свое здоровье.

В конце статьи шли разгромные подробности о состоянии банковского счета Феликса, подсчет необдуманных трат и перечисление наиболее запоминающихся скандальных моментов, которые поспособствовали ассоциировать его с заядлыми дебоширами. Потом следовал абзац с пометкой «От редакции»:

«В любом случае факты говорят сами за себя. Мы можем долго обсуждать причинно-следственную связь, искать грязные подробности и сочувственные оправдания, но Феликс Петров пошел по более легкому пути шоумена, когда для того, чтобы получить миллионы просмотров в интернете, достаточно нарядиться в престарелого монаха или подраться с официантом в кафе. Путь истинного художника, способного на мировое признание, сложен и тернист, и жаль, что Феликс так и не смог ступить на красную дорожку настоящего искусства».

— В целом, в статье есть интригующие моменты. Особенно если их выделить из того болотистого водоема, в котором вы снова постарались их утопить, — процедил Яков Юрьевич. — Хотя, я думал, будет хуже. Но чтобы статья получилась того уровня, чтобы нашим читателям не было стыдно за потраченные деньги, а тем более — вызвать интерес, необходимо внести правки, и можете поверить, их будет предостаточно.

На радостях Артем чуть не выпалил «Слава Богу!», поймав себя в последнюю долю секунды, ибо, пообщавшись со своими коллегами, можно было сделать вывод, что прозвучавшая фраза, которую по стандартным канонам вполне могли бы отнести к категории недоброжелательных, на самом деле является чуть ли не похвалой.

— Конечно, я готов, все сделаю очень быстро.

В малахитовом кабинете Поплавскому пришлось просидеть еще долгое время, внимательно записывая каждое замечание и указание строгого редактора. Справедливости ради стоило отметить, что все корректировки были более чем разумными, но колкости и едкости в статье должно было прибавиться раза в два.

Закрыв за собой дверь, Артем заметил стоящих поодаль Миру с Никитой, пристально наблюдающих за ним около кофейного автомата. В серебристой урне, проложенной темно-синим пакетом, находились не менее двадцати стаканчиков.

— Вы за мной следите, что ли? — Артем постарался придать голосу ироничный тон. — За что такое внимание сегодня?

— Да ладно тебе, чуток внимания никому не помешает, — рассмеялась девушка, — а то тебя и не видишь нормально. Только пришел в офис, бледный весь, как привидение, хоть креститься начинай, и к нашему ментору направился. Ты в курсе, что ты там почти два часа просидел?

— Серьезно?

— Да отвечаю! — включился Никита. — Мы тут заждались тебя, а я уже говорю: «Видать, Мирунька, змий зеленый нашего Темыча в плен захватил. Выручать пора. Не справится в одиночку».

— Очень смешно, — отозвался Поплавский. — Вот уж спасибо.

— Тише вам, еще услышит… — Мира приглушенно захихикала.

Артем невольно разулыбался. Предстояло еще много работы, от усталости болела голова, но в целом все складывалось неплохо.

— Пойдем, я тебе хоть новости расскажу, — Мира постучала пальцем по виску, — а то тут бред творится какой-то. Одни увольняться собрались, другие какие-то интриги плетут, такие, что сериалы голливудские обзавидуются. Все пытаются подход к нашему Якову Юрьевичу найти, особенно Антонина.

— Спойлер: пока не получилось, — весело прибавил Никита. — А ты, конечно, круто замутил, запись твоя везде, где только можно.

— Да, я сам не ожидал, что такая реакция получится, — Поплавский спохватился, вспомнив о нареканиях главного редактора. — Ладно, ребята, я в порядке, давайте я пока быстро переделаю статью, сдам ее, и тогда уже пообщаемся как положено.

— На бизнес-ланче ты наш, — Мира встряхнула кудряшками и приняла шутливо-горделивую позу, — это не обсуждается. Пойдем в кафешку за углом.

— Договорились, — Артем махнул рукой и, не оглядываясь, поспешил к своему столу. Выбеленные стены коридора, взгляды сотрудников, уютное шуршание принтеров, ленивые приветствия, мягкий свет мониторов, рассыпанные карандаши и взволнованные переговоры сливались в единый фоновый образ, в котором просто не хотелось разбираться. Все мысли занимала только статья.

Но еще Поплавский доверял своему журналистскому нюху, никогда его не подводившему в былые годы, и к этому моменту был уже полностью уверен, что к галерее «Артекториум» стоит присмотреться повнимательней. Было что-то еще, помимо очередной вспышки экспрессивного дебошира, непонятное, скрытое, странное. Профессиональное предчувствие. И выведать все подробности, раскопать детали и собрать все в единую картину — для него лишь вопрос времени.

Глава 11

Тем временем в галерее «Артекториум» продолжались нешуточные дебаты. Феликс в который раз пытался добавить в свою инсталляцию новые формы и идеи, пришедшие к нему намедни, а именно, что помимо обгоревших поленьев, покрытых темным мхом, белоснежными примулами и тонкими кустиками розового вереска, необходимо найти десяток-другой мелких лесных животных вроде белок, бобров и диких зайцев и распустить их по залу, что еще краше должно было символизировать возрождение природы. Однако, судя по высказываниям, у пана Вишцевского данная идея энтузиазма не вызвала, зато породила яркие и незабываемый образы, как вышеупомянутые бобры разбредаются по всей галерее, с вдохновением пожевывая все, что покажется им занимательным, и какой впечатляющий затем разговор получится с достопочтенным профессором, который на дух не переносил любых лесных обитателей после не самого приятного знакомства с ними на своей даче.

В какой-то момент к галантной джентльменской беседе подключился Литтон, с горем пополам сумевший переубедить Феликса доводами о последующей реакции защитников природы, которые с весьма высокой вероятностью не дополнили бы подобную творческую мысль хвалебными отзывами.

— Максим, вы все поняли, что я сказал? Вы вообще меня слышите?

Раздраженный голос Эрнеста Львовича дошел до Макса не сразу. Почему «Экзопулус» одновременно находился и дома с Феней, и на стене галереи? Самым логичным предположением было то, что они с Феней стащили копию, которую планировали вывесить для показа вместо оригинала, ибо полотно являлось очень ценным для галереи. Вполне себе разумное объяснение, практиковавшееся в музеях для отдельных случаев, в качестве бонуса сулило большие проблемы с майором, о которых очень не хотелось думать. С другой стороны, в тот день, когда разгружали картины, Макс не заметил ничего подозрительного. Альтернативная версия о массовом галлюциногенном синдроме была пусть и маловероятной, зато намного более обнадеживающей…

— Да… да… я немного отвлекся…

— Вы и Елисей поедете с Литтоном, он будет вас координировать по закупкам для выставки. Строительный рынок. Нужны будут доски и кругляк… Примерный список мы составили. Кое-что нужно приобрести про запас, на всякий случай.

— Я не согласен на строительный рынок! — выпалил Феликс. — Старые, переработанные, неизвестно где найденные бревна. Может, их на свалках находят! Отвратительно! Для настоящего искусства нужна настоящая энергетика, а не эта мерзость! Я не собираюсь довольствоваться дешевым мусором!

— Может, мне еще частный самолет заказать? Слетаете до Сыктывкара, выберете себе деревья с сильной энергетикой. Потом можно еще в Алтайский край заглянуть для комплекта, что уж тут мелочиться.

— О, наверное, это будет идеально, — вдохновился Феликс. — Да! Идеально!

— Вы, молодой человек, ко мне в кабинет загляните вечерком, я специально список самых идеальных для вас мест составлю, — послышался голос Кожедубова-Брюммера из-за угла. — Якутск, Норильск, Воркута, Верхоянск…, признаюсь, выбор непростой, но я уж ради такого дела постараюсь. Поживете в каждом годик-другой, поработаете с местным населением, природу оцените, а там, кто знает, вдруг вам и на пользу пойдет.

— Вы, Ефим Иосифович, что здесь делаете? — Пан Вишцевский сделал шаг навстречу. — У вас есть работа, занимайтесь ею. Или вы хотите присоединиться к обсуждению вопросов оформления выставки «Новый Феникс»?

— Полноте вам, Эрнест Львович, не до такой я степени еще нагрешил, чтобы для меня десятый круг ада персонально резервировать.

— Тогда что?

Кожедубов-Брюммер подошел ближе и негромко, чтобы было слышно только директору и Полине, сообщил:

— Думал, вам, Эрнест Львович, покажется занятным, что только что была осуществлена новая попытка испортить полотно режущим предметом. К сожалению, неудачная. Мальчишка испуганно сбежал, завидев посетителя, а вот бездарное творение желто-коричневого цвета по-прежнему позорит собой Северный зал.

— Черт возьми, как они достали уже! — выругался пан Вишцевский. — Полина, посмотришь по камерам, может, кого-то узнаем.

— Обязательно, спасибо вам, Яков Юрьевич.

Профессор развернулся, чтобы побрести обратно, но буквально через несколько шагов его остановил клич Феликса:

— Что вы им сказали? Какую-нибудь гадость про меня, да? Конечно, что же еще!

Кожедубов-Брюммер внимательно оглядел Феликса с головы до ног.

— Поражен вашей проницательностью. В жизни не думал, что смогу встретить когда-нибудь подобного явления, однако ж встретил. Вам бы, молодой человек, в экстрасенсы, что ли, податься, мысли на расстоянии читать дорогого стоит. Еще и денег подзаработаете, все лучше, чем это…

— Истинного творца не интересуют бренные монеты. И во имя искусства я готов сносить любые лишения.

— Сносить лишения допустимо, лишь занимаясь настоящим искусством, — небрежно произнес профессор. — Шедевры можно создавать в бедности и уединении, а то, что я вижу вокруг себя, хотя бы должно приносить прибыль, чтобы подобное занятие могло себя хоть как-то оправдать. Подумайте над этим.

— Может быть, я тоже создаю шедевры, — Феликс с вызовом поднял голову. — Классику я уважаю, но в чистом виде она меня не привлекает.

— Судя по вашему выступлению, наиболее привлекательным для вас является ваше чрезмерное самолюбие, к которому стоило бы добавить немного знаний, если вы собираетесь продолжать заниматься живописью. Посоветую вам учесть в будущем, что в силу вашего юного возраста, провокационного образа и определенных благоприятных обстоятельств вам может сопутствовать удача, но без внутренней опоры в виде знаний любые амбициозные планы могут рухнуть в одночасье. Ибо в любом виде творчества важна сильная основа, чтобы создавать нечто стоящее среди бессмысленного подражания. Difficile est proprie communia dicere[29]. И поработайте над понятием вежливости, оно у вас сильно страдает.

— Так, давайте вернемся к главному. Мы оформляем выставку, закупаем деревянные брусья и начнем наконец-таки придерживаться здравого смысла, тем более, повторюсь, у нас очень мало времени и решить все нужно сейчас, — вступила Полина, переведя тему разговора как раз в тот момент, когда Феликс собрался продолжить ожесточенную дискуссию с профессором. — Феликс, я не договорила тогда, но поверьте мне, в этой выставке главными экспонатами будут ваши полотна. Поэтому для декорирования строительный рынок может вполне подойти. Там большое разнообразие форм и материалов, которые очень трудно найти. Даю слово, что мы будем ориентироваться только на качественных поставщиков.

— Феликс, пожалуйста, прошу от себя, нужно успеть все оформить в срок, — спешно вставил Литтон. — Инсталляция потребует немало времени. Вам нужно поберечь силы.

С одной стороны, Феликс действительно на дух не переносил громоздкие рынки и супермаркеты, предпочитая им небольшие, но выверенные магазинчики, которые он со страстью разыскивал в каждом городе в поиске редких и необычных товаров, с другой стороны, работы действительно было предостаточно.

Феликс демонстративно скрестил руки на груди и надулся, краем глаза посматривая на профессора, который неодобрительно качал головой, потирал лоб, что-то ворча себе под нос, однако ж не уходил, и это сильно мешало принятию решения.

— Хорошо, я согласен, — нехотя протянул он.

— Вот и договорились, — пан Вишцевский махнул рукой. — Будем действовать оперативно. Выезжайте прямо сейчас. Чем быстрее, тем лучше. Полина пока обзвонит магазины садоводов и флористов. Ефим Иосифович, а вы пойдемте со мной, обсудим детали.

— Уже едем, — выпалил Макс, и в содружестве с сэром Фарнсуортом и Елисеем направился к выходу.

Для поездки Эрнест Львович выделил свой второй автомобиль, к которому он относился с особым трепетом, — видавший виды УАЗ «Патриот» верой и правдой служил ему уже лет пятнадцать для «исключительных случаев» и был пропитан брутально-романтичным духом дальних поездок, непроходимых чащоб, диких трав и воодушевляющих воспоминаний. Кроме того, четырехколесный друг был верным союзником для нужд галереи в «рабочей обстановке». Общим советом было решено, что самые необходимые материалы надобно поместить в багажник, а оставшееся отправить на доставку днем спустя прямиком на пустырь, где можно было без особой опаски разжечь костер под инсталляционные нужды.

Сэр Фарнсуорт оказался за рулем методом исключения — опыт вождения у Макса был небольшим и запомнился преимущественно штрафами ГИБДД за превышение скорости и неправильную парковку, а Елисей боялся водить в принципе, вуалируя данный факт путаными рассуждениями о неоспоримых достоинствах общественного транспорта.

— Какой серьезный автомобиль, — осторожно произнес Литтон, внимательно изучая приборную панель. — У меня не такой большой опыт с леворульными экземплярами, поэтому постараюсь ехать не очень быстро.

— Думаю, с учетом пробок, это оптимальное решение, — Макс постучал пальцем по стеклу смартфона, на котором отображалась карта, украшенная желтыми и красными полосками. — Особо погонять не получится, даже если захочется.

— Лучше не надо, — Елисей нервно заерзал на заднем сидении, — просто доедем, купим все и вернемся.

Автомобиль неспешно тронулся с места в сторону темно-серого шоссе, аккуратно пробираясь в плотном потоке в направлении строймаркета. Сонливое молчание перебивалось только безучастными монотонными сообщениями навигатора и редкими комментариями о погоде и дорожных знаках. Усталость изрядно мешала сосредоточиться, однако никто не хотел признаваться в этом ни другим, ни даже самому себе.

— Какой-то сумбурный день, — попытался разрядить обстановку Макс.

— Да и вообще вся неделя, — протянул Елисей. — Особенно после пресс-конференции — журналисты бегают, что-то пишут, какие-то вопросы: что делаем, что не делаем… Все перемешалось, я уже ничего не понимаю. Вот у тебя было что-то похожее? Там… я не знаю… с выставками? Я просто не очень хорошо знаком с особенностями работы в интерьерном дизайне, как там у вас все происходит?

— Ну да… — Макс немного замешкался, — разумеется, в интерьерном дизайне очень любят выставки. Без них никуда, все дизайнеры постоянно ими занимаются, как же без этого. Как говорят в наших кругах: «Где дизайнер, там и выставка». Денег просто не всегда дают на такие мероприятия, но, честно сказать… была бы возможность, каждый месяц бы делали.

На этих словах Литтон чуть не подавился воздухом, еле сумев сделать глубокий вдох.

— С вами все в порядке? — спросил Елисей.

— Да, все хорошо, спасибо. Извините. Я просто немного перенервничал.

— С учетом последних событий вполне логично, — Макс поудобнее расположился на сидении, наблюдая за глухой пробкой, поджидавшей их в наиболее обозримом будущем, — хотя, как по мне, интересная работа часто получается неспокойной. Ну, и наоборот.

Литтон проводил взглядом птицу, осматривающую плотную полосу автомобилей под ней, настойчиво летая кругами, и будто подсмеивающуюся над странным громоздким пазлом из разноцветных металлических деталек. Внешне птица напоминала ворона, хотя знание орнитологии у сэра Фарнсуорта было очень далеко от приемлемого уровня.

— На самом деле Феликс не такой плохой, каким кажется, — медленно проговорил он. — Многие считают, что капризность и экспрессивное поведение — единственные черты, которые могут его охарактеризовать. Но он намного более глубок и намного более уязвим, как и любой другой человек. Каждый человек без исключения заслуживает понимания и интереса к себе, но не все способны позволить приблизиться к себе настолько, чтобы другие люди смогли увидеть в них настоящие чувства.

— Вы о чем? — не понял Елисей.

— Феликс прекрасный художник с великолепной техникой; он не умеет общаться с людьми, но умеет говорить через картины. Не спорю, эмоциональность нередко мешает спокойно и размеренно продвигаться к успеху, наращивая опыт и подчеркивая предыдущие достижения, но отнюдь не снижает интерес к его творчеству. Что получается далеко не у каждого, и публика ждет его работ несмотря ни на что.

— Публика никого не ждет… — Елисей всплеснул руками и отвернулся. — Публике нужно то одно, то другое, то третье… Вы знаете, сколько талантливых художников я знаю? Тех, кто мог бы составить конкуренцию любому классику в мастерстве живописи. И где они все? Я сам был одним из лучших на курсе, я учился у самых уважаемых профессоров, и знаете, что мне предложили после этого? Расписывать дачи у отставных генералов, цветочки гжели на потолке рисовать…

— Возможно, для начала карьеры…

— Одному вот захотелось у себя на стене фреску — нарисуй, говорит, мне Страшный суд, как в Сикстинской капелле, один в один. Только цвета поярче сделай и повеселее, а то у синьора нашего Микеланджело как-то бледненько получилось, выцвела картинка, блекленькая какая-то, не особо дорого выглядит… а мне надо ярко-бирюзовый и золота побольше, чтобы с мебелью заказной сочеталось, из Рима везут. Еще бы в стиле аниме попросил раскрасить, что уж тут мелочиться!

— Нестандартное пожелание… — Макс озадаченно вглядывался в Елисея, замечая нарастающее волнение с нотками обиды в голосе. Литтон выглядел немного смущенным и растерянным, абсолютно не ожидая подобной реакции.

— Бред же, как еще это назвать! Но это же еще не самый плохой вариант, там хоть деньги какие-то можно получить, а в иных случаях и того нет! Знаете, сколько я «Утро в сосновом лесу» перерисовывал? Раз пятнадцать, не меньше. Я, честно, уже видеть его не могу, да и медведей теперь видеть не могу, даже в зоопарке, вздрагивать скоро буду, как вспомню. Но и это не так плохо. Потому что всегда есть то, что еще хуже, — это когда ты рисуешь картину, свою, и не знаешь, как ее продать. Нет, я продавал, конечно, свои работы, меня лайками в сетях забросали: «как круто», «как красиво»… Только денег от этого хватает, чтобы масла с кистями прикупить, да еще пяток-другой карандашиков, и все. Ну и штук десять бургеров на месяц.

— Елисей, я вас очень понимаю, как никто другой, просто все зависит от многих факторов, в том числе…

— Понимаете? Тогда, сэр Фарнсуорт, скажите, что у меня не так? — Елисей резко вытащил телефон, быстро нажал ярлычок и протянул Литтону. — Я все сфотографировал. Все, что я когда-либо рисовал.

Литтон напряженно посмотрел на каскад фотографий.

— Да, конечно, если мое мнение для вас что-то значит, я с удовольствием взгляну.

— Конечно, значит. Вы долго работаете в этой сфере, и вы все знаете.

— Но, к сожалению, я не критик, — осторожно ответил Литтон. — Все, что делает художник, слишком индивидуально, и, скорее всего, в мире не найдется ни одного человека, который мог бы объективно оценить, насколько хороша картина или скульптура. Скорее, я думаю, что каждая вещь в искусстве может найти своего почитателя. Поэтому мое мнение это всего лишь мнение отдельного человека, который не является ни профессиональным критиком, ни великим мастером. Я просто знаком с искусством.

— Да, да, я все понимаю. Все равно. Просто посмотрите. Пожалуйста.

Сэр Фарнсуорт долго и пристально рассматривал многочисленные фотографии со смартфона, который ему передал Елисей, — пейзажи, натюрморты, портреты, бесконечное количество набросков, безупречная техника, точные формы и продуманное построение композиции.

— Превосходные картины, — заметил Литтон, передавая смартфон. — Вы можете гордиться собой. У вас действительно высокие способности к живописи. Вы талантливый и способный художник.

— Спасибо, — с грустной усмешкой ответил Елисей. — Но так все говорят. Точь-в-точь как вы сейчас. Только выставок у меня не предвидится, и любые более-менее приличные галереи современного и не очень современного искусства пишут мне вежливые отказы. С тонким намеком, чтобы я со своими пейзажами и портретами отправлялся выставляться в местный ДК на День города, вот мой уровень.

— Вам… — Литтон помолчал, тщательно пытаясь подобрать правильные слова. — Вам больше не нужно беспокоиться о правильности того, что и как вы делаете. Искусство это порыв, это эмоции, за которыми идут зрители. Многие предпочитают классическое искусство, оно наполняет чувствами в сочетании с мастерством техники, рассказывает историю и делится великими знаниями. Это картины и скульптуры, которые разговаривают со своим зрителем, передавая вдохновение, умиротворенность, страх, красоту, ненависть, любовь и отчаяние. Другие склоняются к поиску нетривиальных идей, и в современном искусстве художники через новые формы научились кричать, смеяться, менять стереотипы, задавать вопросы, привлекать внимание к проблеме, протестовать, создавать иллюзии и молчать. И здесь тоже есть свои почитатели, которые хотят удивиться, задуматься, возмутиться или увлечься мыслью. Важно быть счастливым в вашем занятии, скажу по своему опыту. Реализовывать мечты. У всех разные предпочтения… Тем более, если вам близка классическая живопись…

— Близка… Но тем не менее… мне интересно новое… может, просто чего-то не хватает… Я не могу это объяснить… — Елисей примолк, чтобы не стало еще более стыдно за то, что он вообще начал этот разговор и, скорее всего, выглядит глупо в глазах английского гостя.

— Вы сами подсознательно отвечаете на свой вопрос. Если вы сейчас находитесь в смятении, не уверены, куда нужно идти и что именно может сделать вас счастливым, изобразите это. Нарисуйте ваше смятение, ваш страх или вашу мечту. Любой преподаватель новой школы скажет вам те же слова — «покажите свои чувства». Конечно, одни могут воспринять это буквально и затем перестараться, потеряв стиль, другие ограничиваются лишь необычными материалами и показывают больше ремесло, чем новаторство, третьи увлекаются чужими идеями, останавливаясь только на их интерпретации, не добавляя в них чуть больше своего личного видения. Но другим удается. И мир знает немало примеров тех, кто создал что-то свое, неважно в какой именно форме. Можно воссоздать все, что угодно, — необъяснимую загадку, как Дали[30] и Макс Эрнст[31], мечтательность и иллюзии, как Гонсалвес[32], Пол Бонд[33], Паркес[34] и Хефферман[35], нежность и чувственность, как Моне[36], одиночество, как Мунк[37], молчание, как Куинджи[38], меланхолию, как Вайзенфелд[39], или смятение, как Марк Шагал[40]… Можно воспеть любовь к жизни, как Эрреро[41] и Айви Хейз[42], или радость, как Гордон Брюс[43], Робин Молин[44] и Анри Брюэль[45]. Можно раскрыть красоту в национальном колорите, как Диего Ривера[46], Эдивальдо де Соуза[47] и Берни Матиас[48], или в необычных пейзажах, как Корфилд[49] и Джин Браун[50]. Можно превратить строгий город в яркий, почти сказочный мир, как Фрейтас[51] и Собри[52]. Можно увлечься поиском смысла, как Магритт[53] и Эндрю Бейнс[54], задуматься о чувствах через символы и тонкие узоры, как Густав Климт[55], или относиться ко всему с иронией, как Бэнкси[56]. Можно вдохновляться идеями структурного хаоса, как Миро[57], и хаоса духовного, как Кандинский[58], или восхищаться строгой абстракцией, как Мондриан[59]… Я могу назвать множество имен, но важно не это. Важно то, что они нашли себя и сумели понять, что хотят выразить.

— Да, они это умели выражать, — Макс сделал серьезный вид, — я с этим соглашусь. Просто золотой список авангардной культуры.

— Авангардной… — повторил Литтон, — культуры… Позволю себе заметить, я бы не стал так называть…

Компактная ярко-красная машинка впереди медленно тронулась с места, со стороны послышались недовольные гудки задержавшихся водителей, и Литтону невольно пришлось сконцентрироваться на управлении, краем глаза наблюдая за отлетающим прочь от расшумевшейся дороги вороном, уходящим ввысь за рваные прядки серых облаков, напоминая издали легкую бумажную фигурку, поддеваемую капризными всплесками ветра.

Литтон слукавил только в одном. Долгие годы светской жизни в мире искусства научили его высоким мыслям, высшая школа — идеальным манерам, строгие родители — постоянству и ответственности. Тем не менее никто не научил его счастью, о котором ему приходилось рассуждать, нередко являя себя перед другими примером своей теории. Он никогда не был фаталистом и не верил в расписанную кем-то заранее судьбу, но в последнее время ему все чаще стало казаться, что вся жизнь его идет по чужому шаблону, будто в какой-то момент кто-то случайно перепутал карточки с планом действий, а его собственный план жизни просто смахнулся, закрутился в легком вихре и уносился все дальше и дальше, на глазах превращаясь в мелкую точку, которая вот-вот бесследно исчезнет за далекими холмами и тяжелыми тучами. И совсем не ясно, сколько осталось времени, чтобы не упустить свой листок навсегда.

Глава 12

Макс вернулся домой к половине одиннадцатого вечера. Долгое путешествие к строительному рынку продолжилось предсказуемо утомительной закупкой с последующим прибытием на дачу пана Вишцевского. Помимо прочего, изрядное количество времени в строймаркете за ними по пятам следовал юный, но чрезвычайно настойчивый продавец отдела лесопиломатериалов, чья повышенная заинтересованность проявилась после опрометчивой фразы Литтона, произнесенной чуть более громко, чем стоило бы:

— Нам следует определиться, что необходимо для полноценного пожара.

— Смотря какое дерево, — Елисей вгляделся в нескончаемые стойки с деревянными изделиями, — потому что одни быстро горят, другие медленно, третьи дымят сильно… Я не профи в деталях, но если что, можно уточнить у продавцов… Они же, наверное, в курсе, что как горит…

— Как по мне, надо бы попробовать сжечь что-то для проверки… — развеселился Макс. — Все выяснится за две минуты. А вариантов тут хоть отбавляй.

— Как ни странно, но здесь есть ядро здравого смысла, — Литтон задумчиво прошел еще один стеллаж. — Мы должны иметь хотя бы примерное представление о том, как именно будет выглядеть конечный результат… Чрезвычайно важно, чтобы пепелище выглядело естественно… Будто действительно произошел пожар, все выгорело… Тем более с учетом декорирования цветами и мхом… Нужно обязательно подчеркнуть природный образ…

— Хорошо, — Елисей схватил фигурный брусок в необычных завитках и повертел его в руках. — Не знаю, что это, но если нам потребуется факел, то это идеальный вариант… Давайте представим для примера… вот здесь все горит… все охватывает пламя… что бы из этого выглядело красиво и естественно?

— Помещение покиньте, пожалуйста.

От резкого и тонкого голоса за спиной вздрогнул даже сэр Фарнсуорт, из всех троих тружеников искусства отличавшийся наибольшим спокойствием и выдержкой.

— Простите?

— Помещение покиньте, иначе я сейчас вызову менеджера и охранников.

— А что случилось?

— Собираетесь устраивать поджоги, устраивайте в другом месте. Нам проблемы не нужны. Или мне заодно еще полицию привести для комплекта?

Елисей на секунду замер, пытаясь осознать услышанное, в то время как ответственный сотрудник глядел на него прямо в упор и, по всей видимости, был полон решительности. В его образе не было чего-то особо выделяющегося — обычный плотный и невысокий парень, постоянно поправляющий слетающую на глаза челку, на автомате то и дело проверяя, не покосился ли бейджик, прикрепленный на левом кармане белоснежной рубашки. Выделялся только пристальный, почти не мигающий взгляд.

— Прошу прощения, видимо, произошло некоторое недопонимание, — решил вступить сэр Фарнсуорт. — Думаю, для продолжения диалога нам необходимо уточнить факты, а также контекст, в котором…

— Не нужно… это самое… — Сотрудник снова пригладил волосы и поднял палец вверх. — Я все слышал, мне фактов достаточно. Поджоги, пожары и так далее, обсуждение около стеллажа номер сто тридцать девять «Б», «Лестничные комплектующие». Разжигать балясиной номер двадцать шесть дробь четырнадцать, материал сосна. А в контекстах ваших пусть полиция разбирается. В общем, мне, в принципе, по барабану, что вы собираетесь делать… что там у вас… злонамеренные намерения… или еще что-то… Помещение покиньте, или я вызываю охрану.

— Подождите, все не так же…

Вскоре навязчивая идея упорствующего правдолюбца была поддержана подключившимся старшим менеджером, также выразившим глубокую заинтересованность данным вопросом.

На помощь растерявшимся Елисею и Литтону пришел Макс, после нескольких попыток все же сумев убедить рьяных оппонентов в отсутствии интереса к поджогам как таковым, какие бы мотивы ни прельщали попробовать оное развлечение.

Окончательно менеджеры строймаркета были повержены после псевдонаучного монолога об узкой лазейке, связывающей пироманию и искусство, что бурилась веками, дабы выяснить, где именно проходит тонкая грань, разделяющая пепелище от шедевра, которую после стольких лет поисков и будет, наконец, разъяснять выставка «Новый Феникс».

Оставшееся время было потрачено на выбор подходящих досок и мелких бревнышек, дополненное краткими консультациями подозрительно поглядывающих продавцов, с наигранными улыбками процеживающих вынужденные реплики об особенностях горения древесных пород.

Доставив закупленные товары к пану Вишцевскому, где последний тщательно просматривал окрестности в поисках удачного места для разжигания костра, Макс отпросился домой. Вслед за ним под предлогом срочной встречи с Феликсом сбежал и сэр Фарнсуорт, попутно дав слово привезти неугомонного творца в добром здравии завтра к полудню. Елисей ограничился усталым кивком и потрепанным матрацем на втором этаже в гостях у Эрнеста Львовича.

Феня не спал. Более того, он был как никогда сосредоточен, внимательно вглядываясь в плотный альбомный лист, на котором гуашью выводился экземпляр «Экзопулуса», скрупулезно повторяя каждую деталь. Несмотря на значительно меньший размер по сравнению с оригиналом, взгляд Макса был прикован к тому, насколько точно были сохранены пропорции изображения, а главное, оттенки цвета. Рядом лежало еще две гуашевые копии, отличить которые между собой было бы непросто даже мастеру своего дела.

— Феня…

Феня молчал, полностью погрузившись в рисование. Подойдя ближе, Макс заметил блокнотик, исписанный странными символами и цифрами, который, по всей видимости, играл не последнюю роль в процессе. Феня что-то нашептывал про себя, всматриваясь в каждый расписанный краской миллиметр на плотной бумаге, поочередно переводя взгляд то на блокнот, то на стоящую напротив картину. Беспокоить сейчас его было бесполезно, посему Макс осторожно переместился на кухню, в предвкушении горячего кофе и любых видов более — менее съедобной пищи, которую можно было бы употребить в течение нескольких ближайших минут.

Полчаса беззаботного времяпрепровождения в окружении наспех разогретых сарделек, куска острой, чуть подсохшей, пиццы, зеленого салата, пирожков с творогом, сырного соуса, остатков шоколадно-орехового торта и дымящегося кофе со сливками под увлекательное чтение новостей и откровений из соцсетей прервались внезапной короткой фразой:

— Это же все не сочетается… у тебя будет расстройство желудка…

— Феня! А я даже и не заметил, когда ты зашел… Ты уже все? — Макс вскочил с места и жестом пригласил присесть за стол. — Я решил тебя не отвлекать, но тем не менее моя внутренняя сущность не смогла устоять перед cильным чувством голода. Хотя, не спорю, мой вариант меню далек от идеала.

— Нужно справляться с сильным чувством голода… — Феня сделал шаг вперед. — Эмоциональная система человека уязвимей более всего, из-за чего навязчивое желание приема пищи заслоняет собой систему безопасности организма. Поэтому если человек будет сильно голоден, он способен съесть ядовитую змею или больную птицу, а понимание, что он сделал, придет к нему спустя какое-то время. Когда эмоциональная система стабилизируется… И при этом в большинстве случаев будет уже поздно что-то исправлять. Останется только принять свою участь.

— В целом вдохновляет, конечно…

— Это правда.

— Договорились, больше ничего не ем, — Макс отодвинул от себя остатки пиццы. — Лучше поделюсь, что сегодня было. Если коротко — мы закупили кучу деревянных перекладин, привезли их к Эрнесту Львовичу, разгрузили и сбежали на пару с Литтоном. У Елисея сбежать не получилось.

— Его поймали?

— Можно и так сказать. В любом случае, он сейчас у нашего пана Вишцевского и, наверное, уже спит. Миссия получилась долгой и нервной, но несколько запоминающихся моментов отложились. Пусть и прокатались весь день, но не зря. А как ты здесь? Картину…

Феня кивнул и подсел рядом за стол, слегка потирая нос. После чего Макс спешно опустился на табуретку и с искренним восхищением выпалил:

— Просто я и не знал, что ты так круто рисуешь. Ты при мне и не упоминал никогда, один в один…

— Я не умею рисовать. Я умею перерисовывать, это несложно, все разбивается на маленькие квадратики, они еще разбиваются на квадратики. Я так делал в детстве. Но мне сказали, что это плохо…

— Почему?

Феня немного помялся. Фразы про то, что именно он делает плохо или не так, он слышал в детстве чаще всего. В том числе и от самых близких людей, которые, так или иначе, не смогли стать ему друзьями, выбрав для себя более легкий путь — отступления, непринятия или отстраненности, — мама, отдававшая всю нежность и заботу младшему сыну, папа, загруженный монотонной работой в офисе, Митя, с юных лет подчеркивающий свою несхожесть с Феней, родственники, открыто напоминающие о том, что лучше заниматься тем, кто посмышленее, и приятели родственников, продолжающие шушукаться об этом втихаря.

— Потому что другие дети стараются рисовать что-то свое, придумывать, они описывают свою фантазию, а я все просто копирую. А я спросил… что такое фантазия? Мне ответили, что это образ, которого еще не существует. Тогда я сказал — чем такой образ лучше того, что видишь вокруг? Как его создать самому, если его не существует? Что из него можно рисовать, а что нельзя? Ведь для всего есть правила или инструкции, во всем есть структура и логика, я это точно знаю, я это вижу, а здесь непонятно, что нужно делать, и никто не хочет говорить. После этого брат надо мной постоянно смеялся, а родители его никогда не ругали. Мне было стыдно об этом говорить до сих пор, потому что это плохо. А эта картина мне очень понравилась, и я не справился. Захотелось оставить ее на память.

— Феня, это не плохо, это просто супер!

От этой фразы Феня немного воспрянул духом и, скрывая смущение, произнес:

— Только мне хочется ее нарисовать по-настоящему, чтобы она была такого же размера и такими же красками, и повесить ее на стену, потому что эту картину нужно отдать Панфилу Панфиловичу, она ведь ему тоже нравится…

— Перерисовать картину…

Дальше можно было не продолжать. План, казавшийся на тот момент гениальным, сформировывался сам собой, Максу оставалось только схватить разлетавшиеся перьями на ветру мысли и связать их между собой.

— Но это, наверное, дорого… — продолжал Феня. — Может, просто склеить несколько альбомных листков, тогда получится такой же размер, как на оригинале…

— Феня… — Макс в порыве схватил правой рукой первый попавшийся предмет — блестящую чайную ложечку, чуть не уронив стоящую недалече сахарницу, — а ты сможешь, если что, нарисовать еще несколько копий? Я, если надо, буду помогать в чем угодно…

— Зачем?

— Потому что… сейчас ажиотаж вокруг Феликса и его выставки… у меня есть друг… точнее, знакомый… он может по своим каналам продать все, что угодно. Продадим две-три копии, подзаработаем немного. Кто знает, что получится?

— Я… — Феня слез со стула, — я не знаю… а так разве можно? Вдруг не понравится?

— Мне кажется, нужно попробовать.

— А одна копия у нас останется?

— Конечно.

Феня остановился, погрузившись в раздумья. И пусть он немного сомневался, боясь не оправдать ожиданий, подвести качеством, сделать ошибку и что-нибудь напортить, но подсознательно эта мысль чем-то нравилась ему.

Конечно, Максу часто случалось быть пленником своих идей и порывов, попадать в передряги и переделки, ловить удачу и проигрывать в тот же день. Но с ним Феня научился видеть и ценить жизнь, в которой он больше не был потерянным бесприютным скитальцем, которого почти все старались обойти стороной, замечая лишь нелепые чудачества и странные измышления. Многие понятия просто не существовали для него или имели совершенно иную интерпретацию, построенную только по одному ему известной логической схеме. И только Макс искренне понимал своего друга, давая ему тот самый барьер от внешнего мира, за которым мир переставал быть холодной чужеземной степью, покрытой острыми обломками непонятных образов и необъяснимых эмоций, своими идеями будто раскрашивая все вокруг неведомыми доселе оттенками.

Феня обернулся, внимательно посмотрев на Макса, застывшего на месте в ожидании ответа, и с готовностью кивнул.

Глава 13

Все выходные прошли под эгидой искусства. Ранним утром в субботу Макс уже принес домой пробеленный холст размером, аналогичным оригиналу, 30х40 см и тюбики масляной краски «Mussini»[60], ибо поездка за покупками совместно с Литтоном и Елисеем дала немало полезной информации.

Из забавной истории, рассказанной Литтоном, он узнал, что у Феликса есть две постоянные и выделяемые им марки масляных красок, которым он не изменяет уже который год, — это были, собственно, «Schmincke Mussini» и «Williamsburg»[61], и запасы коих у него в мастерской должны пополняться чуть ли не ежедневно. Ранее даже были множественные случаи, когда начиналась паника у Феликса, представлявшего, что он может что-то не успеть дорисовать и забыть, что именно, звоня своему агенту ночью с требованиями немедленно добыть запасы.

Пережив нескольких подобных ситуаций, Литтон решил действовать рационально — закупать разноцветные тюбики впрок и держать их у себя дома, доставляя их Феликсу по первому требованию. Впрочем, это не было какой-то тайной, о своей приверженности этим брендам Феликс даже рассказывал в одном из интервью, которые штудировал Макс после разговора с майором, с удовольствием описывая, что краски с тонкой полупрозрачной текстурой и невесомыми оттенками, по типу «Sennelier»[62], далеки от его идеала и рисовать розовые облачка, подернутые лучами утреннего солнца, в его ближайшие планы не входит.

Если только «при детальном рассмотрении они не будут складываться в шокирующую провокационную надпись, от которой посетители на несколько дней зависнут между состоянием невротической паники и бесконечного восторга».

Второй важной деталью было то, что Елисей с удовольствием описал свои любимые магазины, в которых с удовольствием покупал необходимые профессионалу художественного дела материалы, дополнив, что, по его мнению, «Williamsburg» переоценен и подчеркивать, что полотно написано краской ручной работы, которой не отыщешь по всей Москве, не очень правильно.

Продукцию «Schmincke», как понял Макс, найти было намного легче, и качеством своим она не подводила, и Елисей сам «без сомнения, пользовался бы ей намного чаще, если бы она была чуть подешевле». После чего добавил, что в своей последней коллекции Феликс использовал только ее, судя по внешнему виду полотен. На что сэр Фарнсуорт похвально отозвался о профессионализме Елисея и подтвердил его предположение, уточнив, что, несмотря на работу с более тонкой структурой, нельзя исключать возврат Феликса к экспериментам с густыми слоями в будущем. В эти магазины Макс и направился.

Феня работал без устали, по-настоящему увлеченный своим занятием, и детально повторял каждый мазок на плотном холсте. Макс несколько раз предлагал ему свою помощь, но сначала Феня вежливо отказывался, а после этого и вовсе замолчал, погрузившись в таинственный мир насыщенной синевы «Экзопулуса». Чтобы, спустя двое суток, к утру понедельника, перед ними стояла почти идентичная копия, отличавшаяся от своего собрата лишь отсутствием скола на правом верхнем углу, появившемся после не самой аккуратной транспортировки из галереи. Макс стоял зачарованный точностью и скрупулезностью Фени, бесконечно гордый за него, Феня же в который раз пробегал взглядом по полотну в поисках неточностей и в который раз не находил.

— Это наш экземпляр, — констатировал Феня. — Вроде похоже получилось.

— У меня нет слов… — выдавил Макс. — Ты смог… Феня… это… круто… гениально!

Феня удовлетворенно вздохнул, поуютней завернувшись в свой ярко-желтый халат, и негромко произнес:

— Тогда после завтрака можно приниматься за следующий.

— Надо как-то все продумать по-умному… — Макс отошел от картины и принялся беспокойно расхаживать по комнате, почесывая макушку, отчего его светлые волосы топорщились еще сильнее, напоминая образ ретро-рокера восьмидесятых.

— Мы что-то сделали не по-умному? Что-то плохо? — заволновался Феня.

— Нет… вроде бы все правильно, но… в общем… — Макс рухнул на диван, пытаясь сформулировать мысль, вертевшуюся у него в голове. — У нас много моментов, которые мы должны учесть, чтобы остаться в выигрыше. У нас есть сам «Экзопулус», и я очень надеюсь, что это оригинал.

— Это оригинал.

— Мы точно не знаем. Мы можем только предполагать…

— Это оригинал. Потому что Феликс много нервничает.

— И что?

— Когда Феликс нервничает, он берет листки бумаги и рисует на них свою подпись. Только не одну, а много, я видел, как он перед пресс-конференцией ушел в подсобное помещение…

— Перед конференцией? — Макс подался вперед. — Или после нее?

— После пресс-конференции он расстроился и убежал на улицу. А перед ней он очень сильно волновался, потому что журналисты громко шумели. Но они же журналисты, им так полагается, чтобы выглядеть бодрыми и заинтересованными… Они, наверное, просто не знают, как по-другому это показать, чтобы всем было понятно, что они хорошо работают… Поэтому много разговаривают и машут руками… Но Феликсу не нравятся шумные журналисты, и он не хотел, чтобы все видели, как он нервничает, поэтому он ушел в подсобное помещение. Там, где Эрнест Львович хранит ведра, тряпки и чистящие средства. — Феня заправил выбившуюся прядь за ухо. — Я их все посмотрел внимательно, там стоит средство для мытья пола, но оно плохое по составу, нужно об этом рассказать Эрнесту Львовичу…

— А Феликс?

— Он нашел на столе листки и карандаш и начал на них расписываться. Много-много раз. А когда его позвал Литтон, он быстро все порвал на мелкие кусочки и выбросил в мусорную корзину. И ушел. Но один залетел под стол, и его не было видно. Я его взял, чтобы отдать Феликсу после пресс-конференции… может, ему нужно было и его порвать… но Феликс убежал очень быстро, и я не смог ему отдать.

Феня пошарил рукой в кармане халата и достал бумажный листик, полностью покрытый подписями Феликса. Несмотря на небольшой размер, на листке практически не оставалась свободного места и мудреные завитки находили один на другой.

— Здесь восемнадцать подписей. И когда я рисовал картину, на ней тоже сделал подпись. Только здесь она карандашом, а там краской. Но нервничает он одинаково. И подпись тоже одинаковая, и еще одинаково дрожит рука, когда он тянет эту линию, — Феня показал пальцем на завершающую черточку в конце. — Если смотреть внимательно… И когда Феликс рисует, он где-то очень сильно нервничает, и у него дергается кисточка, а где-то рисует спокойно, и там все аккуратно. А мне нужно было рисовать все правильно, поэтому я так же дергал кисточку, как и Феликс… чтобы было похоже…

— Тогда у нас же теперь есть доказательство! — Макс вскочил с места и схватил листок, потрясая им в воздухе. — Феня, это наше спасение, если майор попытается на нас наехать! Ну, в смысле, будет ругаться…

— Почему?

— Потому что он злобный вепрь… клыки только прячет на людях… и хвост… а после работы бешеный по лесам носится… — Макс махнул рукой куда-то в сторону. — Ладно… Здесь все можно уладить. Уже не полное дно… Так, давай дальше обсуждать… У меня тоже есть лист… где он…

Макс порыскал в кармане брюк, рассеянно оглядывая комнату в поиске мелкой свернутой записки, которую он с трудом смог отыскать в парке под скамейкой. Несмотря на довольно раннее утро и наставление «не привлекать внимание» Максу свезло стать объектом обсуждения бригады уборщиков, с нескрываемыми улыбками рассматривающих вполне приличного с виду парня в светлых джинсах и белой майке с серебристо-серыми слоганами на английском языке, более двадцати минут пытающегося исследовать дно скамейки, не забывая добавлять к своему стильному образу элементы гранжа. Иными словами, неведомое количество расплывчатых буро-серых пятен, полученных от сочетания асфальтированной дорожки, песка из детской площадки и щедро политой клумбы.

В качестве бонуса, когда Макс все-таки сумел найти приклеенную скотчем тонкую бумажную трубочку, в непосредственной близости показалась худощавая старушка лет семидесяти, выгуливающая мелкую лохматую собачку. Как выяснилось позднее, старушка обладала способностью к неравнодушному отношению ко многим жизненным аспектам, в чем ее определенно поддерживал четвероногий питомец, подкрепляя уверение хозяйки личным энтузиазмом.

Поэтому, когда Макс попытался радостно подняться, крепко сжимая непонятный для сторонних обозревателей предмет в руке, до него донеслась фраза, изысканно подчеркивающая небезучастное восприятие окружающего мира:

— Нам еще здесь только наркоманов не хватало!

После этого взгляд Макса сначала встретился со скалящейся неподалеку пастью, окруженную желто-коричневыми клоками шерсти, а затем с обладательницей строгого голоса.

Сила и непредсказуемость безусловных рефлексов в сочетании с умозаключением о том, что продолжение подобного диалога определенно не сможет благоприятствовать запланированному расписанию, вынудили Макса дать деру с такой скоростью, что когда он минутой позже стоял, пытаясь отдышаться, рядом с подъездом тремя домами далее той самой злополучной детской площадки, единственной его мыслью было то, что на этой дистанции даже сам Усэйн Болт[63] остался бы далеко позади.

Также не мог не радовать тот факт, что в то время, пока Феня был занят дублированием нашумевшего шедевра, Максу удалось найти подходящую коробку от плазменного телевизора, идеально подходившую по размерам для картины, означая, что в целом пока все складывалось именно так, как и требовал Панфил Панфилович.

— Что-то лежит под второй подушкой слева на диване, — подсказал Феня.

— Где? Вот, точно! Это оно! — Макс схватил скомканную бумажку и развернул, параллельно пытаясь разгладить неприметный реквизит дерзкого задания. — Смотри, сейчас я поеду в галерею и буду помогать им с инсталляцией к выставке… Потом я приезжаю домой, упаковываю картину в коробку и везу по этому адресу к майору. Там я должен быть в восемь вечера. Ты будешь дома, чтобы… в общем, чтобы все было в порядке. Майор получает картину, на всякий случай, мы можем теперь подтвердить, что это оригинал, надеюсь, он на этом успокоится, и мы свободны. Если все будет удачно, то мы можем в галерее больше и не появляться, спокойно сделаем пару копий, загоним их кому-нибудь, и у нас все прекрасно.

— Выставка открывается в эту субботу… И нам нужно поддержать всех… Чтобы все получилось хорошо…

Макс громко выдохнул.

— Феня, нас же могут поймать. Да и вообще… это же не только от нас зависит… Как майор скажет… Если он сегодня заявит, чтобы мы на дно залегли и галерею стороной обходили, что нам делать? Только так…

— Мы его попросим. Нужно сказать, что выставку нужно украсить красиво.

— А он, конечно, согласится… — Макс всплеснул руками и приблизился к окну. — Он же у нас великий ценитель искусства… Такой весь… «Да, парни, знаете, я сам переживаю, аж уснуть не могу, что ребята могут инсталляцию не успеть… От всего сердца прошу… Так стараются ведь…»

Макс остановился, рассматривая чистое бескрайнее небо, аккуратные многоэтажки, издали похожие на элементы детского конструктора, клумбы, рассыпанные по дворикам с приютившимися в них флоксами и хризантемами, и упитанных неторопливых голубей, ехидно посматривающих на случайных прохожих, — с виду обычный городской пейзаж приближающейся осени отчего-то окутывал уютом и мягким солнечным светом, в котором не было печали и сомнений… Макс обернулся к Фене, стоящему поодаль, после чего добавил:

— Хотя кто знает, что из этого выйдет.

Глава 14

Путь по намеченному адресу показался Максу страшнее безвестного плутания в дремучих лесах под устрашающий гул злобных ванахальбов[64]. По крайней мере, за все те тридцать пять минут, потраченные на метро, автобус и пешеходные переходы, Макс не мог ни на секунду унять обрывистые мысли, которые, видимо, решили наконец-то себя не сдерживать и организовать веселую разудалую вечеринку. Хотя слово «веселье» было бы последним определением в списке уместности данной ситуации.

Чтобы как-то отвлечься, всю дорогу Макс пытался переориентировать себя на остаточные детали, внушающие надежду, — во-первых, ему удалось уговорить Феню остаться дома, несмотря на его настойчивые просьбы поехать к майору за компанию, во-вторых, имелся в наличии распечатанный на принтере скан листка с подписью Феликса, который мог послужить доказательством подлинности, а также всплывали в памяти какие-никакие договоренности с Панфилом Панфиловичем (хотя на них Макс не особо надеялся) и вполне себе спокойная и рабочая атмосфера в галерее. Бурлящая в агонии от предстоящей выставки.

Именно там Макс впервые увидел профессора Кожедубова-Брюммера в состоянии, близком к ступору, когда тот узрел белоснежный зал, заваленный обгоревшими головешками. Окромя своего не самого утонченного вида, зал приобрел вполне ощутимый аромат, который можно было оценить даже на улице, из-за чего Полине пришлось битый час уговаривать Феликса вызвать клининговую бригаду, убеждая, что это не снизит уникальность инсталляции. В остальном Феликс был в восторге, но, как случается порой, именно этот восторг мешал делу больше всего.

Образ идеальной инсталляции менялся чуть ли не каждую минуту, и только во второй половине дня идол современного искусства, наконец, уловил долгожданную идею. Тогда к совершенному образу добавилась слегка эпатажная мысль расписать часть белых стен пеплом для «гармоничной завершенности композиции». Подобная креативность у Эрнеста Львовича восхищения не вызвала, хотя после долгих споров, обдумав теоретический доход от выставки Феликса и теоретические расходы на покраску стен, пан Вишцевский сдался.

Наконец, после утомительного плутания в закоулках, показался заветный дом, одиноко стоящий вдалеке от главной улицы. Неприметное с виду девятиэтажное строение совершенно не вызывало ассоциаций с благоустроенным районом и внешне было похоже на локацию для съемок постапокалиптического фильма. В подъезде было не лучше. Давно не мытый пол, пустые бутылки и банки из-под пива по углам, стены, покрытые не особо пристойными рисунками, эскизами граффити, признаниями в любви и покаяниями в ненависти: «Бухляк вовнутрь — мозги наружу», «Партия мразей XXI века», «Мы тебя помним RIP Андрюха», «Л.Р. — принцесса в школе — шкура на воле», «Соль для ванн недорого», «Пластмассовый мир победил…», «Маруся + Никита = LOVE», «Задрало все, ступай в окно», «Punks not dead», «Дюбель, тварина, найду закопаю».

Но особенное внимание привлекало небольшое четверостишие, нацарапанное черным маркером около кнопки вызова лифта. С одной стороны, оно довольно сильно диссонировало с общим настроением вокруг, с другой — создавало своеобразную атмосферу и даже шарм с легким налетом петербургского стиля:

«Я достаю из узких лосин,

Из-под складок заплывшего пуза,

Читайте, сочувствуйте —

Я — выпускник

Гуманитарного вуза!

29.06.2015».

«Впечатляющая обстановка, — невольно отметил про себя Макс, — нарочно не придумаешь…»

Кое-как пробравшись на седьмой этаж на скрипящем лифте в обнимку с коробкой от телевизора, Макс остановился у двери. Темно-коричневая обивка, торчащий провод от звонка и подернутый пылью глазок. Казалось, что в квартире давно никто не обитал, и на секунду у Макса даже закралось подозрение, не перепутал ли он случайно адрес. Нет, все было верно.

Сцепив зубы и обреченно вздохнув, с третьей попытки Макс все-таки нажал на вожделенную кнопку. Шагов не было слышно, однако внезапно из-за двери раздался приглушенный, сдавленный голос:

— Кто?

У Макса пересохло в горле, но, собравшись с силами, он выдавил из себя:

— Курьер Энергосервис… В смысле это… Электросервис… Да! Курьер Электросервис!

После недолгой паузы дверь открылась, и тяжелая рука быстро затащила Макса внутрь, отчего тот чуть не потерял равновесие. В замке повернулся ключ, и не затруднявший себя излишней гостеприимностью хозяин протащил его по темному коридору с выключенным светом, впихнул в более светлую комнату с плотно занавешенными шторами и прижал к стене. Перед лицом Макса наконец-то проявился недовольный ледяной взгляд.

— Ты что, по жизни всегда идиот?

Макс оторопел.

— Всегда… нет… в смысле?

— Трудно даже название шифра запомнить? Два слова всего? Или у тебя мозги даже это не вмещают?

— Да я волновался просто…

— Волновался… Если протоколу следовать, то я бы не должен был и дверь тебе открывать. Только вот знаю одно: если настолько тупость прет, то это точно ты.

— Даже комментировать не хочется…

— И не советую. — Майор презрительно наморщил нос и грубоватым движением, наконец, отпустил его, что позволило Максу хоть немного отдышаться. Панфил Панфилович сделал несколько размашистых шагов по комнате, в поволоке полной тишины и блеклого света потертой лампы, отчего Максу невольно пришли на ум сценки из военных лент, демонстрирующих процесс жестких допросов, и образ неприступного и принципиального стражника, их проводящего. Шаги прекратились, и требовательным тоном прозвучал вопрос: — Принес, что договаривались?

— Все здесь… в коробке…

— Открой.

Макс бережно опустил коробку на пол и принялся аккуратно отдирать полоски скотча. Внутри картина была обернута в дутую пленку и куски мягкой ткани с цветочным рисунком, похожей на тонкий велюр, найденной на антресолях в квартире у Фени.

— Вот… Видите, как я…

Не дав договорить, Панфил Панфилович опустился рядом, достал из внутреннего кармана лупу и мобильный телефон, открыл сохраненную фотографию «Экзопулуса» с последней выставки в Братиславе и принялся внимательно его изучать, поочередно вглядываясь то в экран, то в картину. Учитывая тусклое освещение, делать это было непросто, отчего майор кряхтел и пытался подсветить заветный шедевр смартфоном.

— Вам… может быть… свет включить? Чтобы удобнее было…

— Нет здесь ничего… мать твою…

— У меня… приложение… фонарик есть… Он ярче… Может, включить?

Майор недоверчиво взглянул на Макса.

— А картина не испортится от такого света?

— Думаю, нет… в галерее вообще мощные светильники…

— Хорошо. Давай. Направляешь, как я тебе скажу.

Макс подлез поближе к Панфилу Панфиловичу и аккуратно вытянул руку над картиной. Исследование продолжалось около пятнадцати минут, из-за чего у Макса уже начало безудержно ныть колено. Наконец майор оторвался от осмотра и плюхнулся в кресло, задумчиво потирая подбородок.

— Внешне похоже, конечно. Но у меня очень много вопросов.

— Каких?

— Таких. Я Вишцевскому звонил, спросил, как мои ребята, он говорит, все нормально. Как выставка — все нормально. Приходи, посетишь. Откуда я знаю, может, это не оригинал?

— Знаете что? — Макс резко вскочил на ноги. — Картина висела на стене. Мы ее стащили, не привлекая внимания, через сотрудников, через охранников, через камеры пронесли кое-как, поэтому тут в углу кусок краски откололся из-за всего этого. Что вам еще нужно? Не верите — проверьте! Идите и спросите Эрнеста Львовича: «Дружище, ты тут намедни картину не терял, случайно? Может, у тебя ее своровал кто-то? А, ну если да, то не волнуйся, она у меня, пока что на даче моей над камином повисит. Захочешь полюбоваться, приходи на чай с коньячком». Так, что ли?

Харизматичная импровизация возымела успех. Еще в процессе впечатляющего монолога уставший и даже слегка растерянный майор начал магически перевоплощаться во что-то страшное. Колючий прищур, пристальный немигающий взгляд с металлическим оттенком, плотно сжатые челюсти — и Панфил Панфилович явил собой обличье демона во плоти. И ежели происходило бы действие веке в четырнадцатом, Панфилу Панфиловичу точно бы воздали должное королевские стражники или обезумевшие монахи, которые уже тащили бы его на тайное действо по изгнанию бесов. И да, это действительно очень сильно помогало на допросах, особенно когда он дополнял свой образ низким отработанным полушепотом, замедленно и четко выговаривая слова.

— Ты, дерьма кусок. Еще мне будешь условия ставить? Я правильно расслышал? Да, так и есть… Может, тебе вломить слегонца? В воспитательных целях, так сказать.

— Нет… нет… я не об этом совсем…

— Смотри-ка, сразу на попятную… Очень хорошо. Еще раз. — Майор медленно поднялся с кресла и пошел вперед, нависая над Максом. — Здесь я. Говорю. А ты делаешь. И твой отсталый дружок. Интересно мне, сколько он протянет. Когда я вас обоих упеку куда надо. Откуда сдернуть не получится.

— Мы все делаем, без проблем…

Нависла неуместная и давящая пауза. Наконец Макс собрался с духом и выпалил:

— Просто мне нужно знать, сколько ориентировочно нам ждать. В смысле, если нужно будет, то конечно… Но знание… оно полезно…

— Завали хлебало. Вот когда я удостоверюсь, что вы меня не за лоха держите, тогда и поговорим.

— И сколько еще?

Панфил Панфилович сделал шаг назад, скрестив руки на груди.

— Минимум до начала выставки.

Макс вздохнул. Теоретически, условия договора он выполнил, майор должен был их отпустить. С другой стороны, быстрый и суматошный побег был не в их интересах, ведь если обнаружится пропажа, на них первых укажут их недолго знакомые коллеги. А коли говорить начистоту, он бы и сам на себя указал, если бы заметил себя уносящим ноги через неделю после торжественного появления.

— Понял…

Было немного обидно, но такой поворот событий можно было причислить к далеко не самым плохим из возможных, да и Феня, скорее всего, обрадуется этой новости, учитывая их недавнюю беседу. Но теперь Макса больше всего занимала вторая мысль — желание сбыть пару-тройку копий на черном рынке и чуток подзаработать. И именно эта идея не давала ему полностью успокоиться, когда он, мерзляво съежившись, то ли от прохладного мокрого ветра, то ли от не самого приятного в его жизни общения, возвращался домой.

Подойдя ближе ко входу в метро, Макс несколько раз чертыхнулся, будто борясь с собой напоследок, резковатым движением достал запасной телефон и набрал номер, помеченный меткой «ТД». Трубку взяли не сразу.

— Да.

— Танкер Джо? Это Макс. Аполло 13.

На другом конце трубки послышался ехидный смешок.

— Макс? Какими судьбами? Тебя что-то и не видно даже.

— Да там, мелочью занимался. Ты еще занимаешься своими побрякушками? Скупка-раскупка и все такое?

— Может да, может нет. А что?

— Ты можешь по своим каналам картину-другую кому-нибудь навязать?

— Что?

— Картину… ну… полотно… живопись…

Надменный смешок преобразился в задорный раскатистый смех.

— Макс, ты в себе вообще? Может, я еще благотворительностью займусь? Табличку повешу: «Продается олень рисованный, жрецы искусства — прямиком на автомойку Танкера Джо».

— Сам ты «олень рисованный». Известная картина, у меня есть хорошая копия. Можно найти, развести кого-то, пока ажиотаж не спал… Пусть не особо дорого, тридцать тысяч рублей хотя бы за каждую, было бы идеально.

— «Мону Лизу», что ли, загнать хочешь?

— Почти. Ты мне поможешь? Не хочу по телефону, мало ли что…

Макс замолчал. Молчали и на другом конце провода, не было слышно даже дыхания или посапывания. Только шум транспорта и гул людей вокруг — одни беззаботно болтали друг с другом, хихикая и подшучивая, другие, словно пришельцы с других планет, отрешенно брели с надоевшей работы. Но никто даже не догадывался, что происходит рядом, насколько близко они находятся от дерзкого организатора похищения, способного в любой момент вызвать нехилый скандал. И вот он сам, только что вышедший от своего заказчика, бравого сотрудника органов внутренних дел. И прямо сейчас уже обсуждает дальнейшее нарушение закона с местным барыгой, нарывшим неплохие для его уровня завязки в не самом честном контингенте.

Внезапно к Максу пробралась скользкая мысль о том, смог бы он когда-нибудь влиться в это общество, став достойным сотрудником какой-нибудь важной компании, обсуждая насущные проблемы с коллегами на бизнес-ланче, или примерным семьянином, планируя грядущие покупки и поездку к родственникам, а может быть, научным деятелем, проводя свободное время за чтением тяжеленных книг, чтобы потом неспешно рассуждать о высоких материях и спорить о новых теориях… Определенно нет. Наверное, стоило что-то изменить — найти интересную деятельность, подзаработать честным путем, совершить побольше хороших поступков, по крайней мере, стоило бы попробовать. Но пока на ум ничего, кроме новой аферы, не приходило. И Танкера Джо.

В этот момент голос из трубки немного покряхтел, и, смягчившись, снисходительно пробурчал:

— Ладно, давай, заезжай. Посмотрим, что ты там накопал.

Глава 15

Артем Поплавский ненавидел понедельники. Конечно, в этом он был далеко не одинок, но, ко всему прочему, этот понедельник отметился предательской головной болью, которая не отпускала его с самого утра. В ход шли все знакомые средства — анальгин, пенталгин, нурофен плюс, упаковка замороженных пельменей, приложенных ко лбу, — однако должного успеха подобные действия так и не возымели. Пару раз он даже пытался выпросить сильнодействующие препараты в местных аптеках, с давно приевшейся всем оговоркой о забытом дома рецепте, но и здесь стратегия раз за разом оказывалась обреченной на провал. Были ли тому причиной строгий учет, принципиальные фармацевты или внешний вид самого Артема, доподлинно неизвестно, но в итоге все заканчивалось резким отказом или чересчур подозрительными фразами, после которых Поплавский старался просто сбежать.

Кое-как доковыляв до работы, Артем не мог думать ни о чем другом, кроме как не попасться на глаза главреду Косторовичу и просто отсидеться за столом до бизнес-ланча, изображая повышенную офисную занятость. Ну и о банке холодного лимонада за восемьдесят пять рублей, с диким шумом вываливающейся из потертого автомата с напитками, стоящего как раз на этаже редакции. Конечно, банка падала не всегда удачно, и не раз случалось, что автомат просто зажевывал купюру или забывал вернуть сдачу, но Артем надеялся, что сегодня ему повезет хотя бы в этом. Именно на такой мысли он чуть не врезался в Миру.

— Ой-ей, Темка, ну ты и танк, ей-богу! — Мира наспех пригладила рыжую шевелюру и помахала пустой чашкой в руке. — Хорошо, что не успела сюда кофе налить, а то моей временно белоснежной кофте пришлось бы опробовать на себе уникальное дизайнерское окрашивание. Кстати, привет тебе, Тимасик!

— Что… это… ну да, привет…

— Ты что-то не в лучшей форме сегодня…

— Да нет, Мир, я в порядке. Просто не проснулся до конца… я так думаю…

— О-о-о…. — Мира закатила глаза и рассмеялась… — Тогда я тебе сообщу такое, что тебя точно приведет в режим повышенной рабочей готовности. Прямо совсем. Сто из ста, джек-пот, стрит флеш, детка!

— Я вообще ничего не понимаю, Мирочка, давай я отсижусь немного, в тишине, а потом…

— Ну, в тишине точно не получился. Во-первых, тебя ищет вся редакция. Сам Яков Юрьевич меня спрашивал про тебя столько раз, что я даже со счета сбилась.

— Ага, хорошо… Что?! — Поплавский резко дернулся, отступив к стене, и попытался через силу повторно осознать информацию, которая в данный момент звучала как начало триллера. — Что? В смысле?

— А во-вторых, к тебе пришел посетитель. Точнее, посетительница. Такая милая юная девушка. Правда, не особо разговорчивая. Даже мне имя свое не назвала. И если в двух словах, то она сказала, что знает что-то интригующее про выставку Феликса Петрова. Артем… ты меня слушаешь?

— Я помню про выставку. Она еще не открылась. Через несколько дней только.

— Да, а посетительница хочет общаться только с тобой. Мы ее пытались раскрутить, но она стойкая, как камень. Наотрез отказывается. Такое железное требование — говорить будет только с Артемом Поплавским. И она уже там часа полтора, и что-то в ней есть такое… интересное… А теперь колитесь, мистер. Кто же эта таинственная незнакомка? И чем ты ее так очаровал? Доброе утро, Яков Юрьевич!

— Мирослава, насколько не помнится, мы с вами уже виделись сегодня утром. По меньшей мере, шесть раз. Чего я, к моему глубокому сожалению, не могу сказать об Артеме, который, видимо, пожелал изменить свой график рабочего режима в вольном порядке. Начало рабочего дня у Артема теперь в одиннадцать часов и сорок две минуты. Жаль, что меня забыли уведомить об этих нововведениях. Что ж, прискорбный факт.

Ошарашенный Поплавский медленно перевел взгляд налево и неимоверным усилием попытался сфокусировать взгляд. Полуразмытые очертания медленно трансформировались в круглые очки, острую седоватую бородку и бархатный пиджак ярко-изумрудного цвета с шелковыми лацканами. Косторович стоял в метре от него, скрестив руки на груди, и выглядел недоброжелательно.

— Вероятно, я пользуюсь устаревшими понятиями, считая, что именно журналист должен находить людей и мотивировать их на интервью. Но как мы можем наблюдать, наш доблестный сотрудник изобрел инновационную идею. Отдам должное нашей команде, которая сумела удержать посетительницу до вашего прибытия. Ярко выраженное желание покинуть редакцию у нее появлялось минимум трижды. В последнем случае проводить беседу и уговаривать ее остаться пришлось мне самому.

— Здравствуйте… Яков Юрьевич… я могу все объяснить… просто сегодня так получилось… мне жаль, но… просто выслушайте… давайте, я все объясню…

— Господи Боже… — Косторович едва заметно поморщил нос и презрительно оглядел Поплавского… — Так. В данный момент мне совершенно безынтересны ваши вымученные тщедушные оправдания. Тридцать секунд — привести себя в порядок, и сразу к посетителю. После окончания беседы немедленно ко мне в кабинет.

Последнюю фразу главный редактор небрежно бросил через плечо, медленно удаляясь от Поплавского и его подруги по несчастьям журналистской профессии. Что именно сказать на это, Артем до конца не понимал, поэтому просто обреченно кивнул, глядя вслед Якову Юрьевичу.

— Ну, ты что? Пойдем быстрее! Взбодрись давай, хочешь кофе тебе сделаю? — Мира уже не скрывала беспокойство и наставила указательный палец на все еще пустую чашку. — Может, ты приболел?

— Ох… Да, еще с прошлой жизни, как мне кажется, так что мне уже ничем не помочь…

— Ты о чем?

— Все в порядке. Пойдем.

Поплавский попытался выпрямиться и изобразить бодрый шаг по пути в редакцию. Рядом с его столом действительно сидела девушка. Невысокая и хрупкая, аккуратный, идеально заколотый пучок, из которого не выбивалось ни единого волоска. От яркого света ламп ее светлые волосы казались почти белыми, тонкие пальцы нервно теребили маленькую серую сумочку. И это был единственный признак ее волнения, который она тщательно пыталась скрыть, периодически с усилием сдерживая руку. Напускное безразличие на лице и решительность в глазах. Девушка действительно казалась знакомой.

— Доброе утро! Я прошу прощения за долгое ожидание, спешил к вам на всех порах, сами понимаете — то пробки московские, то дела газетные… — Поплавский мысленно ругнулся: «Что за бред я несу?», но с ходу войти в рабочий режим оказалось не так просто. — Меня зовут Артем, и я с радостью пообщаюсь с вами. А как вас зовут?

— Меня зовут Лика Фионова, я являюсь сотрудницей галереи современного искусства «Артекториум». Но сразу должна вас предупредить, что я не хочу, чтобы мое имя получило широкую огласку и использовалось при публикации статьи. Кроме того, я запрещаю вам вести запись моего голоса на диктофон, только приватный разговор и заметки на бумаге. Если вы не можете пойти на такие условия, то я вам ничего не скажу.

Голос девушки звучал уверенно, и сама фраза казалась отрепетированной, настолько быстро и четко она прозвучала. Поплавский подвинул к себе кресло и опустился за стол.

— Я не против. Конечно, без проблем, — Артем демонстративно достал телефон, выключил его и отложил на дальний угол. — Все на бумаге. И должен сказать, что нам очень лестно, что вы пришли к нам и решились сообщить нечто важное.

— Как вам может быть лестно, если вы еще не знаете, что именно я собираюсь вам сообщить? Вы всегда всем рады просто так?

— Нет… рады мы всем, конечно… но не просто так… — Слова подбирались с трудом. — Вам особенно. Потому что вы долго здесь были, значит, у вас особенная информация. В ином случае так долго вы бы здесь не находились.

— С точки зрения психологии можно многое списать на неадекватное поведение. Какие-нибудь личностные расстройства. Стресс-факторы, которые заставляют людей говорить глупости.

— По вам не скажешь. Вы, Лика, производите очень благоприятное впечатление.

— Спасибо. Но вообще-то я имела в виду вас, а не себя.

— Так, послушайте… — Поплавский начинал медленно закипать, и всячески пытался подавить чувство раздражения. А ведь когда-то он бахвалился стальными нервами. Может, Яков Юрьевич и был в чем-то прав, насколько бы ни было сильно желание в этом не признаваться, — действительно хорошие профессиональные журналисты так себя не ведут. — Давайте начнем конструктивный разговор. Вы хотели что-то мне рассказать. Как вы видите, я иду на все ваши условия и с глубоким уважением отношусь к вашим требованиям. У меня в руках только карандаш и листок бумаги формата А4. И я полностью готов ко всему, что вы мне пожелаете сообщить.

— Возьмите другой карандаш, этот поломан. Или подточите его хотя бы… — Лика вздохнула и опустила взгляд. — Ну ладно. Не будем терять время. В галерее «Артекториум» происходят многие… нечестные вещи. И я хотела бы, чтобы о них узнали люди, они имеют право знать до того, как их… снова обманут на выставке. Как уже происходило не раз.

— Что вы имеете в виду?

Лика мягко положила руку на подлокотник и потеребила браслет из мелких деревянных бусин и шнурков.

— По сути, в галерее сложилась определенная… незаконная система. Часть картин, выставляющихся в «Артекториуме», была испорчено. Неизвестные лица резали картины острыми предметами… бритвами или ножами… мне известно о трех достоверных случаях. И кроме этого, несколько раз были попытки вылить… жидкость непонятного происхождения. Ни одному из авторов не было сообщено об этом. Такая информация просто утаивалась.

— В смысле? Можете пояснить? То есть картина умышленно кем-то портилась, но никто об этом не узнал…

— Да, я понимаю, о чем вы. Вы можете сказать, что в таком случае были бы видны порезы, сколы, краски и все в этом духе. Но я повторяю, в галерее… нечестная обстановка. И очень сплоченная команда. Можете называть ее мошеннической бандой. Все картины восстанавливались самостоятельно, своими силами. Для этих целей директор Вишцевский нанял профессионального художника, выпускника-отличника из Суриковского института. Чтобы вы понимали, у Елисея очень высокий уровень, он способен за несколько дней изобразить любое полотно в любом стиле. Позволю себе немного утрировать, чтобы вы понимали, о чем идет речь. Что, в принципе, он и делает.

— Делает что?

— Все, что ему скажет Эрнест Вишцевский. Реставрирует картины. Рисует копии картин, если реставрация серьезная и потребует много времени. Или делает копии ценных полотен, когда выставляется более-менее приличный автор. А после эти картины появляются в «Артекториуме», наивные посетители платят деньги, а Вишцевский со своей дочкой наживаются на этом и возвращают отреставрированные полотна или их хорошие копии ничего не подозревающим художникам. И можете потом догадываться, куда потом попадают оригиналы.

На этих словах Артем перестал писать и попытался осмыслить хоть что-то.

— И об этом никто не знает?

— Знают, но молчат. Потому что все в деле. Или им на руку, что так происходит. Я пришла работать в галерею девять месяцев назад, и меня оскорбляет сам факт подобного отношения к культуре и художественным ценностям. Искусство не должно оскверняться подобным отношением. Но «Артекториум» принадлежим людям, чей низкий уровень морали и совести не вызывает сомнений. Вишцевский и его дочка — просто мошенники, которые хотят нажиться и прикупить себе новую дачу. Елисей скатился до уровня обыкновенного копииста, не удивлюсь, если его чем-то шантажируют. И я уже вижу, как вы пытаетесь спросить меня: «А как же организована порча картин?». Только вы очень медленно думаете, поэтому я предвосхищаю ваш вопрос…

— Как же организована порча картин?..

— В галерее работает еще один крайне неприятный тип. Профессор Кожедубов-Брюммер. Профессор всеми фибрами своей души ненавидит современное искусство и современных авторов, при этом он почему-то торчит в «Артекториуме», вместо того чтобы уйти на покой, и поливает грязью все, что увидит. Какой у него интерес? Определенно не любовь к деятельности галереи. И я почти уверена, что к порче полотен имеют отношение подельники профессора, может быть, его преданные и не особо развитые студенты, бывшие знакомые, не знаю. Он легко может убедить любого в своей правоте, а если ты — податливый и несамостоятельный студент, преклоняющийся перед учеными степенями Кожедубова, ты легко пойдешь на подобный шаг. А то еще и начнешь видеть в нем своего нового духовного лидера. Поддерживает ли его в этом Вишцевский или просто пользуется невменяемостью профессора для своих мелких меркантильных целей — не знаю, выясняйте сами. Это вам пища для размышлений, так сказать.

Артем попытался собрать информацию воедино, но от этого головная боль разрасталась еще сильнее. То, что он сейчас слышал, можно было воспринять как розыгрыш, провокацию или скандальный материал, и пока он не мог прийти к однозначному выводу, к какой категории стоит отнести все то, что сейчас происходило. Сконцентрироваться не удавалось, зато в памяти всплыло «единое и главное правило», которое он сам для себя определил, — читателям нужны эмоции, а журналистам факты.

— Мне нужны факты, подтверждающие ваши слова, или придется провести небольшое расследование. Как я могу утверждать, что все так и есть, как вы сказали? Может быть, какие-нибудь фотографии, записи…

Лика привстала и посмотрела на Артема сверху.

— У меня нет никаких записей, и даже если бы и были, я бы не стала вам их давать. А вы ведете себя не как журналист, а как полицейский, пытающийся отнести меня к категории официальных свидетелей. У вас есть мои слова, можете проверять их, сколько хотите. Но, я надеюсь, вы еще помните, что на днях открывается выставка Феликса Петрова. Многие издания обещают успех. Грандиозный интерес, разве не так?

Поплавский тоже поднялся с кресла и попытался, почти по учебнику, установить «доверительный зрительный контакт». Пока получалось не особо хорошо.

— И что вы хотите рассказать о предстоящей выставке?

— Вы не очень дальновидный человек? Странное качество для профессионала своего дела. Галерея на пути к банкротству. Большое помещение, большая арендная плата и выставки малоизвестных художников, которые почти не вызывают интерес у большой публики. С государственными дотациями особо не получается, качественного маркетинга, как такового, нет и в помине, потому что им занимается бездарная дочка директора. И вот они нашли относительно безопасный способ приворовывать по мелочевке, пока галерея еще жива. Хоть и дышит на ладан. А тут с неба сваливается удача — сам Феликс Петров соблаговолил принести свою солнцеликую сущность до нас. Хотя и самого Феликса отправили подальше почти изо всех более-менее приличных мест. Но все-таки пока внимание он к себе привлекает, как может. А теперь представьте — разве Вишцевский упустит такой шанс?

— Какой шанс?

— Заполучить оригиналы картин Феликса. Если выставка пройдет успешно, то полотна вырастут в цене. Если нет, то, несмотря на это, их стоимость получится выше, чем стоимость юных и неизвестных талантов, которых мы принимаем. А профессор постарается их уничтожить. Потому что он не в себе и Феликса просто на дух не переносит из-за его чрезмерной экспрессивности. Безрадостная ситуация, не так ли? Как говорится, «Увы! Страна не знает ликований»[65]. Только хватит ли вам духу спуститься в пещеру бездушного Киклопа и плененных им сатиров? Увлекательный вопрос. Ну что, Артем Поплавский, достаточно вам материала для статьи? Можете начинать искать доказательства и факты, но уверяю вас, вам будет очень обидно, если такую горячую тему раскроет кто-то другой. Только локти кусать останется. И имейте в виду, второй раз я ничего говорить не буду. И все ваши домыслы буду отрицать, если дело всплывет. С этого момента я вам ничего не говорила, первый раз вас вижу и в контексте данного дела я здесь ни при чем.

Лика схватила свою сумочку и быстрым шагом направилась к выходу. Артем нагнал ее почти у двери.

— Подождите, зачем вы мне это все рассказали?

Лика внимательно взглянула на него и выдавила из себя:

— У меня свои причины. Прощайте.

В полном недоумении Поплавский возвратился к себе и плюхнулся в кресло, резким движением бросив на пол карандаш, который он так и держал в руке все это время. Без подтверждений все вышесказанное можно было отнести к категории «явный бред», и нацарапать материал на основе рваных заметок на листах — означало бы подписать увольнительную в тот же день, зная принципиальность Якова Юрьевича и его серьезное отношение к работе. Тем более что писать статью сегодня не хотелось вообще. Но не проверить и просто «забить» Поплавский не мог — неэтично, непрофессионально, недальновидно и еще целая плеяда подобных словечек.

Превозмогая головную боль и присоединившиеся к ней желудочные колики из-за отсутствия завтрака, Артем быстро набивал приходившие на ум фразы в поисковике, но ничего особо интригующего не находил. Биография и опыт работы Вишцевского, победы в местных художественных конкурсах Елисея, рекламные статьи самой галереи, странички в соцсетях, налоговые отчеты галереи (дела у них и вправду шли не очень), обсуждения приближающейся выставки Феликса и так далее. Но, с другой стороны, кто же будет писать о копиях, кражах и продажах оригиналов картин из галереи в текущем режиме! Хотите выгодно продать украденное полотно известного художника — предлагаем разместить пост на доске бесплатных объявлений Москвы и Московской области! Вы найдете своего покупателя!

На этой мысли Поплавский осекся. Конечно, вероятность была ничтожно мала, но теоретически, если все обстоит так, как рассказала Лика, то картины действительно нужно кому-то сбывать. Маститые знатоки своего дела, такие как Эрнест Львович, скорее всего, будут связываться с коллекционерами напрямую по своим внутренним контактам или вести закрытые непубличные торги. Но все могут сделать ошибки. И вполне возможно, что часть информации могла просочиться на площадки Даркнета.

— Артемка, тебя снова вызывает Яков Юрьевич. И мне не особо нравится его тон, — Мира помахала ему рукой, — тем более после всей этой шумихи… Артемка…

— О’кей, спасибо, я почти закончил, сейчас все соберу и пойду к… нему… — Поплавский остановился и промотал ленту сайта назад, — к нему пойду… к Косторовичу… нашему… к Якову Юрьевичу…

На сайте, захламленном объявлениями о продаже ворованных телефонов, чужих сим-карт, китайских отмычек, полицейских раций, шпионских камер и прочего мелкого ширпотреба, висело объявление в гордой рамке с пометкой «срочно»:

«Продается картина известного современного художника Феликса Петрова. Подлинная работа, оригинал, не копия и не подделка. В данный момент в наличии. Цена обсуждается отдельно. Оставлять заявку на сайте, свяжусь самостоятельно».

Артем трижды прочитал объявление и, затаив дыхание, нажал на него, наблюдая как на экране медленно загружается новая страница, а вместе с ней на фоне пыльного склада проявляется синий прямоугольник, в центре которого красовались черные вилы и ярко-красный глаз. Это была фотография «Экзопулуса», то самое недостающее звено, после которого рассказ таинственной незнакомки из галереи больше нельзя было отнести к мимолетной выдумке, а обрывистые факты — к случайному совпадению. Поплавский наспех собрал разлетающиеся листки с карандашными заметками и, не отрывая взгляда от монитора, произнес:

— Похоже, в скором времени выставка Феликса Петрова разбавится элементами андерграунда…

Глава 16

Еще на подступах к галерее Макс заметил непривычное столпотворение. Главный вход был плотно оккупирован толпой журналистов, а на двери висела табличка «Закрыто». Репортеры активно спорили друг с другом, периодически проныривая за ограждения и заглядывая в окна, и всматривались в проходящих мимо прохожих. К ним подтягивались зеваки, снимая происходящее на мобильные телефоны и что-то обсуждая между собой.

— Давай лучше через черный вход, не нравится мне все это… — Макс осторожно оттянул раздражающий все утро шелковый шейный платок, который, как показалось, стал сдавливать горло еще сильнее. Вдохновленный теплой и солнечной погодой, Макс потратил более двадцати минут, создавая идеально завязанный аскот[66] глубокого сине-стального оттенка в мелкий белый горошек, и теперь не находил в себе смелости стянуть его и упрятать подальше в карман. — Обойдем по параллельной улице. И нужно позвонить кому-нибудь, чтобы нас впустили.

Пробраться в галерею получилось не с первого раза, ибо около запасной двери тоже дежурили медиа-агенты, пусть и в меньшем количестве. Появление непрошеных гостей привело к недолгому замешательству, и за это время Макс с Феней успели прошмыгнуть в незаметно приоткрывшуюся щель, не попавшись под обстрел любопытствующих репортеров, отделавшись всего лишь парой торопливых снимков.

За дверью стоял растерянный и мертвенно-бледный Елисей, по внешнему виду которого можно было предположить, что за время их отсутствия он невольно познал апофеоз вселенской скорби. Захлопнув замок и несколько раз подряд проверив, не откроется ли дверь, Елисей на дружеское приветствие смог выдать лишь сдержанный, боязливый кивок.

— Что произошло? — Осмысленные элегантные обороты как назло отказывались придумываться, так что пока на ум приходили только односложные вопросы.

— Нам конец… — Елисей попытался подобрать подходящие фразы, но по неведомым причинам все звучало как цитаты из трагедийных пьес. — После этой статьи наступит полный крах… И тьма… беспросветная тьма…

— Какой статьи? — насторожился Макс.

— Пробей по новостям… скандал в «Артекториуме»… Хотя… теперь все бесполезно… Пойдем туда…

Из Восточного зала раздались гневные неразборчивые крики, к которым и направился вконец понурившийся Елисей. По пути Макс быстро набрал запрос в поисковике, и на всю страницу высветилась статья под названием «Искусство с душком, или Несмелый фарс галереи „Артекториум“». Статья пестрила едкими высказываниями и нелестными предположениями.

— Я не знаю, что именно произошло! Сколько можно повторять? — Эрнест Львович явно начинал вскипать. Белая рубашка была расстегнута на несколько пуговиц, и на висках выступили еле заметные капельки пота, напоминая о себе неуместно веселыми отблесками от многочисленных ламп.

— Интересно, а кто тогда должен знать, как не вы? — Феликс бегал по залу из одного конца в другой и не мог остановиться. — Вы ничего не знаете! А меня, знаете, что делают? Меня оскорбляют! Забивают пыльными газетными камнями у всех на виду! Меня опустили ниже… заведомо существующих глубин! Им страшно назваться акулой бесстрашной, но мне не страшно назвать их карпом прогнившим…

— Боже милостивый, вы бы лучше вообще не разговаривали, — поморщился Кожедубов-Брюммер. — И прекратите свои позорные хаотичные прыжки по галерее. Лично вы — последнее, что стоит обсуждать. Все и так ясно.

— Я же повторяю, мы во всем разберемся. Значит так… Я лично беру на себя ответственность за выяснение всех обстоятельств. Главное сейчас конструктивность… — Пан Вишцевский кашлянул и взмахнул рукой в воздухе. — Не разжигать панику и говорить по существу… Вот наша главная задача на данный момент. Кроме того, нам сейчас крайне важно определить четкую стратегию действий, чтобы в дальнейшем следовать плану, который будет официально утвержден всеми участниками событий, не отклоняясь от намеченного курса.

— А вы, почтенный Эрнест Львович, видать, к собеседованию в Государственную Думу готовитесь? — Профессор скрестил руки на груди. — Очень занимательно. Вот уже и основные фразы подучили.

— Ефим Иосифович, вы поняли, что папа хотел сказать… — Полина выглядела растерянной, но из последних сил старалась сохранить самообладание. — Нам нужно всем собраться и дать опровержение. Просто СМИ решили раздуть скандал, привлечь к себе внимание. Но нам нельзя поддаваться на провокацию. Важно не утратить рассудительность. Все аккуратно объясним, пообщаемся… И тогда они отстанут…

— Вы, голубушка, вправе сохранять все, что вашей душе угодно. Только от меня будет отдельное объяснение, потому как я не позволю, чтобы мое имя смешивали с грязью. Губить мою заслуженную репутацию… когда я более сорока лет работал на благо настоящего искусства… Кого… заслуженного профессора, доктора искусствоведения, автора восьмидесяти четырех научных статей, уважаемого человека… приписывать меня к подобным пакостям… уму непостижимо… Я согласился консультировать вас по старой дружбе, проявляя великодушие и человечность, чтобы потом получить нож в спину. Просто возмутительно… Вам всем должно быть стыдно… Позор какой… Дойти до организованной преступной группировки…

На этих словах пан Вишцевский взорвался:

— Это мы, что ли, преступная группировка? Ефим Иосифович, вы в своем уме?

Кожедубов-Брюммер приосанился и невозмутимо произнес:

— Если придерживаться фактов, то вы, Эрнест Львович, как разумный человек, должны сами сделать вывод, как именно это выглядит со стороны. В детали вы меня не посвящаете, да и я, если честно, не хочу иметь к этому никакого отношения. Но если прямо ответить на вопрос «имели ли место случаи порчи полотен неизвестными лицами?», могу с уверенностью подтвердить — да, имели. А вот что вы делали после этого — неведомо где проводили реставрацию, предлагали авторам компенсацию или заключали с ними договоры на определенных условиях, — одному Богу известно. Потому что я, к счастью, не имею к этому никакого отношения, вопреки тому, что в одной паршивой газетенке написали, а другие не менее паршивые газетенки перепечатали.

— Мы знаем, Ефим Иосифович, — Полина тяжело вздохнула. — Там все перевернули с ног на голову, но мы представим опровержение.

Долгое время молчавший Литтон подозрительно посмотрел на пана Вишцевского.

— Почему вы тогда не обратились в полицию? Мы ничего не знали об этом, когда обговаривали условия проведения выставки, то есть, если употреблять юридические термины, это является сокрытием важной информации.

— Великий… эпохальный момент… мой агент вспомнил юридические термины… — пафосно провозгласил Феликс.

— Я еще раз повторю — это были единичные случаи… Я спасал эту галерею год за годом… Чтобы она жила… Чтобы авторы могли поделиться своими мыслями со зрителями.

— Полностью соглашусь с нашим директором, — вставил профессор. — Потому что, судя по финансовым результатам, мы трепещем только чистыми и неиспорченными мотивами. Найти бы только авторов с мыслями получше, чтобы ими делиться стоило… Называйте это, как вашей душе угодно, на здоровье… но лично я всегда смотрю в корень. Спишите на дело вкуса…

— Нельзя туда смотреть… никогда… — Феня пристально посмотрел на профессора. — Это очень плохо…

— Куда смотреть? — Пан Вишцевский устало обтер лоб рукавом.

— В корень. Особенно, если важен вкус… или здоровое питание… Хорошего ничего не получится. Корень можно повредить… — Феня на секунду задумался. — Кстати, многие путают, где корень, а где корневище… Но смотреть в них нельзя в обоих случаях… И если кажется, что корневище более крепкое… но с ним тоже нельзя так… это плохо…

— Парфений, вы, как всегда, правы, — взбодрился Кожедубов-Брюммер, — у вас поистине точные замечания. Мне самому часто кажется, что из-за этого принципа «смотреть в корневище» я уже повредил все, что можно. Нужно давно уже было позволить себе немного свободы и перестать туда заглядывать.

— Это правда, — подтвердил Феня, — нужно перестать туда заглядывать…

— О чем вы говорите? — Феликс остановился на месте. — Какие, к чертовой матери, корни с корневищами? У меня исчезла картина! Полотно, в которое я вложил свою душу! Мое духовное возрождение покинуло меня из-за алчности неизвестного плебея! За этой стеной меня жаждет растерзать стая обезумевших репортеров. Мечтают распять меня на плесневелых обломках журналистского креста!

— Может быть, картина не исчезла? Она же висит на стене… — осторожно вставил Литтон.

— Ты что думаешь, что я не могу узнать свою картину? Да, она похожа.

— Но вчера ты этого не говорил…

— Вчера я не всматривался. Потому что у меня мыслительное цунами! Или я должен детально проверять каждое мое полотно с периодом в двадцать минут? И я даже представить себе не мог, что такое бывает! В серьезной галерее! Но! это не моя подпись! — Феликс возмущенно уперся пальцем в нижний угол холста. — Не моя подпись! И вообще… ты на моей стороне? Или уже присоединился к линчевателям?

— Это не его картина. — Феня внимательно всмотрелся в «Экзопулуса». — Я помню каждый миллиметр наизусть…

Макс за секунду подпрыгнул к стене и оттащил Феню подальше от полотен.

— Он просто очень хороший критик. С фотографической памятью… Знаете, такое редкое явление в наши дни… Можно сказать, уникальное… Многие ученые веками проводили исследования, и до сих пор не могут точно объяснить этот феномен… Таким прекрасным феноменом можно только восхищаться и любоваться… как на цветение сакуры… можно даже так и назвать… феномен цветущей сакуры… вот до того он прекрасен…

— Пожалуйста… Я уже ничего не понимаю… Почему здесь не его картина? — Сэр Фарнсуорт стоял напротив директора и отчаянно пытался сокрыть дикое желание просто исчезнуть из этого зала хотя бы минут на пятнадцать, перевести дух и, в идеале, выпить успокоительного. — Вы можете, наконец, пояснить причину? Тем более если вы не можете решить проблему самостоятельно…

— Я готов принять правду, какой бы суровой она ни оказалась! — Вставил Феликс. — Что бы ни случилось… мне нужно знать… нужно! Нужно знать!

— Прекратите немедленно истерику! — гаркнул Эрнест Львович. — Хотите правду? Вы все в этой комнате? Я вам ее скажу. Но и разбираться с ней все мы будем вместе. Сообща. Раз я настолько бездарно решаю остальные вопросы. Тогда пусть будь что будет. Да, Феликс. Это не ваше полотно. Это копия Елисея. Превосходная, к слову сказать. Мне жаль, что вам пришлось об этом узнать в таких обстоятельствах…

В комнате воцарилась напряженная тишина.

— Вам жаль, что художник может узнать свою картину? — Происходящее стало казаться еще ближе к умопомешательству, чем ранее, и теперь в мыслях Литтон уже был согласен на врывающихся санитаров, лишь бы стереть этот день из своей памяти. — Это недопустимое высказывание.

— Простите… — виновато выдавил из себя Елисей.

— Оригинальное полотно исчезло, — с пылом продолжил пан Вишцевский. — Кто имеет к этому отношение и откуда появилась информация на сайтах, я не знаю. Но я буду разбираться в этом вопросе. Да, я принял на себя смелость повесить копию, потому что для всех нас была очень важна эта выставка. И для вас, Феликс, тоже. Существовал значительный риск порчи ваших полотен, а они требуют тщательной и аккуратной реставрации. Поэтому я дал задание Елисею изготовить по одной копии каждой из ваших выставляемых картин.

— Простите… — повторил Елисей.

— Не нужно. Это лично мое решение, никто в этом, кроме меня, не виноват. Но непосредственно к исчезновению полотна наша галерея не имеет никакого отношения. Картина потерялась после пресс-конференции, камеры ничего не зафиксировали, галерея битком забита неизвестными людьми. Но я во всем разберусь.

— Нет, не разберетесь… — Феликс отшатнулся назад. — Этим будет заниматься полиция. Ты меня слышишь, Литтон? Ты отправишься в полицию и подашь заявление. Пусть проверяют и ищут, сколько угодно. Мы официально в пресс-конференции или публичном интервью заявим о хищении, и если вы к этому причастны, то вы получите свое наказание.

— Можно не заявлять официально… — поспешно вставила Полина. — Я не против, чтобы этим занялась полиция, но не стоит делать излишнюю шумиху. Это плохо скажется на выставке…

— Какая выставка без моей главной картины?! Поверить не могу… — Феликс не договорил и бросился к выходу. В полном недоумении Литтон смущенно извинился и торопливо последовал за ним, успев только бросить напоследок:

— Нам действительно нужно привлечь полицию. Это не обсуждается.

Профессор в неведомых раздумьях неторопливо потер нос, покачал головой и укоризненно произнес:

— Ну вы и кашу заварили, Эрнест Львович… Даже слов нет…

Директор устало сбросил пиджак на ближайший стул, испещренный замысловатыми бороздками лака на спинке, и тяжело опустился на него.

— Да я как-то сам запутался даже… Но это ничего. Разберемся. Тем более, у нас и выхода другого нет. Остается только исправлять, что есть. И… Ефим Иосифович… я должен извиниться лично перед вами… Я не хотел, чтобы это вас как-то коснулось…

Профессор едва заметно кивнул.

— У вас есть хоть какой-то план действий? Пусть даже глуповатый и плохенький, я это переживу.

Пан Вишцевский грустно оглядел белоснежный зал, которому не хватило одного-двух дней до того, чтобы бахвалиться своими стенами в ярких картинах, натертыми до блеска полами и мини-экспозицией возрождающегося леса. Оставались только мелкие детали, так и не успевшие занять свои законные места.

— Фарнсуорт прав. Нам придется подключать кого-то из органов. А у меня как раз есть один хороший друг в полиции. Строгий, но ответственный. Всегда дело до конца доводит. Неплохой мужик. Вот, ребята его тоже знают. Да, Макс?

На этой фразе Максу показалось, что еще секунда, и его ждет неминуемая погибель от удушья. Размашистым движением он сорвал с шеи скользкую искристую ткань и еле выговорил:

— Да, конечно, знаем… Майор Панфил Панфилович… замечательный человек… с душой из чистого золота…

Глава 17

Более двух часов Макс мучился от нестерпимой головной боли, которая, словно пронырливая ящерица, медленно переползала от висков куда-то вверх и, поживившись там, неспешно сползала обратно, игнорируя умоляющие просьбы и любые лекарственные препараты. А в то время откуда-то из тихой лагуны подсознания хаотичные мысли сплетали замысловатый клубок догадок и предположений. Не хватало какой-то незаметной детали, мелкого элемента, чтобы объяснить самому себе причину и обдумать последствия. Макс задумчиво бродил по пустому залу от одного угла к другому, вслушиваясь в тишину, изредка прерываемую отдаленными фразами, пока Феня молча сидел на мелком белом пуфике, в полном замешательстве пытаясь понять, как помочь другу.

Внезапно Макс остановился, пристально сверля неудачную копию глазами, после чего, не говоря ни слова, бросился к двери и побежал по коридору, заглядывая во все двери, так, что растерянный Феня еле за ним поспевал, пока в старой заброшенной подсобке он не наткнулся наконец на Лику. Лика сидела на большой деревянной коробке среди покрытого пылью хлама в полном одиночестве и с отрешенным взглядом потягивала холодный кофе из стаканчика.

— Вот ты где! — Макс нажал на выключатель, и после недовольного брюзжания круглой лампочки старые коробки осветились неярким светом.

— Что вам надо? — Лика мельком осмотрела Макса и запыхавшегося Феню, медленно переступившего порог.

— Я знаю, это сделала ты, — сухо произнес Макс. — До меня только что дошло, сложился последний пазл.

— Что именно?

— Это ты скинула информацию журналистам. Про вандализм и то, что Елисей рисует копии картин.

— А он, может быть, не рисовал копии?

— Если и так, то не для того, чтобы Вишцевский их продавал на черном рынке. Он не мошенник, как написали в статье.

— А тебе какое дело? Или он продавал через тебя? Что-то ты не особо похож на знатока искусств, да и опыт работы у тебя ничем не подтвержденный. Как и твой дружок, все время забываю его имя.

— Стремлюсь к разнообразию в деятельности, — отрезал Макс. — А Феню вообще не впутывай.

— Я — талантливый арт-критик, — напомнил Феня.

— Ага, — Лика отпила кофе, — а я — тайный президент Таджикистана.

— Серьезно? — Феня присел на коробку напротив. — Мне кажется, это трудная работа…

— Еще какая, — презрительно бросила Лика, — еле справляюсь.

— Из-за этой статьи, — перебил Макс — галерея может потерять все. Каждый, кто здесь находится…

— Я бы ее особо не оплакивала. Меня с ней ничего не связывает.

— А вот в это мне плохо верится. Иначе бы ты не пошла на это интервью.

— Я знаю, кто и когда резал картины. Этот факт активно скрывался руководством. Это преступление.

— Интересно, почему тебе известно то, что неизвестно Эрнесту Львовичу.

— Не пытайся навесить на меня то, к чему я не причастна. — Лика пристально впилась взглядом в Макса. — Я картины и пальцем не тронула. Это было их волеизъявление. Не проблема, что я их оправдываю. И не преступление, что я их знаю. И не преступление, что они знают мою историю. Эта галерея поломала много судеб, и особенно судьбу моего близкого человека. И вообще, у тебя нет доказательств, тем более что сегодня у меня последний день работы.

— Доказательств нет, и мне они не нужны, я не прокурор и не журналист.

— А почему она сломала судьбу твоего близкого человека? — спросил Феня.

— О, какой у твоего друга сочувствующий и понимающий взгляд… Может, ему попробовать себя в роли проповедника? Посмотришь на него, и просто душу излить хочется, всю до последней капли… Неплохо заработает на страждущих…

— Я лично тебя сдам. Поверь мне, я докопаюсь до истины и найду доказательства. И Вишцевскому откроется много интересных деталей о тебе…

— Попробуй. — Лика с вызовом оглядела Макса. — А если я найду интересные детали о тебе? Как думаешь, Вишцевский их оценит? Впечатления останутся надолго…

Макс опешил, во внезапно нахлынувшей панике пытаясь подобрать правильные слова, но Лика опередила его.

— Тебе стоит поучиться искусству управления эмоциями. Не самая сильная твоя сторона… Впрочем, ты довольно милый, когда испуганный… Так хочешь знать? Хорошо, я скажу. И только потому, что ты мне не нужен. И вы все равно ничего не сделаете с этим… Так что… в общих чертах… — Лика сделала еще один глоток, — мой молодой человек участвовал в одной из выставок этой прогнившей конторки. Это был его последний шанс. Ему везде отказывали, и только я из последних сил поддерживала его и его талант… А Вишцевский загубил выставку.

— Мне показалось, он, наоборот, радеет за дело, — возразил Макс. — Он почти им живет…

— Значит, ты мало о нем знаешь. Вишцевский отбраковал самые лучшие картины, оставив только три из них, и повесил их в массовку молодых альтернативных художников, среди сотни бездарных работ. А потом эту выставку пресса, да и он сам, признали чуть ли не самой провальной в истории галереи. А когда Андрей пришел выяснить, что случилось, и просить дать ему второй шанс, чтобы все исправить, то ваш Вишцевский, упитый в стельку, наговорил ему такого, что Кожедубов-Брюммер с его цинизмом показался бы милым котиком. Даже не признал, что сам все испортил. И после этого случая Андрей…

Лика постаралась глубоко вдохнуть, но сотни эмоций, переполняющих ее, все настойчивей освобождались после долгого заточения, не позволяя снова бросить себя под гнет мнимой сдержанности.

— Перестал рисовать, выбросил все краски и кисти, запретил мне вообще упоминать о живописи… обиделся на меня, потому что именно я договорилась о выставке. Я делала для него все… А в какой-то момент просто перестал отвечать на звонки, собрал вещи и уехал. Просто пропал… С тех пор мы больше так и не общаемся…

— Может быть, Вишцевский и был чересчур резок, я этого не отрицаю, — осторожно предположил Макс, — но, с другой стороны, если у человека есть талант и он хочет чего-то добиться, то возможности всегда есть… даже если заняться дизайном компьютерных…

— Нет! Он был гением! — возмущенно выкрикнула Лика. — У него был не просто талант, у него был дар! И настоящий художник не должен рисовать монстров для обдолбанных геймеров! Он должен был быть тем, кем сейчас незаслуженно является Феликс! Это была его мечта! Я могла бы сотворить из него всемирный бренд, если бы не Вишцевский!

— У меня есть родители, и у них была мечта, чтобы я учил математику… — тихо произнес Феня. — А у меня не получается учить математику… Но мне нравилось смотреть энциклопедии, потому что там все написано и можно это просто прочитать и запомнить… а в математике, даже если наизусть запомнить все, что написано в учебнике, нужно постоянно придумывать новые числа из старых, а я не умею придумывать… И я так и говорил… Но когда я только начинал говорить, мой брат смеялся, и родители расстраивались… И мне было стыдно… Поэтому я молчал, чтобы никто не расстраивался… Зато у меня получается выращивать цветы… И получается готовить еду… И делать полезные отвары, чтобы лечить… И мне становится радостно от этого… И тебе тоже может быть радостно…

— О чем он вообще? — Лика бросила на Макса презрительный взгляд. — Ты хоть понимаешь иногда, что он имеет в виду?

— Феня прав, — Макс расправил плечи и облокотился на потертый шкафчик, — это была твоя мечта, а не его. Твоя мечта о высокой жизни, твоя мечта о признании, твоя мечта о статусе. Но оказалось, что быть на месте Феликса, в постоянном безумном ритме, между взлетами и падениями, публичной критикой и оправданиями, добиваться успеха, который может прерваться в любой момент из-за негативной статьи, приносит счастье не каждому…

— Найти мне того, кто страдал бы от этого…

— Хочешь видеть в человеке только успешный или неуспешный бренд, пожалуйста! Но знаешь, что? Я сочувствую. Потому что ты даже не позволяешь себе думать иначе… И не позволяешь себе закрыть эту страницу, подпитывая себя желанием мести. Только месть — это арена для слабых.

— Месть — это арена решительных.

— Уверен, что каждый предатель говорил себе то же самое.

— Не может быть предателем тот, кто никогда не был другом. Ты мыслишь банальностями. И совершенно не понимаешь, о чем говоришь. Я больше не хочу иметь ничего общего с этой галереей. Сегодня у меня последний день работы. И я не уверена, что хочу или смогу закрыть эту страницу. Мне пора.

На этой фразе Лика быстро поднялась, резко бросив стаканчик на коробку, и вышла из комнаты.

— Мне ее жалко, — сообщил Феня, — она хорошая… просто не получается правильно…

— Возможно… Но из-за этого… — Макс тяжело вздохнул, — проблем у нас станет еще больше…

Глава 18

— Мать твою… угораздило же… вляпаться так к чертям собачьим… у тебя пенсия на носу… нет бы уйти спокойно… старый дурак… кусок себе загрести решил, да в горло не лезет… теперь давись им… веселись по уши в дерьме… разгребай как хочешь…

Майор с раздражением бросил ненавистную папку на стол и громко матернулся. Не помогало. Дешевую бумажную папку советского образца с небрежными пометками и нацарапанным номером дела на обложке хотелось разодрать на мелкие клочки, спалить и выбросить обгоревшие листы прямо из окна на головы всех тех, кто приложил руку к ее появлению. Тлеющий мусор аккурат на макушки… Панфил Панфилович с силой потер лоб, пылающий и тянущий изнутри, будто в него попала неведомая заморская инфекция, готовая сжечь дотла.

Что делать, майор не знал. За эти несколько дней он проклял все, что можно было, и пожалел обо всем, что смог вспомнить. Вспомнить было особо нечего — служба, в которой он отличался дотошностью и исполнительностью, заоблачных званий так и не принесла. Да и личное дело можно сократить до нескольких предложений — майор МВД, вдовец, имеет двух дочерей двадцати шести и девятнадцати лет, проживает один с большой и лохматой собакой по кличке «Снайпер» в районе станции метро Печатники. Дети живут отдельно, старшая дочь замужем, младшая учится в Петербурге вместе со своим парнем, ограничиваясь все более редкими звонками по телефону. Особого состояния скопить так и не получилось — то ли излишне осторожничал, то ли слишком буквально понимал приказы и правила…

Чего нельзя было сказать о его начальнике-полковнике, имевшем какой-то поразительный природный дар переводить все в свою пользу и налаживать выгодные связи. Полковника недолюбливал весь отдел, с потаенной завистью лицезрея, как тот позволял себе бахвалиться как бесчисленными медалями с благодарностями за успешную службу, так и барскими гуляниями на своем юбилее — с народным оркестром, медведем и грудастыми танцовщицами, залихватски отплясывающими «Калинку-малинку» в прозрачных бюстгальтерах. Провалиться бы ему пропадом, да и только…

— Вот же бред какой-то…

— Панфил Панфилович, у вас все в порядке? — В дверях кабинета стоял раскрасневшийся сержант Потапов, почесывающий внушительный живот.

— Ты еще что тут делаешь?

— Ну я… — Василий Петрович замялся. — Вы просто вслух разговариваете… сами с собой… я просто подумал…

— Не твоего ума дело, с кем я разговариваю… — Майор Грозов выпрямился в кресле и раздраженно впился взглядом в шарообразный силуэт, стоящий в дверях. — Думать он еще будет. До уровня «думать» не дорос еще. Тебя стучать учили? Или пора охранником в ларьке подрабатывать?

— Товарищ… товарищ майор… так я стучал… два раза…

— Ты мне тут не лебези, как бабка престарелая, бесит… Дебилы со склада подошли?

Сержант Потапов растерянно огляделся вокруг, как провинившийся школьник, и неуверенно произнес:

— В смысле… Аполло и Клюшкин?

— В смысле.

— Ну да, они уже ждут минут тридцать…

— Тогда что ты тут стоишь? — Майор снова обтер лоб. — Обоих срочно ко мне…

— Есть, товарищ майор… — Сержант переминался с ноги на ногу.

— Ты еще здесь?

— Вы что-то не в духе сегодня, Панфил Панфилович…

— Пошел отсюда…

— Все-все, понял… не дурак…

Фигура юркнула за дверь. Майор медленно выдохнул воздух, но внутри все продолжало клокотать. На самом деле он до сих пор не до конца понимал, на каком этапе он перестал контролировать ситуацию и допустил подобный провал. Потому что иначе как провалом все то, что происходило, назвать было нельзя.

Скандал чуть ли не вселенского масштаба: психованный малеватель настрогал заявление, директор Вишцевский припомнил старую дружбу с намеком замять дело по-быстрому, мелкая шелуха пыталась по левым каналам перепродать левые копии, которых уже набралось семь штук по Подмосковью и одна в Рязани. Но хуже всего звонок от полковника, который в противовес Эрнесту Львовичу лично потребовал отнестись к делу с повышенной серьезностью, отложив все другие, и в минимально короткие сроки найти провинившихся, видимо, уже продумывая свою пафосную речь перед прессой о высокой раскрываемости и выведении злостных преступников на чистую воду. А если вскроется, кто именно является организатором и имеет к этому прямое отношение, то рапортом об увольнении и личными объяснениями перед начальством не отделаться… И полковник свою речь все равно представит, только слова чуток перепишет. Таких майоров у него полное ведро и еще останется…

— Здравствуйте, Панфил Панфилович! Давно не виделись. Как вы тут? Уже почти забыл, как ваше отделение выглядит… как в дом родной вернулся… — Последнюю ночь Макс потратил на тщательное обдумывание стратегии общения с учетом новых обстоятельств, но, зайдя в комнату, чуть не забыл все свои идеи, увидев растерянного и потухшего майора. Подобная версия по праву могла занять место самой маловероятной теории из всех, пришедших ему в голову. Хотя в чем-то это обнадеживало.

— Что, радостно тебе? — Взглядом майору хотелось испепелить их обоих, но сил не хватало даже на ругательства.

— А вам нет? Понимаю. Обстановка, так сказать, не особо располагает. Уюта не хватает. Пока мы вас ждали, пообщались с сержантом. Кажется, он с нами согласен, хотя тщательно скрывает.

— Я тебе устрою обстановку поприятней! Только она тебе вряд ли понравится.

— И вам, Панфил Панфилович, тоже не понравится, я думаю. Ну ничего, будем обмениваться впечатлениями, кашей гречневой делиться, мусор по двору сгребать, песни выучим о жизни на воле… кстати, среди них есть весьма занятные композиции… Так и время быстрее пройдет.

— Тáк ты теперь разговаривать решил? — Майор сжал губы и выпрямился в кресле. — Вздумалось воробушку да по-новому ворковать?

— Просто теперь мы с вами в одной лодке, и как только появится в ней течь, ко дну пойдем вместе в сентиментальных дружеских объятьях. Да вы и сами это знаете.

— Да не ори ты на все отделение. Сели оба… Как же все бесит…

Феня примостился на краю стула и встревоженно посмотрел на майора:

— Вы так громко разговаривали вслух… сами с собой… Василий Петрович тоже за вас тревожится… Может быть, вам просто не с кем поговорить… тогда мы с вами можем поговорить… а еще вам нужно покушать что-нибудь вкусное…

— Еще один… — пробурчал майор. — Вот тебя еще только не хватало…

— Спасибо, — Феня повеселел, — мне вас тоже не хватало… У меня есть вкусные конфеты с собой…

Феня порылся в кармане, достал две большие шоколадные конфеты и положил на стол перед майором.

— Это вам.

Панфил Панфилович опешил. Майор переводил взгляд то на Макса, то на Феню, но слова на ум не приходили.

— Вы хотели нам задать несколько вопросов… — подсказал Макс.

Предложение возымело действие — от него майор наконец-то вернулся в реальность, утвердительно кивнул, после чего, отодвинув конфеты на край стола и хрипло откашлявшись, не без усилий выдавил:

— Значит так. Будем говорить по делу. Мне нужны подробные объяснения всего. И не пара фраз, а все по пунктам, до каждой минуты. Итак, начнем. Вопрос первый. Каким образом… Откуда… Откуда, — майор внезапно перешел на крик, — к чертовой матери, появились эти чертовы копии «Экзопулуса», восемь штук?! Что можно было сделать такого, чтобы получился такой бардак? За несколько дней!

— Это не копии… — радостно сообщил Феня. — Копии делают специальным аппаратом. Это перерисовки. Я помню каждый квадратик на картине. Она хорошая…

— Это он нарисовал?! — Панфил Панфилович хлопнул папкой по столу. — Он?! Да он же отсталый на всю голову! Двух слов связать не может! Посмеюсь на радости, если он хотя бы карандаш в руке удержит…

— Удержит, не беспокойтесь. Может, даже получше вас, как выяснилось. — Макс возмущенно наставил палец на майора. — Вы бы лучше на своего подопечного сержанта внимание обратили: не уверен, что он вообще помнит хоть что-то, кроме адреса ближайшей столовой.

— Лучше в столовой не питаться… там могут быть неправильные продукты…

— Ты вообще рот закрой. Мать твою… — Сочные матерные выражения, многие из которых Макс познал впервые, заполонили всю комнату и, казалось, были слышны уже во всем отделении. — Вы что, совсем съехавшие?

— Интересно, что бы мы получили за это все? — Макс наклонился к майору. — На нас бы дело повесили, а на вас блестящую медальку? Мы вам достали оригинал, а потом что? Смотрели бы потом с уголовкой, как вы на дачке своей нежитесь?

— А вы решили на побережье Франции нежиться? Да вы кто такие? Мелкие потроха, которых никто не заметит и никто не вспомнит…

— Можно поехать вместе… — предложил Феня.

— Он может не разговаривать? — вспылил майор. — Он может заткнуться хоть как-то? Сделай что-нибудь с ним, наконец! Сколько можно…

— Послушайте, Панфил Панфилович, — Макс встал и прошелся по комнате. — Да, где-то получились косяки, у нас, у вас… Давайте просто выпутаемся из этого всего и разойдемся по-хорошему? Так, чтобы все были в выигрыше. Подумаем логически… Да, мы загнали на рынок двенадцать копий…

— Двенадцать… — выдохнул майор.

— Плюс один черновик у нас и у вас оригинал.

— Не ори, я сказал…

— Мы вам отдадим оставшиеся четыре, и вы как будто сами их нашли.

Панфил Панфилович откинулся в кресле и помассировал висок.

— Какая разница, Петров и его прихвостень настаивают на экспертизе. Что я им покажу? Фигу с маслом? Экспертиза подтвердит, что все подделка. И кто тут крайний останется? Мне сверху воздух перекрыли и руки завязали, левым алкашом не отделаешься. Выставочная картина — это тебе не ящик водки из магазина и не провода на металлолом. И не ваш дебильный корм для бобров.

— Для ежей, — поправил Макс, — это была уникальная бизнес-схема.

— Плевать я хотел на твою бизнес-схему. Связался с дураками…

— Попытаюсь промолчать, Панфил Панфилович, — съязвил Макс, — хотя со своей стороны у меня тоже есть несколько претензий. Давайте думать. Можно затянуть дело, Феликс успокоится, шум утихнет. Все решили хайпануть на теме. Но это же ненадолго…

— Надолго, — возразил майор, — он псих. Справки только не хватает. Полковник мой это дело просто так не оставит… А от психов можно ожидать чего угодно…

— Жалко полковника… — задумчиво произнес Феня. — А почему ему не дают справку?

— Мать твою!.. — выдохнул майор. — Я его сейчас прямо тут прибью…

— Прекратите, Панфил Панфилович. Что еще можно предложить интересного… Всенародная классика — сбежать по поддельным паспортам, быстро и недорого…

— Не получится, — майор покачал головой, — не в моем случае…

— А что в вашем случае, можно полюбопытствовать?

— Не твое дело. И вообще, засунь свое любопытство, знаешь куда? Точно нет.

— Хорошо… О том, как бы вы вели дело в альтернативной ситуации, если бы она вас не касалась напрямую, я предпочту не думать…

— Минимум ты бы сейчас тут уже не разглагольствовал… Давай еще идеи…

— Возврат оригинала, как я понимаю, оставим на крайний случай…

— Даже заикаться об этом не смей, — прорычал майор, — без вариантов. Черт подери… не закроешь, не затянешь, не передашь никому, не прикроешься… Еще и времени в обрез…

Макс сделал еще несколько размашистых шагов туда и обратно, рассматривая неброские стены и тяжелые бордовые шторы, неаккуратными складками заслоняющие потертую пыльную батарею и дешевые офисные жалюзи.

— Вот все вам не по духу постоянно, Панфил Панфилович, все не так… Все идеи на корню зарубаете… Хотя… время как раз у нас еще есть, можно сообразить, как всем выкрутиться, тем более… — Быстрая мысль пробежала у Макса в глазах, заставив его резко остановиться на месте. — Знаете, что… похоже, только что у меня появился замечательный план! Может, его будет непросто реализовать, но он вам точно понравится…

Глава 19

Реализация наспех придуманной Максом идеи оказалась делом непростым. Да и если говорить начистоту, даже самого плана как такового не существовало. Все, что Макс вдохновенно наговорил майору, выглядело довольно убедительно и на первых порах даже воодушевляло, однако пока что проблемы только нарастали, а судя по независимому экспертному мнению журналистов и блогеров, бодро рассуждающих о творящемся безобразии в мире искусства и правоохранительных органах, и того хуже — все направлялось к неизбежному краху и не грех уже было призадуматься о будущем существовании человечества в условиях Постапокалипсиса. Затягивались и поиски оставшихся копий, покупатели которых, будто руководствуясь мудрыми наставлениями древнего жреца, решили на всякий случай затаиться в укромном местечке. Но именно эти копии и были камнем преткновения для майора, поэтому отступать было поздно, да и некуда.

В довесок ко всему в неизвестном направлении скрылся и сам Феликс, бросив в гостинице мобильник и лаконичную записку с просьбой «забыть его навечно и больше не искать».

Записка не на шутку встревожила всех, особенно Литтона, который своими вариантами возможного исхода событий напугал даже видавшего виды пана Вишцевского, в итоге предложившего тому на выбор либо молчать, либо исчезнуть с глаз долой. Хотя после долгих и нервных монологов на тему, куда же исчез Феликс, всплыло его далекой давности интервью со вскользь упомянутым детством в Липецкой области, на что Елисей не без гордости предположил, как будучи сам художником, «когда душа сжимается в оковах грусти и печали», он бы направился ближе к своему родному дому. У майора подобная версия вызвала презрительную усмешку, как и рассуждения Макса о своих способностях в сложных переговорах. Но привлекать к тайной операции своих сотрудников было чересчур рискованно, потому, за неимением лучшего, скрипя зубами, Панфил Панфилович согласился.

Найти Феликса удалось не сразу. Только по опросам бывших друзей и родственников, аккуратно перечисленных в любезно предоставленном майором списке и отчего-то переходивших с вежливого общения на едкие замечания и сухие ответы при упоминании скандального творца, с горем пополам удалось выяснить, что Феликс в детстве часто гостил у бабушки в деревне. Бабушки уже не было, и дом давно пустовал, но каким-то внутренним чутьем Макс ощущал, что они с Феней идут в правильном направлении.

Дом сложно было назвать даже старым, скорее ветхим пристанищем, что в одинаковой мере способно вдохновить как на возвышенно-романтичные строки у последователей деревенской прозы, так и на депрессивно-меланхолические заметки для артхаусного кинематографа. Покосившийся забор, плотно заросший сорняками и дикой травой, облупившаяся краска на наличниках, пыль и паутина на деревянных подпорках. И растерянный Феликс.

Дверь была открыта, и Макс осторожно заглянул внутрь. С первого взгляда Феликса было не узнать. За эти две недели он будто осунулся и потух, исчез яркий и провоцирующий образ, стильная прическа превратилась во всклокоченные перья, одежда покрылась серыми пятнами, а сверху на плечи был небрежно накинут поблекший от солнца с одной стороны хлопковый фартук в мелких синих цветочках. Феликс сидел в углу на полу, грустно смотрел на дряхлую разбитую печку и делал наброски на выцветшей от времени газете.

— Вы все-таки пришли… нашли меня даже здесь… — Феликс не поднимал голову. — Почти на краю света…

— На самом деле это было очень непросто… — Неимоверными усилиями Макс складывал более-менее вменяемые фразы, слова пробивались с трудом, будто запуганные трусоватые беглецы, что прокрадываются в дремучем лесу сквозь репейник и острые ветви. — Если тебя это успокоит…

— Меня уже ничто не успокоит. Не скрыться мне боле от мира, от его бессмысленности и лицемерия… Что в щепки разнес мою тихую келью… Найти бы… что-то настоящее… то, что было во мне когда-то… то, что эти злобные, подлые стервятники-падальщики выскребли из меня… и сожгли у меня на глазах… радостно разливая французские вина себе в глотки… Но нет… никто мне не позволит жить за пределами той прогнившей клети… Еще и хвалебные гимны бы петь им за это… Вот все были бы рады и счастливы. Но с меня хватит… Я никуда не пойду. Так и передайте им всем…

— Феликс, давай мы…

— Передайте, хватит с меня безропотного молчания… пусть все слышат и знают… все они… Галеристы, которые хотят подзаработать свой десяток сребреников на выставке и давно уже забыли об уважении к искусству и своих предпочтениях… готовые пригласить хоть свинью, если она макнет свой нос в краску и нарисует пару пятен… Репортеры, которые ищут острые моменты, чтобы выделиться и накопать смрадной грязи себе на премию… Или зрители, которые если не пойдут на мою выставку, найдут еще десять других, так как для них это просто еще один день для развлечения… от которого в лучшем случае останется пара фоток в Инстаграме с приписками #люблюискусство или #творческаяличность… Мне надоел этот бессмысленный маскарад… Поэтому я рисую белку…

— Кого?

— Да… увидел ее вчера… Она настоящая… живая… милый искренний дар всеобъемлющей природы… В ней нет никакого дна… никакого двойного смысла… Все почему-то упорно отрицают, что искусство стало массовым развлекательным бизнесом… камнем, что летит с горы и каждую секунду только набирает скорость… затягивая всех за собой… Тогда пусть посмотрят на белку и восхитятся этим так же, как восхищаются моим голым Аполлоном в лейблах… тогда я, может, и поверю… Чем вот она хуже Аполлона?

Макс задумчиво подсел рядом и вгляделся в карандашный набросок на пожелтевшей бумаге.

— Если честно, такой вопрос мне в голову раньше не приходил… Но в целом я на стороне белок… больше, чем Аполлонов… Хотя, как по мне, ты можешь что угодно нарисовать, и получится крутая вещь…

— Конечно же… Не нужно мне льстить, пусть ранее я был наивным глупцом, только теперь я прозрел… Все хотят изощренного восприятия, лозунгов и манифестов, споров и принципов, тратят свое время на чушь… а времени ценить простую красоту найти не могут… неактуальная идея… не впишется в новые тренды… и топят своей неблагодарностью прекрасные одинокие корабли, несущие эту красоту… оставляя на их месте прогнившие бревна, ржавые железки и разбитые стекла, дрейфующие по мутной воде…

— Если затопить корабль, то он утонет целиком… — подсказал Феня, — может мачта некоторое время поплавать… если это деревянный корабль… а мачты может не быть… и корабль может быть металлическим… но все равно он утонет целиком… намокнет в воде, и на нем возят груз… а грузы тянут вниз… и нарушают остойчивость[67], когда их много… а вот стекло и железо утонут сразу… и дрейфовать ничего не будет…

— Может, это даже и лучше, — Феликс нежно погладил рисунок кончиком пальца и сдул графитные пылинки от карандаша. — Лучше пусть ничего не остается… чем разбитые осколки…

Макс громко выдохнул и попытался собраться с мыслями.

— Многие по-настоящему любят тебя и твои работы… тем более, что Литтон вроде бы говорил…

— А, ну да, еще Литтон… — Феликс опустил газету на пол и откинулся назад, — один из немногих… который относится ко мне… с душой… а я делаю из его жизни… вместо уютного прудика в окаймлении прекрасных цветов… болото… смрадную отвратную трясину… Потому что я, наверное, сам никому не способен дать чего-то светлого… ко мне не ниспустился ангел и не дарил свой поцелуй… пора признать, что я всем приношу больше проблем, чем пользы… Если бы не я, он, может быть, ушел бы из арт-агентов и был бы счастлив…

— Литтон вроде не похож на того, кто стремится уйти от искусства подальше…

— Я его давно знаю… всю его жизнь за него кто-то решал… а ему приходилось соглашаться… а потом еще благодарить за это… Обеспеченные прагматичные родители… Два года безуспешного обучения на юриста… Литтон хотел писать статьи… С трудом договорился на альтернативу в виде арт-агента… И вроде бы все успешно со стороны… Но что скрывается за бархатной маской, окаймленной золотыми нитями? Может, он был бы более счастлив… даже если бы статьи и не пользовались популярностью. Потому что воронам да ястребам нужны острые словечки, перченые блюда, вызывающие слезы и вожделение… а Литтон не способен кого-то обидеть… Он даже меня старается понять, когда другие отворачиваются… не раз спасал от творческого кризиса… И я благодарен ему, пусть даже кто-то и не поверит… Но сейчас у меня стойкое ощущение, что если бы он меня не жалел и не видел во мне что-то, то давно бы сорвался… ушел… и быть может, нашел свое счастье… А во мне, как выяснилось, так ничего и нет внутри.

— Тогда бы ты не смог создавать работы, которые хочется обсуждать. Вот ты выйдешь завтра на публику и скажешь: «Это белка, она живет в чаще древесной», и тут у всех фантазия разыграется… Навскидку — мировая геральдика, лесные эльфы в комплекте с древними мифами, спасение природы, и все в таком духе…

— Даже если во мне что-то и было изначально, сейчас оно все исчезло. Раньше я чувствовал себя наполненным какой-то энергией, был связан с природой и чем-то вечным, а сейчас стал тем, кого я высмеивал в своих картинах. Разрекламированной никчемностью. Случилось неизбежное, и я просто внутренне погиб…

— Звучит, как начало какого-то стихотворения.

— Точно. — Феликс приободрился. — Случилось неизбежное, я внутренне погиб, как гриб, чьи споры все еще летают в воздухе, но шляпка покосилась и высохла нога… Может, мне пойти в поэты?

— Безусловно… очень атмосферно… и свежо, но… Может, лучше ты продолжишь писать картины? — осторожно предложил Макс.

— Что, все так плохо?

— Если споры летают в воздухе, — вставил Феня, — то от них будет еще очень много грибов…

— Тогда я нарисую картину… все эти споры… миллионы… разлетаются по ветру… или от огромного вентилятора… или мощной промышленной турбины… бессмертные мысли и бесконечные идеи… тоже разлетаются… и дают ростки… и они сильнее с каждым днем… Сделаю коллекцию, где главной темой будут животные и растения… буду ближе к природе, как раньше… вернусь к тому, что когда-то потерял…

Феня внимательно посмотрел на Феликса.

— Ты рисуешь красивые картины… И они на сельскохозяйственную тему… это хорошо…

— Ну, не все, — занервничал Макс, — на самом деле у тебя очень глубокие работы с сильными мыслями…

— На сельскохозяйственную тему…

— Что, правда? — приободрился Феликс. — Значит, природа не ушла от меня…

— Несомненно, — быстро переключился Макс, — не то слово. Природа в каждой работе. Я уже с нетерпением жду твою новую коллекцию.

— Нужно сделать наброски…

— Только давай для начала решим мелкую проблему с текущей выставкой, и тогда ты уже начнешь заниматься…

— Как я открою выставку, если в ней не будет центра? «Экзопулус» — это же центр…

— Майор нашел картину. Там их целый склад. Только нужно, чтобы ты определил, какая из них твоя. Все ждут тебя…

Феликс обиженно посмотрел на Макса.

— А если выставка провалится? У меня больше не осталось сил выносить эти жестокие словесные побои, потому что… — Феликс остановился. — Я на пределе… на исходе… У меня была последняя надежда… Я жил только ей… Поднялся с низин ради этого… А в итоге… Если что-то пойдет не так, то я больше не поднимусь. Пусть просто не будет этой выставки, тогда не будет потрясений…

— Феликс, это не критика, это неравнодушие. Стоит нервничать, когда ты разом делаешь работы, которые не замечают, на которые посмотрел и забыл, вот что страшно.

— Новый слоган: «Равнодушие — враг искусства»…

— Типа того. Пробьемся. Тем более, у меня есть пара идей на примете, как все обставить… а к ним такую презентацию сделаем, на высшем плане все пройдет… осталось только придумать какую… но это дело времени… часик-другой, и готово… нам с Феней не привыкать…

— Хорошо… — Феликс громко вздохнул, — только если эта идея окажется не менее, чем гениальной…

Глава 20

— Как по мне, это один из самых идиотских дней, которые у меня были, — Феликс поежился, — а их у меня было немало. Неуютный, неуютный день. Я чувствую себя… огрызком печенья, забитым шершавой метлой в грязный угол, которого уже начинают хитро оглядывать оголодавшие крысы… И они подступают к тебе все ближе и ближе… А ты даже поделать ничего не можешь… Только ждать и смотреть им в глаза… Хотя лучше не смотреть… Внушая себе, что они тебя не заметят… Но ведь они уже тебя заметили… Я даже выразить это не могу…

— Ну конечно, полицейское управление вряд ли выиграет приз, как самое уютное место. Но мы здесь ненадолго. Все будет в порядке, — Макс услужливо похлопал Феликса по плечу, — мы же договорились. Посмотрим по-быстрому и свалим.

— Да, сейчас нам просто нужно надеяться… — Литтон замешкался. — Тем более… как говорят философы… в человеческой сущности заложено высшим разумом… надеяться на лучшее…

— Вот в моей сущности, по-видимому, малость чего-то не доложили, — Потапов залился громким смехом. — Я уже даже на прибавку не надеюсь. Не охранником же идти. А цены в магазинах будь здоров — ни нормальных сосисок, ни колбасы не купишь. А в ней еще попробуй мяса найди.

— Можно считать это проявлением тренда к вегетарианству, — бросил Макс.

— Знаешь, где я твое вегетарианство видел? Охота попробовать — флаг в руки, приклейся к стаду баранов и траву пожуй. Пока тебе копытом в лоб не прилетит… А такой дохляк, как ты, и вообще за месяц окочурится… — Потапов еще больше развеселился. — Или уже прилетело разок-другой? А то вы с дружком полудурошные оба, как раз под стать.

— Вот после ваших слов теперь точно думаю присоединиться. Я безмерно рад за вас, Василий Петрович, что вы нашли свою внутреннюю гармонию, это очень важно для каждого человека, — парировал Макс. — И если когда-нибудь вас посмеют не оценить по достоинству, то колбасные магазины и оптовые рынки всегда в сотрудниках нуждаются, заодно и неплохая скидка на продукцию появится.

— Что? — не понял Потапов. — Статью про оскорбление сотрудников правоохранительных органов зачитать? Наглость-то легко выбивается, может, показать как?

— Господин сержант, прошу меня извинить, но то, что вы говорите, совершенно неприемлемо, — вступил Литтон. — Сначала вы позволяете себе уничижительно отзываться об уважаемом во всем мире сообществе людей, а теперь открыто высказываете незавуалированные угрозы. При этом принимая у себя моего клиента, господина Феликса Петрова, резидента Соединенного Королевства, который, как известно, является убежденным вегетарианцем и активно участвует в благотворительных акциях по защите природы.

— Ни хрена себе, — только и сумел выдавить из себя Потапов.

— Вот именно, — добавил Макс. — Советую вам извиниться. Пока сэр Фарнсуорт не начнет для вас статьи зачитывать.

— Мне больше не нужны извинения… — Феликс облокотился на стену. — Свет в человеке должен идти из его сути, а не быть искусственной оболочкой из пустых нечестных фраз… Просто пожелаю вам светиться изнутри.

— Шайбу, что ли, радиоактивную проглотить? Вот только и осталось напоследок, — обиделся Потапов. — Пойду на днях какой-нибудь химзавод посещу, может, помогут.

— Он просто безнадежен, — грустно сообщил Феликс.

— Кто тут безнадежен? — Майор резко появился из кабинета с массивной папкой в руках. — Потапов, что ли? А, да мы это и так знаем давно.

— Товарищ майор!.. — возмутился Потапов.

— Отставить. Иди отсюда, разгреби мне папки по Варламовой и Пичугину. Я до сих пор отчета по ним не вижу.

— Так Варламова же позавчера заявление забрала на своего сожителя, уже который раз подряд. Придет еще раз, я ее за дверь выпру, ей-богу. А по гашишнику я вам уже отдал отчет, с результатами обыска, все как надобно.

— Тогда отправляйся и составь еще один отчет. Или у тебя, может, работы нет? Нечем заняться?

— Есть, Панфил Панфилович… пойду займусь… работой… — осекся Потапов.

— Вот именно. Итак, — майор быстро скользнул взглядом по сержанту, который надувшись, поковылял к дальней двери, — все в сборе, проходите в мой кабинет.

Феликс быстро переглянулся с Максом, который неодобрительно покачал головой и направился к открытому проходу. Литтон, незаметно потирая болезненно щемящие виски, услужливо пригласил Феликса пройти первым, однако тот, словно борясь со ступором, не мог заставить себя перейти порог.

— Нужно пойти и выбрать самую хорошую картину, — напомнил Феня.

Феликс безучастно кивнул и, нервно покусывая нижнюю губу, сделал шаг вперед. Странное ощущение между паникой и прострацией не давало сконцентрироваться, но желания бороться наперекор всему или исчезнуть больше не было. Шум вокруг и строгая обстановка писали негармоничную мелодию, будто появившуюся из заезженной старой шарманки, где скрип и треск перебивают приевшийся назойливый мотив.

— Итак, — майор вальяжно расположился в кресле и медленно разложил печатные и рукописные листы из папки на столе, — я начальник отдела МВД, майор полиции Грозов Панфил Панфилович. В рамках расследования мы провели оперативно-розыскные мероприятия, по результатам которых были обнаружены картины, внешне идентичные полотну, о пропаже которого было написано заявление… — майор заглянул в папку, — Литтоном Габриэлом Фарнсуортом по доверенности Петрова Феликса Дмитриевича…

— Пожалуйста, давайте опустим ненужные безликие словосочетания, — простонал Феликс, — просто покажите мне, что вы нашли, чтобы то, что происходит, уже закончилось.

— Да, я позволю себе поддержать моего клиента, для всех нас будет лучше, если мы ускоримся, — Литтон откашлялся, — это будет более комфортно…

— Мы идем по протоколу, — майор нахмурился, — или вы эксперт по протоколам?

— Панфил Панфилович… — Макс перевел взгляд на Литтона и обратно.

— Хотя с учетом нашей высокой загруженности, — нахмурился майор, — сейчас важнее всего провести экспертизу, которая позволит нам планировать наши дальнейшие действия по вышеуказанному делу.

— Спасибо, — тихо произнес Макс, не отрывая глаз от майора.

— Тогда Петров проходит со мной на опознание полотна… И зачитаю инструкцию. Все остальные ждут здесь.

— Зачем мне инструкция? Я, по-вашему, не способен отличить свою картину от скопища других?

— Потому что так полагается. Идите за мной.

Феликс демонстративно вздохнул и пригладил блестящий брусничного цвета лацкан на пиджаке. Он следовал за майором, и на глаза попадались бесчисленные двери темно-рыжего цвета и потрепанные золотистые ручки, вызывающие странное желание взять несколько ведер ярких красок и извести напрочь этот оттенок, навязывающий примерную консервативность старого уклада. Расписать все радужными всплесками и абстрактными мотивами, добавить громкие мелодии и невиданные экзотические заросли. Вокруг бродили незнакомые люди в форме, кто-то не поднимал головы от тяжелых печатных папок, а другие, не скрывая заинтересованности, перешептывались между собой, следя за новоприбывшем гостем.

Наконец, в дальнем конце, коридора майор резко остановился на месте и произнес:

— Вам все понятно, что я сейчас сказал?

Феликс удивленно взглянул на майора:

— Вы что-то говорили? — Феликс хотел что-то добавить, но, увидев нахмурившийся подозрительный взгляд Панфила Панфиловича, резко осекся. — В смысле… да, давайте начнем…

За дверью проявилась большая просторная комната, из массивных окон которой заливался солнечный свет, сопротивляющийся все более настойчивому осеннему ветру и желтеющим листьям. В самом центре под линейку стояли идентичные друг другу картины, синие полотна сливались друг с другом, образуя замысловатое фантазийное изображение. Стройный ряд зубастых вил грозно охраняли свой покой, образуя неприступную крепость, с которой внимательно наблюдал десяток красных глаз, будто бы неведомое морское чудовище, поднявшееся из океанской пучины. Феликс потерял дар речи.

— Почему… почему их так много?

— В смысле много? Я же сказал, их двенадцать. Вы вообще слушали?

— Я их… начну идентифицировать тогда…

— Вот и правильно.

Феликс подходил все ближе. Картина проскальзывала одна за другой, и каждая из них была словно вылита из неизвестного печатного инструмента, повторяющего все оттенки, мазки и глубину. Феликс едва находил еле видимые различия в виде едва заметных точек, да и они вполне могли быть результатом изведенного последними событиями разума, в гордости своей желающего увидеть больше отличий, чем найти сходство, конкурируя с опытными серьезными экспертами. Останавливало единственное. Во всех картинах не хватало только одной детали.

Изумленный Феликс несколько раз подряд пробежал от одного изображения к другому, обходя их со всех сторон, что-то негромко приговаривая и всклокочивая волосы, после чего, ненадолго отворотившись, указал пальцем на картины:

— Это восхитительно. Это действительно потрясает.

Майор удивленно приподнял брови:

— Правда?

— Да. Я такого никогда не видел. Такой точности и идентичности. Но все они не мои. Но я склоняю голову перед тем, кто делал эти копии. Людям с такой точностью впору делать копии с мировых шедевров, и попробуй найди того, кто найдет хотя бы одну неточность.

— Серьезно? — заинтересовался майор. — Прямо-таки с мировых шедевров? И их никто не отличит?

— Никто не отличит, если добавить чуть опыта в искусственном состаривании. Это не мои картины только потому, что на всех них очень свежая краска, максимум несколько недель. А я закончил «Экзопулуса» больше года назад. Полтора года… я его не сразу показал… Об этом мало кто знает… Если бы их все чуть состарить, то я бы не отличил без специальных экспертиз, и то неясно, что бы они сказали. Если бы я был не в себе, я бы решил, что писал все это сам в полубредовом состоянии… В общем, мое почтение тому, кто это делал. Давайте смотреть следующие.

— Какие следующие?

— Мы посмотрели первую партию, здесь нет оригинала. Показывайте дальше, или вам нужно время для подготовки?

— Их всего двенадцать.

— В смысле? Это все? — Феликс побледнел. — Больше нет? Тогда вы не нашли, что мы здесь делаем?

— Если вы не слушали, пока мы сюда направлялись, то повторю еще раз более внятно — их всего двенадцать. Мы все обрыли. Может, вам еще более внимательно посмотреть, или заказать дополнительную экспертизу, если вы не можете на глаз определить…

— Нет, нет… не надо… никакую экспертизу… В оригинале есть опознавательный знак… Я всегда его ставлю, когда заканчиваю работу… Мне нужен… воздух… это все меняет… все исказилось… воздух…

— Какой знак? О чем?

Феликс неуверенными шагами попятился к двери и побежал по коридору мимо не успевшего договорить майора, по пути чуть не врезавшись в стоящего поодаль Макса.

— Это не мои картины. Все не мои… А майор, кажется, мне не верит… Ты тоже мне не веришь? Да, это правильно… Потому что я ничего не понимаю… так и есть… будто я где-то в потустороннем пространстве…

— Я верю.

— Выставка загублена… Что со мной не так? Почему все происходит настолько неправильно…

Макс крепко схватил Феликса за плечи и внимательно посмотрел ему в глаза, не без усилий пытаясь поймать его растерянный скользящий взгляд, уносимый неведомыми мыслями в иное измерение.

— Тогда давай ее спасем. И пусть от нее захватит дух даже у самых непробиваемых скептиков и критиков. Потому что… если что-то идет не по плану, значит можно придумать план получше.

Глава 21

Артем Поплавский прибыл на место одним из первых. По крайней мере, именно так он и считал, пока не увидел огромное столпотворение около входа, очередь к которому вполне могла конкурировать с поклонниками Apple, в предвкушении ожидающими новую модель iPhone в первый день продаж около брендовых салонов. Или приближающимся ажиотажем черной пятницы, когда даже самый холодный и промозглый ноябрьский день превращается в жизнерадостную латинскую фиесту.

— Наконец-то ты добрался, а я тебе даже дозвониться не мог, деньги на мобильнике закончились, что ли… — Тяжелая рука дважды постучала по спине Поплавского. Никита простодушно улыбнулся. — Здорово, Артемыч!

— Да… здорово… — Поплавский на автомате пожал руку, разглядывая подходящих гостей. — Давно тут?

— Минут двадцать где-то, поснимал пока толпищу, в тему пойдет. — Никита помахал массивным фотоаппаратом с выпяченным объективом. — Кстати, про тебя Косторович спрашивал, уже третий раз на дню. Говорит, тоже дозвониться не мог.

Поплавский настороженно достал телефон из кармана и присвистнул — экран предательски заявлял о четырнадцати пропущенных вызовах от восьми абонентов.

— Мужик, ты хоть звук-то включай иногда, — рассмеялся Никита, — а то я и думаю, чего наш Яков Юрьевич бузит, и у него деньги, что ли, на балансе закончились, вроде не похоже. Он-то у нас дядька ответственный, как мой батя говорил, «зернышко к зернышку подбирает». Будешь перезванивать?

— Конечно, перезвоню всем. Только давай сначала внутрь проберемся, корреспондентов же пропустят…

— Да, только со двора надо входить, я уже тут выяснил. С пропуском все в порядке, журналисты и специальные гости на речь и презентацию, потом все желающие на смотрины…

Внутри галерея искрилась белым светом и идеально начищенными полами. Около стен стояли небольшие столики с изящными канапе и легкими напитками, бесшумными походками сновали вымуштрованные официанты в выбеленных воротничках, негромкая расслабляющая музыка элегантно дополняла обстановку. Однако дверь в Восточный зал по-прежнему была закрыта, и все большее количество посетителей томилось в ожидании Феликса. Поплавский внимательно оглядывал гостей и сотрудников, изредка перебрасываясь поверхностными фразами с коллегами по печатной профессии, пока Никита увлеченно делал снимки, между делом умудряясь отпускать веселые шутки, развлекая случайных зрителей. В противоположном углу Артем заметил Лику, которая быстро проскользнула через толпу и, вежливо улыбнувшись уже взмокшему пану Вишцевскому и Полине, скрылась в коридорах.

— Угощайтесь, самое лучшее для вас! — Эрнест Львович быстро вытер мокрый лоб. — Буквально в считанные минуты все начнется…

— Не знаю, насколько быстро, — тихо прошептала Полина, — только что говорила с Литтоном, он не в курсе.

— Ничего, это в его духе, Феликс себе не изменяет, так что все в порядке… Добрый день, рады видеть вас в нашей галерее, угощайтесь… — пан Вишцевский снизил голос. — Во все новости попал и наша галерея вместе с ним. Никакой маркетинг не сравнится…

— А мне угощение найдется? — раздался позади знакомый низкий голос — его обладателем оказался не кто иной, как майор Грозов. Строгий черный костюм дополнял не менее строгий темно-синий клетчатый галстук.

— Панька, пришел все-таки! — Эрнест Львович крепко пожал ему руку. — А то все под завязку да под завязку. Сколько не виделись с тобой!.. Вот смог же наконец время найти, тем более на такое дело.

— Да уж, вот специально для такого события приоделся…

— Извините, что перебью, — быстро вставила Полина, — вы тогда общайтесь, а я пока гостей проверю.

— Хорошо, — пан Вишцевский согласно кивнул и вернулся к майору. — Приоделся ты на славу, конечно. Если бы я не знал тебя лично, решил бы, что ты либо из налоговой, либо из прокуратуры.

— Обычные прокуроры такие дорогие галстуки не носят. — Майор довольно погладил синюю ткань. — Шесть тысяч рублей, между прочим. А на ваши розовые кофточки ты меня не разведешь, я тогда сам себя в дурку сдам.

— Между прочим, розовый цвет тебе может к лицу оказаться. Смягчит строгий стиль, так сказать…

— Да иди ты, — захохотал майор, — стилист хренов.

— Ты вон бери канапешки, — смеясь, выдавил пан Вишцевский, — есть с фруктами, с ягодами, с ветчиной, много всего. На заказ делали, Полинка специальную компанию нашла новую, на фуршетах и банкетах специализируются. Сделали качественно, и по цене нормально получилось. Поставили без задержек. Могу тебе номер скинуть, если для корпоратива потребуется.

— Да тут же есть нечего, — Панфил Панфилович внимательно осмотрел блюдо и осторожно поднял тонкий сухарик, элегантно разукрашенный мягким белым сыром, на котором располагался отрезок красной рыбы и ярко-зеленый лист. С ним майор разделался за несколько секунд, как и с тремя последующими. — Хотя вкусно. Но шашлычок не перебьет.

— Это точно… — Пан Вишцевский ненадолго задумался. — Кстати, надо организовать, пока не холодно. Как раз на следующей неделе потепление. Посидим, как в старые добрые. Отметим заодно.

— А чего нет, — одобрил майор, — привезу, что надо. Могу отменную баранью вырезку подогнать, у меня один знакомый кавказец есть, он мне должен. И еще один придурок, алкотрансфер организовал, левак отмывает, налоги прячет, полный набор. Про запас у нас висит и пугается до чертиков. Так что на халяву хоть три ящика заказывай, по первому требованию все притащит, да еще белыми салфеточками все выложит.

— В общем, ты, как всегда, всех держишь.

— А то, — с гордостью произнес Панфил Панфилович, — работа такая. Расслабляться нельзя, иначе все в такое дерьмище полетит, что тебе и не снилось. По-другому никак.

— Знакомо, знакомо… — Эрнест Львович медленно отпил густой золотистый виски из тяжелого стакана. — Кстати, хотел тебя лично поблагодарить. Такой скандал получился, а ты все нашел, все разрулил, Феликс наш успокоился, выставка на месте. Спас нас по сути, иначе месяц-другой — и нам бы закрываться пришлось. К нам и так претензии были, уже в убыток себе работали, а теперь может и светлая полоса пойдет, тьфу-тьфу, чтоб не сглазить. В общем, спасибо тебе. Зови повышение отмечать за такое громкое дело.

— Спасибо, Эрнестыч, дорогого стоит. Только, — майор прикусил губу, — повышения мне еще долго не светит. Начальник мой, полковник, еще та гнида. Дело-то громкое, твоя правда, только он все себе припишет, как обычно. Уже приписал. Все хорохорился, как выступать по каналам да газетам будет. Рассуждает смачно, а сам вообще представления не имеет, что происходит. Так что мне светит мелкая премия в лучшем случае и пара дней отпуска. Да я уже и привык за столько лет, одно и то же. Тем более пенсия скоро. Может, хоть прибавку за долгую службу докинут…

— Тогда сами отметим.

— Тогда на дачу, — майор с довольным видом поднял бокал.

Поплавский уже мысленно конструировал себе заметку, наблюдая за вальяжным тостом майора и директора галереи, когда из кармана громко заиграла мелодия. Недовольно подпрыгивающий от вибрации телефон отразил строгие белые буквы — «Главред! Косторович Яков Юрьевич».

— Я выйду на минуту, — впопыхах бросил Поплавский, на ходу подтягивая зеленую круглую кнопку. — Да, Яков Юрьевич, слушаю.

— Как я понимаю, вы решили не утруждать себя телефонными разговорами с вашим непосредственным начальником. Что вряд ли можно отнести к благоразумным действиям. Вы на месте?

— Нет, совсем нет… в смысле… — запутался Артем, — да, я в галерее, скоро презентация… У меня просто звук отключился. Но мы с Никитой все ловим. На страже всего, чего надо… так сказать… Сейчас пойду возьму интервью… Тут гостей много, разных… Критики там всякие, деятели искусства… Поспрашиваю о впечатлениях… А потом уже очередь будет заходить, половлю остальных… На тему, как им выставка… Материал наберется в процессе…

— Надеюсь, ваша статья будет более конструктивной и детализированной, чем ваше текущее описание.

— Будет, — заверил Поплавский.

— Обязательно возьмите интервью у самого Петрова, а также получите комментарии его агента и Вишцевского о подготовке к выставке, трудностях в работе, и так далее. Нам нужны «вкусные» детали, которых не получат другие издания. И учитывайте, что комментариев на эту тему будет много, судя по происходящему ажиотажу.

— Хорошо, я понял, Яков Юрьевич. Петров будет давать объемную конференцию после пяти, как я понял.

— Значит, оставайтесь там, все записывайте, высылайте материал, вечером жду в редакции. Статья должна быть сегодня на сайте. Затем полный обзор, а с учетом значительного увеличения наших читателей в связи с последними событиями, я ожидаю от вас высокого качества и уникальной информации.

— Понял… — Артем немного помялся и добавил. — Я могу спросить?

— Слушаю.

— Я слышал, что планируется отдел журналистских расследований или что-то вроде этого. Как люди говорят в редакции… что мы будем немного более ориентированы на острые темы, нестандартные мнения, скептические мотивы… в общем, я так не понял до конца…

— Артем, позволю себе заметить, что это не телефонный разговор и углубление в домыслы, а не в факты, как минимум непрофессионально, — прервал Косторович. — Однако, если вы будете поддерживать высокий и качественный уровень материала… с чем, я надеюсь, мне удастся ознакомиться сегодня в редакции, если вы соблаговолите вернуться от трепетных мечтаний к своим трудовым обязанностям, то я не отрицаю возможного развития в этом направлении.

— Все, понял, спасибо, Яков Юрьевич! Уже возвращаюсь, буду держать вас в курсе.

Экран потух, но Поплавский уже набирал другой номер, родную и привычную комбинацию цифр, в свое время скрывающуюся под разными телефонными псевдонимами — «Вероника», «Вера», «Люля», «Любимая», «Жена», «Наша мама», а теперь снова «Вера». Подсознательно зная, что в этот раз она ответит, и не будет сердиться, и что сегодня у нее хороший день, и что она попросит себя отпустить, и он отпустит ее, и попробует стать ей добрым другом, и она не будет против на этот раз. А что будет после, Артем не знал, но с уверенностью мог сказать, что хотя бы в одном маленьком мирке из нескольких людей наступят долгожданный покой и добрый мир.

— Покой и добрый мир! Единение и слияние! Возвышение и благоденствие! — почти сразу после завершения разговора услышал Поплавский. После этих слов по залу прошел восторженный гул. Обернувшись назад, Поплавский увидел неспешно выплывающую фигуру, отчего всполошенные ожиданием гости оставляли позади вальяжные жесты и светские беседы и, будто дети, не постигшие еще мастерства бесстрастности, с восхищенными улыбками торопились приблизиться к своему кумиру. Феликс уверенно восходил на свой отвоеванный пьедестал.

Глава 22

Выглядел Феликс отменно. Казалось, что за то недолгое время, прошедшее после пребывания в заброшенном доме, основным пристанищем его была не галерея, а заморские долины. Взгляд искрился от воодушевления, светлые волосы, аккуратно уложенные на левую сторону заботливым парикмахером, украшала странная самодельная заколка из тонких веток, полевых цветов, колосьев и тонких джутовых веревок, спускающихся ниже плеча и сливающихся с оливкового цвета прядями, добавленными намедни. Широкие бледно-бежевые брюки из грубой ткани и тонкая белая рубаха дополнялись темно-горчичным шарфом и длинным болотным кардиганом. Образ завершали деревянные браслеты и нечто наподобие перчатки на правой руке, сплетенное из джута и льняных волокон. Поодаль стоял Литтон, в элегантном серебристом костюме.

— Мой род — ваш род! Моя свобода — ваша свобода! Моя сила — ваша сила! — провозгласил Феликс. — И эту силу даровала нам природа и ее незыблемое величие! Вечная неиссякаемая красота, нетленные дары, над которыми не властвует время! Скрытая тайна, что велит нам узреть ее! И мой дух постигла истина! Истина, которая год за годом звала меня, но я терялся в поисках ее. И вы спросите меня — в чем ее основа? Но разве можно описать ее словами? Нет. О настоящей истине нельзя говорить. Ибо ее можно только ощутить и преклониться перед ней. Каждый человек в этом зале, в этом городе, в этом мире познает ее. И она объединит каждого, сливаясь в неиссякаемый поток вдохновения и мудрости. И различия назовутся многообразием! Разрушатся барьеры, чтобы создать новое! Фантазию, превосходящую рамки идеала! Общность, отраженную удивительными оттенками света! И я наполнен этим ощущением. Чувства переполняют меня. Экспрессия, переходящая в умиротворение! Экзистенциальное начало! Чудо, происходящее на наших глазах! Искусство, создавая которое, ты создаешь мир, где нет места одиночеству! Где нет места страхам и нелепостям! Мир, наполненный любовью и свободой! Все это я воплотил в своих творениях. Я исчерпал свои сомнения, чтобы превратить их в истину мироздания! Мы разделяем понятия «материального» и «нематериального», а вместо этого должны объединять их, ибо только вместе они образуют единое целое! Нематериальные частицы вправе наполнять материальный предмет до бесконечности, и пусть эти чувства взорвут меня, разнося на мельчайшие атомы по Вселенной, каждый этот атом будет наполнен светом и познанием! И светом моим, и прозрением моим, и сущностью моей я готов делиться с вами! То, что я создал, — часть ее! Да постигнет вас истина!

— «Да постигнет вас истина»? Серьезно? — чуть не поперхнулся Поплавский.

— Все вопросы и интервью после пяти вечера, — быстро добавил пан Вишцевский, успевший перехватить шумный шквал. — Сейчас просим в Восточный зал.

Феликс сделал приглашающий жест и отошел к Литтону.

— Прекрасненько, пошли, Артемка, — удовлетворенно прогудел Никита.

Поплавский покачал головой и присоединился к очереди, поругиваясь про себя и делая мелкие заметки, мысленно прокручивая вариации каверзных вопросов. Но то, что предстало ему за распахнувшейся дверью, упрямо отвергло их, вселяя в разум новые правила вновь созданного мира — странные, но отчего-то завораживающие, непривычные вначале, но умиротворяющие несколько секунд спустя. В размашистые узоры картин, вызывающих скептический настрой при беглом осмотре, хотелось вглядываться снова и снова, становясь безропотным пленником неведомого чувства. Яркие и дерзкие краски искусно контрастировали с композициями из разбросанных почерневших бревен, чей легкий остаточный запах гари дополнял едва уловимый аромат проросших полевых трав. И огромная центральная инсталляция, от которой у Поплавского невольно перехватило дыхание.

Инсталляция занимала почти всю стену, зовя за собой к груде суровых веток и острых холодных камней, из которых, будто из черного снега, пробивались белоснежные цветы, и обжигая, словно виртуозный дирижер, что нежными мелодиями завладевает мыслями слушателей, дабы затем низвергнуть их в кипящую бурю. Гордо демонстрируя своим изумленным, шокированным зрителям двенадцать одинаковых полотен — в шахматном порядке в три ряда.

Двенадцать «Экзопулусов».

Немыслимым тайным заклинанием двенадцать «Экзопулусов» двенадцатью глазами притягивали к себе, беспрекословно приказывая приблизиться к ним и запрещая отводить взгляд, воссоздавая собой всевластного мифического персонажа океанских глубин, контролирующего мысли и движения. От которого хотелось скрыться, но еще больше хотелось бежать навстречу.

— Бред какой-то… — выдавил из себя Поплавский, приближаясь все ближе и ближе к полотнам.

— Смотри, какие эффектные фотки получаются, — Никита жадно нажимал на кнопку, бегло просматривая получающиеся снимки. — А он умеет заинтересовывать.

— Согласен… — Артем медленно переводил взгляд. — Вроде как каждая картина сама по себе, а все вместе такой странный сюр образуют… Что-то в этом есть. Я, конечно, не спец по искусству, но в целом неплохо придумано. Могу придраться, конечно, для объективности, но выглядит необычно.

— Да круто выглядит, ты чего? — Никита довольно почесал нос. — А неискушенные зрители вообще обомлеют. Точняк тебе говорю, вот эта штука в разы окупит себя и все нервы, на нее потраченные…

Видимо, подобное мнение случилось разделить большинству гостей. С момента открытия прошло не более пяти минут, но уже сейчас можно было заметить оживленные обсуждения, где под вуалью светских диалогов все чаще проскальзывали одобрительные нотки. Феликс незаметно перебирал деревянные бусинки с браслетов, скрывая нервные позывы, и раз за разом старался увильнуть от журналистов, жадно пытаясь уловить суть негромких разговоров вокруг.

Внезапно Феликс сквозь самодельную перчатку почувствовал крепкое рукопожатие. Рядом стояла высокая худощавая фигура.

— Это просто потрясающе, — сообщила фигура. — Я владелец медиа-компании …

После этого Феликс отключился. Вокруг него сталпливались все новые и новые люди, кто-то выглядел знакомым по журнальным статьям, кто-то нет, актеры и театральные деятели, художники и критики, бизнесмены и их жены… Почти каждый из них искрился любезностями и изысканными комплиментами о выставке, сливающимися в единый поток, периодически дополняемый английскими и французскими фразами, от которого вконец опешивший Феликс перестал разговаривать, потеряв счет времени, пока взволнованный Литтон не выдернул его из круга восторженных гостей.

— Ты в порядке? — обеспокоенно спросил Литтон. — Пойдем.

Фарнсуорт быстро отмахнулся и оттащил Феликса в сторону, где о чем-то беседовали Полина и профессор.

— Спасибо, — пробормотал Феликс, — я думал, на этом мой жизненный путь и закончится…

— Видимо, я вынужден вас поздравить с успешной выставкой, — Кожедубов-Брюммер откашлялся. — Стоит признать, что количество желающих ознакомиться с вашим творчеством значительнее, чем можно было предполагать.

— Вы так думаете?

— Я всегда говорю только то, что думаю. Иначе полностью теряет смысл сам факт эволюционной потребности в развитии речи у человеческого сообщества. Жаль, что генетически заложенная возможность все сильнее обретает искаженное значение. История тому подтверждение, если, конечно, вы хотя бы поверхностно пытались с ней ознакомиться.

— Спасибо… — осторожно произнес Феликс, — особенно от вас это… необычно слышать, но очень приятно.

— Не стоит. Я придерживаюсь строгой объективности. Но несмотря на то, что мне совершенно не близко то, что вы называете своим творчеством, можно предположить, что данная выставка будет одной из немногих, от которой мы не понесем убытки, поддерживая современное искусство.

— Ефим Иосифович, не нужно так, — укорительно посмотрела Полина. — Не настолько же…

— Все в порядке, — хмыкнул Феликс, — обычно я тоже несу убытки, поддерживая современное искусство. И, похоже, говорю много лишнего.

— Круто, — заулыбалась Полина, — тогда получается, что у вас обоих больше общего, чем вы хотите признать. Месяц-другой — и станете лучшими товарищами.

— Вот уж не ожидал! — возмутился профессор. — От вас, Полиночка, в последнюю очередь был готов услышать подобное заявление. Благодарю покорно!

— Что ж, artes molliunt mores[68]… — улыбнулся Литтон. — И предлагаю поднять тост за прекрасный день.

— Поддерживаю. За прекрасный день! — Полина ловко схватила четыре рюмки с шампанским. — И я верю, что для нашей галереи и для нас всех начнется новая позитивная эпоха. Все, что с нами происходило, было не зря. Несмотря на сложности, мы смогли помочь друг другу.

— Согласен, — кивнул Феликс, подбирая бокал, — смогли…

— Макс! — Полина помахала рукой. — Феня! Мы здесь! Подходите к нам!

— С удовольствием, сейчас будем! — Макс помахал в ответ и взглянул на Феню. — Понимаю тебя, мне тоже здесь понравилось. Знаешь, даже начинаю скучать по этому месту.

— А чем мы будем заниматься потом?

— Придумаем. — Макс улыбнулся. — Например, мы ведь еще не реализовали идею про ежей.

— Мы опять пойдем на склад, и ты будешь снимать, как мы их кормим в лесу?

— Точно. Как ты говорил — им нужно правильно питаться.

— Да, — подтвердил Феня, — но многие этого не понимают. И нельзя строить дома рядом с лесом, и рубить лес, тогда ежам очень некомфортно.

— Да, Феня, и возможно, найдутся странные люди, кто будет давать нам благотворительные деньги. А вход на склад у нас есть, второй раз не попадемся. Так что будет и бесплатный корм, и прибыль. Главное, снять слезливый ролик и грустных голодных ежей, которые потом будут толстые и довольные.

— А может быть, ежи не хотят, чтобы их снимали? — возразил Феня.

— В смысле?

— Мы можем их кормить, чтобы они правильно питались и не болели. Но они же могут не захотеть, чтобы их показывали в ролике. Они не умеют разговаривать… А если мы их снимем, то они могут расстроиться… и стесняться. Они могут оказаться стеснительными, а мы их даже не спросим…

— Стеснительные ежи?

Феня утвердительно кивнул.

— Хотя, да, с логической точки зрения, полностью исключать такую вероятность нельзя. Ок, Феня, если хочешь, давай просто подкидывать им корм и периодически присматривать, как ты и предлагал с самого начала. А в процессе подумаем над каким-нибудь мегаприбыльном проекте.

— Много новых идей, — обрадовался Феня.

— А теперь пойдем к нашим друзьям, нас уже, наверное, заждались. Слышишь бурный шквал патетических речей, доносящихся из зала? Мы идем ему навстречу!

Бурный шквал патетических речей не утихал весь день. И когда вечером в полной темноте и уединении майор добрался до дома, бесшумными движениями пробираясь к любимому креслу, будто боясь потревожить то мирное затишье, что становится так пронзительно и осязаемо после рокочущего города, и с опаской включил телевизор, новости пестрили шумными высказываниями.

— Сегодня в галерее «Артекториум» состоялась одна из самых нашумевших выставок последних месяцев, о которой все наши зрители знают не понаслышке, под названием «Новый Феникс». Долгое время судьба выставки оставалась под вопросом, особенно после громкого скандала, связанного с возбуждением уголовного дела по факту мошенничества в отношении директора галереи Эрнеста Вишцевского и появлением сообщений о продажах на черном рынке многочисленных копий картины «Экзопулус вздымает волны». Напомним, что три недели назад все обвинения были сняты и дело было закрыто, но о дальнейшем развитии будущих событий высказывались самые невероятные предположения. О том, как именно прошло открытие выставки, — в репортаже нашего корреспондента…

Строгая обстановка телестудии сменилась шумными кадрами с улицы и торопливыми фразами молодого журналиста, осознаваемыми майором через призму ленивой усталости.

— Известный скандальный художник и провокатор Феликс Петров удивил многих своих поклонников и не только… Представив двенадцать абсолютно идентичных картин, поражающих беспрецедентной точностью исполнения… Уникальная мысль, ошеломляющий художественный эффект, который запомнится надолго… Новое слово в современном искусстве… Как вы видите, количество желающих посетить выставку «Новый Феникс» просто невообразимо… Огромные толпы людей возле галереи «Артекториум» мечтают увидеть воочию… что образовало большую очередь около центрального входа, простирающуюся… Кроме обычных зрителей, выставку посетили многие известные личности, такие как… На пресс-конференции Петров заявил, что возьмет небольшой отпуск, что может говорить… Данное заявление подтвердил и его британский агент Литтон Фарнсуорт… По словам одного из сотрудников галереи — Елисея Ланских, эта выставка оказалась невероятно трудной в подготовке… Открывая новые возможности… Был ли данный скандал тщательно спланированной рекламной операцией или оплошностью сотрудников… Петров комментировать отказался… Акцентируя внимание на том, что в современном искусстве не может быть границ… В сети уже появились многие предположения по поводу… Количество положительных комментариев, несомненно, преобладает… Что определенно можно назвать успешным завершением нашумевшего проекта…

Майор довольно ухмыльнулся и посмотрел на картину с отколотым кусочком краски в уголке, идеально разместившуюся над камином, и подошел к ней ближе, в который раз пристально разглядывая каждую деталь. Бережно приподняв ее за золотистую раму, он спустил полотно на мягкий ковер из овечьей шерсти и перевернул, любуясь на небольшой лоскуток холста в правой нижней части, который Панфил Панфилович пометил еле видимой карандашной линией, более двух часов перебивая мелкие гвоздики, стараясь не повредить полотно. На обратной части отогнутого лоскутка, скрытая от чужих глаз, красовалась мелкая затейливая вторая подпись, тот самый отличительный знак, о котором ему проговорился Феликс.

Вернув картину на прежнее место, майор медленно опустился в кресло и налил в стакан терпкий бронзовый коньяк. Сколько времени пройдет до того момента, чтобы появилась хотя бы небольшая возможность реализовать картину, не попавшись бдительным журналистам или своим хватким коллегам, майор не знал. Возможно, пройдут месяцы, а то и годы. Но все чаще и чаще одинокие промозглые вечера наполнялись едва слышимой мелодией светлой безмятежности…

Казалось, что картина сама выбрала дом, где она обрела свой законный покой, желая поведать новоиспеченному владельцу все свои тайны и неповторимые истории. Все то, что берег в своих глубинных очертаниях оригинал «Экзопулуса».

Примечания

1

Мел (жарг.) — уличное название метамфетамина, синтетического наркотика, производного амфетамина.

2

Паттайя (Phatthaya) — курортный город на юго-востоке Таиланда.

3

Вид перчаток с открытыми пальцами, чаще используется как аксессуар.

4

Индейский народ, проживающий в Южной Америке.

5

Маджента — разновидность пурпурных и ярко-розовых оттенков.

6

Полигональный арт, полигональный стиль — направление в цифровой графике, в котором изображения предметов, людей, фонов и т. п. состоят из многоугольников (часто треугольников), отличающихся между собой различными оттенками цвета, что придает изображению глубину и объем. Изначально использовалось при создании игр в 3D-моделировании, позднее перешло в разновидность цифрового искусства.

7

Алессандро Мендини (ит. Alessandro Mendini; род. 1931) — архитектор, дизайнер, художественный критик, историк и теоретик дизайна, сыгравший важную роль в развитии итальянского дизайна, выдающийся деятель «радикального», а затем «нового дизайна».

8

Этторе Соттсасс (англ. Ettore Sottsass; 1917–2007) — дизайнер, архитектор, художник, теоретик и философ проектной культуры. Символ «итальянской альтернативы» в дизайне и основатель знаменитого объединения «Мемфис».

9

Ферруччо Лавиани (ит. Ferruccio Laviani; род. 1960) — дизайнер, промышленный дизайнер, арт-директор итальянского бренда Kartell.

10

Фабио Новембре (ит. Fabio Novembre; род. 1966) — авангардный итальянский архитектор и дизайнер-индивидуалист, поэт, писатель, известен своими интерьерами для ресторанов, баров, клубов, отелей и шоу-румов, созданных им по всему миру.

11

Вакх (Бахус, Дионис) — в мифологии бог вина и веселья.

12

Московский государственный академический художественный институт имени В.И. Сурикова.

13

Станковая живопись (буквально — живопись, созданная на станке (мольберте)) — род живописи, произведения которого имеют самостоятельное значение и воспринимаются независимо от окружения. Поверхность, на которую наносят изображение, является нестационарной и не утилитарной, в отличие от декоративной и монументальной живописи. Изображения выполняются на картоне, бумаге, шелке или холсте. Итоговое произведение станковой живописи — это картина.

14

Одно из разговорных значений немецкого слова Brummer — ворчун, брюзга.

15

Четвертый по величине и один из самых старых городов Польши.

16

Кожедубов-Брюммер имеет в виду работу французского и американского художника и теоретика, стоявшего у истоков дадаизма, Марселя Дюшана (фр. Marcel Duchamp; 1887–1968), под названием «Фонтан» 1917 года — перевернутый писсуар с надписью «R.Mutt» (в переводе «дурак»), которая ознаменовала собой отказ от прежних ценностей в искусстве и развитие новых направлений. «Фонтан» является наиболее известным реди-мейдом, также признан одним из величайших произведений XX века.

17

Герман Роршах (нем. Hermann Rorschach; 1884–1922) — швейцарский психиатр и психолог, автор теста исследования личности «Пятна Роршаха», на основе интерпретации чернильных клякс.

18

Антуан Бланшар (фр. Antoine Blanchard; 1910–1988) — французский художник, работавший в стиле импрессионизма. Получил известность благодаря уникальному мягкому стилю написания картин и изображению городских пейзажей Парижа.

19

Владимир Егорьевич Маковский (1846–1920) — русский художник, мастер жанрово-бытовой живописи, передвижник, т. е. участник Товарищества передвижных художественных выставок. Передвижники увлекались идеей народничества, что прослеживается в творчестве В.Е. Маковского, где значительное внимание уделяется сценам из жизни простых людей.

20

«Троцкий убивает лыжи / Троцкий убивает лыжный спорт» (фр.). Данная шутка впервые прозвучала от французского юмориста и комедийного актера Кева Адамса. В 2010–2013 гг. она приобрела определенную популярность и стала использоваться для надписи на футболках. По сути, это незатейливый каламбур, построенный на распространенной во французском языке конструкции «trop de… tue le …», дословно «слишком много (…) убивает (…)», например, «слишком много общения убивает общение». Фамилия Trotski на французском языке созвучна фразе «trop de ski» или «слишком много лыжного спорта». В 2016–2017 гг. шутка уже потеряла популярность, хотя надпись до сих пор используют отдельные интернет-магазины.

21

Российский государственный радиоканал, начавший радиовещание в 1960 году. Основной репертуар состоит из академической классической музыки.

22

«Уфицци и Питти. Картины Флорентийских галерей» (ит.), автор Грегори Мина (первый выпуск 1994 г.). Подарочное издание собрания шедевров живописи Флоренции, особое внимание уделено коллекциям из галереи Уффици и Палаццо Питти.

23

Симфония французского композитора Гектора Берлиоза (фр. Louis-Hector Berlioz; 1803–1869) в пяти частях, вальс написан для второй части симфонии под названием «Бал» (фр. «Un bal»).

24

Односолодовый шотладский виски Highland Park.

25

Строчка из стихотворения английского поэта Уильяма Вордсворта. В переводе В. Левика — «Земля в цвету и чистый небосвод».

26

Сомерсет (англ. Somerset или Somersetshire) — графство на юго-западе Великобритании, граничит с Бристолем. Ландшафт графства Сомерсет образован преимущественно цепями холмов и холмистыми долинами, одну восьмую занимает национальный парк Эксмур.

27

Композиция «The Harder They Come», написанная и впервые исполненная ямайским певцом и композитором Джимми Клиффом (англ. Jimmy Cliff; род. 1948), впоследствии ставшая одной из культовых произведений стиля регги.

28

«Специальное предложение», «Только сегодня», «Мега-распродажа», «2 по цене 1», «Суперцена», «Скидка 25 %» (англ.).

29

Также «Proprie communia dicere» (лат.) — «Хорошо выразить общественные истины тяжело» / «Трудно самобытно выразить общеизвестные истины». Гораций, «Наука поэзии», 128-30.

30

Сальвадор Дали (исп. Salvador Domingo Felipe Jacinto Dalí i Domènech, Marqués de Dalí y de Púbol; 1904–1989) — испанский живописец, график и скульптор, один из самых известных представителей сюрреализма в мировой культуре. В своих работах Дали сочетал реалистичную технику живописи с двусмысленными образами и предметами, называя свой стиль «параноидально-критическим».

31

Макс Эрнст (нем. Max Ernst; 1891–1976) — немецкий и французский живописец, работы которого являются одними из наиболее значимых в мировом авангардизме XX века, яркий представитель сюрреализма. В своих работах Эрнст использовал сложную цветовую палитру, отображая двусмысленные метафоры, процесс работы подсознания и причудливые образы, в т. ч. провокационные сюжеты после влияния дадаизма.

32

Роб Гонсалвес (англ. Robert «Rob» Gonsalves; 1959–2017) — канадский художник, работавший в стиле магического реализма и сюрреализма. В своих работах Гонсалвес пытался отобразить человеческое желание верить в невозможное.

33

Пол Бонд (англ. Paul David Bond Pesqueira; род. 1964) — мексиканско-американский живописец, представитель магического реализма, ориентированного на взаимосвязь иллюзии и реальности. Работы Бонда отмечены многими наградами.

34

Майкл Паркес (англ. Michael Parkes; род. 1944) — американский живописец, скульптор и литографист. Работы выполнены в стиле магического реализма и фэнтези.

35

Джулия Хефферман (англ. Julie Heffernan; род. 1956) — американская художница, представляющая в своих работах смесь жанров и стилей, объединяющихся в сюрреалистичные образы.

36

Клод Моне (фр. Oscar-Claude Monet; 1840–1926) — французский живописец, один из основателей импрессионизма, направленного на легкое и чувственное восприятие реальности. Написанная им в 1872 году картина «Впечатление. Восходящее солнце» (фр. Impression, soleil levant) дала название всему направлению художественного течения «импрессионизм».

37

Эдвард Мунк (норв. Edvard Munch; 1863–1944) — норвежский живописец и график, один из наиболее известных представителей экспрессионизма. Его работы затрагивают темы одиночества, страха жизни, неопределенности и трагических предчувствий.

38

Архип Иванович Куинджи (1842–1910) — русский живописец греческого происхождения, пейзажист. Состоял в объединении художников-передвижников. В своем творчестве Куинджи трансформировал традиции пейзажной живописи, объединяя течения романтизма и импрессионизма, передавая ощущение бескрайних просторов и молчаливой зачарованности.

39

Арон Вайзенфелд (англ. Aron Wiesenfeld; род. 1972) — американский художник-портретист, в работах которого преобладает тема мистики, таинственности и меланхолии.

40

Марк Захарович (Моисей Хацкелевич) Шагал (фр. Marc Chagall, идиш שאַגאַל מאַרק; 1887–1985) — российско-французский живописец еврейского происхождения, один из наиболее известных представителей художественного авангарда XX века. В своих картинах Шагал создавал собственный стиль, основанный на сочетании различных художественных течений — кубизма, экспрессионизма, сюрреализма и многих других; темы картин преимущественно отображают внутренние переживания — сомнение, смятение, любовь, печаль и т. д.

41

Лоуэлл Эрреро (англ. Lowell Herrero; 1921–2015) — американский художник и иллюстратор, известный своими работами в стиле реализма в фолк-направлении. Добавляя необычные детали, Эрреро отображал в своих картинах деревенские пейзажи, сельскохозяйственных рабочих и простых людей, акцентируя внимание на темы добра, радости и любви к жизни.

42

Айви Хейз (англ. Ivey Hayes; 1948–2012) — американский живописец афроамериканского происхождения, работавший в абстрактном стиле с использованием ярких насыщенных оттенков. В работах Хейза превалирующей темой является радость и любовь к жизни, передаваемая в том числе в образах джазовых музыкантов, танцующих людей, рыбаков и сельскохозяйственных рабочих.

43

Гордон Брюс (англ. Gordon Bruce; род. предположительно 1981) — шотландский живописец, работающий в стиле художественного реализма с элементами т. н. «наивного искусства» или «наив-арта» (англ. naive art), где персонажи и окружающая обстановка изображаются в беззаботном, немного детском стиле. В картинах Брюса преобладают пейзажи в фолк-мотивах, городские пейзажи и темы сказок.

44

Робин Молин (англ. Robin Moline; род. предположительно 1960) — американская художница и иллюстратор. Работы Молин выполнены в стиле художественного реализма и наив-арта, используя темы Рождества, фольклорных пейзажей и сказочной атмосферы.

45

Анри Брюэль (фр. Henri Bruel; род. 1930) — алжирско-французский живописец, работавший в стиле художественного реализма и наив-арта. В работах Брюэля преобладает тема радости и любви к жизни, где часто присутствуют городские и деревенские пейзажи с отображением семейных и городских праздников, цирковые артисты и животные.

46

Диего Ривера (исп. Diego María de la Concepción Juan Nepomuceno Estanislao de la Rivera y Barrientos Acosta y Rodríguez; 1886–1957) — мексиканский живописец, скульптор и художник-монументалист. Ривера выработал свой собственный стиль живописи, основанный на сочетании модернизма (особенно кубизма), классического искусства, в частности стенных росписей XIV–XVI веков и традиционных мексиканских художественных жанров и фольклорных стилей.

47

Эдивальдо Барбоса де Соуза (порт. Edivaldo Barbosa de Souza; род. 1956) — бразильский живописец, работающий в стиле художественного реализма с элементами наив-арта. В работах определяющую роль играют бразильские пейзажи, изображающие тропическое изобилие и радостный, полусказочный мир.

48

Берни Матиас (англ. Berny Mathias; точная дата рождения неизвестна) — современный гаитянский живописец, создающий работы в стиле художественного реализма, получивший известность за отображение в картинах народа Гаити, их жизни и ритуалов.

49

Пол Корфилд (англ. Paul Corfield; род. 1970) — английский живописец, представитель современного художественного реализма, фотореализма и наив-арта, создавая детализированные яркие пейзажи в оригинальном стиле.

50

Джин Браун (англ. Gene Brown; род. предположительно 1939) — американский живописец-пейзажист. В своем творчестве Браун соединил многие стили, в том числе модернизм, импрессионизм, абстракционизм, классицизм, наив-арт и др., отображая необычные пейзажи американских глубинок.

51

Мигель Фрейтас (порт. Miguel Freitas; род. предположительно 1967) — португальско-канадский живописец, в творчестве которого соединены многие стили, в т. ч. художественный реализм, модернизм и наив-арт, отображенные в городских пейзажах. Уникальной особенностью стиля Фрейтаса является преднамеренное искажение и преувеличение объектов, а также нестандартная перспектива.

52

Селия Собри (фр. Cellia Saubry; род. 1938) — французская художница, представитель художественного реализма и наив-арта, отображая в своих работах городские пейзажи Франции, сочетающие тонкое сочетание цветов и деталей в праздничной атмосфере.

53

Рене Магритт (фр. René François Ghislain Magritte; 1898–1967) — бельгийский художник-сюрреалист, в своих работах ориентирующийся не на искажение предмета или образа, а на формирование особой философии. Главной темой картин является создание множественного значения образа, загадочности, сюрреалистичного смысла и двойственного значения.

54

Эндрю Бейнс (англ. Andrew Baines; род. 1962) — известный австралийский живописец и инсталляционный художник. Бейнс создает картины в философско-сюрреалистичном стиле, а также инсталляции. Особую известность получил, создавая ироничные картины политиков и конторских служащих в шляпе-котелке.

55

Густав Климт (нем. Gustav Klimt; 1862–1918) — австрийский живописец, один из основоположников модерна в австрийской живописи, создал особый почерк с элементами орнаментализма, арт-деко и арт-нуво. В своих работах Климт соединял мелкие орнаментальные мозаичные узоры и формы с использованием золотого цвета, отражая чувственность, свободу и недостижимый мир, стоящий над реальностью.

56

Бэнкси (англ. Banksy; род. 1974) — псевдоним английского андерграундного художника, работающего в стиле стрит-арт. Вокруг настоящего имени художника до сих пор ведутся споры, однако граффити и рисунки Бэнкси приобрели мировую известность и стали продаваться на престижных аукционах. Работы Бэнкси имеют иронично-социальную тематику и направлены против политики, войны, капитализма и морализаторства.

57

Жоан Миро-и-Ферра (кат. Joan Miró i Ferrà; 1893–1983) — испанский живописец, скульптор и график, один из известных представителей европейской абстракции. Миро вдохновлялся темой сюрреализма, вместе с тем отражая в своих работах уникальный авангардный стиль, экспериментируя с формами, предметами и сочетанием цветов.

58

Василий Васильевич Кандинский (1866–1944) — русский живописец и теоретик изобразительного искусства, являющийся одним из основоположников абстракционизма. В своих работах Кандинский отображал в особом стиле поиск истинного в человеке, духовные поиски и развитие новой художественной идеологии.

59

Питер Корнелис Мондриан (нидерл. Pieter Cornelis (Piet) Mondriaan; 1872–1944) — нидерландский живописец, являющийся одним из основоположником абстракционизма, наряду с В.В. Кандинским и К.С. Малевичем. Совместно с сообществом художников «Де Стейл» (нидерл. «De Stijl», «Стиль») создал уникальное художественное направление «неопластицизм». В своих произведениях Мондриан использовал прямые линии, оттенки черного и белого и три основных цвета, создавая идею универсальной гармонии, проявляющейся в чистой геометрической форме.

60

Линейка масляных художественных красок профессиональной категории, производителем которой является немецкая компания «Schmincke». Серия «Mussini» производится на основе уникального состава по рецепту флорентийского художника XIX в. Чезаре Муссини (ит. Cesare Mussini; 1804–1888), который начал добавлять к натуральным растительным маслам даммаровую смолу. Данный бренд красок отличается повышенным блеском, чистыми тонами и повышенной светостойкостью.

61

Бренд художественных красок профессиональной категории, производителем которой является американская компания «Williamsburg Handmade Oil Colors». Краски отличаются высоким качеством и бархатистой поверхностью. Отличительной особенностью является изготовление красок вручную, включая измельчение пигментов и взвешивание компонентов, из-за чего краски «Williamsburg» производятся в ограниченном количестве.

62

Французская компания-производитель профессиональных художественных красок с высококачественными пигментами. Краски отличаются глянцевой, а не матовой поверхностью, которая в свое время приобрела популярность у художников-импрессионистов, создавая эффект легкости изображения и полупрозрачного света. Компания занимается изготовлением не только масляных красок, но также и акрила, гуаши, пастели и акварели.

63

Усэйн Сент-Лео Болт (англ. Usain St. Leo Bolt; род. 1986) — спортсмен-легкоатлет, родом из Ямайки. Является восьмикратным олимпийским чемпионом по легкой атлетике, специализируясь в беге на короткие дистанции. Один из наиболее часто упоминаемых спортсменов в Интернете и социальных сетях.

64

Ванахальбы — в переводе с эстонского языка «старые злыдни» или «старые черти»; в финно-угорской мифологии одни из видов метсаваймов — лесных духов. По поверьям, ванахальбы пасут диких животных в облике седовласых старцев, а также могут создавать эхо в лесах, чем способны завести человека в болото или непроходимую чащу.

65

Фраза Силена, одного из героев сатирической драмы древнегреческого драматурга Еврипида «Киклоп» (др. — греч. Κύκλωψ, Kyklôps). Драма основана на сюжете IX песни «Одиссеи», однако Еврипид ввел в действие Силена и сатиров. По сюжету Еврипида, Силен, попавший вместе с сатирами в рабство к Киклопу, в разговоре с Одиссеем жалуется на свое безрадостное заточение и грустит о прошлых временах.

66

Вид мужского галстука, внешне похожего на шейный платок, заправляющийся за воротник рубашки и скрепляющийся булавкой или брошью. Аксессуар родом из Британии, где его использовали на приемах и в прочих особо торжественных случаях.

67

Остойчивость — способность судна или иного плавучего объекта при отклонении от положения равновесия (например, при крене) возвращаться к равновесному состоянию. Является одной из самых важных характеристик при строительстве судна.

68

«Искусства смягчают нравы» (лат.). Парафраза из Овидия, «Письма с Понта», I, 6, 7–8: «Ártibus íngenuís, quarúm tibi máxima cúra (e)st, Péctora móllescúnt ásperitásque fugít» — «Близки искусства тебе; а под их благодатным покровом Кротость приемлют сердца, злобные распри бегут».

Content

Анастасия Краун
Экзопулус вздымает волны

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Примечания