Агния Миллерова

Повелитель моря

Книга первая

Полёт фантазии не ограничен,

Но я стараюсь фактов суть

Облечь в слова, чтоб историчен

Сего полёта был бы путь.

Посвящение

Моей доченьке Светлане, моему первому слушателю, читателю и критику, убедившей меня писать, посвящаю этот роман.

Хочу так же выразить свою огромную благодарность тем, кто меня поддерживал, вдохновлял и помогал. Прежде всего это Елена и Анатолий Спесивцевы, Марина Калмыкова, Александр Евтушкин, Игорь Черепнев, и конечно же, мой муж, без поддержки которого вряд ли я смогла бы писать, ни о чём не заботясь и ни на что не отвлекаясь.

Часть I

Знаки судьбы

«И не введи нас во искушение…»

Слова из молитвы «Отче наш».

Пролог

24 мая 2011 года. Чехия, Прага

— Ты куда?

— Спи, любимый. Я немного помедитирую и вернусь, — Агата поцеловала сонного мужа и заботливо подоткнула одеяло.

— Что, опять сложный пациент спать не даёт? — перевернувшись на другой бок, спросил Ярослав, зевая.

— Не даёт, — вздохнула жена, сев на постели и шаря рукой в темноте по прикроватному столику в поисках заколки.

Муж не ответил, и Агата обернулась. Ярослав, положив голову на сложенные ладошки, сладко спал. Заколов волосы, она тихо выскользнула из спальни и осторожно закрыла за собой дверь.

Ночь была безлунной, но бледный свет уличного фонаря, через окно проникавший глубоко в гостиную, позволял пройти через коридор, не включая свет. Не понадобилось включать его и в гостиной — старинный ореховый сервант был хорошо различим. Взяв из него недогоревшую восковую свечу, женщина привычным движением руки нащупала на небольшом карнизе серванта зажигалку, и маленькое оранжевое пламя весело затрепетало, заливая комнату мягким светом. Поставив подсвечник на журнальный столик, Агата зажгла ароматическую палочку и зашторила окно. «Сакра[1]! А телефон-то я в спальне забыла! — укорила она себя. — Ладно, обойдусь без музыки», — села на ковёр в сукхасану[2] и закрыла глаза.

В «лихие девяностые» в гибнущем Советском Союзе гораздо востребованней, чем врачи, стали всякого рода экстрасенсы, целители и колдуны. Не минуло это увлечение и поликлинику, где тогда работала Агата участковым терапевтом. Вспомнив своё увлечение гипнозом, она провела несколько успешных сеансов с коллегой, страдавшей неврозом, и, попав под сокращение и оставшись без работы, решила попробовать себя на целительском поприще. Продав заботливо запасённые мамой «в приданное» модные бельгийские покрывала, Агата отправилась в Москву на курсы экстрасенсов, и вместе с дипломом «специалиста по бесконтактному массажу» привезла домой твёрдое убеждение, что почти все эти экстрасенсы — жулики и шарлатаны. Однако вручённый там красный диплом с круглой печатью Министерства здравоохранения позволили получить патент целителя, и, арендовав медицинский кабинет, Агата стала помогать страждущим.

Врачебный опыт и потомственная любовь к фитотерапии довольно быстро сделали её известной городской целительницей. Людская молва однажды привела к ней Наташу, предложившую устроить небольшое целительское турне по Чехии. В Праге довольно быстро нашлись предприимчивые люди, предложившие делить доходы пополам в обмен на оформление вида на жительство и официальную «крышу». Поскольку СССР распался и возвращаться уже было некуда, Агата согласилась.

Желающих полечиться у русской целительницы было немало, но ещё больше оказалось тех, кто желал учиться у неё. И на первом же семинаре Агата встретила Ярослава. После свадьбы стало окончательно ясно, что теперь её дом здесь, и возникло желание вернуться к любимой работе, тем более что чешские власти, наконец-то проснувшись, стали «затягивать гайки» доморощенным экстрасенсам, но процесс признания диплома врача оказался слишком долгим.

За это время родилась дочь — Луция, а многие бывшие пациенты и их знакомые донимали мольбами о помощи. Вот и пришлось Агате, чтобы не возникло проблем с властями, переквалифицироваться в психолога, закончив полугодовые курсы, а родственник одного пациента, будучи главврачом и не задавая лишних вопросов, взял «русскую чешку» на работу в поликлинику. Так к частным пациентам добавились и официальные. Один из таких — молодой парень, просаживавший не только свои, но и чужие кроны в игровые автоматы — и лишил Агату сна.

Глубоко вдыхая наполнивший комнату аромат сандала, женщина постепенно успокоила бег мыслей. Почти двадцатилетняя практика подсказывала, что все доступные ей методы этому парню не помогут. Человек, запустивший в себе программу деструкции и упорно отказывающийся что-либо изменить в своей жизни — безнадёжен. Такой вывод был поражением, и это болело. Но ведь есть ещё и другие, которым она может помочь!

«Ладно, завтра попробую в последний раз достучаться до Алеша. Не получится — всё, скажу в регистратуре, чтобы его ко мне больше не записывали, а ещё раз попробовали уговорить обратиться в психдиспансер».

Сделав глубокий выдох, Агата окончательно расслабилась. Последняя мысль «Нельзя спасти всех!» растаяла вместе с облаком в голубом небе. Агата заставила воображаемое небо потемнеть и усеяла его звёздами. Наслаждаясь внутренним покоем, любуясь воссозданными памятью созвездиями, она вдруг почувствовала мимолётное сильное головокружение. Открыв глаза, женщина не сразу поняла, где она.

Глаза больно резанул яркий свет. От неожиданности Агата зажмурилась и тут же поймала себя на мысли, что это странно. Причём странным показалось не то, что ночью, в комнате, освещённой лишь пламенем свечи, она увидела ослепительный свет, а то, что он сделал больно. В недоумении Агата вновь открыла глаза, но уже осторожно, прикрыв их рукой, и осмотрелась.

«Господи, я же на корабле!» — вдруг осознала она.

«Не просто на корабле, а на „Победоносце!“» — прилетела вдруг откуда-то мысль, словно в её голове кто-то был удивлён тем, что можно не знать такие очевидные вещи.

И Агата уже просто откуда-то знала, что «Победоносец» — это настоящий боевой парусный корабль, флагманский. Вопрос «что значит флагманский?» даже не успел полностью сформулироваться — ответ пришёл сам собой.

Агата понимала, что это не сон.

«Странная галлюцинация».

Опустив руки, она ощутила под пальцами ковёр и вдруг осознала, что одновременно сидит дома на полу и…

…стоит, балансируя, на палубе.

Понимание, что её тело всё-таки находится дома и лишь сознание преподнесло сюрприз, не давало испугаться по-настоящему. Ощущение было двояким и очень удивительным — лёгкая тревога смешалась с уверенностью, что всё будет хорошо. Агате было комфортно и потому она принялась осматриваться.

Всё пространство впереди неё занимал надутый ветром голубой парус, под ногами — некрашеная дощатая палуба, а над высоким деревянным бортом… «фальшборт» — вдруг поправилась мысль… простиралось безбрежная необыкновенно синяя гладь, у далёкой линии горизонта слившаяся с ярко-голубым небом. Едва мелькнул вопрос «море это или океан?», тут же появилась уверенность — это Карибское море. И тут же порыв ветра толкнул в спину, заскрипели мачты, а глубокий вдох наполнил рот солёным привкусом моря.

Понимание, что она оказалась в чужом теле, пришло не сразу — на это понадобилось несколько мгновений, а может быть, и минут. Женщина разглядывала себя с интересом и удивлением — ведь всё на самом-то деле было знакомо и привычно: мягкие, очень высокие облегающие белые сапоги с манжетами, короткие тёмно-синие штаны и такого же цвета атласный камзол, подпоясанный широким жёлтым шарфом. Из рукавов выглядывали пышные кружевные манжеты белой шёлковой рубашки и… красивые мужские руки с перстнями на длинных пальцах. С левого бока сначала нащупала, а потом и увидела длинные ножны с саблей, а за спиной — уже знала — засунуты за пояс короткие — с дагой.

«Что ещё за дага?» — мелькнуло в голове, и тут же подивилась тому, что она знает: дага на испанском — «кинжал». Но самым впечатляющим оказалось то, что Агата не только знала, что такое абордажная сабля и дага, но и была уверена, что умеет ими пользоваться!

«Ми альмиранте!» — хрипло произнёс какой-то мужчина. Его голос, абсолютно ей незнакомый, почему-то был очень близким. Речь лишь на долю секунды показалась чужой, но мгновенно стала понятной, родной, и Агата где-то в глубине души знала, что это испанский, хотя никогда его не учила. Ещё она откуда-то знала, что собеседника зовут Энрике, что он — её давний друг и обращается к ней уважительно «мой адмирал». Повернувшись на голос, женщина увидела возле небольшого шкафчика с приборами… «нактоуз» — тут же поправилась мысль… бородача лет пятидесяти, одетого так же, как и она. Взгляды встретились, и мужчина произнёс хриплым голосом: «С таким ветром мы будем в Белизе к закату!»

В этот момент у Агаты развеялись последние сомнения в том, что она — мужчина, моряк, торговец и судовладелец, ведущий свои корабли домой, в Белиз…

«Это просто сон».

Агата сильно зажмурилась, желая проснуться, но вместо этого вдруг увидела промелькнувшие, как в калейдоскопе, картинки чужих воспоминаний.

«У меня галлюцинации, — последовал вывод. Во рту вдруг пересохло, кровь прихлынула к лицу, в голове запульсировало, наполняя мысли страхом: — Это что — шизофрения?»…

Но мысли Агаты, как и мысли мужчины, в теле которого она оказалась сознанием, были логичны и ясны и… у каждого свои. Анализируя происходящее, женщина утвердилась в том, что, если она осознавала и себя, и приютившего её «я» мужчину — и это было удивительно и волнительно, и очень не по себе: шутка ли — читать чужие мысли?! — то он, слыша только те её мысли, что подкреплялись сильными эмоциями, не осознавал их чужеродности. Во всяком случае пока. Испанец чётко знал кто он, где находится, с кем говорит, куда и зачем направляется. Скорее всего непонятности, происходящие с ним, вызвали бы больший интерес и обеспокоенность, но Энрике отвлекал его своими речами. Зато Агата, не тревожа мужчину, явно не по совей воле разделившим с ней тело, узнала, что его зовут Анри.

Женщина постаралась успокоиться и решила затаиться. Не понимая, как и почему её сознание оказалось в теле этого Анри, она не предполагала, какие могут быть последствия, если он осознает присутствие «незваной гостьи».

Агата расслабилась и снова закрыла глаза, отпуская своё сознание и просто вслушивалась, пытаясь узнать кто такой этот молодой испанец с французским именем и в какое время он живёт.

Внезапно её отвлёк странный щелчок за спиной и такой родной и знакомый голос произнёс:

— Агата, пошли спать, — Ярослав, включив свет, подошёл к жене и сел рядом на ковёр. — Медитируй — не медитируй — всех не спасёшь, — обняв жену за плечи, сказал он и поцеловал её в щёку. — Пошли, мне без тебя тоже не спится.

— Сейчас приду, Яро. Дай мне ещё пару минут! — Агата уткнулась носом в плечо мужа.

— Ладно, — вздохнул Ярослав и, поднявшись, вышел, оставив свет гореть.

Во время разговора с мужем Агата не переставала видеть и слышать всё то же, что и Анри.

«А ведь мой мозг словно многоядерный процессор, решавший одновременно разные задачи и отображавший их на двух мониторах!» — восхитилась женщина неожиданному пониманию происходящего. Стоило Агате вспомнить, что она находилась в гостиной — словно по щелчку тумблера картинка комнаты становилась ярче, а Карибское море бледнело, не исчезая. Двигаясь по комнате, женщина продолжала лихорадочно анализировать поступающую информацию. Гася свечу, она услышала, как кто-то зовёт Анри: «Альмиранте, паруса на горизонте!» — и тут же сознание мужчины, начинавшему всё сильнее прислушиваться к себе, заполонили мысли о чужом корабле.

«Ладно, пойду спать, а утром, если я всё ещё буду в голове этого альмиранте, прежде чем начну думать о том, как это лечить, попробую хотя бы узнать в какое время меня занесло — когда ещё мне представится возможность побывать в Карибском море, да ещё и в теле владельца боевого парусного флота, который он называет „армада“!»

Приняв решение, Агата выключила свет и пошла в спальню, где Ярослав, оставив гореть настольную лампу на её ночном столике, сладко спал, положив руки под голову.

Глава 1

Подставив паруса попутному ветру, «Победоносец» стремился к горизонту, уверенно рассекая волны. Он торопился в родную гавань, словно горячая скаковая лошадь, которая, узнав дорогу, несётся в свою конюшню во всю прыть, невзирая на ухабы.

Высокий молодой человек, одетый в расшитый золотом тёмно-синий камзол, такого же цвета панталоны и высокие испанские сапоги из выбеленной кожи, стоял на квартердеке[3], вглядываясь в даль. Туда, где синева моря соединялась с голубизной неба. Над его головой, покрытой чёрной широкополой шляпой с белым страусовым пером, развевалось на кормовом флагштоке синее полотнище с сияющим золотым солнцем, а над бизань-мачтой[4] гордо реял белый с красным бургундским крестом флаг Испании[5]. Крепкий ветер усердно надувал голубые паруса, подгоняя корабль всё ближе к дому.

Рисунок 1. «Победоносец».

— Ми альмиранте! — хриплый мужской голос перекрыл скрип рангоута[6]. Молодой человек обернулся. — С таким ветром мы будем в Белизе к закату! — продолжил стоящий возле нактоуза мужчина.

Ничего не ответив, адмирал снова обратил взор в море и погрузился во внезапно накатившее воспоминание. Недели три назад, при возвращении в Белиз из Сан-Хуана, после этой привычной фразы в его мозг словно ударила молния. На какой-то момент ему даже показалось, что тело перестало подчиняться, а мысли коснулось чужое сознание.

Молодой человек прислушался к себе, выискивая в памяти удивившие его тогда странные ощущения. Первым вспомнилось непреодолимое желание оглядеть себя. Некая сила заставила его осмотреть одежду, словно он видел её впервые в жизни. Затем из глубин памяти всплыло и то, как на доли мгновений он будто забывал давно знакомые названия. С любопытством и неким неосознанным опасением молодой человек ждал повторения тех странных ощущений, но ничего не почувствовал. Лишь память услужливо указала то самое немолодое женское лицо, что в той ослепительной вспышке мелькнуло перед внутренним взором. Осознать произошедшее он тогда не успел — вперёдсмотрящие заметили паруса и капитаны Победоносной армады, прильнув к зрительным трубам, ждали сигнала с приказом своего адмирала. Поскольку необычное явление с тех пор больше не повторялось, повседневные дела и заботы вытеснили воспоминания о произошедшем на задний план. Упоминание Белиза в том же месте, как и тогда, всколыхнуло память. Перебирая знакомые и уже почти забытые женские лица, мужчина попытался опознать мелькнувший в ярком заблеске лик, но безуспешно. Зато эта попытка пробудила в нём мысли о доме и о городе, приютившем его.

Белиз… Вот уже долгих восемь лет он — Анри Верн, торговец и владелец собственного флота, уважительно именуемый подчинёнными «адмирал», считал его своим домом, хотя на самом деле не было там у него жилья, только склады да лавка на Торговой площади. Настоящий дом — это восьмидесятипушечный линейный корабль[7], несколько лет назад отобранный у пиратов возле Бермудских островов, а затем отремонтированный в Новом Амстердаме и получивший своё новое имя — «Победоносец». К настоящему времени Анри уже владел плантациями на Кубе, Ямайке и на нескольких Малых Антильских островах, но только сюда — в Белиз — он возвращался как домой. Может быть, потому, что это было первое поселение в Новой Испании, до которого когда-то добрался молодой моряк, мечтая начать новую жизнь?

«Сколько мне тогда было? Восемнадцать?» — воспоминания водоворотом закружились перед глазами памяти. Вспомнилась и усталая улыбка матери, и то, как она постоянно заправляла непокорную прядь тёмно-русых волос под платок. И сухой голос парализованного отца: «Погоди, сынок, не уходи! Прочти мне ещё страницу!»… И озорные лица двух младших братьев и сестры, которые, однако, виделись размытыми, затуманенными — память постепенно стирала черты и голоса, но вот их обгорелые тела помнились по-прежнему чётко. Наверное, потому что именно ему — двенадцатилетнему мальчишке, в одночасье ставшему бездомным сиротой — пришлось хоронить всех: и братьев, и маленькую сестричку, и отца, и, спустя несколько дней, мать, чьё изуродованное тело море вынесло на берег недалеко от деревни…

Набеги пиратов на немногочисленные рыбацкие деревушки Испано-Французского Средиземноморья не были редкостью. В детстве Анри не раз слышал об ужасах пиратских набегов, о разграбленных и уничтоженных прибрежных поселениях. Но, вместе со взрослыми произнося страшные проклятия в адрес подлых разбойников, Анри не испытывал ненависти. Она пришла потом. Она ворвалась в его душу адским пламенем, когда, вернувшись с ярмарки в Фигерасе с соседом, которого мать, узнав, что тот отправляется туда торговать, уговорила взять мальчика с собой, чтобы он мог продать её последнюю драгоценность — обручальное кольцо, вместо родного дома увидел пепелище. И уже потом над могилами родных, стыдливо пряча слёзы, хоть их и некому было видеть, он поклялся стать капитаном, чтобы бороться с морским разбоем до конца своих дней.

Как же много всего мальчишке пришлось пережить и испытать до того, как судьба вознесла его на шканцы мощного боевого судна! Забудется ли когда-нибудь сожжённая дотла деревня и золотое кольцо матери, спасшее ему жизнь? Как долго он ещё будет помнить полное лишений путешествие по Каталонии, грязный и шумный порт Барселоны и фелуку, на которую его взяли юнгой, и то потрясение, когда он понял, что попал к отпетым негодяям, не гнушавшимся ни контрабандой, ни разбоем?..

Анри вздохнул, отгоняя воспоминания. Здесь, в Тиерра Фирме[8], он уже успел стать легендой. Во всех тавернах и трактирах побережья и островов встречались «хорошо осведомлённые» пьяницы, готовые за кружку рома «раскрыть все тайны прошлого и настоящего» славного «Карибского Эль Альмиранте». Но на самом деле даже ставшие самыми близкими ему люди ничего не знали о своём адмирале, кроме случайно оброненных им в разговоре крупиц воспоминаний да того, чему сами были свидетелями. Тут у каждого есть своя история, приведшая представителей разных сословий из разных европейских держав в Новый Свет, но не каждый готов был ею делиться. Здесь жизнь учит жить настоящим, не вороша прошлое, и верить делам, а не словам.

Анри огляделся — с обеих бортов и за кормой «Победоносца» желтели наполненные ветром паруса. Это его Победоносная армада послушно следовала за своим флагманом. Чувство гордости горячей волной накрыло молодого человека. Как же много он успел достичь в свои неполные двадцать шесть лет! Его слава успешного торговца открыла все порты Нового Света принадлежащим ему торговым караванам, его четырнадцать боевых кораблей, разделённых на две армады, бороздят воды Карибского моря и Мексиканского залива, а на гаванской верфи обрастает обшивкой новый шестидесятипушечный галеон — будущий флагман новой армады.

«Наверное, у Господа действительно есть какие-то планы на меня, раз он так ко мне благоволит! — мелькнуло в голове. — Ведь ещё восемь лет назад всем моим имуществом был только кинжал!» — при этой мысли Анри невольно взглянул на свою правую руку. Средний палец украшал массивный золотой перстень с крупным тёмно-синим сапфиром, поверх которого красовался витиеватый вензель. Переплетающиеся золотые литеры A и V, сложенные шпагами и как бы вытекающие одна из другой, не только надёжно удерживали в ложе перстня драгоценный камень, но и оставляли на воске отпечаток того самого прошлого, которое он — Андрес Анри Руис Верн — не хотел забывать. В этих литерах было не просто его имя, но и память о его дедах — каталонском мастеровом и французском рыбаке. Каждый раз, втискивая в воск эту печать, Анри словно отправлял посыл своим предкам, что они могут гордиться им несмотря на то, что он не осуществил мечту матери — не пошёл по стопам отца и деда Андреса и не стал архитектором, а посвятил свою жизнь морю, как и его дед Анри Верн.

Своего каталонского деда Анри почти не помнил — слишком рано тот ушёл из жизни, зато его французский дед, пропахший рыбой, прокопчённый солнцем и просоленный морем, был для Анри другом и учителем. Именно в память о нём, решив начать новую жизнь, юноша, ступивший в феврале 1652 года на доски мола в Белизе, стал Анри Верном, оставив Андреса Руиса далеко в прошлом. Лишь спустя годы, заказывая себе дорогой печатный перстень, Анри велел мастеру вплести в вензель первую литеру оставленного в Старом Свете имени, данное ему по праву первородства и согласно древней традиции из поколения к поколению передаваемое от отца к сыну рода Руисов — Андрес.

Погруженного в лабиринты памяти молодого человека вернул к действительности звук корабельного колокола, отбивавшего склянки[9]. Когда после четвёртого сдвоенного удара вахтенный матрос прокричал: «Восемь склянок[10]! Конец вахты!», обладатель хриплого голоса подошёл к Анри:

— Ну что, ми альмиранте, пригласишь отобедать? — мужчина лукаво прищурился. Его коротко стриженую чёрную бороду с прожилками седины, слившуюся с пышными усами, прорезала белозубая улыбка.

— Разве я могу нарушить традицию, Энрике? — Анри улыбнулся. — Передавай вахту и приходи в мою каюту, капитан.

Приблизившись к трапу, Анри увидел внизу Густафа. Жизнерадостный золотоволосый голландец, молодой, но уже опытный навигатор, задорно поприветствовал адмирала и, резво взлетев на палубу, так же энергично сообщил бородачу о своей готовности заступить на вахту. Не дожидаясь конца протокола, Анри спустился и вошёл в проём полуюта[11] мимо слуги, услужливо придерживающего открытую дверь в адмиральскую каюту.

* * *

Ветер крепчал. Лазурно-синее днём море к вечеру потемнело, как и небо. Клонившееся к горизонту солнце золотило немногочисленные облака. Местами их золотистый цвет переходил в тёмно-оранжевый, словно кто-то могущественный и очень щедрый посыпал их цейлонской корицей. Иссиня-чёрные волны вздымались, заставляя корабль взбираться на их гребни и потом стремглав падать вниз, но «Победоносец» упорно стремился вперёд.

Солнце уже почти касалось воды, когда Анри снова поднялся на квартердек. Следом за ним появился капитан Энрике. Оба мужчины, сопротивляясь ветру и балансируя на гарцующей палубе, подошли к стоявшему на вахте Густафу. Тот повернулся к пришедшим и, перекрикивая ветер, доложил:

— Идём бакштаг[12], менеер адмирал! Скоро будем в Белизе — уже виден маяк на Птичьем острове и чайки появились!

Новый порыв ветра заскрипел такелажем и толкнул судно, словно наездник, подстёгивающий лошадь ударом по крупу.

— Сигнал армаде «Строй кильватера[13]», — скомандовал Анри и протянул руку к вахтенному офицеру. Тот незамедлительно вложил в неё зрительную трубу и сразу же после этого удивительно сильным голосом для такого худощавого человека отдал приказ. Его, как эхо, подхватил стоящий на шкафуте[14] боцман, и над палубой разнеслись трели боцманской дудки. Матросы тут же забегали, потянули фал, и разноцветные вымпелы, как красочная гирлянда, полетели вверх.

— Надо бы грота-шкоты подтянуть — сказал вдруг капитан. Анри кивнул, но не успел дать команду — не молодой, но по-прежнему ловкий и быстрый Энрике уже бежал на шкафут, на ходу рыча команды…

Вахтенный матрос осторожно перевернул стеклянный цилиндр песочных часов, бережно упрятанных в деревянную раму из красного дерева, выложенную изнутри бархатом, и сразу же мелодичный звук судового колокола разнёсся над палубой, сливаясь со свистом ветра — один сдвоенный и один простой удар.

— Три склянки[15]! — догнал звук колокола голос матроса.

Быстро темнело. Ветер то стихал, то снова налетал, подгоняя Победоносную армаду к родной гавани. Корабли шли правым галсом, виляя среди многочисленных островков и мелей. Свет маяка — путеводная звезда отважных, бросивших вызов бездонной морской стихии — становился всё ярче и всё ближе…

Не прошло и двух часов, как «Победоносец» первым встал на рейд[16] в Белизе.

* * *

Всю ночь лил дождь. Тяжёлые капли барабанили по доскам полуюта и стучались в окна. Под их дробь и мерное покачивание корабля Анри, закутавшись дорогим шёлковым покрывалом, крепко спал. Звук корабельного колокола, отбивающего склянки «собачьей» вахты, иногда врывался в его сон, становясь частью сновидения, так же, как и монотонные звуки дождя. Анри снился бой.

Их уже было много в его жизни. Слишком много. Среди них были равные и неравные, случайные и ожидаемые. Но не было ни одного, из которого бы он не вышел победителем. Что было причиной его побед? Невероятное везение или же отвага и опыт? Умение находить самоотверженных офицеров, надёжных моряков и верных солдат? Или, может, педантичное изучение и кропотливое нанесение на карты предательских мелей и рифов, изменчивых течений и розы ветров? Скорее, всего, всё, вместе взятое, и ещё безграничное стремление к знаниям, пытливый аналитический ум и упорный труд.

Но сейчас Анри просто спал и видел сны. Яркие, живые, наполненные звуками и запахами. Он снова слышал громыхание пушек и треск картечи, попавшей в фальшборт. Свист летящих ядер и лопавшийся от их попадания бархоут[17], стон ломающихся мачт и крик идущих в атаку абордажников. Он снова рубил и колол врагов саблей и ощущал запах их крови. Кровь… Она была повсюду. Даже море казалось красным от крови…

А потом появились лица — искорёженные гримасами страха и ненависти — у пленных, страдальческие — у раненых и радостные — у победителей…

* * *

Лучи восходящего солнца разбудили Анри. Лежать на шёлковой простыне было очень приятно, но нежится в постели — непозволительная роскошь, поэтому он встал и позвал слугу. Когда до него донеслись два сдвоенных удара[18] колокола, он уже был умыт и полуодет. Облачившись в белоснежную рубашку из испанского шёлка, взял из сундука чёрные бархатные туфли с серебряными пряжками и вышел на шкафут.

Торопливо поднимаясь над горизонтом, солнце вызолотило небо, а лениво плещущемуся морю придало медный оттенок. Лёгкий бриз был весьма кстати в душном влажном воздухе. Палубные доски ещё не высохли после ночного дождя, и в утренних лучах казалось, что по палубе разлили расплавленную бронзу.

Рисунок 2. Рассвет в Белизе.

Анри любил утро. Ещё будучи мальчишкой, он вставал с рассветом, чтобы проводить в море деда. Старик Верн привил своему внуку любовь и уважение к морю, научил понимать и не бояться его. «Наша кровь солёная, потому что в ней есть море», — любил повторять дед. Старый моряк считал эту водную стихию огромным живым существом и верил, что тот, кого она полюбит, сможет всегда с ней договориться — утихомирить шторм или же призвать ветер в полный штиль. И Анри верил деду. Верил до тех пор, пока море однажды не забрало старика. А до этого было не одно утро, когда, придя на берег, они вскидывали руки вверх, приветствуя море и солнце. После этого дед выталкивал свою баланселлу в воду и уплывал. Анри же ещё долго стоял на берегу, всматриваясь вдаль на постепенно исчезающий парус. Утренний воздух был прохладен, и чтобы согреться, мальчик размахивал руками и приседал. Постепенно это стало обычным утренним ритуалом, который не только согревал, но и придавал немалый заряд бодрости.

Детство давно кончилось, но привычка осталась. Не изменил ей Анри и сегодня, выйдя с рассветом на палубу, чтобы размять натруженные недавним боем мышцы и получить привычный заряд энергии от набиравшего силу дня.

Члены команды вначале посмеивались над причудой Эль Альмиранте, но постепенно привыкли. Кое-кто даже, полагая, что именно этот странный утренний ритуал и делает сеньора Анри неуязвимым, присоединился к этой гимнастике. Вот и сейчас на полуют подтянулись свободные от вахты офицеры и, весело переговариваясь, заряжались энергией, силой и бодростью с помощью нехитрых, но эффективных упражнений, а на шкафуте размахивали руками и приседали солдаты и часть матросов…

А впереди, на расстоянии двух кабельтов[19], просыпался Белиз. Немногочисленные каменные постройки, видимые за частоколом, отделявшим город от побережья, казались жёлтыми в лучах восходящего солнца. В порту и примыкающим к нему улочкам копошилась, суетясь и шумя, многолюдная толпа. К берегу причаливали рыбаки с ночным уловом. Из трактиров и борделей, расположенных неподалёку от порта, выходили загулявшие моряки и высматривающие новых клиентов шлюхи. Многочисленные носильщики тарахтели тележками по деревянной мостовой или же, покрикивая и расталкивая прохожих, несли на спинах тяжёлые тюки. В распахнутые ворота было видно, как чиновники со свитой секретарей и члены городского совета стекаются на Пласа де Монтехо — главную городскую площадь, названную в честь завоевателя и первого генерал-капитана Юкатана Франсиско де Монтехо-и-Альвареса, чтобы исчезнуть в здании Кабильдо[20]. Уже открылись лавки на Торговой площади, и степенные сеньоры в сопровождении служанок начинали рассматривать товары, только что выложенные торговцами. В общем, просыпающийся город жил своей обычной будничной жизнью, радуясь новому мирному дню.

Глава 2

Вернувшись в каюту, Анри приказал слугам подавать завтрак и для гостей тоже, пребывая в полной уверенности, что они обязательно будут. И не ошибся. Не успел он надеть камзол, как солдат доложил о прибытии коммодора Фернандеса. Выйдя в ратс-камеру[21], Анри некоторое время наблюдал за тем, как Рафаэль и Игнасио покрыв стол расшитой золотыми узорами синей скатертью из испанского шёлка, принялись расставлять тарелки. Скрип открываемой двери заставил его обернуться — в помещение протискивался высокий человек средних лет в несколько пообтёртом камзоле. «Опять Фернандо деньги на новую униформу на шлюх истратил!» — невольно промелькнул в голове упрёк, но уже в следующую секунду человек, почти на голову выше Анри, с радостным приветствием сжимал его в своих объятьях.

В далёком ноябре 1652 года идальго Франсиско Фернандес де Кордова из-за буйного нрава, непокорного характера и ущемлённого самолюбия лишился должности капитан-лейтенанта на военном галеоне флота Его Католического Величества короля Испании Филиппа IV. Избежавший трибунала лишь благодаря благородному имени отца, он был высажен на пустынный южный берег Кубы между реками Сан-Хуан и Сардинеро, где Анри и нашёл его, бредущего из последних сил по побережью — измождённого, с воспалённой от солнечного ожога и комариных укусов кожей, в грязной изорванной одежде, но не сломленного. Тогда великан, не зная с кем имеет дело, скрыл от своего спасителя настоящее имя, выдав себя за наёмника Фернандо. Когда же спустя время открылось истинное происхождение великана, для тех, кого идальго удостоил своей дружбой, он предпочёл остаться просто Фернандо. В 1654 году, когда после скандальной женитьбы на представительнице древнейшей профессии он был отцом лишён наследства и возможности однажды стать IV графом Алькаудете, для идальго Фернандеса закрылись двери домов местной знати, переставшей считать его «благородным сеньором». Возможно, это задело идальго Франциско Фернандес де Кордова, но не Фернандо. Известный всему Белизу как опытный капитан, отличный командир, отважный воин, верный товарищ, хороший собеседник, трактирный задира и, не смотря на женитьбу, любитель и любимец прекрасного пола, он продолжал покорять женские сердца своей незаурядной внешностью, неиссякаемой жизнерадостностью и щедростью. И вот сейчас Фернандо, прививший Анри любовь к шахматам и научивший его виртуозно владеть шпагой, не просто друг, но и коммодор Птичьей армады.

Крейсируя в январе 1658 года у берегов Кубы, Победоносная армада натолкнулась на англичан, направлявшихся к Сантьяго-де-Куба. Завязался бой. По его завершению Анри получил не только флагманский «Лондон» вместе с коммодором Джоном Германом, но и два фрегата. Именно тогда и зародилась у Эль Альмиранте идея поделить флот на две армады. Английский семидесятишестипушечный флагман, отремонтированный и переименованный в «Альбатрос», положил начало новой армаде — Птичьей. Попали в неё и призовые фрегаты, после ремонта получившие имена «Сокол» и «Беркут». Усилили новую армаду галеоном, переименованным по такому случаю в «Сапсана» и, ставшим уже легендарным, бригом «Чайка»…

Вслед за Фернандо в ратс-камеру один за другим вошли ещё трое мужчин: капитан Энрике, капитан-лейтенант дон Себастьян и корабельный доктор — сеньор Антонио. Все трое скромно ждали в стороне, дав Эль Альмиранте время пообщаться с сеньором коммодором.

— Давно вернулся в Белиз? — спросил Анри, высвободившись из железных объятий друга.

— Пару дней назад. Торговец не солгал, я действительно нашёл лагерь приватиров[22].

— И насколько успешным был твой поход? — лицо Анри оставалось спокойным, почти равнодушным, но в голосе проскальзывали явные нотки любопытства.

— Весьма, — заулыбался коммодор. — Думаю, не скоро кому-либо захочется снова там благоустраиваться.

— Потери есть? — на этот раз в голосе Анри появилась озабоченность.

— Ну, если не считать того, что Хуан-Мануэль умудрился «Сокол» на мель посадить, то нет, — Фернандо развёл огромные руки, как бы показывая степень своего разочарования капитаном Хименесом.

«Да-а, не хотел бы я оказаться на месте Хуан-Мануэля, когда до него добрался взбешённый коммодор!» — Анри так ярко представил себе эту картину, что невольно улыбнулся. Похоже, великан понял улыбку Эль Альмиранте правильно — уж очень хорошо они успели узнать друг друга за время, проведённое на «Чайке», — тоже улыбнулся и, махнув рукой, ответил:

— Да жив он, жив! Я, когда увидел, как «Сокол» прямо на мель несёт, думал — убью мерзавца, вот только до него доберусь! Но тогда не до Хуана-Мануэля было — спешил десант высадить, чтобы эти английские собаки опомниться не успели. Потом их корабли на абордаж брали. Ну, а когда фрегат с мели сняли, и я убедился, что он домой дойдёт — остыл уже. Так что обошлось без рукоприкладства, но до возвращения в Белиз он у меня всю дорогу на «Альбатросе» гальюн[23] драил! — закончив фразу, Фернандо вновь махнул рукой, словно хотел отогнать от себя дальнейшие расспросы, как назойливых мух.

— А кто же «Соколом» командовал? — поинтересовался Анри.

— Как кто? Герт ван Лон, — Фернандо обиженно пожал плечами, словно стряхнул с себя вопрос. — У меня что, мало достойных мастеров[24]?

— «Альбатрос» без капитана оставил, — по лицу Анри пробежало едва заметное недовольство. — Ты, стало быть, сам его вёл?

— Сам, — кивнул великан. — Давно вахты не стоял вот и решил тряхнуть стариной, — заулыбался коммодор.

— Значит, «Сокол» сейчас без капитана? — голос Анри из бесстрастного стал серьёзным.

— Отчего бы это? — искренне удивился Фернандо. — Ничего с Хименесом не случилось. Пока фрегат в доке, он просиживает штаны в трактире. Я его вчера видел у Сандро. Надутый, как индюк, но уже отмылся.

— И не ушёл после такой экзекуции с его-то спесью? — удивился Анри.

— Ну, был спесивый, а теперь уже не будет, — сказал Фернандо, как отрезал. — Да и куда бы он пошёл? Он ведь женился не так давно и дом в Белизе купил.

— А как он объяснил свою оплошность? Ты же, полагаю, учинил допрос? — продолжал расспрашивать Анри.

— Учинил. Говорит, что хотел незаметно ближе подойти и объявил на корабле тишину, вот и не успел среагировать, потому как ему про мель слишком поздно доложили.

— Гнать его надо из капитанов за такое! — Анри сказал это тихо, но в его голосе угадывалось недовольство.

— Зря ты так. На Хименеса грех жаловаться. К тому же право самому капитанов и мастеров набирать ты мне дал? — повысил голос коммодор.

— Дал, — внимательно посмотрев на Фернандо, подтвердил Анри.

— Ну, тогда оставь решение за мной! — твёрдо сказал коммодор и рубанул рукой воздух.

Анри пристально посмотрел на друга, словно хотел проникнуть в его мысли, затем сказал примирительно:

— Ладно, будь по-твоему. Но если Хуан-Мануэл опять «Сокол» на мель посадит — все расходы оплатишь ты. А сейчас скажи лучше, с чем вернулся.

— Тридцать семь человек пленных, две их посудины — барк и бриг, несколько рулонов льняной ткани и почти пять десятков бочек отличного португальского. Когда мы добрались до острова, эти злодеи успели опустошить пару бочек. Похоже, они не очень соблюдают договор со своим покровителем, — Фернандо саркастически усмехнулся и продолжил: — Всё уже на твоём складе, адмирал. Пленных и корабли передал губернатору Альваресу. Пару человек вчера повесили, остальных, скорее всего, в кандалы, и на какую-нибудь асьенду[25] отправят. Ну, а за корабли губернатор обещал рассчитаться с тобой лично. Кстати, он очень интересовался, куда ты ушёл и когда вернёшься, — Фернандо снова усмехнулся, но на этот раз лукаво. — Ты же собираешься его посетить?

— Собираюсь. У меня для него есть ещё подарки. Больше сотни.

Услышав это, коммодор удовлетворённо кивнул, потом взял Анри за локоть и потащил его в сторону накрытого стола.

— Кто бы сомневался! — проревел Фернандо. От его громкого голоса зазвенели изящные узкие кубки из венецианского стекла. При этом он продолжал тянуть Анри к столу:

— Я с удовольствием послушаю твой лаконичный рассказ и красочные уточнения Энрике, — кивок в сторону капитана «Победоносца», — но сейчас я жутко хочу есть! Когда мне доложили, что Победоносная армада уже стоит на рейде, то я сразу же рванул сюда, не успев позавтракать.

С этими словами он наконец-то отпустил локоть Анри и, дождавшись, когда тот занял своё место во главе стола, уселся по левую руку от него.

Слуги не теряли времени зря. Пока хозяин беседовал со своим гостем, они уже успели сервировать на шесть персон. Стол не ломился от яств, но ведь и завтрак — не обед, а камбуз — не дворцовая кухня. Однако и бедным его язык не повернулся бы назвать. Были тут и хрустящий поджаренный хлеб, и любимый в Каталонии острый соус софрито, и, конечно же, нарезанная тонкими ломтиками настоящая иберийская «Чёрная нога». Не было недостатка и в сырах: нежно-жёлтые овалы кастильского манчего лежали рядом с солнечно-жёлтыми полосками идиасабаль и красноватыми пластинами пласенсийского. Ну и довершало эту гармонию вкусов отличное лёгкое белое французское вино. Однако настоящим украшением стола была, конечно же, посуда. Обычно подавали серебряные тарелки и приборы с роскошной инкрустацией, но на рейде, особенно при наличии гостей, на стол ставили дорогие порселяновые[26] тарелки. Да не из мягкого французского порселяна, а настоящие китайские! Не каждое знатное семейство Европы, а уж тем более Новой Испании, могли похвастаться таким сокровищем, как кобальтовый китайский порселяновый сервиз. Но когда у тебя есть деньги, хорошие корабли и опытные капитаны — возможно всё! Правда, Анри не посылал своих капитанов в Азию за китайской посудой. Его чувству прекрасного вполне соответствовала и серебряная — надёжная, удобная и красивая. Резной узор, сделанный умелыми руками по кромке тарелок и обвивающий рукоятки отполированных до блеска приборов, придавал посуде изысканность. Она могла быть украшением не только стола богатого и уважаемого торговца, но вполне заслуживала стоять на столе королевском. Но кобальтовый порселяновыйе сервиз был подарком Судьбы.

Однажды капризное Провидение само, буквально «на тарелочке с каёмочкой», подало Анри два корабля «джентльменов удачи», от которых эта самая удача отвернулась сразу же после того, как они обчистили голландское торговое судно и утопили его вместе с командой.

Тяжёлые, перегруженные добычей и с порванным такелажем, пиратские барк и бригантина натолкнулись на Победоносную армаду. Получив от осведомителей вести о том, что приватиры под предводительством Кристофера Мингса собирают солидный флот для нападения на Маракайбо, Анри решил устроить засаду. В поисках подходящего места армада обходила остров Сапара, прикрывающий вход в Венесуэльский залив. Разбойники, задумав подлатать корабли, собирались укрыться в одной из многочисленных бухт того же острова, и едва обогнули скальный мыс, как, к своему несчастью, оказались на расстоянии трёх кабельтовых от «Победоносца», да к тому же со стороны подветренного берега. Их ситуация была настолько безнадёжна, что даже вспомни сейчас о них Фортуна, она бы уже не успела им помочь. Барк поднял белый флаг сразу. Увидев гюйс[27] хорошо известного и в пиратской среде своей честностью и порядочностью «Карибского адмирала», команда пиратского барка могла рассчитывать на справедливый суд и каторгу, а не бояться скорой расправы. А вот их соратники на бригантине, пользуясь тем, что от «Победоносца» их прикрывал сдавшийся барк, попытались уйти на вёслах. Когда бригантина, разворачиваясь, высунула нос из-за барка, не спущенный фок поймал ветер и судёнышко навалило на барк раньше, чем кто-либо успел отреагировать. Корабли ударились бортами, ломая вёсла бригантины и калеча гребцов. Когда к ним подоспели фрегаты «Упорный» и «Решительный», пираты уже успели спустить шлюпку и стали подбирать в неё выпавших за борт при столкновении.

Да, добыча у них была знатная! Кроме нескольких ящиков с китайским порселяном, были и шёлковые ткани, и отличное сукно, и модная французская одежда. Нашлась там и замечательная коллекция оружия: великолепные толедские роперы с чашевидной гардой и надёжные голландские кремнёвые ружья. Конечно же как человек, вышедший на «тропу войны» с пиратством, больше всего Анри порадовался оружию. Но пригодились и шёлк, и сукно. Нашлось применение вину и другим деликатесам, а вот ящики с китайским порселяном до сих пор лежали на складе в Белизе. Кроме одного. Анри надеялся найти себе любимую и любящую жену. Он мечтал о семье, о детях, о доме — тихой и уютной гавани, куда хотелось бы возвращаться. Но та единственная, которая одним только взглядом воспламенила сердце отважного моряка, вряд ли даже заговорит с ним. А без жены и детей его дом здесь, на «Победоносце». Вот потому и перекочевал со склада на корабль один из драгоценных ящиков. Теперь в особо торжественных — да и не особо — случаях двое слуг, которых Анри позволил себе содержать на корабле, бережно вынимали из ящика бело-синие, лёгкие, настолько тонкие, что сквозь них было видеть солнце, тарелки, тарелочки, мисочки и миски. А после застолья так же бережно укладывали их обратно в ящик, заворачивая в сукно и пересыпая соломой…

После того, как Анри вознёс в молитве благодарность Господу за богатство стола, мужчины приступили к трапезе. Ели неспешно, наслаждаясь палитрой вкусов далёкой Родины. Такой же спокойной и степенной была и застольная беседа. Как истинные гурманы, мужчины хвалили хамон и сыры, обсуждали достоинства вина, искушённо сравнивали его с винами Испании и Португалии. И только Фернандо каждый раз, подцепив на вилку кусок ветчины или сыра, чтобы переместить на пропитанный софрито хлеб, покачивал головой и восхищённо прищёлкивал языком, разглядывая открывшийся синий рисунок. И, безусловно, было чем восхищаться: на ослепительно белом фоне донышка искусная рука мастера вывела переплетённые веточки трёх деревьев, изумительно правдиво передав каждую их деталь. Безошибочно можно было узнать только цветущую вишню. Их было много и в Испании, особенно в долине Херте, и в горах между Валенсией и Аликанте. Но две другие коммодор не знал. Одна была, безусловно, веткой хвойного дерева — старая, толстая, покрытая морщинистой корой. Хвоинки же были короткие, собранные на концах маленьких веточек в пышные пучки. Несмотря на то, что рисунок был сделан разными оттенками синего, даже непосвящённый, никогда не видевший этого дерева, коммодор был уверен, что его хвоя насыщенного тёмно-зелёного цвета. А вот последняя ветка, напротив, была тонкая, с множеством крупных, в жизни явно сочных, светло-зелёных, пятиконечных листьев, немного напоминавших коноплю. Донышко с ветками было обведено двумя синими линиями, над которыми по широкому полю шёл узор в виде цветочной гирлянды. Основывающие её стебли и листья так ловко переплетались, что было невозможно понять — где кончаются одни и начинаются другие. Притом цветы были все разные: крупные и мелкие, пышные, как пионы, или же простые, как мальва. Листья так же были разной формы и размера. И ни у кого, кто видел этот рисунок, не могло возникнуть сомнений в том, что всё эти цветы именно в таком виде растут в далёком Китае. Завершал всё это великолепие плетёный ободок по самому краю тарелки. Восхищала идальго и щедрость хозяина, угостившего своих гостей не только вкусной, но и весьма дорогой едой в этих краях, да ещё и на посуде, за которую платили золотом. По весу. Один к одному. Мысль о том, знает ли Анри цену этих тарелок, не раз пронеслась в голове у Фернандо за этот завтрак. И если бы он после трапезы не забыл задать этот вопрос другу, тот бы ответил, что знает. Хорошо знает. Ведь Анри был торговцем. Именно торговля сделала его богатым и в меру независимым человеком.

Более двадцати торговых судов — барков и флейтов — сновали вдоль Тиерра Фирме под золотым солнцем на тёмно-синем фоне. Не отказывались они и от посещения английских, французских и голландских портов. Правда, иногда, во избежание излишних недоразумений, — под флагами Франции, Нидерландов или Дании. Как торговец, Анри был успешным прежде всего потому, что очень хорошо знал, где и что имеет спрос и сколько за это готовы заплатить. Но ещё и потому, что действительно был щедрым. Иначе не быть ему желанным гостем у многих губернаторов и интендантов не только Испанских, но и Английских, Французских и немногочисленных Нидерландских колоний. Морские державы, решившие увеличить свои территории и доходы за счёт колонизации новых земель, не поддерживали чужих торговцев. В Испании монополию на торговлю имел только король. К тому же испанская метрополия не стремилась развивать в колониях производство, вынуждая колонистов покупать то, что производилось в самой Испании. Даже соль было запрещено добывать на многочисленных солончаках Тиерра Фирме, чтобы колонисты пополняли королевскую казну, отдавая немалые деньги за жизненно необходимый продукт, который не только был не лучшего качества, но частенько для увеличения веса смешивался с песком и глиной чуть ли не на половину! Что уж там говорить о различных мануфактурах — в богатых землях Нового Света, способных обеспечивать себя всем необходимым, было разрешено производить лишь то, что не создавалось в самой Испании.

Да и у плантаторов руки не были вольными — выращивать можно было только то, что в метрополии не росло. Исключение было сделано лишь для пшеницы, да и то потому, что на Иберийском полуострове она росла не слишком хорошо, к тому же покойный король — да будет Господь милостив к его душе! — немало поспособствовал такому плачевному состоянию пшеничных полей. Когда шерсть в Европе стала очень востребованной, он приказал разводить овец в неисчислимом количестве. Их огромные стада, сезонно перегоняемые через всю Испанию, из года в год уничтожали посевы пшеницы. Прибыль от шерсти тогда действительно была отменная, поэтому никто особо не волновался из-за того, что Испании приходилось закупать зерно у соседей в возрастающем количестве. Но когда в Европу хлынул хлопок, и цены на шерсть резко упали — поля оказались уничтожены острыми овечьими копытцами, и урожаи пшеницы с них снимали просто плачевные. — Вот и стала пшеница одним из важнейших сырьевых ресурсов. Но и всё остальное, что давала щедрая земля Новой Испании и Перу — кофе, какао, ваниль, перец, сахар, красители, табак и хлопок и уж тем более серебро и золото — груженными «по ватерлинию» галеонами возили в Севилью. Те же смельчаки, которые рисковали выращивать в колониях виноград, лён, коноплю и оливковые деревья, — могли не только потерять свои асьенды с «крамольными» растениями, но и жизнь. А то мало ли чего — вдруг они ещё захотят наладить производство вина, ткани, парусины и оливкового масла? Да не дай бог! За такое можно было и «пеньковый воротник» получить! Но только в том случае, если у вас нет хороших отношений с губернаторами, коррехидорами и алькальдами[28]. Достаточно было быть с ними щедрыми или очень щедрыми, и они могли выдать вам «право спасения[29]» или же просто не замечали многое, очень многое. Ну, например, что кто-то, собрав со своей плантации на Кубе табак, повёз его не в Веракрус, куда должно было свозиться всё, что с нетерпением ожидали в Севилье и Мадриде, а, например, в Форт Уэль, а купленную на Кюрасао соль доставил в Кампече или Белиз. Это только тех, кто жаден, называли контрабандистами и безжалостно вешали на реях собственных кораблей!

Фернандо знал, что Анри Верн был щедрым. И не потому, что ел сейчас из самых дорогих в старой Европе и Новом Свете тарелок, а потому, что Анри был человеком чести и совести. Когда в Сент-Джорджесе на Гренаде разгулялась эпидемия холеры, торговые и транспортные суда перестали заходить на остров, и там начался голод. Больные и здоровые жители острова нуждались в еде и лекарствах. Даже взлетевшие до небес цены на продукты не прельщали большинство торговцев — извечных любителей звонкой монеты. Лишь немногие рискнули, заполнив трюмы провиантом, отправиться туда. И среди этих немногих был и Анри. Вот только он не нажился тогда на Гренаде ни серебром, ни золотом — он не поднял цены на продукты, а тем, кому и обычная цена уже была не под силу, давал еду в долг. После гибели родных Анри пришлось часто голодать, но его душа не очерствела, а наоборот, наполнилась сочувствием и состраданием. Он не заработал там денег, но и в накладе не остался. Интендант, оценивший благородство испанца с французским именем, закрепил за ним землю под плантацию, и теперь управляющий, выживший благодаря щедрости месье Анри, заботился о том, чтобы флейты под сине-золотыми флагами могли регулярно забирать со склада тюки с индиго. Да, большинство людей помнят добро. И, наверное, именно потому, чтобы показать это, каждый корабль, заходящий в Сент-Джорджес под тёмно-синим флагом с золотым солнцем, встречали всеобщим ликованием, а имя месье Анри Верна произносилось с благоговейным трепетом, как имя святого…

Под лёгкую светскую беседу завтрак близился к своему завершению. Подали чёрный кофе и десерт — маленькие блинчики, обильно политые мёдом. Когда трапеза была завершена, вся компания поднялась на квартердек. Солнце неторопливо поднималось всё выше над морем. В ярко-синей вышине медленно двигались белые пышные облака, словно где-то там, высоко, на небесной плантации созрел хлопок, и ветер развеял его по небу. Встречаясь на горизонте с морем, небо бледнело и становилось таким поблёкшим, что казалось почти белым. Зато море, словно решив соревноваться с небом, явило целую палитру красок — от индиго до светло-зелёного. Небольшие волны лениво перекатывались и ласково гладили корпус «Победоносца».

Любуясь морем, Анри заметил шлюпку, направлявшуюся к его кораблю.

— Похоже, это по твою душу сеньор Альварес послал, — раздался за его спиной громкий голос коммодора. — А ведь ты мне так и не успел рассказать, как прошла охота, — Фернандо хлопнул друга по плечу. В его голосе явственно чувствовалась досада.

— Да ты знаешь, какой из меня рассказчик. Вон лучше с Энрике поговори.

— Э-э-э не-ет, — почти пропел великан, — Один преувеличит по стеньгу[30], а другой сожмёт до пары фраз! Вас только вместе и можно слушать! — коммодор засмеялся.

— Тогда пусть тебе дон Себастьян подробно и без преувеличений всё расскажет, — Анри кивнул в сторону капитан-лейтенанта.

— Разве я не буду сопровождать вас, сеньор Анри? — голос аристократа был тихим и мягким, в отличие от его взгляда. Даже если дон Себастьян улыбался, его тёмные глаза всегда смотрели пронизывающе.

— Нет, капитан. Передадите солдатам губернатора пленных и вы на сегодня свободны. Если же после беседы с губернатором вы мне понадобитесь, я оставлю вам записку в трактире «У Сандро».

— Да, адмирал! — склонил голову дон Себастьян.

Анри за два года общения с капитан-лейтенантом хорошо изучил своего офицера и уловил в тихом голосе аристократа едва заметное недовольство. Он уже привык к тому, что дон Себастьян неустанно стремился сопровождать его, часто выходя за рамки своих обязанностей. Но привыкнуть — не значит одобрить. Поэтому он повернулся к капитану, не желая продолжать разговор с аристократом:

— Капитан Энрике, после высадки пленных отведи корабль в док и пообещай плотникам двойную плату, если управятся с ремонтом за неделю. И передай остальным капитанам, чтобы были готовы выйти в море к двадцать третьему дню июня.

— Да, ми альмиранте! — серьёзно и с почтением ответил капитан, склонив голову.

— И не планируй ничего на вечер, старик! — Фернандо хлопнул Энрике по плечу. — Сегодня вечером вы все ужинаете у меня, сеньоры! И обойдёмся без церемонии, отказов я всё равно не приму, — коммодор обвёл глазами Анри и дона Себастьяна. Получив от них согласие, повернулся к капитану: — И Густафу скажи. Не мне же одному рассказывать весёлые истории!

Громкий уверенный и жизнерадостный голос Фернандо спугнул рассевшихся на вантах чаек и те, возмущённо захохотав, захлопали крыльями, улетая к берегу. Невольно проследив взглядом за удалявшимися птицами, Анри перевёл взгляд на приближавшуюся шлюпку. Отдав приказ привести к нему посыльного, удалился в свою каюту.

Глава 3

«Карибский адмирал» хорошо платил своим людям, кроме того, если при захвате пиратского судна или логова доставался богатый приз — команды, участвующие в бою, получали свою долю — это же армада торговца из Белиза, а не Его Величества, и потому тут действует только один закон — его собственный. Но благодаря этому закону от желающих служить в этой частной армаде не было отбоя. И не только потому, что платили справедливо, да ещё и долю от приза давали, и выплачивали пенсии искалеченным в бою, вдовам с малыми детьми и старым родителям, если таковые имелись, но и потому, что на кораблях было чисто, кормили сытно, строго пресекали конфликты. И потому, что в этой армаде самым страшным наказанием было списание на берег, а за более мелкие проступки — штраф. Служившие Анри солдаты и моряки даже могли себе позволить купить дом и завести семью. Вот и Фернандо — несмотря на то, что после скандальной женитьбы его единственным источником дохода стала должность коммодора, поставил весьма недурной по местным меркам особнячок. Имея на иждивении жену и двоих детей, идальго Фернандес мог позволить себе и пару-другую слуг, да ещё умудрялся чуть ли не в каждом Карибском порту иметь по любовнице!

Для самого же богатого торговца единственное место во всём Новом Свете, как, впрочем, и в Старом, в котором он мог уединяться, была адмиральская каюта, состоявшая из двух помещений — ратс-камеры и спальни.

Ратс-камера была одновременно столовой, гостиной и библиотекой. В её относительно небольшие размеры вошло довольно много всего: уютный диван, обитый тиснёной кордовской кожей, дубовый книжный шкаф, украшенный резными фигурами, изящный ореховый столик с двумя высокими резными испанскими стульями для игры в шахматы, не менее нарядная витрина для посуды и сервировочный столик. Но главным атрибутом тут был большой дубовый стол для шести персон. Анри редко ел один. Каждый офицер корабля побывал за этим столом, но самыми частыми гостями-сотрапезниками были капитан Энрике, капитан-лейтенант дон Себастьян и доктор Эрнандес.

Капитан Энрике Гонзалес Басан — «правая рука» Эль Альмиранте — пятидесятилетний морской волк, креол[31] из Санто-Доминго, невысокий и коренастый, когда-то жгучий брюнет, теперь же седина посеребрила его виски и аккуратно подстриженную бороду. Он был первым человеком, нанятым Анри на первый корабль — бриг «Чайка». Энрике, став капитаном брига, постепенно привязался к упрямому юному владельцу корабля, не чуравшемуся никакой работы, старательно учившему лоции, читавшему умные книжки о тактике и стратегии и преодолевавшему все трудности молча, без жалоб, стиснув зубы. Опытный моряк с удовольствием учил всем морским и житейским премудростям своего молодого «сеньора Андрэ» и восхищался многогранностью натуры юноши. Деловая хватка и расчётливость торговца в нём сочеталась с отвагой и мужеством бойца, а то, как быстро тот схватывал разные науки, говорило о быстром уме и сообразительности. Со временем покровительственный тон, с которым Энрике делился с Анри знаниями и навыками нескольких поколений, испытанных всеми ветрами морских волков, обрёл заботливые отцовские нотки. У капитана не было семьи. Возможно, где-нибудь на просторах Тиерра Фирме и бегали похожие на него ребятишки, но он не знал о них. Зато знал, что у молодого сеньора где-то в Испании вся семья погибла во время набега пиратов, и незаметно для себя Энрике заменил Анри отца. Они никогда не говорили об этом, но чувство глубокого уважения и симпатии друг к другу сроднило их. Будучи человеком простым и неприхотливым, капитан, принимая приглашения альмиранте к трапезе, в светских застольных беседах особо не участвовал, тем более, если за столом присутствовал дон Себастьян. Креольский морской волк чувствовал себя стеснённым присутствием аристократа, несмотря на то, что, принимая на службу очередного дворянина, Анри предупреждал их, что на его кораблях у представителей благородных сословий нет никаких привилегий, и единственный вид субординации здесь основан на корабельных должностях. Все барьеры исчезали только во время боя, когда выживание корабля и команды зависело от слаженности действий.

«Левая рука» адмирала — капитан-лейтенант дон Себастьян Альварес де Толедо-и-Пименталь, командующий солдатами и канонирами, был потомком знатного рода и принадлежал к высшей испанской аристократии. Высокий, стройный брюнет с тёмными, почти чёрными глазами, с иссиня-чёрными усиками над чувственным ртом и клиновидной испанской бородкой, казался Анри одновременно и романтиком, ищущим приключений и славы, и философом, пытающимся найти смысл жизни. Видя благочестивую набожность и юношескую прямолинейность капитан-лейтенанта, Эль Альмиранте решил, что именно они сделали младшего сына герцога Альбы непригодным для придворной службы. Анри неоднократно задумывался о том, что привело к нему на корабль два года назад этого высокородного сеньора. Размышления, основанные на наблюдениях за молодым грандом, привели его к выводу что аристократ задыхался в атмосфере дворцовых интриг, отказывался лебезить и подхалимничать и потому решил отправиться искать себе занятие по душе в Новую Испанию, подальше от двора.

Сам же дон Себастьян о частном адмирале Анри Верне впервые услышал весной 1658 года. Прибыв в Гавану из Севильи, в поисках службы он обратился тогда к губернатору и генерал-капитану Кубы сеньору Диего Ранхелю. Во время обмена новостями губернатор, кроме иного, поведал новоприбывшему аристократу о молодом торговце, подписавшем ещё в 1655 году фрахтовый договор, согласно которому для ведения военных действий против англичан он обязался предоставить свои хорошо вооружённые корабли в распоряжение генерал-капитана. За желание самолично командовать своей небольшой армадой сеньор Анри Верн получил почётное звание «частный адмирал» и с тех пор наносил противнику всё более ощутимый урон.

В то время дон Кристобаль Арнальдо Исаси — бывший губернатор Ямайки, вновь готовился к встрече с полковником Эдвардом Дойли и набирал новое войско. Однажды он уже безуспешно пытался отобрать у англичан оккупированный ими в 1655 году остров, но после почти трёх лет партизанской войны проиграл битву в Лас-Чоррерос. По совету сеньора Диего к бывшему губернатору Ямайки и отправился дон Себастьян, жаждущий добыть славы и показать свою доблесть и воинское искусство, добросовестно вбиваемое в него славными учителями во дворце отца. Дон Кристобаль с удовольствием принял молодого аристократа и предложил ему должность капитана небольшого отряда ополченцев.

Ранним утром 20 мая 1658 года четыреста шестьдесят семь солдат и около сотни офицеров погрузились на четыре транспортных судна и в сопровождении трёх галеонов отправились освобождать Ямайку от захватчиков. В предрассветном тумане следующего утра они уже высаживались в устье Рио-Нуэво. На второй день высадки их обнаружили три корабля английской береговой охраны. Всё время, пока шёл морской бой, солдаты и офицеры продолжали разгружать транспортные суда, снимать с них пушки и укреплять последними возводимый оборонительный редут.

Испанцам не удалось утопить англичан. Получив незначительные повреждения. те поспешили убраться восвояси. Дону Себастьяну было ясно, что преимущество потеряно, потому как уже через пару дней враг будет знать не только их местоположение, но и количество. Стало быть, встреча с нынешним губернатором Ямайки лордом Эдвардом Дойли будет для испанцев менее приятной, чем планировалось.

Предчувствие не обманули — уже на рассвете 25 июня показались паруса десяти английских кораблей. Бой был неравный, и серьёзно пострадавшие испанские галеоны вынуждено отступили. Дон Себастьян с бессильной досадой наблюдал, как, захватив безоружные барки, англичане высаживали на берег солдат под прикрытием корабельной артиллерии. Армия полковника Дойли значительно превышала спрятанное за редутом войско испанцев даже с учётом тех пяти десятков прибившихся к ней партизан. Попытавшиеся помешать высадке испанцы были атакованы с кораблей и тут же ретировались за свой редут.

Воодушевлённые этим англичане сняли с кораблей тяжёлые пушки и вместо того, чтобы штурмовать редут, стали безнаказанно обстреливать его из этих мощных дальнобойных орудий, коих не было у испанцев, и чья слабая малокалиберная артиллерия могла лишь бессильно давать о себе знать редкими выстрелами, но не более. Даже самому твердоголовому оптимисту в быстро редеющем войске дона Кристобаля было ясно, что конец близок, а путь отступления захвачен врагом[32]. Но, видимо, святой Себастьян Римский — покровитель дона Себастьяна и всех солдат — услышал молитвы своего тёзки и послал неожиданную помощь.

Никто в испанском лагере не заметил приближения боевых кораблей торговца. Грохот мощных пушек, вдруг влившийся в мерную канонаду англичан, прервал отчаянную молитву готовящегося к неминуемой смерти молодого аристократа. Свист ядер, летящих на редут, прекратился. Дон Себастьян выполз из небольшого рва, прикрытого от палящего солнца ветками и увидел, что грязные измученные люди тоже покидают свои укрытия, прислушиваясь и крестясь. Всё ещё пригибаясь, он поднялся на земляной вал и пролез через пролом в деревянной стене редута. Вытерев с лица пот грязным рукавом рубахи и глянув в сторону английского лагеря, уже почти простившийся с жизнью офицер истово перекрестился и во всеуслышание послал слова благодарности своему святому. Окутанная облаками дыма армада под торговыми и испанскими флагами, посланная Провидением явно по заступничеству святого Себастьяна, била по ненавистным англичанам, взяв в полукольцо их эскадру.

С высоты земляного вала было видно, как солдаты лорда Дойли разворачивали часть пушек и тащили их на пляж для защиты своих кораблей. Внезапно дон Себастьян почувствовал прилив сил. Он вернулся сквозь пролом обратно в лагерь и стал искать глазами дона Кристобаля. Не найдя его, воодушевлённый дон Себастьян вдруг окрепшим голосом стал подавать команды уцелевшим испанцам.

Пока молодой офицер, получивший своё первое боевое крещение, собирал остатки войска, молодой торговец, уже не раз топивший английские и помогавшие им пиратские суда, отдал приказ фрегату и бригу подойти ближе к берегу и обстрелять английские батареи, пока они не успели развернуть к морю тяжёлые пушки.

Дон Себастьян, вокруг которого уже собрались выжившие офицеры, подняв к небу шпагу, обратился к солдатам с пламенной речью. Он понимал, что силы неравны, что англичан много, очень много, но теперь бог был на стороне испанцев, и они это чувствовали. С каждым словом молодого офицера рос и крепчал боевой дух стоявших перед ним людей. Испачканные землёй, потрёпанные, голодные, уставшие прятаться в ожидании смерти, они вдруг обрели уверенность в своей правоте. Даже раненые, но способные держать в руках оружие, присоединялись к тому, что теперь уже снова можно было назвать войском.

— Мы испанцы и, с нами Бог! — кричал дон Себастьян.

— Да! — гулким рокотом отвечала ему сотня глоток.

— Мы утопим англичан в их же крови! — призывал молодой капитан.

— Да! — перекрикивая пушечную канонаду, неслось в ответ.

— Мы вернём Испании Ямайку! — голос дона Себастьяна звенел, как стальной клинок.

— Да! — ещё сильнее отзывались люди.

— Веди нас! — сказал дону Себастьяну один из стоящих рядом офицеров.

И он повёл…

Сантъяго! Сантъяго и а эйос[33]! — разнеслось над лагерем испанцев, и они побежали по равнине чёрным потоком, сметая на пути растерявшихся от неожиданности англичан. Далеко впереди громыхали корабельные пушки, застланные от жадных глаз густым сизоватым дымом. Дон Себастьян не внимал течение времени. Весь забрызганный кровью он рубил и колол направо и налево. И только уставшие до изнеможения руки указывали на то, что бой был долгим. Услышав впереди испанскую речь, капитан остановился. «Мы победили!» — понял вдруг он и оглянулся. Обессиленные, перепачканные грязью и кровью испанцы втыкали в землю пики и шпаги и радостно кричали, упав на колени и подняв к небу руки…

После того, как всем раненым была оказана помощь, когда были подсчитаны потери обеих сторон и похоронная команда стала предавать земле убитых, началась погрузка на корабли. Захватив больше половины английской эскадры теперь уже бывшего губернатора Ямайки полковника лорда Эдварда Дойли, люди частного адмирала Анри Верна спешно ремонтировали свои и призовые корабли, готовя их к отплытию в форт Кагуэй. Вот тогда-то, уже умытый и почистивший свой колет, дон Себастьян впервые встретился с Анри.

Сеньор частный адмирал на допрос пленённого лорда Дойли пригласил дона Кристобаля и дона Себастьяна, ставшего не только героем битвы, но и правой рукой ещё не вернувшегося в столицу острова, но всё же уже не считавшегося бывшим губернатора. Наблюдая за ведущим допрос сеньором Анри, дон Себастьян невольно восхищался этим простолюдином, подсознательно сравнивая себя с ним. Они были примерно одного возраста, но какая огромная разница в достигнутом между ними! Плебей, который сошёл на берег Новой Испании без единого мараведи, через шесть лет уже имел собственную армаду, славу и уважение во всех слоях Тиерра Фирме. Он же, представитель высшей испанской знати, отказавшись от придворной карьеры, стал искателем приключений и, получив офицерский чин от дона Кристобаля благодаря своему происхождению, едва не погиб в первой же военной операции, теперь обязан жизнью этому плебею! Желание как можно лучше узнать человека, явившегося в ответ на горячие молитвы, дабы разгадать секрет его успеха, и какое-то непреодолимое влечение, рождённое ощущением судьбоносной встречи, заставило дона Себастьяна на время унять присущую всем аристократам спесь. После того, как был взят форт Кагуэй и почти без боя под испанскую корону вернулась столица острова — город Сантьяго-де-ла-Вега, дон Себастьян распрощался с губернатором и пошёл проситься на службу к сеньору торговцу.

— Я пришёл к вам с необычной просьбой, сеньор Верн, — мягко сказал аристократ, внимательно разглядывая Анри, стоявшего перед ним, склонив, согласно этикету, голову.

— Чего желает ваше превосходительство? — учтиво поинтересовался судовладелец.

— У вас есть офицерские вакансии? — голос аристократа был тихим и бесстрастным.

Анри нужны были люди. Среди прочих он потерял и Эктора Рольдана — командира пехоты. Эль Альмиранте, как теперь, не сговариваясь, называли Анри все его люди, ещё не догадываясь, куда клонит дон Себастьян, ответил:

— Да, ваше превосходительство.

— Я прошу у вас место офицера на общих основаниях и даю вам право общаться со мной на равных.

Это было более чем неожиданно. На службе у Анри было много дворян, но одно дело идальго, чей статус был немногим выше его собственного, а их имущество, обычно, ограничивалось тем, что они имели на себе. Другое дело — испанский гранд, представитель наивысшего сословия, которое не только имело право сидеть в присутствии короля, не снимая шляпы, но и единственное смело называть Его Величество «братом». Даже Фернандо, попав к Анри и попросившись к нему на службу, будучи в то время наследником славного рода, дабы не смущать работодателя, скрыл своё истинное имя и положение. Теперь же Анри оказался в сложной ситуации: не будь они с доном Себастьяном представлены друг другу, тот, по одному ему известным причинам решив наняться на службу к плебею, мог бы утаить своё происхождение, и вопросов бы не возникло. Подумав, Эль Альмиранте решил воспользоваться разрешением гранда и поднял на него глаза. Пристальный взгляд торговца, как показалось аристократу, пронизывал насквозь, заглядывая прямо в душу.

— Ваше превосходительство осознаёт, что ему придётся не только подчиняться мне и капитану Энрике, который так же не благородных кровей, но и блюсти дисциплину и порядки, заведённые на моём корабле? — наконец проговорил Анри. — К тому же я привык, что мои приказы выполняются немедленно и беспрекословно, — добавил он, продолжая глядеть в глаза дону Себастьяну.

— Если бы это смущало меня, адмирал, разве бы я пришёл сюда? — ровным тихим голосом произнёс аристократ, так же пристально глядевший на торговца, словно тоже старался увидеть душу своего собеседника. — Я готов подчиняться регламенту и не претендую на иное обращение к себе чем обусловленное мои чином. Что же смущает вас, сеньор Анри? Дело лишь в моём происхождении или и во мне?

— Всё, что я пока знаю о вашем превосходительстве — это имя, а происхождение на моих кораблях не является ни привилегией, ни недостатком. Капитан-лейтенант, на должность которого претендует ваше превосходительство, кроме иного, отвечает за порядок. Учитывая то, что я не приветствую телесные наказания, вашему превосходительству придётся найти способ завоевать авторитет не только у солдат, но у всей команды. Ваше превосходительство уверен, что справится? — Анри говорил, продолжая рассматривать аристократа, не потерявшему некий шарм даже в сильно истрёпанной в бою у Рио-Нуэво одежде.

Дону Себастьяну вдруг захотелось рассказать этому молодому, но такому уверенному в себе человеку, как он поднял и повёл за собой солдат, но вовремя остановился. Он осознал, что смог это сделать лишь потому, что этот богато и со вкусом одетый простолюдин неизвестно откуда явился со своими армадами в ответ на его — дона Себастьяна — молитву. Подумав ещё мгновение, он, выдерживая пристальный взгляд Анри, ответил тихо, но с вызовом:

— А вы проверьте.

Красивое лицо аристократа оставалось серьёзным, но в глазах вспыхнули озорные искорки. Анри с задумчивым видом отошёл к окну и некоторое время рассматривал лениво перекатывающиеся волны. «Зачем гранду идти в подчинение к простолюдину и менять уют дворца на душный закуток в офицерской каюте? — не давал покоя вопрос, на который не было даже намёка на ответ. — Ну что же, рано или поздно всё становится очевидным!» — и, повернувшись к соискателю, Эль Альмиранте как-то совсем буднично, словно равному, сказал:

— Найдите нашего главного боцмана Диего Маркеса. Пусть он ознакомит вас с правилами, поставит на довольствие до прихода в Белиз и представит команде как нового капитан-лейтенанта, — и показал рукой на выход из каюты, давая тем самым понять, что разговор окончен.

С тех пор прошли два года, насыщенные событиями и богатые боями. Дон Себастьян быстро втянулся в корабельную жизнь с её склянками, ходящей ходуном палубой, хлопками поймавших ветер парусов, ядрёными солдатскими шуточками, весёлыми плясками и заунывным пением моряков. Он давно уже был принят этой разношёрстной корабельной семьёй, где испанские католики дружно делились солониной с нидерландскими протестантами, а под пятиструнную испанскую гитару пелись не только испанские, но и итальянские, голландские и французские песни. Но только в бою по-настоящему исчезал незримый барьер, отделявший аристократа от всех остальных. И лишь беседы с Анри во время спокойных переходов за игрой в шахматы да приглашения к адмиральскому столу напоминали дону Себастьяну о прежней светской жизни. Они были такими разными — карибский торговец и испанский гранд, поступивший на службу к этому торговцу, но в то же время такими похожими своим презрением к смерти и верой в справедливость. Между ними была огромная классовая пропасть, но она не помешала им искренне уважать друг друга. Как же всё-таки причудливы помыслы твои, Господи!

* * *

Было душно. Солнечные лучи уже успели нагреть адмиральскую каюту. Несмотря на открытые окна, лёгкий бриз не приносил прохлады, лишь запах соли и водорослей. Едва слышимый плеск воды, встречающейся с кормой «Победоносца», заглушался резкими, похожими на неистовый хохот, криками чаек.

Анри подошёл к стоящему перед окнами письменному столу. Мощный, тяжёлый, сделанный из красного дерева, покоящийся на двух тумбах, украшенных резьбой, с могучими бронзовыми львиными лапами вместо ножек, он достался Анри вместе с «Победоносцем». Вот только серебряный письменный прибор на большой платформе из чёрного мрамора, что стоял сейчас на зелёном сукне стола, был куплен в Гаване года два назад. К столу был приставлен кленовый стул работы мастеров Новой Англии. Его спинка и сиденье были обтянуты чёрной кожей и, хотя он больше был похож на табурет со спинкой, чем на стул, но был удобен и не лишён строгой красоты. Этот стул так же достался Эль Альмиранте вместе с кораблём и явно помнил зад не только пиратского капитана, но и английского.

Анри присел к столу и из большого ящика, вытащив два листа добротной бумаги, положил их на сукно стола и прислушался. Из ратс-камеры доносился громкий возмущённый голос Фернандо. Тяжело вздохнув, адмирал встал и направился в соседнее помещение.

Войдя в ратс-камеру, он увидел коммодора, державшего за грудки одного из слуг — Рафаэля. Тот был бледен, но, судя по упрямому покачиванию головы, непреклонен. Услышав скрип открывшейся двери, оба повернули головы в её сторону. Увидев Анри, Фернандо отпустил слугу, и тот тут же, выпрямившись, как струна, застыл в позе ожидания. На немой вопрос судовладельца первым заговорил коммодор:

— Ну и порядки у тебя тут! — громогласно возмутился он. — Этот охламон отказался налить мне вина! — Фернандо гневно ткнул указательным пальцем в сторону неподвижного Рафаэля, не глядя на него.

— На моём судне только я решаю, когда и кому можно подавать алкоголь. Ты уже забыл это? — Анри мельком глянул на следившего за каждым его движением слугу и дал ему знак рукой.

Тот поклонился и пошёл к витрине. Фернандо взглядом проследил за перемещениями слуги и, повернувшись к Анри, ответил:

— Нет, конечно, не забыл, но я думал, что теперь для меня есть исключение.

— Ты ошибаешься, — парировал Анри. — Но если ты так думаешь, то, пожалуй, мне придётся наведаться на «Альбатрос» с инспекцией, — в спокойном голосе Анри засквозила печаль: он знал о пристрастии друга к горячительным напиткам, но помнил и о том, что, вступив на корабль, коммодор умел оставить за бортом все свои вредные привычки.

— Да ладно, Анри, ты же не думаешь, что я там распустился сам и позволяю напиваться команде?

Только в узком кругу доверенных лиц и самых близких друзей идальго Фернандес общался с владельцем армад, работодателем и другом без формальностей, на «ты» и по имени. Формальное «сеньор» и ставшее популярным в последние годы «адмирал» с намеренно пропущенным словом «частный», указывающим временный характер этого звания сохранили для официальных моментов.

— Что мне думать — я решу на «Альбатросе». Ладно, заходи, — сказал Анри и шагнул обратно в спальню.

Снаружи, с квартердека, донёсся мелодичный звон. Ему вдогонку голос вахтенного матроса сообщил, что пробита одна склянка[34] и началась третья вахта. Фернандо взял кубок с серебряного подноса и двинулся вслед за другом.

Садясь за письменный стол, Анри кивнул в сторону лежащих на нём бумаг:

— Вот мой улов.

Фернандо взял один из листов и, присев на обитый медью и богато украшенный резьбой сундук, принялся изучать документ.

— Опять англичане, — сказал он через минуту. — Может, пора нам наведаться на Антигуа?

— Думаю, у нас найдутся дела важнее, — Анри сидел, откинувшись на спинку стула и сложив руки на груди.

— Ты гнался за ними?

Дотянувшись, коммодор положил бумагу на край стола, отхлебнул из кубка и, вытянув ноги, удовлетворённо закряхтел.

— Нет, — ответил Анри, наблюдая за другом. — Я получил сведения, что обнаружена база Эрроусмита на Сахарном островке, но вместо Джона нашёл этих двух приватиров, — и кивком указал на бумаги.

— И где Эрроусмит они, конечно же, не знали? — саркастически усмехнулся Фернандо, снова сделав глоток.

— Нет, не знали, — голос Анри был серьёзен. — Но они подтвердили, что Джон там был. Эти мелкие пакостники боятся его больше, чем нас, Фернандо.

Услышав это, коммодор с удивлением взглянул на друга.

— Почему? — наконец, спросил он.

— Похоже, Эрроусмит сумел подчинить себе очень многих пиратов. В его распоряжении флот не меньше моего, а если считать только военные корабли, то, возможно, и больше. Он объявил всю Тиерра Фирме до Бермуд своей территорией и выбирает дань со всех, кто тут желает охотиться, — всё так же серьёзно ответил Анри.

— Это тебе эти двое рассказали? — Фернандо кивком указал на бумаги. Из интонации коммодора исчез сарказм.

— Да. Ещё они сказали, что пришли к острову отдать Джону дань. Я разминулся с ним на восемь часов.

— А эти почему задержались? — в голосе коммодора появились любопытство.

— Хотели полакомиться папайей, — Анри улыбнулся.

— Надо было там засаду оставить, — упрекнул адмирала Фернандо, допивая вино.

— Бесполезно, — Анри потянулся к серебряному колокольчику для вызова слуги. — Похоже, не всем нравятся диктаторские замашки Эрроусмита, — позвонил и продолжил: — Кто-то там побывал ещё раньше и сжёг лагерь.

Дверь, слегка скрипнув, отворилась, и вошёл слуга. Фернандо протянул ему пустой кубок. Рафаэль взглянул на своего сеньора и, не получив от него утвердительный кивок, взял кубок и вышел.

— Стало быть, ты полагаешь, что Джон туда уже не вернётся? — задумчиво произнёс коммодор.

Анри кивнул. В дверь постучали. Получив разрешение войти, вновь скрипнув, появился Рафаэль.

— К вам человек губернатора, сеньор! — с достоинством дворцового мажордома доложил он, косясь в сторону сидевшего на сундуке коммодора.

— Пусть войдёт, — приказал Анри, поднимаясь.

Слуга кивнул и скрылся в проёме. Почти сразу же хлопнула дверь ратс-камеры, и через мгновение на пороге каюты показался офицер дворцовой стражи.

— Его превосходительство сеньор губернатор приглашает вас посетить резиденцию, сеньор Верн, — сказал вошедший.

Расстегнув пуговицу колета, он вытащил из-за пазухи запечатанное сургучом письмо и, подойдя к столу, положил его на сукно. Взяв в руки послание, Анри повертел его, рассматривая. На лицевой стороне красивым почерком было выведено:

«Благороднейшему сеньору Андрес Генри Руис Верну».

«Надо же, — пронеслось в голове торговца, — раньше граф мне писем не писал. Интересно, зачем же я ему так сильно нужен?» — но вслух, обращаясь к офицеру, задал совсем другой вопрос:

— Полагаю, ваша милость собирается ждать мой ответ?

— Я уполномочен сопроводить вас, сеньор.

Фернандо, до этого молча наблюдавший за происходящим, многозначительно хмыкнул и посмотрел на Анри.

— Ну что ж, в таком случае прошу вашу милость обождать меня в лодке, — сказал Анри и, дождавшись, когда за офицером закрылась дверь, сел и сломал сургучную печать.

«Белиз, года 1660 от Р.Х. 16 дня месяца июня.

Благороднейший сеньор Верн,

Позволю себе напомнить Вам, что, согласно подписанному Вами 1655 года 1 дня месяца мая фрахтовому договору, должного действовать до дня подписания мира между Испанией и Англией, в силу некоторых обстоятельств вас обязывают предоставить принадлежащие Вам корабли под командование генерал-капитана Ямайки. Предоставленные корабли должно полностью вооружить, укомплектовать командой и достаточным для выполнения условий фрахта количеством провизии и боеприпасов.

В случае если же Вы снова решите лично возглавить Вашу армаду, это будет приветствоваться генерал-капитаном и рассматриваться как любезность с Вашей стороны.

На основании вышеизложенного прошу Вас незамедлительно явиться в мою резиденцию для получения оного приказа.

Искренне благоволящий Вам

сеньор Альварес Луис Феррер-и-Проксита, XIII граф Альменара, волею Его Католического Величества Филиппа IV губернатор провинции Северный Гондурас и города Белиз, собственной рукой подписавший».

Завершала сиё послание размашистая подпись, сургучная печать с гербом Белиза и восковая — с личной печатью графа Альменара.

Закончив читать, Анри жестом подозвал Фернандо и передал ему письмо губернатора. Дочитав, коммодор вернул послание и пожал плечами. Анри спрятал письмо в стол и, придвигая к себе бумаги, сказал:

— Похоже, чем мы будем заниматься в ближайшее время — уже решили за нас.

И, взяв один из документов, с помощью серебряной спицы свернул его в узкую трубочку и обмотал тонкой лентой. Сделав то же самое со вторым, Анри позвонил в колокольчик и, засунув себе за манжету рукава камзола обе бумажные трубочки, направился к кровати. Над ней висело его оружие — боевая шпага, две абордажные сабли, итальянская скьявона и трофейная толедская ропера[35] с изящной позолоченной гардой.

Приказав явившемуся слуге подать перевязь, плащ и шляпу, Анри оделся с его помощью, прицепил к перевязи роперу и, выходя из каюты, остановился перед небольшим венецианским зеркалом. Тёмная деревянная рама, богато украшенная лазуритом и золотой инкрустацией, была окружена позолоченной латунью. Филигранная цветочная гирлянда, с искусно вставленной в цветочные головки шпинелью, размером и цветом подобной спелой вишне, на верху сходилась в два больших цветущих розовых куста.

В сверкающей серебристой глубине отразилось красивое, гладко выбритое лицо молодого мужчины, обрамлённое тёмно-русыми коротко стриженными волосами. Отложной белый воротничок оттенял загар, выдавая человека, привыкшего немало времени проводить под жарким карибским солнцем, а из-под широких полей шляпы пронзительно смотрели серые глаза, излучавшие спокойствие и затаённую грусть.

Как будто стараясь стереть проскальзывающую во взгляде печаль, Анри провёл по лицу ладонью и быстрым шагом вышел из каюты. Поднявшись на шканцы и встретив там Энрике, напомнил ему о необходимости поторопить плотников с ремонтом и кренгованием[36] «Победоносной» армады и, махнув в знак прощания вышедшему за ним следом Фернандо, направился к штормтрапу.

Спустившись в шлюпку, Анри увидел там двух солдат с «Победоносца». Он решил отправить их обратно на корабль и уже поднял руку, чтобы остановить матросов, подбиравших штормтрап, но в этот момент увидел серьёзное, полное решимости и правоты, лицо дона Себастьяна и лишь махнул рукой. Офицер, присланный губернатором, поняв жест Анри как сигнал к отправлению, отдал приказ. Рулевой, подав команду, переложил руль, а баковый с загребным, упёршись в борт «Победоносца» отпорными крюками, дали шлюпке ход. Спустя несколько минут шлюпка, поскрипывая уключинами, подчиняясь ритму, заданному кормчим, медленно развернулась и неспешно направилась к молу.

За время пути офицер не проронил ни слова, лишь почти у самого пирса указал на стоявших у пристани троих солдат, державших под уздцы пятерых лошадей, и коротко бросил: «Одна из них — для вас».

Мягко стукнув о доски мола, шлюпка остановилась, слегка покачиваясь. Выбравшись на пристань, Анри отправился следом за немногословным офицером. Приказав своим солдатам отправляться к резиденции губернатора, ловко вскочил в седло и в сопровождении эскорта отправился во дворец.

Солнцу ещё предстояло добраться до зенита не менее трёх часов, но оно уже во всю слепило и нагревало землю. Тёплый влажный воздух был тяжёл и душен, вынуждая лошадей постоянно замедлять шаг, и их приходилось подгонять. И только люди продолжали заниматься своими делами, не обращая внимания на духоту. Стук копыт перекрывался гомоном портового города. Снующие туда-сюда носильщики криками предупреждали неосторожных прохожих. Торговцы зазывали покупателей в свои лавки, расхваливая товары громко и изобретательно. Но как только солнце достигнет вершины небосвода — город замрёт, погрузившись на несколько часов в сиесту…

Глава 4

Резиденция губернатора примыкала к Пласа де Монтехо. Спешившись неподалёку от входа, Анри передал поводья одному из солдат и огляделся. Дворец, возведённый менее трёх лет назад из местного желтовато-серого камня, в солнечных лучах казался золотистым. Высокая аркада галереи нижнего этажа, обрамлявшая широкий балкон аркада с балюстрадой и венчавший всё это резной каменный орнамент делали здание величественным. В тени высоких сводов, под вырезанным в камне гербом рода Альменара, была распахнута тяжёлая дверь из красного дерева. По бокам от неё дежурили стражники, скрытые от палящего солнца.

Молодой человек огляделся вокруг, скользя взглядом по величественному собору, расположенному напротив резиденции губернатора, по выстроенному на правой стороне площади кабильдо и примыкавших к нему административным зданиям и завершил свой осмотр на казарме городского гарнизона, находившейся в левой стороне Плаца де Монтехо. Все они мало чем отличались от дворца, и общим ансамблем создавали маленький кусочек Испании.

«Однако, неплохо потрудился сеньор губернатор!» — подвёл итог увиденному Анри, по достоинству оценив приложенные графом Альменара усилия. Память старательно вылавливала из своих закутков картины Белиза, каким его увидел молодой моряк…

Город, разместившийся на правом берегу Ревущего Потока в начале сороковых годов, унаследовал своё имя от испанского поселения, в свою очередь получившего его от самой полноводной реки Юкатана. Майя называли реку «Бел итца», что означало «Дорога ица[37]». За нецелое столетие колонисты упростили «Белитса» до «Belice» — Белиз[38].

Поселение, без устали уничтожаемое английскими приватирами, упорно возрождалось выжившими колонистами всё дальше и дальше от реки, давшей ему имя. И лишь добравшись до места, где истекавший из неё Ревущий Поток вливает свои воды в Гондурасский залив, успешно укрепилось на этом месте.

Расположенный неподалёку городок Саламанка, основанный в весьма негостеприимном, но недоступном пиратам месте, планировался как административный центр провинции Северный Гондурас. Однако из-за бесчинства тропических лихорадок жители Саламанки потянулись в более сытый и благоприятный Белиз. Благодаря большому количеству древесины и притоку рабочей силы, новое поселение на берегу залива довольно быстро обзавелось частоколом. Алькальд Саламанки, отказавшись от бесплодных попыток вернуть людей, принял решение объединить поселения, перенеся административный центр новой провинции к устью Ревущего Потока и приказал разобрать каменные здания, дабы вновь возвести их в Белизе и поднять поселение до статуса города. Известив о делах в вверенной ему провинции генерал-капитана Юкатана, он, отправив доклад в Мериду, приложил к нему прошение утвердить его алькальдом Белиза и выделить средства на возведение форта. Однако его просьба была удовлетворена лишь частично — прибывший из Мадрида сеньор Рикардо Лопес Хиль, обладающий познаниями в построении малых фортификаций, привёз в Белиз не только деньги, но и высочайшее постановление бывшего алькальда исчезнувшей Саламанки отправить под арестом в Мериду, а самому занять его место.

Рисунок 3. Саламанка на карте Юкатана Джона Огилби, XVII век.

Рассудив, что охрана поселения важнее, чем повышение его статуса, сеньор Рикардо доставленный из Саламанки камень для постройки кабильдо и собора решил пустить на строительство форта. Туда же ушёл и камень с найденных в окрестностях руин древних городов майя. Для строительства оборонительной линии, торговых и жилых кварталов алькальд использовал легкодоступную тут древесину. Возведённый форт, торжественно наречённый Сан-Педро в честь апостола, охраняющего ворота в Царствие Небесное, замыкал окруживший поселение могучий частокол.

Сеньор Рикардо, неприятный своей надменностью и жадностью, тем не менее, заслужил уважение Анри стремлением обезопасить растущий Белиз. И только после того, как не без финансовых вливаний молодого торговца посёлок, разрастаясь и благоустраиваясь стал привлекать всё большее число колонистов, Королевский и Верховный Совет Индий, подсчитав возможный доход казне Его Величества от дальнейшего развития провинции Северный Гондурас, принял решение прислать в Белиз интенданта.

Новоприбывший сеньор Альварес сразу же проявил себя толковым администратором. Для бесперебойной поставки строительных материалов он пообещал асьенду на каменоломню тому, кто обнаружит месторождение камня и пообещает поставлять его за гарантированную цену. Но, дабы такой обладатель каменоломни не терпел убытки, было ему весьма великодушно обещано и «право спасения». Вот тут-то и появился Анри впервые перед его сиятельством.

Невысокого роста, слегка располневший, сеньор Альварес, в отличие от сеньора Рикардо, несмотря на графский титул, в общении с молодым торговцем с первой встречи вёл себя благожелательно, без надменности и показной снисходительности.

Выбранная интендантом тактика быстро принесла свои плоды — как только вокруг новой главной площади появились построенные из камня церковь, кабильдо и дворец губернатора, поселение, согласно правилам, получило статус города, а интендант был повышен до губернатора.

При мысли о предстоящей встрече с сеньором Альваресом где-то в глубине сознания Анри зашевелилось неосознанное беспокойство, однако его заглушили вызванные предвкушением встречи воспоминания. В отличие от многих других управителей в Тиерра Фирме и на островах, с которыми Анри приходилось иметь дело, встречи с губернатором Белиза были приятны, даже несмотря на то, что и ему приходилось время от времени делать щедрые подарки. Граф Альменара был всегда любезен и предельно доброжелателен и не раз деловые беседы переводил в дружеские, заканчивающиеся партией шахмат. Наивысшим проявлением губернаторского благоволения молодому торговцу явилось приглашение на торжество в честь дня рождения контессы Луисы — младшей дочери графа. Более того, во время очередного танца, к немалому удивлению Анри, он был замечен сеньором Альваресом среди знатных особ и даже удостоился рассказа о шалостях контессы Луисы и её старшей сестры Исабель.

Конечно же, Анри не пришёл на праздник без подарка. Его золотое ожерелье с подвеской из перуанского изумруда вызвало восхищение и у графини Альменара — жены сеньора Альвареса и матери обеих девочек. Правда, она восхищалась им лишь до тех пор, пока не узнала, от кого этот роскошный подарок. С сеньорой Каталиной Лили-Идиакис-и-Эгиа до этого Анри сталкивался пару раз во время бесед с губернатором, но, даже не имея возможности поговорить с ней, он мог с абсолютной уверенностью сказать, что графиня испытывает к нему какую-то особенную неприязнь. Но что пробудило её в сеньоре Каталине — молодой человек мог лишь гадать. Возможно, Анри сумел бы найти правдоподобный ответ, да только он не особо искал, а просто принял этот факт к сведению. Зато отношения с графом Альменара можно было смело назвать дружескими.

Ещё с первой встречи с сеньором Альваресом в должности интенданта молодой торговец размышлял над тем, было ли уважительное отношение к нему вызвано знанием графа о его заслугах в обороне и развитии поселения или же это была обычная тактика опытного администратора. Вскоре Анри пришёл к выводу, что тактичность и дружелюбие графа — не более чем проявление большого ума и предприимчивости, ибо отношения свои с торговцем он явно построил согласно старинной мудрости, гласящей что пчёлы летят на мёд. Только глупец отдаляет и настраивает против себя тех, кого намеревается использовать. Хорошо разбираться в людях — это очень полезная способность для торговца и Анри ею обладал. Во всяком случае он сам в это верил, так как до сих пор не ошибался. Потому и не питал особых иллюзий насчёт искренности губернаторского дружелюбия, видя главную его причину в немалой выгоде, которую сулило городу и лично сеньору Альваресу благоволение сеньору торговцу. Однако Анри нравилось иметь дело с графом Альменара, и не столько по причине его тактичности, а прежде всего потому, что тот всегда держал данное слово.

Из задумчивости Анри вывел подошедший дворецкий:

— Сеньор, прошу вас, отложите ваше оружие и шляпу и следуйте за мной.

Молодой человек послушно снял шляпу и подал её слуге. Тот, в свою очередь, передал её стоявшему за ним мальчишке лет пятнадцати. Отстегнув роперу, Анри отдал оружие подошедшему офицеру и только после этого пожилой, но весьма бодрый дворецкий повёл его через небольшую прихожую к лестнице на второй этаж.

Доведя торговца до хорошо знакомой ему резной инкрустированной перламутром двери кабинета, слуга попросил подождать и, постучав, скрылся за ней, не дожидаясь разрешения войти. Некоторое время было тихо, потом дверь снова отворилась, и выплывший в коридор невозмутимый дворецкий, церемониально закрыв её, повернулся к Анри и объявил, что его превосходительство губернатор занят и просит сеньора Анри обождать в синем салоне. Поскольку выбора не было, Анри кивнул и отправился за слугой в комнату на другом конце длинного коридора, украшенного узорными панелями и тиснёной кожей. Туда, где они с сеньором Альваресом несколько раз играли в шахматы. «Похоже, губернатор решил пообщаться в неформальной обстановке», — предположил Анри. Войдя в комнату, он огляделся, выбирая, где сесть. Ближе всего, у изящного столика, стояли два роскошных кресла, богато украшенных фигурной резьбой и потянутых тёмно-синей кожей. Супротив стоял ещё более роскошный диван, составляющий с креслами и столиком единый ореховый гарнитур, сделанный рукой испанского мастера. Недолго думая, Анри выбрал диван, буквально манящий своей тиснёной синей кожей и сценами охоты, вырезанными над спинкой. Слуга, дождавшись, когда Анри сядет, поклонился и, уходя, плотно закрыл за собой дверь.

Мягкий кремовый свет, в который тропическое солнце превращали до половины прикрывавшие окно полотняные занавеси, навевал умиротворение. Расслабившись, молодой человек остановил взгляд на шахматном столике и, чтобы скоротать время, стал мысленно восстанавливать последнюю партию, сведённую им вничью, дабы, следуя мудрым советам Фернандо, не задеть гордыню губернатора победой. Нечто неуловимое привлекло его внимание к двери, и Анри ощутил, как беспокойство, спрятанное где-то глубоко внутри переродилось в чувство тревоги. Промелькнула мысль, что его тут заперли. Поскольку никаких причин для такого странного действия в голову не приходило, Анри не мог понять нарастающую неуверенность. Левая рука неосознанно коснулась на перевязи того места, где ещё несколько минут назад висела ропера. Конечно, в том, что её заставили снять, не было ничего необычного. Шпага, как и её более короткий и нарядный вариант — эспада ропера, была неотъемлемой частью костюма благородного сословия. Не являясь таковым, Анри, входя в дома аристократов и некоторые административные помещения, был обязан оставить оружие привратнику. Сегодняшний визит не был исключением из правил, но тем не менее сейчас действие, которое давно уже стало рутиной, почему-то показалось частью какого-то коварного плана. Анри попытался проанализировать свои ощущения и поразмыслить над ситуацией.

«Может, у губернатора сейчас разговор с кем-то, кого я, по его мнению, не должен видеть?» — мозг старательно искал объяснение закрытой двери, пытаясь погасить тревогу. Немного покрутив в голове эту мысль и рассматривая её возможные варианты, Анри всё же встал, решительно подошёл к двери и, ухватившись за тело бронзового льва с золочёной гривой, резко толкнул её.

Не сопротивляясь, дверь распахнулась, раздался глухой удар и тихий вскрик.

Выйдя из комнаты и заглянув за дверь, Анри увидел сидевшую на полу девушку. Одной рукой она прикрывала лоб, а другой натягивала дорогие пышные нижние юбки, выбившиеся из-под светло-зелёного платья, на носок золотистой парчовой туфельки. Слегка оторопев, молодой человек стал лихорадочно вспоминать правила этикета общения со знатными дамами. Откуда-то из глубин памяти пришло поучение о недопустимости простолюдинам прикасаться к дворянке. Недолго думая, он ухватил плащ и протянул его край девушке. Виновато улыбаясь, та, проигнорировав предложенное, обеими руками крепко ухватила Анри за предплечье и с его помощью встала. Продолжая цепко держаться за мужчину левой рукой, девушка потянула его обратно в комнату. Дойдя почти до середины, она остановилась, повернулась к Анри и, приложив указательный пальчик к своим красивым губам, призвала к молчанию.

— Вы сеньор Анри, капитан самого большого корабля в Белизе, — то ли вопросительно, то ли утвердительно проговорила она быстро и тихо, почти шёпотом. Не дожидаясь ответа, девушка продолжала вполголоса: — Я давно мечтала побывать на таком большом корабле…

Слушая вполуха, Анри лихорадочно пытался оценить ситуацию: «Кто эта девушка? Не дочь ли губернатора? Да нет, не может быть, что ей здесь делать? Явно же подслушивала!».

— …Вы же покажете мне свой корабль, сеньор Анри? — продолжала торопливо девушка, словно боялась не успеть сказать всё, что хотела.

Анри не успел отреагировать. Пока он рассматривал её, ища ответы на свои вопросы, она продолжала говорить:

— …отец не будет возражать, я уверена, — не отпуская руки мужчины, всё так же тихо щебетало это милое создание.

Её симпатичное нежное лицо, не познавшее жаркого солнца, излучало радость несмотря на то, что на лбу начало краснеть место соприкосновения с дверью.

«Господи, да это же дочь графа! Наверное, старшая, Исабель», — от этой мысли по спине Анри пробежал холодок предчувствия неприятностей, однако он продолжал рассматривать говорунью.

Волосы цвета воронова крыла были заплетённые в косы и тугими кольцами прикрывали щеки. Окружённые длинными чёрными ресницами большие глаза цвета чоколате сияли восторгом. Встретив взгляд девушки, Анри почувствовал, что краснеет. Она мило улыбнулась, отпустила, наконец, его руку и спросила:

— Вы не узнаете меня, сеньор Анри? — и снова не дожидаясь его ответа, добавила: — Я Исабель, старшая дочь графа Альменара. Вы должны были видеть меня на двенадцатилетии моей младшей сестры.

— Прошу прощения вашей милости, что не узнал её, — сказав это, Анри вежливо поклонился. — Но не будет ли ваша милость столь добра, что удовлетворит моё любопытство и расскажет, что она делала за дверью? — оправившись от неожиданности, рискнул он задать вопрос дочери графа и, осознав, что нарушил правила, запрещающие простолюдинам смотреть в лицо особам благородного происхождения, уже не поднимал головы, но всё же поглядывая на неё исподтишка.

— Шла по коридору, — контесса кротко опустила глаза, изображая невинность, но проступивший лёгкий румянец поставил её слова под сомнение. Поняв, что выдала себя, сеньорита Исабель виновато подняла глаза на мужчину и всё так же тихо, сказала: — Не сердитесь, сеньор Анри. Я хотела лишь расспросить вас о так многом, пока дуэнья сеньорита Лаура м-м-м… отвлеклась. Я видела, как Андрес завёл вас сюда, но не решилась войти.

Она снова смиренно опустила глаза и стояла так, пока Анри не заговорил:

— О чём же ваша милость хотела расспросить простого торговца? — спросил он, вновь получив возможность заговорить.

Только сейчас Анри почувствовал, что тревога отступила. Он уже понял, чем она была вызвана — натренированный и отшлифованный до совершенства инстинкт выживания отреагировал на зарегистрированный краешком сознания едва слышимый шорох платья подслушивающей девушки и просигналил опасность.

— О, вы слишком скромны, сеньор Анри! Вы — самый знаменитый капитан в Белизе! Вы ведь много где побывали и видели столько всего интересного!

Девушка смотрела на него восхищённо. На щеках разгорался пламень, глаза блестели, розовые губки приоткрылись от возбуждения, показав красивые белые зубы. Но Анри не успел ответить — послышался звук открываемой двери в другом конце коридора. Контесса Исабель ойкнула, повернув голову в сторону дверного проёма, потом — с сожалением — глянула на Анри и быстро выбежала из комнаты, зашуршав юбками…

«Господи, что это было? Наваждение?», — приближающиеся шаги и голоса доносились приглушённо сквозь волшебное очарование пережитого. Когда в комнату вошёл губернатор, молодой человек всё ещё улыбался…

— О-о-о, сеньор Анри, мне очень приятно осознавать, что Вы тоже рады меня видеть! — голос сеньора Альвареса окончательно вернул Анри в этот грешный мир.

Бледное лицо губернатора расплывалось в улыбке, а глаза лучились доброжелательностью. Однако, присмотревшись более внимательно, можно было заметить, каким цепким был его взгляд. От него ничего не могло ускользнуть или скрыться. Он умел проникать в самую суть.

Анри смутился, как мальчишка, пойманный на воровстве конфет с банкетного стола. Молча поклонившись, задержался в поклоне чуть дольше обычного. Со стороны могло показаться, что он не просто приветствует графа, но и выражает ему своё глубокое почтение. На самом же деле молодой человек просто дал себе время «взять себя в руки».

Приглашая собеседника сесть, сам сеньор Альварес уютно расположился на диване. Дождавшись, когда сядет граф, Анри уселся, сложив руки на коленях, в ближайшее к дивану кресло. Воспользовавшись возникшей паузой, он обдумывал, стоит ли говорить губернатору о встрече с его дочерью несколько минут назад или нет. Для девушки, особенно благородной, даже несколько минут наедине с мужчиной, получив огласку, сильно скажутся на её репутации, но ещё более чреваты последствиями они могут быть для мужчины. Особенно если учесть, что этот самый мужчина, пусть и не ненароком, ударил девушку. По законам чести отцу или жениху, если такой имелся, пришлось бы вызывать обидчика на дуэль несмотря на то, что Его Величество Филипп IV их запретил. Но это если обидчик благородного сословия. Его же, как простолюдина, если дело дойдёт до суда, казнят гарротой[39], а, скорее всего, запорют до смерти или просто прирежут.

Анри не устраивали такие перспективы. Мельком взглянув на немолодого и погрузневшего графа Альменара, он подумал, что, будь он дворянином, победа в дуэли была бы за ним. Однако для того, чтобы иметь шанс отстоять свою жизнь в поединке, надо было быть дворянином…

Прежде, чем сеньор Альварес заговорил, пришло решение дилеммы — молчать. Вряд ли сама контесса Исабель захочет правдиво рассказать о происхождении ушиба, так что своим стремлением быть честным он выставит лгуньей девушку и поставит графа в затруднительное положение.

— Надеюсь, мой человек не оторвал вас от важных дел? — проявил вежливость губернатор.

— Разве могут быть дела важнее, чем визит к вашему превосходительству? — глядя на серебряные пряжки собственных туфель, церемониально ответил Анри.

— Полагаю, вы принесли только приятные новости, — губернатор снова улыбнулся, но глаза его смотрели пристально.

— Вашему превосходительству хорошо известно, что во время войны новости не всегда бывают приятными, — парировал Анри и, вытащив из манжета бумажные трубочки, поднявшись, с лёгким поклоном передал их графу.

Взяв из рук Анри одну из них, губернатор нетерпеливо развязал ленту и, не задумываясь, бросил её на узорчатый синий ковёр. Развернув бумагу, прочёл каллиграфический крупный заголовок: «Letters о marque[40]». Быстро пробежав глазами английский текст, посмотрел на всё ещё стоящего рядом Анри и голосом, потерявшим весёлость, спросил:

— Кем выдана вторая лицензия?

— На ней тоже подпись генерал-губернатора Антигуа и Барбуды сэра Уильяма Хэмптона, — и Анри снова протянул сеньору Альваресу свёрнутую бумагу.

Взяв вторую трубочку, губернатор велел собеседнику снова сесть, и, когда тот занял прежнее место, спросил:

— А что хорошего?

— Сто семнадцать пленных, считая обеих владельцев лицензий и два призовых фрегата.

— И это всё? — бровь губернатора удивлённо поползла вверх.

— Ничего ценного при них не было, ваше превосходительство.

— Мда-а, — протянул губернатор, снова уткнув взгляд в развёрнутую бумагу.

Анри хотелось скорее перевести разговор на награду за призовые корабли, переданные городу несколько дней назад коммодором Фернандо, однако он терпеливо ожидал, когда сеньор Альварес начнёт его сам.

Спустя несколько минут размышлений тот, наконец, снова заговорил:

— Я пришлю солдат за пленными. Что же касается кораблей, — губернатор встал, подошёл к консольному столику, стоявшему у стены под большим «Пейзажем с птицеловами», кинул на него бумаги и, взяв серебряный колокольчик, позвонил. — Казна города сейчас бедна, но, думаю, мы сможем договориться, — продолжил он и вернулся на диван.

— С позволения вашего превосходительства я хочу оставить фрегаты себе, но на счёт кораблей, переданных вашему превосходительству идальго Фернандес де Кордова, я готов выслушать предложение вашего превосходительства.

В этот момент дверь распахнулась, и вошёл дворецкий. Поклонившись, он подошёл к губернатору и что-то долго шептал ему на ухо. Тот нахмурился, но, когда слуга отступил на два шага назад, лицо сеньора Альвареса было снова спокойным. Сняв с пояса небольшой серебряный ключ, он передал его слуге:

— Принеси сюда чёрную шкатулку из моего бюро.

Когда дворецкий вышел, губернатор пожевал губы, как обычно он делал, размышляя, потом, взглянув на Анри, предложил:

— На складах города скопилось немало отличного дерева. Приняв его в качестве оплаты за призовые корабли, любезно предоставленные городу сеньором Франсиско, вы могли бы получить за него неплохую цену на Ямайке. У форта Кагуэй начали строительство большой верфи.

— Щедрость вашего превосходительства не уступает его мудрости! — Анри снова слегка поклонился. — С вашим превосходительством приятно иметь дело. Осталось лишь уточнить границы щедрости вашего превосходительства.

Губернатор усмехнулся:

— Я уверен, что два таких добрых друга, как мы с вами, сумеют прийти к обоюдному согласию.

Анри был успешным торговцем не только потому, что капитаны его торговых караванов добросовестно информировали своего работодателя где, что и за какую цену имеет спрос, но и благодаря какому-то шестому чувству, с помощью которого он угадывал, когда нужно немилосердно торговаться, а когда пришло время уступить. Вот и сейчас это самое чувство подсказывало, что не стоит давить на губернатора, надо соглашаться с тем, что он соблаговолит дать. Поэтому Анри поклонился, стараясь при этом выглядеть как можно более учтивым, и ответил:

— Я не перестаю благодарить Господа за благосклонность, которую ваше превосходительство питает ко мне и не сомневаюсь, что распоряжения вашего превосходительства по поводу перевозки леса с городского склада на мой будет совершенно справедливым.

Губернатор с довольным видом откинулся на спинку дивана:

— Не сомневайтесь, сеньор Анри! Кстати, вы уже слышали, что дона Исаси отозвали в Мадрид, а на его место прислали нового генерал-капитана?

— Нет, ваше превосходительство. Я давно не был на Ямайке, — Анри почувствовал, что сеньор Альварес не просто так перевёл разговор. Похоже, сейчас он узнает, зачем же его вызвал губернатор.

— Его Королевское Величество достал убеждения, и, замечу, в целом справедливое, что Ямайка не менее важна для Испании, чем Санто-Доминго и Пуэрто-Рико, — монолог губернатора прервала открывшаяся дверь.

Глава 5

Сеньор Альварес бросил в сторону двери: «Войдите» и откинулся на спинку дивана. Дверь бесшумно отворилась и в комнату вступил слуга, бережно неся шкатулку эбенового дерева с драгоценными инкрустациями. Передав хозяину ценную ношу и вернув ключ, он замер в ожидании дальнейших распоряжений.

— Скажи капитану Алонсо, чтобы он позаботился доставить пленных с флагманского корабля сеньора Верна в форт Сан-Педро, и предупреди его, что пленных почти полторы сотни, — приказал граф Альменара и сделал жест правой рукой, словно отгонял назойливую муху.

Когда слуга, поклонившись, удалился, губернатор посмотрел на Анри и продолжил: — Так вот, осознав важность острова, король решил наделить его статусом генерал-капитанства и поручить заботам дона Педро Нуньо Колон де Португаль-и-Кастро, — сеньор Альварес говорил серьёзно, как никогда ранее, внимательно глядя на Анри и придерживая стоящую на коленях шкатулку. Пальцы его левой руки барабанили по чёрной с перламутровой мозаикой крышке, выдавая сильное напряжение.

Волнение губернатора стало передаваться и Анри. Слушая сеньора Альвареса и стараясь не пропустить главного, он при этом не спускал глаз со шкатулки.

— Мне доставили послание от дона Педро, в котором, кроме иного, говорилось о том, что вы и ваш флот переходите в его распоряжение.

Анри нахмурился. Он не нанимался на королевскую службу, лишь подписал фрахт своего флота на защиту Кубы и Санто-Доминго от англичан на время войны. То, что он охотится на английских приватиров и пиратов — его личная инициатива. К тому же конец войны уже близок — от английского флота не осталось и следа в Карибском море. Да и ни к чему он тут лордам, когда за них грязную работу делают щедро прикармливаемые ими морские разбойники.

Заметив недовольство Анри, губернатор помолчал, поджав губы и опустив глаза на шкатулку. Спустя непродолжительное время он снова взглянул на молодого торговца и неожиданно улыбнулся.

— Как ваш искренний друг, сеньор Анри, я позволил себе написать о вас дону Педро, дабы он мог знать, как много вы за последние годы успели сделать во благо Испании. Поверьте мне, мой дорогой сеньор Анри, я не упустил ничего — ни вашего участия в возвращении Ямайки, ни помощи в защите Санто-Доминго и Сантьяго-де-Куба. Ни участия в обороне Сан-Хуана. Не забыл я упомянуть и сражение вашей армады с эскадрой подлого английского коммодора Мингса, благодаря которому несмотря на то, что самому Мингсу и нескольким его пиратским прихвостням удалось сбежать, Тиерра Фирме избавилась от его жестоких набегов. Более того, отбросив присущую мне скромность, скажу вам, дорогой друг, что я не побоялся весьма недвусмысленно намекнуть новому генерал-капитану, что такой человек, как вы, достоин большей награды, чем скромная асьенда на Ямайке, — закончив говорить, губернатор торжествующе посмотрел на своего собеседника.

От неожиданности тот не сразу нашёл, что ответить. В голове роились мысли о причине такой заботы со стороны сеньора Альвареса вперемешку с самыми смелыми и неправдоподобными вариантами содержания послания дона Педро, вне всяких сомнений, находящегося сейчас в этой эбеновой шкатулке, лежащей на коленях губернатора. Наконец, когда пауза слишком затянулась, Анри ответил совершенно искренне:

— Я глубоко тронут милостью вашего превосходительства, — встал и, приложив правую руку к сердцу, поклонился.

— Вы заслужили это, друг мой! Я очень надеюсь, что и в Мадриде, и на Ямайке, услышали мой голос, — торжественно произнёс сеньор Альварес и, отложив шкатулку на диван, предложил Анри снова сесть.

Вернувшись на своё место, Анри, постепенно овладевая эмоциями, спросил:

— Ваше превосходительство писал обо мне в Мадрид?

— Нет, но я предложил это сделать дону Педро. Кстати, вы могли бы закрепить приятное мнение о себе у генерал-капитана, передав ему один из ваших призовых фрегатов.

— Я благодарен вашему превосходительству за мудрый совет и обязательно прислушаюсь к нему, — с поклоном ответил расчувствовавшийся торговец и замер в ожидании продолжения.

Сеньор Альварес, сняв с пояса связку ключей, нашёл в ней один маленький золотой ключик и наконец-то отпёр шкатулку. Взяв лежавшее поверх кучи бумаг запечатанное письмо, закрыл шкатулку и, держа послание в руке, повернулся к Анри. Но не успел губернатор передать письмо генерал-капитана адресату, как его внимание привлёк доносившийся из коридора шум. Почти сразу же дверь отворилась, и в синий салон вплыла графиня Альменара.

Довольно высокая, почти на пол головы выше мужа, худая и надменная, с лицом, словно вырезанным из снега Огненной Земли, и такая же неистовая, как Магелланов пролив, сеньора Каталина штормом ворвалась в комнату, мгновенно заполнив её своим присутствием. Следом за ней семенил всё тот же дворецкий.

Проявляя вежливость, Анри поднялся, но продемонстрировать элегантный поклон не успел — графиня пронеслась мимо, даже не взглянув в его сторону, словно в салоне, кроме её мужа, больше никого не было.

— Я послала за вами слугу, но вы не соизволили явиться! — гневно выплеснула она на сеньора Альвареса.

— Графиня, я занят, — на удивление невозмутимо ответил губернатор, поднимаясь.

— Стало быть, какие-то там дела вам дороже здоровья собственной дочери? — ещё более гневно и громко, словно извергающийся вулкан, продолжила сеньора Каталина.

— Я уверен, что вы о ней хорошо позаботились, моя дорогая, — совершенно спокойно сказал сеньор Альварес, беря жену под руку.

Отдав Анри послание дона Педро, губернатор указал ему на кресло, приглашая снова сесть, и с видом, не терпящим возражений, сказав супруге:

— Пойдёмте, графиня, — повёл её из комнаты.

Выйдя следом за семейной четой, слуга закрыл за собой дверь…

Опустившись на прежнее место, Анри некоторое время прислушивался к приглушенным голосам, доносящимся из коридора, но, вспомнив о письме, повернул его лицом и прочёл:

«Сеньору Андресу Генри Руис Верну, торговцу из Белиза».

Перевернув письмо на оборотную сторону, он обратил внимание на сургучную печать. Бывая по торговым делам в Сантьяго-де-ла-Вега и заверяя сделки городской печатью в кабильдо, Анри хорошо знал, какие символы дают правовую силу документам. Эти же символы — крокодил с разинутой пастью под изображением форта Санта-Каталина, были втиснуты в сургуч и на документе, дающим ему право на асьенду. Но сейчас она была гораздо сложнее, с множеством новых деталей, которые Анри не смог разглядеть. Не теряя больше время, он сломал сургуч и углубился в чтение:

«Его Превосходительство генерал-капитан Ямайки дон Педро Нуньо Колон де Португаль-и-Кастро, VI герцог де Верагуа и де ла Вега, маркиз Ямайки, маркиз де Вильямисар, VI граф де Хельвес, гранд Испании».

Дочитав перечисленные титулы дона Педро Анри присвистнул: «Ого, какая птица сюда прилетела! Видать, его величество решил, что, даровав Ямайку потомку её первооткрывателя, обеспечит ей надёжного защитника. А король, похоже, не глуп!». Перечитав ещё раз титулы нового управителя и сеньора острова, ненадолго задержавшись на «маркиз Ямайки», Анри продолжил чтение:

«Обращается к сеньору Верну, торговцу.

В силу своей заинтересованности уведомляю Вас, что фрахтовый договор, подписанный Вами 1 дня месяца мая 1655 года от Р.Х. с генерал-капитаном Кубы сеньором Диего Ранхелем, в виду кончины последнего потерял свою силу. Дон Хуан Серезо де Саламанка, заменивший почившего, не счёл необходимым информировать Вас, полагая, что в случае нужды Вы не откажетесь от нового подписания, тем более что за свои услуги Вы уже получили более чем щедрое вознаграждение ещё до окончания войны с Англией в виде предоставленных Вам земельных угодий как на Кубе, так и на Ямайке. Посему, на основании вышеизложенного, настоятельно рекомендую Вам незамедлительно явиться в форт Кагуэй для оформления нового фрахтового договора.

В случае пренебрежения моей настоятельной рекомендацией и в отказе от предоставления Вами ожидаемой мною службы, на правах нового управителя и владельца острова Ямайка, оставляю за собой право лишить Вас асьенды и конфисковать имеющиеся там строения и рабов.

Однако, в силу дошедших до меня хвалебных характеристик Вашей особы, веря в Вашу благоразумность и преданность интересам Испании, рассчитываю на Ваше незамедлительное появление.

Форт Кагуэй, Ямайка, года 1660 от Р.Х. 25 дня месяца мая.

Его Превосходительство генерал-капитан Ямайки дон Педро Нуньо Колон де Португаль-и-Кастро собственной рукою подписавший».

Завершала сиё послание размашистая вычурная подпись и личная восковая печать титулованного потомка генуэзского мореплавателя. Ещё большую официальность бумаге придавала большая сургучная печать Ямайки.

«Вот тебе и „достоин большего“! А я уж бог знает чего себе надумал!» — Анри в сердцах смял письмо. Досада сменилась обидой, но её потеснила мысль о сеньоре Альваресе: «Интересно, а что он скажет по поводу сего?».

Подумав о губернаторе, Анри прислушался. Из коридора всё ещё доносились голоса. Из-за плотно закрытой двери они были приглушёнными и разобрать отдельные слова можно было лишь у не переставшей кричать графини. Анри напряг слух. Сеньора Каталина настаивала на наказании, но кого — Анри не расслышал. «Святая Дева! — он вдруг вспомнил слова графини о больной дочери. — Уж не о контессе Исабель и её ранении идёт речь? Если да, то тот, кого требуют наказать, это я!» — Анри откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Мелькнула мысль — знают ли уже во дворце, кто ударил сеньориту Исабель, или нет, но Анри не заострил на ней своё внимание. Какая разница? Всегда благосклонная к нему Судьба вдруг решила сыграть с ним злую шутку — ему придётся быть наказанным за девушку, которую он едва знал, а та, которая заняла место в его сердце, даже не обратила на него внимания! Анри вздохнул. О том, стоит ли исполнить «настоятельные рекомендации» дона Педро и как сильно ударит по его состоянию лишение на Ямайке плантаций сахарного тростника, цитрусовых, бананов и строящейся мануфактуры для производства рома, думать не хотелось. Грусть змеёй вползла в сердце, сжав его до боли.

Шум в коридоре внезапно стих. Анри открыл глаза и напрягся, повернувшись лицом к двери. В этот же момент она распахнулась, и вошёл сеньор Альварес. Губернатор виновато улыбался, разводя руками, как бы прося прощения за сцену, свидетелем которой стал Анри, но его лицо, покрытое красными пятнами, выдавало, как дорого ему стоила эта улыбка.

Молодой человек поднялся, опуская голову, но граф жестом указал ему на кресло, приглашая опять сесть. При этом он заметил в руке торговца измятый листок бумаги. Улыбка сползла с лица сеньора Альвареса, сменившись удивлением. Ничего не сказав, он прошёл к дивану, кряхтя сел и лишь потом, когда Анри вновь занял своё место, обратился к нему:

— Что вас так расстроило друг мой? — с почти отеческой заботой спросил губернатор.

— Полагаю, будет лучше, если ваше превосходительство прочтёт сам, — с этими словами Анри на колене разровнял письмо и, привстав, передал его губернатору.

Сеньор Альварес уткнулся глазами в текст с нескрываемым интересом, но затем выражение его лица помрачнело. Дочитав, он некоторое время сидел молча, потом подал бумагу обратно Анри и сказал:

— Неожиданно.

Проведя ладонью по лицу, губернатор остановил руку на подбородке, собираясь с мыслями. Когда он снова поднял глаза на своего собеседника, выражение его лица было задумчиво-отрешённым:

— Полагаю, вы планируете навестить генерал-капитана безотлагательно?

Анри покачал головой:

— Возможно это огорчит ваше превосходительство, но раз мой фрахтовый договор недействителен, меня ничто не обязывает к этому, даже если на Ямайку нападут англичане.

— Стало быть, вы не намерены его продлевать? — лицо губернатора ожило. — А как же ваша асьенда на Ямайке?

— Вашему превосходительству, несомненно, известно, что Ямайка не единственное место, где можно выращивать бананы и сахарный тростник, — Анри был расстроен и, не смотря на его спокойный голос, это не осталось незамеченным.

— Не горячитесь, друг мой, — ставший снова доброжелательным, голос сеньора Альвареса действовал успокаивающе. — Некоторые решения не стоит принимать в расстроенных чувствах.

Хорошо изучив интонации губернатора, Анри понял, что сеньор Альварес недоволен содержимым письма дона Педро не менее его самого. Похоже, граф воспринял прочитанное как плевок в него лично, хотя новый владелец Ямайки вряд ли планировал донесение текста этого письма до карих очей графа Альменара. Ущемлённое самолюбие требовало сатисфакции. Резкое изменение интонации губернатора подсказывало Анри, что сеньор Альварес решил поднять брошенную перчатку, которую дон Педро, скорее всего, и не бросал. Но Анри не сомневался, что именно ему предстоит стать орудием мести. Это его не порадовало. Поэтому, решив выйти из игры, он лишь ещё ниже опустил голову и спокойно ответил:

— При всём уважении к его превосходительству дону Педро я не могу исполнить его настоятельную рекомендацию, поскольку мои корабли нуждаются в ремонте.

— О, это вполне разрешимо. Меня обязали отправить в форт Кагуэй древесину и камень на восстановление Сантьяго-де-ла-Вега и строительство двух новых фортов. Но, похоже, я буду вынужден информировать генерал-капитана Ямайки что, за неимением достаточного количества нужного сырья и кораблей для его доставки, я вынужден задержать поставку на неопределённое время, — тут губернатор сделал паузу, ожидая, как Анри отреагирует и заметив удивление на лице молодого человека, хитро прищурился и продолжил:

— Однако, я могу упомянуть что, например, сеньор Анри Верн любезно согласен не только продать на Ямайку нужное количество материалов, но и лично доставить его в форт Кагуэй сразу же, как его повреждённые последними боями корабли будут должным образом восстановлены, — закончив, сеньор Альварес хлопнул ладошкой по шахматному столику, стоящему между ним и Анри и, когда торговец мельком взглянул на него, многозначительно улыбнулся. — Учитывая, в каком плачевном состоянии до сих пор находится город, восстановление которого было отложено ради укрепления форта Кагуэй и строительства двух новых, дон Педро вряд ли откажется от такого предложения. Я хорошо осведомлён о происходящем на Ямайке, и я уверен, что у генерал-капитана нет выбора, — и сеньор Альварес снова широко улыбнулся, глядя на Анри. Опытный политик взял верх над обиженным дворянином.

Анри, не удержавшись, на мгновение поднял глаза на графа. «Да, заставить обидчика платить не кровью, а серебром — это куда изощрённее!» — мысленно восхитился он идеей губернатора.

— Стоит полагать, что вы согласны, сеньор Анри?

— Ваше превосходительство умеет уговаривать. Разве я могу ему отказать? — вновь поклонившись, и искренним уважением произнёс торговец.

— Вот и славно! — довольно подытожил разговор губернатор и снова улыбнулся. — Когда вы будете готовы выйти в море?

— Двадцать третьего, если, конечно, удастся поторопить плотников.

— О, сеньор Анри, об этом не беспокойтесь! Я поставлю сеньора Рикардо в известность о важности скорейшего ремонта вашей армады. Узнав от меня, что от этого зависит исполнение приказа генерал-капитана Юкатана, он, как умный человек, поймёт, на чью голову в итоге падёт даже наименьшая задержка.

Анри, не сдерживая восхищения, вновь взглянул на губернатора и сказал, крестясь:

— Я благодарен Господу, что он не сделал меня врагом вашего превосходительства!

От глаз губернатора разбежались лучики.

— Господь справедлив и в гневе своём, и в великодушии. Ибо открыты ему все деяния человеческие, — благочестивый тон губернатора напомнил Анри проповедь падре Игнасио.

Однако от этих слов у молодого человека похолодело внутри. Чтобы скрыть замешательство, он начал складывать письмо дона Педро, которое всё ещё сжимал в руке. Анри надеялся, что губернатор сказал всё и сейчас окончит аудиенцию. Но он ошибся. Продолжая улыбаться, тот внимательно наблюдал за торговцем. От его карих глаз не укрылась неуверенность молодого человека. Выдержав паузу, он улыбнулся ещё шире и нарочито весёлым голосом спросил:

— Кстати, сеньор Анри, я давно хотел спросить вас — правдивы ли разговоры о том, что вы никогда не лжёте и всегда говорите только правду?

— Пусть ваше превосходительство простит меня за уклончивый ответ, но я стараюсь избегать слова «никогда», — почтительно ответил Анри. В тот же момент по вискам ударила мысль, что сеньор Альварес должен был заметить выбегающую из комнаты дочь. «Странно, ведь после посещения графини он должен был сопоставить события и отреагировать».

Но губернатор, услышав ответ, лишь рассмеялся:

— Вы умеете пользоваться словами, друг мой. Понимаю это так, что иногда вы делаете исключения. Позвольте тогда узнать, в каких же случаях вы позволяете себе слова лживые?

— Да будет известно вашему превосходительству, я не лгу сознательно. Но, поскольку я допускаю возможность, что, будучи сам введён в заблуждение или обманут, могу повторить чужую ложь будучи искренне уверен, что это правда. А посему я не могу утверждать, что никогда не лгу, — Анри отвечал совершенно серьёзно, и, не смея смотреть в глаза дворянину, следил за реакцией собеседника по смене его интонаций.

— А как же быть с разными щекотливыми ситуациями, когда правдою вы можете задеть чью-то честь или же выдать важную тайну? — губернатор лукаво прищурился, всё ещё улыбаясь.

— В таком случае я молчу, — ответил Анри, раздумывая о том, куда клонит граф, — Сокрытие правды не есть ложь.

— То есть, вы просто молчите? — в голосе сеньора Альвареса появилась ехидность.

— А зачем говорить лишнее? Разве предки не учили нас, что молчание дороже золота? — убеждённый в истинности сказанного, спросил Анри.

— Стало быть, вы человек, умеющий хранить тайны, — сделал вывод губернатор.

Анри недоумевал: ему никак не удавалось понять, куда клонит сеньор Альварес. «Похоже, граф знает, что его дочь была здесь, но, кажется, его устраивает моё молчание», — решил он, вслушиваясь в интонации сеньора Альвареса.

Повисшую ненадолго тишину нарушил граф Альменара:

— А как же быть при допросе с пристрастием? Когда враги начнут терзать вас, дабы узнать правду, способную привести их к победе, а ваших соратников к неминуемой смерти?

Анри задумался. Ему не раз приходилось применять к врагам допросы «с пристрастием». Грегорио Ромеро — капрал пехотинцев-абордажников «Победоносца», за свой огромный рост получивший прозвище Верзила, был искусным мастером заплечных дел. Никто ещё не устоял, хотя некоторые сопротивлялись долго и даже очень долго. Глядя на то, как рвётся плоть и слыша хруст ломающихся костей, Анри не раз задавал себе вопрос — как долго он сам смог бы выдержать такую боль? Разве можно что-либо утверждать, не познав этого?

— Надеюсь, Господь избавит меня от возможности узнать ответ на вопрос вашего превосходительства, — тихо сказал молодой, но уже многое повидавший мужчина и перекрестился.

Сеньор Альварес также наложил крестное знамение и кивнул:

— Да будет так!

В салоне снова повисла тишина. И снова её прервал губернатор:

— Друг мой, откуда у вас такая приверженность правде? Насколько я помню Писание, даже в заповедях своих народу израильскому Господь не запретил ложь, лишь кривые обвинения[41] ближнего своего?

— Это заповедь моего отца. Это он учил меня никогда не лгать.

— Я уверен, что это был достойный человек, — уважительно произнёс губернатор.

Опять наступила короткая тишина.

— Вы помните мою старшую дочь, Исабель? — вдруг сменил тему граф.

— Ваше превосходительство однажды рассказывал мне о ней, — Анри снова напрягся, но волнение тут же отступило — он уже понял, что сеньор Альварес не горит желанием наказать его.

— Она сегодня подверглась допросу с пристрастием от своей матери, — губернатор тихо рассмеялся. — Но Исабель и не пыталась сопротивляться. Напротив, она сообщила и такие подробности, о которых её не спрашивали.

На лице Анри появилось искреннее изумление:

— Полагаю, именно наличие этих подробностей и привели её светлость графиню в гнев?

От смеха весь торс графа сотрясался, а из глаз выкатились слёзы. Утирая их батистовым платочком, вытащенным из манжеты рубашки и постепенно успокаиваясь, сеньор Альварес, наконец, ответил:

— Эта плутовка с ангельским личиком, усыпив бдительность дуэньи, заперла её в покоях якобы для того, чтобы прокрасться в кухню за сладостями. Однако в последний момент испугалась и, разбежавшись, чтобы быстрее оказаться в своей комнате до того, как дуэнья поднимет шум, умудрилась упасть на дверь лбом!

Сеньор Альварес испытующе посмотрел на Анри:

— Ну как, поверили бы вы ей, сеньор Анри?

Анри пожал плечами:

— Обычно я верю людям, особенно если правда им ничего не стоит, а ложь ничего бы не принесла.

— Вот примерно так же я и пытался сказать графине, — сеньор Альварес улыбнулся, глядя на собеседника.

— Полагаю, её светлость сеньора Каталина не поверила её милости сеньорите Исабель?

— Увы, — граф вздохнул. — Более того, увидав на лбу Исабель «шишку», она подняла на ноги весь двор и велела послать за доктором!

Сеньор Альварес печально развёл руками.

— А ваше превосходительство поверил дочери? — осторожно спросил Анри, стараясь делать вид, что он лишь поддерживает дружескую беседу.

— Я не имел возможности побеседовать с ней, но, если услышу от Исабель тоже, что и графиня, я не буду пытаться опровергать её, — губернатор опять прищурился, глядя на молодого человека.

Анри задумчиво покачал головой:

— Похоже, быть родителем не легче, чем командовать армадой.

Губернатор опять рассмеялся:

— Уж не страх ли быть отцом вам не даёт жениться? Почему вы до сих пор не построили себе достойный дом, сеньор Анри? Или вы не планируете оседать в Белизе?

— Увы, я ещё не нашёл ту, которую бы хотел видеть матерью своих детей, а без семьи дом моряка — море.

— Неужели во всей Тиерра Фирме не нашлось ни одной красавицы, которая бы вскружила вам голову, сеньор Анри? — делано заворчал губернатор.

Анри замялся. От внимательных глаз сеньора Альвареса не скрылось ни смущение молодого человека, ни лёгкий румянец.

— Я бы хотел найти девушку, разделяющую мои чувства и не отделённую от меня границами сословий. Пока Господь не внял моим мольбам.

Сеньор Альварес понимающе кивнул:

— Не переставайте верить в благосклонность Отца Небесного, друг мой!

Немного помолчав, губернатор снова сменил тему, перейдя на более деловой тон:

— Как планируете провести время на берегу, сеньор Анри?

— Пока я не готов дать точного ответа вашему превосходительству, ибо не успел ещё посетить свою торговую контору и не имею сведений о делах. До выхода в море мне доложили о стычках охранников каменоломни с небольшими вооружёнными отрядами, но моим людям не удалось взять пленных, и кто были эти нападавшие осталось неизвестным. Я планирую туда наведаться чтобы самому учинить дознание.

— Возможно, вам будет небезынтересно узнать, что я сегодня поручил кабильдо выдать энкомьенду[42] на производство красителя. Вы человек в городе известный и уважаемый, если проявите интерес, уверен, вы сумеете обойти конкурентов.

— Моя благодарность вашему превосходительству не в силах сравниться с его благосклонностью! Я последую совету вашего превосходительства и непременно подам заявку!

— Ну что же, тогда не буду вас больше задерживать, сеньор Анри, — губернатор встал, давая понять, что аудиенция подошла к концу, и протянул руку.

Заложив письмо дона Педро за манжету, Анри поднялся и учтиво поклонившись, поцеловал губернаторский перстень.

— Надеюсь, вы наведаетесь ко мне в свободное время на партию шахмат, — губернатор снова одарил Анри доброжелательной улыбкой, которую, впрочем, торговец, глядевший в пол, не мог видеть. Взяв в руки драгоценную эбеновую шкатулку, граф подошёл к консольному столику и позвонил. Дворецкий явился сразу, явно ожидая под дверью.

— Проводи сеньора Верна, — приказал губернатор.

Анри ещё раз поклонился и, уже в дверях, повернувшись к губернатору, сказал:

— Прошу позволения у вашего превосходительства передать её милости контессе Исабель мои пожелания скорейшего выздоровления с вазочкой сладостей, которую, если ваше превосходительство позволит, я пришлю её милости.

— Я передам Исабель и ваше пожелание, и сладости, — пообещал сеньор Альварес.

Глава 6

Выйдя из дворца, Анри увидел своих солдат, прятавшихся от палящего солнца под короткой тенью кабильдо. Мужчины весело переговаривались со «жрицей любви», курсирующей возле административных зданий в поисках неразборчивых посетителей. Заметив альмиранте, солдаты согнали с лиц улыбки и устремились к нему, но Анри остановил их жестом и направился ко входу в здание.

Один из стражей кабильдо лениво прохаживался по арочной галерее под балконом, другой дремал, прислонясь к стене, рядом с открытой дверью. Внутри было пусто и тихо. Найдя кабинет казначея, Анри постучал и, услышав «Войдите!», толкнул тяжёлую дверь.

Щупленький лысеющий сеньор Луис Рейес Бланко сидел возле бюро красного дерева, инкрустированного ямайской сосной и серебром. Продолжая копаться в бумагах, казначей спросил вошедшего о причине его визита. Анри подошёл ближе и, дождавшись, когда сеньор Луис поднял голову и подслеповатыми бесцветными глазками взглянул на него, поздоровался и сразу же перешёл к делу:

— Я пришёл подать заявку на энкомьенду на строительство красочной мастерской по совету сеньора губернатора.

— А-а-а, это вы, сеньор Андрэ! — заулыбался казначей. — Весьма рад вас видеть! И премного вам благодарен! Снадобье, которое вы любезно доставили для моей дорогой Марии, поставило её на ноги, — сеньор Луис вскочил так быстро, что с его носа слетели очки, и если бы Анри не подхватил их, упали бы на каменный пол и непременно бы разбились.

— Ну вот, вы опять выручили меня, сеньор Андрэ! — захихикал казначей, потрясая руку торговцу обеими своими худыми ручонками.

— Я очень рад, что сеньора Мария поправилась, — сказал Анри, протягивая сеньору Луису очки в надежде освободить из его цепкой благодарности свою правую руку.

Казначей, наконец, отпустил Анри, водрузил очки на нос и, садясь за своё бюро, сказал:

— Вы счастливчик, сеньор Андрэ. Пока что ещё никто не подавал заявок на эту красочную, так что у вас все преимущества, — и, наклонившись так близко к стоящему Анри, как только позволял ему его малый рост, прошептал: — Я помечу, что вы предлагаете пятьсот песо, но, если вдруг кто даст больше, вы же не будете возражать, если я самовольно увеличу эту сумму до нужной?

— Ну что вы, сеньор Луис, напротив, я буду вам премного благодарен, особенно если эта сумма лишь незначительно превысит конкурентную и не выйдет за пределы разумного, — так же тихо ответил Анри и улыбнулся.

Казначей понимающе закивал и, уже не таясь, заверил:

— Будьте уверены, сеньор Андрэ! Всё будет к вашему наибольшему удовлетворению! Поскольку заявки должны приниматься до пятницы, Судьба этой энкомьенды будет решаться на заседании Кабильдо в понедельник до полудня. Как только решение будет принято, я тут же пошлю к вам посыльного. Вы где изволили остановиться?

— Вероятнее всего я буду у идальго Фернандеса, а если нет, то он потом сам разыщет меня. Хотя, воспользовавшись вашей любезностью, сеньор Луис, я бы предпочёл, чтобы решение кабильдо было доставлено управляющему моей торговой конторой сеньору Хакобу.

— Как изволите, сеньор Андрэ! Кстати, думаю, вы можете уже сейчас считать ваше дело решённым — вряд ли кто из местных, узнав, что вы подали заявку на строительство красочной, будь он в здравом уме, захочет конкурировать вам, — заискивающе заулыбался сеньор Луис.

«Надо же, как много может сделать один маленький флакончик опиума!» — подумал Анри.

Около года назад, будучи в Виллемстаде, по настоянию сеньора Антонио — корабельного доктора «Победоносца», Анри накупил на рынке опиум для уменьшения страданий раненых. Вернувшись в Белиз и посетив казначейство для уплаты пошлин, он проникся сочувствием к высушенному годами муниципальной службы сеньору Луису, горевавшему по поводу страдавшей сильнейшей мигренью жены. Зная о том, как трепетно бездетная пожилая супружеская пара относится друг к другу, Анри и подарил казначею чудесный флакончик для лечения сеньоры Марии. И вот сейчас, вкушая плоды своей доброты, он с серьёзным видом кивнул и, распрощавшись с разлюбезным казначеем, вышел на улицу.

Тяжёлый влажный и тёплый воздух лениво колебался над каменными плитками площади. Легкие порывы ветра слабо шевелили широкие поля шляпы, не принося существенного облегчения. Шлюха, не сумевшая соблазнить солдат, исчезла, а преданные своему долгу пехотинцы пили воду из городского фонтана, брызгаясь и веселясь, как малые дети. Глянув на часы на башне кабильдо, указывавшие без четверти одиннадцать, Анри решил, что до начала сиесты успеет зайти на рынок и посетить свою торговую контору, расположенную вместе с главным складом на окраине города. Приказав подошедшим солдатам следовать за ним, он направился к рынку.

Согласно «Закону для Индий», все колониальные города должны были строиться по единому плану. В нём определялось местоположение, размеры и форма площадей и кварталов, ширина улиц и даже ориентация ворот и стен. И, конечно же, размещение общественных зданий. Делением земли на участки предусматривались даже места для того, чтобы население и при сильном приросте, могло бы расширять застройку в пределах города. Подчиняясь этому плану, строительство поселения начиналось с главной площади, которой в приморских городах надлежало находиться на морском берегу и служить одновременно пристанью. С одной стороны к ней всегда примыкал собор, с другой дворец губернатора, а с третьей — административные здания, с обратной стороны которых располагалась Торговая площадь. Вот именно туда и направился Анри.

На рынке, не смотря на приближение полудня, всё ещё было многолюдно. Крытые галереи вдоль Торговой площади давали людям возможность укрыться от раскалённого солнца, а долетавший сюда со стороны близкого моря ветерок делал пребывание в тени галерей ещё приятней.

Лавку со сладостями можно было бы найти и с закрытыми глазами. Густой сладкий запах мёда, усиленный тонким ароматом цейлонской корицы, острым запахом гвоздики и пряным мускатным орехом, а также ни с чем несравнимое нежное благоухание ванили уверенно указывали на единственное место, где можно было бы купить радость не только ребёнку, но и взрослому. Но не каждый взрослый, а тем более ребёнок, могли себе позволить такое. Именно поэтому лавка, торгующая сладостями, была только одна, выбор был невелик, а цены заоблачные.

Выбрав вначале десертную вазочку разрисованного богемского стекла, Анри приказал наполнить её доверху шариками польворонес и украсить засахаренными кусочками ананаса и папайи. После этого вазочку прикрыли лоскутом красного шёлка, расшитым золотым узором, обвязали жёлтой шёлковой лентой и подали Анри. Расплатившись, он передал сладкое сокровище одному из солдат, поручив доставить его в собственные руки графа Альменара и ещё раз пожелать через отца быстрого выздоровления контессе Исабель. Снова осмотрев товар и выбрав на этот раз мисочку из более дешёвого французского порселяна, Анри поручил наполнить её доверху засахаренными фруктами и марципановыми фигурками. Эту мисочку конфитеро прикрыл белым полотном нежного плетения, обвязал тонкой красной атласной лентой, и, получив плату, пообещал доставить лакомства к ужину в дом идальго Фернандеса. Дальнейший путь Анри лежал на склад.

Складов в Белизе у молодого торговца было два. Первый располагался у самой пристани. При складе находился небольшой хлев с волами и две телеги. Этот склад отпускал товары согласно сопроводительным письмам капитанам кораблей, принадлежащих Анри или зафрахтованных им. Управлял этим хозяйством крепкий, сильный и весёлый креол Адриан Домингес с парой помощников. Его обязанностью было обеспечить доставку требуемого на корабли, а выгруженный с кораблей груз отвезти на второй — главный — склад, находящийся на самой окраине, неподалёку от ворот, ведущих из города.

Главный склад занимал территорию, достойную уважения. Здесь были не только непосредственно складские помещения, но и большая конюшня с дюжиной лошадей и мулов, парой волов и тремя — четырьмя телегами, барак батраков, дом управляющего и контора, где решалась судьба всех доставленных в Белиз грузов, принадлежащих Анри, а также заключались сделки с другими торговцами. Сюда же стекались все денежные потоки и векселя. Здесь же капитаны получали сопроводительные письма на погрузку продовольствия и нужных товаров, а также деньги для выплат командам и на неизбежные расходы при планированном заходе в порты, где у Анри не было подобного учреждения. Это был не просто склад, это было сердце его торговой компании. И царил здесь, пользуясь безграничным доверием владельца, марран[43] Хакоб Финеесес.

Сеньору Хакобу было около пятидесяти, но его длинные, жидковатые, похожие на пеньку, волосы, были белее хлопка. Худой, высокий, но кажущийся ниже из-за сутулости, вот уже восемь лет служил он верой и правдой молодому торговцу, весной 1652 года спасшему семейство Финеесесов от медленной жестокой смерти.

В ту весну Анри, загрузив на «Чайку» солидную партию сахара в Сантьяго-де-Куба, отправился обратно в Белиз. Пройдя мыс Креста, бриг попал в сильный шторм. После двух дней, в течение которых волны и ветер безнаказанно играли кораблём, то подкидывая его высоко на пенистые гребни, то швыряя обратно вниз под завывание и свист ветра, «Чайку» отнесло далеко на северо-северо-запад, к рифам Лабиринта Сладких Лиг[44].

Пока команда чинила такелаж и латала паруса, Анри рассматривал в зрительную трубу это сказочно красивое, но очень непростое для навигации место, к счастью для моряков, лежащее вдали от торговых путей. В его поле зрения попало дрейфующее в опасной близости от острых рифов судно с обломанными мачтами, сильно осевшее и накренившееся на правый борт. Посовещавшись с Энрике, Анри приказал приблизиться к терпящему бедствие судну и спустить пинас[45]. Несколько человек, стоящих на шкафуте барка, с тревогой наблюдали за приближающимся бригом, и, только заметив развевающийся над фок-мачтой испанский флаг, пали на колени, вознося молитвы в безоблачное голубое небо.

Когда пинас подошёл ближе, Анри не мог сдержать возглас удивления — без мачт, дырявый, как кусок сыра из голландской Гауды, барк «Святая Анна» всё ещё держался на плаву. Причалив к борту, матросы стали принимать сползающих по штормтрапу измождённых людей. Последними с судна выбирались мужчина средних лет, седой старик и неопределённого возраста женщина. Они втроём вытащили из дверного проёма юта безвольное тело девушки в изодранном платье и все вместе съехали по накренившейся палубе вниз к разбитому фальшборту. Первой эти трое спустили в пинас девушку, казавшуюся мёртвой. Лишь поймав её на руки, Анри понял, что она жива. Её исхудалое лицо искажала гримаса ужаса, а большие чёрные глаза безучастно смотрели в небо. Анри бережно уложил девушку и, получив уверение от мужчины, спрыгнувшего в шлюпку последним, что на судне больше никого и ничего нет, дал приказ гребцам возвращаться на «Чайку». И только на следующий день он узнал, что случилось со «Святой Анной».

… Иудейские предки Финеесесов, не желая покидать Испанию, ещё со времён Рима ставшей им домом, согласно указу Фердинанда II Арагонского и Изабеллы Кастильской в 1492 году приняли христианство. Однако спокойной жизни им это не принесло. Особенно тяжело было марранам в последние годы — разорённые бесконечными войнами испанцы всё чаще устраивали погромы в еврейских кварталах, и всё больше марранов покидали Испанию в поисках нового, более приветливого дома. Вот так и семейство уважаемого нотариуса из Толедо, бог знает каким образом получившее сведения о поистине райской жизни евреев на острове Кюрасао в далёком Карибском море, после семейного совета, продав всё имущество, начали своё путешествие в один конец.

Добравшись до Севильи, они погрузились на галеон, отправлявшийся в Веракрус за очередной порцией серебра. Прибыв на место, сорокатрёхлетний глава семьи Финеесесов отправился искать капитана, согласного доставить его семейство в город Виллемстад. Вскоре такой человек нашёлся. Владелец и капитан барка «Святая Анна» отправлялся с грузом перца и новым доктором медицины сеньором Антонио Фелипе Эрнандес Торресом в Коро. За немалые деньги он согласился взять с собой и сеньора Хакоба, его жену Силлу и дочь Фебе.

Всё шло лучше некуда, пока возле Каймановых островов барк не заметили пираты. Взвесив свои силы, капитан Диего решил дать отпор подлым койотам. Завязалась жестокая перестрелка. Увы, канониры пиратского брига оказались более умелыми, чем недавно нанятые сеньором Диего. После того, как пираты снесли грот-мачту, которая, падая, сорвала часть рангоута с фок-мачты, «Святая Анна» была обречена. Подойдя почти вплотную, пираты картечью выкосили команду барка и, когда на палубе не осталось видно живых, пошли на абордаж. Испанцы бились отважно, особенно капитан Диего, но когда храбрец пал, немногочисленная часть оставшихся в живых сложила оружие. Пираты забрали на бриг всё, что можно было унести, включая запасные паруса, уцелевший такелаж и то, что им могло пригодиться для ремонта собственного корабля. Затем срубили уцелевшие мачты, резонно решив, что изрешечённый ядрами корабль им без надобности, надругались над женой и дочерью нотариуса Хакоба Финеесеса и, оставив отказавшимся присоединиться к ним морякам всего лишь один анкерок[46] воды, бросили судно на произвол судьбы. Обречённые уйти на дно вместе с барком или же — если корабль продержится на воде долго — умирать медленно от жажды и голода, восемь матросов, доктор и еврейское семейство из славного города Толедо могли лишь молить бога о спасении.

Пять долгих дней дрейфующую «Святую Анну» сносило всё дальше от мест, где их могли увидеть испанские патрульные или торговые корабли. И лишь тогда, когда люди уже прощались с жизнью, шторм занёс к рифам «Чайку»…

К сожалению, пережитые ужас, унижение и лишения слабое сердце сеньоры Силлы не выдержало. Ещё до прихода в Белиз её тело по старой, как мир, морской традиции, было предано морю. Зато сам сеньор Хакоб и его пятнадцатилетняя Фебе стараниями доктора Эрнандеса постепенно возвращались к жизни. Как только «Чайка» встала на рейд у Белиза, оставшийся лишь с тем, что прикрывало его исхудавшее тело, бывший нотариус, получивший когда-то степень доктора прав в Толедском Университете, сеньор Хакоб, навсегда простившись со своей мечтой о еврейском рае в благодарность за спасение — а, скорее всего, от безысходности — предложил свои услуги молодому сеньору Анри, начинающему торговцу. Его примеру последовал и доктор Антонио Эрнандес, ставший с тех пор верным спутником Анри, переходящим с ним с корабля на корабль и самоотверженно боровшийся за жизни команды, верный клятве Гиппократа…

* * *

Взглянув на солнце, стоявшее уже почти в зените, Анри быстрым шагом направился к «владениям» седого сеньора Хакоба.

Войдя в контору, он кивком поприветствовал двух капитанов Победоносной армады, пришедших обговорить оплату ремонтных работ вверенных им кораблей и, не увидев сеньора Хакоба на его привычном месте, приказал сопровождающему солдату дожидаться здесь и вышел во двор.

С началом сиесты жизнь постепенно замирала. Даже ветер где-то залёг вздремнуть на часик-другой. Во дворе было пусто. Стояла звенящая тишина.

Анри огляделся, решая, стоит ли идти к дому управляющего. В этот момент дверь дома отворилась, и из неё вышел сеньор Антонио, а следом за ним Фебе.

Команда «Победоносца», не раз видевшая своего доктора в обществе дочки управляющего складом, часто, но беззлобно подтрунивала над ним по этому поводу. Анри тоже однажды не выдержал и спросил не готовить ли ему свадебный подарок. В ответ на невинный, казалось бы, вопрос, доктор глянул так хмуро, что Анри прикусил язык и дал себе слово не заговаривать с доктором на эту тему, пока тот сам не начнёт беседу.

Несмотря на то, что сеньор Антонио в силу своего нелюдимого характера держался особняком, Анри считал его своим другом и не сомневался, что тот пойдёт за ним и в огонь, и в воду, не раздумывая и не спрашивая зачем. Но за восемь лет знакомства мало что удалось узнать о прошлом доктора. Не любил он рассказывать о себе, да и к другим в душу не лез. Если, конечно, в этом не было врачебной необходимости. Тут уж доктор проявлял недюжинный талант исповедника.

Анри иногда удавалось захватывать пиратов, не успевших скрыться с места грабежа, и освобождать их пленников. Особенно сильно даже недолгое пленение сказывалось на женщинах, но не только они замыкались в себе. Обычно в таких случаях роль утешителя брал на себя священник, но на «Победоносце» таковых не имелось — только флот Его Величества мог иметь эту привилегию. Да это и понятно — кто же добровольно затворил бы себя в душной и не стоящей на месте коморке? Разве что приказ епископа мог заставить священников, в большинстве своём привыкших к размеренной и сытой жизни, взойти на корабль. Но Анри и не расстраивался по этому поводу — у него на кораблях были не только католики, но и протестанты, так что конфликт падре с частью команды был бы неизбежен, поскольку послушный долгу падре обязан был бы попытаться обратить «заблудших». Сама команда уже сложилась и сплотилась, и никого не интересовало какой кто веры, а примкнувший к Анри весной 1652 года сеньор Антонио, получивший степень доктора медицинских наук ни где-нибудь, а в университете Саламанки, добровольно взял на себя некоторые функции священника и не плохо с ними справлялся…

Доктор заметил Анри, но, повернувшись к позвавшей его девушке, заговорил с ней.

«Надо подойти», — решил Анри, но не успел. В этот момент за его спиной раздался радостный оклик. Из-за здания конторы вышел управляющий. Раскинув руки для объятья и широко улыбаясь, сеньор Хакоб быстро приближался. Ожидая его, Анри оглянулся, но доктора и Фебе уже не было.

— Сеньор капитан, как же я рад вас снова видеть! — по-отечески обнимая, радостно приветствовал владельца управляющий.

Анри, когда-то наняв капитаном «Чайки» Энрике, никогда сам не претендовал на эту должность, довольствуясь обращением «сеньор» или же более официальным «дуэнё[47]». Почему сеньор Хакоб с первого дня стал обращаться к нему не иначе как «сеньор капитан», никто не знал, просто приняли это как причуду вредного старика, игнорировавшего все попытки «переучить» его. Когда все подчинённые Анри люди стали дружно называть его адмиралом, управляющий упорно продолжал обращаться к нему по-прежнему. Однажды любопытство взяло верх, и Анри всё же поинтересовался у сеньора Хакоба о причине такой настойчивости. С терпеливостью университетского ментора старик объяснил, что «капитан» происходит от латинского «caput», переводимого на испанский как глава, вожак или предводитель, и для него — человека далёкого от понимания морских обязанностей и званий — слово «капитан» как нельзя лучше определяет человека, стоящего во главе торговой компании. Удовлетворённый ответом доктора прав Анри лишь посмеивался, когда кто-то из его офицеров, заслышав «сеньор капитан», пытался научить сеньора Хакоба «правильному обращению».

Все, кто имел дело с сеньором Хакобом, кроме Анри и доктора Эрнандеса, недолюбливали его. Он боролся за деньги «сеньора капитана» так, как будто они были его собственными. При платежах отстаивал каждый мараведи[48] с таким рвением, как будто отдавал не чужие деньги, а цедил собственную кровь!..

Увлекая Анри в контору, старик успел посетовать на здоровье и на дочь:

— Уже двум женихам отказала! Я бы мог настоять своей отцовской волей, но не могу видеть её слёз! — держа Анри за плечи, почти тыча ему в ухо своим длинным крючковатым носом, жаловался управляющий. — Ох, видать, не дождаться мне внуков!

Анри подумал о докторе, но ответить не успел — на ходу приказав слуге сбегать за сеньоритой Фебе, старик сам лично поднёс к своему бюро второй стул для «сеньора капитана» и, усевшись на своё место, принял бумаги от капитанов «Дельфина» и «Отважного».

Глянув на кислые лица офицеров, ожидавших боя за каждое мараведи, Анри положил руку на поданные ими бумаги и непреклонным голосом потребовал выдать деньги. Сеньор Хакоб закряхтел и, недовольно бурча себе что-то под нос, снял с пояса ключ и полез в огромный окованный медью сундук за монетами.

Когда удовлетворённые капитаны ушли, Анри вытащил из-за пояса опустевший кожаный мешочек и приказал наполнить его серебром. Продолжая ворчать, сеньор Хакоб зачерпнул монеты мерной медной миской, всыпал их в кошелёк и, достав из бюро длинную книгу в кожаном переплёте, старательно записал туда выданные им суммы, не забыв добавить кому и на что.

— Энрике, должно быть, уже поставил «Победоносец» в док, так что заплатите, сколько скажет. И за ремонт призовых фрегатов тоже — мне некогда ждать, они мне нужны к двадцать третьему.

— Как вам будет угодно, сеньор капитан, — недовольно ответил управляющий. — Стало быть, вы тут лишь на неделю?

— Надеюсь. Да, кстати, в понедельник после заседания кабильдо вам принесут бумаги на энкомьенду. Заплатите сколько надо и сразу же нанимайте людей на строительство красочной.

Управляющий кивнул. Подошла Фебе. Поздоровавшись с Анри, обратилась к отцу:

— Что вы хотели, батюшка?

— Принеси сеньору капитану чашечку чая, — сказал дочери сеньор Хакоб. И, довольно улыбаясь, повернулся к Анри: — Капитан «Милости божьей» доставил с Кюрасао партию отличного чая по сходной цене. Часть её я уже отправил в Веракрус, кое-что вы бы могли предложить губернатору, а кое-что, полагаю, вы захотите взять на корабль.

— Не откажусь. Жаль, война не благоволит торговле. Гораздо выгоднее было бы продать чай в Сент-Джонсе. Я слыхал, что сэр Хэмптон большой любитель чаепитий.

— Все войны когда-нибудь заканчиваются, сеньор капитан, — философски заметил сеньор Хакоб.

— Ладно, пока будем ждать мира, займёмся делами домашними.

Выслушав жалобы управляющего на участившиеся нападения на обозы, Анри был неприятно удивлён, услышав, что среди бандитов были замечены и индейцы.

— Удалось узнать, какого они племени?

— Увы, сеньор капитан, — сокрушённо развёл руками сеньор Хакоб. — Вначале предположение, что нападение на обоз, вёзший в каменоломню продовольствие, было совершено индейцами, основывалось на том, что охранявшие его стражники и возница были убиты стрелами. После этого, по настоянию сеньора управляющего, мне пришлось позволить ему увеличить число охранников и вооружить их огнестрельным оружием. С тех пор была лишь одна попытка нападения, которую отбили. Выжившие сообщили что среди нападавших были белые и индейцы, однако бандиты, получив отпор, ретировались, оставив лишь трупы, а те, как вы понимаете, сеньор капитан, не говорят. Я сохранил для вас докладное письмо сеньора Рауля, где он описывает этот инцидент. Желаете его видеть?

Анри кивнул и, когда сеньор Хакоб, порывшись в одном из ящичков бюро подал ему письмо управляющего каменоломней, углубился в чтение.

Бегло пробежав глазами отчёт о расходах, остановился на подробном описании нападения. Вчитываясь в сухие строки, он, тем не менее, ясно представлял себе картину того короткого боя.

Сеньор Хакоб, зорко следивший за выражением лица работодателя, как только тот отложил бумагу, тут же посетовал на увеличившиеся расходы, связанные с наймом новых охранников.

— За безопасность этих мест отвечает губернатор. Компенсируйте эти расходы повышением цены камня, поставляемого городу на строительство новой крепости, — остановил Анри сетования управляющего.

— Именно это я и желал услышать от вас, сеньор капитан! — улыбнулся сеньор Хакоб. — Однако вам придётся самому держать ответ за это повышение перед его превосходительством, которому обязательно пожалуется сеньор алькальд.

— Надеюсь, до следующего разговора с губернатором я найду убедительные слова для оправдания, — ответил Анри, и, невольно вспомнив недавний визит во дворец, добавил:

— Да, сеньор Хакоб, мне к двадцать третьему понадобятся три флейта, так что прикажите первым же капитанам торговых судов, прибывших в город, загружаться камнем и ждать моих дальнейших распоряжений. И приготовьтесь принять древесину с городского склада, которой его превосходительство расплатился за призовые корабли. Часть её я потом заберу для форта Каугэй. А сейчас я желаю видеть отчёты о торговых операциях.

Просматривание отчётов прервала Фебе, принеся чай. Во время чаепития Анри обменялся с сеньором Хакобом мыслями по поводу дальнейших планов. После, досмотрев книгу расходов и доходов, он долго и упорно отказывался от настойчивых приглашений отобедать и, наконец, воспользовавшись появлением второго солдата, откланялся и ушёл.

Глава 7

Хотя дочь управляющего была отменной кухаркой, он предпочёл поесть в трактире «У Сандро», где обычно проводила время команда «Победоносца». К тому же Анри тревожили полученные с каменоломни сведения о наличии индейцев среди бандитов, а дорога, особенно длинная, располагает к размышлениям…

Несмотря на то, что торговля с индейцами была запрещена ещё во времена конкисты[49] Карлом V, торговцы частенько наведывались в индейские деревни. Не был исключением и Анри.

Отменив Бургосскими законами ещё в 1512 году рабство индейцев, Его католическое величество Фердинанд II обложил их данью. Это заставило покорённые народы заниматься выращиванием тех культур, которые были необходимы испанцам, часто в ущерб тем, что кормили самих индейцев. Главное место в этом списке занимали специи. Для Юкатана доминирующей культурой стала ваниль, но также не малый спрос был на кориандр, перец и, конечно же, какао. Для самих же индейцев майя, да и не только майя, главное растение, кормившее их со времён ацтекского Кетцалькоатля и его майяского варианта Кукулькана, на протяжение почти девяти тысячелетий был маис. Не менее важным для майя были бобы, тыква, томаты, батат, маниок, ямс, маланга и занимавшее второе место за маисом хлебное дерево — рамон. Не пренебрегали майя и фруктами. В маленьких садиках возле каждого дома без особых усилий со стороны индейцев росли папайя, авокадо, сапот, саподилья, аниона и гуайяво.

Большинство этих питательных и вкусных культур научились выращивать на своих асьендах и энкомьендах и испанцы, но как бы они не старались, урожаи у индейцев были гораздо обильнее, несмотря на более примитивные, с точки зрения испанцев, технологии.

Вот за всеми этими дарами земли и приходил Анри в небольшое поселение, оставшееся на месте некогда великого города. Его название было давно забыто, поэтому заселившие его развалины индейцы называли это место просто Алдеа — «Деревня». Монахи-францисканцы, которые первыми добрались сюда, дали ему своё название — «Каменный пруд» из-за большого каменного водохранилища, некогда снабжавшего водой древний город. Охотно приняли это название и индейцы, лишь перевели его на свой майя[50] — Алтун-Ха.

Верные своему христианскому долгу братья кого насильно, кого добровольно приводили «детей природы» к истинной вере, регулярно посещая селение земледельцев из близко расположенной миссии. Вот только однажды, при очередном визите, застигли монахи жрецов за ритуальным обрядом жертвоприношения на вершине величественного пирамидального храма. Возмутились, привели солдат — и отправились служители культа за своё нежелание отказаться от веры предков на виселицы, обвинённые судом в убийстве. Заодно подожгли и языческие храмы-пирамиды, чтобы уберечь новых христовых «овечек» от соблазна. С тех пор оставшиеся в Алтун-Ха индейцы мирно занимались земледелием, послушно крестили детей в недалёкой миссии и тихо, незаметно привносили в новую веру элементы старых традиций и ритуалов.

Майя из Алтун-Ха были первыми краснокожими, увиденными Анри. Его покорили эти мудрые и трудолюбивые люди. Не удивительно, что он быстро нашёл с ними общий язык, освоив майя. Впечатлённый развалинами некогда огромного и величественного города, молодой торговец хотел понять, как эти люди, возделывающие поля каменными мотыгами и палками-копалками могли построить нечто такое значимое, подчиняющееся единой планировке и продуманное до мельчайших деталей. Увы, жрецов, которые единственные могли ответить на многие вопросы, уже не было.

Общаясь, обменивая испанские ножи и топоры на шкуры и специи, солёное мясо — на фрукты и овощи, а драгоценную соль — на какао, Анри подружился с местным касиком[51], получившим при крещении имя Хосе, но называвшем себя по-своему — Кама Каб — «Сильная Рука». Да и среди других жителей посёлка любознательный испанец вызывал симпатию. Именно они и подсказали когда-то испанскому торговцу, где искать камень для строительства города.

Анри решил утром, взяв с собой небольшой отряд солдат, отправиться в Алтун-Ха и поговорить с касиком. Если же кто-то из индейцев и способен был нападать на испанцев, то, скорее всего, это люди народа ица, до сих пор непокорённого испанцами. Но не исключено, что восстали жители одной из майяских деревень. Как бы то ни было, Кама Каб непременно об этом хоть что-то да знал.

* * *

Добравшись до трактира, Анри увидел внутри многих своих людей. Отпустив сопровождавших, он направился к одному из длинных столов, стоявшему у стены в противоположном входу конце зала, за которым сидели дон Себастьян, Густаф и солдаты. Первым его заметил дон Себастьян, всегда занимавший такие места, с которых можно вести наблюдение и за залом, и входной дверью. Он вскочил, толчком согнал пьющего рядом с ним вино солдата и махнул рукой, приглашая адмирала.

Кивнув в ответ, Анри прошёл мимо уступившего ему место абордажника, устроившегося возле компании матросов, и извинительно похлопал его по плечу. Будучи уже немного навеселе, вояка улыбнулся и поднял деревянный кубок: «Ваше здоровье, ми альмиранте!».

Усевшись рядом с доном Себастьяном, поискал глазами хозяина заведения. Сеньор Сандро Рамирес разносил еду. Маленький, кругленький, с жидкими седыми волосёнками, ореолом обрамляющими лысину и такой же седой и жиденькой, коротко стриженой бородёнкой, он умудрился удерживать три глубокие деревянные тарелки с пикадильо в одной руке в то время, когда второй ловко засовывал деньги в кожаный кошелёк, висевший на поясе под длинным засаленным, не раз залитым разными соусами фартуком.

Выцветшие, заплывшие жирком, но зоркие глазки трактирщика уже давно заметили знакомого посетителя. Встретившись взглядом с уважаемым гостем, сеньор Сандро приподнял руку с тарелками, но, чтобы быть уверенным, что жест был правильно истолкован, дополнил его высоким, почти женским голосом, тем не менее перекричавшим зал:

— Уже несу, сеньор Анри!

Засунув в кошелёк последний мараведи, он повернулся в сторону очага, где его жена — сеньора Долорес — помешивала черпаком булькавшее в большом котле варево, и крикнул ей:

— Вина сеньору Анри!

Долорес — невысокая дородная женщина, повернувшись на голос мужа, поправила выбившиеся из-под чепчика черные локоны, кивнула и, степенно развернувшись в сторону открытой двери, закричала низким, гудящим голосом:

— Лусия, неси вино сеньору Анри!

Пока грузный сеньор Сандро с удивительной ловкостью огибал столы и бродивших в поисках места посетителей, разнося суп, заполонивший трактир своим ароматом, свободной рукой он успевал бить по тянувшимся к тарелкам рукам не богатых, а стало быть, и менее значимых гостей.

В ожидании еды Анри повернулся к дону Себастьяну. Тот сидел, опираясь о стену, держа длинный деревянный кубок с вином, и терпеливо ждал, когда с ним заговорят.

— Пленных передали, капитан? — голос Анри тонул в гомоне пивших, жевавших, разговаривавших и громко смеявшихся посетителей.

— Лишь часть, адмирал. Из форта прислали всего десять солдат с капралом, так что они будут забирать приватиров партиями по тридцать человек. Я сопроводил на берег первую и усилил конвой нашими пехотинцами под командованием капрала Ромеро. За передачей остальных проследит лейтенант де Мур-и-Котонер, — в привычной ему манере доложил дон Себастьян.

Анри пришлось наклониться ближе, чтобы расслышать ответ. Обычно совершенно бесстрастный тихий голос дона Себастьяна полностью преображался только во время боя. Лишь когда он отдавал команды и можно было оценить всю его силу. Раньше этот аристократ раздражал Анри своей манерой говорить, но за два года их знакомства, в течение которых капитан пехотинцев стал чуть ли не его тенью, Анри не имел ни единого повода упрекнуть дона Себастьяна. Потомок одного из самых знатных родов Испании общался совершенно одинаково с безродными и с именитыми, в бой шёл впереди солдат, увлекая их своей отвагой, безропотно сносил все тяготы корабельной жизни и при этом умудрялся выглядеть опрятным. Солдаты уважали и любили своего командира ничуть не меньше, чем самого Эль Альмиранте.

— Ваше пикадильо, сеньоры! — известил трактирщик и принялся расставлять тарелки с едой перед Анри, доном Себастьяном и Густафом.

— Вы умеете вовремя появиться, менеер Верн! — зазвенел весёлый голос навигатора.

— А вы что, давно ждёте? — поглядев по очереди на Густафа и дона Себастьяна, спросил Анри.

— Не то, чтобы очень, но я уже успел выпить две картийи[52] пива, — улыбнулся Густаф.

Дон Себастьян пожал плечами и передав Анри одну из лежавших в центре стола деревянных ложек, сказал:

— Я не успел даже выпить своё вино.

Анри едва попробовал свою еду, как пятнадцатилетняя дочь сеньора Сандро принесла кувшин с вином и деревянный кубок. Всегда весёлая черноволосая сеньорита Лусия, сверкая большими жгучими глазами, налила вина, не забыв при этом показать симпатичному сеньору торговцу ямочки на своих румяных щёчках. Долив вина и дону Себастьяну, девушка грациозно удалилась.

Набирая ложкой очередную порцию густого наваристого супа, Анри незаметно наблюдал за сидевшим почти напротив Густафом. Голландский навигатор был его ровесником, но выглядел моложе своих лет. Его длинные слегка курчавившиеся некогда тёмно-русые волосы яркое карибское солнце сделало золотистыми, а вытянутое худощавое лицо украсило веснушками, придавшими Густафу налёт юношеской невинности. Этот эффект усиливался чистым взглядом голубых глаз и стыдливым румянцем, мгновенно заливавшим бледное лицо навигатора по поводу и даже без оного.

Фраза голландца о том, что Анри всегда появляется вовремя, напомнила момент их первой встречи.

Это было года три назад. Анри тогда вышел с Кюрасао и направлялся в Сантьяго-де-Куба. Когда на левом траверзе[53] появилась Аруба, была ночь. Луна лишь изредка пробивалась сквозь плотные облака. Победоносная армада шла галфвинд[54] кильватерным строем при порывистом ветре. Вперёдсмотрящие пялили глаза в темноту и старались разглядеть хоть что-нибудь в те краткие мгновения, когда бледный лунный свет падал на неспокойное море. При очередном просвете с «вороньего гнезда[55]» донеслось: «Паруса по правому борту!».

Анри приказал армаде лечь в дрейф. Зазвенел заливисто корабельный колокол, созывая на шкафут матросов и посылая сигнал тревоги солдатам и канонирам. Босые ноги застучали по палубам и вот уже одни матросы полезли по вантам, другие взялись за шкоты, а третьи зажгли кормовые сигнальные фонари для передачи приказа командующего идущим следом кораблям.

Наверное, Луне стало интересно что происходит внизу, и она, протиснувшись сквозь облака, правым боком нарисовала в море полоску света и с любопытством глянула вниз. Этого оказалось достаточным, чтобы два английских фрегата увидели остановившиеся в ожидании военные корабли под испанскими флагами и начали поворот оверштаг. В этот момент марсовой закричал: «Человек за бортом!». Анри приказал спустить одну из спасательных шлюпок и внимательно всмотрелся в зыбкую лунную дорожку. В слабом свете неполной Луны в тубусе зрительной трубы чья-то отчаянная голова то появлялась над волной, то опять исчезала. Кто-то явно из последних сил отчаянно боролся со стихией за свою жизнь.

Когда шлюпка вернулась, на «Победоносец» втащили полуживого молодого человека, которого тут же взял под свою опеку доктор Эрнандес. Утром отдохнувший и переодетый в сухое спасённый предстал перед внимательным взором адмирала и рассказал свою грустную, но, увы, такую типичную для английских моряков историю…

Густаф Колс — младший сын известного рода амстердамских корабелов, с детства мечтавший о море, был отцом отдан в обучение морскому делу двоюродному брату — владельцу торгового флейта. Дядя разглядел у мальчишки талант к математике и астрономии и пристроил его в помощники к своему навигатору. К тому дню, когда «Морская дева» вынуждено зашла в Плимут, нуждаясь в срочном ремонте после шторма, Густаф уже считался опытным навигатором и подающим надежды картографом и надеялся, вернувшись домой, выйти из-под дядиной опеки и найти себе более достойное место. Купив новые карты, полный надежд гражданин Соединённых Провинций[56] зашёл перекусить в прибрежную корчму. Спустя некоторое время к нему подсел немолодой англичанин и угостил парня пивом. Слово за слово, смешивая английские и голландские слова, мужчины разговорились. Англичанин продолжал щедро угощать молодого голландца, и лишь когда стемнело, новый знакомый распрощался, не забыв поинтересоваться куда отправится Густаф. Расплатившись с загадочно ухмылявшимся хозяином, голландец вышел, пошатываясь, из корчмы, ругая себя за то, что не позаботился заранее о ночлеге. Но далеко ему идти не пришлось. Он даже не увидел, кто ударил его по голове. Очнулся парень на английском фрегате. Для начала ему красноречиво объяснили, что ждёт тех, кто откажется подчиниться или попытается сбежать, а после дали подписать фрахтовый договор. Не умея читать на английском, но понимая, что выбора у него всё равно нет, Густаф подписал бумагу, став так матросом флота Английской республики. Пока бедняга не выучил английский настолько, что его без труда понимали офицеры, пришлось бывшему навигатору лезть по вантам и тянуть шкоты наравне с остальными. Удивлению голландца не было предела, когда он узнал, что почти все матросы были доставлены на корабль насильно. Тех, кто был покрепче, предварительно спаивали в корчмах, а других так и вовсе ловили на улицах, как диких зверей. Прежде, чем капитан Ходжес решил использовать умения голландского навигатора, пришлось ему познать все перипетия жизни английского моряка — тяжёлый труд, скудная еда, кулаки боцмана и его подручных. И только когда Густафу доверили самостоятельно стоять вахты, у него созрел план побега. Уверенный, что поиски единомышленников обязательно приведут его план к краху, голландец решил действовать один, надеясь лишь на себя и на бога.

Несмотря на оказанное доверие в прокладывании курса, на берег его не пускали даже здесь, в Новом Свете. И вот однажды «Тигр» в сопровождении «Дракона» отправился с Антигуа на Провиденс. Дождавшись нужного момента во время «собачьей» вахты, когда дежурный офицер отлучился со шканцев, Густаф успел подложить под корабельный компас заготовленный заранее отломанный кончик ножа, отклонив курс корабля на четыре румба зюйд — вест — тень — зюйд. Задумка удалась — снос курса южнее на «Тигре» никто не заметил, а послушный уставу капитан «Дракона» без ропота следовал за флагманом, видимо, полагая, что капитану Ходжесу, исполнявшему обязанности коммодора, виднее, как добраться к назначенной цели. Но Густаф знал, что как только на горизонте покажется берег нидерландской Арубы, его везение исчезнет, начнётся разбирательство и с ним будет покончено. Ночь выдалась тёмная, фрегаты шли крутым бейдевиндом. Густаф понял — или сейчас, или никогда. Спустившись в трюм, он связал несколько пустых анкерков, надеясь с их помощью удержаться на плаву в волнующемся море, но при попытке сбросить их за борт вышла луна и Густафа увидел один из дежуривших на шкафуте солдат. Ждать, пока на палубу сбегутся полисмены, голландец не стал. Перекрестился и прыгнул в воду. Когда его голова оказывалась над водой, он слышал выстрелы. К счастью для навигатора, при такой волне, даже когда луна предательски высвечивала его, попасть в человека, ставшего игрушкой моря, нужно было невероятное везение или же роковая случайность. И вот тогда, когда, выбившись из сил, Густаф уже готов был расстаться с жизнью, посеребрённые светом Луны показались паруса Победоносной армады.

Конечно, узнав, что попал к испанцам, как истинный сын своей Родины Густаф впал в уныние — в каждой голландской семье помнили о притеснениях испанскими католиками голландских кальвинистов. Да и южные провинции Нидерландов до сих пор были под испанской короной. Однако, приняв предложение, от которого трудно было отказаться — отработать спасение и, если его знания действительно окажутся таковыми полезными, как молодой голландец описывал, то, сойдя с «Победоносца» в Сантьяго-де-Куба, он получит не только небольшую сумму, но и рекомендательное письмо от «Карибского адмирала», которое могло бы помочь хееру Густафу добраться до Европы, нанявшись на испанский корабль. Решив во чтобы то ни было заработать обещанную рекомендацию, молодой навигатор старался из всех сил. Однако, до прибытия в Сантьяго-де-Куба, Густаф имел достаточно времени, чтобы сравнить условия на «Морской деве», «Тигре» и «Победоносце», и, сойдя на берег с рекомендательным письмом, украшенным вензелем хеера Верна, тут же, недолго думая, вернулся обратно на «Победоносец» и, подав хееру адмиралу его же рекомендательное письмо, попросил место навигатора. Весьма удивлённый таким поворотом Анри, рассмеявшись, послал нового члена команды к боцману становиться на довольствие и подписывать фрахтовый договор. Лёгкий и весёлый характер Густафа давно сделал его душой любой компании, а его навигаторский талант сильно облегчил жизнь Энрике и Анри, которым ранее приходилось самим корпеть над картами, прокладывая путь Победоносной армаде…

Погружённый в воспоминания Анри не заметил, как опустошил тарелку.

— Вы остановились здесь или у коммодора Фернандеса, сеньор Анри? — дождавшись, когда работодатель доест, спросил дон Себастьян.

Анри погрустнел. Готовить чета Рамиресов умела — что правда, то правда. Но вот комнаты, которые они предлагали, как, впрочем, и в других подобных заведениях города, не отличались ни чистотой, ни удобством. Даже если богатый и привередливый сеньор Анри добьётся для себя чистых простыней, вездесущие клопы и блохи всё равно не дадут покоя. А дом Фернандо хоть и содержался слугами — а главное, сеньорой Селией — в чистоте, но Анри не любил останавливаться там. Дело было в том, что хоть и сам Фернандо, и особенно его сын, всегда искренне радовались приходу дорогого гостя, и несмотря на то, что даже сеньора Селия проявляла горячее гостеприимство и, возможно, тоже по-настоящему была рада его присутствию, Анри чувствовал себя чужим на семейном празднике жизни. Видя счастливые лица детей, поедающих принесённые им сладости и их любящих и заботливых родителей, Анри особенно остро ощущал свою обездоленность и одиночество. Поэтому, несмотря на настоятельные приглашения друга, он предпочитал спать в своей адмиральской каюте. Однако «Победоносец», вскоре будет разгружен и уже вечером будет сушит киль на верфи.

Тяжело вздохнув, Анри, наконец, ответил дону Себастьяну:

— Думаю, эту ночь мне придётся провести у коммодора, а вот следующая, возможно, будет в одном из заброшенных домов Алтун-Ха.

— Сколько солдат мне должно предупредить и в каком часу вы намереваетесь отправиться? — не допуская даже мысли возразить ему, поинтересовался дон Себастьян.

Анри задумался: если индейцы ица по тропе войны добрались до здешних мест, то путешествовать по дороге, проходившей у края джунглей, может быть не безопасно. Но для достаточного отряда придётся забрать со склада всех лошадей и мулов. Да и у майя из Алтун-Ха появление отряда солдат может вызвать беспокойство.

— Достаточно взять с собой пятерых. Пусть будут на рассвете у конюшни главного склада. — Анри отхлебнул вина и поморщился — кислятина! — Да, дон Себастьян, я бы не хотел обсуждать это при коммодоре Фернандесе.

Дон Себастьян кивнул и, не задавая лишних вопросов, наклонился к сидевшему по левую руку от него солдату. Получив указания, солдат залпом допил вино и, подняв сидящих с левого края абордажников, кинув на стол две монеты, быстро вышел из трактира.

— Позвольте спросить, менеер Анри, а почему вы не хотите брать с собой к индейцам коммодора Фернандеса? — внезапно решился задать вопрос осмелевший от выпитого пива Густаф.

— Я не хочу отрывать его от семьи, менеер Колс. Потому хочу и вас попросить не возвращаться больше к этой теме в доме идальго.

— Я буду нем, как рыба! — пообещал Густаф.

Оставив в кубке недопитое вино, Анри огляделся в поисках трактирщика. Не найдя его, он поднялся и, вытащив из кошелька два реала, кинул на стол и пошёл к выходу. Не успел он отойти и на пару шагов от трактира, как его догнал дон Себастьян.

— Вы куда-то торопитесь, сеньор Анри?

— Нет, капитан. Мне просто нужен глоток свежего воздуха. Хочу пройтись вдоль берега.

— Вы не будете возражать, если я составлю вам компанию? — сказано это было тихо и мягко, но тем не менее Анри понял, что даже сказав нет, ему не избавится от попутчика. Разве что тот будет идти на пару шагов позади. Поэтому он лишь пожал плечами:

— Как хотите, капитан.

Глава 8

Взглянув на видневшийся вдали лес мачт, Анри предложил прогуляться вдоль берега и, не встретив возражения у аристократа, направился к воротам, ведущим в порт. У ворот им пришлось пропустить конвой, сопровождавший пленных приватиров в казематы форта. Глядя на связанных попарно англичан, Анри невольно вспомнил другую колонну, проходившую тут месяцев семь назад.

В ноябре 1659 года Победоносная армада возвращалась из крейсирования возле недавно отвоёванной Ямайки, когда с марса увидели неподалёку от Роатана французских флибустьеров, расстреливающих испанское судно. Видимо, в предвкушении богатой добычи, морские бандиты были так увлечены, что не сразу заметили военные корабли. Зато на небольшом торговом галеоне вид приближавшейся помощи приподняла боевой дух его защитников, готовых отражать абордажную атаку. Когда фрегат флибустьеров с зарифленными парусами левым бортом налетел на галеон, «Победоносец» уже был от сцепившихся кораблей на расстоянии четырёх кабельтовых и, продолжая приближаться, начал маневрировать для бортового залпа. Вырвавшиеся вперёд бриг «Дельфин» и фрегаты «Решительный» и «Упорный» левым галфвиндом быстро приближались к месту боя. Солдаты на палубах уже выстроились у фальшборта для стрельбы. Первый и единственный выстрел с мидельдека «Победоносца» решил исход боя. Поскольку в Новую Испанию ещё не добралась весть о подписании «Пиренейского мира», орудующие под французской комиссией бандиты считались военнопленными и Франция могла потребовать их возвращения за выкуп. Поэтому, видя на стороне противника огромное превосходство, лишённые возможности бежать, флибустьеры тут же побросали абордажные сабли и сдались остаткам команды галеона.

Без дальнейших приключений сопроводив израненные галеон и флибустьерский фрегат в Белиз, Анри отправил гонца к коменданту форта с просьбой забрать пленных. Перед традиционным визитом к губернатору он заскочил на склад, чтобы отдать необходимые распоряжения. Уже выходя из здания, Анри и сопровождавший его дон Себастьян услышали возбуждённый гул голосов. На припортовой улице собиралась ревущая толпа. Бушующее людское море перекрывал отчаянный женский крик, перешедший в визг. Внезапно всё стихло. Толпа резко отхлынула, как море при отливе. Стали слышны ругательства и офицерские команды. Солдаты городского гарнизона, сопровождавшие пленных, громко ругаясь, пинками и древками пик разгоняли людей, делая вокруг связанных в две шеренги флибустьеров островок открытого пространства. Первое, что увидел Анри — забрызганных кровью горожан, сбившихся в плотный ряд. Впереди, обтекаемая отступавшими людьми, стояла всхлипывающая молодая женщина. Её лицо, руки и одежда были красными от крови. Утирая слёзы, она размазывала кровь по лицу, и от этого её вид был ещё более страшен. Не сговариваясь, Анри и дон Себастьян, работая локтями, стали пробиваться к колонне пленных. Подойдя ближе, они увидели удручающую картину: связанные попарно за руки и в цепь за шеи пленные — прежде всего те, что были в ближней к толпе шеренге, были сильно избиты. Основная масса ударов была направлена в головы. Сквозь изорванную одежду были видны кровоподтёки. Многие из них остались на ногах лишь потому, что их поддерживали товарищи, сбившиеся в кучу. Прямо напротив всхлипывающей женщины, стонущие и покачивающиеся то ли от боли, то ли от ужаса, пленные держали нечто, отдалённо напоминавшее человеческое тело.

Двое солдат пытались эту обесформленную окровавленную массу освободить от верёвок. Анри был потрясён. Ещё не зная, что случилось, он понимал, что это кровавое месиво было одним из пленных. Даже в своей безмерной ненависти к морским разбойникам с комиссией и без, так щедро раздаваемыми врагами Испании всякому отребью, Анри не приемлил жестокости. Он никогда не жаждал мести, он хотел справедливости. Но можно ли самосуд считать справедливостью? Мысли неслись, словно необузданные кони. Его душа рвалась на части. «Возможно, этот негодяй заслужил такую смерть, — нашёптывала ему одна часть его „я“, глядя как солдаты высвобождают от пут изуродованное народным гневом тело. — может быть, это гнев божий настиг его руками толпы?». Однако вторая часть его души возмущалась, считая случившееся беззаконием и желала видеть виновных перед судом. «Кто я такой, чтобы оспаривать волю Господа и сомневаться в правильности Его действий?», — но как бы Анри не пытался убедить себя в том, что жизнь каждого человека в руках божьих, и только Он — Господь — может решить, когда и как забрать её, — ему не удавалось заглушить в себе мысль о неправильности произошедшего. Его внутреннее чувство справедливости, которое сделало его уважаемым даже врагами, билось в душе, как пойманная птица, и рвалось наружу.

Когда спустя час Анри входил в резиденцию губернатора, он уже знал, что произошло. Та самая молодая женщина, замызганная кровью, немного успокоившись, рассказала, что, проходя мимо колонны пленных, узнала одного из флибустьеров. По её словам, этот подонок руководил набегом на небольшое испанское поселение Нуэво-Каньяда-де-Ломопардо, находившееся к юго-западу от Пуэрто-Кабальос. Ана Паэс Паломино, которая тогда чудом выжила, запомнила этого негодяя на всю жизнь. В тот злосчастный день она отправилась в пальмовую рощу за кокосами. Будучи беременной, женщина утомилась и, присев отдохнуть в тени пальм, уснула. Разбудили её крики, доносившиеся со стороны поселения. Испугавшись, Ана кинулась в сторону реки, берега которой поросли высокой травой и густым кустарником. Спрятавшись в зарослях, она затаилась, боясь больше рыскавших в траве людей, чем ядовитых змей. Один из бандитов прошёл совсем близко и остановился в нескольких шагах от Аны, справляя нужду и всматриваясь в заросли в поисках прятавшихся женщин и детей. Если бы его не отвлёк донёсшийся издали приглушенный плач младенца, то вряд ли сеньора Паэс смогла рассказать Анри о том, что эти нелюди сделали с небольшим поселением.

Несколько дней пираты грабили, насиловали и убивали. Уходя, сожгли деревню. Детей и молодых женщин забрали с собой. Всё это время Ана пролежала в зарослях, боясь пошевелиться. И только когда установившуюся тишину нарушали лишь редкие крики птиц, она отважилась подобраться ближе к тому месту, где был посёлок…

Её, ещё двух женщин и мальчика лет десяти доставили в Пуэрто-Кабальос солдаты, присланные губернатором после того, как видевшие издалека дым рыбаки сообщили о нападении на Нуэво-Каньяда-де-Ломопардо. А затем на торговом флейте Ана попала в Белиз, пытаясь забыть место, где она потеряла не только мужа, но и родившегося преждевременно ребёнка. Встретившись чуть ли не лицом к лицу с убийцей, она буквально потеряла рассудок от мгновенно вспыхнувшего горя, страха и ненависти. Несчастная кинулась к пленному, выкрикивая проклятья, и стала царапать ему лицо, рвать волосы и кричать, кричать, кричать от переполнявших её чувств, загнанных вглубь изболевшейся души. Когда опешившие солдаты и офицер пришли в себя, озверевшая толпа, в которой наверняка было немало тех, на чьих судьбах так или иначе кровавые пиратские лапы оставили свои оттиски, ринулась на пленных…

В сердце Анри бушевал шквал. Одна часть его «я» убеждала вторую, что руками этой несчастной свершилось Высшее правосудие, но другая сопротивлялась и, в свою очередь, требовала наказания тем, кто совершил и допустил произвол. К счастью, Анри не пришлось делать выбор в споре с самим собой. Сеньору Альваресу уже докладывали о случившемся. Не прерывая алькальда, губернатор жестом подозвал к себе Анри и дона Себастьяна. Когда сеньор Рикардо закончил доклад, лицо графа Альменара было хмурым, как грозовая туча. Некоторое время он молчал, поджав губы. Наконец, взглянув на учтиво склонившего голову Анри, сдержанно произнёс:

— Сеньор Анри, обещаю вам, что офицер, не справившийся со своими обязанностями, будет наказан вместе с конвоирами. В случае каких-либо претензий со стороны Франции я лично позабочусь, чтобы ваша репутация не пострадала.

«Ну, вот и всё, — мысленно выдохнул Анри, кланяясь губернатору. — Господь снова показал мне свою волю и мудрость, избавив меня от необходимости самому делать выбор между долгом и совестью», — и чувство справедливости, трепещущие в душе пойманной птицей, наконец-то вырвались наружу…

* * *

Некоторое время мужчины шли молча. Вновь проснувшийся после сиесты лёгкий бриз принёс с моря запах водорослей и слегка шевелил края шляпы. Постепенно оживали и улицы города. Бесцельная прогулка незаметно привела в порт. С тихим шелестом волны лениво наползали на белый песок и, цепляясь за него, словно не желали расставаться, с сожалением откатывались назад.

Анри провожал взглядом бирюзовые волны, поддаваясь царившему на берегу умиротворению. Ещё издали он заметил пришвартованный у пирса бриг. Даже на расстоянии нельзя было не узнать «Чайку». Белоснежность корпуса подчёркивали черные линии бушприта[57] и планшира[58] на фальшборте. Бриг действительно напоминал эту вездесущую, неугомонную и ловкую птицу. Любуясь длинным ладным силуэтом и вслушиваясь в заливистый хохот припортовых «тёзок» корабля, Анри невольно вспомнил свой первый бой с пиратским шестнадцатипушечным пинком[59]. Тогда его двенадцатипушечная «Чайка», ведомая одним из лучших мастеров Новой Испании — Энрике Гонсалесом, направлялась на Кюрасао, чтобы обменять купленное у майя какао на солонину. Когда на левом траверзе появился небольшой скалистый островок Монхес-дель-Сур, внезапно из глубоко врезавшийся в тело острова бухты выскочил поднявший чёрный флаг[60] трёхмачтовый пинк. Небольшой, быстрый и юркий бриг ловко маневрировал и успешно «плевался» картечью в ответ на цепные книппели пиратов. Картечь и мушкетные пули заметно уменьшили количество «джентльменов удачи». Справедливо принимая бриг за торговое судно и не рассчитывая встретить на нём большую команду, часть морских бандитов уже выстроились у фальшборта с абордажными крючьями, когда вдруг на бриге тоже подали сигнал к абордажному бою и «Чайка» вместо того, чтобы воспользоваться попутным ветром и попытаться сбежать, сама рванулась на встречу пинку. Пираты удивились, но они уже предвкушали богатую добычу и слышали звон серебряных песо. «Джентльмены удачи» не знали, что молодой торговец готовился к подобной встрече долго и тщательно, не жалея ни сил, ни времени, ни денег. И теперь настал тот миг, который должен был подвести итог потраченным усилиям и определить судьбу Анри. Этот первый в его жизни бой принёс отважному моряку, объявившему войну пиратству, не только приз в виде трёхмачтового пинка, ранее отобранного пиратами у испанцев, но и первые потери. Анри хорошо помнил, как хоронили в море погибших товарищей, не забыл он и старого солдата Мигеля Суареса — его самого первого командира самого первого отряда морских пехотинцев, в самом первом бою спасшего жизнь подающему надежды торговцу, закрыв его собой от пиратской пули.

— Тяжёлые воспоминания? — вопрос дона Себастьяна вернул Анри в реальность. Он посмотрел на попутчика и ответил встречным вопросом:

— Вы не задумывались, капитан, почему люди помнят больше плохого, чем хорошего?

Взгляд дона Себастьяна стал ещё серьёзней, опустив голову он погрузился в размышления. Со стороны могло показаться, что щегольски одетый аристократ внимательно рассматривает носки своих белых сапог. Наконец, капитан-лейтенант поднял голову и, как всегда тихо, сказал:

— Наверное, потому что плохие воспоминания возникли в моменты большой опасности или сильной боли — будь душевной либо телесной. Видимо, они должны предостерегать нас от повторения подобного. А хорошие воспоминания нас лишь успокаивают и отвлекают. Стало быть, плохие полезнее хороших, вот Господь и позаботился о том, чтобы они вгрызались в наши души и не давали нам забыть о действиях и ситуациях, их породивших. А раз они должны предохранять нас от повторения ошибок, то и справедливо, что их хранится в памяти каждого гораздо больше, чем хороших.

— А вы философ, дон Себастьян! — восхитился Анри и взглянул на аристократа с таким любопытством, словно видел его впервые.

Большие, цвета жареных кофейных зёрен глаза командира морских пехотинцев смотрели в упор:

— Тот, кто привык постоянно рисковать жизнью, становится либо философом, либо пьяницей.

Теперь задумался Анри. Перед его мысленным взглядом замелькали лица: капитан Энрике, коммодор Фернандо, навигатор Густаф, лейтенанты, боцманы и многие другие. Почти все, плававшие на «Победоносце», показались в этом танце. Наконец, Анри прервал затянувшееся молчание:

— Думаю, вы здесь ошиблись, капитан. Есть ещё как минимум одна категория — те, которые живут одним днём, но так, как будто бог одарил их бессмертием.

Дон Себастьян покачал головой:

— То, что вы сейчас описали, адмирал, это тоже проявление жизненной философии, так что я всё же прав.

Анри улыбнулся:

— Даже в беседе вы так же непоколебимы, как и в бою, дон Себастьян!

— Я не готов уступить даже вам, сеньор Анри, если уверен, что правда на моей стороне, — глаза аристократа предательски сверкнули, открыв, что его бесстрастность лишь умение владеть собой.

— Ладно, признаю своё поражение, капитан! — Анри слегка поклонился.

Это почему-то смутило дона Себастьяна. Даже на его загорелом лице явственно проступил румянец, видимый и под тенью полей шляпы. Но сын герцога получил достойное воспитание. Он кашлянул в кулак и как ни в чём не бывало указал на «Чайку» и спросил:

— Откуда у вас этот бриг? Среди солдат ходит одна невероятная легенда. Я давно хотел спросить вас, сеньор Анри, как далека она от правды.

— Легенда, говорите? — Анри снова задумался, пытаясь вспомнить, что о нём рассказывал в таверне в Сан-Хуане пьяный старик, уверявший посетителей, что он только что сошёл с флагмана Эль Альмиранте.

Внимательно наблюдавший за выражением лица собеседника капитан-лейтенант догадался, что тот усиленно пытается вспомнить «легенду» и решил прийти на помощь:

— Говорят, вы выиграли его в споре.

Анри кивнул.

— А что ещё стояло на кону?

— Моя жизнь, — невозмутимо ответил Эль Альмиранте, но его голос потонул в накрывшим город гулком звоне большого колокола церкви Святого Франциска Ассизского. Оба мужчины не сговариваясь повернулись в направлении видимых даже отсюда башен и звонницы и, обнажив головы, перекрестились. Анри подождал, пока последняя звенящая волна, призвав верующих к литургии девятого часа[61], пролетела над городом и унеслась в море, вернул шляпу на голову и обратился к своему попутчику:

— Возможно, когда-нибудь при случае я расскажу вам эту историю, если она к тому моменту ещё будет интересовать вас, но сейчас я бы хотел посетить литургию. За делами мирскими нельзя забывать и о делах духовных. Вы идёте?

Дон Себастьян кивнул, и они оба поспешили на Пласа де Монтехо к распахнутым тяжёлым окованным вратам Дома Божьего, носившего имя основателя ордена францисканцев.

Глава 9

Войдя в прохладный атриум, мужчины сняли шляпы и, смочив пальцы святой водой из большой каменной чаши, перекрестились на алтарь, прошли неплотный ряд стоявших в нартексе[62] грешников, не смевших присутствовать при литургии, и вошли в неф[63].

В нос ударил тяжёлый запах ладана с едва ощутимыми нотками воска. Освещённый двумя подсвечниками алтарь контрастировал с полумраком нефа. Анри осмотрелся. На литургию часов, как всегда, пришло довольно мало народа, что не удивляло, поскольку она была слишком сложна для неграмотных простолюдинов, коих в городе было большинство. В нефе Писания разместилось человек десять. Судя по одежде, это были мелкие чиновники и торговцы. Присутствовало также несколько монахов, занявших места в первых рядах нефа Послания. Там же на задних рядах Анри заметил несколько офицеров. Зато наос[64] занимали преимущественно женщины. Увидев поднявшегося на алтарь клирика, шедшего к аналою[65], Анри хотел занять ближайшие свободные места в заднем ряду, но, поняв его намерение, дон Себастьян поймал адмирала за рукав и потащил вперёд. Туда, где сидели явно небедные дамы, традиционно одетые в чёрные платья, украшенные белыми кружевами и прикрытые ажурными мантильями — чёрными у сеньор и белыми или кремовыми у сеньорит. Заметив полностью пустой ряд скамеек, дон Себастьян отпустил рукав Анри и свернул туда, в полной уверенности, что тот последует за ним. Торговец, заметив, что ему придётся пройти мимо двух богато одетых дам явно дворянского происхождения, ещё за пять шагов начал раскланиваться. Одна из них, склонив голову, покрытую белой мантильей, погрузившись то ли в молитву, то ли размышления, не обращала внимание на окружающее. Зато другая, что сидела ближе к проходу, оживлённо крутила головой с бежевой мантильей в поисках знакомых да и просто от любопытства. Заметив двух богато одетых мужчин, она дала знать своей соседке.

Та повернула к ним лицо, прикрыв его нижнюю часть густым кружевом мантильи, и произнесла нежным и, как показалось торговцу, знакомым голосом:

— Сеньорита Лаура, это ведь сеньор Анри! Какая приятная встреча! Мне кажется, у него нет своего бревиария[66]? Ничего страшного, передайте ему мой! — с этими словами девушка протянула спутнице, явно исполняющей обязанности дуэньи, маленькую пухленькую книжечку в кожаном переплёте. Сеньорита Лаура послушно передала молодому человеку бревиарий.

Опешивший от неожиданности Анри не сразу узнал дочь губернатора. В замешательстве он посмотрел на наблюдавшего за ним дона Себастьяна, ища у него взглядом помощи, и тот не заставил себя упрашивать:

— А как же вы, сеньорита? — спросил он вместо смутившегося торговца, которому не по чину было задать такой вопрос.

— Не беспокойтесь, сеньор Анри, — ответила контесса, продолжая обращаться к судовладельцу, словно спрашивал он. — Нам с сеньоритой Лаурой хватит и одного, тем более что она почти весь бревиарий знает наизусть.

— Ваша милость очень добра ко мне, — наконец-то молодой человек сумел взять себя в руки и выдать вразумительную фразу, принимая книгу и низко кланяясь.

Возможно, говорливая дочь графа Альменара сказала бы ещё что-нибудь, но в этот момент клирик прокашлялся, перекрестился и под сводами нефа разнёсся его зычный голос:

— Патер ностер, кви эс ин целис[67]…

И верующие хором подхватили:

— Санктифицетур номен туум[68]…

Анри, благодаря учёности отца знавший латынь, хорошо понимал смысл произносимого и с упоением вторил:

— Адвениат регнум туум, фиат волюнтас туа, сикут ин цело эт ин терра[69]…

Закончив молитву к Отцу Небесному, клирик нараспев начал восхваление Матери Божьей:

— Аве Мариа, грациа плена[70]…

— Доминус текум: бенедикта ту ин мулиерибус[71], — полетел под сводами красивый барион дона Себастьяна, сливаясь с голосами прихожан.

— Эт бенедиктус фруктус вентрис туи Йезус[72], — присоединился к ним нежный голосок контессы.

Не успело затихнуть громкоголосое «Амен», как клирик поднял кверху руки и воскликнув:

— Аллилуйя[73]! — и затянул гимн девятого часа «Всех вещей Творец всесильный».

После этого все прихожане поднялись, сложили молитвенно руки и, опустив головы, благоговейно стали внимать словам песнопения несмотря на то, что смысл его понимали лишь избранные, знавшие язык Вергилия[74] и Тертуллиана[75].

Как только свода достигло гортанное:

— Переннис инстет глориа[76]!

К клирику тотчас же присоединился хорал из наоса:

— Преста, Патер пииссиме[77]…

Разбавляя женское пение своим мужественным голосом, Анри всей душой внимал смысл гимна: «Что с единородным Сыном и с Утешителем Духом во все веки вместе правишь…».

Когда раскатистое «Амен» завершило песнопение, прихожане вслед за клириком осенили себя крестным знамением и, заскрипев деревянными лавками, сели на свои места.

Прокашлявшись, клирик велел имеющим бревиарии открыть их на псалме 118 и дождавшись, когда богатые и грамотные особы найдут нужное, указав на сидевшего в первом ряду наоса сеньора, попросил его прочесть стих сто двадцать девятый. Мужчина кивнул убелённой сединами головой и начал с выражением нараспев читать:

— Мирабилиа тестимониа туа[78]…

Открыв данный ему контессой бревиарий, Анри вначале добросовестно следил за чтецом, но рождённые гимном мысли постепенно оттеснили псалом на задний план. Вкладывая в песнопение всю свою искренность, успешный торговец знал, что ему есть за что посылать Всевышнему благодарности. Но вот почему к нему Господь так благосклонен? На его руках уже немало крови, правда, пиратской и врагов Испании, но где та грань, которая отделяет убийцу от героя-защитника? Для испанцев он сейчас герой, зато для англичан и французов такой же убийца, как для него самого те, кого он — Эль Альмиранте — или топил, или же передавал в руки испанского правосудия, не жалевшего для морских разбойников пеньковых «корват[79]». Если прав падре Игнасио, то Анри не стоит ломать над этим вопросом голову, потому как праведный католик, убивающий протестантов и продавших души врагу рода человеческого всякое отребье, делает богоугодное дело. Но как же быть тогда с пятой заповедью Декалога «Не убий»? И почему так часто, глядя на лица пленных, Анри испытывал к некоторым жалость? Почему после особо кровавых боёв приходят к нему во сне муки совести за пролитую кровь?

Анри понимал, что вновь спрашивать падре о терзающих душу сомнениях не стоило. Осознание, что вряд ли он найдёт ответы заставляло его ещё более рьяно уходить в молитву. Но почему Господь, знающий всё обо всех, проявляющий благосклонность и державший над ним свою охранную руку, не может даровать ему — верному слуге — ещё одну милость — ответы на скопившиеся к Всевышнему вопросы? Или же почему хотя бы не лишит его сомнений? Разве бог не всемогущ?

Неожиданно дон Себастьян потянул его за рукав. Анри вздрогнул, вернувшись из своих мыслей в литургию.

— Ваша очередь, адмирал!

Погрузившись в размышления, Анри перестал следить за чтецом и потому сейчас торопливо пробегал глазами по строкам, пытаясь угадать, с какого места ему надобно продолжать чтение. На помощь пришёл дон Себастьян. Наклонившись к Анри, он ткнул пальцем в нужное место и тут же сильный красивый голос Эль Альмиранте наполнил своды, прося у бога твёрдости веры и защиты от беззаконий:

— Грессус меос дириге секундум элоквиум туум[80]…

После четвёртого стиха клирик остановил торговца и передал слово контессе Исабель. Когда звонкий девичий голос стал напевно воздавать хвалу справедливости Всевышнего, Анри передал бревиарий дону Себастьяну, полагая, что его миссия уже выполнена. Вначале он, усердно вслушиваясь в хвалоспевы, мысленно подпевал чтецам, затем снова позволил себе предаться размышлениям, сжимая в руках бревиарий, возвращённый аристократом.

Слушая восхваления божественной справедливости, Анри невольно вспоминал всё, что ему пришлось пережить, и невольно задавался вопросом — чем Господа прогневала его пятилетняя сестра, что он позволил какому-то ублюдку разрубить её? Почему Всемогущий не защитил ни её, ни братьев, хотя они не учинили ничего злого в своих коротких жизнях? И кто тогда спас его жизнь — бог или случайность?..

Анри был достаточно умён, чтобы понимать, что делиться с кем-нибудь сомнениями, время от времени одолевающими его, может быть опасно. Не вызывал у него доверия и падре Игнасио. Было в нём нечто фальшивое, неискреннее. Поэтому даже на исповеди Анри не выходил за рамки обычной формулы: «Грешен я, отче! Отпусти мне грехи мои!». А регулярные и щедрые пожертвования избавляли его от каких-либо вопросов. Но как же хотелось пытливому уму услышать объяснения вызывающих доверие и уважение людей почему, например, Творец, уничтожив великим потопом погрязший во грехе мир, позволил потомкам спасённых им праведников вновь пойти по тому же пути? Увы, таких мудрых людей торговец не знал. Иначе он бы спросил их и о том, почему в этом мире так много страданий и так мало справедливости, почему умирают малые дети, единственный грех которых лишь в том, что они пришли в этот мир, и почему для общения с Вездесущим даже истинно и истово верящим нужны посредники?

«Потому что религия — опиум для народа!» — вдруг прозвучал в его голове совершенно ясный ответ. Анри даже оглянулся на дона Себастьяна — не он ли это был, хотя понимал, что странный голос, проникший в его мысли, не мог принадлежать капитан-лейтенанту. Да и не стал бы благочестивый аристократ разговаривать во время литургии, тем более отвечать на незаданный вопрос.

«Священники обманывают людей, делая их с помощью религии послушным стадом!» — услышав продолжение крамольных мыслей Анри несколько раз перекрестился, недоумевая, как может Нечистый обращаться к нему в Храме Божьем? Ведь кто иной, если не соперник Всевышнего, может нести такую ересь? Но таинственный голос продолжал: «Вот почему церковь запрещает мирянам читать Библию? Что такого опасного могут они узнать в ней?». «Человек несведущий не способен правильно понять Святое Писание, — невольно вступил Анри в спор с этим чужеродным и пугающим голосом в его голове, но тут же спохватился: — Кто ты? Чего тебе от меня нужно, и как смеешь ты беспокоить меня в этом святом месте, да ещё и во время богослужения?». «А разве храм не место, где верующие должны получать ответы на все вопросы?» — парировал голос. «Тогда ответь мне, кто ты? — настаивал Анри, всё сильнее втягиваясь в диалог в своей голове. — Господи, не лишился ли я рассудка?» — мелькнула явно его собственная мысль. «Нет, ты совершенно здоров, — почти сразу же последовал ответ. — Ты говоришь сам с собой, а не с Нечистым. Люди — творения божьи, и в каждом есть частица его. Но у большинства она спрятана очень глубоко в душе, и некоторые проживают жизнь, не узнав о ней. Но не ты. Ты разбудил своё глубоко спрятанное „Я“, знающее ответы на многие твои вопросы. Спрашивая себя, ты всегда получишь ответ. Если он покажется тебе странным или не понравятся — всё равно прислушайся к нему, потому что он всегда будет правдивым».

Почувствовав на себе пристальный взгляд, Анри повернулся в сторону дона Себастьяна и встретился с ним глазами. Даже в полумраке можно было заметить в них тревогу.

— Вы в порядке, адмирал? — тихо спросил аристократ, наклонившись прямо к уху своего работодателя.

Анри кивнул.

— Какие же слова этого псалма так удивили вас, сеньор Анри? — продолжал шёпотом проявлять беспокойство дон Себастьян.

— Кажется, я его прослушал, — так же шёпотом ответил Анри.

— Что же отвлекло вас? — не унимался аристократ.

— Мысли о боге и враге его, — уклончиво ответил Анри шёпотом и при этом заметил краем глаза, что изящная фигурка контессы сильно наклонена вперёд. Разговор сидящих перед ней мужчин, очевидно, интересовал её куда больше, чем стих о откровениях божьих, читаемый немолодой сеньорой где-то сзади. Заметил это и дон Себастьян. Прекратив расспросы, он выровнялся и устремил взор на клирика, поднявшего руки для завершающей чтение псалмов фразы:

— Серве боне ет фиделис интра ин гаудиум Домини туи[81].

Анри, так же сосредоточившись на клирике, одновременно прислушивался и к себе, но таинственный голос больше не объявился. «Похоже, я задавал себе слишком много вопросов, и это позволило Нечистому искушать меня в вере моей, — решил он и на всякий случай дал себе слово больше не терзаться сомнениями. — Наверное, всё же прав был падре Игнасио — не стоит сомневаться в делах своих, коль чинишь их с чистыми помыслами. Всё в руках Господа, и не стоит его лишний раз беспокоить вопросами».

И Анри с умиротворением погрузился в латинские слова антифонов — с детства знакомые двустишия, которые клирик начинал громкоголосо, чётко выговаривая слова древнего языка, и которые публика нефа продолжала слегка вразнобой, кто читая по бревиарию, а кто на слух.

— Амен! — вскоре загремело под куполом храма и люди поднялись со своих мест для завершающей молитвы.

Когда по «Отче наш» затих последний «Амен» и все осенили себя крестным знамением, клирик сложил свой огромный псалтырь, и люди стали расходиться.

— Ваша милость позволит вернуть ей бревиарий? — обратился Анри к дочери губернатора, и не поднимая глаз протянул дуэнье книгу.

— Оставьте его себе, сеньор Анри. Пусть это будет моим ответным подарком вам за сладости, — нежно проворковала графская дочь и дала знак дуэнье вернуть бревиарий торговцу.

— Доброта вашей милости сравнима лишь с её непревзойдённой красотой, — вновь поклонился Анри и, приняв книжечку от сеньориты Лауры, засунул её себе за широкий атласный пояс.

— О, я не без умысла, сеньор Анри! — в нежном голосе девушки послышался оттенок озорства. — Я хотела бы посмотреть ваш замечательный корабль! Вы же проводите меня к нему?

— Мне очень жаль, если я огорчу вашу милость, но, увы, это невозможно, — придав интонации сокрушённость, Анри виновато развёл руками.

— Почему вы отказываете мне, сеньор Анри? — в голосе контессы появилась обида.

— Прошу вашу милость простить меня, ибо в моих словах нет злого умысла. Разве бы я посмел отказать вашей милости? — голос молодого человека звучал неподдельно расстроенным. — Просто мой флагман сейчас в доке лежит на боку, и на него никак нельзя попасть.

— Как жаль! — грустно вздохнула девушка. — Ну что же, тогда, надеюсь, вы хотя бы проводите нас с сеньоритой Лаурой во дворец?

— Сочту за честь, — опять с поклоном ответил Анри. — Прошу позволения ваших милостей представить им моего спутника.

Ожидая ответа с опущенной головой, молодой торговец не видел, что дон Себастьян удостоился наконец-то внимательного осмотра. Видимо, оставшись довольной увиденным, дочь губернатора дала своё согласие и Анри представил ей своего спутника. Получив от аристократа учтивый поклон, сеньорита Исабель ответила грациозным реверансом и, назвавшись, протянула дону Себастьяну ручку для поцелуя.

— Позвольте, сеньоры, представить вам сеньориту Лауру — контессу Альварадо-и-Феррер, мою тётушку, — указав на свою молчаливую немолодую спутницу со следами былой красоты на лице, проворковала сеньорита Исабель.

После того, как дуэнья благосклонно приняла от мужчин вежливые поклоны, в ответ милостиво позволив им церемонно прикоснуться губами к кончикам пальцев, контесса Исабель взяла её под руку и направилась к выходу. Анри и дон Себастьян многозначительно переглянулись и отправились следом за дамами.

Оказавшись на улице, контесса бросила дуэнью и, обернувшись к мужчинам, спросила:

— Скажите, сеньор Анри, а вам приходилось видеть морских чудищ? Я читала в «Морском бестиарии», что в пучинах есть много ужасающих тварей, способных утащить на дно даже самый большой корабль!

Анри задумался: «Стоит ли рассказывать наивной и наверняка впечатлительной девушке о той встрече неподалёку от Бермудских островов, которую я хотел бы забыть, как страшный сон? Может, отшутиться?»…

Заметив его колебания, контесса совершенно верно истолковала сомнения молодого морехода. Подойдя ближе, она встала перед ним, опустившим, согласно правилам, глаза и неожиданно твёрдым голосом, сказала:

— Вы боитесь испугать меня, сеньор Анри? Не волнуйтесь, я не из пугливых!

«А она с характером! В отца!» — проникся вдруг молодой человек уважением к этой хрупкой дворянке.

— Ну что же, если ваша милость желает, тогда я расскажу ей о огромном чудище, встреченном мною примерно год назад.

Анри ненадолго замолчал, собираясь с мыслями и вызывая воспоминания из самых дальних уголков памяти.

— Я тогда отправился с частью своей Победоносной армады сопроводить караван нидерландских купцов, шедших из Виллемстада в Новый Амстердам. На обратном пути у Бермудских островов мы попали в штиль. В ожидании ветра прошёл целый день. Но и когда пришла ночь, ветер не появился. Полная луна освещала покрытое лишь мелкой рябью море. Вдруг вперёдсмотрящий доложил, что видит прямо по курсу на расстоянии пол кабельтова большое светящееся пятно в воде и что оно двигается в сторону «Победоносца».

Анри снова замолчал, вспоминая. Девушка стояла так близко, терпеливо ожидая продолжения, что он слышал, как она затаила дыхание. Из задумчивости мужчину вырвала читающая охранную молитву путников и накладывающая на себя крестные знамения дуэнья. Анри глубоко вздохнул и продолжил:

— Все, кто мог, кинулись на нос корабля.

— А вы? — едва слышно задала вопрос сеньорита Исабель.

— И я тоже, ваша милость. Поднявшись на полубак, я тоже увидел это огромное пятно. Оно быстро приближалось и через несколько минут «Победоносец» вошёл в огромный круг, жёлтый, как утонувшая в море луна. Только в отличие от ночного светила в центре этого круга был ещё один, чёрный. Всмотревшись, я понял, что это был не просто круг света, это был огромный глаз!

При этих словах контесса громко ахнула и прижала руки к груди, а дуэнья снова произнесла молитву и перекрестилась.

— И что вы сделали, сеньор Анри? — тихо спросила сеньорита Исабель.

— Ничего. Всё, что я мог — это продолжать смотреть и молиться. Я много раз слышал рассказы про Кракена, но, признаюсь вашей милости, я никогда в них не верил. И вот я смотрел ему прямо в глаз, а он смотрел на меня.

Анри опять помолчал, мысленно вернувшись в ту ночь. По его телу пробежала едва заметная дрожь. Неожиданно для всех нарушила молчание дуэнья:

— И что было потом?

— Он моргнул.

Вскрик удивления, смешанного с ужасом, вырвался у обеих сеньорит.

— А потом этот глаз стал уходить в глубину под «Победоносцем». И тогда мы увидели его длинные щупальца. Они поднялись выше грот мачты и медленно ушли в воду под килем.

— Вам было страшно, сеньор Анри? — участливо поинтересовалась девушка.

— Да, — честно ответил молодой человек. — Было. Особенно когда я представил, что это чудище могло сделать с моим кораблём.

Контесса Исабель перекрестилась и вдруг, нарушая этикет, положила свою горячую ладошку на непокрытую перчаткой левую руку Анри, лежавшую на эфесе роперы, и крепко сжала её:

— Господь не допустил бы этого, сеньор Анри!

— Почему? — искренне удивился тот, сжав с силой эфес, надеясь, что контесса осознает свою оплошность и отпустит его руку раньше, чем это заметят дуэнья и дон Себастьян.

Также нарушая правила, Эль Альмиранте ненадолго поднял глаза и взглянул на лицо контессы Исабель. Их взгляды на мгновение встретились, ввергнув обоих в краску смущения. Нежная ручка девушки соскользнула с руки мужчины.

— Вы очень хороший человек, сеньор Анри, — мягко сказала сеньорита Исабель. — Я знаю это от своего отца, а он умеет разбираться в людях. А ещё я знаю, что хороших людей Господь бережёт, потому что дорожит ими.

Анри, уже справившись со смущением, вновь уставился на подол чёрного шёлкового платья сеньориты, слегка поклонился, и прижав к груди правую руку, учтиво произнёс:

— Благодарю вашу милость. Если она права, то в таком случае нам можно ничего не бояться, не так ли, дон Себастьян?

— Истинная правда! — с совершенно серьёзным видом подтвердил аристократ. — Даже Кракен понял, что мы под охраной Господа, и не тронул нас!

— Вы тоже его видели? — почти одновременно спросили контессы.

— Так же, как сейчас вижу вас, сеньориты!

— А что было потом, сеньор Анри? — снова повернувшись к торговцу спросила контесса.

Тот пожал плечами:

— Ничего. Утром задул попутный ветер, и мы отправились домой.

Наступила тишина. Женщины обдумывали услышанное, а мужчины вспоминали пережитое.

В этот раз всех из раздумий вывел Анри:

— Думаю, дома вашу милость уже заждались.

— Вы так торопитесь от меня избавиться, сеньор Анри? — удыбнулась контесса Исабель, — Неужели вам так неприятно моё общество?

— Разве общение с вашей милостью может быть неприятным? — молодой человек ощутил, как его обдало жаром и снова смутился. — Я польщён вниманием вашей милости, но не смею отнимать её драгоценное время.

— Я готова для вас найти его сколько угодно! — тихо сказала девушка.

Анри застыл. Даже не зная всех тонкостей строгого испанского этикета он понимал, насколько отважным было это признание. Чувство глубокого уважения смешалось с жалостью. Мысли галопом понеслись в голове. Он не знал, что ответить дочери графа Альменара. «Господи, что же мне сейчас делать?» — послал он к Всеведущему отчаянный вопрос. Услышав шорох шёлка, молодой человек поднял глаза и увидел, как поникшая контесса медленно продвигается к застывшей соляным столпом дуэнье. Внезапно прилив жалости захлестнул сердце Анри. Понимая, что сильно затянул паузу, он окликнул девушку:

— Ваша милость!

Она остановилась и обернулась.

— Я всего лишь необразованный плебей, недостойный внимания вашей милости, кровью и потом зарабатывающий на жизнь. Я уверен, что у такой благородной и замечательной сеньориты, как ваша милость, есть немало действительно достойных поклонников среди настоящих кабальеро[82].

Резко развернувшись, контесса Исабель быстро приблизилась.

— Вы заблуждаетесь, сеньор Анри. — тихо сказала она. По едва заметному дрожанию её голоса молодой человек понял, что она сдерживает слёзы. — Ваши рассуждения о том, кто достоин моего внимания, а кто нет — ошибочны, — продолжала сеньорита Исабель, вглядываясь в опущенное лицо Анри и пытаясь угадать его мысли. — Вы не подумали о том, что это Господь вкладывает в сердце женщины чувство к мужчине, делая его либо наградой, либо наказанием. Поверьте, сеньор Анри — я всегда была послушной дочерью и хорошей католичкой и никогда ничем не прогневала своего отца. Потому я уверена, что Господу незачем наказывать меня или испытывать. Стало быть, мужчина, на которого он указал мне, не может быть недостойным. Что же касается поклонников… — контесса Исабель задумалась на некоторое время, видимо, подбирая правильное слово. — Скажите, сеньор Анри, вы знали, что я креолка?

Анри, получивший уже не первое потрясение за последний час, лишь грустно покачал головой, но, спохватившись, что это невежливо, тихо ответил:

— Нет, ваша милость, не знал. Но разве для дочери графа имеет значение где она появилась на свет — в Испании или Новой Испании?

— Имеет, сеньор Анри. Мало того, что я родилась в Пуэрто-Вьехо-де-Таламанке, но ещё и моё приданное будет намного меньше, чем у сестры. Спросите потом у дона Себастьяна, много ли у меня шансов найти «достойного» мужа. Надеюсь, он будет столь любезен, что объяснит вам это, — конец фразы был сказан в сторону нахмурившегося аристократа.

Анри тоже посмотрел на своего спутника. Тот молчал. Зато подала голос дуэнья:

— Исабель, дорогая, нам надо идти. Во дворце уже непременно заметили наше слишком долгое отсутствие. Вы же не хотите, чтобы ваша матушка послала отряд солдат на наши поиски? — с этими словами сеньорита Лаура приблизилась к своей подопечной и, схватив её под руку, попыталась утащить в сторону губернаторской резиденции. Но девушка вырвалась и снова повернулась к застывшему со склонённой головой мужчине:

— Почему же вы молчите, сеньор Анри? — в её голосе слились мольба, надежда и отчаяние.

— Я не знаю, что ответить вашей милости, — честно сказал Анри и вопреки этикетным формальностям посмотрел в лицо девушки, стараясь поймать её взгляд.

— Тогда я не буду торопить вас, сеньор Анри. Но только поклянитесь мне, что это не последний наш разговор! — в этот раз она взяла его за руку, державшую перчатки, и крепко сжала ему кисть.

— Клянусь честью моей матери, ваша милость! Я обязательно приду к вашей милости, чтобы завершить этот разговор.

— Я буду ждать, сеньор Анри, — тихо сказала сеньорита Исабель, ещё раз сильно сжала его руку и, повернувшись к дуэнье, вдруг жёстким приказным тоном бросила: — Пойдёмте, сеньорита Лаура. Нас действительно заждались, — сделав пару шагов, девушка обернулась и так же твёрдо сказала в сторону мужчин: — Благодарю вас, сеньоры! Дальше вы можете не провожать нас, — и, взяв дуэнью под руку, направилась во дворец с высоко поднятой головой — гордая и отчаянная.

Некоторое время мужчины стояли, будто пригвождённые к земле, но когда контессы отошли на небольшое расстояние, не сговариваясь отправились следом, полные решимости довести до конца долг кабальерос.

Пока обе дамы не скрылись под аркадой, Анри и дон Себастьян шли молча. И лишь когда две облачённые в чёрное женские фигуры исчезли за тяжёлой дверью, Анри повернулся к своему спутнику.

— Думаю, нам надо выпить, — голос молодого человека прозвучал сухо, словно у него действительно высохло в горле. — Вы составите мне компанию, капитан?

Аристократ кивнул и показал рукой в направлении, противоположном трактиру «У Сандро»:

— Две улицы отсюда есть таверна «Кордовский бык», там всегда мало народа, к тому же там варят отличное пиво.

— Ведите, капитан.

И тот повёл…

Глава 10

В таверне было пусто — время обеда давно прошло, а время ужина ещё не наступило. Рабочие — завсегдатаи этого заведения, были заняты своими обязанностями, а моряки предпочитали кантоваться поближе к порту и загородным борделям.

Зал был небольшим и довольно чистым. Высокий худощавый хозяин подрёмывал, облокотившись о деревянную колонну у тлевшего очага. Заслышав входящих, он приоткрыл глаза и, осмотрев двух забредших в его владения богатых сеньоров, встрепенулся и услужливо засуетился.

Заняв небольшой столик, приставленный к окну и уютно отделённый от остальных полотняной портьерой, явно рассчитанный на беседу без любопытных глаз, мужчины заказали у тавернщика пиво. Пока тот бегал за сим пенным напитком, одинаково популярным среди всех сословий Испании, посетители сидели молча, наблюдая за бившимся в небольшое решётчатое окно жуком.

Уже немолодой сеньор Бенито оказался расторопным и мигом вернулся к богатым посетителям с двумя кувшинами, прикрытыми ещё тёплыми ароматными кукурузными лепёшками.

Отхлебнув несколько раз из глиняной кружки действительно отличное пиво, Анри, наблюдая за доном Себастьяном, понял, что тот не начнёт разговор первым. Сделав ещё один глоток, с решимостью ныряльщика, ухватившего большой камень, Анри прыгнул в неприятную ему тему, как в глубину:

— Так что вы должны рассказать мне о перспективах замужества контессы Исабель, капитан?

Дон Себастьян, отпивая свою порцию хмельного напитка маленькими глотками и отщипывая лепёшку, поставил кружку на стол и, делая вид, что наблюдает за всё ещё пытающимся пробиться наружу жуком, ответил:

— Род Альменара не самый славный, к тому же то, что граф застрял здесь, в бедном Белизе, свидетельствует о том, что при дворе у него не так уж и много влиятельных друзей. Это сильно снижает количество желающих породниться с ним. Если же к тому придать слова сеньориты Исабель о небогатом приданом, да ещё и тот факт, что она родилась в колонии, даже то, что контесса очень красива, её шансы выйти замуж за титулованного дворянина печально малы. Однако контесса немного кривила душой, намекая на то, что ей не найти мужа благородного происхождения. По землям Испании и её заморских колоний бродит немало менее счастливых отпрысков из знатных семейств, имеющих лишь громкое имя. Вот для таких идальго креольское происхождение сеньориты Исабель будет гораздо менее значимым, чем содержимое её сундуков. Контесса явно хотела подтолкнуть вас на более решительные действия, дав понять, что они не будут тщетными. Учитывая расположение девушки, ваше богатство и то, что граф не скрывает своих симпатий к вам, сеньор Анри, у вас есть весьма неплохая перспектива жениться на дочери губернатора. Да и согласно понятиям чести, будь вы дворянином, после сегодняшнего откровения сеньориты Исабель вы были бы просто обязаны жениться на ней, — только закончив длинную тираду дон Себастьян взглянул на своего собеседника.

— Я не люблю её, — с нескрываемой грустью в голосе ответил Анри. С минуту он сидел, глядя в кружку, но потом поднял глаза на капитан-лейтенанта и задал ему свой вопрос: — А почему бы вам не жениться на дочери губернатора, дон Себастьян? Вы ведь тоже не из счастливчиков, родившихся первыми у родовитого отца?

От неожиданности дон Себастьян не донёс к губам кружку с пивом. Поставив её снова на стол, он пожал плечами и как всегда очень тихо ответил:

— Не могу.

— Почему? — искренне удивился такому лаконичному ответу Анри.

Аристократ некоторое время задумчиво глядел в окно, потом повернулся к собеседнику:

— Хорошо, я отвечу вам, но откровенность за откровенность. Вы согласны?

Анри кивнул:

— Справедливо! И так, вы первый. Почему?

— Я уже женат.

Анри ожидал услышать всё, что угодно, но только не это. Прочитав на лице собеседника, какое впечатление произвели его слова, дон Себастьян улыбнулся и, сложив на груди руки, давая понять, что его рассказ будет длинным, начал свою историю:

— Мой отец — дон Фернандо Альварес де Толедо-и-Мендоса, шестой герцог Альба. После смерти своей первой жены он женился на моей матери — Каталине Пименталь-и-Понсе де Леон. В первом браке у отца родился мой старший брат Антонио Альварес де Толедо-и-Энрикес де Рибера, будущий седьмой герцог Альба и так далее — у отца много титулов. Я же, как младший, мог рассчитывать лишь на скромный пенсион до смерти отца и небольшое наследство после смерти матери. Учитывая то, что я единственный ребёнок своей матери, а у моего брата до сих пор нет наследника, семья решила нарушить древнюю традицию и вместо служения богу меня стали готовить к карьере военного. Однако мать хотела обеспечить мне более безопасную и сытую жизнь и уговорила отца женить меня на богатой вдове и пристроить на уютное место при короле, — при этих словах дон Себастьян тяжело вздохнул и отвернулся к окну. Немного помолчав, он продолжил: — Отец исполнил настоятельную просьбу матери и нашёл для меня невесту довольно быстро. Это была вдова дворянина, трагически погибшего на службе у его величества Филиппа IV — дона Хосе де Соррибас-и-Ровиры. Отца не смущало, что я хотел принять постриг, как и то, что донья была старше меня и у неё была дочь от первого брака. Главное, что у неё был большой дом в Берге, деньги и, поскольку до замужества она была мениной[83] королевы, имела благосклонность Её Величества. Моё мнение, как вы понимаете, сеньор Анри, не интересовало ни мою мать, ни тем более моего отца. Он сам обсуждал условия брака с молодой вдовой, которая не посчитала нужным даже познакомиться со мной до свадьбы. Я не посмел противиться воле родителей и вместо вступления в монастырь вступил в узы супружеские, — дон Себастьян замолчал, отвернувшись к окну.

Догадываясь о том, какие чувства в душе аристократа всколыхнули воспоминания, Анри не торопил его. Внешне капитан-лейтенант сохранял присущую ему невозмутимость, однако лёгкий румянец, проступивший на лице, выдавал накал страстей, бушующих внутри. Наконец, дон Себастьян справился с эмоциями и, оторвавшись от созерцания бьющегося в окно жука, продолжил свой рассказ привычным для него тихим и спокойным тоном:

— Должен заметить, адмирал, что если контессе Исабель отец дал волю самой выбирать супруга, то ей несказанно повезло. В благородных семействах это не принято. Обычно такое решается ещё до рождения или же сразу после него. Я был исключением, поскольку изначально мне предназначалось служить Господу. Но, похоже, у Отца Небесного были на меня иные планы, ибо лишь по воле его могла быть нарушена семейная традиция. Вместо монаха я должен был стать придворным, женившись на бывшей менине. Однако свою жену я видел в первый и последний раз пред алтарём. Так что вот уже почти три года, как я женат, — тихий голос дона Себастьяна был неприкрыто грустным. Сделав небольшую паузу, он снова повернулся к окну и продолжил: — Отец весьма осерчал на меня за то, что я спешно покинул Испанию и лишил меня пенсиона, так что всё, что мне досталось от женитьбы — это двадцать тысяч дублонов приданого, которое, впрочем, мне здесь недоступно. Правда, когда мы были последний раз в Гаване, я узнал, что моя жена проявила обо мне неслыханную заботу и регулярно посылала на моё имя пятьсот песо два раза в год.

— И как же зовут эту сеньору? — всё ещё не придя в себя от изумления, спросил Анри.

— Разве я не сказал этого? — теперь удивление было в голосе дона Себастьяна.

— Нет. Я был предельно внимателен.

— Донья Теодора Ортаффу-и-Парреньо, сеньора де Альварес де Толедо, — ответил капитан-лейтенант и допил своё пиво залпом.

— Возможно, вам всё же стоило узнать её лучше, — задумчиво произнёс Анри, — что-то мне подсказывает, что это достойная женщина и она не заслужила такого отношения с вашей стороны.

— Возможно. Но теперь я уже не изменю этого. Может статься, что ей снова повезёт овдоветь и в этот раз она будет более осмотрительна в выборе мужа.

Анри покачал головой:

— Это жестоко, дон Себастьян.

Аристократ неопределённо пожал плечами и налил себе ещё пива.

— Сейчас моя очередь на вашу откровенность, сеньор Анри. Кстати, я полагаю, что конфиденциальность этого разговора подразумевается сама собой?

Анри кивнул и замер в ожидании встречного вопроса.

— Когда вы сказали, что не любите контессу Исабель, это прозвучало так, как будто вы хотели сказать, что любите другую. Это так?

Анри опять кивнул в ответ и допил пиво. Налив из кувшина ещё, он стал ждать продолжения допроса, бьющего по самому больному месту в его душе.

— Кто эта счастливица?

Анри тяжело вдохнул. Теперь он тоже долго смотрел на несчастного жука, всё ещё борющегося за свою свободу. Наконец, кроша пальцами отломанный кусочек лепёшки, продолжая наблюдать за жуком, ответил:

— Помните, примерно полгода назад мы захватили два английских фрегата и линейный корабль, сопровождаемые тремя приватирами?

Теперь кивнул дон Себастьян, но не сразу, так как памяти понадобилось время.

…Победоносная армада тогда крейсировала возле Пуэрто-Рико. Проходя между островками Кайо Ратонес и Кайо Лобос, марсовые увидели английскую эскадру. Англичане шли острым курсом, тогда как армада Анри шла бакштаг. Увидев превосходящего по силе противника, английский флагман, пятидесятипушечный линейный корабль «Монк» пошёл на разворот оверштаг, пытаясь сбежать, в то время как два фрегата «Элизабет» и «Приключение» совместно с тремя пиратскими кораблями готовились принять бой, чтобы дать время «Монку» уйти. Глядя на такие действия врага Анри предположил, что на флагмане есть нечто очень важное, что нужно было спасти любой ценой. Отправив на перехват «Монка» фрегаты «Решительный» и «Упорный», адмирал ринулся в бой с оставшимися кораблями на английско-пиратскую эскадру. Бой был недолгим: пираты сразу же попытались бежать, бросив своих «кормильцев» на произвол испанцев, но ветер был не на стороне безбожников, и их взяли на абордаж галеонами. Зато английские фрегаты сражались достойно, однако шансов у них не было. Потеряв немалое количество матросов и солдат, англичане сдались, как только «Монк» поднял белый флаг и умирать за его спасение уже не имело смысла. Дон Себастьян не особо запомнил этой бой, но вот каких важных пленных доставили на «Победоносец» и привели пред взор Эль Альмиранте со сдавшегося практически без боя «Монка», это дон Себастьян вспомнил. Кроме капитана-коммодора Джейсона Пирса была взята в плен и семья лорда Уильяма Хэмптона — жена и младшая дочь, отправленные генерал-губернатором Антигуа и Барбуды в Англию в сопровождении молоденькой ирландской рабыни и нескольких слуг. В Сан-Хуане призовые корабли отремонтировали, переименовали и сформировали из них эскадру для патрулирования побережья Эспаньолы. Пленённое семейство сэра Уильяма Анри вернул на Антигуа за выкуп, но так как лорд Уильям согласился заплатить лишь за жену и дочь, то офицеры английского флота и поныне ожидают окончания войны в тюрьме Сан-Хуана, а моряки и солдаты уже работают на асьендах и энкомьендах Пуэрто-Рико…

— Так кто же из тех дам покорил ваше сердце, адмирал? — всё ещё пытаясь выловить в памяти лица пленённых тогда женщин, спросил дон Себастьян.

Анри почувствовал, что краснеет и опустил голову. Сейчас впервые он скажет то, что до сих пор боялся признать даже сам себе. И не получится отмолчаться — ведь он дал слово дону Себастьяну быть откровенным в ответ на его откровение. Сделав глубокий вдох, не поднимая головы, Анри, наконец-то ответил:

— Это леди Энн Хэмптон, дочь генерал-губернатора Антигуа и Барбуды.

Дон Себастьян даже присвистнул. Некоторое время оба мужчины молча пили пиво. Первым заговорил аристократ:

— Боюсь, эта птица не вашего полёта, друг мой.

Анри явственно услышал в голосе собеседника сочувствие. Не осталось незамеченным и слово «друг». Но Эль Альмиранте не стал акцентировать внимание на новой форме общения между ним и капитан-лейтенантом, а ответил кратко и ясно:

— Я знаю, — и, выпив залпом своё пиво посмотрел на человека, которому единственному доверил свою самую большую тайну.

— Забудьте о ней, адмирал, — безапелляционно провозгласил аристократ. — У вас больше шансов найти упавшую звезду, чем жениться на дочери лорда Хэмптона. Да и когда вы успели влюбиться? Это же было мимолётное знакомство. Сколько раз вы общались, если не считать трапез в ратс-камере? Но даже если случится чудо — зачем она вам? Я слыхал, что англичанки чересчур чопорны и холодны, как лёд. Другое дело испанки! Если согласитесь принять от меня совет как от человека, искренне симпатизирующего вам и прожившего на этом свете немного дольше вас, я бы посоветовал присмотреться к сеньорите Исабель. Тем более что она не побоялась скомпрометировать себя, признаваясь вам в симпатии.

— Я готов принять искренний совет от симпатизирующего мне философа, но, увы, он бесполезен. Я словно околдован леди Энн и не могу думать ни о какой другой девушке, — голос Анри был непривычно тихим и наполненным печалью. Он бесцельно крутил в руках пустую кружку, глядя при этом на бьющегося в грязное окно жука.

— Всё проходит, поверьте мне, сеньор Анри. Даже для чар нужно постоянно иметь перед глазами объект влюблённости, в противном случае они тают.

— А вам откуда это знать, дон Себастьян? — Анри оживился и даже попытался улыбнуться.

— Кому ещё знать, как действуют чары любви, если не философу, — с едва заметной улыбкой парировал капитан-лейтенант.

— Значит, только размышления и никакого личного опыта? — с ощутимым сарказмом спросил Анри.

— Ладно, раз мы договорились обмениваться откровениями, то да, был у меня личный опыт. Поэтому я точно знаю — расстояние лечит. Пусть не сразу, но всё же, — в голосе дона Себастьяна промелькнула грусть.

Он опять сложил на груди руки и опустил голову. Анри буквально почувствовал, какая глубокая печаль окутала сердце собеседника. Желание расспросить аристократа о том опыте улетучилось — любопытство уступило тактичности. Однако тишина не висела долго: капитан-лейтенант поднял голову и заговорил:

— Адмирал, а почему бы вам не купить титул? Испанская казна давно уже подобна дырявому карману, и Его Величество с присущим ему благоразумием раздаёт новые титулы не только за заслуги, но и за деньги. Почему бы вам не воспользоваться его щедростью и не стать бароном, пополнив ненадолго испанскую казну?

— Я не настолько богат, чтобы затыкать дыры в кармане Его Величества. Тем не менее я вынужден признать, что дворянский титул избавил бы меня от многих проблем, однако принёс бы иные, — покачал головой Эль Альмиранте. — Но кто знает? Возможно, в будущем я вернусь к этому вопросу, — Анри тяжело вздохнул и снова посмотрел в окно.

Упорный большой жук продолжал лезть по квадрату желтоватого стекла и снова падал. Не выдержав, Анри взял его и пошёл к выходу. Немного усилившийся ветерок приятно овевал разгорячённое эмоциями и пивом лицо. Опустив насекомое на траву, Анри улыбнулся, видя, как упорное существо пусть и не своими усилиями, но наверняка не без воли Господа, обретя шанс жить дальше, быстро уползало.

— А ведь сеньорита Исабель была права, назвав вас хорошим человеком, — услышал он за спиной голос дона Себастьяна.

— Вы это только сейчас поняли, капитан? — с лёгкой иронией спросил Анри.

— Нет, но сейчас я в этом утвердился, — серьёзно ответил аристократ, подавая Анри его шляпу.

— И в этом вам помог жук? — мягко и уже без сарказма спросил торговец, поглаживая страусовое перо на шляпе.

Дон Себастьян пристально посмотрел на собеседника:

— Знаете почему я не остался тогда с доном Исаси на Ямайке, а пришёл наниматься к вам на корабль?

— Я думал об этом. И не раз, — Анри насадил шляпу и показал рукой на открытую дверь таверны. — Вы заплатили и за меня, капитан?

— Разве не я вас привёл сюда? — дон Себастьян улыбнулся. Его глаза впервые смотрели доброжелательно, без привычной холодности. — И к какому же выводу вы пришли, позвольте поинтересоваться? — озорные искорки сделали вдруг строгое лицо аристократа живым и даже каким-то родным. Анри поймал себя на мысли что он ещё никогда не чувствовал себя так уютно рядом с этим человеком, всегда холодным, словно вырезанным из камня.

— Я решил, что вы ищете приключений, предполагая, что на Ямайке в ближайшее время ничего увлекательного не предвидится.

Дон Себастьян покачал головой, и его лицо снова стало серьёзным.

— Я хотел разгадать секрет вашего успеха, сеньор Анри. Сначала на Кубе, а потом и на Ямайке после вашего чудесного появления о вас много говорили. Сейчас я знаю, что в том, что тогда дошло до меня, была лишь малая толика правды.

— Значит, вы уже разгадали мой секрет? — полюбопытствовал Анри.

— Думаю, я приблизился к его разгадке. Контесса Исабель была права и в том, что бог бережёт вас. Вы поймали перо из крыла Ангела, сеньор Анри.

Анри горько усмехнулся и покачал головой:

— Прежде, чем я получил то, что имею, я слишком много терял, капитан! Да и сейчас не вижу много счастья в том, что в моём сердце образ девушки, которая меня, скорее всего, презирает или ненавидит, а может, и то и другое сразу. Зато я сам стал душевной болью сеньориты, к которой не испытываю ничего более уважения…

— Вы ещё не понимаете, в чём ваше везение. Я уверен, что, сделав выбор, вы в итоге сможете получить любую.

Анри опять горько усмехнулся:

— Разве не вы несколькими минутами ранее сказали мне, что у меня нет никаких шансов быть даже просто рядом с той, которую я полюбил?

— Сказал. И могу повторить. Но ещё я сказал, что вы любимчик Господа. Кто знает, как всё ещё может измениться? Что стоит ему возвысить вас или же снова бросить леди Энн в ваши руки?

— Похоже, вы всё же не так хорошо изучили меня, как думаете, капитан. Если бы такое случилось, и воля божья опять дала мне возможность решать судьбу леди Энн, неужели вы думаете, что я бы воспользовался этим?

Дон Себастьян положил Анри руку на плечо и, поймал его взгляд:

— Я не сомневаюсь в вашей порядочности, сеньор Анри. Если бы я не знал вашего происхождения, я бы принял вас за дворянина. Ваша образованность, благородные поступки и понятие чести — да вы бы вполне могли выдавать себя за идальго! Вот только с этикетом есть проблемы, но это дело поправимое. Я готов обучить вас всему, что обязан знать и уметь дворянин. А ещё я готов предложить вам свою дружбу. До сих пор я не встречал человека, достойного быть моим другом. Надеюсь, вы не откажете мне. В противном случае мне придётся покинуть вас, — глаза дона Себастьяна блестели, а его голос был серьёзным и взволнованным, как никогда ранее.

Это волнение передалось и Анри.

— Я польщён оказанной мне честью и буду рад называть вас другом, дон Себастьян.

— Себастьян, просто Себастьян, — предложил новый друг и протянул Анри руку.

Анри кивнул и ответил на рукопожатие.

— Я так же благодарен вам за такое лестное мнение обо мне и непременно воспользуюсь вашими услугами учителя, но я не собираюсь выдавать себя за того, кем не являюсь.

— Я уверен, что вам это и не понадобится. Я готов поклясться, что вас ждёт блестящее будущее, а знание хороших манер пойдёт вам на пользу не только тогда, но и сейчас, — голос аристократа снова стал тихим и спокойным.

— Себастьян, скажите, отчего столько благоволения к моей персоне с вашей стороны? — Анри пристально посмотрел в глаза собеседника, — что вам от этого за польза? Чего вы ждёте взамен?

Дон Себастьян не отвёл глаза, выдержав прожигающий насквозь взгляд нового друга.

— Все мы ищем своё место в этом мире. Одних ведёт воля Всевышнего, другим дано самим решать, чем быть полезными Господу. Думаю, что я своё уже нашёл. Оно рядом с вами, Анри. Допускаю, что я не могу пока ответить почему, но я твёрдо убеждён в том, что Господь привёл меня сюда ради вас. Возможно, потому, что вы хотите сделать этот грешный мир справедливее, а я хочу, чтобы у вас это получилось. Ради этого я готов служить вам верой и правдой до конца дней своих и готов прямо сейчас принести вам присягу верности. Вы примите её, сеньор Анри?

Анри задумался: «Что же такого сумел за два года разглядеть во мне этот высокородный человек, который не захотел вести размеренную жизнь придворного, наперекор отцу отправился в Новый Свет и вместо того, чтобы служить королю, готов служить мне?» — но ответ не пришёл.

— Вы уверены в том, что действительно хотите этого? — внимательный взгляд серых глаз старался заметить наименьшее проявление скрытых мыслей на лице аристократа.

— Да, — не колеблясь ни секунды, ответил тот.

— Ну что же, если в вашем желании проявляется воля Господа, значит, так тому и быть.

После этих слов дон Себастьян отступил на шаг назад, бросил наземь шляпу и, вытащив из ножен шпагу, встал на одно колено, взял её двумя руками за лезвие под эфесом, словно распятие, и обратился к Анри:

— Своей родовой честью клянусь быть вашим верным другом, спутником, защитником, учителем, советником и слугой до конца моих дней, до последнего вздоха, и отстаивать вашу жизнь и вашу честь оружием и без него, делами и словами перед кем бы то ни было, будь то человек или сам дьявол.

Анри был поражён. Он осознавал всю значимость и величие момента, но слишком неожиданно и быстро развивались события, начиная со странного и пугающего голоса в его голове во время богослужения, признания сеньориты Исабель и кончая клятвой дона Себастьяна. Да к тому же он просто не знал, как подобает вести себя при присяге верности. Лихорадочно соображая, что надо сделать, чтобы завершить ритуал, не оскорбив стоящего перед ним коленопреклонённого человека, ввергшего в его руки свою жизнь и честь, Анри отдался внутреннему порыву, надеясь, что это воля божья ведёт его. Положив руки на эфес шпаги дона Себастьяна, он сказал то, что пришло из самого сердца:

— Я принимаю вашу клятву, дон Себастьян и благодарю вас за оказанную мне честь. И обещаю вам, что никогда не заставлю вас обратить это оружие против невинных и в ущерб вашей чести. Прошу вас, встаньте!

Себастьян поднялся. На его красивом, исполненном гордости и достоинства лице проступили капельки пота. Он церемониально поклонился, принял из рук Анри свою шпагу и вложил её в ножны. Некоторое время мужчины молча смотрели друг на друга. Чтобы как-то завершить этот торжественный момент, Анри протянул руку Себастьяну. Тот ответил на рукопожатие сильно, по-мужски, скрепляя новый уровень отношений между двумя людьми, чьи жизни отныне будут неразрывно связаны.

Глава 11

Солнце медленно катилось вниз, золотя небо. Идти на званый ужин к Фернандо было ещё рано, а возвращаться в таверну не хотелось. Анри предложил Себастьяну снова прогуляться, но на этот раз посетить ремонтный док, чтобы убедиться, что ремонт кораблей идёт обещанным губернатором темпом.

Жар постепенно спадал, но воздух был по-прежнему влажен и тяжёл. Мужчины неспешно шли в сторону моря, храня молчание. Неожиданно Анри остановился и повернулся к спутнику:

— И всё же я не могу понять, почему вы решили, что ваша судьба быть рядом со мной, Себастьян. Прошу вас, избавьте меня от мучительных и, скорее всего, бесплодных размышлений.

Себастьян подошёл ближе к Анри чтобы увидеть его глаза, и сказал:

— Помните тот день, когда ваша армада появилась на Ямайке, решив исход битвы?

— Помню.

— В тот момент, когда вы открыли огонь по английским кораблям, я прощался с жизнью в своей последней, как я тогда думал, молитве. Вы явились из ниоткуда, как ответ Небес на мою мольбу. Если бы не вы с вашей армадой, не стоять мне сейчас здесь, рядом с вами. Уже тогда я подумал, что это знак свыше, но, чтобы понять, что Господь им хотел сказать, мне понадобилось время. Много времени.

Глаза аристократа блеснули, а всегда тихий и бесстрастный голос был взволнован.

— Не мне оспаривать знамения, но в моём появлении тогда не было ничего божественного, Себастьян, — спокойно сказал Анри, внимательно наблюдая за капитан-лейтенантом. — За два дня до этого Победоносная армада крейсировала у Эспаньолы. Мы уже собирались вернуться в Санто-Доминго, но с марса заметили английские флаги. Мы погнались за двумя кораблями, оказавшимися приватирами, но догнать нам удалось лишь один из них недалеко от Сантьяго-де-Куба. Захваченный нами приз был сильно повреждён боем и не выдержал бы долго на воде, потому я решил идти с ним в ближайший порт. А там меня вызвал губернатор и сообщил, что от вернувшихся с Ямайки кораблей сопровождения известно, что дела у дона Исаси плохи и что я должен немедленно отправляться на Ямайку спасать тех, кто ещё жив. Вот и вся мистика, Себастьян! — закончив, Анри отвёл глаза от лица друга, чувствуя себя виноватым, что не начал это разговор раньше, ещё до клятвы.

— А разве приватир, заставивший вас изменить курс и вызвавший тем самым цепочку событий, приведших вас на Ямайку, не есть знак божий? — от возбуждения Себастьян схватил собеседника за плечи. — Я не верю в случайности, друг мой!

Эль Альмиранте задумчиво покачал головой:

— Возможно, вы правы, Себастьян. И всё то, что нам кажется случайностью, на самом деле является лишь звеном в цепи закономерности.

Себастьян улыбнулся, отпуская Анри:

— Ну вот, теперь и вы стали философом, адмирал!

Анри смущённо опустил голову:

— Похоже, вы хороший учитель, Себастьян!

По мере приближения к доку воздух всё сильнее наполнялся запахом моря, древесины и горячей смолы. Стали слышны и мерный стук плотницких топоров и покрикивания мастеров.

Территория дока была окружена высоким заострённым частоколом. У распахнутых ворот должны были дежурить часовые, однако Анри издали разглядел лишь одного, лениво прислонившегося к одной из створок. «Чуть более года прошло от последнего нападения приватиров, а беспечность уже постигла городских стражей», — невольно пронеслось в голове торговца. От дальнейших мыслей его отвлёк новый друг, тронув за руку:

— Анри, — позвал Себастьян.

Тот обернулся.

— Пока нет лишних ушей, давайте закончим наш уговор о откровениях последним вопросом. Вы позволите?

Анри задумался. Смутная догадка о том, что этот вопрос будет связан со странным инцидентом во время богослужения лёгким бризом влетела в сознание. Ещё полностью не уловив её, он, тем не менее, интуитивно попытался увернуться от предложения.

— Поскольку у меня больше нет вопросов, это будет нечестно, — улыбнулся торговец, собираясь идти дальше.

— Не беда, вы сможете задать мне свой вопрос тогда, когда он появится, — снова остановив его, продолжал настаивать Себастьян.

Анри молчал. Догадка становилась всё более ощутимой. Попытка увернуться, не вызывая подозрений, не удалась, а ничего более в голову не приходило. Поняв, что пауза слишком затянулась, Анри с непринуждённым видом пожал плечами и согласился.

— Я не могу забыть вашего лица во время литургии. У вас был такой вид, будто вы увидели Нечистого прямо на алтаре! Я долго колебался — смею ли я задавать вам этот вопрос, но сейчас, когда я связан с вами присягой верности, думаю, я имею право знать, что вы увидели во время чтения псалмов.

Анри вздохнул. Он понимал, что не может лгать или просто отмахнуться от человека, отдавшего ему свою честь и саму жизнь. «Но что я могу сказать Себастьяну? Я ведь и сам так и не понял, что это было», — терзался сомнениями торговец.

Аристократ видел, как нелегко даётся его другу ответ и не торопил, внимательно наблюдая за выражением его лица.

Наконец, глядя прямо в глаза капитан-лейтенанта, Анри заговорил:

— Я ничего не видел, только слышал.

Всегда сосредоточенное лицо дона Себастьяна словно окаменело:

— Что?

— Голос. Кажется, женский, но я не уверен, — Анри не спускал глаз с Себастьяна, пытаясь разгадать, что сейчас твориться в его душе и мыслях.

— Женский?! — и без того удлинённое лицо аристократа стало ещё длиннее от удивления. Себастьян снял шляпу и перекрестился. — И что же он от вас хотел, Анри? — капитан-лейтенант уже успел прийти в себя и его голос снова был тихим и бесстрастным.

— Ничего. Просто высказал едкое замечание по поводу Святой Церкви.

— Что же тогда вас так испугало? — не унимался собеседник, задумчиво сминая края шляпы.

— А вас бы не испугало, Себастьян, услышь вы во время пения псалмов прямо в доме божьем чужой голос в своей голове?

Капитан-лейтенант заехал украшенной рубиновым перстнем пятернёй в свои чёрные, как смоль, волосы и задумался. В такой глубокой задумчивости Анри его ещё не видел. Это уже само по себе было ответом, но, тем не менее, взглянув на друга, Себастьян сказал:

— Думаю, что испугало. И даже очень. Я бы решил, что схожу с ума.

— Эта мысль приходила и ко мне. Сразу же после того, когда я понял, что это не вы и не сеньорита Исабель сказали.

— Голос был женский, а вы думали, что это я? — искренне удивился Себастьян, вернув шляпу на голову.

Анри вытер вспотевший лоб:

— Поверьте мне, друг, в этот момент логике понадобилось некоторое время, чтобы проснуться.

Себастьян задумчиво покачал головой:

— И что было потом?

— Когда я понял, что это в моей голове и что это слышу только я, я попытался выяснить, кто это и что ему нужно, но не получил ответа. Голос исчез так же таинственно и внезапно, как и появился. Единственное, на что я могу надеяться, что это не был враг рода человеческого. Тот бы не посмел явиться в храм, да ещё и во время богослужения.

Себастьян, немного подумав, кивнул:

— Думаю, вы правы. Да и никто никогда не слыхал, чтобы Нечистый являлся в виде женщины. Но, может, вас пыталась околдовать какая-нибудь местная ведьма?

— А вы знаете хоть одну? — с нескрываемым сарказмом спросил Анри, но в тот же момент подумал, что Себастьян мог быть прав.

— Не знаю, но это не значит, что их нет, — тоном знатока ответил Себастьян.

— Мне известна лишь одна женщина, проявившая ко мне интерес, — произнеся это, Анри вдруг похолодел от вклинившейся в мозг мысли: — Неужели сеньорита Исабель или её дуэнья могли сделать это?

Дон Себастьян молчал, размышляя. Наконец, подняв глаза на Анри, он задумчиво ответил:

— Те несколько минут, которые я мог лицезреть контессу, не позволяют мне вынести суждение о ней, но не думаю, что благородная сеньорита может опуститься до такого. Скорее всего, это какая-нибудь местная девица, положив глаз на богатого и видного торговца, сходила за местной ведьмой и заплатила ей за то, чтобы та принудила вас жениться на своей клиентке.

— Звучит правдоподобно, но тот голос даже не намекал на женитьбу! — развёл руками Анри.

— Может, это было лишь начало? — предположил Себастьян.

— Храни меня, Господь Всемогущий и Пресвятая Дева от продолжения! — истово перекрестился молодой человек.

Себастьян повторил за ним крестное знамение.

— Полагаю, вы не будете рассказывать это на исповеди падре Игнасио? — перейдя на шёпот спросил капитан-лейтенант.

— Я не горю желанием гореть, — так же тихо ответил Анри.

Дон Себастьян кивнул и направился к воротам, показывая тем самым, что он получил удовлетворившей его ответ и разговор окончен.

Анри, входя за капитан-лейтенантом на территорию дока, мысленно вознёс молитву «Под защиту Твою бегу, Святая Богоматерь!» уповая на то, что Богородица защитит его от подлой ведьмы и поблагодарил Господа за то, что послал ему такого внимательного и рассудительного друга.

* * *

В воздухе всё явственнее пахло серой, смолой и скипидаром. Множество костров, облизывая днища огромных котлов с кипящей смолой, потрескивали и сыпали искрами.

Среди пришвартованных кораблей «Победоносец» Анри узнал сразу по его широкой корме и украшавшими её большими фигурами гривастого коронованного льва, отливавшего бронзой и опутанного цепями изящного белого единорога, державших английский гербовый щит. И только потом заметил капитана Энрике, следившего за рабочими, перевозившими в огромный амбар разгружаемые с корабля пушки.

Похоже, губернатор сдержал слово. Работа кипела, как смола в котлах. Невероятное количество людей было занято разгрузкой и копошилось вокруг уже уложенных набок кораблей — заменяли повреждённую обшивку, конопатили щели, очищали днище от наросших водорослей и моллюсков — словом, деятельность была такая, какой не добился бы Энрике лишь обещанием двойной оплаты.

Капитан был настолько занят, раздавая указания, проверяя и подгоняя, что не заметил подошедших дона Себастьяна и Эль Альмиранте. Лишь окрик друга заставил его оглянуться. С видимым сожалением он оставил рабочих мастеру и приблизился к сотоварищам.

— Ну что, капитан, ты доволен заботой губернатора? — спросил Анри.

— Так это твоя работа? — с уважением в голосе спросил в ответ Энрике.

— Обстоятельства помогли, — кивнул Анри.

— Хорошие обстоятельства, если сам алькальд привёл работяг и около часа бегал и запугивал разными карами мастеров! — хлопнул себя по бёдрам капитан и расхохотался.

Краем глаза Анри заметил удивлённо приподнятые брови дона Себастьяна.

— Так что, похоже, через неделю мы будем снова в море? — спросил Анри у Энрике скорее ради поддержания разговора, чем из-за сомнений.

— А то! — довольно подбочившись, ответил тот.

— Похоже, ваш визит к губернатору был весьма удачен, сеньор Анри, — в своей привычной манере вмешался в разговор дон Себастьян.

— В чём-то даже очень, — уклончиво ответил Анри, почему-то вначале вспомнив сидящую на полу за дверью и потирающую ушиб контессу и лишь потом письмо дона Педро.

— Так каких ещё сюрпризов нам ждать? — поинтересовался Энрике.

Анри покачал головой:

— Сюрпризы будут на Ямайке, а в Белизе их лимит исчерпан. Во всяком случае я на это надеюсь, — добавил он фразу, которую понял лишь капитан-лейтенант. — Кстати, куда доставили мой сундук?

— Как это — куда? Конечно же к Фернандо! Разве могли быть ещё варианты, когда он на палубе? — Энрике не знал, почему Анри всегда отказывался останавливаться в доме друга, но то, что возвращался он от идальго всегда грустным, мог не заметить только слепой, а капитан был зорок, как морской орёл! — А наши с вами вещи, дон Себастьян, доставили в снятую мною комнату в трактире «У Сандро». Надеюсь, вы не будете возражать проживать со мной и лейтенантом Кристианом де Брисуэла? Но если вы против — предупреждаю, свободных комнат больше нет! — капитан испытующе глянул на дона Себастьяна.

— Я не стесню ни вас, ни идальго, — скромно ответил дон Себастьян, не показывая даже намёка на то, что он думает на самом деле по поводу такого соседства, но скрытая в его словах ирония не ускользнула ни от Энрике, ни от Анри.

Капитан хмыкнул:

— Вот только вашему слуге придётся спать за дверью, а то он никому из нас спать не даст.

Услышав это, Анри усмехнулся, понимая, что даже если в небольшой трактирной комнатушке разместятся лишь капитан и два офицера, с наибольшей вероятностью спать сможет лишь Энрике. Он прекрасно помнил, какой могучий храп издаёт старый морской волк, особенно после нескольких кубков вина.

Пройдясь с капитаном вдоль мола и наблюдая, как споро работают люди на восстановлении его кораблей, Анри понимал, что, как бы он не тянул время, ему всё равно придётся идти в дом к Фернандо. Простившись до ужина с Энрике, он хотел распрощаться и с доном Себастьяном, но не тут-то было. Заявив, что ему ничего не нужно в сундуке и что он не видит повода отправляться в трактир «У Сандро», Себастьян предположил, что его несколько ранний визит будет прощён хозяйкой, если по дороге к дому Фернандесов он купит немного сладостей, и если сеньор Анри согласится зайти на рынок, то он с радостью снова составит ему компанию. Сеньору Анри ничего не осталось, как согласиться.

Почти достигшее линии горизонта солнце окрасило небо в цвет зрелых апельсинов. Усилившийся бриз принёс приятную свежесть и запах моря.

Без труда найдя нужную лавку, мужчины вошли в пропахшее мёдом и специями помещение. Забрав у конфитеро свою покупку, Анри показал её капитан-лейтенанту и предложил вручить мисочку хозяйке от них обоих, но, ответив, что сладостей много не бывает, Себастьян потребовал от сеньора Гильермо повторить заказ сеньора Анри. После этого, держа в руках сладкие подарки, друзья отправились к идальго Фернандесу.

Дом Фернандо, стоявший две улицы от резиденции губернатора, не претендовал на звание дворца, но был одним из самых внушительных в городе, уступая разве что жилищу алькальда, стоявшему неподалёку. Так же, как и дом сеньора Рикардо, он был построен из камня, тогда как почти все остальные жители города использовали более доступный и дешёвый материал — дерево.

Дом коммодора был большим, с аркадой над входом и родовым гербом над дверью. К нему примыкал двор, обрамлённый высоким каменным забором, над которым возвышались величественные пальмы, а со второго этажа задней стороны дома вела двойная лестница. Всё это великолепие сделало дом идальго предметом зависти многих зажиточных горожан, чьи жилища, не уступавшие размером, уступали величием, ибо не может дерево соперничать с монументальностью камня. Возможно, не один уважаемый сеньор Белиза, проходя мимо золотистого в лучах восходящего солнца, ослепительно белого днём и алеющего в прощальном взгляде заката дома идальго Фернандеса, кусал себе локти, упрекая в излишней бережливости, отдав предпочтение дешёвому дереву с городского склада более дорогому камню с каменоломни сеньора Анри.

Как бы то ни было, но два друга, подойдя к дому коммодора Птичьей армады, в очередной раз любуясь жилищем семейства Фернандесов, испытывали гордость за своего боевого товарища.

Остановившись перед массивной дверью, украшенной резьбой и бронзовой головой льва, держащего в клыках большое кольцо, а в передних лапах полусферу с расходящимися лучами, Анри взялся за кольцо и несколько раз ударил по полусфере. Через непродолжительное время дверь с лязгом отворилась, и пожилой слуга, узнав посетителей, с поклоном предложил им войти. Пройдя прихожую, мужчины очутились во внутреннем дворике и остановились по просьбе слуги, отправившегося известить хозяйку о их визите. Ждать им пришлось недолго. Вежливо улыбаясь, в сопровождении всё того же слуги, на балконе появилась сеньора Селия.

Миловидная, прикрывшая свои тёмно-русые волосы и плечи дорогой длинной кружевной мантильей, она радушно приветствовала гостей и позвала их в дом. Встретив мужчин в небольшой приёмной, невысокая, изящная зеленоглазая женщина, шурша явно новым, возможно, совсем недавно довезённым из Испании платьем цвета спелой вишни, и сверкая золотым ожерельем с крупными красными каменьями, сеньора Селия Васкес Креспо де Фернандес де Кордова грациозно сделала реверанс. Когда она поднялась, от внимательного взгляда Анри не ускользнул выпиравший сквозь складки дорогого платья округлившийся животик: «Похоже, Господь вскоре дарует коммодору третьего отпрыска», — с некой неуловимой ноткой зависти отметил Анри.

Приняв с нескрываемым удовольствием подарки, хозяйка сообщила гостям, что её мужа ещё нет дома, что вещи сеньора Анри уже стоят в его комнате и что пока сеньор Анри будет занят, она с радостью станет развлекать дона Себастьяна лично. После этого сеньора Селия повернулась к ожидавшему её распоряжения слуге и, хорошо зная привычки не раз гостившего у них Анри, приказала тому принести в комнату сеньора тёплой воды и душистого кастильского мыла.

Проведя гостя в его комнату, слуга тут же ушёл, слегка притворив за собой дверь.

Оставшись один, Анри первым делом вытащил из-за пояса подаренный контессой бревиарий. Держа в руках молитвенник, он невольно вспомнил девушку и её неожиданное признание в симпатии к нему. Чувства волной накрыли молодого человека, заливая сердце и жалостью, и грустью, и виной, и нежностью. Анри задумался: «Может, прав Себастьян — не стоит лелеять себя несбыточной мечтой, а попытаться сделать счастливой сеньориту Исабель? Может, Господь предназначил мне исполнять чужие мечты, не растрачивая время на свои собственные?». Ответа, как всегда, не последовало, но возникшее внутреннее чувство протеста тоже можно было считать ответом. От дальнейших размышлений Анри спас вернувшийся слуга. Толкнув ногой незапертую дверь, он застыл на пороге комнаты, прося разрешения войти.

— Я принёс вам тёплую воду, мыло и полотенце, сеньор, — уважительно проговорил Эмилио и отправился за ширму, скрывшую большой медный умывальник, покоившийся на подставке из местного розового палисандра и керамический ночной горшок.

Анри бережно положил бревиарий в сундук, туда же, рядом с остальным оружием, заботливо сложенным руками Фернандо, уложил аккуратно сточенную в кольцо с помощью медного круга роперу. Замкнул дверь, разделся и вошёл за ширму.

* * *

Когда в гостиной появился благоухающий дорогим лавандовым мылом и одетый в чистое Анри, дон Себастьян с выражением учтивости слушал очередной рассказ сеньоры Селии. И лишь внимательный глаз торговца, хорошо изучившего мимику своего офицера, мог уловить в выражении аристократа мольбу о избавлении. Внутренне усмехнувшись, Анри подошёл к сидящим в резных креслах хозяйке дома и гостю и, слегка поклонившись, выразил восхищение щедростью и заботливостью сеньоры Селии. Хозяйка приняла похвалу с кокетливой скромностью и предложила Анри присесть в кресло и присоединиться к разговору. Однако внявший невысказанной просьбе друга, Анри предпринял попытку переключить внимание хозяйки с гостей на дела домашние:

— Поскольку мы пришли несколько раньше, полагаю, продолжать отвлекать на себя ваше внимание не вежливо. Несомненно, задуманный идальго званый ужин требует вашего неустанного контроля, сеньора Селия. Позвольте мне отплатить вам вашу любезную заботу тем, что я освобожу вас от дона Себастьяна.

— О, вы так милы, сеньор Анри! — жеманно улыбнулась сеньора Селия. — Но вы зря беспокоитесь — все необходимые распоряжения я отдала слугам ещё утром, а беседа с таким блистательным кабальеро, как дон Себастьян, не может быть в тягость!

— Я восхищён вашей предусмотрительностью, сеньора Селия! — придав голосу учтивости, ответил Анри, усевшись в предложенное слугой кресло.

— Думаю, что всё же вы правы, сеньор Анри и мне стоит проверить, как идут приготовления, — недолго подумав, ответила хозяйка. — Я ненадолго оставлю вас, сеньоры. Но вам не обязательно ожидать меня здесь, вы можете пройти в сад. Мой муж недавно нашёл нам садовника и теперь наш сад похож за райский! — сделав важное лицо, сообщила сеньора Селия, поднимаясь. — С вашего позволения, сеньор Анри, я приведу туда детей — Андрес, узнав, что сегодня вы будете у нас, уже замучил меня вопросами, когда вы придёте, — молодая, всё ещё красивая, но уже начавшая понемногу увядать женщина снова улыбнулась.

— Я буду рад увидеть своего крестника, — искренне, но с нотками какой-то глубокой грусти, ответил Анри, тоже вставая.

Поднялся и дон Себастьян. Сеньора Селия, шурша шёлком, подошла к пристеночному столику из красного палисандра — творению местных мастеров, изящно ухватила двумя пальчиками длинную ручку бронзового колокольчика и позвонила.

Приказав появившемуся слуге проводить гостей в сад, хозяйка дома ещё раз мило улыбнулась и, дождавшись, когда мужчины скроются в дверном проёме соседней комнаты, вышла во внутренний коридор и отправилась на кухню.

Глава 12

Пройдя анфиладой комнат, Анри и Себастьян вслед за слугой вышли на площадку с двумя разбегающимися в стороны плавными дугами лестницами, ведущими в небольшой дворик, окружённый высоким каменным забором. Это и был сад. Вдоль забора располагались ещё несколько лет назад высажены разные виды местных пальм, ныне сильно выросших. По стволам некоторых вились цветущие большими фиолетовыми цветами лианы. Выложенные каменной мозаикой узкие дорожки прорезали низкорослую ярко-зелёную траву. Вдоль центральной дорожки на расстоянии десяти шагов друг от друга были воткнуты в землю кованные прутья с крюками, на которых поскрипывали фонари, раскачиваемые вечерним бризом. Между ними росли, чередуясь, кусты с крупными тёмно-зелёными листьями и мелколистые, усеянные довольно крупными, источающими усиливающийся к ночи сладковатый аромат ярко-красными цветами. Пространство между лестницами занимала деревянная скамья с удобной спинкой, украшенная резьбой. По её бокам в небольших бочонках росли апельсиновые деревья, ублажающие взгляд одновременно и белыми нежно пахнувшими цветами, и ярко-оранжевыми ароматными плодами. А в самом центре сада, одетый в хлопковые штаны и рубаху садовник что-приделывал к ветке молодого и ещё невысокого дерева, названного первыми колонистами за форму своей кроны «Жезлом Марии». Подойдя ближе, Анри увидел в руках пожилого согбенного человека кустик орхидеи с крупными розово-фиолетовыми цветами, похожими на распустившую пышный хвост летящую птицу. Даже подошедший вслед за Анри дон Себастьян не сдержал возглас восхищения.

— Как же велика фантазия Господа, сотворившего такую красоту! — вторил ему не менее поражённый увиденным Анри.

— Прошу прощения у ваших милостей что не сразу заметил их, — скрипучим старческим голосом произнёс садовник, низко кланяясь.

— Где ты нашёл это чудо? — поинтересовался дон Себастьян.

— Вот эту, — старик указал на уже приделанную жгутом из пальмовых листьев к другой ветке орхидею с мелкими, но весьма многочисленными жёлтыми цветами-мотыльками, — я нашёл сам в лесу всего в лиге от города, а вот эту, — он ласково погладил ещё не закреплённое на ветке чудо природы, — я сегодня получил от одного знакомого индейца.

— Как долго ты в Белизе… — Анри сделал паузу, дав возможность старику назвать себя.

— Меня зовут Хосе Гальего, благороднейший сеньор. Его милость сеньор Фернандо — да продлит Господь его дни — привёз меня сюда дней десять назад.

Анри задумался. За несколько дней до его ухода на Сахарный островок из очередного патрулирования вод Гондурасского залива вернулся Фернандо. Из его доклада Анри знал, что Птичья армада встретила тогда двух приватиров. После боя их корабли вряд ли бы выдержали путь в Белиз, поэтому коммодор приказал забрать с них всё и всех и отправил пиратские пинк и барк на вечный рейд на дне залива. Вспомнил Анри и то, что, кроме пиратов были доставлены в город и спасённые из пиратского пленения испанские крестьяне, отправившиеся из Севильи искать счастье в колониях Нового Света.

— Ты был в плену у пиратов? — решил уточнить свою догадку Анри.

— Да, сеньор! Эти нечестивые англичане напали на корабль, который вёз моего сына, его жену, детей и меня вместе с другими испанцами из Веракрус в Гольфо-Дульсе. В день, когда мы впервые после долгого плавания в море увидели берег и уже готовы были возблагодарить Господа, корабль этих нелюдей вышел нам навстречу, и не успел наш капитан прочесть «Отче наш», как на нас посыпались эти слуги Преисподней! — скрипучий голос старика задрожал. Помолчав, он, испросив у сеньоров разрешение завершить работу, ловко привязал орхидею к ветке и, низко опустив голову, поинтересовался:

— Ваши милости желают слышать продолжения моего рассказа? — получив утвердительный ответ, откашлялся, прочищая горло, и начал:

— Я не видел сам бой, ваши милости. Я прятался со снохой и её детьми в темноте корабельного чрева, тогда как мой сын решил храбро погибнуть в битве с этим еретическим отродьем! — голос старика снова предательски задрожал. Утерев рукавом навернувшиеся слёзы, садовник продолжил: — когда эти чудовища стали выволакивать нас наверх, там уже никого не было в живых. Всё вокруг было усеяно трупами. Думаю, они добили раненых, потому что никто не стонал, — садовник вновь замолчал, шмыгнул носом и, утёршись рукавом, продолжил: — сначала они заставили нас под присмотром нескольких… — старик запнулся, потом сплюнул себе под ноги и, перекрестившись, проскрипел: — Не могу называть их людьми, прости меня Господи и Пресвятая Дева! Они хуже зверей! Пока под пинки и побои некоторых из них мы выбрасывали в море мертвецов, другие развлекались с женщинами. Потом нас согнали на заднюю часть корабля и их главный вспорол живот моей бедной снохе, которая была на сносях. Смеясь, он обмазал её плачущую малышку Марию кровью матери и приказал привязать к ноге моей единственной маленькой внучки верёвку и бросить её в море. А нас, кто всё ещё был жив, заставили смотреть на то, как эти проклятые еретики, продавшие души врагу рода человеческого, дёргая за верёвку, окунают ребёнка в воды, кишащие огромными чудовищными тварями, пока одна из них не схватила своей жуткой пастью голову бедной девочки…

Вытиравший дрожащими руками льющиеся слёзы и шмыгавший носом, старик вдруг показался внимательно слушавшим его двум мужчинам восставшим из могилы мертвецом. Сердце Анри поочерёдно заполняли то жалость к бедолаге, ставшему свидетелем жуткой смерти всех его родных, то гнев к негодяям, совершившим эти гнусные преступления. Вместе с доном Себастьяном он терпеливо ожидал продолжения, глядя на беззвучно плакавшего старого садовника. Вскоре тот взял себя в руки и вновь заговорил:

— Эти нечестивцы сделали из убийства забаву, ваши милости! Они убивали нас одного за другим, выбирая наугад того, кому пришла очередь принять мученическую смерть. Когда один из них остановился передо мной, я уже даже не молил бога о быстрой смерти. Здесь её не получил никто. Но почему-то Господь пощадил меня. Когда этот позор рода человеческого указал на меня пальцем, откуда-то сверху раздался крик. Все повернулись туда, куда повернулся и этот вероотступник. И я тоже. И, да прославлен будет Спаситель наш Иисус и мать его Пресвятая Дева, я увидел корабли. Много кораблей. Потому, как забегало это отродье, забыв о горстке оставшихся несчатныых, это могли быть лишь испанские корабли! И так и было, ваши милости! — старик снова вытер слёзы, но его скрипучий голос стал торжествующим: — это был мой спаситель его милость сеньор Фернандо! Всё время, пока бравые солдаты его милости кромсали на куски проклятых английских нелюдей, мы, забившись в щели, как крысы, молили бога о отмщении наших погибших родных. И Господь, наконец-то, услышал нас!

Похмурневшие, как грозовое небо, мужчины молча смотрели на человека, прошедшего Ад. Повисшую тишину нарушало лишь едва слышимое постукивание друг о друга тёмно-зелёных плотных, кожистых, размером с мужскую ладонь, листьев «Жезла Марии» и поскрипывание раскачиваемых вечерним бризом фонарей.

— Как же ты оказался на службе у идальго Фернандеса? — нарушил тишину тихий голос дона Себастьяна.

— Нас доставили сюда, в этот город, — послушно продолжил свой рассказ садовник. — Кто помоложе — ушли искать себе работу, а я слишком стар, чтобы тешить себя надеждой. Вот я и отправился в лес, отдав себя в руки Господа и полагая, что не имею права жить, когда мой сын, его жена и дети мертвы. Но Господь не хотел забирать мою жизнь. Ни одна дикая тварь не тронула меня. Более того, милость божья позволила мне увидеть вот это чудо на одном из деревьев, — старик повернулся к дереву и направил трясущуюся руку в сторону указанной им ранее жёлтой орхидеи. — Я смотрел на неё и плакал — своей красотой она напомнила мне мою сноху Мануэлу и её малышку Марию. И тут я услышал его: «Почему ты плачешь, старик?». Он говорил на испанском, но как-то особенно.

— Кого «его»? — взволновано спросил Анри, вдруг вспомнив странный голос в голове во время сегодняшнего богослужения.

— Индейца, — удивлённый нетерпеливостью сеньора ответил старик.

— Индейца? — переспросил Анри, всё ещё сомневаясь, что отпущенные на сегодняшний день чудеса уже закончились.

— Ну да, ваша милость. Это был настоящий индеец — краснокожий, с большим носом, длинными и чёрными, как древесный уголь, волосами. Он подкрался ко мне сзади, как тень. Но я не испугался. Я был готов к смерти. Но этот индеец не собирался меня убивать. Он просто снова спросил меня, почему я плачу. И я ответил. Я рассказал ему всё то же, что и вашим милостям. Он слушал меня, сидя на земле, скрестив ноги. Когда я закончил, я спросил его: «Ты христианин?». Он сказал, что его крестили ещё младенцем. Тогда я попросил его помолиться за души невинно убиенных на «Святом Диего». Он пообещал, а потом вдруг залез на дерево, бережно снял с него это воистину божественное растение и отдал его мне со словами: «Привяжи его к дереву, под которым ты будешь чтить память своей семьи» и вывел меня из леса на дорогу обратно в этот благословенный город. И ещё он сказал, что через пару дней, если я снова приду в лес, он принесёт мне ещё один цветок, ещё красивее. И что, если я не найду себе пропитания в городе, он возьмёт меня в свою деревню, где они все выращивают дары этой богатой земли и что у них всегда найдётся маисовая лепёшка для одинокого старика.

— И что было потом? — решил ускорить долгое повествование дон Себастьян.

— Я вернулся в город, ваша милость, и первый, кого я встретил, был его милость сеньор Фернандо. Я сразу узнал его! Он увидел в моих руках этот дар божий и спросил, не хочу ли я его продать. Я ответил, что такому достойному сеньору, как их милость, я готов отдать это живое чудо даром, в благодарность за спасение и за месть за моих бедных детей и внуков. Тогда милосердный сеньор спросил, знаю ли я, как заботиться о саде, и я ответил, что да. Тогда он и предложил мне стать его садовником. С тех пор я не перестаю…

Дальше Анри не услышал, так как слова старика утонули в радостном громогласном голосе главы семейства:

— Друзья мои, как я рад снова видеть вас в своём доме!

Подойдя к гостям, Фернандо обнял Анри, а после подал руку дону Себастьяну.

Закатившееся за горизонт солнце последними лучами ласкало побагровевшее небо, медленно затягивавшееся тучами. Быстро темнело. Пришедший с хозяином дома слуга с длинной лучиной, переходя от фонаря к фонарю, зажигал в них толстые сальные свечи. Их колеблющийся тусклый свет притягивал летающих насекомых, которые кружили вокруг бронзовых светильников и бились в стекло. Невольно залюбовавшегося этой картиной Анри отвлёк радостный голос коммодора:

— Вижу, вы любуетесь моим садом? — довольно рокотал Фернандо.

Анри кивнул и тут за широкой спиной друга разглядел скромно стоявшую возле скамейки сеньору Селию, удерживавшую рвавшегося к ним пятилетнего сына, и за ней служанку, державшую на руках трёхлетнюю Аурору.

Анри указал на Андреса и спросил главу семейства:

— Ты позволишь мне поприветствовать моего крестника?

— Ну конечно! — улыбнулся коммодор и, повернувшись к жене, рявкнул:

— Селия! Отпусти мальчишку!

Сеньора Селия тотчас же подняла руки, и маленький Андрес рванул к присевшему на корточки Анри. Добежав, мальчик прижался к нему всем телом и ручонками обхватил шею крёстного. Фернандо с улыбкой умиления молча наблюдал за этой сценой.

— Я очень рад вас видеть, сеньор Андрес! — серьёзным тоном сказал Анри, крепко обнимая прильнувшего к нему ребёнка.

Мальчик отстранился, разомкнув руки, сделал шаг назад и церемонно поклонился.

— Я тоже очень рад, сеньор Андрэ, — так же совершенно серьёзно ответил он и потом снова кинулся на шею своего крёстного.

Анри опять обнял ребёнка и улыбнулся.

— Матушка уже угостила вас сладостями, Андрес?

— Ещё нет, падрино[84], — прошептал мальчик, прижавшись к Анри ещё крепче.

— Наверное, она была очень занята, но, думаю, сейчас у неё уже есть время это сделать, — тоже шёпотом ответил ему крёстный.

Андрес оглянулся на мать, но не ушёл к ней.

— Падрино, вы расскажете мне сегодня вечером после ужина, про бой с пиратами?

— Если мне позволит ваша мать и отпустит ваш отец, — с важным видом пообещал Анри.

Андрес покосился на отца и тяжело вздохнул:

— Он не будет хотеть отпустить вас, падрино. А завтра утром, после завтрака, когда отца не будет дома?

Анри грустно улыбнулся:

— Увы, айхадо[85], я покину ваш дом так рано, что вы будете ещё спать.

— Почему? — не менее грустно спросил ребёнок.

— Так же, как и у вашего отца, у меня есть неотложные дела. Но когда я вернусь, обещаю, что отец приведёт вас ко мне на корабль и я расскажу вам про индейцев.

— И позволите мне позвонить в колокол?

Анри кивнул:

— Даю слово!

Мальчик отпустил Анри и восхищённо посмотрел ему в глаза:

— Вы будете убивать индейцев, падрино?

Анри поднялся.

— Нет, айхадо. Убивать надо врагов, а индейцы нам не враги.

Мальчишка хотел ещё что-то сказать, но тут вмешался его отец:

— Ты уже замучил своими вопросами сеньора Анри! Иди к своей матери, Андрес.

Обиженный мальчишка исподлобья глянул на отца, но ослушаться не посмел. Взяв Анри за руку, он с почтением сына поцеловал её и, уже уходя, обернулся и задал ещё один вопрос, косясь на Фернандо:

— А вы сумеете убедить моего отца снова взять меня к вам на корабль, падрино?

— Мне не придётся его убеждать, айхадо, я прикажу ему, — с важным видом ответил Анри и посмотрел на Фернандо.

Мальчик удовлетворённо кивнул и, не взглянув на отца, вернулся к не сдвинувшейся с места матери.

Дождавшись, когда жена с сыном и служанкой поднимется по лестнице и скроется в доме, Фернандо повернулся к гостям и с явной гордостью в голосе произнёс:

— Сорванец! Далеко пойдёт! С его умением находить себе покровителей уже в этом юном возрасте он сумел бы сделать карьеру и в Реаль Алькасар де Мадрид[86]!

— Надеюсь, мне не придётся тебе приказывать взять сына с собой на «Победоносец»? — Анри пристально посмотрел на друга.

— Считаю, что ты уже приказал. И я исполню твоё желание, хотя, честно говоря, не понимаю, зачем тебе это нужно. Мало ли какая блажь придёт в голову мальчишке? — пожав плечами, ответил коммодор без особого энтузиазма.

— А мне не понять, почему ты сам не разговариваешь с ним. Андрес очень любознательный и умный ребёнок.

Фернандо удивлённо посмотрел на друга:

— Детьми должна заниматься женщина и учитель. Моя же обязанность обеспечить семье достойную жизнь, и мне кажется, я неплохо с этим справляюсь. Кстати, я уже ищу ему воспитателя, который научит его всему, что должен знать дворянин.

Анри покачал головой:

— Разве может его научить воспитатель тому, что знаешь ты?

— А зачем ему то, что знаю я? Чему я могу его научить? — голос Фернандо стал непривычно тихим и грустным.

— Ты не прав! Я знаю тебя слишком долго, чтобы знать, что ты умеешь и не сомневаюсь, что ты можешь очень многое дать своему сыну, — разгорячился Анри.

— Отчего ты так разошёлся, адмирал? — примирительно спросил Фернандо, и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Я дам ему всё, что должен, не сомневайся!

— Ему нужен ты, его отец! Твоя любовь и внимание для него сейчас важнее, чем забота! Или ты уже забыл себя в эго возрасте?

Фернандо удивлённо посмотрел на Анри и перевёл взгляд на дона Себастьяна.

— Разве любовь отца к сыну не показывает забота о нём? — восприняв взгляд коммодора, как призыв вмешаться, дон Себастьян решил вступить в разговор.

— Меня не воспитывал дворянин, наверное, поэтому я не могу объяснить вам, благородным, что любовь проявляется не только делами. Без родительской ласки и участия одна забота — это как отличный боевой корабль с опытной командой и полный штиль.

— Думаю, тебе пора жениться! — подвёл итог дискуссии Фернандо и весело рассмеялся.

Анри огорчённо махнул рукой и понял, что пора сменить тему беседы:

— Ладно, оставим это. Думаю, пришло время поговорить о моём визите к губернатору.

— Ещё как пришло! — обрадовался такому повороту хозяин дома и, ухватив друга за локоть, потащил его на одну из дорожек, дав свободной рукой знак садовнику удалиться.

Ведомый великаном по узкой дорожке, Анри вкратце рассказал о письме дона Педро, реакции на него и последовавшим за этим предложением сеньора Альвареса. Коммодор очень внимательно выслушал рассказ и, продолжая тянуть Анри в новый круг по садовой дорожке, обдумывал сложившуюся ситуацию. Шедший за ними на шаг позади дон Себастьян, не пропустивший ни единого слова, тоже задумался.

— Если вернувшийся на трон своего отца Карл II не глуп, то англичане не оставят попыток захватить Ямайку, — первым нарушил молчание дон Себастьян, — ибо это даст им возможность наносить ощутимый вред испанскому влиянию в Новом Свете. Приватирские атаки с Ямайки были бы намного эффективнее, чем с Антигуа. Да и возможностей для экспансии на материк отсюда у них будет больше, тем более, если они будут продолжать привлекать на свою сторону пиратское отребье. Если вам действительно не безразлична судьба Испании, сеньор Анри, вам придётся смириться с надменностью дона Педро и подписать предлагаемый им фрахтовый договор.

— Должен признать, Анри, что дон Себастьян прав. Мы — испанцы, значит, как люди чести, мы не можем оставаться в стороне, когда речь идёт о благе Испании.

— Разве я мало сделал для своей страны? Я не ждал почестей, но и угроз тоже! — голос Анри выдал засевшую в душе обиду.

— Друг мой, — снова заговорил дон Себастьян, — сильные мира сего не любят тех, кому чем-то обязаны, так что воспримите то, что дон Педро проигнорировал ваши былые заслуги, как проявление защищающей вас руки божьей. А для того, чтобы общаться на равных с такими людьми, как дон Педро, у вас нет ни достойного титула, ни прославленного родового имени. Ни ваше богатство, ни ум, ни умения не являются для этого достаточными. Я абсолютно уверен, что по уразумению нового генерал-капитана Ямайки вы должны проявлять неуёмную радость от того, что его превосходительство снизошёл до вас своим предложением. Увы, если вы судите о всех аристократах по мне или сеньору Фернандо, то поверьте мне на слово — мы исключения из правил. У каждого на то была своя причина, но, уверяю вас, учитывая ваше происхождение, такой гранд, как дон Педро, был с вами предельно великодушен. Другое дело граф Альменара — его послания проигнорировали, и он вправе чувствовать себя оскорблённым, но он умён и прекрасно понимает, что не такая уж он значимая фигура, чтобы раздуть этот инцидент. Кроме того, он явно умнее дона Педро, так что, если вы показали ему своё неудовольствие тоном письма герцога, он тут же нашёл способ получить сатисфакцию без дуэли, заставив обидчика пусть невольно, но исполнить его рекомендацию и предоставить вам хотя бы деньгами награду за верную службу. Похоже, губернатор симпатизирует вам намного сильнее, чем мне казалось ранее.

Анри хотел было возразить и припомнить друзьям, в какой уважительной манере с ним говорили сеньор Ранхель и дон Исаси, но вдруг осознал, что в своей обиде он похож на мальчишку и промолчал.

— Ты хочешь, чтобы Птичья армада сопровождала тебя на Ямайку, Анри? — заговорил наконец и Фернандо.

— Я не могу лишить боеспособности все свои корабли, загрузив их по ватерлинию лесом и камнем, так что мне понадобятся и твоя армада.

Фернандо кивнул.

— Когда ты планируешь выйти в море? — деловито спросил он.

— Если Господь не вмешается в мои планы, то через неделю, двадцать третьего.

— Я передам завтра же распоряжения капитанам быть готовыми к этому дню. Полагаю, ты будешь иметь для меня более подробные указания перед выходом в море, и потому я должен был явиться на «Победоносец»?

— Да. Думаю, к тому моменту уже будет ответ на рапорт сеньора Альвареса из форта Кагуэй, так что дальнейшие действия определятся его содержанием. Возможно, у Птичьей армады будет свой фарватер.

— Если я правильно понял вас, сеньор Анри, вы ещё не приняли окончательного решения по поводу предложения дона Педро?

— Вы всё поняли правильно, дон Себастьян. Единственное, в чём я уверен, так это то, что Победоносная армада пойдёт в форт Кагуэй, но всё остальное решится во время разговора с генерал-капитаном Ямайки.

— Я не сомневался в вашей мудрости, сеньор Анри, но вы снова убедили меня в ней.

Анри грустно улыбнулся:

— Полагаю, что это называется дипломатией. Ваш отец предоставил вам воистину превосходных учителей, дон Себастьян!

Фернандо положил руку на плечо Анри:

— Боюсь, что этому нельзя научить, друг мой, с этим надо родиться! Если бы мой учитель смог научить меня этакой дипломатии, то я бы сейчас был не Фернандо, а Франсиско Фернандес де Кордова и делал карьеру в Мадриде!

Взглянув на дона Себастьяна, Анри заметил промелькнувшее на его лице смущение. Взгляды мужчин встретились, и Эль Альмиранте вдруг почувствовал боль, причинённую его словами. Дон Себастьян не был дипломатом. Он всегда говорил, что думал, если надумал говорить. Анри стал подыскивать слова извинения, но в этот момент на верхней площадке появился слуга и доложил своему сеньору, что прибыли ещё два гостя.

— Веди их в гостиную, — распорядился Фернандо и, призвав Анри и дона Себастьяна следовать за ним, направился к лестнице.

Аристократ развернулся за хозяином дома, но Анри остановил его, положив руку на плечо:

— Я хочу принести вам свои извинения, Себастьян. В похвалах я привык видеть лесть, — Анри запнулся, подбирая слова.

— Я принимаю ваши извинения, Анри, — не дожидаясь продолжения, решил окончить этот неприятный для обоих момент аристократ. — Пойдёмте, не будем невежливы, заставляя себя ждать, — добавил он и быстрым шагом направился за успевшим уже подняться по лестнице Фернандо.

Войдя вслед за коммодором в комнату для приёма гостей, Анри увидел Энрике и Густафа. В руках Энрике был винный кувшин точно такого же вида, как и тот, что с отличным французским белым стоял в буфете ратс-камеры. Густаф держал в руках не менее знакомую мисочку со сладостями. После того, как хозяин дома приветил новоприбывших, гости обменялись приветствиями между собой, и все дружно отправились за идальго Фернандесом по анфиладе комнат в трапезную.

«Да, не умеет Фернандо быть бережливым», — думал Анри, проходя залитыми светом свечей комнатами. Мелькнула и мысль о том, не начнут ли его в скором времени выискивать кредиторы, требуя оплатить долги коммодора. Но размышления торговца, привыкшего считать деньги — и свои, и чужие — прервал рокочущий голос радушного гостителя:

— Прошу вас, друзья, присаживайтесь к столу!

Посреди большой залы, освещённой четырьмя бронзовыми напольными четырёхсвечными канделябрами, стоял огромный прямоугольный стол из местного розового палисандра, покрытый шёлковой узорчатой скатертью, а вокруг него было расставлено двенадцать стульев — по одному с торцов и по пяти с боков. Стол украшали четыре фигурных канделябра для двух свечей каждый. На сервированных небольших серебряных тарелках и приборах, высоких кубках желтоватого испанского стекла и маленьких прозрачных рюмках итальянских мастеров колеблющееся пламя множества свечей размножалось бликами в стекле и отблесками в серебре, придавая обстановке ещё большую торжественность.

Когда хозяин занял место во главе стола, а хозяйка села супротив, слуги стали рассаживать гостей. Тогда же, справа от сеньоры Селии, сели Андрес и няня с маленькой Ауророй. Несмотря на то, что все приглашённые уже не раз ужинали в доме коммодора и каждый прекрасно знал, где ему предстоит сидеть, все гости терпеливо ждали, когда подойдёт слуга и церемониально отведёт на предназначенное место. И, как всегда, не смотря на плебейское происхождение, нарушая общепринятый этикет, первым отвели Анри, усадив его на почётное место справа от хозяина дома. В тот момент, когда один слуга усаживал дона Себастьяна напротив Анри, тому уже подавали лимонную воду для омовения рук перед трапезой.

Когда все сотрапезники уселись на свои места и умыли руки, хозяин дома вознёс благодарственную молитву и слуги стали подавать густатио[87]. Стеклянные рюмки наполнили крепким орухо из местных фруктов, а на тарелки разложили жареные кирпичики из картофеля и баклажанов, обильно политые соусом айоли. Детям же принесли высокие серебряные кубки с орчатой.

Под лёгкую беседу о новостях городской жизни тарелки опустели, и слуги стали споро уносить рюмки, опустевшие блюда и ловко меняли маленькие закусочные тарелки на большие. Под обсуждение новостей культурной жизни метрополии подали главное блюдо — фламенкин с соусом агристадо и разлили лёгкое кордовское белое вино. Постепенно разговор перешёл от светских новостей к весёлым историям из жизни нидерландских шкиперов, а затем к вознесению хвалы хозяйке за изумительный вкус и сочность мяса. Про себя же Анри подумал о том, что, возможно, не так уж и плохо иметь свой дом с хорошим поваром и умелыми слугами, и что, возможно, пришло и его время найти свою надёжную пристань.

После того, как слуги в очередной раз убрали со стола лишнее, вновь заменили большие тарелки на малые и подали гостям лимонную воду для мытья рук, в трапезную залу вошли два гитариста. Под чарующие звуки испанских гитар внесли огромный кордовский пирог.

Когда Анри, наслаждаясь музыкой, с нескрываемым удовольствием доедал начинённый сваренной в сахаре и мёде тыквой и апельсинами пирог, один из слуг подошёл к хозяину дома и что-то прошептал. Анри видел, как нахмурился Фернандо, и нехорошее предчувствие холодным ручейком пробежало по сознанию. Однако вечер продолжался прежним темпом и в той же приятной дружеской атмосфере. В завершение ужина гостям подали сладкий с приятной кислинкой ликёр из гуайявы — местный вариант знаменитого наваррского тернового ликёра пачаран. Когда была допита последняя капля и умолкли последние аккорды, хозяин дома встал со своего места и поблагодарил гостей за визит, давая понять, что ужин окончен и гостям пора домой.

Приняв прощальные поклоны от Густафа и Энрике, Фернандо подошёл к Анри, прощавшемуся с доном Себастьяном и, попросив обоих мужчин следовать за ним, вышел из трапезной залы в соседнюю небольшую комнату, освещаемую несколькими свечами, стоявшими на пристеночном столике. Прикрыв за собой дверь в залу, Фернандо повернулся к Анри и, не скрывая тревогу, сказал:

— Губернатор прислал за тобой гонца, адмирал. Он уже почти час ждёт в гостевой комнате.

— Почему же ты не сказал мне этого сразу? — недовольно проворчал Анри.

— Не может быть дела, более важного, чем ужин, тем более званый! Или ты думаешь, что губернатор принял бы тебя сразу же, покинув стол? Дело важное, наверное, раз он посылает за тобой в это время, но не думаю, что его нельзя отложить до окончания трапезы! — голос Фернандо выдавал его искреннее возмущение замечанием друга.

— Идальго прав — прервав ужин из-за гонца сеньора Альвареса, он бы оскорбил этим своих гостей, проявив к ним неуважение, — заступился за хозяина дома дон Себастьян. — Я уверен, что, если бы мы выслушали гонца сразу, это не ускорило бы вашу встречу с губернатором. Его семейство с наибольшей правдоподобностью не завершит свой ужин ранее полуночи.

— Мы? — переспросил Анри, всё ещё удивлённый отношением обоих дворян к традициям и нарушавшим их приказам. Он никогда не мог понять испанское отношение к традициям, связанным с приёмом, пиши, наиболее точно выражаемое фразой: «Война — войной, а еда — едой!». «Наверное, мне не понять этого потому, что я лишь наполовину испанец», — решил Анри и посмотрел на Себастьяна, ожидая ответ.

— Полагаю, что губернатор получил тревожные вести, потому и хочет вас видеть, дабы заручиться вашей помощью. Стало быть, это коснётся и меня. Да и недостойно для такого уважаемого человека, как вы, сеньор Анри, ходить без эскорта, так что я обязан сопроводить вас, — проявил железную логику капитан-лейтенант.

— И ты тоже будешь сопровождать меня во дворец? — поинтересовался Анри у коммодора.

Фернандо развёл руками:

— Если ты этого желаешь, то да, но, думаю, вначале надо бы всё же выслушать человека губернатора.

— Весьма разумное предложение, — буркнул Анри и уже серьёзно добавил: — Ну что же, веди нас, коммодор.

В гостевой комнате, в которой всего лишь чуть более четырёх часов назад сеньора Селия принимала Анри и дона Себастьяна, немолодой худощавый слуга губернатора терпеливо сидел в кресле, ожидая своего часа. Увидев вошедших в помещение мужчин, гонец вскочил и отвесил сеньорам низкий поклон.

Первым, на правах хозяина дома, с посыльным заговорил Фернандо:

— Чего угодно его превосходительству от моего гостя?

— Его светлость граф Альменара самолично приказал мне разыскать благороднейшего сеньора Андрэ Верна и не позже полуночи сопроводить его во дворец.

— Что тебе велено передать мне на словах? — поинтересовался Анри.

— Ничего, сеньор. Я просто должен известить вас, что его светлость желает немедленно говорить с вами, — не смея поднять голову в присутствии дворян, слуга ответил, не глядя на вопрошавшего.

— Похоже, какова причина для столь позднего визита мы сейчас не узнаем, — подвёл итог расспросам дон Себастьян.

— Ну что же, Господь учит нас быть терпеливыми, — с этими словами Анри повернулся к Фернандо, но тот уже тянулся к бронзовому колокольчику.

Явившемуся на звонок слуге было велено подать перевязи, плащи и шляпы уходящим гостям.

— Я не уйду спать, пока ты не вернёшься, адмирал, — тоном, не терпящим возражений, заявил Фернандо. — А для вас, — это уже было сказано к дону Себастьяну, — я прикажу приготовить комнату, чтобы вам не пришлось в темноте прокладывать курс к трактиру «У Сандро», вы ведь там остановились, не так ли?

— Именно так, — кивнул дон Себастьян, в голосе которого Анри уловил лёгкое удивление проявленной коммодором заботе.

Одевшись, трое мужчин вышли в непроглядную тропическую ночь. Лунная долька едва пробивалась сквозь затянутое облаками небо. К счастью, идти было недалеко, да и горевшие на Пласо де Монтехо фонари отлично справлялись с ролью маяков.

Глава 13

Во дворце явно ждали позднего визитёра. Охрана пропустила всех троих без единого слова, даже не потребовав от Анри оставить оружие. И лишь перед дверью в кабинет губернатора слуга попросил сеньоров отдать ему шляпы и плащи и подождать, пока о них доложат графу.

Ожидание было довольно долгим и утомительным, но беседа, способная его скрасить, обоим мужчинам показалась в данной ситуации неуместна. Они так и стояли молча, погружённые в свои мысли в полутьме длинного коридора, освещённого лишь двумя большими канделябрами, делившими его на три части. Но вот натренированный слух Анри уловил шаги идущих по каменным ступеням людей. Вскоре в чернеющем дверном проёме забрезжил мигающий свет и ещё через несколько мгновений его заполнил собой слуга, нёсший в большом тяжёлом подсвечнике короткую толстую свечу. За его спиной шествовал губернатор.

Не останавливаясь, слуга прошёл в кабинет, а сеньор Альварес остановился возле посетителей:

— Хвала Небесам, что мой слуга нашёл вас, — сказал взволнованно губернатор, вскинув руки перед склонившим голову Анри и повернулся к аристократу: — Это хорошо, что и вы здесь, дон Себастьян. Полагаю, вы пожелаете присоединиться к сеньору Анри в исполнении поручения, которое у меня есть для него.

Весь вид губернатора выказывал сильное напряжение. Пока слуга зажигал в кабинете свечи, он успел несколько раз промокнуть платочком проступавшие на лбу капельки пота. Когда дворецкий услужливо распахнул двери, сеньор Альварес нетерпеливо рванул вперёд, бросив гостям: — Идёмте, — и махнув рукой.

Войдя в кабинет, губернатор на мгновение замешкался, как бы решая, куда направиться — к огромному письменному столу или к двум креслам, стоявшим чуть поодаль. Видимо, решив, что в два кресла три человека не сядут, граф сделал ещё пару шагов в направлении стола и замер. Анри и дон Себастьян остановились на почтительном расстоянии, ожидая речи губернатора.

После того, как слуга закрыл дверь, сеньор Альварес, оглядев гостей, наконец, заговорил:

— Около трёх часов назад ко мне привели Алехандро — сына сеньора Эухенио Сегура Гутиэрреса, владельца асьенды Буэн Рекодо. Пеон[88], приведший мальчика, уверяет, что на асьенду напали индейцы, убили всех мужчин и увели с собой сеньору Паулу и всех женщин. Я уже написал письмо генерал-капитану Юкатана с просьбой прислать солдат. Вы же знаете, сеньоры, что гарнизон Белиза невелик, но я не могу оставаться безучастным к судьбе бедной сеньоры Паулы и потому решил утром выслать небольшой отряд под командованием лейтенанта идальго Мигеля Контрераса. Но поскольку я не могу подвергать город опасности, отправляя за его пределы более двадцати солдат, я рассчитываю на вашу поддержку, сеньор Анри. Мне нужны ваши люди. Полагаю, вы, как истинный испанец и честный человек, не откажетесь оказать помощь в спасении бедных женщин и наказании негодяев, совершивших это злодеяние? — губернатор пристально взглянул на торговца.

Во время рассказа губернатора холодный пот прошиб Эль Альмиранте. Его каменоломня находилась чуть менее лиги от асьенды сеньора Эухенио и была первой на пути из ближайшей деревни майя в Белиз.

— Ваше превосходительство может рассчитывать на меня. Более того, я не только предоставлю своих людей, но и сам возглавлю их. Но я хотел бы поговорить с этим пеоном, чтобы уточнить кое-какие детали, — глядя в пол, заявил Анри, в голове которого уже зрел план действий.

Губернатор пожевал губами, потом подошёл к письменному столу и зазвенел серебряным колокольчиком. Дверь тотчас же распахнулась, вошёл слуга.

— Адриан, немедля приведи сюда пеона сеньора Алехандро, — приказал он и тут же вернулся к Анри: — Сколько людей вы готовы предоставить и как быстро?

— Ваше превосходительство осведомлён, сколько было индейцев? — задумчиво спросил торговец.

— Какое это имеет значение? — пожал несколько раздражённо плечами сеньор Альварес. — В ближайших к асьенде деревнях, насколько мне известно, живёт в общей сложности около двухсот человек.

— Если я правильно понял, ваше превосходительство в наказание за убийства задумал уничтожить эти индейские деревни? — Анри нахмурился, что не ускользнуло от глаз губернатора, вызвав ещё большее недовольство.

Губернатор поморщился — он не привык к тому, чтобы его решения кем-то оспаривались, тем более человеком, стоявшим ниже его.

— Если вы собираетесь взять на себя ответственность за спасение сеньоры Паулы и других женщин с асьенды, то мне без разницы, как вы это будете делать. Но имейте ввиду, сеньор Анри, что вы ставите на кон свою репутацию, — глаза губернатора блеснули, а в тоне появилось едва заметное ехидство. — Кстати, ваша каменоломня гораздо ближе к деревням индейцев, чем асьенда. С наибольшей вероятностью, из ваших людей тоже никто не остался в живых.

— Возможно. Поэтому я хочу сам возглавить отряд солдат. И если ваше превосходительство пожелает возложить на меня ответственность за спасение женщин, то я готов её принять, но тогда вашему превосходительству придётся отдать приказ сеньору Мигелю подчиниться мне, на что он вряд ли согласится, будучи дворянином.

— А если ответственность падёт на идальго Контрераса, вы не согласитесь подчиняться ему? — с уже нескрываемым сарказмом спросил губернатор.

— Именно так, ваше превосходительство. Я привык за свои решения и поступки отвечать сам. Но я вижу компромисс в данной ситуации. Ваше превосходительство может поставить лейтенанта Контрераса под начало дона Себастьяна. С учётом того, что я могу призвать в отряд намного больше людей, чем ваше превосходительство, это будет справедливо.

Сеньор Альварес вдруг улыбнулся:

— Отличная идея! Хорошо, я напишу лейтенанту, что он переходит под командование дона Себастьяна Альварес де Толедо. Остаётся обсудить, сколько людей и за какой срок вы способны поднять.

Анри задумался. Только на одном «Победоносце» служит сто пятьдесят солдат. С вычетом раненых все они, не задумываясь, согласятся принять участие в походе. Но стоит ли тянуть в непроходимые джунгли столько людей?

— Сколько солдат будет в отряде сеньора Мигеля, ваше превосходительство?

— Я не могу дать более двадцати, — развёл руками губернатор.

Анри думал не долго:

— Ну что же, тогда я возьму с собой пятьдесят человек, но у меня нет столько лошадей, ваше превосходительство, а пешие будут задерживать отряд.

Губернатор задумался, что-то подсчитывая в уме, затем взял со стола подсвечник и, позвав Анри и дона Себастьяна, подошёл к большой карте Юкатана, растянутой на стене:

— Вот здесь, — ткнул он указательным пальцем, украшенным большим печатным перстнем, в один из трёх рядом расположенных маленьких красных треугольничков, — располагаются индейские деревни. Вероятнее всего жители одной из них на лодках приплыли к асьенде и напали на сеньора Эухенио и его людей, а потом вернулись обратно. Полагаю, вам, сеньор Анри, нужно идти прямо сюда, — сеньор Альварес ещё раз ткнул в карту пальцем.

Подойдя ближе к карте Анри, получив из рук графа Альменара подсвечник, внимательно всмотрелся в жёлтые земли полуострова с коричневыми изображениями возвышенностей и гор, чёрными извилистыми линиями рек и озёр. Его внимание привлекли дорисованные чёрными чернилами изображения разных деревьев, обозначающих места их произрастания. Рядом с одним из них был начертанный красными чернилами треугольник с надписью: «Крас.». Карты побережья Юкатана у Анри были, и весьма подробные, дополненные им лично и служившими ему капитанами, но такую подробную карту суши он видел впервые и потому старался сохранить в памяти как можно больше её деталей. Особенно тщательно Эль Альмиранте занялся изучением расположения красных треугольников. Найдя на карте знакомый мыс с изображением крепостной башни, подписанной «Белиз», Анри увидел тонкую серую линию, ведущую на юго-запад. От неё отходило несколько ответвлений, первое из которых заканчивалось красным кругом с крестом внутри. Его украшала надпись «Св. Бонавентура». Остальные упирались в маленькие красные треугольники. Взгляд молодого человека остановился на треугольничке с надписью «ас. Буэн Рекодо». Ещё южнее, над следующим треугольником, было написано «Кам. Верн». Далее линия дороги не вела, но юго-западней были те самые три треугольника, на которые указывал губернатор. Рядом с ними были названия индейских деревень: «Балам-Ха», «Печтун-Ха» и «Йаш». Все эти треугольники соединяла сильно виляющая чёрная линия реки Сибун. Круг был от реки на небольшом расстоянии, но, вероятно, к нему тоже можно было добраться по реке.

Рисунок 4. Карта Юкатана и Гондурасский залив.

— Итак, куда вы намерены направиться в первую очередь? — прервал размышления Анри нетерпеливый голос губернатора.

— В Буэн Рекодо, ваше превосходительство, — тут же последовал ответ.

— Почему? — искренне удивился сеньор Альварес. — Уж не думаете ли вы, что индейцы вернутся туда снова, да ещё и с захваченными женщинами?

— Потому, ваше превосходительство, что я хочу быть уверенным, что на асьенду действительно напали индейцы, а не пираты, например, — уверенный в своём решении ответил Анри, возвращая свечи на стол.

— Пираты? Так далеко от моря? Уж не потеряли ли вы благоразумие, друг мой? — всплеснул руками сеньор Альварес.

— У меня было время для изучения индейцев, ваше превосходительство. Они смирились с нами, приняли нашу веру и наши правила. Если они начали убивать, то для этого должна быть весомая причина, и я намерен найти её и приложить все усилия для устранения. Разве нам сейчас нужна полномасштабная война с майя? — Анри сказал всё это спокойно, стараясь быть как можно более убедительным.

— Так вы собираетесь дружить с индейцами или спасать бедных испанок, попавших в рабство к дикарям? — в голосе губернатора опять появилось раздражение.

— Неужели ваше превосходительство считает, что одно возможно без другого? — упрямо стоял на своём Анри.

В поисках поддержки губернатор посмотрел на дона Себастьяна, но тот продолжал молчать, переводя взгляд с одного говорящего на другого.

— Вы тоже так считаете? — не выдержал сеньор Альварес и обратился к дону Себастьяну.

— Я слишком плохо знаю индейцев, чтобы судить их, но зато хорошо знаю сеньора Анри, чтобы довериться ему.

Губернатор пожал плечами:

— Ладно, чего вы ещё хотите от меня, кроме лошадей и приказа сеньору Мигелю?

— Я прошу у вашего превосходительства разрешения договариваться с индейцами от его имени и подтверждения того, что ваше превосходительство в случае успешных переговоров признает заключённый мною договор.

— Вы преувеличиваете мои полномочия, сеньор Анри, — на лице губернатора появилась доброжелательная улыбка.

— Я полагаюсь на ум вашего превосходительства…

Сеньор Альварес хмыкнул.

— …И прошу ваше превосходительство повременить с отправкой письма его превосходительству Франсиско де Базан. Прошу ваше превосходительство дать мне время всё узнать, прежде чем он информирует сеньора генерал-капитана.

— Почему вы так стремитесь к миру с майя, сеньор Анри? — задумчиво спросил губернатор и опять внимательно взглянул на стоящего с опущенной головой молодого человека.

— Ваше превосходительство, вне всяких сомнений, лучше меня понимает, что, если мы уничтожим даже не три, а всего лишь одну деревню индейцев, это непременно вызовет ответную реакцию там, где и без того уже тлеют угли недовольства, — уверенно начал Анри. — Сейчас, когда Испания в войне с Англией, когда ещё нет мира с Португалией и когда испанские корабли топят пираты под флагами Англии, Франции, Голландии или без них — какие будут последствия, если поднимутся индейцы Юкатана?

Губернатор задумался, заложив руки за спину и перекатываясь с пятки на носок. Повисшую тишину нарушало лишь потрескивание восковых свечей.

— Не думаю, что индейцы способны стать серьёзной военной угрозой, но рациональное зерно в ваших словах, безусловно, есть. Даже такие мелкие инциденты подрывают наш авторитет и способны нанести вред экономике колоний. Ладно, я отзову посла в Мериду, но я не могу дать вам много времени. Тем более что речь идёт и о судьбах несчастных женщин!

— Благодарю ваше превосходительство! Моё время ограничено, я знаю. Но, если женщины с асьенды были действительно похищены индейцами, то их жизням ничего не угрожает.

— А честь?! — возмущённо повысил голос сеньор Альварес.

Анри, не раз спасавший женщин, побывавших в руках пиратов, лишь неопределённо пожал плечами:

— На всё воля божья, ваше превосходительство. Лишь ему известно, зачем каждому человеку предстоит пережить те или иные испытания.

Губернатор вздохнул и с грустью взглянул на Анри, но сказать ничего не успел — в дверь постучали.

Получив разрешение, в кабинет вошёл пожилой мужчина с мальчиком лет восьми, державшим его за руку и крепко к нему прижимавшимся.

— Прошу прощения у вашей светлости, мне было велено прийти самому, но сеньор Алехандро не хотел меня отпускать, — виновато проговорил он, низко кланяясь.

Вместо ответа губернатор лишь мельком взглянул на вошедших и обратившись к Анри, дал ему позволение поговорить с ними.

— Кто ты и что случилось на асьенде? — начал расспрос торговец.

— Меня зовут Игнасио Камачо Родригес, я — пеон сеньора Эухенио, а теперь уж сеньора Алехандро. Я служу кухарем. Я как раз готовил ужин, когда услышал шум и крики. Я послал Самуэля, мальчишку, что помогал мне на кухне, узнать, что случилось, но тот долго не возвращался, тогда я вышел сам и наткнулся на бежавшего по коридору сеньора Алехандро. Он чуть не сбил меня с ног! Он был страшно испуган и сказал, что в дом пробрались индейцы и всех убивают! Тогда я схватил его и потащил в кухню, а оттуда в подвал, где хранились корзины с овощами, — переминаясь с ноги на ногу и поглядывая то в пол, то на мальчика, рассказывал слуга. — Я посадил в одну из них сеньора Алехандро и попросил его сидеть тихо, как мышь, и засыпал его всего картофелем, а сам залез в другую, с чесноком, и засыпался сверху капустой. Я не знаю, как долго мы так сидели. Наверное, очень долго, потому как у меня сильно затекли ноги и ломило спину. Но я вылез потому, что почуял запах гари. Я вытащил сеньора Алехандро и стал осторожно пробираться наружу. Вокруг было темно и тихо, огня видно не было, везде был только дым. Когда мы вышли из дома, то я увидел, что всё вокруг горит: и бараки, и конюшня, и амбар, и даже из окон второго этажа господского дома выбивался огонь. А во дворе были мёртвые тела, из которых торчали стрелы. Потом пошёл дождь, и мы вернулись в дом. А когда рассвело, я решил пройтись по дому и посмотреть, не остался ли кто в живых, но сеньор Алехандро не хотел оставаться один, а я не хотел, чтобы он увидел убитыми мать или отца, поэтому я не прошёл далеко по дому. Везде было тихо, и я понял, что кроме нас в нём живых никого нет. Потом мы вышли во двор. Там было много тел, но среди них не было ни одного женского. Всюду были лишь мужчины. Я узнал бедного сеньора Эухенио, — голос мужчины, который до этого был ровным, дрогнул. Он вытер лицо свободной рукой, вновь взглянул на прижавшегося к нему и продолжавшего держать его за руку мальчика и продолжил: — Видимо, индейцы увели всех лошадей и мулов, но они не забрали всех ослов, и мне удалось поймать одного из них. Я вернулся в дом, набрал немного еды, взял воду, посадил сеньора Алехандро на осла, и мы пошли в Белиз.

— Сколько женщин было на асьенде? — спросил Анри, размышляя, какое количество индейцев могли совершить набег на такую большую асьенду, где было не менее двадцати мужчин, из которых как минимум треть умела обращаться с оружием. Он пару раз бывал в Буэн Рекодо и знавал сеньора Эухенио лично.

— Ну, если не считать синьору Паулу, то в доме, кроме моей жены, была ещё служанка Ана и служанка Луиса, мать Самуэля, — стал загибать пальцы свободной руки Игнасио, — ну, Мария-Хулиана, жена Пабло, Хуанита, жена Карлоса, да и некоторые охранники тоже были женаты, так что всего на асьенде было много женщин. Пусть ваша милость, если он желает, чтобы я перечислил их всех, простит меня, — и без того согбенные плечи пеона опустились ещё ниже. — Я не знаю имён всех сеньор, живших на асьенде.

— Обращайся ко мне «сеньор» и мне не нужны их имена, Игнасио, я хочу знать сколько… — начал было Анри, но внезапная догадка остановила его: — Ты не умеешь считать?

— Нет, сеньор, — покачал головой пеон.

— А свою жену ты искал? — задал вдруг вопрос дон Себастьян.

Игнасио замялся, не зная, как обратиться к задавшему следующий вопрос, и Анри, поняв это, решил прийти ему на помощь:

— Ты почему замолчал? Ответь дону Себастьяну!

— Простите, ваше превосходительство, — склонился ещё ниже пеон. — Конечно, я искал её, — голос мужчины задрожал. — Я звал её всё время, пока осматривал дом, но моя Мария не отзывалась. Если бы она была в доме, она бы непременно пришла ко мне, — пеон шмыгнул носом и стал вытирать рукавом лицо.

— У тебя есть дети? — голос Анри был мягок и окрашен сочувствием.

— Нет, сеньор. Бог не одарил нас с моей бедной Марией детьми.

Анри подошёл к мальчику и присел, чтобы видеть его лицо. В больших чёрных глазах ребёнка отражались пламя свечей и страх.

— Мужайтесь, сеньор Алехандро. Волей Господа теперь вы — глава семьи Сегура. А я обещаю вам не жалеть ни сил, ни жизни, чтобы найти и вернуть вам вашу мать.

Впервые за всё время присутствия в кабинете маленький сеньор посмотрел на Анри и тихо сказал:

— Благодарю вас, благороднейший сеньор! — губы его задрожали, но он попытался справится с собой и продолжил: — Да поможет вам бог!

Услышав это, Игнасио перекрестился:

— Это первые слова моего сеньора с тех пор, как я столкнулся с ним в коридоре!

Анри поднялся и положил руку на голову мальчика:

— Господь сохранил вам жизнь, сеньор Алехандро, так проживите её так, чтобы он не пожалел об этом! — и отошёл, давая понять, что у него больше нет вопросов.

Губернатор позвонил в колокольчик и приказал явившемуся слуге отвести сеньора Алехандро и его слугу. Когда те ушли, повернулся к Анри:

— Ну что, вы узнали, что хотели?

— Да, ваше превосходительство. Теперь я знаю, что мне действительно надо побывать в Буэн Рекодо. На рассвете я дам необходимые распоряжения, и, думаю, ещё до полудня мой отряд будет готов к отъезду, если ваше превосходительство предоставит мне лошадей.

— Я не смогу дать вам более тридцати, сеньор Анри, — устало вздохнул губернатор.

— Ну что же, тогда, с учётом того, что я не соберу более двенадцати, мне придётся соответственным образом скорректировать количество людей.

Губернатор задумался.

— Я могу добавить ещё пять из своей конюшни, но для большего количества мне бы пришлось проводить конфискацию у горожан, а это заберёт время.

— А время — это то, чего у нас ещё меньше, чем лошадей — продолжил его мысль Анри. — Ничего, ваше превосходительство, сорок семь человек — это уже немалый отряд.

Губернатор обошёл огромный стол и уселся на стул с высокой резной спинкой. Придвинув к себе лист бумаги, вытащил заточенное перо из длинного пенала отделанного серебром тяжёлого каменного письменного прибора, откинул блеснувшую золотом в пламени свечи крышку чернильницы и стал писать. Закончив, посыпал лист из изящной песочницы того же благородного металла и, стряхнув песок на стол, подал бумагу Анри:

— Вот приказ, подчиняющий лейтенанта Мигеля Контрераса дону Себастьяну Альварес де Толедо-и-Пименталь. Мои люди и лошади будут ожидать вас в форте Сан-Педро, — передавая Анри приказ, сказал сеньор Альварес и позвонил.

Взяв из рук губернатора бумагу, Анри поклонился и вместе с доном Себастьяном вышел из кабинета, пока губернатор отдавал распоряжения слуге. Сойдя вниз, в ожидании своих плащей и шляп друзья прочли написанное губернатором и капитан-лейтенант, свернув бумагу трубочкой, засунул её глубоко в сапог.

Обратно к дому Фернандо шли молча, сопротивляясь налетевшему ветру и сильным косым струям тропического дождя. Когда с освещённой фонарями Пласа де Монтехо мужчины свернули в темноту улицы, вывешенный над дверью дома идальго и раскачиваемый ветром фонарь стал их путеводной звездой и маяком.

В доме их ждали. На стук медного кольца дверь отворилась почти мгновенно, и промокших путников пустили в дохнувший теплом коридор. Забрав мокрые плащи и шляпы, слуга повёл мужчин в гостиную комнату, оставляя на каменном полу тёмную дорожку капель. В гостевой комнате друзей уже ожидал одетый в длинный атласный халат поверх белой шёлковой рубашки Фернандо, потягивающий ликёр. Увидев вошедших, он вскочил и, пока слуга стаскивал с дона Себастьяна мокрый камзол, бросился помогать Анри. Потом, пригласив своих поздних гостей сесть в кресла, сам лично налил каждому по рюмке ликёра и стал ждать их рассказ.

Наслаждаясь разлившимся по телу теплом от спиртного, Анри устроился в кресле поудобнее и во всех подробностях рассказал коммодору разговоры у губернатора.

Фернандо слушал очень внимательно, иногда покачивая головой. Когда друг замолчал, он позвал слуг и приказал им сопроводить гостей в их комнаты и уложить спать. Сотоварищам же лишь пожелал спокойной ночи. Да и что он мог ещё им сказать? Отговаривать Анри от этой опасной затеи, зная его характер, было бессмысленно. Проситься идти с ними? Но тогда кто подготовит армаду к выходу в море? Вчера, вернее, уже позавчера, в пьяной драке ранили мастера одного из галеонов, и теперь надо было найти на «Сапсан» нового, так как по словам доктора с «Альбатроса» — Якопа Дженовезе, старый морской волк Хулио Паэс, отдаст богу душу в ближайшие дни. Да и, наверное, прав был Анри, когда говорил, что Андрес нуждается в его отцовской любви, проявленной не только заботой. Фернандо вспомнил, как защемило его сердце, когда он увидел, как льнёт к Анри его сын. Вспомнил коммодор и то, как горели глаза мальчишки, когда он впервые по просьбе друга взял его на «Победоносец», и с каким восторгом смотрел его сын на пусть крёстного, но всё же не родного, отца, когда тот водил мальчика по кораблю, рассказывая и показывая, терпеливо отвечая на многочисленные вопросы.

«Надо будет взять завтра Андреса на „Альбатрос“», — решил неожиданно для себя коммодор и, допив ликёр, отправился спать.

Глава 14

Утренние лучи пробивались сквозь решётчатое окно и нежно гладили Анри по лицу. Сон был непродолжительным и тревожным, наполненным какими-то обрывками воспоминаний. Сев в постели, он потёр руками виски, пытаясь вспомнить, что же ему снилось, но ничего связного не припоминалось — сон ушёл, оставив после себя лишь беспокойство. Пока Анри умывался, пришёл слуга и принёс подсушенные за ночь вещи. Увы, кафтан был всё ещё влажный, поэтому, порывшись в своём огромном сундуке, Анри вытащил старый колет, шпоры и кожаный мешок, в который засунул несколько рубашек, пару чулок, панталоны и запасной плащ. Узнав от слуги, что дон Себастьян уже покинул дом, он подивился такой прыти капитан-лейтенанта и невольно ускорился. Одевшись, прицепил на перевязь не раз испытанную в битвах саблю, заткнул за пояс кинжал, привычным движением руки спрятал в сапоге стилет и, стараясь не греметь шпорами, вышел из комнаты.

Внизу, в гостевой, мимо которой лежал путь к выходу из дома, его уже ждал хозяин. Мужчины обменялись рукопожатием, и Фернандо дал знак слуге. Тот тут же протянул гостю туго завязанный небольшой кожаный мешок, подобный тому, что висел на плече Анри.

— Это тебе немного припасов на обед. Ничего особенного, лишь хлеб, сыр да пара колбас. Губернатор вряд ли распорядится позаботиться о вас, а твой управляющий раскошелится лишь на сухари, — Фернандо хлопнул Анри по плечу и улыбнулся. — Ну и бурдюк с португальским, чтобы было чем спасённых сеньор угостить.

Анри грустно покачал головой:

— Не думаю, что оно пригодиться. Если женщин увели индейцы, вряд ли они их будут держать в ближайшей деревне, а лезть в города ица у меня людей не хватит.

— Так на что же ты рассчитывал, когда мальчишке сеньора Эухениа обещал мать вернуть? — недоумённо посмотрел на друга коммодор.

— На переговоры. Думаю, у меня есть, что предложить индейцам за женщин.

— Ну что же, тогда буду молиться, чтобы эти краснокожие дали тебе хотя бы возможность высказаться, — сдержанно и непривычно тихо произнёс великан и обнял друга на прощанье.

Ещё влажное после ночного ливня утро дохнуло на Анри лёгким бризом. Немного подумав, он отправился в свою торговую контору, полагая что его вчерашний приказ собрать там небольшой отряд для поездки в Алтун-Ха никто не отменял. В какой-то мере Анри оказался прав, и его там действительно ждал один солдат и две лошади.

Не успел Эль Альмиранте поговорить с пехотинцем, как из дома выскочил сеньор Хакоб и, на ходу выкрикивая традиционные приветствия с упоминанием всех святых, направился к нему. Закончив приветствия как раз приблизившись к Анри, он отдышался и сразу перешёл к делу:

— Ваш аристократический офицер уже был тут и передал новые распоряжения, сеньор капитан. Я очень расстроен, но конюхи сейчас седлают всё, что есть, Фебе вместе со слугами собирает провизию, а волы с телегой уже отправлены на припортовой склад за бочонками для воды. Одну лошадь забрал ваш дон офицер, но, прежде чем ускакать, он отправил четырёх солдат поднимать остальных, способных держаться на ногах, а вам просил передать что отправляется в форт Сан-Педро, — управляющий перевёл дух и преданно посмотрел на Анри, ожидая нового приказа.

— Сколько у нас верховых животных в наличии? — спросил Анри, приторачивая к седлу жеребца принесённые мешки.

— Всего двенадцать, сеньор капитан: четыре лошади и восемь мулов, — с готовностью ответил сеньор Финеесес.

— Вести с каменоломни есть? — спросил торговец, не выдавая тревоги.

— Нет, сеньор капитан. Вчера должна была прибыть телега с камнем, но не прибыла. Я хотел завтра послать туда человека, если и сегодня не приедут, но не посылать же мне его пешком, — жалостливым тоном закончил свой ответ старый марран и развёл руками.

— Не посылать. Я как раз туда… — конец фразы прилип к губам Анри, когда он увидел выходящего из дома Финеесесов доктора Эрнандеса, — …собираюсь, — договорил он и посмотрел на сеньора Хакоба.

Проследив за взглядом работодателя, управляющий кивнул и, заискивающе улыбаясь, по-своему истолковав удивление Анри, посчитал необходимым объяснить появление доктора:

— Сеньора доктора разбудил ранний визит дона офицера. Услышав, что вы отправляетесь к индейцам, он изъявил желание присоединиться. Я не смог отговорить сеньора доктора от этой затеи, а ваш дон офицер даже и не пытался, сказав, что решать будете вы, сеньор капитан.

Выслушав старика, Анри лишь пожал плечами, ожидая, когда подойдёт доктор. Его не удивило, что, узнав о походе и даже не зная его причины, сеньор Антонио решил присоединиться — доктор считал своим долгом быть всегда там, где рисковали жизнями люди с «Победоносца», ставшие — как неоднократно говаривал сам сеньор Антонио — его семьёй. Но в этот раз роль сыграла особая любовь доктора к индейцам — его, человека с учёной степенью университета Саламанки, восхищали познания майя в целебной силе окружающей их природы. Даже великий Парацельс не чурался изучать живую и неживую природу и их взаимодействия, потому как считал человека микрокосмом, в котором отражаются все элементы макрокосма. Так как же мог он — доктор медицины — упустить возможность дополнить труды великого немецкого учёного новыми познаниями? Однако Анри удивил сам факт присутствия доктора в доме Финеесесов ночью, учитывая, как тот пресекал все разговоры по поводу его отношений с Фебе. Но, дав себе однажды зарок не заговаривать с доктором на эту щекотливую тему, Анри лишь ответил на его приветствие, не задавая вопросов. Вопрос задал сам доктор:

— Вы позволите мне присоединиться к вам, сеньор Анри?

Прежде чем ответить, торговец повернулся к сеньору Хакобу и приказал принести кошелёк, набитый песо. Лишь когда недовольный подобным приказом, бурчавший себе что-то под нос явно по поводу денег, управляющий удалился, Анри вернулся к доктору и его вопросу:

— Это будет не дружеский визит, сеньор Антонио. Губернатор посылает меня найти и наказать индейцев, убивших сеньора Эухенио и всех обитателей асьенды Буэн Рекодо.

Кровь прихлынула к враз окаменевшему лицу доктора:

— Неужели никто не выжил?

— Один из пеонов спрятался в овощах в подвале вместе с сыном сеньора Эухенио. Кроме того, есть шанс, что ещё живы женщины с асьенды, включая сеньору Паулу. По словам пеона, индейцы не убили женщин, а забрали их с собой.

— Ну тогда тем более моё место с вами, сеньор Анри! Может понадобиться помощь — вдруг ещё кто-то жив, но ранен.

— Я не буду разубеждать вас, сеньор Антонио. Более того, я послал сеньора Хакоба за деньгами, чтобы купить вам мула. Как только соберётесь, приходите к форту Сан-Педро. Только не прощайтесь слишком долго, я хочу отправиться в Буэн Рекодо до полудня.

От Анри не ускользнуло, как доктора залила краска.

— Дайте мне пару минут взять свои вещи, и я отправлюсь с вами прямо сейчас, если Хосе уступит мне свою лошадь, — сеньор Антонио повернулся к пехотинцу и пристально на него посмотрел.

Солдат смутился и, не смея отказать не раз латавшему его доктору, перекинул ответственность на дуэнё:

— Только если альмиранте прикажет, сеньор доктор!

Когда управляющий принёс туго набитый кошелёк, доктор уже сидел в седле, к которому пехотинец Хосе приторачивал его мешок с вещами. Всё ещё возмущаясь по поводу бессмысленной траты денег направо и налево, сеньор Хакоб передал кошель Анри и поинтересовался, кто и когда придёт за мулами.

— Не волнуйтесь, я пришлю сюда людей. — Анри взвесил на ладони мешочек с деньгами — надеюсь, мне удастся купить ещё хотя бы пару мулов на каком-нибудь складе.

— Сеньор Кристиан Арройо недавно хвастал, что приобрёл отличных мулов для своей лесопилки, — сообщил сеньор Хакоб.

— Ладно, загляну сеньору Кристиану, — пообещал Анри и, увидев, что мешок доктора прочно занял своё место, подозвал Хосе: — Беги к падре Играсио и передай ему мою нижайшую просьбу прийти в форт для благословения нашей экспедиции как можно скорее, желательно до начала литургии третьего часа[89], — и, махнув рукой, одновременно давая сигнал доктору и прощаясь с управляющим, тронул поводья.

* * *

Своих мулов сеньор Кристиан продать категорически отказался. Не смягчила его даже причина, ради которой Анри отправлялся в деревни индейцев. Зато случайно оказавшийся рядом местный торговец сеньор Мигель Кастельянос был так огорчён услышанной от Анри печальной новостью о асьенде сеньора Эухенио, что не только сам предложил предоставить на время похода сразу пять своих животных, но и отказался взять за них плату, предложив считать их его взносом в спасение несчастных сеньор. Попросив сеньора Мигеля доставить обещанных им мулов в форт Сан-Педро как можно скорее, Анри и следующий за ним доктор направились туда же.

Возле казармы было весьма оживлённо. Среди множества одетых в тёмно-синее людей Анри чёрные колеты двадцати солдат губернатора были почти незаметны. Узнав у одного из них, где можно найти лейтенанта Контрераса, Анри оставил доктора и лошадей с солдатами и направился в комендатуру.

Лейтенант, временно расположившийся в кабинете айютанте, выслушивал донесения своих людей о подготовке к походу. Там же, заняв место самого айютанте, сидел дон Себастьян, не менее внимательно слушавший рапорты. При виде Анри оба дворянина встали для приветствия. Обменявшись сведениями о количестве людей, лошадей, запасов продовольствия и воды, Анри принял любезное предложение лейтенанта Мигеля Контрераса выпить чашечку кофе и занял свободное место за столом секретаря, откуда было удобно наблюдать за продолжавшими прибывать солдатами в тёмно-синих колетах.

Когда солдат доложил о прибытии падре Игнасио со служкой и Святыми Дарами, все отправились во двор. Офицеры вышли перед строем, и дон Себастьян скомандовал:

— На молитву!

Падре провёл короткое богослужение с поклонением Святым Дарам и благословил отряд выступать, пожелав, с Божьей помощью, удачного исполнения их трудного дела.

Не успел колокол церкви святого Франциска призвать верующих на литургию третьего часа, как отряд уже был готов к отправлению.

Тревожные новости быстро разлетелись по городу, и потому проводить карательный отряд вышли чуть ли не все его жители. Проезжая знакомыми улицами и площадями, Анри невольно всматривался в горожан, замиравших при виде кавалькады. Хмурые лица мужчин сменяли скорбные лики женщин.

Город затих…

* * *

Лёгкий морской бриз, сопровождавший всадников в городе, остановился на границе тропических джунглей, обступивших вымощенную камнем дорогу. Влажный тяжёлый воздух, пропитанный запахами зелени и гнили, окутал людей и животных, посылая на них полчища летающих кровососущих тварей.

На неширокой дороге свободно могли двигаться рядом лишь двое всадников, поэтому отряд сам по себе разделился на пары и длинной сине-чёрной змеёй споро продвигался вперёд. Животные, которым мошкара досаждала не меньше, чем людям, сами перешли на рысь, надеясь как можно скорее покинуть этот лес, пугавший своей густотой и доносившимися из него звуками. Во главе колонны ехали Анри и дон Себастьян, а за ними — лейтенант Контрерас и доктор.

Анри, научившийся верховой езде у Фернандо, ловко управлял лошадью ногами, придерживая поводья левой рукой у седла, а правой отгоняя норовившую влететь в глаза и нос мошкару. Погружённый в думы о том, что ждёт их на асьенде сеньора Эухения, он не мог не задуматься и о участи своего владения. Его каменоломня занимала довольно обширную территорию и давала работу многим батракам и бывшим солдатам. Первые жили в двух бараках, расположенных один — рядом с долом, другой — возле завода по резке камня. Вторые, будучи охранниками, жили отдельно. К тому же некоторые, имевшие семьи, поставили себе скромные деревянные жилища неподалёку от дома управляющего. Из-за тревоги о судьбах этих людей, Анри не сразу заметил вышедшего из тени леса на дорогу крепкого коренастого индейца, державшего на руках безжизненное тело юноши. Эль Альмиранте резко остановил жеребца, поставив его на дыбы и оглянулся. Дон Себастьян, не перестававший внимательно следить за дорогой и по мере возможности за её околицей, остановился немного раньше и удивлённо смотрел на манёвры своего спутника. Подтянулись и остальные, постепенно заполняя пространство вокруг командиров и возникших, словно ниоткуда, индейцев. Зазвенели вынимаемые из ножен клинки,

Индеец стоял всего в нескольких шагах от Анри и тот мог хорошо рассмотреть его. Изрезанное морщинами лицо майя и чёрные, как смола, длинные, заплетённые в косы и уложенные вокруг головы волосы с прожилками седины, говорили о многих десятках пережитых им сезонов дождей, а цепкий пытливый взгляд выдавал в нём человека, умудрённого жизнью. Старик был одет в штаны из грубой хлопковой ткани, подпоясанные широким красным поясом с вытканными оранжево-жёлтыми узорами с бахромой из перьев, и сандалии из хенекена[90], привязанные к его щиколоткам тонкими кожаными ремнями. Он обвёл глазами испанцев и остановил взгляд на доне Себастьяне.

— Маашеч? — обратился Анри к индейцу на языке майя.

Старик повернулся к говорившему и принялся не спеша рассматривать. Время от времени он переводил взгляд с Анри на дона Себастьяна, явно сравнивая видавший и лучшие часы колет адмирала с расшитым золотом тёмно-синим камзолом аристократа. Видимо, решив, что главный тот, что одет богаче, а тот, что заговорил с ним лишь переводит для своего сеньора, индеец снова упёр взгляд в дона Себастьяна и ответил на хорошем испанском:

— Я знаю твой язык, сеньор. Ты можешь говорить со мной без посредника.

— Сеньор, которому я служу, проявил уважение, обратившись к тебе на твоём языке, а ты оскорбляешь его, не ответив, — голос дона Себастьяна был грозен.

Старик смутился и, виновато опустив голову, снова повернулся к Анри:

— Прости, сеньор. Я не желал тебя обидеть, приняв за толкователя. Я не встречал сеньоров, знающих майя.

— Ты всё ещё не ответил мне — кто ты, и я хочу знать, кого ты несёшь и куда держишь путь, — строго сказал Анри.

— Называй меня Хуан — это имя мне дали при крещении. Я жил в деревне Печтун-Ха, названной так потому, что там раньше был город из камня. Но сейчас моей деревни больше нет. Как нет и её жителей. Этот мальчик — мой внук. Он умирает. Но он знает то, что может остановить кровопролитие между майя и твоим народом, сеньор. Потому я нес его туда, где такие, как ты, могли бы его выслушать. Но я опоздал.

Услышав эти слова, Анри повернулся назад, зная, что там должен быть Антонио, но тот уже успел соскочить с лошади и пытался отвязать свой мешок. Как только это ему удалось, он протиснулся сквозь плотный ряд солдат и подошёл к индейцу:

— Я доктор, я попробую помочь твоему внуку, если ты позволишь осмотреть его.

Старик осторожно уложил неподвижное тело на обочину дороги и отошёл на шаг назад. Анри тоже соскочил с коня и подошёл к сеньору Антонио, склонившемуся над юношей. На его голом теле, прикрытом лишь красной вышитой маштлатль[91], Анри не заметил ран, но бледное лицо, острые черты, впавшие глаза, синеватые губы и пальцы рук даже ему, человеку, далёкому от лекарских наук, но не раз видевшему смерть в бою, говорили о том, что мальчишка потерял много крови. Опытные руки хирурга быстро нашли под рёбрами юного индейца узкий, почти не заметный след, который могли оставить лишь шпага или стилет…

В этот момент юноша открыл глаза, обвёл склонившихся над ним мужчин мутным невидящим взглядом, и с его растрескавшихся губ сорвалось едва слышное:

— Тжа.

Доктор непонимающе оглянулся на Анри, но тот услышал слова умирающего и, повернувшись к солдатам, бросил:

— Воду!

И сразу же несколько человек кинулись к нему с небольшими анкерками на двенадцать картийо[92]. Приняв бочонок от первого из подбежавших, Анри вытащил деревянную затычку и подал его доктору. Тот, пока подоспевший майя поддерживал голову внука, осторожно тонкой прерывистой струйкой лил воду на губы юноши. Сделав несколько судорожных глотков, раненый вдруг резко дёрнулся, застонал и снова потерял сознание. Вернув бочонок солдату, сеньор Антонио приложил ухо к груди умирающего и замер. Спустя несколько минут он поднял голову и взглянул на старика, присевшего на корточки в изголовье внука и всё ещё поддерживавшего на ладонях его голову:

— Мне очень жаль, но уже слишком поздно. Я не могу спасти его. Всё, что я могу сделать — это облегчить его страдания с помощью лекарства, убирающего боль и приносящего умиротворяющий сон.

— Нет, — твёрдо сказал индеец, — когда духи наших предков придут за ним, он не должен быть одурманен!

— Увы, это будет очень скоро, — сказал доктор, вставая.

— И он уже не успеет сказать то важное, что должен, — словно продолжая мысль сеньора Антонио, задумчиво произнёс Анри и с сочувствием взглянул на умирающего. Он видел очень много смертей и убивал сам. Он привык к костлявой старухе, как и все находившиеся тут мужчины, но смерть молодых, ещё не познавших жизнь, не оставляла его безучастным.

Оглядевшись, Анри подошёл к Себастьяну и тихо приказал тому устроить привал. И тут же громкий и сильный голос капитан-лейтенанта приказал всем спешиться. Вытащив даги и сабли, солдаты стали прорубать наступавшие на дорогу джунгли, чтобы сделать место для бивака.

Старый индеец молча и, казалось, равнодушно наблюдал за действиями испанцев. Перебравшись под молодое, но уже плотно овитое лианой дерево, он сидел, облокотившись о его ствол и положив голову внука на свои вытянутые ноги. Анри отвязал от седла собранный для него слугой Фернандо мешок с провиантом. Окрикнув доктора и дона Себастьяна, он махнул им рукой, приблизился к индейцам и, бросив под себя плащ, сел рядом. Когда подошли Антонио и Себастьян, Анри уже вытащил из мешка хлеб, сыр и кусок колбасы. Подошедший первым капитан-лейтенант тоже уселся на свой плащ рядом с другом и поставил на землю принесённый анкерок с водой. Доктору досталось место напротив Анри и Себастьяна.

Нарезав дагой хлеб, сыр и колбасу, Анри краткой молитвой поблагодарил бога за щедроты и равными долями разделил их на всех, не забыв и старого индейца. Однако, вовремя вспомнив рассказы встреченного им однажды в Алтун-Ха монаха-францисканца о нелёгких путях становления доверия между двумя народами, снял сыр[93] и поделил его между Антонио и Себастьяном, предложив индейцу лишь хлеб и колбасу. Удивлённый такой невиданной щедростью, старик не сразу взял из рук испанского сеньора предложенную еду. Но по тому, как дрогнули его руки, принимавшие угощение, Анри предположил, что старику пришлось довольно долго обходиться без пищи.

Ели молча, но неторопливо, время от времени запивая щедрость Фернандо из его же бурдюка с призовым португальским, пуская его по кругу, но минуя индейца. Вино провело в кожаном мешке не так уж и много времени, но и этого хватило, чтобы у его отличного вкуса появился неприятный привкус.

Глава 15

Солнце ещё не добралось до зенита, но уже знатно припекало, немного уменьшив количество продолжавших наседать несносных насекомых. Влажный лесной воздух был неподвижным, тяжёлым и наполненным запахами разложения.

Закончив трапезу, по кругу пустили и анкерок с водой. В этот раз не забыли и старика. Оглядевшись, Анри видел, как еда и жара разморили людей, и они, утомлённые часовой тряской в седле и замученные проклятой мошкарой, буквально устлали своими телами очищенный от леса участок, стараясь использовать каждую минуту отдыха, выпавшего им таким неожиданным образом.

— Так что же такого важного твой внук должен был сообщить мне? — повернулся Анри к майя.

— Он видел, кто убил всех людей в нашей деревне, — сказал старик и положил ладонь на голову мальчишке, когда тот вдруг снова резко дёрнулся и слабо застонал.

— Ты знаешь? — не выдержав долгой паузы, поторопил Анри индейца.

— Нет. Но я знаю, что это не были испанцы. Они были одеты, как испанцы, у них было испанское оружие, но они говорили не на испанском.

— Это то, что рассказал тебе внук? — Анри напрягся, где-то внутри своего сознания чувствуя, что это действительно очень важное свидетельство, способное пролить свет на причины нападения индейцев на асьенду. Краем глаза Эль Альмиранте заметил, как замер дон Себастьян, внимательно вслушиваясь в слова старого майя.

— Расскажи всё, что знаешь! — приказал он индейцу.

— Я не был в деревне. Наш колдун… — старик вдруг замолк и покосился на Анри, опасаясь, что сказал лишнее, но, осознав, что теперь, когда в живых остался лишь он, это уже не имеет значения, и горько усмехнувшись, продолжил: — послал меня в лес за особыми кореньями. Я искал их три дня, а когда вернулся, то увидел пепел на месте наших хижин. И всех людей нашего племени. Они были мертвы. Их тела уже начали разлагаться. Упав на колени над телом сына, я стал призывать духов наших предков отомстить тем, кто это сделал. Среди трупов я нашёл несколько солдат, одетых, как и вы. Я уверился, что это были испанцы, — старик повернул лицо к Анри и в пристально посмотрел ему в глаза. Я решил идти к ицам в Эйшекиль, чтобы вместе с ними бороться против вас, пришельцев, которым мы покорились, приняли законы и веру, но кто пришёл и убил всех жителей деревни без всякого повода. Но когда я уже собрался уходить, я услышал, как кто-то зовёт меня. Вначале я даже подумал, что это духи пришли за мной, но потом я узнал очень слабый голос Быстроногого Оленя, — с этими словами суровый старик с невероятной нежностью глянул на внука и, положив вторую руку ему на лицо, прикрывая от мошкары, продолжил: — Он звал меня, укрываясь в кустах…

Старик снова умолк — в этот момент юноша забился в агонии. Доктор рукавом вытер на груди умиравшего проступившую по всему телу испарину и приложил ухо к сердцу. Через некоторое время он поднял голову и с сосредоточенным видом стал рыться в своём лекарском мешке. Выловив из его недр небольшую коробочку, доктор аккуратно открыл её и достал маленькое зеркальце в бронзовой оправе. Снова наклонившись над молодым индейцем, сеньор Антонио поднёс зеркальце к его посиневшим губам и долго рассматривал блестящую серебром поверхность. Старый индеец сидел, не двигаясь, лишь по тому, как каменело его лицо, можно было догадаться, какая боль всё сильнее и сильнее сжимала его сердце.

— Его душа покинула тело, — констатировал доктор, выпрямившись и пряча зеркальце обратно в коробочку, а затем в мешок.

— Если он был крещёным, назови нам его имя, и мы помолимся за его душу, — поднимаясь, сказал Анри, снял шляпу и перекрестился.

Доктор последовал его примеру, однако так же вставший дон Себастьян не спешил обнажать голову, но, поймав на себе удивлённый взгляд Анри, всё же снял шляпу, поспешно перекрестился и вернул её на место.

— При крещении единственный сын моего сына получил имя святого, в чей день его крестили. Так что помолитесь за Себастьяна. Падре Сальватор сказал, что мальчику повезло, потому что это очень сильный святой и что он обязательно защитит его, — старик криво усмехнулся.

— Падре не солгал тебе. Это очень сильный святой, но он защищает воинов, а не крестьян, — встал на защиту своего святого дон Себастьян.

— Нет, сеньор. Это ваши святые, потому они и не будут защищать нас, — старик поднялся и взял на руки тело внука.

— Тогда почему же вам не помогли духи предков? — спросил Анри, чувствующий досаду не столь от очередной задержки, как от пренебрежительного отношения старого майя к христианским святым.

— Потому что мы предали их, приняв вашу веру и перестав исполнять наши обряды.

Да, в словах старого индейца была железная логика, но у Анри было, что ему ответить:

— Думаю, ты прав, старик. Но лишь в том, что вы предали своих богов, а христианские святые не помогают вам потому, что вы их не считаете своими. Вы, как пчёлы, которых заставили покинуть дупло в лесу, но в предложенном им надёжном улье не остались, зависнув между старым, куда уже не вернуться, и новым, которое не приняли. Так что не оскорбляй недоверием тех, кого не познал. Лучше пошли, предадим тело упокоившегося слуги божьего Себастьяна земле, а его душу, по христианскому обычаю, богу.

Старик слушал внимательно, вникая в смысл сказанного. Его умные тёмные глаза оживились:

— Да, сеньор. Как пчёлы, потерявшие своё дупло и не научившиеся жить в улье. Но если вы отправите сейчас его душу, — старик прижал к себе тело юноши, — что будет он там делать один?

— Почему один? — удивился доктор.

— Разве нужны мёртвые пчёлы кому-нибудь, чтобы брать их в улей?

— Господь милосерден, он прощает своих детей неразумных, заблудших в ереси, — с непоколебимой уверенностью ответил доктор и, показав рукой на землю, строго продолжил: — Клади его тут, я подготовлю тело к погребению, а ты иди рыть могилу.

Казавшийся крепким, как скала, старик вдруг обмяк и безропотно уложил тело на указанное место. Став перед мёртвым юношей на колени, дед поцеловал его в лоб и беззвучно заплакал, закрыв лицо руками. В наступившей тишине, нарушаемой лишь редкими криками птиц и обезьян где-то в гуще джунглей, Анри услышал, как сзади к нему подошло несколько солдат. Оглядевшись, он увидел, что солдаты в тёмно-синих колетах стоят, обнажив головы.

— Какие будут распоряжения, альмиранте, — спросил один из подошедших.

— Парень был католик, негоже оставлять его без креста.

Спросивший понимающе кивнул:

— Мы с ребятами сейчас этим займёмся, а Верзила и Педрито помогут копать могилу.

Анри молча похлопал своего старого боевого товарища Сезара Пласа по плечу в знак одобрения. Сезар пользовался всеобщим уважением на «Победоносце» за смелость, умелость быстро оценить ситуацию в бою и вовремя прийти на помощь товарищам, и, несмотря на отсутствие благородного происхождения, удостоился благосклонности дона Себастьяна, был им определён в помощники и с согласия Анри введён в чин капрала. Степенно насадив шляпу, зычным голосом Сезар стал называть имена солдат и раздавать им задания. Звук голоса старого вояки разнёсся над поляной, где-то захлопали крыльями испуганные птицы, невидимые в густых кронах, и ещё пару минут назад царившая над биваком ленивая тишина сменилась голосами перекрикивавшихся солдат и звуками рубивших дерево сабель.

Старый индеец тоже поднялся и побрёл вдоль дороги, постепенно углубляясь в лес, выбирая место для могилы. Анри приказал подошедшим Верзиле и Педрито следовать за ним и прежде, чем последовать в лес за индейцем, ещё успел услышать, как доктор потребовал у дона Себастьяна солдат в помощь.

Казалось, старик бесцельно брёл по лесу, но он остановился, отломал у какого-то дерева крепкую ветвь, потом снова с согбенной спиной медленно двинулся дальше, пока на его пути не оказалась большая высокая сейба — священное дерево майя с серебристым толстым стволом, словно покрытым чешуёй, с высокой раскидистой огромной кроной, густо увенчанной тёмно-зелёными листьями, похожими на ладонь с пятью длинными пальцами.

Индеец некоторое время стоял, глядя на дерево, потом опустился на колени и стал рыть рыхлую влажную землю палкой. Анри понял, что место для могилы найдено, вытащил свою дагу и молча присоединился к старику в его скорбной работе. Солдаты последовали примеру своего альмиранте и всё четверо принялись молча разрыхлять землю, выгребать её руками, углубляясь все больше и больше.

Когда солнце перевалило зенит, могила была готова. Отправив солдат за телом, Анри вытер в очередной раз пот со лба грязным рукавом рубахи и, повернувшись к индейцу, заговорил:

— Ты не успел рассказать мне всё, что обещал. Если твой внук умер ради того, чтобы я мог узнать нечто важное, то ты не исполнил его волю до конца.

Жилистое тело старика, мокрое от пота, казалось отлитым из бронзы. Он стоял, выпрямив спину и высоко вскинув голову. Только сейчас Анри заметил, что этот седеющий, всего лишь чуть больше часа назад казавшийся немощным и слабым, индеец был на самом деле довольно высок, почти одного с ним роста и, несмотря на преклонный возраст, оказался ещё весьма крепок и силён. Майя повернулся к испанцу и пристально на него посмотрел. Некоторое время они так и стояли не моргая, глядя в глаза друг другу. Когда среди деревьев послышались приближавшиеся голоса, индеец, не отводя взгляд, заговорил:

— Себастьяна хотели оставить в живых, чтобы он пошёл от поселения к поселению и рассказывал всем, как испанцы уничтожили его деревню. Тот, кто говорил с ним, говорил на испанском, но он не был испанец. Как не были ими и те, другие.

— И твой внук, как настоящий мужчина, отказался? — высказал вслух свою догадку Анри.

Индеец кивнул:

— Он сказал этим людям, что они не испанцы, и что именно это он и будет рассказывать в деревнях. Тогда тот, что говорил на вашем языке, проткнул моего внука оружием, подобным тому, что висит по боку сеньора, которого я вначале принял за главного, — индеец указал рукой в сторону бивака, где оставался дон Себастьян.

— Ты поможешь мне остановить ненависть, посеянную чужаками? — Анри вновь пристально посмотрел в глаза старого индейца, казавшиеся чёрными в тени дерева.

— Разве я уже не помог тебе?

— Этого недостаточно. Твой народ напал на наши поселения. Убил мужчин и увёл женщин. Если мы не сумеем остановить это сейчас, будет ещё кровь, много крови. Испанцы будут мстить за своих убитых, а вы — за своих. А когда наши народы ослабеют, истекая кровью, придут те, кто убивал, выдавая себя за нас, чтобы забрать эти земли себе.

Старик молчал, глядя на подошедшую к ним траурную процессию. Верзила и Хуан несли завёрнутое в крупные листья и обвязанное тонкими ростками лиан, как зелёный кокон, тело молодого индейца с именем христианского святого. Анри поднял руку, призывая всех остановится и, повернувшись к застывшему с выражением глубокой скорби старику, продолжил:

— Так ты поможешь мне?

Индеец повернулся:

— Разве моему народу не всё равно, кто будет ему хозяином? Разве могут быть другие белые хуже, чем испанцы?

— Могут, — уверенно, не задумываясь, ответил Анри. — Те люди, что убили твою семью, скорее всего англичане, а они будут убивать вас не только потому, что вы краснокожие, но и потому, что вы — католики. А женщин и детей продадут в рабство. Не все белые одинаковые, как не одинаковы и красные.

Индеец склонил голову, глубоко задумавшись.

— Ты не похож на простого крестьянина. Ты был воином? — продолжал наступать Анри.

— Нет, — поднял голову майя и обвёл взглядом солдат, державших тело его внука, затем солдат, нёсших большой крест из двух молодых стволов, крепко связанных лианой и, наконец, остановился на Анри. — Я был охотником. Хорошим охотником. Я никогда не приходил назад без добычи. Но сейчас я слишком стар, чтобы держать лук.

— И тем не менее ты готов был идти к ицам, чтобы воевать с ними против нас, — не унимался Анри.

— Скажи, сеньор, это правда, что ваш бог создал белого человека подобным себе, а красных для того, чтобы мы служили белым людям? — вдруг сменил тему старик.

Не понимая, что задумал индеец, Анри решил, что, если Господь действительно послал этого майя ему в помощь, то вряд ли стоит пытаться угадать, какой ответ хочет услышать этот краснокожий, а ответить то, что подскажет сердце. Проблема была лишь в том, что сердце говорило не то же самое, что было в проповедях. Поэтому, немного поразмыслив, Анри решил проявить дипломатичность и уйти от прямого ответа:

— Так нас учит Святая Церковь, — голос почему-то прозвучал не очень уверенно.

— Ты очень умён, сеньор. И честен. Я чувствую это здесь, — индеец ударил себя кулаком в широкую грудь. — Скажи мне, ты сам тоже в это веришь?

Анри вдруг вспомнил величественные развалины каменных храмов в Алтун-Ха, испещрённые странными, таинственными знаками, страшные звериные оскалы забытых богов… Он уже тогда думал, что это наследие не могли оставить дикари, определённые духовными отцами на роль послушных слуг для тяжёлой и примитивной работы.

— Я думаю, что Господь всех нас любит, как детей своих — и белых, и красных, и жёлтых, и чёрных. И что он сделал нас такими разными потому, что и задачи у нас у всех разные. Лишь объединившись и поняв друг друга, мы сумеем разгадать наивысшую загадку, загаданную нам Творцом. И тогда придёт на землю Царствие Небесное.

Индеец, внимательно вбиравший в себя каждое слово, вдруг подошёл к Анри вплотную, так, что тот ощущал на своём лице его дыхание, и тихо, чтобы не слышали другие, спросил:

— Ты не боишься?

— Чего? — так же тихо переспросил его Анри.

— Что тебя твои же падре сожгут, потому что ты не такой, как все.

— На всё воля божья, — смиренно ответил Анри и опять задал свой вопрос, возвращая разговор в старое русло: — Ты поможешь мне?

— Да. Но обещай, что потом, когда ты узнаешь, что хотел, ты отпустишь меня.

— И куда ты пойдёшь? К ицам?

Индеец отступил, ещё раз оглядел солдат, державших тело его внука, затем готовую его принять могилу и ответил, подняв глаза на Анри:

— Пока не знаю. Но я хочу знать, что я не твой пленник.

— Даю тебе слово, что, когда я узнаю, кто сеет вражду между майя и испанцами и верну похищенных женщин, ты сможешь идти, куда посмотрят твои глаза.

Вновь окаменевшее лицо индейца ни одним мускулом не выдало настрой старого охотника. Дослушав обещание, он лишь кивнул и приложил растопыренную ладонь правой руки к сердцу, показывая, что он считает договор между ними заключённым.

Отойдя в сторону, Анри приказал своим людям, чтобы они уложили тело в могилу, и, оставив их завершать обряд похорон, перекрестившись на мёртвое тело, направился в сторону бивака.

Дон Себастьян о чём-то спорил с лейтенантом Контрерасом, но, заметив Анри, тут же закончил разговор и направился к своему коню, привязанному к дереву рядом с жеребцом Анри. Когда Эль Альмиранте подошёл, он уже успел отвязать анкерок и сам лично стал наливать воду в ладони друга, пока тот смывал с себя грязь.

— Как только из леса выйдут остальные, командуйте в седло, — Анри глянул на яркое даже сквозь листву солнце, — мы и так слишком долго тут задержались, а я бы хотел добраться до Балам-Ха ещё засветло. Кто знает, какой приём нас там ждёт.

— Что с индейцем? — Себастьян ловко заткнул бочонок и вернул его на прежнее место.

— Он пойдёт с нами. Определите ему место позади доктора и лейтенанта и предупредите наших, чтобы не спускали с него глаз.

— Я скажу Сезару, чтобы он привязал его к своему седлу.

— Нет, я дал слово этому майя, что он не пленник.

Себастьян понимающе кивнул.

— Вам удалось узнать что-то о нападении на асьенду Буэн Рекодо?

— Пока нет, но, возможно, что я знаю причины нападения. И, вполне возможно, что это не были индейцы.

— А кто тогда? — нахмурился Себастьян.

— Английские приватиры, инсценировавшие нападение индейцев.

— Если это так, то, похоже, наша спасательная экспедиция потерпела крах уже сейчас, — задумчиво произнёс аристократ, мысленно содрогаясь от понимания того, какая жуткая участь выпала бедным сеньорам, если предположение Анри окажется правдой.

— Давайте верить в милость Господа, тем более что мы уже через час — если божьей волей не произойдёт ещё что-нибудь — будем иметь возможность своими глазами увидеть, что же произошло на асьенде.

Дон Себастьян кивнул и отправился отдавать распоряжения людям губернатора.

Когда из леса вышли участники похорон, всё уже было готово к отъезду. Пока Педрито и Верзила смывали с себя грязь, Анри и Себастьян решали, где разместить нового пешего члена отряда. Поскольку Хуан, понимая, что определённое ему место было проявлением недоверия, укоризненно глянул на Анри и настойчиво просил разрешить ему бежать рядом с «сеньором», держась за стремя его коня. Поскольку повода отказать ему так и не нашли, решили принять его предложение, после чего кавалькада быстрым шагом отправилась по каменной дороге дальше к своей цели.

* * *

К немалому удивлению Анри, старый охотник стоически удерживал темп. Он бежал рядом с жеребцом без видимых усилий, размеренно дыша, и ни разу не попросил ни остановиться, ни даже замедлить шаг лошадей. Менее чем через час кавалькада уже была на развилке, где от дороги, ведущей к каменоломне, отделялась очень древняя, вымощенная предками майя ещё в эпоху великих городов, каменная тропа. Она тянулась вдоль не менее древнего, местами сильно обмелевшего, а кое-где совсем пересохшего канала к берегу реки Сибун туда, где когда-то стоял большой город, от которого остались лишь руины, каменная дорога и канал. Именно здесь, разбирая развалины, и брал камень сеньор Эухенио для строительства своего дома и некоторых хозяйственных построек.

От развилки до берега реки было не более ста пасо[94], однако большая часть пути шла по открытой каменистой возвышенности, и раскалённая солнцем до звенящего жара дорога затрудняла движение. Но, вновь попав под спасительную тень высоких раскидистых деревьев, лошади сами прибавили шаг, и вскоре перед отрядом заблестела на солнце узкая лента реки. Дальше путь лежал вдоль небольшого безымянного прозрачного притока, лениво нёсшего жёлтые воды по чёрному дну в реку Сибун с нанизанными, словно бусины на ожерелье, маленькими озёрами и озёрцами, местами заросшими и превратившимися в болота. На протяжении этих последних ста двадцати пасо кавалькада спугнула семейство оленей, пришедших на водопой, и подняла в небо стаю больших попугаев. Полет этих прекрасных птиц невольно остановил отряд. Ну разве можно было не полюбоваться подаренным Провидением великолепным зрелищем? Большие красно-синие птицы с длинными хвостами, громко крича и хлопая огромными разноцветными крыльями, взмыли в глубокое безоблачное небо, на несколько мгновений затмив мрачные мысли о жутком зрелище, ожидавшем всадников всего лишь через пару десятков шагов их лошадей.

Внезапно деревья расступились, и отряд оказался на песчаном берегу реки Сибун, сделавшей большую петлю. Каменная дорога, сменившись деревянным настилом, на берегу реки переходила в добротный мост. Несмотря на то, что это было не самое узкое место реки, её ширина здесь не превышала и пятнадцати пасо. Кроме того, в сухой сезон река здесь настолько мелела, что её можно было спокойно переезжать на телеге, не боясь намочить груз. И сейчас, когда сезон дождей ещё только начинался, вода едва доставала лошадям под брюхо.

Глава 16

Асьенда сеньора Эухенио и сеньоры Паулы не зря называлась «Буэн Рекодо» — «Красивая излучина». Место, выбранное для дома, действительно было прекрасным. Река, делая очередную петлю, создала полуостров с открытым пространством вокруг большого озера. Не без помощи людей, кропотливо расчистивших заросшие буйной растительностью участки, полуостров превратился в земледельческий рай, где располагались и плодородные поля, и зелёные сочные пастбища, и большой фруктовый сад. Анри, не раз бывавший тут ранее, глядя на пустые глазницы окон большого, ещё совсем недавно уютного и гостеприимного дома, черневшего теперь языками копоти на каменных стенах, испытывал чувства горечи и гнева, вползших в сердце, как струйки дыма.

От тягостных мыслей его отвлёк дон Себастьян. Дав жестом приказ отряду остановиться, он указал на окна второго этажа господского дома и тихо сказал:

— Там кто-то есть, я видел силуэт в окне.

Анри напряг зрение, пытаясь разглядеть движение в мёртвом доме, но в этот момент из здания один за другим стали выбегать мужчины в чёрно-синих колетах с громкими и радостными криками на чистейшем испанском:

— Это же наши!

Вслед за ними появились и пятеро рабочих, одетых в простые хлопковые штаны и рубахи, испачканные землёй и глиной.

Среди подбежавших к нему мужчин Анри узнал охранников с каменоломни. Обруч неизвестности, сдавливавший сердце торговца, ослабил свои тиски, и из груди вырвался вздох облегчения: «Хоть кто-то жив!».

Спешившись, он обменялся приветствиями с охранниками и приступил к расспросам:

— На каменоломню было нападение? Есть жертвы?

— Нет, сеньор. Когда мы отправлялись сюда, там было всё спокойно, — ответил один из самых опытных солдат — бывший пикинёр-терций Эмилио Парра Чавес. Он не раз воевал в Европе во славу Испании, но из-за безденежья отправился искать службу в более богатых серебром и золотом колониях.

— А давно вы здесь? И почему? Что вы знаете о произошедшем на асьенде? — Анри нетерпеливо засыпал вопросами старого солдата.

— Мы здесь со вчерашнего утра, — степенно отвечал Эмилио. — Нас послал управляющий — сеньор Хайме. Сначала только нас, без них, — охранник указал рукой на стоявших под стенами дома батраков. — А когда мы вернулись и рассказали, что тут, кроме мёртвых, никого нет, сеньор Хайме приказал сопроводить рабочих, чтобы достойно предать земле сеньора Эухенио и его людей. Мы ещё долго ждали падре из монастыря святого Бонавентуры, за которым должен был послать сеньор управляющий, но он так и не появился, а ждать больше было нельзя. Так что мы сами помолились и похоронили всех вон там, — указал рукой Эмилио в сторону хозяйственных построек.

— А зачем же вас посылал сюда управляющий вчера утром? — уже немного успокоившись, продолжать выспрашивать Анри.

— Да потому что к утру к дому управляющего прибежал мальчишка с асьенды. Кажись, Самуэль. Он сказал, что его послал за помощью сеньор Эухенио, потому как на асьенду напала банда индейцев, да только когда мы пришли, всё уже давно было кончено, — сокрушённо развёл руками ветеран.

— Что же он так долго шёл? — вмешался в разговор до этого внимательно слушавший всё сказанное охранником лейтенант Контрерас.

— Так ведь боялся мальчонка, в окно из дома вылез и ползком через сад к реке, а там вдоль реки полз, место мелкое искал. Говорит, долго полз, пока до леса не добрался, там уж пригнувшись шёл. Всё боялся, что его индейцы заметят да стрелами из него святого Себастьяна сделают! Ну а когда через реку-таки перебрался, напрямки через джунгли к нам и бежал. Да только, видать, далеко брод нашёл, вот и пришёл к нам аккурат к рассвету.

— Видать, сам Господь над ним руку охранную держал, раз его ни в воде, ни в лесу дикие твари не убили! — с чувством глубокого уважения к незнакомому мальчишке сказал Анри, снял шляпу и перекрестился. Стоящие рядом мужчины проделали то же самое. — А видел ли он нападавших индейцев? — с надеждой, что есть живой свидетель нападения, спросил Анри.

— Думаю, что нет. Да вы сами его и спросите, — пожал плечами охранник.

— Ну, а ты что скажешь? Ты же осматривал трупы?

— Осматривал. Стрелами они убиты были. Костяными. Да вот, гляньте-ка, — с этими словами Эмилио повернулся к одному из охранников:

— Эй, Адриан, а ну, где стрелы-то?

Адриан махнул рукой в сторону дома:

— Там. Сейчас принесу! — и, резво развернувшись, рванул к обугленному дверному проёму.

— Среди убитых женщины были? — продолжил вопрошать Анри в ожидании орудий убийства.

— Нет, сеньор Анри. Ни единой! — покрутил головой бывший терций.

— А вы-то как здесь? Верхом?

— Мы верхом, а вот их, — охранник кивнул в сторону рабочих, — на телеге привезли.

— А где же телега и лошади? — недоумённо покрутил головой дон Себастьян.

— Да где ж им быть-то? В хлев загнали, дабы не мозолили глаза, если кто чужой сюда пожалует. Да и мы рядом там были, хоронили убитых.

— А в дом попрятались, когда нас увидали? — съязвил лейтенант Контрерас.

— Да нет, — спокойно ответил охранник. — Мы закончили с делом и пошли в дом отдохнуть и съестное найти. Индейцы даже не всю скотину увели, так что была надежда, что и еда в доме осталась.

— Нашли? — не меняя тона, спросил лейтенант.

— Что? — не понял вопроса ветеран.

— Еду! — начал раздражаться идальго Контрерас.

— Конечно нашли! Там и на вас всех осталось! — всё таким же невозмутимым тоном отвечал Эмилио.

Беседу прервал вернувшийся Адриан. Протянув Анри целую охапку стрел, он деловито пояснил:

— Мы их специально собрали, правда, не все, только те, что не сломались, чтобы губернатору показать. Чтоб сомнений не было, кто тут смерть сеял.

Анри, взяв одну стрелу из рук солдата, стал внимательно её рассматривал. Длинная, тонкая, упругая и прочная, с пучком красных перьев, прилепленных с одной стороны чем-то вроде смолы. На её другом конце был надрез, в который, очевидно, вставлялся наконечник, видимо, оставшийся в тебе жертвы, но без него можно было увидеть, что стрела внутри полая, словно сделана она была из стебля какого-то растения. Заметив, что хозяин рассматривает пустой конец стрелы, охранник поднял выше левую ладонь:

— Вот наконечники тех стрел, что прошли насквозь.

Анри поднял голову и увидел несколько очень острых и длинных наконечников странной формы. И тут раздался голос индейца, про которого Анри совершенно забыл:

— Я знаю, чьи это стрелы. Это не стрелы ица. Ица имеют воинов, а это стрелы охотников.

Анри повернулся к Хуану:

— Говори!

— Когда я нашёл Быстро… Себастьяна раненым, я отправился с ним в соседнюю деревню Балам-Ха, надеясь, что их лекарь или колдун помогут ему. Но деревня была пуста. Она не была сожжена, как наша. Она была пуста. Возможно, кто-то из наших людей успел предупредить жителей Балам-Ха о нападении, и они покинули деревню.

— А Йаш?

— Не знаю, сеньор. Там я не был. Но, думаю, я знаю, куда могли уйти люди Балам-Ха.

— Ты отведёшь нас туда? — вмешался в разговор дон Себастьян.

Старый майя посмотрел на Анри, стараясь поймать его взгляд и ответил, глядя в глаза человека, которому дал своё слово:

— Я отведу вас туда, где ты сможешь встретиться с их касиком. Ты согласен, сеньор? Ты хочешь спасти своих женщин, а я не хочу, чтобы погибал мой народ.

— Хорошо. Но вначале мы посетим Балам-Ха и Йаш.

Индеец кивнул:

— Как пожелаешь, сеньор. Я проведу тебя туда старой дорогой, чтобы вам не пришлось прорубать её сквозь джунгли. Но ты потеряешь день.

Лицо Анри, и без того серьёзное и решительное, стало ещё жёстче:

— Да. Но я должен знать, что случилось с людьми Йаша.

— Ну что же, путь лежит через Балам-Ха и мою деревню. Ты сможешь увидеть сам то, что я тебе говорил. Когда ты хочешь отправиться, сеньор? — покорно склонил голову индеец.

— Сейчас. Ты умеешь ездить верхом?

— Нет, сеньор. Но в этом нет нужды. Я не замедлю твоих людей.

Анри кивнул и повернулся к дону Себастьяну:

— Пусть люди пополнят запасы воды и съестного — боюсь, что в ближайшие три-четыре дня у нас не будет такой возможности, и через четверть часа отправляемся.

Дон Себастьян кивнул, и вот уже его сильный голос разнёсся над затихшей асьендой, раздавая команды.

Все сразу ожили, засуетились, отстёгивая свои мешки и бочонки для воды.

— А нам что делать? — спросил Эмилио Парра.

— Ну, раз вы здесь закончили, возвращайтесь обратно. И не забудь сказать управляющему, что мне в Белизе нужен камень. Много камня. И уведите скотину на каменоломню, чтобы её не подрали хищники. Что там осталось?

— Да, сеньор, — поклонился Эмилио, — А скотины немного, лишь пара ослов и мул, — договорил ветеран и, махнув рукой рабочим, отправился в сторону хлева.

— А с этим что? — охранник Адриан всё ещё держал в руках индейские стрелы и наконечники.

— Я возьму это, — сказал Анри, забирая из рук охранника немых свидетелей подлого убийства.

Войдя в дом, Анри отправился не на кухню, где уже копошились солдаты в поисках съестного, а в комнаты, чтобы найти кусок ткани, в которую можно было бы завернуть стрелы и наконечники, дабы те, острые, как итальянские стилеты, не порезали его запасную одежду.

Уверенный в том, что подходящий материал можно будет найти в служебных помещениях, Анри решил исследовать нижний этаж. Пройдя внутренний дворик, он направился к зиявшему обугленному дверному проёму первой из комнат, расположенной возле ведущей наверх почерневшей от копоти каменной лестницы. Это была полностью уничтоженная пожаром гостевая. Осматривая обуглившиеся остатки деревянных панелей на чёрных стенах, некогда покрытых тиснённой кожей, и сгоревшие доски потолка, Анри услышал доносившийся с внутреннего дворика строгий голос дона Себастьяна:

— Каждого, кого поймаю за грабежом, сам лично проткну своей шпагой, клянусь Пречистой Девой!

В комнате всё ещё воняло гарью и едким запахом сгоревшей кожи. Глядя на кучи пепла на местах, где некогда стояла изящная мебель, на зарытый в золу, оставшуюся от пристеночного столика, фигурный бронзовый канделябр, лежавший под почерневшей бронзовой рамой лопнувшего зеркала, Анри, помнивший эту комнату по своим визитам на асьенду, испытывал гнев к варварам, устроившим этот набег. Следующая комната хоть и была покрыта копотью и так же наполнена запахом гари, но за неимением деревянных панелей и кожи на стенах, видимо, не пустила бушевавшее в других помещениях пламя дальше. Пройдя сквозь тяжёлую махагоновую дверь в следующее помещение, Анри оказался в комнате для слуг. Подобрав на полу одно из полотенец, выброшенных вместе с другими вещами из большого сундука, молодой человек осторожно завернул в него индейские стрелы и наконечники и отправился в кухню, надеясь найти там что-нибудь съедобное.

Входя в кухню, Анри столкнулся с покидавшими её довольными солдатами, нёсшими в охапку куски сыра и головки чеснока.

— Здесь уже ничего стоящего не осталось, альмиранте, но мой капрал Пласа позаботился о нас с вами, взяв и на нашу долю сыр, чеснок и пару колбас, а Педрито уже пополнил запасы воды, — услышал он за спиной голос дона Себастьяна. — Полагаю, люди готовы ехать дальше.

— Отлично, капитан, — бодро ответил Анри, довольный тем, что можно незамедлительно покинуть это удручающее место.

Подойдя к своему жеребцу, он отвязал от седла мешок с вещами и осторожно вложил в него свёрток со стрелами.

— Меня не перестаёт тревожить один вопрос, который ты, Хуан, возможно, сможешь разрешить, — обратился он к майя, приторачивая мешок обратно.

— Какой вопрос мучает тебя, сеньор?

— Почему твои соплеменники напали на асьенду сеньора Эухенио, но пощадили мою каменоломню, ведь она была первой на их пути из Балам-Ха?

Майя задумался, склонив голову. Спустя некоторое время он снова взглянул на Анри и ответил:

— Они шли по старой дороге. Значит, они не видели нужды прятаться в лесу. Значит, они знали, что те, кто выдавал себя за испанцев, идут из Печтун-Ха. Даже если они вышли на тропу войны, они не стали бы нападать на твою каменоломню, сеньор, когда с ними шли женщины, дети и старики. Все знают, что там много воинов и мало животных. Если майя встают на тропу войны, нужны запасы еды. Народ майя не имеет больше воинов. Воинами будут охотники. Охотники уйдут воевать, и больше некому идти на охоту. Так же все майя знают, что тут, — старик указал рукой на землю рядом с собой, — много еды и мало воинов. Это место — лёгкая добыча даже для охотников майя.

— На асьенду напали в ночь со вторника на среду. Если ты тоже шёл из своей деревни в город по вашей старой дороге, ты мог их встретить, — Анри испытывающее посмотрел на Хуана.

— Нет, я не встретил их, но я был тут.

— Что? Ты был тут в ту ночь и промолчал? — взревел внимательно слушавший разговор дон Себастьян.

На его голос повернулись ожидающие приказа к отправке солдаты. Идальго Мигель Контрерас соскочил с коня и подошёл к Хуану, встав у него за спиной.

— Да, — невозмутимо ответил индеец, — я был тут. Я знал, что не успею донести Себастьяна в город. Он был слишком слаб и уже слышал голоса предков, ожидавших его. Но он хотел говорить с испанским сеньором. Твоя каменоломня была первой на моём пути, но, когда я был близко, уже пала ночь. Я подумал, что воины не станут нас слушать, а сразу убьют. Поэтому я пошёл сюда. Я шёл вдоль реки и издали заметил огонь. Когда я нашёл брод вон там, — индеец указал рукой на запад полуострова, — я увидел там много свежих следов. Это были следы копыт. Именно поэтому я и сказал тебе, сеньор, что если это сделали люди из Балам-Ха, то я знаю, куда они ушли.

Теперь задумался Анри: «Возможно, не стоит терять время на обследование Балам-Ха и Печтун-Ха, приняв за правду слова Хуана о том, что одна деревня брошена, а другая уничтожена. Скорее всего нечто подобное произошло и с Йаш. Наверное, будет правильнее идти сразу же туда, куда могли уйти индейцы, а в Йаш можно будет послать небольшой отряд разведчиков с каменоломни».

Приняв решение, Анри послал Верзилу вдогонку уже покинувшим асьенду людям с каменоломни с приказом управляющему выделить ему лодку и охранников для разведки в Йаше. По пути Верзила должен был проверить заодно и деревни Балам-Ха и Печтун-Ха, а после вернуться в Белиз, захватив с собой мальчишку с асьенды.

— А теперь, — повернулся он к старому индейцу, — расскажи мне, куда ушли майя и куда ты собираешься вести нас.

Хуан огляделся и, резко повернувшись, с неожиданной прытью рванул с сторону дома и скрылся в дверном проёме. Опешившие офицеры и Анри недоумённо переглянулись, но не кинулись догонять индейца, понимая, что это не попытка побега, ибо, пожелай он сбежать, мог давно уйти незамеченным, предоставленный сам себе во время пополнения припасов.

Старик вернулся быстро, держа в руках большой кухонный нож. Присев на корточки, он стал чертить на утоптанной земле петляющую, как змея, линию.

— Это река Сибун. Она неглубока. Тут нет таких больших рыб, чтобы сделать из них наконечники. Такие наконечники мы выменивали за маис у майя из деревни Нахо-Баалам. Она находится здесь, на реке Белиз, — Хуан начертил рядом другую извилистую, но не такую петляющую, как первая, линию и соединил их между собой. — Из нашей деревни туда ведёт тропа, но она слишком узка для лошадей. Вам не пройти с ними через густые джунгли. Но я поведу вас отсюда путём, которым ушли майя. Если мы пойдём прямо сейчас, то, когда солнце коснётся леса, мы уже будем в месте встречи.

— Какое ещё место встречи? Ты что, не собираешься вести нас в деревню убийц? — лейтенант Контрерас схватил поднявшегося Хуана за плечо и резко развернул к себе.

— Оставьте его, лейтенант! — прикрикнул на разгорячившегося идальго Анри.

— Смените тон, сеньор торговец! Вы говорите с дворянином, так что больше учтивости. И зарубите себе на носу — я не принимаю приказов от торговцев! — процедил лейтенант, схватив индейца за запястья. — К тому же вы слишком мягкотелы для командования такой операцией и слишком церемонитесь с этими краснокожими!

— Зато я подчиняюсь сеньору Анри и, как ваш командир, приказываю вам отпустить индейца и вернуться на своё место! — тихий, как обычно, голос дона Себастьяна, тем не менее произвёл эффект громового раската.

Лейтенант Контрерас отпустил старика и, разразившись проклятием в адрес торговца и прислуживающих плебеям аристократов, вернулся к своему коню и с насупленным видом взгромоздился в седло.

— Несмотря на своё плебейское происхождение, я — человек чести, и всегда держу данное мною слово, — сдерживая раздражение и стараясь говорить, как можно спокойнее, ответил Анри. И, уже обращаясь к Хуану, добавил: — Веди, — и вскочил в седло.

Не дожидаясь приказа, солдаты, наблюдавшие за перепалкой офицеров, последовали его примеру, и старый индеец направился в сторону реки, обходя дом и хозяйственные постройки.

* * *

Перейдя вброд Сибун, отряд, вытянувшись в колонну, направился вслед за Хуаном в брешь, пробитую в зелёной стене леса совсем недавно прошедшими здесь животными, угнанными с асьенды.

Лес постепенно редел, и уже через двести пасо кавалькада вышла на довольно широкое каменистое плоскогорье, почти лишённое растительности, но обрамлённое подростом, местами сменявшимся густыми джунглями.

Хуан занял своё место у стремени, давая понять, что лошади могут ускорить шаг. Время от времени индеец тянул за стремя, обращая внимание Анри на необходимость сменить направление. Таким образом отряд, то поднимаясь, то спускаясь по невысоким холмам, менее чем за час ушёл больше лиги и очутился на пороге сейбового леса.

Огромные, с толстыми серебристыми стволами деревья переплелись кронами высоко над головами всадников, создав едва пробиваемый солнечными лучами потолок, сделавший росшие в этой местности колючие кусты и невысокую траву ещё более редкими, чем на плоскогорье. Тень, созданная величественными сейбами, пробудила к жизни бесчисленное множество кровососущей мошкары, с остервенением накинувшейся на людей и животных. Тем не менее отряд, не снижая темпа, продолжал продвигаться вперёд. Проснувшиеся цикады громким треском предвещали скорый вечер.

Через четверть часа деревья стали расступаться, и вскоре кавалькада, пройдя чуть более тысячи пасо, спустилась в небольшую зелёную долину.

На мгновение Хуан остановился, осматриваясь, но потом снова уверенно повёл отряд вперёд, то преодолевая казавшиеся безжизненными возвышенности, то вновь спускаясь в поросшим высокой зелёной травой и густым кустарником долины, минуя изредка встававшие вдоль пути плотной стеной густые джунгли. Так преодолели ещё около тысячи пасо, оказавшись снова перед сейбовым лесом.

Глянув на блестевшие от пота лицо и торс старого майя, Анри потянул поводья и, повернувшись к остановившемуся рядом дону Себастьяну, предложил дать людям время утолить жажду. Соскочив с коня и отвязав анкерок, он напился сам и протянул бочонок Хуану. Тот принял воду с таким гордым видом, с каким, наверное, великие майяские императоры принимали дары от своих подданных. Видевшие эту сцену дон Себастьян и сеньор Антонио по-разному отреагировали: капитан-лейтенант нахмурился, а доктор хмыкнул. Анри, у которого напыщенный вид старого индейца вызвал улыбку, после реакции товарищей задумался, надо ли ему комментировать ситуацию, но додумать не успел — майя, напившись, протянул ему анкерок и, пока Анри затыкал его, церемониально наклонил голову, одновременно ударяя себя в грудь правой рукой, видимо, проявляя так свою глубочайшую благодарность. Молча приторочив анкерок на место, адмирал вскочил в седло, и в тот же миг дон Себастьян дал команду отряду к отправлению.

Лес то становился гуще, то, наоборот, деревья расступались, давая возможность густевшим кустам подставиться солнцу, то исчезал совсем, лишь одинокими деревьями оживляя каменные возвышенности. Так проехали ещё почти две тысячи пасо. Когда до заката оставалось ещё не менее полутора часов, Хуан резко остановился в долине, не доходя и сорока пасо до зелёной стены джунглей, отпустил стремя и, указав на землю у своих ног, сказал:

— Здесь надо делать лагерь, сеньор, — и, вытащив из-за пояса нож, взятый им на кухне асьенды, пока Анри спешивался и давал распоряжения дону Себастьяну, тихо удалился в сторону леса и исчез в джунглях.

Глава 17

Анри как раз успел расседлать и стреножить жеребца, когда к нему подошёл дон Себастьян. Покосившись на доктора, безуспешно пытавшегося снять седло, капитан-лейтенант взял друга за локоть и отвёл подальше от чужих ушей:

— Если ваш краснокожий помощник вернётся с отрядом лучников, мы тут будем мишенями не хуже, чем люди сеньора Эухенио, — почти шёпотом высказал свои опасения Себастьян. — Если же у него всё же есть душа и он не предаст нас уж хотя бы из благодарности за ваше доброе к нему отношение, но и не вернётся, то как мы будем выбираться отсюда?

— Я верю, что он вернётся. Один, без охотников. Но если ваши опасения окажутся верными, то не волнуйтесь, я внимательно смотрел за солнцем — мы всё время шли ровно на запад. Я уверен, что найду дорогу назад.

Себастьян кивнул:

— Я верю в вашу удачу, Анри. И в руку Господа над вашей головой. Но караулы я расставил ближе к лесу.

— Надо бы за лейтенантом присматривать. Есть у меня на его счёт дурные предчувствия. Он слишком горяч, и я не исключаю возможности, что он может подбить своих людей отправиться в джунгли на поиски индейской деревни, — поглядывая на идальго Контрераса, говорившего с окружившими его солдатами, высказал свои мысли Анри.

— А вы за кого больше переживаете — за лейтенанта или за деревню? — с усмешкой спросил аристократ.

— Вы бывали уже в таких джунглях, Себастьян? — Анри указал рукой в сторону недалёкой стены леса.

— Разве те, что мы уже прошли, были иные? — пожал плечами капитан-лейтенант.

— А вы зайдите на три-четыре пасо и всё сразу поймёте! Без проводника я в такие не сунусь, Себастьян, а я не из трусливых — вы это знаете! — возмутился Эль Альмиранте.

— Не горячитесь, друг мой, я поговорю с ним. Возможно, мы оба пойдём пройдёмся по лесу, — оглядывая зелёную стену джунглей, сказал Себастьян.

— Ну что же, идите, а я пока костром займусь, — примирительно кивнул Анри и отправился к доктору, всё ещё воевавшему с седлом.

Когда он с сеньором Антонио вернулся к месту, где оставил своего коня, неся в руках охапки ветвей и сухих пальмовых листьев, несколько костров уже горело. Солдаты сбили лошадей вместе, а по всему периметру лагеря стояли караулы.

Возясь с огнивом, Анри не сразу заметил подошедших дона Себастьяна и Хуана. В руках у обоих были охапки длинных тонких бамбуковых стволов.

— Гляньте-ка, адмирал, кого мы с лейтенантом встретили в лесу, — спокойным тихим голосом сообщил дон Себастьян.

Анри повернулся.

— Надо делать укрытие, ночью будет дождь, — сообщил индеец и, положив на землю стволы, принялся ножом разрыхлять землю.

Себастьян тоже бросил свою ношу и подсел к Анри, чтобы помочь тому разжечь костёр.

— Такого густого леса я ещё никогда не видел, — начал он свой рассказ. — Уже через пару шагов нам понадобились наши даги, чтобы прорубать себе путь, а воздух там такой густой, что им невозможно дышать!

— А где же вы нашли Хуана? — спросил Анри, подкинув в огонь веток, — Надо бы ещё принести, чтобы до утра хватило, — добавил он, оглядываясь на индейца.

— Это он нас нашёл, — смутился Себастьян. — Боюсь, что там ни вы, ни даже наш навигатор не смогли бы ориентироваться.

— Вот потому-то майя туда и ушли, — резонно подвёл черту Анри. — Даже если деревня отсюда и недалёко, пробиваться к ней нам бы пришлось очень долго. Да и лошадей тут пришлось бы оставить, а может, и на мясо пустить.

Глянув на сосредоточенного на своей работе индейца, капитан-лейтенант сокрушённо покачал головой:

— Да, вы правы, друг мой! Тут без обоза не обойтись, если что.

Анри хлопнул себя по коленям и поднялся:

— Пойду, поучусь укрытие для ночлега строить. Вдруг пригодится.

Хуан, похоже, уже добился нужной глубины ямки и, взяв обеими руками тонкий длинный ствол, стал сильными ударами вколачивать его в подготовленную землю. Предложившему свою помощь Анри он лишь кивнул, взял свой нож и начал делать на земле разметку, где следовало — как догадался Анри — копать ямки. Вскоре вырисовались три стороны квадрата длиной чуть больше двух пасо каждая. Но доделать свой квадрат Хуан не успел. К Анри подошли двое солдат, один из которых держал шляпу, полную очень ароматных жёлто-зелёных плодов, похожих на яблоки. Не успели солдаты похвастаться своей находкой, как индеец с жутким криком налетел на них и, сильным ударом обеих рук выбил плоды и стал ногами отшвыривать их в разные стороны.

Рисунок 5. Маленькие яблоки смерти манцинеллового дерева.

— Ах ты… — кинулся на старика один из солдат, пришедший в себя от неожиданной выходки индейца раньше товарища, но саблю вытащить не успел — Анри встал между испанцем и индейцем и развёл их руками.

— Говори, почему ты это сделал, — обратился он к майя.

— Это плоды дерева смерти! Их нельзя есть, они убивают! Под этим деревом нельзя даже стоять, оно как сам бог смерти! — крича и размахивая руками, старый индеец пытался донести до Анри всю глубину опасности, таящейся в этих ароматных и таких аппетитных на вид фруктах. — Если твои люди ели эти плоды, то тебе остаётся лишь молиться всем вашим святым за их спасение, сеньор!

Испанцы, услышав это, притихли.

— Вы уже ели эти яблоки? — обратился Анри к солдатам, решившим угостить своего дуэнё найденными фруктами.

— Ещё нет, альмиранте. Мы хотели показать их вам и взять ещё людей, чтобы собрать всё. Их там много, — бледный от мысли о том, что он чудом избежал жуткой смерти, вытирая выступивший пот, ответил пехотинец.

— Надо предупредить остальных, — обратился Анри к дону Себастьяну, — где вы нашли это дерево? — это уже снова было к солдатам.

— Там, — неопределённо махнул рукой один из них.

— Ладно, я займусь этим, — сказал дон Себастьян и повернулся к индейцу: — Что ты можешь ещё рассказать про это дерево?

— Я знаю от своего деда, что первые испанцы, испытав на себе его силу, назвали его «манцинелла де ла муэртэ».

— Маленькое яблоко смерти, — повторил за ним сеньор Антонио. — А как оно убивает? — поинтересовался доктор у старого майя.

— Внутри тебя всё начнёт гореть, причиняя страшную боль. Это уже от одного плода, но если их будет много, то эта боль закончится твоей смертью. Ты начнёшь истекать кровью отовсюду. Но, если на тебя попадёт сок с листьев этого дерева бога смерти, даже если его смоет дождь, ты покроешься ранами, разъедающими твою плоть. Все краснокожие знают про это дерево. Мои предки смазывали его соком наконечники копий и стрел, если хотели, чтобы испанцы умирали долго и в жестоких муках. Даже дым от костра, в котором горит хотя бы одна его ветвь, убивает!

Дослушав сказанное, дон Себастьян махнул рукой пехотинцам, и они вместе отправились к большому костру, вокруг которого устраивались на ночлег солдаты. Громкая команда «Всем ко мне!» полетела над биваком.

— А лошадей оно тоже убивает? — спросил доктор, указывая рукой на свою кобылу, подобравшую с земли одно из этих плодов.

Увидев это, Хуан кинулся к лошади, схватил её за морду и попытался разжать ей зубы. Подоспевший сеньор Антонио, обернув руку плащом, стал выгребать из её глотки зеленоватую массу.

Анри кинулся поднимать раскиданные «яблоки смерти» и закидывать их в сторону джунглей в надежде, что уже никому — ни человеку, ни животному — не захочется испробовать эти соблазнительные, но такие опасные плоды.

Когда вернулся Себастьян, Анри и Антонио были заняты копанием ямок, а Хуан вбивал в них бамбуковые стволы. Не говоря ни слова, капитан-лейтенант вытащил из-за спины свою дагу и присоединился к друзьям.

Солнце ещё не закатилось, когда над костром появился навес из пальмовых листьев, а рядом с ним вырос маленький домик. Между вбитыми кольями индеец искусно переплёл лианы, создавая пол, устланный пальмовыми листьями и возвышавшийся над землёй на две ладони. Менее плотно, лишь для того, чтобы удерживались листья, Хуан натянул гибкие лианы между столбами из бамбука, создавая стены. Так же было сделано и сверху — для крыши. Вот только листьев туда пришлось всем носить намного больше, чем для пола. Зато в таком укрытии можно было вполне уютно переночевать вчетвером, не боясь тропического ливня. Когда скрывшееся за густым лесом солнце позволило тьме поглотить все окружающее пространство, трое друзей и старый индеец поужинали колбасой с чесноком и сухарями и, глядя на ярко пылающие языки пламени костра, прикрытого от потоков воды навесом, прислушиваясь к шороху тропического ливня и далёким раскатам грома, лакомились принесёнными Хуаном из леса сладкими плодами папайи.

Ночь прошла спокойно. Но лишь те, кто успел поставить хотя бы небольшой навес над костром, выглядели более-менее отдохнувшими. Да и понятно — выспишься ли с головой на седле, укутавшись плащом и натянув на голову широкополую шляпу под проливным тропическим дождём?! Промокшие насквозь солдаты подсаживались к сохранившим костёр товарищам сушить вещи.

С первым лучом солнца, разорвавшим тучи, Хуан разбудил Анри, дёрнув его за ногу.

— Я ухожу в деревню, сеньор. К заходу солнца я вернусь и сообщу тебе решение касика.

— Подожди, я пойду с тобой! — Анри, моментально проснувшись, стараясь не разбудить друзей, выполз из хижины.

— Нет, сеньор! Ты сильно задержишь меня. К тому же я не знаю, как примут тебя в деревне.

— И далеко ты пойдёшь?

— Если я уйду прямо сейчас, то буду в деревне раньше, чем солнце будет над головой, — едва слышно сказал индеец, взглянув на спавших дона Себастьяна и доктора Антонио.

— Ну что же, иди! Я верю тебе, Хуан и буду ждать обратно с касиком сегодня вечером, — так же тихо ответил Анри.

— Я уверен, что вождь не будет говорить с тобой в лагере солдат, сеньор. Ты должен быть один.

— А разве вождь придёт один? — не без сарказма спросил Анри.

Старик некоторое время внимательно смотрел в лицо собеседника, прежде чем ответить. Его голос прозвучал столь же тихо и степенно, как и прежние:

— Думаю, касик не будет один. Но он не будет говорить с тобой, сеньор, в присутствии солдат. Если ты хочешь добиться его доверия, ты должен быть один.

— Хорошо, — согласился Анри и оглядел окрестности, подыскивая подходящее место.

— Иди туда, — махнул рукой Хуан в сторону джунглей, обрамляющих лагерь с севера. — Иди вдоль леса. С той стороны есть такое же открытое место, как и это. Оно рядом, но солдаты там тебя не увидят, а ты их.

— Ладно, что ещё я должен сделать? — сменил тон на деловой Анри.

— Ждать, — ответил индеец и, развернувшись, побежал к лесу и скрылся в густых зарослях.

— Я не отпущу вас туда одного! — услышал Анри за своей спиной голос Себастьяна.

— Ну, раз вы всё слышали, мне не придётся объяснять, куда и зачем я собираюсь. Я сразу скажу вам, почему вы останетесь в лагере, капитан, — ответил Анри, разворачиваясь.

— Что случилось? — раздался сонный голос доктора, — разбуженный разговором, он сел и непонимающе посматривал то на одного, то на другого.

— Наш адмирал собирается углубиться в джунгли, чтобы там один на один встретиться с касиком индейцев, напавших на асьенду сеньора Еухенио! — в невозмутимом голосе аристократа появились нотки недовольства.

— Если он так решил, вам не переубедить его, дон Себастьян, — резонно заметил сеньор Антонио.

— Прислушайтесь к знающему человеку и лучше проследите за тем, чтобы люди не разбредались. Я вернусь на закате, — поставил точку в разговоре Анри и стал приторачивать к седлу свои мешки.

Себастьян вылез из укрытия и принялся молча помогать другу. И лишь когда тот поставил ногу в стремя, заговорил:

— Вы так и не сказали мне, адмирал, почему я должен оставаться в лагере.

Анри вскочил в седло и обернулся:

— Потому что пока вы командуете этим отрядом, капитан, я могу быть совершенно уверенным в том, что ни единый человек не сдвинется с места до моего возвращения.

Аристократ кивнул:

— Да, адмирал. Мы будем здесь до тех пор, пока вы не вернётесь, даже если нам придётся есть лошадей!

Анри натянул поводья, удерживая застоявшегося жеребца и сказав: — Я уверен, что до этого не дойдёт, — слегка коснулся шпорами боков коня и направил его рысью в сторону леса.

Обогнув джунгли, мысом разделившие две прогалины, Анри окинул взглядом открытое пространство. Почти в середине прогалины росла большая одинокая сейба. Решив, что лучшего места для привала не найти, пришпорил коня и уже через пару мгновений, соскочив с седла, привязал его к дереву и отправился в джунгли за бамбуком для постройки укрытия.

Когда солнце легло на джунгли, словно апельсин, упавший на зелёную траву, под сейбой уже стоял небольшой навес, крытый пальмовыми и банановыми листьями, а под его частью, выходящей за пределы помоста, языки пламени лениво облизывали ветки растущего повсюду на прогалине невысокого кустарника, тонкие стволы нескольких молодых деревьев и большую охапку листьев. Сизый дым, клубясь, окутывал мужчину, разгоняя тучу несносных кровопийц и, поднимаясь вверх, обтекал навес и растворялся в багровеющем небе.

Анри сидел возле костра, подставившись дыму, и жарил на тонкой ветке семена рамона, когда в лесу резко закричала испуганная обезьяна и захлопали крыльями слетевшие с деревьев птицы. Поднявшись, он вытащил из ножен свою саблю, демонстративно воткнул её в землю и снова сел на помост, продолжив как ни в чём не бывало жарить семена.

Прошло несколько минут, показавшихся Эль Альмиранте вечностью. Наконец полог леса раздвинулся, и на прогалину вышел касик. О том, что это именно он, можно было догадался по головному убору, украшенному пучком длинных зелёных перьев и тканой шиколье, переднюю часть которой покрывали разноцветные перья. Из шикольи, напоминавшей жилет, выглядывали рукава белой рубахи, а поверх белых же штанов была повязана маштлатль, украшенная вытканными зелёными узорами на красном фоне с искусно вплетёнными в неё перьями, похожая на небольшой фартук. Пучком перьев был украшен и её длинный конец, свисавший спереди. Касик, не раздумывая, направился к костру и невозмутимо уселся напротив испанца на скрещённые ноги.

Привыкший видеть индейцев одетыми в одежды, навязанные им когда-то братьями-францисканцами вместе с верой в Христа, Анри подивился такому своеобразному объединению традиций и правил, но не подав виду, продолжил обжаривать свой ужин.

Глава 18

Некоторое время оба молчали. Решив, что на правах хозяина начинать диалог должен он, Эль Альмиранте наклонился и поднял лежавшую рядом вторую длинную ветвь с нанизанными на неё семенами рамона. Подняв её в направлении гостя, спросил:

— А каат ваай[95]?

На немолодом лице касика, испещрённом глубокими морщинами, не дрогнула ни единая мышца. В его тёмных, как ночь, глазах бликами отражались языки пламени костра. Он молча поднял вверх руки с раскрытыми ладонями, что было хозяином расценено как согласие. Приподнявшись и взяв ветку двумя руками, Анри кинул её через костёр индейцу. Угощение точно легло на ладони гостя, после чего тот со всё таким же невозмутимым видом, не проронив ни слова, тоже принялся его поджаривать.

Так прошло ещё несколько томительных минут, во время которых тишину нарушало лишь потрескивание дров в костре. Неожиданно из леса вышел ещё один индеец. Приглядевшись, Анри узнал Хуана. Старый охотник явно не терял в деревне время зря: на его бёдрах поверх штанов вместо старого узкого пояса появилась настоящая маштлатль, но без узоров и лишь с небольшим пучком перьев на длинном её конце, а из-за спины выглядывал высокий тканый колчан, из которого торчали уже хорошо знакомые Анри длинные и тонкие тростниковые стрелы с красными перьями. В одной руке старый индеец держал мёртвую обезьяну, а другой тащил несколько банановых листьев. Подойдя к костру, он бросил рядом листья, испросив разрешения сел справа от Анри и принялся молча разделывать свою добычу. Когда от семян рамона пошёл аппетитный аромат, Анри вытащил ветку из огня, но снять с неё семя не успел:

— Ты смелый муж, испанский сеньор! Старый Змей правдиво описал тебя, — неожиданно заговорил на хорошем испанском касик. — Назови мне, как я должен обращаться к тебе!

— Ты можешь называть меня так же, как и мои люди — альмиранте. А как я должен обращаться к тебе, мудрый касик? — как можно почтительнее, но не теряя достоинства, сказал Анри.

— Называй меня Кукумель Йаш или, если хочешь, по-вашему — Зелёное Перо, — довольно доброжелательно предложил касик. — А что значит твоё имя? Я никогда не слыхал такого. Или ты не испанец?

Анри отложил на землю свою ветку с семенами, разумно предположив, что ужинать ему придётся не скоро:

— Я испанец, но альмиранте — это не имя. Это… — он задумался: «Стоит ли говорить касику, что это прозвище? Поймёт ли он?». Неожиданное озарение подарило ему идею, и Анри продолжил: — Это слово не испанское, а пришло к нам из другого языка. Оно досталось испанцам от народа, который очень давно, в те времена, когда майя ещё жили в больших каменных городах, захватил часть нашей земли. Уже тогда строил тот народ из дерева большие лодки и покорял на них моря. Того, кто командовал такими лодками, называли «альмиранте», что на испанском значит «Повелитель моря».

На лице касика впервые появилась заинтересованность:

— Значит, ты тоже командуешь большими лодками?

Анри кивнул.

— Мой отец, который был касиком до меня, слышал от своего отца — тоже касика, что до того, как сюда пришли испанцы, наш народ тоже умел строить большие лодки. Мы называли их «чем». И у нас тоже были альмиранте, которые покорили Большую Воду. Но наши чемы не смогли долго противостоять тем большим лодкам, на которых приплыли испанцы. Теперь у нас нет ни чемов, ни альмиранте, ни Большой Воды. Нам осталась только река и маленькие каноэ, — касик замолчал, разглядывая молодого испанца. Молчал и Анри, понимая, что вскоре последует продолжение. И оно не заставило себя долго ждать:

— Что привело тебя сюда, альмиранте, в места, где вода есть только в небе?

Анри невольно посмотрел поверх головы касика в даль, видимую из-под навеса, где освещённые последними лучами уже ушедшего за быстро потемневший лес солнца оранжево-багровые тучи постепенно затягивали черневшее небо.

— Я пришёл сюда, чтобы спасти много жизней, — Эль Альмиранте посмотрел на лицо старого вождя, в отблесках костра казавшееся отлитым из бронзы.

На какое-то мгновение Анри залюбовался увиденным — уж очень мистической показалось ему эта картина, но очарование момента нарушил поднявшийся Хуан.

— Я принесу ещё веток, — бросил он в сторону испанца и шагнул в темноту.

— Как ты хочешь спасать живых, если мёртвых не вернуть из Подземного Мира? — голос касика вновь привлёк к нему внимание хозяина костра.

— Почему твои люди напали на асьенду? — задал Анри встречный вопрос.

Касик опустил голову и задумался, глядя на огонь.

— Несколько ночей назад, когда луна ещё была похожа на каноэ, в нашу деревню пришёл белый муж. Он был слаб, а его одежда изорвана. Он плохо говорил на испанском. Мы долго не могли понять его. Но то, что он рассказал, потрясло нас, — касик снова замолчал и посмотрел на Анри, явно желая понять, какое впечатление производит его рассказ.

Анри, уже догадавшись о том, кто был этот «белый муж» и что он мог сказать, решил не торопить старого вождя и ждал, сохраняя сосредоточенный вид.

— Его рассказ начинался ещё раньше, чем мой, — удовлетворившись терпеливостью собеседника, продолжил индеец. Он сказал, что много дней назад плыл на своей большой лодке к поселению лесорубов и рыбаков, что было на берегу реки Сибун, там, где она становится частью Большой Воды. Но, наверное, он был плохой альмиранте. Его чем сильно повредили вода и ветер, и он попал в плен к испанцам. Те убили всех людей, что были с ним, но его пощадили, потому что он обещал им золото за свою жизнь, — касик снова замолчал и снял с ветки одно из обжаренных семян и разломил его.

До Анри долетел запах печёного картофеля, и голод, притуплённый появлением индейцев, снова дал о себе знать. Тогда он по примеру гостя поднял свою ветку, снял с неё уже остывшее семя, разломил его и съел сладковатую мякоть.

Касик подождал, пока альмиранте доест и продолжил свой рассказ:

— Когда испанцы напали на деревню Йаш, он был с ними и видел, как они убили всех мужчин, женщин и даже детей, а потом сожгли дома, — касик многозначительно помолчал, возможно, ожидая реакции Анри, но тот сидел со всё таким же сосредоточенным видом, и вождь, скорбно вздохнув, продолжил: — Потом испанцы дождались утра и направились в Печтун-Ха, чтобы совершить там такие же убийства, как и в Йаш. Этот бледнолицый, назвавший себя Торговец, сказал нам как слышал их говорить между собой что дальше по реке есть ещё майя в Балам-Ха, которых тоже надо убить. Потом он сказал, что решил найти нашу деревню, испытывая надежду, что в благодарность за доставленную весть мы отведём его к соплеменникам. Пока испанцы убивали в Печтун-Ха, ему удалось бежать и найти нас. Торговец просил показать ему дорогу к соплеменникам и обещал наградить того, кто отведёт его туда, — снова глянув на Анри, касик понял, что тот решил дождаться конца рассказа, и потому в этот раз пауза была краткой. — Я послал двух охотников отвели его туда, где река Сибун соединяется с Большой Водой, которую этот Торговец назвал заливом. Я сказал им не возвращаться домой, а идти в Нахо-Баалам. Потом я собрал свой народ и сказал, что мы должны уходить. Мы взяли лишь то, что могли унести, и покинули Балам-Ха, — старик снова скорбно вздохнул и уставился на огонь. Его лицо, освещённое костром, стало ещё больше похоже на бронзовую маску. Но уже через мгновение он поднял глаза на Анри и продолжил: — Когда мы вышли на старую дорогу, которая соединяла Балам-Ха и Нахо-Баалам, когда они ещё были городами, колдун вспомнил, что невдалеке есть два поселения испанцев. Он сказал, что духи наших предков не простят нас, если мы не отомстим испанцам за пролитую кровь. Потом он сказал, что в одном из них есть много еды, волов и вьючных животных — больших и малых, которые могли бы нести на себе наши вещи и детей, и что там очень мало воинов. Много наших самых сильных мужчин и все охотники, даже старики, хотели идти на испанцев, и я повёл их. Мы убили всех мужчин, которых там нашли и забрали скот. Потом мы думали, что делать с женщинами, — при этих словах касика Анри напрягся, что не осталось незамеченным. Индеец замолчал, ожидая вопроса, но того не последовало, и он продолжил: — Некоторые хотели их убить, говоря, что испанцы убили женщин майя и их детей. Другие говорили, что майя не убивают женщин даже на войне и что мы должны оставить их тут, чтобы эти женщины могли рассказать испанским солдатам, что майя лучше испанцев. Но потом заговорил колдун. Он сказал, что испанцы будут искать нас, чтобы отомстить. Но если они узнают, что у нас есть их женщины, они захотят их выкупить. Если ты пришёл за ними, альмиранте, то скажи, что ты можешь мне предложить, — торжествующе закончил касик.

— Я здесь не только ради них. Я здесь также ради тебя и твоего народа.

Касик беззвучно засмеялся. Анри смотрел, как трясётся гейзер перьев над головой индейца, и его охватывал гнев.

— Ты очень веришь в силу своих солдат, альмиранте. Но тут нет моря. Тут есть джунгли, где ты даже не сможешь найти дорогу ни к нам, ни в свой город! Твоих солдат, которых не убьют мои охотники, спрятанные в лесу, убьёт лес. Как ты хочешь спасти жизни многих, если ты не имеешь что предложить мне? — голос касика стал надменным.

Анри, понимая, как важно сейчас не показать ни гнев, ни опасения за жизни своих людей, мысленно попросил помощи у Девы Марии. Почти сразу же слова молитвы вытеснили гнев и раздражение и он почувствовал прилив уверенности в своей правоте. Закончив молиться, Эль Альмиранте заговорил спокойно и невозмутимо:

— Ты прав, Кукумель Йаш, — лес мне не дом, но эта земля стала мне домом, как и многим другим испанцам. И мы не уйдём отсюда. И ты это знаешь. У испанцев когда-то было намного меньше земли, чем у майя. Но мы не только вернули то, что у нас отнял народ, имевший альмиранте. Мы научились строить большие лодки и покорили все моря. Теперь у нас есть столько земли, что солнце никогда не заходит над ней. И мы научились защищать то, что считаем своим. И ты знаешь это, иначе бы ты не пришёл сюда. А ещё ты знаешь, что не испанцы убили майя в Йаш и Печтун-Ха.

Чем дольше говорил Анри, тем ниже опускалась голова касика. Но когда альмиранте замолчал, ожидая реакции индейца, тот снова поднял голову и, глядя в глаза испанца, голосом, уже лишённым надменности, спросил:

— И как ты намерен спасать сейчас своих людей?

— Я предлагаю сохранить жизни твоим людям. И не только в Нахо-Баалам. Если я не вернусь, Испания пошлёт новых солдат. И их будет намного больше, чем нас. Они пройдут ураганом по всему Юкатану и не будут никого жалеть: ни мужчин, ни женщин, ни стариков. Они будут прорубать себе дорогу в джунглях и вам не спрятаться уже нигде. Они найдут вас.

— Тогда майя не будут умирать сами! Они будут забирать с собой в мир духов и много испанцев. Народ ица поддержит майя, а у ицев есть воины. Много воинов, — касик горделиво посмотрел на Анри, но в его голосе уже читалось сомнение.

— Да, нас умрёт много, но ещё больше умрёт майя и ица. В итоге останутся лишь те из вас, кто будет воевать на нашей стороне. А такие будут. Обязательно будут, — со всё большей уверенностью говорил Анри.

— И ты думаешь, что можешь это остановить? — с нотками недоверия спросил индеец.

— Да. Потому я и пришёл.

— Хорошо, говори, — касик высунул голову из-под навеса и посмотрел на затянутое тучами небо.

«Наверное, представил, каково сейчас его людям, спрятанным в джунглях. Скоро ведь хлынет „вода с неба“, а они там не могут даже разжечь огонь!», — с сочувствием подумал Анри о индейцах, которые ещё совсем недавно могли забрать жизни у его людей.

— Я тоже начну издалека. Ты мудрый человек, Кукумель Йаш. Ты ведь уже знаешь от Уачбен Кано, что не испанцы убивали несколько ночей назад.

Касик кивнул.

— А догадался ли уже ты, Кукумель Йаш, что тот торговец, который пришёл к вам, был как раз один из убийц? — Анри пристально посмотрел на касика, стараясь угадать направление его мыслей.

Индеец попытался сохранить невозмутимость, но ненадолго приподнявшиеся брови выдали его удивление. Он задумался. В это время бесшумная тень выплыла к огню из темноты.

Вернувшийся Хуан, видимо, получивший своё индейское имя за умение бесшумно передвигаться, подошёл к костру, держа в руках большую охапку веток. Подкинув часть из них в костёр, он принялся заворачивать куски обезьяньей туши в листья и аккуратно закапывать зелёные свёртки в золу. От наблюдения за кулинарным таинством Старого Змея Анри отвлёк голос касика:

— Почему ты так уверен в том, что говоришь?

— Потому, что я точно знаю, что испанские солдаты не были в Печтун-Ха. Да и подумай сам, мудрый Кукумель Йаш — какая нам польза от мёртвых майя? Только те, кому выгодно пробудить ненависть между нашими народами, могли убивать в Йаш и Печтун-Ха, притворившись испанцами. Сейчас я знаю лишь один народ, который может извлечь для себя пользу из нашей вражды — англичане. Вот почему у меня нет сомнений что это они заставляли внука Уачбен Кано идти от деревни к деревне и говорить майя о том, что Печтун-Ха уничтожили испанцы. Но Быстроногий Олень отказался выкупить свою жизнь ложью, вот почему один из тех, кто там убивал, пришёл к вам сам, назвавшись торговцем.

— Ты мудрее меня, альмиранте, — с искренним уважением сказал касик. — Но теперь я хочу знать, для чего этим англичанам нужна ненависть между нашими народами.

— Для того, чтобы разжечь между нами кровавую войну, которая заберёт жизни многим индейцам и испанцам, — терпеливо объяснил Анри, немного удивлённый тем, что такие очевидные вещи непонятны старому вождю.

— А почему они сами не воюют с вами? — не унимался касик.

— Они воюют, но проигрывают, потому и ищут способы ослабить нас. Если начнётся война между нашими народами, они придут сюда и, возможно, предложат майя союз.

— И тогда майя вместе с этими англичанами изгонят испанцев со своей земли и вернут себе старую веру и могущество! — глаза касика блеснули.

— Даже если бы мы проиграли, ваша радость была бы недолгой, — остудил его пыл Анри. — Англичане, став хозяевами Юкатана, закуют вас в цепи и отправят работать на каменоломни и плантации, а тех, кто воспротивится, не желая стать рабами, убьют.

— Откуда тебе это знать, альмиранте? Разве ты жрец или колдун, чтобы видеть будущее? — повысил голос касик.

— Нет, я не вижу будущего, но я знаю прошлое и настоящее, потому мне ведомо, что именно так поступают англичане со всеми покорёнными ими народами, будь то белые, красные или чёрные.

— Но ты же сам сказал, что они предложили бы нам союз! — возбудился касик, уверенный в том, что поймал собеседника на лжи.

— Англичане коварны, их обещания фальшивы. Им не нужны союзники. Они обманули всех, кто им верил, обманут и вас, — невозмутимо продолжил Анри. — Им нужны эти земли и рабы, которые будут работать на них.

— Ты говорил мне, что когда-то очень давно на ваши земли пришли чужаки и покорили вас. Но вы изгнали их.

— Да, говорил, — понимая, куда клонит касик, Анри задумался, подыскивая новые аргументы для ответа.

— Тогда почему ты не думаешь о том, что и мы однажды сможем изгнать вас?

— Возможно, когда-нибудь так и будет. Но не сейчас.

— Потому что сейчас некоторые народы опять будут сражаться на стороне испанцев? — саркастически усмехнулся касик. — А если все индейцы объединятся? И майя, и ица, и чоли, и лакандоны, и чонтали, и чухи, и цельтали, и цоцили, и тотики, и хакальтеки, и хаустеки, и покомчи и остальные? Нас будет много, очень много! Так много не будет испанцев, даже если ваши женщины начнут воевать!

Анри грустно улыбнулся:

— Почему майя, умевшие когда-то строить большие города из камня, сейчас живут возле их развалин в лачугах? Разве не бесконечные войны между народами, которые ты перечислил, погубили их? Ваши народы враждуют между собой с самого начала времён! Возможно, когда-нибудь они и смогут объединиться, но сколько раз ещё солнце успеет обойти небо?..

Касик не ответил. Опустив голову, он смотрел на пламя. Обождав некоторое время, Анри продолжил:

— Испанцы пришли сюда и подчинили вас так же, как когда-то майя подчинили себе другие народы. Я знаю о том, что во время конкисты было много жестокости с обеих сторон. И что покорённые индейцы были рабами. Но разве Испания не отменила рабство? Разве наши миссионеры не принесли вам новую веру, дарящую душам, принявшим её, бессмертие? Разве мы не научились жить в мире?

Касик вдруг ожил:

— Нам не нужна была ваша вера! У нас были свои боги!

— Да, были, — согласился Анри, — но к чему они вас привели? К братоубийственной войне, к рекам крови и вырванным сердцам! Разве ваши боги тоже учили вас милосердию? И где они были, когда вы гибли под ударами наших шпаг и пик?

Касик взглянул на Анри и вновь опустил голову. На некоторое время повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием костра. Наконец Кукумель Йаш заговорил, глядя на огонь:

— Да, альмиранте, наши боги стали слабы и потому пали. Мы приняли вашего бога. Он стал нашим богом, и майя перестали умирать на вершинах храмов и в войнах. Мы приняли ваши законы, но мы не стали равны вам. И вы не доверяете нам. Вы запрещаете майя носить оружие и даже ездить на ваших животных. Вы боитесь нас?

— Ты прав, мудрый касик, мы до сих пор не доверяем многим из вас. И это справедливо! Разве на дорогах на повозки не нападают индейцы? Разве не твои люди убивали на асьенде? Даже если вы искренне верили в то, что поселения майя были уничтожены испанскими солдатами, почему вы не искали правосудия в Белизе или даже в Мериде, раз приняли наши законы? Почему вы сразу поверили в то, что это мы сожгли ваши деревни? Не потому ли, что вы знаете повод для этого?

— Ты задаёшь правильные вопросы, альмиранте. Но если у наших народов до сих пор нет доверия, почему я должен сейчас поверить тебе? — лицо касика было задумчивым, а голос усталым.

— Потому что пришло время начать верить друг другу. Я уверен, что наши народы могут жить в мире и делить между собой то лучшее, что есть в наших культурах. Если мы с тобой начнём доверять друг другу прямо сейчас, нашим детям уже не надо будет бояться друг друга. А что касается неравенства — разве у майя нет своей знати, у которой больше прав? Вы вошли в уже существующую иерархию, и нет ничего удивительного, что оказались в самом низу. Все мы стоим на этой лестнице — кто-то ниже, кто-то выше. Даже над королём есть ступени. А что касается ваших прав — всё может измениться. Жизнь меняет королей, а короли меняют законы. Но кое-что изменить и в наших силах. Так давай же откроем пути для новых отношений между испанцами и майя, касик!

Старый вождь погрузился в глубокие раздумья. Анри решил, что вернуться к своим до утра он уже не успеет, тем более что разрезавшие небо молнии и далёкие раскаты грома предвещали начало ночного ливня. Он снова взял ветку с оставшимися на ней семенами и не спеша доел их. Касик то ли долго думал, то ли решил дать время своему собеседнику поесть, но пока Анри ел, не проронил ни слова и лишь тогда, когда в огонь полетела последняя кожура, спросил:

— И для этого достаточно, чтобы мы вернули ваших женщин, альмиранте?

Анри кивнул.

— Как много значит твоё слово, альмиранте?

— Если бы я не был уверен, что моё слово будет иметь силу, я бы не принял от губернатора эту миссию и сейчас бы уже горели деревни майя.

Анри сказал это с такой убеждённостью, глядя прямо в чёрные глаза старого вождя, что тот невольно заразился этой уверенностью и кивнул:

— Хорошо. Я тебе верю, альмиранте. Но я не могу вернуть тебе всех женщин.

— Почему?

— Потому что одна из них нашла себе в Нахо-Баалам мужа, а другая больна.

Анри нахмурился. Немного подумав, сказал категорично:

— Все, унесённые вами испанки — католички. Ни одна из них не взяла бы в мужья язычника, тем более что все они овдовели вашими руками.

— Среди моих людей нет язычников. Испанские падре уже давно заставили нас забыть веру предков. Они забирают наших детей в свои обители и обучают их там своей речи, вере и правилам. Лишь старики ещё помнят некоторые традиции предков и то лишь по рассказам своих дедов. Мы ушли в Нахо-Баалам в надежде вернуться к своим корням, но новая вера так глубоко вросла в сердца майя, что люди начали роптать оттого, что туда не приходят братья-монахи. Ту женщину никто не принуждал, она сама приняла такое решение.

— В таком случае я поговорю с ней и, если она подтвердит мне твои слова, касик, я сам позабочусь о том, чтобы эта женщина и тот, кого она выбрала себе в мужья, были обвенчаны, как того требуют наши правила. Затем она сможет покинуть город вместе с мужем, и я лично прослежу за тем, чтобы им не чинили препятствий!

Выслушав адмирала, касик опять скорбно вздохнул.

— А что за болезнь приключилась у другой? — спросил Анри.

— Вы, испанцы, называете её чёрной рвотой. Эта женщина не способна передвигаться. Наш колдун заботится о ней, но, когда я видел её, ей было худо.

— У нас есть лекарь, он позаботится о больной, как только мы доберёмся до неё.

— Неужели ты думаешь, альмиранте, что я покажу тебе дорогу в деревню? — искренне удивился касик, и снова его перья затряслись от беззвучного смеха.

— Вам всё равно не пройти с отрядом через джунгли, — вдруг вмешался Хуан. — Доверьтесь касику, он не англичанин, он вас не обманет, сеньор!

Анри дождался, когда перья над головой вождя перестанут трястись и, подавив раздражение, вызванное словами Кукумель Йаша, спросил:

— Где и когда мне ждать всех испанских женщин? — сделав ударение на «всех».

— На реке Белиз есть большая крепость, где живут братья-монахи. Они называли её «миссия». Мы доставим женщин туда на каноэ. Уже через два дня ты сможешь прийти туда и забрать их. Но не забудь, что ты дал слово той, что нашла себе мужа в деревне, позволить стать его женой.

— Миссия на реке Белиз? — переспросил Анри, пытаясь мысленно представить карту Юкатана, виденную им в кабинете губернатора.

— Ты не знаешь где это? — интонация касика стала озабоченной.

— Нет, но я найду, — уверенно прозвучало в ответ.

Касик поднялся.

— Подожди, я ещё не узнал всё, что хотел! — остановил его Анри. Его голос, сопровождаемый блеснувшей молнией и ударом грома, прозвучал зловеще.

Удивлённый вождь медленно развернулся:

— Что ещё хочет знать альмиранте? — холодно спросил он.

— Я хочу знать, где находится поселение англичан. Ведь твои люди, отводившие туда мнимого торговца, уже вернулись, не так ли?

— Вернулись. Но я не скажу тебе, где поселение. Если ты прав и это его жители убили майя из Йаша и Печтун-Ха, мы должны отомстить за погибших. Это дело чести! — Последние слова индейца поглотили новые раскаты грома и шелест полившейся на навес с разверзнувшихся небес воды.

— Хорошо, — вдруг согласился испанец, — тогда скажи мне, какие подарки получили твои охотники за то, что отвели англичанина в лагерь.

Касик некоторое время думал — стоит ли отвечать, но, видимо, решив, что это произведёт на альмиранте впечатление, с гордостью произнёс.

— Он дал им палку, которая плюёт железом.

«Мушкет, не иначе!» — догадался Анри и улыбнулся.

Его улыбка не ускользнула от глаз касика:

— Ты не считаешь этот подарок достойным? — голос Кукумель Йаша стал холоден.

— Я считаю этот подарок доказательством своих слов, — спокойно ответил Анри.

Касик снова сел:

— Объясни!

— Как много раз уже твои охотники выстрелили из этой палки? — лицо Анри стало сосредоточенно серьёзным, но голос оставался спокойным.

Касик показал большие пальцы:

— Они стреляли из неё, когда получили у торговца и когда показывали это мне.

— И ты взял эту палку с собой?

Индеец кивнул и надменно посмотрел в лицо испанцу:

— Она нацелена на тебя, альмиранте. Стоит мне отойти и дать сигнал — она плюнет в тебя железом.

Анри пожал плечами, придав лицу безразличное выражение.

— А хочешь знать, почему у моих солдат нет с собой таких палок?

Касик снова кивнул.

— Потому что они не стреляют в джунглях. То, чем стреляют эти палки, которые мы называем мушкетами, боится воды. И твой торговец тоже это знал. Потому он и дал её вам.

— Я не верю тебе, альмиранте! Я сам видел, как она выплюнула дым и сделала дыру в стволе дерева!

Анри поднялся:

— Это легко проверить. Дай сигнал своему охотнику и пусть он покажет, что умеет.

Краем глаза Анри заметил, как напрягся Хуан.

Касик некоторое время думал, потом снова встал и сказал:

— Ты не дал мне повода убить тебя, альмиранте. Я уважаю твою смелость и вижу, что ты веришь тому, что говоришь. Я найду другую цель, чтобы проверить твои слова. Если они будут правдивы, ты получишь голову того торговца.

— Я бы предпочёл получить его целиком, ещё живого. У меня к нему есть много вопросов.

— Этого я тебе не обещаю, — задумчиво сказал касик и поднял руку в прощальном жесте.

— Погоди, мы с тобой не обсудили ещё один вопрос. Последний.

— Какой? — насупился индеец.

— Мне нужен ваш колдун!

— Зачем? — опешил касик.

— Ты сам сказал мне, мудрый Кукумель Йаш, что это он предложил убить обитателей асьенды. Я должен доставить его на суд в Белиз. Души убитых вами испанцев тоже требуют возмездия, но ещё больше его требуют живые. Виновник должен ответить за смерть невинных! — строго сказал Анри. Его глаза сверкали отблесками огня, придавая ему грозный вид.

— Ты же обещал остановить войну и убийства! — воскликнул поражённый касик.

— Да, обещал. Именно поэтому я требую отдать мне того, кто подбил вас на это гнусное злодеяние. И заметь, мудрый Кукумель Йаш, я не требую его смерти, я лишь хочу поставить его перед судом! Обещаю тебе, что суд будет справедливым. Ты сам можешь прийти туда и свидетельствовать. Или же послать одного из своих людей, чтобы он потом сказал тебе, был ли суд праведным.

На лице индейца появилось выражение глубокой печали. Он сокрушённо покачал головой:

— В памяти моего народа ещё хранятся воспоминания об испанском суде. Если я отдам тебе колдуна, он будет обречён на смерть, а мы останемся без целителя и предсказателя.

— Если ты не отдашь его, от меня будут требовать наказать виновных, но у меня не будет ни англичан, обманом жестоким подбивших вас на убийства, ни того, кто настоял на том, чтобы вы пошли убивать. Я внимательно слушал тебя, касик. В твоём рассказе было, что вы хотели просто уйти, но именно колдун заставил вас напасть на асьенду, чтобы завладеть мулами и волами. Отдай мне его, и я клянусь тебе своей честью, что никого из твоего народа больше не тронут!

Касик задумался.

— В том, что ты сейчас сказал, есть много правды. Но такое решение я не могу принять сам. Я должен услышать мнение всех. Если мужчины нашей деревни согласятся с твоим требованием, то ты найдёшь колдуна в миссии братьев вместе с женщинами.

— А если не согласятся, ты понимаешь, что за виновником всё равно к вам придут, но уже не я?

— Ты очень мудр, альмиранте и умеешь находить правильные слова, проникающие в сердце. Я верю, что ты сделаешь всё, чтобы не началась война между майя и испанцами. Раз ты сумел убедить меня, неужели ты не сумеешь убедить испанцев? — касик хитро прищурился и защёлкал языком.

Анри невольно улыбнулся и покачал головой:

— Мне стоило немалых усилий убедить губернатора Белиза не отправлять карательный отряд, а дать мне возможность решить это миром. Как долго мне удастся удержать его от этого снова, если я не смогу наказать виноватых?

— Но ведь ты вернёшься с женщинами! — настаивал на своём касик.

— Мне придётся держать отчёт перед губернатором. Я обязан поведать ему всё, что узнал. И он непременно потребует доставить в город того, чья чёрная душа пробудила в жителях Балам-Ха желание убивать. Загляни в своё сердце, мудрый Кукумель Йаш, и ответь мне: неужели это требование моего губернатора, испанского касика, будет несправедливым?

Старый вождь задумался, представляя себя на месте испанского касика. По тому, как каменело его лицо, можно было догадаться, какие ответы он находил в своём сердце. Когда Кукумель Йаш снова посмотрел на Анри, отпечаток тягостных дум скорбью лежал на нём.

— Моё сердце говорит, что ты прав, альмиранте! На совете я буду настаивать на том, чтобы отдать жизнь колдуна в твои руки. Но я не могу решать за всех.

— Разве авторитет касика не заставит остальных прислушаться к твоим словам? — голос Анри снова стал спокойным и уважительным.

— Так было раньше, но если люди поддержат моё решение, ты можешь обещать мне, что нашего колдуна не убьют сразу, как только он окажется в вашем городе?

— Обещаю. Я поручу его охрану своим людям, и никто не посягнёт на его жизнь, пока суд не вынесет своего решения.

— Хорошо. Я верю тебе, альмиранте, — задумчиво произнёс касик.

Анри подумал, что голову старого индейца посетила какая-то идея. И оказался прав. Лицо касика просветлело от новой мысли, и с надеждой в голосе он спросил:

— А если мы на ваш суд доставим того торговца, ты согласишься обменять жизнь нашего колдуна на его?

— Это решение будет принимать суд, а не я. Но я могу обсудить это с губернатором и если вы доставите в Белиз этого фальшивого торговца до суда, то, я думаю, это возможно.

— Но сможешь ли ты гарантировать безопасность тем из нас, кто придёт в ваш город?

Анри задумался, вспоминая последний разговор с губернатором. Наконец, поднял глаза на касика и ответил:

— Я поручусь за вас своей жизнью, потому что я верю тебе, касик, а ты веришь мне!

Касик удовлетворённо кивнул.

— Когда будет этот суд?

Не раньше, чем через два дня после того, как я доставлю женщин и колдуна в Белиз.

— Хорошо. Я буду в этот день в твоём городе! — заверил касик, поднял руку в прощальном жесте и исчез в темноте за пеленой дождя.

Глава 19

Из густой черноты тропической ночи со стороны джунглей донёсся резкий крик обезьяны. Ей никто не ответил. Тишину нарушали лишь треск огня и глухие удары тяжёлых дождевых капель по пальмовым листьям. Некоторое время Анри вслушивался в тишину, потом разделся догола и вышел из-под навеса.

Закрыв глаза и подставив под упругие прохладные струи лицо, опухшее и зудящее от бесчисленных укусов летающих насекомых, он раскинул руки и позволил плотной стене падающей с неба воды обнять его тело. Вода обволакивала и, лаская, стекала, смывая с него не только пот и грязь, но и напряжение, принося облегчение воспалённому лицу и натруженным мышцам. Она словно стала проводником, соединившим человека с небом и землёй. Анри вдруг ощутил единение своего «Я» с этой стихией, словно она растворила его в себе. Ему даже показалось, что его коснулось и сознание планеты, но задуматься над своими ощущениями он не успел — голос Хуана вернул его обратно в реальный мир:

— Мясо готово, сеньор!

— Иду, — ответил Анри, запуская руки в свою густую шевелюру, чтобы дать возможность воде проникнуть к самым корням, и вспомнил лавандовый аромат кастильского мыла, подумав о том, как кстати бы оно пришлось сейчас.

Вернувшись под навес, Анри взял свою рубаху, чтобы утереться ею, но в последний момент заметил на кружевном воротнике нечто тёмное, длинное и явно живое. Подойдя ближе к огню, он увидел мерзкую, растянувшуюся почти под самую горловину, довольно крупную тварь, казавшуюся бронзовой в отблесках пламени. Хуан, не поднимаясь с места, вытянул шею и, увидев, что рассматривает испанец, невозмутимо продолжая вытаскивать из золы почерневшие свёртки с мясом, пояснил:

— Это пиявка, сеньор. Если бы она добралась до твоей шеи, она бы сейчас наливалась твоей кровью. Их много в джунглях. Они сидят на листьях, ожидая жертву. Осмотри свою одежду, сеньор, в лесу много и иных тварей. Есть такие, что едва заметны, но очень опасны. Они могут забрать силу или убить даже великого воина.

Анри брезгливо стряхнул находку в огонь и, более тщательно осмотрев рубашку, вытерся. Затем, достав из мешка чистое бельё, с наслаждением оделся, мысленно похвалив себя за предусмотрительность. Укладывая в мешок грязные вещи, альмиранте внимательно осматривал их в красно-жёлтом свете костра, но больше ничего не обнаружил. И лишь натягивая сапоги заметил на одном из них почти под самой манжетой ещё одного «гостя». В этот раз Хуан проявил больше интереса и подошёл ближе.

— Это клещ, сеньор. Он тоже пьёт кровь. Многие люди из нашей деревни, у которых он пил кровь, тяжело болели, и только хороший целитель или колдун могли излечить их. Не тронь его руками, я сам! — с этими словами старый охотник вытащил нож и осторожно, чтобы не прорезать мягкую кордовскую кожу, подобрал это маленькое, но опасное существо, поднёс к костру и стряхнул в огонь. Вернувшись к Анри Хуан порылся в кожаной сумке, спрятанной на поясе под маштлатлей и достал маленький горшочек из необожжённой глины. Сосуд был закрыт крышкой с ушком, через которое проходил кожаный шнурок, привязанный к таким же ушкам на боках. Сняв крышку, индеец протянул горшочек Анри:

— Намажь этим своё лицо и шею, сеньор. Тебе станет лучше.

Взяв предложенное, Анри принюхался к тёмному густому снадобью. Резкий незнакомый запах ударил в нос. Поморщившись, он хотел уже было вернуть сосуд хозяину, но свободная рука сама собой дотронулась до опухшего лица. Это придало Анри решительности, и он, зачерпнув пальцем красноватую маслянистую тягучую массу, вернул горшочек Хуану и стал обеими руками втирать в кожу это сильно пахнущее средство. Странная мазь приятно холодила, изгоняя зуд. Но не успел Анри закончить, как изначально приятный холодящий эффект сменился слабым жжением, которое постепенно усиливалось.

— Ты что мне дал? — накинулся он на майя.

— Лекарство, — спокойно ответил тот, подавая Анри развёрнутый банановый лист с аппетитно выглядевшими кусками мяса.

Несмотря на усиливающееся жжение, поддавшись уверенному тону индейца, Анри вдруг успокоился, сел и, взяв угощение, отправил в рот первый кусок. Мясо было мягким и сочным, но совершенно несолёным и казалось безвкусным.

— Сейчас тебе будет хорошо, — сказал вдруг Хуан, глянув на лицо Анри. — Наши женщины мажут этим маслом детей и свои лица. Оно отгоняет кровопийц. Мужчины редко используют его. Мы обмазываем себя глиной. Я взял это для тебя у колдуна в Нахо-Балаам. Я видел твоё лицо, сеньор. Ты был добр ко мне. Я хотел быть добр к тебе, — договорив, старик отправил в рот кусок мяса, предварительно посыпав его золой.

— Погоди, — остановил индейца Анри, когда тот потянулся за следующим.

Притянув к себе один из своих мешков, он недолго поискал в нём и вытащил завёрнутые в ткань сухари и баночку. Тоже небольшую, но стеклянную и заткнутую пробкой. Положив сухари между собой и Хуаном, Анри открыл баночку и пальцами взял щепотку мелких сероватых кристалликов. Посолив своё мясо, он протянул соль индейцу:

— Бери, так будет вкуснее.

Глаза старика радостно заблестели, но баночку с солью он принял с таким выражением на лице, как будто опасался, что его лишь дразнят. Анри невольно улыбнулся и в этот момент понял, что отёк отступил, лицо больше не жгло и укусы не зудели.

Впервые за два дня наевшись досыта, Эль Альмиранте вспомнил про свой анкерок, на дне которого ещё оставалось немного воды. Сделав пару глотков, он протянул бочонок Хуану. Допив воду, майя вернул его испанцу, поднялся и, вытащив из-за пояса нож, шагнул в темноту, под монотонно барабанящий по навесу дождь.

Высунувшись, Анри выставил анкерок под тяжёлые струи, надеясь, что до утра хоть что-то попадёт через неширокое отверстие вовнутрь. Увидев жеребца, жадно ловившего языком «небесную воду», мысленно выругал себя за то, что, понадеявшись вернуться в лагерь до ночного ливня, не позаботился сделать из банановых листьев корыто для сбора дождевой воды. Несколько мгновений Анри боролся с угрызениями совести, но, представив, как в кромешной тьме и под проливным дождём будет искать в джунглях банановые листья, мысленно испросив у коня прощения, устроил голову на одном из мешков и, закутавшись в плащ, крепко уснул, даже не успев подивиться внезапному уходу индейца.

Чехия, Прага, 19 июня 2011 года.

Три последних недели были для Агаты самыми невероятными в её жизни. Всё это время она, затаившись в сознании Анри, лишь тихо наблюдала его глазами жизнь в далёком Карибском море эпохи испанской колонизации. Дело это оказалось не таким простым, как думалось раньше — Анри и Агату разделяли не только триста пятьдесят один год и девять тысяч триста девяносто километров, но и созданная расстоянием семичасовая разница во времени. Ну, в самом деле — как наблюдать за человеком, если вы уже сели завтракать, а он только идёт спать? С одной стороны, это было удобно, потому что ночью у Анри, обычно, ничего особенного не происходило, зато у Агаты это время занимала работа. Но, с другой стороны, когда на Карибах начинала кипеть жизнь, Агата уже валилась с ног — сезон отпусков ещё не был в полном разгаре и пациентов было много, да и домашние дела требовали времени и сил.

Рассказать кому-нибудь о приключившемся с ней Агата не решилась — проработав почти двадцать лет психологом, она понимала, какой может быть реакция тех, кому бы она доверила свою тайну. Да и рассказывать пока было нечего — в течении этих недель ничего особенного не происходило, если не считать несколько морских боёв армады Анри с пиратами. Тем более что бои, учитывая большое преимущество испанца в количестве кораблей, в обоих случаях закончились быстро. Однако зажимать уши от грохота пушек ей с непривычки таки пришлось, да ещё и при пациентах. Благо стояла жуткая жара и можно было сослаться на боль в ушах, спровоцированную сквозняками и вентилятором.

Но от пребывания в теле испанца страдал не только слух, но и обоняние. К вони припортового города и корабля, обмазанного какой-то едко пахнущей белой пастой, с пропитанными вонючим жиром парусами и обмазанными смолой канатами она привыкала довольно долго. Но ещё хуже дело обстояло с вездесущим запахом немытых потных тел и чеснока. К счастью, ароматические палочки и масла, с помощью которых в кабинете создавалась располагающая к задушевной беседе атмосфера, хорошо переключали обоняние на себя.

Тем не менее, Ярослав заметил изменившиеся интересы жены. Министерство, которое заключило с ним контракт на обеспечение и обслуживание компьютерной техникой, расширялось, и его и без того ненормированный рабочий день растягивался иногда допоздна. Но, когда бы он ни вернулся домой, он заставал Агату не у телевизора, а с планшетом, читавшей не о новинках медицины, а то дневники конкистадоров, то биографии испанских дворян, то историю Испании и её колоний.

Агата действительно пыталась узнать о эпохе, в которую попала, как можно больше. Вначале ею двигало желание доказать самой себе что видимое частью её сознания не галлюцинация. Потому она стала искать в сети морские термины, которые слышала чаще всего. Оказалось, что все те неслыханные ранее слова, как «рангоут», «нактоуз», «бейдевинд» и подобные — не плод больного воображения. Подобным образом дело обстояло и с именами. Нашла она в сети и историю рода Альменара, представителем которого был губернатор, и графов Алькаудете, из которого был близкий друг Анри — коммодор Фернандо, и, конечно же, были там и герцоги Альба, включая дона Фернандо Альварес де Толедо-и-Мендоса — отца дона Себастьяна. Страницы истории семнадцатого века оживали перед Агатой, хотя она и смотрела на неё глазами Анри.

Всё более убеждаясь в реальности происходящего, женщина задумалась о причинах и реализации переноса части её «я» не просто в чужое тело, а ещё и отделённое во времени. Увы, ни медитации, ни поиски в интернете подобных историй ничего не дали. Исходя из твёрдой веры в то, что случайностей не бывает, а подлинный смысл переноса, как и то, кто и как это сделал, откроется рано или поздно, она отважилась «выйти из тени».

Чтобы лучше понимать мотивацию поступков человека, с которым ей теперь пришлось делить тело, Агата решила действовать по хорошо отработанной схеме и «просмотреть» прошлое Анри. Но не только это было причиной её любопытства — была в этом мужчине какая-то затаённая в душе грусть. Она читалась и в его глазах, когда, заставив испанца задержаться у зеркала, Агата впервые смогла рассмотреть его. Однако осторожное копание в памяти «сожителя» ничего не дало — слишком глубоко он прятал воспоминания о своём детстве и юности, сопротивляясь даже во сне. Пока Агата «выкапывала» из самой глубины памяти Анри образы родителей, она ощущала обволакивавшие душу тепло и любовь, но чем выше она поднималась, тем замытее становились картинки, а сознание заполняла печаль. Поняв, что Анри специально прячет в глубину подсознания какую-то сильную душевную боль, Агата решила попробовать разговорить его.

Не смотря на неудачные попытки проникнуть в память «сотельника» сказать, что время прошло бесполезно, было бы нечестно. Слушая мысли Анри, она была приятно удивлена, поняв, что тот тоже составляет психологические портреты своего окружения и даже систематизирует их. Людей он подразделял на три категории: те, кому можно полностью довериться, те, кто словно флюгеры — держат нос по ветру и своего не упустят, но, если уж дали слово, то сдержат его, и те, что во всём ищут лишь свою выгоду и обманут, даже поклявшись, если получат более выгодное предложение. К первой Анри относил всех своих друзей и Себастьяна. Из второй Агата пока знала лишь губернатора Белиза, а вот в третьей, похоже, расположилась жена Фернандо. Такое мнение Эль Альмиранте о жене друга Агате показалось необоснованным, тем более что в памяти Анри ей не удалось найти аргументов для такого размещения. Заинтригованная, она, посетовав, что не может перепрыгивать из одной головы в другую, решила, что ответ может быть спрятан где-то в глубине подсознания Анри и надеялась со временем разгадать эту загадку.

Пользуясь тем, что в пятницу приём начинался во второй половине дня, женщина решила предшествующую ночь посвятить более активным действиям. Дождавшись, когда муж уснул, Агата тихо вышла из спальни и не зажигая свечи, села на ковёр в сукхасану и полностью переключилась на Анри. Тот в это время сидел в церкви, благоговейно распевая псалмы. Агата не была атеисткой. Как и многие в тяжёлые жизненные моменты она искала бога, но встретившиеся на её пути попы вызвали отторжение к христианству и толкнули на поиски альтернативы. Начитавшись древних и современных философов и мистиков, Агата создала себе свою собственную картину Вселенной и её законов. И они отличались от тех, которые проповедовала церковь. Поэтому, когда Анри погрузился в свои мысли, задавая богу вопросы, на которые вряд ли получил бы ответ Небес, Агата на очередное «Почему?» ответила сама фразой, которая звучала в ней ещё со школьной скамьи: «Потому что религия — опиум для народа!». Нельзя сказать, что Анри испугался. Вначале он даже не понял, что чужой голос, заговоривший с ним, у него в голове, и стал оглядываться. Осознав, что никто из сидевших рядом не обращался к нему, он растерялся. А Агата, решив заявить о себе и установить контакт, продолжала свою антирелигиозную проповедь. И только тогда, когда почувствовала нарастающий в сознании Анри страх, осознала, какую сделала глупость. Человек из XVII века, особенно испанец, уверенный в незыблемости католичества и никогда не слышавший даже слова «телепатия», первым делом подумал, что это сам дьявол искушает его, проверяя силу веры. Лихорадочно соображая, как выпутаться из этой ситуации, Агата невольно втянулась в дискуссию, пытаясь выдать себя за «голос подсознания». Вышло не очень убедительно, потому она продолжила следить за Анри, стараясь сгладить последствия «контакта». Да и события начали стремительно развиваться. Ошарашенная не менее Анри вначале откровенным признанием в любви дочери губернатора, а затем присягой дона Себастьяна, Агата забыла про сон. Краешком сознания наблюдая за ужином в доме Фернандо и испытывая лёгкое опьянение от выпитого испанцем алкоголя, она наслаждалась вкусом ранее неведомых блюд и размышляла над мотивами, побудившими гранда принести, по сути, вассальскую присягу плебею. Мотивы Исабель тоже были не очень понятны — чтобы она там ни говорила, но Агате не очень верилось, что дочь графа хотела бы стать женой пусть даже богатого и красивого, но простолюдина. Но ещё менее она верила словам Себастьяна. «Зачем ему это нужно?» — задавалась она вопросом. В отличие от Анри, поверившего в искренность клятвы, Агата, как человек современный, верила в бескорыстие так же, как и в инопланетян — и то, и другое наверняка существует, но где-то очень далеко.

Когда зазвенел будильник Ярослава, поднимавший его на работу, Агата, слушая звуки пятиструнных испанских гитар и смакуя необычный пирог, в полной уверенности, что уже ничего интересного в Белизе не произойдёт, отправилась готовить завтрак. Но не успела она сварить кофе, как губернатор срочно вызвал к себе Анри. Пропустить такое и лечь спать хотя бы на пару часов перед работой? Вот ещё! — Агата, несколько рассеяно поддерживая разговор с дочерью о делах, внимательно слушала разговоры в губернаторском дворце.

Когда Анри заявил о своём намерении отправится в поход против индейцев, Агата поняла, что она не может позволить себе упустить возможность увидеть настоящих майя. К тому же в голове пульсировала мысль о том, что на этом походе может закончится её путешествие в прошлое. Так же, как и Фернандо, женщина была уверена, что индейцы, напавшие на какое-то поместье, вряд ли дадут Анри время высказать желание урегулировать ситуацию без насилия. Не долго думая, Агата поняла, что надо действовать. Первым делом надо было отменить пациентов, чтобы не только успеть хоть немного отдохнуть, но и поразмышлять над тем, чем она могла бы быть полезна Анри в этой экспедиции. Как бы ни было тяжело жить двойной жизнью — за себя и «за того парня», женщина уже успела привязаться к этому симпатичному и близкому ей по обострённому чувству справедливости, мужчине. Гибель Анри для неё теперь уже была бы не просто смерть героя приключенческого фильма, а потеря близкого человека. Выпроводив дочь в институт, а мужа на работу, Агата наставила будильник на полдень и отправилась спать.

Когда «Одинокий пастух» Джеймса Ласта вырвал её из объятий Морфея, она позвонила в регистратуру и взволнованным голосом сообщила о лопнувшей трубе. На основании того, что она ликвидирует потоп и ждёт аварийку, попросила медсестру перезаписать пациентов на иные дни.

Укорив себя за ложь, она тут же нашла себе оправдание в том, что жизнь испанца, который, сам того не зная, стал её подопечным, находится в опасности, в отличие от запутавшихся в самих себе чехах. Вооружившись планшетом, поставила на журнальный столик термос с чаем и коробку с печеньем, залезла с ногами на диван, устроилась поудобнее, и отправилась впервые в жизни верхом на лошади по каменной дороге среди юкатанских джунглей.

* * *

Время в обеих реальностях летело быстро.

Когда домой вернулся с работы Ярослав, Анри с затаённой тревогой приближался к поместью «Красивая излучина». Готовя ужин, Агата прислушивалась к разговору мужа с дочерью менее внимательно, чем к беседе Анри с его солдатами. Когда Ярослав опять ушёл спать один, обиженный невниманием жены и отказом рассказать о проблемах, не дающих ей спать, о существовании которых, обеспокоенный поведением Агаты он не сомневался, Анри ехал под сенью огромных серебристых деревьев к месту встречи с вождём племени майя, напавшего на испанское поместье.

Валясь с ног от усталости, женщина отправилась в постель, съедаемая тревогой за человека, волею каких-то неизвестных сил ставшего ей близким. И лишь поздним утром, пробравшись из глубокого сна без сновидений, за чашкой кофе, заботливо поданного мужем в постель, она узнала, что Анри добрался до прогалины в джунглях и крепко спит в укрытии, построенном из бамбука старым майя, встреченным им на пути к поместью…

Когда Агата объясняла мужу свою рассеянность мыслями о тяжёлом случае, она не кривила душой. Вот только то, что этот случай — она сама, женщина упустила из своего рассказа.

Во время обеда ситуация в Белизе достигла пика напряжённости — Анри отправился один навстречу неизвестности. Пока он строил себе новый укрыт, Агата лихорадочно искала в сети информации о опасностях, подстерегавших в джунглях.

…И в эту ночь угрюмый от беспокойства муж опять ушёл в спальню сам. Агата же, напившись крепкого кофе, села на своё любимое медитативное место и стала ждать появление майяского вождя…

«Ну вот я и увидела настоящих индейцев майя!» — сказала она себе, когда украшенная перьями фигура вышла из джунглей и приблизилась к костру. «Если бы не этот касик, я бы, наверное, была разочарована — ничего похожего на те картинки, что можно найти в интернете. Да и величественных пирамид мы не встретили» — прислушиваясь к разговору Анри с индейцем, «шёпотом» думала Агата. Когда договор между этими двумя был заключён, уже светало. «Ну, похоже, жизни Анри ничего не угрожает. Во всяком случае от индейцев», — рассудила женщина, допивая пятую чашку кофе и, пока Анри купался под тропическим ливнем и ужинал жареным обезьяньим мясом, отправилась делать проснувшимся мужу и дочери оладушки на субботний завтрак.

Пообщавшись во время завтрака с семьёй, обсудив с ними проблемы вырубки тропических лесов и дождавшись, пока Анри крепко уснёт, Агата под предлогом усталости удалилась в спальню и принялась внушать Анри всё, что узнала о опасностях тропиков. «Странно, что я никогда об этом раньше не задумывалась, — в перерывах между внушениями мелькнула у неё мысль. — Хотя, чего странного-то? Я же в джунглях никогда не была и не собиралась, по крайней мере в этой инкарнации. А сейчас, когда я начиталась столько всяких ужасов о разных тропических болезнях, разносимых москитами и клещами, о ядовитых пауках и змеях — меня туда уж точно никто не заманит!» — потрогав ещё совсем недавно зудящее лицо от искусавших Анри москитов, Агата подумала, что надо будет в следующий раз подготовить антигистаминное и обезболивающее. «Если у меня так зудят укусы, полученные не мною, и болят мышцы, хотя не я рубила бамбук саблей, интересно, что будет со мной, если вдруг Анри ранят или убьют?» — эта мысль, которая почему-то не приходила раньше, враз отогнала сонливость. Агата задумалась. Логика подсказывала ей, что все ощущения дискомфорта, которые испытывал Анри, проявляются у неё лишь эмпатически, и, если она примет таблетку ксизала, например, чтобы унять зуд, это поможет ей лишь потому, что она знает, что это за препарат, но Анри, скорее всего, облегчения не почувствует. Та же логика подсказывала, что в случае смерти испанца её двойная жизнь, с наибольшей правдоподобностью, прекратится. К своему удивлению, дойдя до этого вывода, Агата вдруг поняла, что она не хотела бы этого. И не только потому, что не желала смерти Анри — он был ей очень симпатичен своей порядочностью, честностью и, несмотря на то, что не колеблясь прикажет открыть огонь по вражескому кораблю или же в битве будет безжалостно рубить врагов, она чувствовала в нём уважение к жизни. Пусть это было продиктовано его религиозностью, но убеждение, что только бог, даровавший жизнь, имеет право забрать её — ей импонировало. Но и потому, что для неё закрылся бы новый мир, который она только начала познавать.

«Ну ладно, про пауков и змей я его предупредила, хотя, вероятно, это ещё сделает старый индеец, — вернулась Агата к своей „работе“. — Вот уж, кстати, подарок небес! Надо же, как он вовремя появился — прямо как специально его кто-то навёл на нас! Да, надо ещё будет Анри намекнуть, когда проснётся, что если баночку с мазью Хуан взял у колдуна для него, то неплохо было бы чтобы она у него и осталась. Мало ли где она ещё может пригодиться. Некоторые вирусы, переносимые москитами и комарами, даже сегодня ещё не умеют лечить. И, похоже, что если индейцы правильно поставили диагноз заболевшей женщине, то это как раз тот случай», — вздохнула женщина, вспоминая то, что недавно читала про болезнь, которую испанцы называли «чёрной рвотой», а сейчас известную как жёлтая лихорадка. Не зря её сравнивали с чумой — она опустошала целые города в Карибском бассейне, пока в конце XIX века один кубинский врач не выяснил, что это заболевание переносят комары и в XX веке не началась борьба с ними.

«Кстати, надо бы заодно заставить Анри заняться поисками хинного дерева для профилактики малярии, а то ведь и её можно от комаров подхватить. Да, чуть про клещей не забыла! Они тоже столько гадости разносят, которую даже сейчас, в эпоху антибиотиков, не всю лечат, а тогда так и говорить нечего! Хорошо ещё, что испанцы и в такую жуткую жару не отказываются от своих привычных нарядов, не оставляющих клещам много лазеек. Так, а что же такого потом придумать, чтобы отправить Анри на поиски хинного дерева в Южную Америку? Он же собирается на Ямайку», — передав спящему мужчине всё о переносимых насекомыми болезнях, задумалась Агата.

— Ну что же, что могла — я сделала. Теперь осталось лишь надеяться, что он всему тому, что ему сейчас снилось, поверил. А я, на всякий случай, в его следующую ночь сеанс продублирую, — и с чувством выполненного долга женщина, наконец-то, спокойно уснула…

Глава 20

Анри спал сном праведника — крепко и спокойно. Ему снилось ласковое, залитое солнцем море, на которое он почему-то смотрел не со шканцев «Победоносца», а с балкона губернаторского дворца. Рядом стояла улыбающаяся контесса Исабель, а на её руке сидел большой красный попугай с длинным синим хвостом. Исабель подняла свободную руку и нежно погладила Анри по щеке. Её красивые, манящие губы были так близко, что он невольно поддался искушению и потянулся к девушке, но в этот момент на её лицо пала тень и послышался шорох со стороны дверей. Радостное выражение Исабель сменилось недоумением. Она повернулась на шум. Анри проследил за ней взглядом и в дверях увидел леди Энн Хэмптон. Девушка, которая уже долго будоражила его мысли, медленно двигалась к нему, протягивая руки и шурша белым платьем. Вдруг попугай на руке контессы Исабель захлопал крыльями, пронзительно закричал и полетел к леди Энн. Лицо любимой исказила гримаса. Анри попытался ухватить попугая за длинный ярко-синий хвост, но тот вырвался из его рук и продолжил угрожающе надвигаться на леди Энн. Тогда Анри привычным движением руки нащупал рукоять заткнутой за спину даги, рванулся к англичанке на помощь и…

Проснулся.

Ласковое утреннее солнце дотянулось до его лица, нежно касаясь щеки. Где-то далеко в лесу перекрикивались обезьяны, а небольшое облако москитов уже кружило над лицом, не решаясь, однако, испробовать его на вкус. «Пожалуй, надо бы у Хуана выпросить это его вонючее снадобье», — пришла в голову первая связная мысль, окончательно вернув его из мира грёз.

Вспомнив, что старик ушёл в ночь, Анри поднялся и сразу же увидел Хуана, сидевшего на корточках перед костром. Рядом с ним прислонённые к навесу стояли длинные бамбуковые стволы, а напротив растянутые на воткнутых в землю палках сушились шёлковая рубашка и колет. Увидев, что испанец проснулся, старик показал рукой на бамбук:

— Я принёс воду, сеньор!

Анри подошёл к индейцу и, присев рядом, заговорил:

— Твоё снадобье принесло мне облегчение. Я бы хотел купить его у тебя.

Старый охотник, сушивший свою маштлатль на вытянутых к огню руках, покачал головой:

— Я брал его для тебя, сеньор. Оно твоё, — с этими словами майя отложил на помост дымившуюся ткань и, вытащив из поясной сумки глиняный горшочек, протянул его Анри.

Взяв такой полезный подарок, Анри, подчиняясь порыву благодарности за заботу, проявленную индейцем, укладывая чудесное средство в мешок, вытащил из него баночку с солью и протянул её Хуану:

— Вот, возьми. Мне кажется, она для тебя значит намного больше, чем для меня.

Удивлённый такой невиданной щедростью, старик снова отложил свою маштлатль и с благоговением взял подарок.

— Когда я найду женщин, наш договор потеряет силу, — начал Анри разговор.

Старик кивнул.

— Ты уже решил, куда пойдёшь — к майя или ица? — продолжал Анри.

— Нет, сеньор. Духи моих предков пока не навели меня на новый путь.

— Может, это потому, что тебе незачем уходить?

Хуан внимательно посмотрел на Анри, стараясь понять, куда он клонит.

— Ты заслужил моё уважение, и я хочу предложить тебе работу.

— Нет, сеньор, я благодарен тебе, но, когда ты найдёшь своих женщин, я уйду, — решительно сказал индеец и поднялся. — Надо возвращаться. Нас ждёт ещё далёкий путь.

— Ты знаешь, где миссия, в которую повезут испанок? — спросил Анри, тоже вставая.

— Нет, но я помогу тебе найти правильный путь в любом направлении, которое ты укажешь.

— Ну что же, тогда для начала вернёмся в Белиз. Собирайся.

— Да, сеньор, но сначала мы должны наполнить твой деревянный сосуд водой, — с этими словами Хуан потянулся к бамбуковым стволам: — Прошу тебя, сеньор, руби здесь, — указал он место на бамбуке и крепко ухватил его руками.

Вытащив из земли свою саблю, Анри с размаху ударил клинком по указанному месту. Свиснув, сталь прошла сквозь ствол, почти не встретив сопротивления.

Откинув отрубленное, индеец наклонил оставшуюся часть ствола над анкерком и в бочонок потекла прозрачная желтоватая жидкость. Не прошло и получаса, как анкерок был заполнен.

Одев колет, Анри уложил почти высохшую рубашку в мешок, оседлал жеребца, с помощью Хуана приторочил мешки и бочонок, надел шляпу и, взяв коня под уздцы, направился к мысу джунглей, разрезающему две прогалины.

В лагере царило ленивое спокойствие. Первым приближение судовладельца заметил один из часовых.

— Эль Альмиранте вернулся! — понеслось над прогалиной, распугивая птиц.

Когда Анри подошёл к укрытию, уже его ожидали дон Себастьян, Антонио и лейтенант Контрерас.

— Рад вас видеть живого и во здравии, сеньор Анри, — приветствовал его капитан-лейтенант. — Надеюсь, вы принесли нам приятные вести.

Анри кивнул:

— Да, капитан. Командуйте сборы, мы идём домой.

— И что же приятного в этой новости? — раздался язвительный голос лейтенанта. — Наше задание не выполнено!

— Вы знаете, где на реке Белиз находится старая миссия? — вместо ответа спросил его Анри.

— Нет, — угрюмо бросил идальго Контрерас. — А вы что, желаете исповедаться?

— Я намереваюсь забрать оттуда сеньору Паулу и остальных женщин, — не реагировал на язвительность молодого дворянина Анри.

— Женщины там? — тихий голос дона Себастьяна помешал лейтенанту снова проявить остроумие.

— Ещё нет, но будут через два дня. Кстати, доктор, — повернулся Анри к сеньору Антонио, — по словам касика одна из них больна чёрной рвотой.

Услышав это, доктор побледнел.

— Это очень опасно? — обеспокоился Анри, увидев реакцию доктора.

— Очень, — взволновано ответил тот. — Похоже, у нас тоже есть заболевший. Пока что я не уверен, если это действительно чёрная рвота — признаки появились лишь вчера вечером и пока рано судить, но если мои опасения подтвердятся, то нам нельзя в город. Лишь один Господь знает, сколько из нас ещё заболеет, но, если мы принесём эту лихорадку в Белиз, он будет обречён!

Анри ещё никогда не видел Антонио таким удручённым.

— По-вашему, мы должны оставаться здесь и ждать смерти? — возмутился Эль Альмиранте, однако в его голосе явно чувствовалось сомнение.

— У нас нет выбора, — доктор мрачно посмотрел на адмирала и, опустив голову, с некой обречённостью продолжил: — И это не все плохие новости, сеньор Анри. — На мгновение он замолк, словно готовился изречь приговор: — Ещё двое находятся при смерти — одного из наших пехотинцев укусила змея, а солдат губернатора наелся тех ядовитых яблок и так корчился в муках, что мне пришлось дать ему опиум.

Анри в отчаянии снял шляпу и кинул её оземь.

— Где эти люди? — вдруг вмешался Хуан.

— Ты умеешь лечить? — недоверчиво проворчал доктор.

— Нет, — спокойно ответил индеец, — но я могу сказать тебе, кто из этих двоих останется жить, сеньор.

— Хорошо, пойдём, — махнул рукой доктор и вдруг замер, взглянув на адмирала: — Что у вас с лицом, сеньор Анри?

Эль Альмиранте недоуменно провёл по лицу рукой, только после возгласа доктора обратив внимание на удивлённые взгляды офицеров и непонимающе взглянул на сеньора Антонио.

— Я сейчас, подождите, — бросил тот на бегу, скрываясь в укрыте, построенной для них Хуаном.

Спустя несколько минут доктор вернулся и протянул маленькое зеркальце. Анри всмотрелся в сияющую гладь — его загорелое лицо стало ещё более тёмным и приобрело красноватый оттенок.

— Кажется, я знаю, отчего майя такие краснокожие, — вернув зеркало, он бросил взгляд на индейца, терпеливо ожидавшего, когда доктор покажет ему пострадавших солдат и повернулся к офицерам:

— Это от мази, которую подарил мне Хуан.

— Какой ещё мази? — поинтересовался доктор.

— Мази, которая спасла меня от зуда и новых укусов летающих бестий. Если хотите, она и ваши лица сделает красными, сеньоры, но избавит от мучений, — с этими словами Анри полез в один из мешков, куда он накануне бережно уложил подарок старого индейца.

Больше всех снадобьем заинтересовался сеньор Антонио. Получив в руки маленький сосуд, он неторопливо открыл его и понюхал. Резкий запах заставил доктора поморщится.

— Нанесите содержимое на лицо и разотрите, — посоветовал ему Анри.

Взяв на пальцы немного снадобья, доктор стал недоверчиво рассматривать его, время от времени принюхиваясь.

— Вы позволите, адмирал? — тихий голос дона Себастьяна прервал раздумья сеньора Антонио. Получив согласие, капитан-лейтенант протянул ладонь и доктор вложил в неё сосуд.

— Не пугайтесь, когда почувствуете жжение. Оно уйдёт вместе с зудом, — вспомнив свои первые ощущения, предупредил Эль Альмиранте аристократа, решительно покрывавшего лицо тягучим ароматным средством.

Следуя примеру дона Себастьяна, доктор тоже стал размазывать по лицу индейское снадобье. Закончив, он снова махнул рукой старому майя, и они ушли в сторону большого костра, вокруг которого за прошлый день появилось немало навесов.

— Ваша милость не желает тоже попользоваться? — Анри протянул лейтенанту Контрерасу кувшинчик, но тот лишь брезгливо поморщился и отправился вслед за доктором.

Оставшись наедине с Себастьяном, Анри увлёк его под навес поближе к костру и рассказал всё, что узнал от касика, не забыв упомянуть и о заключённом с майя договоре.

— Что вы намерены предпринять в сложившихся обстоятельствах, Анри? — задумчиво спросил аристократ.

— Нам надо идти, — уверенно ответил Анри. — Надо продумать, как мы понесём больных — я не оставлю их тут умирать.

— С теми, что отравлены, я согласен, но как быть с опасениями доктора? Мы не смеем подвергнуть город риску эпидемии!

— А я и не собирался этого делать, — голос Эль Альмиранте был спокойным и уверенным. — На нашем пути, примерно в шести лигах от Белиза и пол лиги южнее дороги есть монастырь францисканцев. Я намерен доставить больных туда, а заодно и расспросить монахов о миссии на реке Белиз. Если же они не знают, где она, мы узнаем это в Белизе. К тому же, если под сенью святого Бонавентуры у нас появятся ещё больные, мы и их поручим опеке братьев. Разве может быть более пригодное место, чем святая обитель ордена, взявшего на себя обет заботиться о больных?

Подумав, Себастьян кивнул:

— Пожалуй, это самое мудрое решение, которое можно было найти. Осталось доставить больных к братьям-францисканцам.

Мужчины поднялись и направились к солдатам, сидевшим вокруг огня без привычных грубых солдатских шуток, сдобренных громким хохотом.

Разглядев среди навесов Хуана, резко выделявшегося среди одинаково одетых испанцев, Анри устремился к нему. Лейтенант Контрерас, заметив дона Себастьяна, оттолкнул что-то говорившего ему доктора и шагнул навстречу, гневно крикнув:

— Всё, с меня хватит! Я забираю своих людей и возвращаюсь в Белиз!

— Вы, идальго, кажется, забыли, что находитесь под моим командованием, — не повышая голоса, ответил ему дон Себастьян.

— Под вашим командованием мы тут все передохнем! — всё более возбуждаясь, продолжал лейтенант.

— Если вы немедленно не прекратите истерику, я прикажу арестовать вас! — повысил голос дон Себастьян.

Не обращая внимания на слова капитан-лейтенанта, идальго повернулся к одному из своих солдат:

— Капрал, командуйте нашим людям сбор! Мы уходим!

— Да, сеньор лейтенант! — глухо ответил немолодой капрал, виновато глянул на Анри и махнул рукой в сторону одного из костров:

— Отряд, седлать лошадей! — затем кашлянул, собираясь с духом, и несмело спросил: — А как быть с Масиасом, ваша милость? Ему совсем худо, он не то что в седло, он и на земле сесть не сможет!

Лейтенант Контрерас уже повернулся было спиной к Анри и дону Себастьяну, собираясь уйти, но вопрос капрала остановил его.

— Пусть об этом идиоте позаботится дон Себастьян со своим плебейским командиром! — презрительно бросил идальго и направился к одному из навесов.

— Стойте, лейтенант! — вдруг окрикнул его Анри, задержав руку капитан-лейтенанта, вынимавшую из ножен шпагу. — Если вы сделаете ещё шаг, мой стилет остановит вас навсегда.

Молодой дворянин обернулся. Его лицо исказила кривая усмешка:

— Человек, боявшийся проливать кровь, угрожает мне смертью?

Вместо ответа Анри неспешно опустил руку в голенище, нащупывая спрятанный там стилет. Солдаты, привлечённые спором командиров, стали медленно окружать их. Кое-кто потянулся за оружием.

Лицо идальго побледнело.

— Вы не посмеете, — прошипел он, — Вас за это повесят!

— За свои поступки я готов отвечать и перед людьми, и перед Богом, ваша милость, — спокойно сказал Анри, перехватывая тонкое лезвие стилета пальцами. — А вы готовы держать ответ перед Всевышним за свои деяния?

— Вы заплатите мне за это, я клянусь! — выкрикнул идальго Контрерас.

— Сначала будете расплачиваться вы. За бунт, — дон Себастьян подошёл к лейтенанту и протянул руку: — Вашу шпагу, сеньор Мигель! Вы арестованы за неповиновение и попытку дезертирства.

Оглянувшись на своих людей, которые застыли на местах и явно не горели желанием умереть за него, идальго отстегнул оружие и швырнул его под ноги дону Себастьяну. Сразу же несколько солдат в тёмно-синих колетах окружили лейтенанта, а один из них поднял с земли шпагу и с почтением подал её капитан-лейтенанту.

— Свяжите его и оставьте под одним из навесов, — приказал дон Себастьян и осмотрелся. Заметив капрала Пласу, скомандовал:

— Сезар, собирай лагерь, мы уходим.

— Да, сеньор капитан, — склонил голову старый солдат. Как только над прогалиной полетел его зычный голос, пробудивший притихшие джунгли, лагерь ожил…

— Чем вы так испугали лейтенанта, доктор, что он резко изменил свои намерения и вместо того, чтобы отправиться на поиски деревни майя, решил сбежать в Белиз? — обратился Анри к до сих пор молчавшему сеньору Антонио.

— У нас есть ещё один заболевший, — доктор указал рукой на недалёкий навес. — Я более чем уверен, что это чёрная рвота. Доставив больных в город, мы принесём ему смерть.

— Они исцелятся при надлежащем уходе? — глядя на угрюмое лицо доктора, тихо спросил Анри.

— Выживут — возможно, но вряд ли они вернутся к службе. Эта болезнь подрывает здоровье навсегда, — сухо ответил сеньор Антонио.

— А какие шансы у отравленного и укушенного? — продолжил расспрашивать Анри, взглянув на Хуана.

Но вместо индейца снова ответил доктор:

— Наш краснокожий проводник уверил меня, что Лоренсо выживет, ибо змея, укусившая его, была ещё мала, но двигать рукой он сможет очень нескоро. Надеюсь, что Хуан прав, однако сейчас Лоренсо опять потерял сознание, и у него сильный жар. Так что в седле ему не удержаться, даже если он и придёт в себя. Что же касается отравившегося, то, по словам Хуана, сок яблок смерти проник в его кровь, и теперь беднягу ждёт жуткая смерть. Всё, что мы можем сделать для него — это избавить от мучений ударом милосердия.

Анри нахмурился.

— Чем ты можешь подкрепить свою уверенность? — обратился он к индейцу.

— У человека, которого укусила змея, две чёрные точки на синем пятне — вот здесь, — майя показал пальцем место у самого запястья, — это укус сурукуку. Эта змея может быть очень большой. Но та, что укусила твоего человека, ещё не выросла. У большой сурукуку большие зубы. От них был бы большой след. Если бы его укусила большая змея — он бы умер. От молодой сурукуку он будет долго болеть. Очень долго, но не умрёт. Другой человек ел маленькие яблоки смерти. Я не знаю, сколько он их съел, но я знаю, что их сок попал в его кровь. Его глаза уже плачут кровью, значит, жуткий огонь пылает в его внутренностях и растекается по жилам. Сок злого дерева пожирает его изнутри. Он будет умирать в муках, истекая кровью из всех отверстий.

— Если всё так, как ты говоришь, почему же я не слышу его стенаний? Никто не снесёт такой боли молча, — недоверчиво покачал головой Анри.

— Я дал ему опиум. Этот бедолага визжал от боли и извивался, как змея на углях, — вмешался доктор.

— Как долго ему осталось жить? — спросил дон Себастьян у старого майя.

— Думаю, он умрёт до заката. Или ночью. Но восход он уже не увидит — в этом я уверен.

Мужчины переглянулись.

— Должен ли я окончить его мучения, сеньор Анри? — тихо спросил капитан-лейтенант.

Анри задумался: «Взять на душу грех и ускорить кончину бедняги или дать ему умереть в муках, как задумал Господь? Если положиться на волю божью, то что лучше — ждать здесь ещё одного утра, подвергая опасности остальных, посылая их в поисках дров и еды в заполненные ядовитыми тварями джунгли, или же отправляться в путь, надеясь, что Господь за перенесённые страдания даст ему возможность умереть под молитвы монахов?» Когда Анри поднял голову и взглянул на индейца, всем стало ясно — адмирал принял решение.

— Ты поможешь нам сделать носилки для больных? — обратился он к индейцу.

— Если ты объяснишь мне, что это, — смиренно ответил тот.

Анри начертил стилетом на земле две прямые линии и соединил их зигзагом.

— Что вы задумали, сеньор Анри? — вмешался доктор.

— Я хочу уложить больных на носилки, прикрепив их к сёдлам мулов и ещё засветло достичь монастыря святого Бонавентуры. Прошу вас, сеньор Антонио, позаботьтесь умерить боль несчастных, когда они очнутся, и не забудьте собрать свои вещи. Надеюсь, мы покинем это место ещё до полудня. Да, дон Себастьян, — Анри повернулся к аристократу, — предупредите людей, чтобы они тщательно осмотрели свои вещи и себя. В этих лесах полно всякой ядовитой и кровососущей дряни, что едва заметна оку, но не менее опасна, чем эта таинственная сурукуку.

Когда солнце прошло половину пути от вершин деревьев до зенита, больные уже лежали на сплетённых умелыми руками старого индейца носилках, прикреплённых между мулами.

Отряд выстроился в колону попарно, разместив в центре солдат городского гарнизона. Возглавлял его Хуан, показывавший дорогу. За индейцем, задавая темп всем остальным, шли солдаты, ведущие мулов с носилками. Доктор пристроился к последнему из них, чтобы наблюдать за своими пациентами. Следом ехали Анри и дон Себастьян. За их спинами, время от времени осыпая проклятиями плебейское отродье, двигался идальго Мигель Контрерас и не спускающий с него глаз капрал Сезар Пласа. Связанными руками лейтенант держался за переднюю луку седла, а поводья его лошади висели на правой руке старого вояки.

Когда жаркое юкатанское солнце слегка удлинило тени, неспешно двигавшаяся кавалькада вышла на хорошо знакомую Анри каменную дорогу всего лишь в полусотне пасо от развилки, ведшей к асьенде.

Узнал это место и лейтенант Контрерас.

— Дон Себастьян, прикажите своему человеку развязать меня и верните мне мою шпагу, — его повелительный тон диссонансом вмешался в пение цикад.

Ответа не последовало. Капитан-лейтенант продолжил движение, даже не оглянувшись. Идальго Контрерас пришпорил коня, видимо желая приблизиться к дону Себастьяну, но недремлющий Сезар натянул поводья его жеребца:

— Не балуйте, ваша милость, а то скинет вас лошадь невзначай, а мне отвечай!

Оглянувшись, Анри увидел, как бессильная злоба перекосила лицо идальго.

Сплюнув и тихо выругавшись, сеньор Мигель после непродолжительной борьбы с самим собой вдруг сменил тон на примирительный и обратился к Анри:

— Сеньор Анри, предлагаю вам компромисс — я готов забыть ваши угрозы взамен на свободу и шпагу. Если бы вы сразу же сказали мне, что не намерены оставаться в тех проклятых джунглях, конфликта бы не было. Как офицер, отвечающий за своих людей, я должен был увести их оттуда, чтобы не допустить новых потерь.

— Не я назначен губернатором командовать экспедицией и не я принимал решение о аресте вашей милости, — ответил Анри, стараясь изобразить смирение.

— Не прикидывайтесь агнцем, сеньор торговец! — с нескрываемым раздражением воскликнул идальго. — Все знают, кто тут имеет власть. Но Белиз — не джунгли, а губернатор — не генерал-капитан. Вы не думали о том, что могут найтись влиятельные люди, пожелавшие проверить ваши торговые лицензии?

— А ваша милость, стало быть, за освобождение из-под ареста готов подтвердить их подлинность перед этими влиятельными людьми? — с сарказмом спросил Анри, обернувшись.

— Вашими стараниями я подвергаюсь унижению, но я готов простить вас и забыть и о вас, и о ваших делишках.

— Ради ущемлённого самолюбия вашей милости я не буду умалять авторитет дона Себастьяна и в последний раз довожу до вашей милости сведение, что не я командую отрядом и не мне решать в каком качестве ваша милость въедет в Белиз.

Идальго снова сплюнул и громко выругался.

— Да простит вас Господь, и да не услышит вас Пресвятая Дева! — раздался вдруг возмущённый незнакомый голос.

От неожиданности Анри остановил жеребца и повернулся на звук. Его спутники сделали то же самое.

Из тени придорожных кустов, словно большой серый гриб, вырос круглый клобук, потом показалась высокая худощавая фигура, одетая в тёмно-коричневую рясу, подпоясанную верёвкой. Вслед за первым из кустов поднялись ещё двое монахов.

— Негоже католику сотрясать воздух такими недостойными словами, брат мой! — обратился подошедший к ним францисканец.

— Простите, брат, — смиренно склонив голову и перекрестившись связанными руками, сказал лейтенант.

— Я вижу, на вас лежит не только вина сквернословия, сеньор! — с печалью в голосе произнёс священник и, не дожидаясь ответа, повернулся к дону Себастьяну: — Полагаю, ваш путь лежит в Белиз?

— Нет, брат, — ответил дон Себастьян, соскочил с коня и подошёл к монаху. — Мы направляемся к Святому Бонавентуре. А как вы оказались здесь, и куда направляет вас Господь?

— Похоже, нам сейчас по пути, брат мой. Мы возвращаемся в монастырь из недалёкой асьенды. Нам сообщили о нападении на её обитателей, и мы шли предать земле невинно убиенных, однако ни живых, ни мёртвых там не было. К счастью, брат Варфоломей нашёл свежие могилы, и мы провели над ними обряд поминовения. А что вас ведёт в нашу скромную обитель, сеньоры?

— Мы хотим поручить вашим заботам наших больных, — вступил в разговор Анри, спешившись. — А погибших на асьенде похоронили мои люди ещё в четверг. Они ждали вас, пока это было возможно, но…

— Увы, не мы распоряжаемся своим временем, а Господь. Он привёл нас туда вчера, и мы потратили немало времени в поисках тел. Благородство ваших людей, сеньор, достойно похвалы, но им не стоило торопиться с погребением. Католическая традиция предавать земле усопших на третий день должна быть соблюдена при любых условиях. Лишь на поле боя позволительно нарушать её, — назидательно, но мягко пожурил францисканец Анри.

— Не сердитесь, брат. Они не хотели, чтобы тело сеньора Эухенио и его людей обглодали дикие звери. Надеюсь, души убиенных уже нашли упокоение и простили моих работников за самовольство, — Анри снял шляпу и покорно склонил голову.

— Господь милосерден, брат. Я помолюсь за тебя и твоих слуг, — осенил адмирала монах, смягчившись. — Нынче же, думаю, мы можем продолжить путь в обитель совместно. Не зря же Господь привёл сюда вас, когда, направляясь обратно в монастырь, мы присели для отдыха. А чем больны ваши солдаты, брат? — глянув в сторону носилок, поинтересовался францисканец.

— Наш доктор думает, что у них чёрная рвота, — ответил Анри.

Лица францисканцев заметно побледнели. Тот, что беседовал с Эль Альмиранте, видимо, будучи старшим, повернулся к одному из стоявших рядом братьев и кивнул в сторону носилок. Выбранный монах поклонился и отправился осматривать больных.

Над кавалькадой повисла напряжённая тишина, нарушаемая лишь беззаботным треском цикад. Закончив осмотр, монах вернулся к пославшему его.

— Я видел лишь двоих с пожелтевшими глазами, брат Максимилиан! — сипло доложил он. — Что с остальными — не могу сказать. Я не заметил у них ни признаков чёрной рвоты, ни ранений.

— Что с ними? — брат Максимилиан обвёл глазами Анри и дона Себастьяна.

— Одного укусила змея, а другой отравлен ядовитыми плодами, — с готовностью пояснил аристократ.

Францисканец склонил голову, молитвенно сложил руки и на некоторое время затих. Затем перекрестился и, глядя на дона Себастьяна, произнёс голосом, наполненным грустью и смирением:

— Вы приняли правильное решение, сеньоры, избрав для своих больных солдат сень нашего монастыря. Но не было бы благоразумней доставить их в госпиталь Белиза под попечительство лекарей? Чем мы, монахи, можем помочь им, кроме молитв?

От неожиданности ни Анри, ни подошедший доктор не нашлись, что ответить на такой завуалированный отказ. Дон Себастьян, увидев выражения их лиц, учтиво склонив перед францисканцем обнажённую голову и, как всегда тихо, даже, как показалось Анри, ласково, заговорил:

— Что может быть более целительным для больного, чем молитва благочестивых братьев Ордена святого Франциска Ассизского, передавшего своим верным францисканцам не только завет заботиться о душах и телах паствы, но и умение исцелять искренней молитвой? Или я не прав, брат?

Монах снова опустил голову, но на этот раз чтобы скрыть эмоции.

— Вы правы, брат мой! Раз Господь надоумил вас отправиться под кров Святого Бонавентуры, значит, братья позаботятся о вас и ваших людях. Пойдём же, не будем терять время! — с этими словами брат Максимилиан махнул рукой монахам и все трое ушли вперёд, опираясь на посохи.

Глава 21

Несмотря на то, что вторую половину пути отряд продвигался по каменной дороге, она забрала больше времени, чем первая. Монахи шли медленно, делая привалы каждых пол лиги. Тем не менее во двор монастыря кавалькада вошла ещё засветло.

Братья, недолго посовещавшись, забрали куда-то больных и умирающего, распределили места для ночлега и пригласили гостей по заходу солнца разделить с ними скромную трапезу нищенствующего Ордена.

Лишь четверых гостей францисканцы уважили возможностью отдохнуть на постели и в уединении — дона Себастьяна, Анри, Антонио и лейтенанта Контрераса. Идальго был удостоен не только отдельной кельей, но и караулом. Всем остальным пришлось спать на соломе в дормитории[96], подложив под головы сёдла.

До заката ещё оставалось время, и Анри решил пройтись. Длинный коридор завёл его в крытую арочную галерею, обрамлявшую небольшой внутренний дворик, поросший травой и украшенный заботливо высаженными цветущими кустами. В центре его находился каменный колодец, а в углах росли «Жезлы Марии». Под одним из деревьев он увидел ораву разновозрастных индейских мальчишек, окруживших знакомую краснокожую фигуру. Дети внимательно слушали, что рассказывал им Хуан, но до Анри его слова не долетали.

— Надеюсь, мы не разгневали вас, сеньор, разрешив вашему слуге пообщаться с детьми его соплеменников? — раздался за спиной тихий старческий голос.

— Нет, брат, — ответил Анри, повернувшись.

Седой, пригнутый к земле годами монах перебирал руками привязанные к верёвочному поясу деревянные чётки и ласково улыбался, глядя на молодого человека.

— Откуда у вас индейские дети, да ещё так много? — поинтересовался Анри.

— Наша обитель была создана более ста лет назад для того, чтобы мы несли свет и учение господа нашего Иисуса Христа в эти дикие места. Наш монастырь ещё с тех пор забирает на обучение индейских отпрысков, дабы отцы их не впали снова в ересь.

— И откуда вы их приводите, брат?

— Раньше недалеко отсюда, ближе к реке, было несколько поселений индейцев, но болезни и переставшая родить земля заставили их покинуть обжитые места и искать новые. Они ушли, а мы остались. Теперь нашим братьям, чтобы четырежды в год навещать все индейские деревни, где поселились те, кого всегда опекал наш монастырь, приходится идти туда целых пять дней. Но мы продолжаем исполнять свой долг и наставляем на путь веры новые поколения этих детей божьих, забирая их для обучения в нашу обитель.

— Стало быть, вы ещё не знаете, что, как минимум двух поселений уже не существует?

— Нет, брат, — голос францисканца стал озабоченным, а с лица исчезла ласковая улыбка.

— Возможно, у большинства этих детей уже нет ни родных, ни дома.

— Это очень печально, брат мой! — удручённо покачал головой монах. — Но на всё воля божья. Он решает, кому и какие испытания предстоит пройти.

— Что будет с этими мальчиками, когда они окончат обучение? — сочувственно поинтересовался Анри.

— Им придётся самим искать своё место в этом мире. Они будут не первые отроки, которым предстоит преодолеть нелёгкие испытания, выпавшие на их долю, но я надеюсь, что вера в истинного бога поведёт их правильным путём.

Снова взглянув на притихших детей, Анри вспомнил себя, и перед глазами замелькали лица людей, врезанные в его память судьбой, как цитаты из Писания на сталь клинка роперы резцом мастера. На глаза невольно навернулись слёзы. Анри опустил голову, развернулся и быстрым шагом отправился в свою келью.

Монастырский колокол вначале призвал всех к молитве, а затем известил начало трапезы. Ужин был весьма скромным: хлеб, сыр, томаты, чеснок и прохладная колодезная вода.

Вернувшись в свою келью, Анри зажёг сальную свечу в глиняной плошке на грубо сколоченном прикроватном столике, разделся и сладостно растянулся на жёсткой постели, но в дверь постучали. Несколько раздосадованный, он сел и пригласил ночного гостя войти. Небольшая дверь скрипнула, пропуская в комнатушку Хуана.

— Сеньор, мне надо говорить с тобой.

— Ну так говори. Я слушаю тебя.

Старый майя подошёл ближе к освещённому слабым пламенем свечи испанцу и, пытаясь разглядеть его лицо, спросил:

— Сеньор, ты уже знаешь, как попасть туда, где тебя будут ждать ваши женщины?

— Нет ещё, — насторожился Анри.

Индеец помялся.

— Разве эти падре не знают, как туда идти?

— Я ещё не имел возможности их спросить об этом.

Хуан потоптался на месте, как застоявшийся конь, и опустил голову.

— Я дал слово помогать тебе, сеньор, пока ты не найдёшь своих женщин. Но я думаю, что моя помощь тебе больше не нужна.

— Никто из нас не может заглядывать вперёд. Меня, скорее всего, ждёт новый длинный переход через джунгли. Я рассчитываю на тебя.

Майя тяжело вздохнул:

— Я встретил тут несколько детей из нашей деревни, а ещё из Йаша и Балам-Ха. Скоро их отправят домой, но куда они пойдут?

— Постой, ты сказал, что тут есть дети из Балам-Ха? Ты думаешь, что их семьи остались в деревне и ждут возвращения своих детей?

— Нет, сеньор. Я уверен, что все жители Балам-Ха ушли. Если это они напали на испанцев, то они не будут ждать в деревне, когда ваши солдаты принесут туда смерть. Но они придут сюда забрать своих сыновей. И снова уйдут. Они оставили здесь детей потому, что знали, что тут им ничего не грозит.

— Вот как, — задумчиво сказал Анри. — И что ты хочешь делать?

— Я хочу отвести детей в Йаш. Если там их никто не ждёт, мы найдём новое место для деревни. Я буду учить их жить, пока духи предков не призовут меня к себе.

— Но ведь касик сказал, что деревня Йаш сожжена, а её люди убиты. Почему ты не отведёшь их в Нахо-Баалам?

— Человек, который рассказывал жителям Балам-Ха про то, что мою деревню уничтожили испанцы, лгал. Возможно, он лгал и про Йаш. Только побывав там, я узнаю правду. А люди из Нахо-Баалам больше не примут меня. Я привёл к ним тебя. Ты забираешь у них женщин и колдуна. Они не простят мне этого.

— Но детей-то они могли бы принять?

— Да, сеньор. И однажды это случится. Потом, когда племя примирится с испанцами. Я не хочу, чтобы сердца этих молодых майя отравляла ненависть.

Анри задумался.

— Ты мне ещё будешь нужен. Я не освобожу тебя от твоего обещания. Но я поговорю с гвардианом[97] и попрошу его задержать отход детей до твоего возвращения. Кроме того, если я верну женщин и приведу в Белиз колдуна, я мог бы рассчитывать на благосклонность губернатора. Я попрошу у него для вас землю для новой деревни.

— Нет, сеньор! — тряхнул головой старый охотник. — Эта земля и так наша. Мы уйдём туда, где нас будет трудно найти.

Анри пожал плечами:

— Как знаешь. Но жизнь в изоляции имеет свои тёмные стороны. Подумай об этом снова, Хуан. У тебя ещё есть время, — сказав это, он снова лёг, давая понять, что разговор окончен.

Индеец ещё немного потоптался на месте, потом развернулся и ушёл, тихо прикрыв за собой дверь. Задув свечу, Анри прикрылся грубым полотняным одеялом и заснул.

* * *

Против обыкновения в это утро Анри разбудили не лучи восходящего солнца, а монастырский колокол, призывающий братьев к заутренней молитве. Утренний свет слабо проникал в узкое маленькое оконце кельи, выхватывая из темноты лишь едва заметные очертания немногочисленных предметов. Пошарив рукой на грубой деревянной тумбе, Анри нащупал огниво и зажёг свечу. Её жёлтое колеблющееся пламя сначала выхватило у тьмы небольшое распятие и лишь потом постель и вещи. Одеваясь, Анри услышал приближавшиеся гулкие шаги. «Не иначе Себастьян по мне соскучился за ночь», — мысленно усмехнулся Анри и, не дожидаясь стука, крикнул в сторону двери:

— Входите, капитан!

Дверь тут же отворилась, и в келью, позвякивая шпорами, вошёл дон Себастьян.

— Вы умеете видеть сквозь стены, Анри? — едва заметно улыбнулся он вместо приветствия.

— Нет, Себастьян, — улыбнулся в ответ Эль Альмиранте. — Я не умею видеть сквозь стены, но вашу поступь я не мог не узнать. Что привело вас ко мне в такую рань? Полагаю, вы пришли не для того, чтобы пожелать мне доброго утра?

Лицо аристократа приняло привычное сосредоточенно-серьёзное выражение:

— Вы правы лишь отчасти, друг мой. Зная вашу привычку вставать с рассветом, я намеревался не только пожелать вам доброго утра, но и присоединиться к вашему утреннему ритуалу. А заодно, полагая, что обязан вас обо всём информировать, хочу сообщить вам что лейтенант Контрерас пожелал исповедаться. Я не посмел ему отказать и уже отправил солдата сообщить гвардиану о желании идальго.

— Надеюсь, сеньор Мигель желает облегчить душу на самом деле, а не притворяется из хитрости. Ну что же, давайте отдадимся в руки Господа и перейдём к утреннему ритуалу, — с этими словами Анри задул свечу и вышел за доном Себастьяном из кельи.

В атриуме уже собралось десятка два солдат, ожидавших своего альмиранте. Скрытое лесом солнце золотило редкие облака и высокие каменные стены, окружавшие двор. Ещё прохладный после ночного ливня воздух был тяжёл и неподвижен, и шедшим по золотисто-розовым каменным плитам мужчинам казалось, что он приглушал звуки их шагов. Лишь голос монаха, поющего псалмы в одной из угловых капелл[98] разносился по всему атриуму.

— Командуйте сбор через полчаса, капитан, — обратился Анри к дону Себастьяну, закончив свои утренние упражнения, и отправился в свою келью.

Собрав вещи и довершив экипировку, Анри вышел на хозяйственное подворье. Там уже бегали солдаты, наполнявшие анкерки свежей колодезной водой и седлавшие лошадей. Поискав глазами своего белого жеребца, Анри заметил дона Себастьяна, отдающего распоряжения и направился к нему.

— Вашего коня сейчас приведут, сеньор Анри, — доложил капитан-лейтенант. — Монахи были столь щедры, что поделились с нами чесноком и хлебом. Так что людям будет чем перекусить во время привала.

— Хорошая новость, капитан. А про наших больных вы что-нибудь знаете? — поинтересовался Анри.

— Нет, но уверен, что доктор нам представит полную картину, когда соизволит объявиться.

Заметив солдата, ведущего на поводу двух коней с прикреплёнными к сёдлам анкерками, дон Себастьян забрал у него поводья и приказал оседлать коня и для идальго Контрераса.

— Капитан, пошлите кого-нибудь узнать, закончилась ли уже исповедь. Мы не можем уйти, пока я не поговорю с гвардианом.

— Да, адмирал, — ответил дон Себастьян, передавая Анри поводья его жеребца. Окинув взглядом двор, аристократ окликнул одного из солдат, наливавших воду в анкерки и, когда тот приблизился, отправил его узнать, освободился ли уже брат гвардиан, после чего принялся помогать Анри.

Приторачивая свои вещи к седлу, адмирал заметил одного из монахов, внимательно рассматривавшего солдат, словно кого-то искал среди них. Видимо, не справившись с поиском, он заговорил с одним из пехотинцев. Отвечая, солдат указал рукой на Анри. Монах кивнул и быстрым шагом направился к цели.

— Вы сеньор Анри Верн? — прохрипел францисканец, приблизившись.

— Да, брат.

— Брат Диего, наш гвардиан, желает говорить с вами, сеньор. Он ожидает в своей келье. Прошу, следуйте за мной, я доведу вас.

Следуя за монахом крытой галереей, обогнув Райский сад, Анри оказался в длинном коридоре, заканчивающимся крепкой резной дверью.

Постучав, монах отошёл в сторону, пропуская гостя. Услышав «Войдите!», Анри толкнул тяжёлую дверь и, почтительно сняв шляпу, шагнул в полумрак.

Келья гвардиана была гораздо больше, чем та, в которой ночевал Анри. Утренний свет, проникавший в комнату через два узких окна, открывал взору скромное убранство, состоявшее из большого стола с несколькими простыми стульями, полок, заполненных книгами, кровати, прикрытой точно таким же полотняным одеялом, как и в гостевой келье, и серебряным распятием на чёрном деревянном кресте, висевшим на стене над подставкой для коленопреклонённой молитвы. Перед распятием стоял пожилой сухощавый человек, одетый в традиционную для францисканцев тёмно-коричневую рясу, подпоясанную верёвкой, и кожаные сандалии. Его редкие короткие седые волосы, непокорно торчавшие в разные стороны, пронизанные светом, казались нимбом святого. Перестав перебирать пальцами длинные деревянные чётки, гвардиан повернулся к вошедшему с ласковой улыбкой:

— Приветствую вас, сеньор Анри, — сказал он и указал рукой на стул, — прошу, присаживайтесь. Разговор нам предстоит долгий, а в ногах правды нет.

— Благодарю вас, брат гвардиан, — почтительно поклонился Анри. — Но вначале позвольте мне выразить вам и всем братьям благодарность за ваше гостеприимство и заботу о нас.

— Благодарность принадлежит не нам, а нашему Господу Иисусу Христу, ибо ему мы служим, и предоставлять кров и заботу путникам есть наша обязанность, — голос у брата Диего был мягкий, обволакивающий.

Анри дождался, когда сядет гвардиан, и лишь потом уселся на предложенное место.

— Скажите, сеньор Анри, мне верно передали, что весь этот большой отряд и командующий им дворянин подчиняются вам?

— Да, брат гвардиан, ваш осведомитель весьма сведущ, — улыбнулся в ответ Анри.

В улыбке священника появилась хитринка:

— О — о — о, брат мой, вам не хуже меня известно, как полезно иметь при себе человека, обладающего нужными знаниями и умеющего ими вовремя воспользоваться.

Анри не пришлось долго раздумывать над словами францисканца — память услужливо вернула его в момент, когда встреченные его отрядом братья попытались отговорить их везти больных в монастырь. «Похоже, нашу вчерашнюю встречу монахи описали весьма подробно. Наверное, даже слова Себастьяна ему доложили!» — невольно восхитился молодой человек, но вслух сказал то, что его волновало гораздо больше, чем личность доносителя:

— Увы, мой осведомитель не так расторопен, как ваш, брат гвардиан, и я пока ничего не знаю о своих людях, вверенных заботе братьев. Надеюсь, вы сможете развеять мои волнения?

— Сожалею, сеньор Анри, но мои известия не обрадуют вас. Сразу по полуночи один из ваших солдат покинул этот грешный мир. Братья сейчас отпевают его в капелле святой Анны. Если вы не желаете доставить его тело родным в Белиз, мы похороним его на нашем кладбище. Как вы решите, брат мой? — гвардиан по-отечески ласково взглянул на собеседника.

— Думаю, будет благоразумнее оставить его тело здесь. Что может быть почётнее, чем покоится в монастырской земле? Но если же у него осталась в Белизе семья, она будет извещена и, если пожелает, то успеет перевезти тело в город, — ответил Анри. — А что с иными больными, вверенными заботе братьев?

— Что же касается остальных — их состояние не ухудшилось, и это вселяет надежду, — почему-то печально произнёс брат гвардиан. Сердце Анри сжало неприятное предчувствие. — Однако болезнь проявилась у ещё одного из ваших людей. Полагаю, вы захотите и его предоставить нашим заботам? — сердобольно сказал падре и ласково посмотрел на гостя.

— Кто это? — выдохнул Анри. Волнение сдавило горло, а по спине побежала струйка холодного пота.

— Это один из ваших офицеров — идальго Мигель Контрерас.

— Кто? — не веря услышанному переспросил молодой человек. Комок, перекрывший дыхание предчувствием, что будет названо имя доктора, постепенно исчезал.

— Ваш арестант, сеньор Анри, вне всяких сомнений, болен чёрной рвотой, — брат Диего посмотрел в глаза собеседнику, словно пытаясь прочитать его мысли. — Почуяв себя неважно, он понял, что болен и пожелал исповедаться.

— Да-да, конечно, — рассеяно пробормотал Эль Альмиранте. — Надеюсь, вы позаботитесь о нём, пока он не поправится?

— Конечно, сеньор Анри. И если Господь услышит наши молитвы и исцелит его, что вы намерены делать с ним дальше?

Анри пожал плечами:

— Это не от меня зависит, брат гвардиан. Его судьбу будет решать трибунал.

Священник покачал седой головой:

— Разве вы не подтвердили мне, сеньор Анри, что именно вашему решению подчиняется эта экспедиция?

— Да, но я не военный, я всего лишь торговец, который не остался равнодушным к судьбе испанок, попавших в плен к индейцам. Я возглавил эту миссию лишь для того, чтобы разрешить конфликт мирным путём. Но военные вопросы губернатор Белиза поручил решать дону Себастьяну.

— Я знаю это, сеньор Анри. Но знаю и то, что дон Себастьян прислушивается к вашему мнению, — голос францисканца был доверительно-ласков до умиротворения.

— Почему вас так волнует судьба идальго Контрераса, брат гвардиан? — в сознании Анри зашевелилась подозрительность.

— Не его судьба меня волнует, брат мой, а ваша! Прощать оступившихся — это богоугодное дело. Но простив целой деревне индейцев убийство испанского сеньора и его слуг, вы не проявляете снисхождения своему соотечественнику, допустившему всего лишь минутную слабость. Проявляя милосердие к одним, нельзя его лишать других! Будьте последовательным в своих богоугодных деяниях, брат мой, и Господь не оставит вас без своего внимания! — гвардиан сокрушённо покачал головой и ласково взглянул на Анри. — Вы давно были на исповеди? — этот вопрос застал молодого человека врасплох.

— Не более трёх месяцев назад, брат гвардиан!

— Что же гнетёт вашу душу сейчас, брат мой? — францисканец участливо наклонился к сидящему рядом мужчине.

Анри задумался. Он всегда остерегался открываться незнакомым людям, даже если они облачены в рясу. Однако ласковый взгляд глаз, голубых, как вода Гондурасского залива, проникновенный голос и сияющий в солнечных лучах белый ореол над головой священника располагали к откровенности.

— Кровь на моих руках, брат Диего, — тихо сказал Анри и посмотрел на свои руки.

— Чья кровь жжёт вас, брат Анри? — всё так же участливо продолжал расспрашивать монах.

— Людская, брат гвардиан. Кровь врагов, убитых мною и теми, кого я вёл. И кровь моих друзей и соратников, убитых врагами. А теперь на них и кровь того солдата, что умер ночью, потому что я привёл его туда, где он нашёл свою погибель, — Анри посмотрел в чистые глаза старого священника: — Простит ли меня Господь, если я до конца дней своих намерен убивать?

— Кто ваши враги, брат Анри? — улыбка исчезла с лица францисканца, но голос его был по-прежнему спокойным и ласковым.

— Мои враги — это враги Испании. Но даже если вдруг Испания завершит все войны, ими останутся отбросы рода человеческого, занявшиеся морским разбоем, — сжав кулаки и повысив голос, Анри выплёскивал на гвардиана свою боль.

— Убивать врагов своей страны — это не грех, брат Анри, это доблесть! Что же касается идущих на смерть за вами — они умирают за благое дело и предстают перед Господом чистыми, аки младенцы! Не стоит винить себя за их гибель. Ибо только Господь определяет, когда и кого призвать к себе, — горячая сухая рука францисканца легла на кулак Анри. — Да, кстати, брат мой, что было причиной жуткой кончины вашего человека этой ночью?

— Не смотря на строгий наказ, он наелся ядовитых яблок, — ответил Анри, вдруг почувствовавший себя опустошённым.

— Маленьких яблок смерти? — задумчиво переспросил гвардиан.

— Да, маленьких зелёных яблок с дерева смерти, — повторил Анри.

— Я не раз слыхал истории о жутких болезнях и смертях, вызванных плодами и соком манцинеллового дерева, но впервые вижу какую страшную смерть оно несёт! Видать, этот человек допустил не один тяжкий грех, раз Господь послал ему такие мучения! Возможно, напрасно ваш доктор облегчал его страдания опиумом, — брат Диего перекрестился. — А что за змея укусила другого солдата? — в голосе отца гвардиана благоговейный ужас вдруг сменился любопытством.

— Старый майя, что пришёл с нами, назвал её сурукуку.

— Похоже, что Всевышний был к этому солдату более милостив. Нам приходилось отпевать укушенных ею колонистов. Его же жизнь уже вне опасности. Если, конечно, Господь не пошлёт ему новое испытание в виде чёрной рвоты.

— Эта болезнь разносится комарами и москитами, напившимися крови больных обезьян, — неожиданно для себя сказал Анри. Опустошённость вдруг наполнилась удивлением, а потом добавился страх.

— Откуда вам это известно, брат мой Анри? — внезапно оживился францисканец.

— Не знаю, брат гвардиан, — честно ответил Анри. — Но я точно знаю, что это так. Не позвольте летающим кровопийцам кусать вас, и эта болезнь не коснётся братьев.

— К счастью, вокруг обители леса были вырублены давно, а река не близко, так что москиты редкие гости в монастыре. А тех, что навещают нас, братья научились выкуривать, — Анри не мог не заметить, как повеселел голос гвардиана.

— Значит, Господь знал, почему направил нас сюда, под сень святого Бонавентуры, — перекрестился Анри. Опасения отступили под натиском воодушевления, которое передалось ему от брата Диего.

— Господь всегда знает, что делает, — закивал головой францисканец и поднялся. Встал и Анри, понимая, что разговор закончен. Священник обошёл стол и, дождавшись, когда тоже самое сделает и его посетитель, взял Анри за локоть. — Надеюсь, вы прислушаетесь к своему милосердному сердцу и примите правильное решение относительно вашего арестанта.

— Да, брат гвардиан, я прислушаюсь к вашему совету и своему сердцу, — покорно склонил голову Эль Альмиранте.

— Вот и славно, брат мой! — священник положил руку на склонённую тёмно-русую голову и произнёс: — Пусть всемилостивый Господь наш дарует вам долгую жизнь, сеньор Анри, держа над вами свою охранную руку! — после этого он осенил Анри крестным знамением и протянул ему руку для поцелуя.

Отвесив священнику низкий поклон и приложившись губами к руке гвардиана, Анри направился было к двери, но вдруг резко остановился:

— Брат гвардиан, позвольте мне одну смиренную просьбу.

— Да, брат Анри, что я ещё могу сделать для вас?

— Я видел вчера майяских мальчишек, проходящих в монастыре обучение. Один из братьев сказал мне, что вскоре они отправятся домой. Но дома у них больше нет, брат гвардиан, — Анри поймал взгляд францисканца.

— Да, я уже знаю, брат мой, о нападении на индейские деревни. Но чего вы хотите от меня?

— Я прошу вас, брат гвардиан, не отправлять детей из монастыря, пока за ними не придёт старый майя по имени Хуан.

— И как долго он будет идти, сеньор Анри? Вы же видели, как скудна наша пища и мы не можем позволить себе долго кормить лишние рты, — из голоса священника исчезли ласковость и мягкость. Он стал вдруг по-старчески ворчливым.

— Это не заберёт много времени. До трёх недель он будет снова здесь.

— Хорошо, брат мой, я буду вам примером милосердия и оставлю индейских отроков на неделю дольше, — улыбнувшись, ласково сказал гвардиан после недолгого раздумья.

Поняв намёк, Анри тоже улыбнулся и кивнул:

— Я последую вашему примеру, брат гвардиан! Позвольте мне задать вам ещё один вопрос.

— Я слушаю вас, брат мой, — голос францисканца был по-прежнему ласковый, но улыбка исчезла с его лица.

— Много ли миссий на реке Белиз?

— Зачем вам это знать, сеньор Анри? — удивился гвардиан.

— В какую-то миссию на реке Белиз индейцы обещали мне доставить похищенных ими с асьенды Буэн Рекодо женщин. Я должен забрать их оттуда и доставить в Белиз.

Немного подумав, брат Диего покачал головой:

— Увы, брат мой, я не в силах помочь вам. Раньше на этой земле было много францисканских монастырей и миссий, но некоторые были разрушены во время смуты, а некоторые закрыты, ибо им больше некого было наставлять на путь веры, когда индейцы покинули близлежащие деревни и ушли далеко вглубь полуострова. Лишь брат Энрике, провинциал Ордена, знает сколько на Юкатане наших обителей и где они расположены. Вы найдёте его в Мериде, в монастыре святого Франциска, известном также как Ла Мехорада.

Анри покачал головой:

— К сожалению, Мерида слишком далеко. Похоже, придётся идти вверх по реке в поисках этой миссии. Надеюсь, её будет видно с воды.

Глава 22

Выйдя из кельи гвардиана Анри сразу же увидел в конце коридора ожидавших его доктора Антонио и дона Себастьяна.

— Похоже, разговор с гвардианом был не из приятных? — спросил Себастьян, когда Анри приблизился.

— Более чем, — подтвердил Анри. — Где миссия на реке Белиз брат Диего не знает, так что нам придётся плыть туда наугад, да к тому же у нас есть ещё один заболевший чёрной рвотой.

Заметив, что доктор кивнул, Анри повернулся к нему:

— Вы знали об этом, сеньор Антонио?

— Мне сообщили это монахи, когда я осматривал наших больных.

— Стало быть, вы уже знаете, кто это? — Анри посмотрел на друзей.

— Да, — ответил за обоих капитан-лейтенант, — доктор разыскивал вас, чтобы сообщить эту новость и то, что идальго желает видеть вас. Я же тут, чтобы получить от вас распоряжения, как мне следует поступить с арестованным. В город его везти нельзя.

— Я уже обсудил этот вопрос с гвардианом. Идальго останется под опекой братьев.

— Да, адмирал, — кивнул Себастьян. — Вы соизволите говорить с ним?

— Да. Желаете присоединиться, капитан?

— Не рискуйте зря, сеньор Анри, — вмешался доктор. — Я осмотрел его — лейтенант действительно болен.

— Сеньор Антонио, а вы знаете, что чёрная рвота переносится с больных обезьян на людей москитами, напившимися крови? — скрывая волнение, спросил Эль Альмиранте, внимательно наблюдая за реакцией.

— Что? — на лице доктора отразилось безмерное удивление. — Кто вам это сказал? — выкрикнул сеньор Антонио. — Самые великие умы, светила медицинской науки, уже почти сто лет бьются над тем, как передаётся эта болезнь, но до сих пор никто даже близко не подошёл к разгадке!

— До этой минуты я был уверен, что знаю это от вас, — задумчиво сказал Анри и опустил голову, желая скрыть нахлынувшую растерянность.

— Может, вы услышали это от Хуана? — предположил доктор. — Хотя откуда ему это знать?

— Всё возможно, — пожал плечами Анри. — Может, и он, а может, мне это приснилось. Но я почему-то уверен, что это правда.

— Видимо, он потому и дал вам эту смердящую мазь, дабы защитить вас, — выдвинул своё предположение дон Себастьян.

— Много ли у вас её осталось, сеньор Анри? — оживился доктор.

— Не знаю, я больше не пользовался ею. Кроме того, её на весь отряд не хватило бы и до этого.

— Прикажите индейцу принести ещё, — предложил дон Себастьян.

— Он просил её у колдуна, которого майя должны доставить мне вместе с женщинами. Кроме того, Хуан говорил, что мужчины ею не пользуются, у них есть свой метод защиты от кусающих насекомых.

— Тогда пусть он научит нас этому! — возбуждённо потребовал доктор.

— Вот вы этим и займитесь, пока я узнаю, что от меня хотел идальго, — Анри повернулся в сторону гостевых комнат, намереваясь идти дальше, но аристократ запротестовал:

— Этим займётся доктор, это по его части, а я пойду с вами, адмирал.

— Вы боитесь, что идальго будет для меня угрозой, капитан? — в голосе Анри мелькнула лёгкая ирония.

— Нет, адмирал, я всего лишь честно исполняю свои обязанности, — с присущей ему серьёзностью ответил аристократ.

Зная настойчивость друга Анри лишь пожал плечами:

— Ну что же, пойдёмте, капитан.

Шпоры и подбитые железом каблуки испанских сапог заполнили высокие своды каменного коридора гулким эхом.

У двери, за которой находился лейтенант Контрерас, всё ещё дежурил пехотинец. Отпустив часового Анри и дон Себастьян вошли в келью. Сеньор Мигель лежал на постели одетый, но его колет был распахнут. Увидев пришедших, он вскочил и дрожащими руками стал застёгиваться. Его красное лицо блестело от пота, крупные капли которого выступали на лбу и скатывались вниз. Растрёпанные длинные светлые волосы мокрыми прядями падали на припухшие веки, мешая стремлению лейтенанта выглядеть согласно этикету.

Мотнув головой, желая откинуть непослушные волосы, идальго пошатнулся. Анри непроизвольно кинулся к нему на помощь. Лейтенант бессознательно ухватил торговца за протянутые руки и, устояв, посмотрел на него замутнённым взглядом, словно не узнавая.

— Вам надлежит быть в постели, ваша милость, — отводя взгляд, сказал Эль Альмиранте.

— Лучше не подходите ко мне, сеньор Анри, — каким-то незнакомым, глухим голосом произнёс лейтенант и, отпустив руки адмирала, отступил назад. — Вы здоровы?

— Да, — последовал ответ. — Ваша милость хотел меня видеть? — слыша, как тяжело дышит ещё вчера цветущий, полный жизни молодой дворянин, Анри испытал прилив сочувствия.

Идальго нервно рассмеялся.

— Похоже, вы грешили намного меньше меня, сеньор Анри, и заслужили благоволение Господа. А вот мне сегодня ночью Господь недвусмысленно дал понять, что я был несправедлив к вам и дону Себастьяну, — лейтенант Контрерас попытался вытереть потное лицо мокрым рукавом.

— Вам лучше лечь, идальго, — воспользовался паузой капитан-лейтенант.

— Нет! — выкрикнул тот, заскрипел зубами и сжал руками виски, — Пока я не скажу всё, что должен!

— Тогда хотя бы присядьте, ваша милость, — настаивал Анри.

Сеньор Мигель поднял на него мутные глаза и присмотрелся. Не заметив на слегка склонённом спокойном лице собеседника ни тени насмешки, он оглянулся на постель, как будто оценивая расстояние до неё и, отступив пол шага назад, сел.

— Несмотря на то, что вы неблагородного происхождения, сеньор Анри, я хочу апеллировать к вашей чести. Возможно, Господь скоро призовёт меня, и я уже не смогу очистить своё имя, — тяжёлое дыхание лейтенанта Контрераса участилось, и было видно, с каким трудом даются ему слова. Сделав небольшую передышку, он продолжил: — Прошу вас, сеньор Анри, не пятнайте его рапортом губернатору о том досадном недоразумении, что произошло между нами! Заклинаю вас именами моих славных предков, служивших Испании со времён Реконкисты! — прохрипел идальго и, вновь схватившись за голову, заскрипел зубами.

Анри подошёл к прикроватной тумбе из грубо сколоченных досок, на которой стоял глиняный кувшин и небольшая чаша. Налив воды, он подал её идальго.

— Выпейте, ваша милость. Не стоит тратить сейчас силы на разговоры, мы поговорим об этом позже, когда ваша милость поправится.

Идальго отчаянно оттолкнул чашу, выплеснув на пол часть воды, и поднялся. Однако, пошатнувшись, ухватился за выставленную вперёд свободную руку Анри и вновь опустился на постель.

— Пейте! — приказным тоном сказал Эль Альмиранте.

На этот раз лейтенант подчинился.

— Ваша милость останется в монастыре до выздоровления, что же касается просьбы вашей милости, то пока что я могу обещать лишь то, что попрошу дона Себастьяна не давать ход рапорту до возвращения вашей милости в Белиз. Вы согласитесь со мной, капитан? — последнее было сказано в сторону дона Себастьяна.

— Нет, сеньор Анри, — последовал жёсткий ответ. — Недостойное поведение нельзя простить даже низкому сословию — батракам и пеонам, но особый спрос с дворянина. Верный своему долгу, я готов был терпеть оскорбления идальго Мигеля Контрераса до тех пор, пока нас связывала военная дисциплина. По окончании этой экспедиции я планировал вызвать его на дуэль. Но когда лейтенант Контрерас попытался дезертировать, я отказался от сатисфакции, поскольку обязанность поставить перед судом офицера, поднявшего бунт, главенствует над желанием призвать к ответу оскорбителя. Разумеется, пока идальго болен, он не может отвечать ни за первое, ни за второе, но недостойным поведением он уже оскорбил память своих славных передков и должен понести заслуженное наказание. Если же вы намерены просить меня при докладе губернатору о экспедиции упустить инцидент с неповиновением его офицера, то вы должны осознать, сеньор Анри, что ставите меня в неловкое положение, — Себастьян многозначительно посмотрел на Эль Альмиранте. Заметив на лице друга недоумение, продолжил: — Если Господь не призовёт идальго Контрераса к себе, известив сеньора Альвареса о произошедшем спустя некоторое время я буду выглядеть словно подлец, который пытается свести счёты с лейтенантом. Поэтому я не могу согласиться с вами, адмирал, и выпустить из рапорта упомянутый инцидент.

— А если я попрошу Вас повременить с докладом до того, как мы вернёмся в Белиз с сеньорой Паулой и иными испанками? Если к тому моменту сеньор Мигель будет ещё жив, вы отчитаетесь перед сеньором губернатором так, как посчитаете нужным, — предложил Анри.

— Хорошо, — кивнул капитан-лейтенант. — Если за время нашего путешествия за сеньорами в миссию францисканцев идальго Контрерас покинет этот мир, я не упомяну в своём докладе бунт, предоставив суд над его душой Господу и славным предкам. Но предупреждаю вас, сеньор Анри, если идальго выживет, даже в случае, что вам удастся заставить меня забыть вину офицера Контрераса, то я буду требовать сатисфакции от идальго Контрераса за его оскорбления. Но как вы планируете избежать нашей встречи с губернатором сейчас? Неужели вы хотите отбыть на поиски миссии не уведомив сеньора Альвареса?

— Правильно ли я вас понял, дон Себастьян, что от обвинений в бунте мою честь может спасти лишь смерть? — вмешался идальго и снова попытался встать, но не удержался на ногах и рухнул обратно.

— Да, лейтенант, — голос аристократа был тих и невозмутим, но весь его вид выражал презрение.

— Ну что же, верните мне мою шпагу, и вы сможете получить свою сатисфакцию прямо сейчас!

— Хватит! — резко выкрикнул Анри. — Дон Себастьян человек чести, а не убийца! Горячность вашей милости я приписываю лихорадке. Я готов простить вашей милости все оскорбления в мой адрес, полагая, что Господь уже наказал вашу милость за них, но я не могу решать вопросы чести за дона Себастьяна. Ежели эта болезнь не заберёт жизнь вашей милости, а мне удастся уговорить капитана не рапортовать о бунте губернатору, дуэли вашей милости, похоже, не избежать. Так что лечитесь, набирайтесь сил, чтобы зрители успели увидеть хотя бы один выпад вашей милости.

— Вы намерены уговорить меня забыть о инциденте, сеньор Анри? — брови капитан-лейтенанта приподнялись, выдав удивление.

— Да, капитан, но только в том случае, если идальго Контрерас поклянётся честью своей и своих славных предков что подаст рапорт на увольнение из гарнизона и покинет Белиз, — Анри посмотрел на лейтенанта: — Ваша милость хорошо слышал меня?

— Да, сеньор Анри, — лейтенант с трудом встал, придерживаясь за адмирала, повернулся к висевшему над изголовьем распятию, поднял правую руку и заговорил прерывисто и натужно: — Я, идальго Мигель Контрерас-и-Эрреро, даю слово дворянина и клянусь памятью предков, что покину службу в гарнизоне и уеду из Белиза, если Господь явит мне своё милосердие и дон Себастьян не убьёт меня на дуэли.

Анри помог сеньору Мигелю снова сесть на постель и, повернувшись к распятию, перекрестился:

— Я призываю в свидетели дона Себастьяна и Господа и принимаю клятву вашей милости.

Подобрав упавшую на постель чашу, он снова наполнил её водой и протянул больному.

— Выпейте, ваша милость, а потом прилягте. Полагаю, наш разговор закончен.

— Нет, не закончен, — идальго схватил Анри за руку.

Только сейчас, почувствовав горячее прикосновение, Анри осознал, насколько силён жар у сеньора Мигеля.

— Чего ещё хочет ваша милость? — Анри посмотрел на мокрого от проливного пота и дрожавшего от озноба идальго и содрогнулся. «Да минует меня чаша сия!» — невольно вспомнились ему слова молитвы.

— Я выполнил ваше условие, сеньор Анри, теперь ваша очередь, — заплетающимся языком проговорил сеньор Мигель.

— Справедливо, — Анри поставил на тумбу чашу и, вновь повернувшись к распятию, поднял правую руку: — Я клянусь своей честью и памятью отца, что ни от меня, ни от дона Себастьяна, губернатор не узнает о проступках лейтенанта Мигеля Контрераса, — договорив, повернулся к дону Себастьяну: — Теперь моя честь в ваших руках, капитан.

— Я не нарушу вашей клятвы, адмирал, — сухо сказал дон Себастьян с лёгким поклоном.

— Благодарю вас, сеньоры, за проявленное великодушие, — прохрипел идальго, положив руку на сердце. При попытке изобразить поклон его сильно качнуло. Опершись руками о постель, он повернул голову в сторону дона Себастьяна: — А теперь верните мне мою шпагу!

— Я передам её на сохранение братьям, — пообещал аристократ.

Удовлетворённый идальго попытался кивнуть, но схватился за голову и со стоном упал на постель.

Уже в дверях Анри вдруг остановился и повернулся к больному:

— Какие отношение у вашей милости с гвардианом?

Лейтенант вновь застонал и перевернулся на бок, продолжая сжимать голову руками и поджав колени. Анри не уходил, ожидая ответа.

— Он двоюродный брат моего отца, — наконец, ответил идальго и вдруг содрогнулся. С усилием приподнявшись на руках он крикнул: — Уходите! — и свесил голову с постели. Его рвало.

Перекрестившись, Анри насадил шляпу и вышел в коридор вслед за доном Себастьяном.

* * *

В атриуме солдаты, сбившиеся небольшими кучками, гудели, как пчелиный рой, изредка прерывая гул громким хохотом. В центре самой большой группы Хуан что-то месил в корыте, наделяя этим обступивших его людей.

Доктор перебегал от одной группы к другой и, сильно жестикулируя, раздавал указания. Заметив появление во дворе Анри и Себастьяна, кинулся к ним.

Увидев лицо доктора друзья не смогли сдержать улыбки.

— Да-а, будучи кровососущей тварью я бы умер от страха, увидев вас, сеньор Антонио! — пошутил Анри, рассматривая плотную коричневую глиняную маску на эскулапе.

— Зря зубоскалите, сеньоры! Там и на вас хватит, Хуан обо всех позаботился, — огрызнулся доктор и махнул рукой, облачённой в перчатку, в сторону индейца. — Кстати, сеньор Анри, он ничего не знает о том, как передаётся чёрная рвота.

Улыбка сошла с лица Анри.

— Возможно, вы узнали это от касика? — предположил Себастьян.

— Нет, — задумавшись покачал головой Анри. — Я хорошо помню разговор с ним. Этой темы мы не касались.

— Так вам что, всё это приснилось, и мы напрасно делаем из себя посмешища? — возмутился доктор, настроение которого теперь можно было отгадывать лишь по голосу.

— Даже если мне это приснилось, это было весьма убедительным. Кроме того, возможность избавить себя от этих докучавших тварей стоит такой экипировки.

— Если святой Бонавентура явил вам во сне своё откровение, раскрыв тайну этой колониальной чумы, то хотел бы я знать, почему он не открыл её благочестивым братьям в проклятом сорок восьмом, когда эта болезнь гуляла по Юкатану, опустошая его, убивая и белых, и красных, не щадя в Мериде ни бедных, ни богатых, забрав более половины её обитателей? — доктор Антонио говорил непривычно тихо, но в его голосе было столько боли и горечи, что Анри похолодел.

— Вы были в то время в Мериде, доктор? — спросил он, удерживая за рукав порывающегося уйти сеньора Антонио.

— Был, — глухо ответил тот, не поворачиваясь.

— Думаю, пришло время немного рассказать о себе, сеньор Антонио. Или же вы не считаете меня достойным вашего доверия? — Анри ещё крепче сжал руку доктора.

Вздохнув, тот повернулся:

— Вы хороший человек, сеньор Анри. Я без колебаний доверю вам свою жизнь, но есть боль, которую человек должен нести сам.

— Вы не верите в знамения божьи, доктор? — заговорил вдруг дон Себастьян. — Разве это боголюбое место и вопрос сеньора Анри не являются знаком свыше, что пришло время облегчить тяжёлую ношу? Прислушайтесь к моему совету и доверьтесь человеку, которого вы только что назвали хорошим! — с этими словами дон Себастьян дотронулся до плеча доктора и, откланявшись, предоставил старых знакомых самим себе.

Опустив голову, сеньор Антонио некоторое время обдумывал услышанное, затем, посмотрев на Анри, сказал:

— Возможно, дон Себастьян прав. В своей печали я перестал видеть знаки, являющие нам волю Господа. Я думал, что, если не ворошить старые раны — они не будут болеть. Но я ошибался, — оглядевшись, доктор взглядом поискал укромное место, где можно было бы спокойно поговорить наедине.

В атриум потихоньку стягивались монахи, с нескрываемым любопытством наблюдавшие за происходящим. Отгадав намерение сеньора Антонио, Анри предложил укрыться в одной из угловых капелл. Пройдя узорчатой аркой с надписью, гласившей, что это капелла Успения Пресвятой Девы Марии, мужчины оказались под высоким сводом, украшенным фресками эпизодов из жизни святого Иоанна Крестителя и сценами прощания с почившей Богородицей. Посередине за алтарём стояла каменная Богоматерь с молитвенно сложенными руками. Подойдя к алтарю, мужчины сняли шляпы и перекрестились. Опустив голову, доктор некоторое время мял края шляпы, как бы набираясь решимости, но, наконец, заговорил:

— Раз уж пришло время для откровенного разговора, я бы хотел начать его с предложения дружбы. Вы позволите мне называть вас другом, сеньор Анри?

— Я принимаю вашу дружбу с радостью, и в знак взаимного уважения предлагаю перейти на менее формальное обращение. Если вы согласны, предлагаю скрепить начало нашей дружбы рукопожатием, — с этими словами Анри протянул руку сеньору Антонио. Тот кивнул и ответил крепким рукопожатием.

— Ну что же, тогда я начну свой рассказ, который будет долгим и печальным, — доктор взглянул на новообретённого друга и, тяжело вздохнув, продолжил: — Я был рекомендован Лекарской Академией Саламанки на должность управляющего доктора госпиталя Сан-Сервандо в Мериде в тысяча шестьсот сорок шестом году от Рождества Христова. Через год я смог вызвать к себе жену с нашими двумя дочерями, — голос Антонио задрожал. Справившись с волнением, он продолжил: — Мы были там счастливы, Анри, — подняв глаза, глухо сказал Антонио. — А потом стали приходить отовсюду тревожные вести о разгулявшейся по полуострову чёрной рвоте. Когда и в Мериде появились первые больные, я запретил жене и детям покидать дом. Но это не помогло. Сначала заболела наша младшая — Патрисия. Затем старшая Мария-Исабель. Патрисия умерла на следующий же день… — доктор снова замолчал, опустив голову.

Когда он опять взглянул на Анри, на засохшей глиняной маске были две мокрых линии. Анри слушал молча, но по его глазам было видно, что боль друга не оставила его равнодушным.

— …После того, как мы похоронили старшую дочь, заболела Мерседес. Она выжила, но наш сын, которого она носила, родился мёртвым. Эта проклятая болезнь подломила не только здоровье моей жены, но и затронула её разум. Я решил покинуть Мериду и вернуться в Испанию. Мы добрались до Веракрус, но до того, как прибыли галеоны, состояние моей дорогой Мерседес ухудшилось настолько, что мне пришлось вверить заботу о ней монахиням-кармелиткам, так что моя бедная жена до сих пор находится под их присмотром в монастыре Сан-Хосе-и-Санта-Тереза-де-лас-Монхас в Пуэбла-де-лос-Анхелес. Когда деньги, вырученные продажей нашего дома в Мериде иссякли, я был вынужден вновь приступить к лекарской практике. Из Пуэблы мне пришлось вернуться в Веракрус, а там я получил назначение на место доктора в госпитале Коро. Ну а как окончилось это моё путешествие, вы уже знаете, — закончил свой рассказ доктор и посмотрел на Анри.

Тот положил руку на плечо друга и крепко сжал его:

— Потеря близких, наверное, самое трудное испытание, посылаемое нам Господом. Мне было всего двенадцать, когда я лишился в один день всей своей семьи. Я не могу ответить, откуда и почему мне стали известны причины этой жуткой болезни, но, возможно, я лишь посредник для того, чтобы вы, друг мой, могли теперь спасать от неё других?

— А не сказал ли вам святой Бонавентура заодно и как лечить её? — с надеждой спросил Антонио.

— Сказал.

Доктор напрягся и пристально посмотрел в глаза друга:

— Как?

— Для этой болезни нет специального лекарства. Больным нужен покой, хорошая еда, чистая вода и влажные компрессы для снижения жара. Тем, кому суждено жить, это ускорит выздоровление.

— И всё? — удивился доктор. — Если не считать того, что мы снижали жар кровопусканием, всё остальное не ново.

— Увы, это всё, что я знаю, — вздохнул Анри.

— Раньше я не замечал за вами познаний в медицине. Признаюсь, вы настолько сейчас удивили меня, что я готов поверить в то, что святой нашептал вам в ночи эти знания, — задумчиво покачал головой доктор.

— Признаюсь, Антонио, я удивлён не меньше вашего.

— Ну что же, возможно, моя обида на бога закрыла меня от его посланий, и потому он выбрал вас, ибо вы единственный, кому я готов верить, — Антонио снова внимательно вгляделся в лицо Анри, словно пытался проникнуть в его мысли. — Надеюсь, вы поделитесь со мной, если кто-нибудь из святых решит научить вас ещё чему-нибудь, что могло бы помочь моей лекарской практике?

— Обещаю, но, даже если такое вновь произойдёт, то вряд ли это будет скоро, — перекрестившись, произнёс Анри.

Антонио кивнул и собрался было вернуться к своей лошади, но Эль Альмиранте остановил его:

— Друг мой, а как сейчас ваша жена?

Плечи доктора снова опустились, а голова поникла.

— Время от времени я посылаю пожертвования монастырю кармелиток, и получаю от них короткие сообщения. Увы, состояние моей бедной Мерседес не меняется. Она по-прежнему никого не узнает и целыми днями сидит, убаюкивая тряпичный свёрток, полагая, что это наш сын.

— А как же Фебе? — совсем тихо спросил Анри.

— Она знает, что я несвободен, — доктор смял шляпу и виновато отвёл взгляд.

— И что вы намерены делать дальше? Отец хотел бы выдать её замуж.

— Я знаю, — голос Антонио был преисполнен печали. — Я говорил этой милой девушке, чтобы она не губила свою молодость. Я лекарь, Анри, и я понимаю, что рассудок моей бедной Мерседес не вернётся, но я по-прежнему люблю её, даже такую, — Антонио снова взглянул на друга и тот увидел, как заблестели его глаза.

Анри тяжело вздохнул:

— Фебе любит вас, Антонио. Она не отступится.

Антонио сокрушённо махнул рукой:

— Пойдёмте, Анри, нас ждут.

Подойдя к Хуану, Анри тщательно заправил кружевные воротник и манжеты рубашки за колет и подставил руки под тёмно-коричневую густую жижу. Когда под одобрительный гомон солдат он закончил размазывать эту кашицу по лицу и шее, дон Себастьян уже сидел на своём коне, а рядом стоял Хуан, готовый занять своё место у стремени. Смыв глину с рук, Анри натянул перчатки и вскочил на жеребца. Как только сильный голос капитан-лейтенанта покрыл атриум командой «В седло!», Анри первым покинул монастырский двор.

Глава 23

Выехав на каменную дорогу, кавалькада лёгкой рысью приближалась к Белизу. Когда до западных городских ворот оставалось меньше лиги, Анри почувствовал запах гари. По мере продвижения вперёд запах усиливался, лошади беспокойно запрядали ушами. Дон Себастьян дал знак отряду снизить темп и всмотрелся в небольшое белесоватое облако над лесом на фоне чистого голубого неба.

— Впереди горит лес? — высказал он своё предположение Анри.

— Боюсь, что это горит лесопилка сеньора Арройо, — разглядывая дым над лесом ответил адмирал. — Надо туда завернуть. У меня дурные предчувствия, — добавил он и пришпорил коня. Капитан-лейтенант махнул рукой, всадники дали шенкелей коням, и кавалькада понеслась вслед. Через некоторое время Анри уверенно повернул вправо на едва заметную узкую тропинку, вившуюся среди деревьев, увлекая за собой отряд.

Чем больше углублялись всадники в лес, тем сильнее становился запах гари. Вскоре глаза стал застилать дым, с каждым пасо становившийся всё гуще. Внезапно деревья расступились, и кавалькада выехала на большое открытое пространство. Бараки рабочих и охранников были охвачены огнём. Полыхали лесопилка и хозяйственные постройки, а ненасытный огонь постепенно подбирался к складам древесины. То тут, то там лежали в лужах крови батраки и охранники. Вдруг сеньор Антонио слез с лошади и кинулся к одному из них.

— Этот ещё жив! — воскликнул он, склонившись над телом.

— Всем спешиться и осмотреться. Ищите живых! — приказал дон Себастьян и вместе с Анри подошёл к доктору. Тот уже срывал одежду с раненого. Анри бросился помогать ему. Раненый застонал и, открыв глаза, вскрикнул, а его лицо перекосила гримаса ужаса. Он из последних сил оттолкнул доктора и закричал:

— Уйди от меня, Нечистый!

— Да успокойтесь, вы не в аду. Пока что. Но если будете мешать мне вас осматривать и перевязывать, то скоро там будете! — прикрикнул на него эскулап, разрывая снятую с бедняги рубаху на полосы.

— Кто вы? — голосом, дрожащим то ли от слабости, то ли от страха, спросил охранник.

— Я торговец из Белиза сеньор Анри Верн, а это мои люди. Что здесь случилось?

— Сеньор Андрэ? — неверующим голосом переспросил раненый.

— Что, не похож? — попытался усмехнуться Эль Альмиранте, но засохшая глиняная маска не позволила ему это сделать. Только сейчас он понял, что так испугало охранника.

— Нет, — ответил тот, успокоившись.

Пока доктор перевязывал раненого, солдаты нашли ещё троих, а Анри и дон Себастьян успели узнать, что на лесопилку напал большой отряд пиратов.

— Скорее всего они высадились ночью в бухте Сибун и по просекам добрались сюда. Перебив всех, они набрали досок и сколотили себе несколько больших охранных щитов, из чего я могу предположить, что негодяи отправились штурмовать город, — закончил свой рассказ охранник.

— Сколько их было? — спросил его дон Себастьян.

— Не знаю, сеньор, — ответил раненый. — У меня не было времени их считать, но человек сто, если не больше.

— Ваше решение, адмирал? — дон Себастьян посмотрел на Анри.

— Хуан! — позвал тот старого майя, немного подумав. — Ты останешься тут с доктором и поможешь ему перевязывать раненых. А мы, — Анри посмотрел на аристократа, — помешаем пиратам войти в город.

— Их намного больше, адмирал. Не лучше бы было попытаться проникнуть в город и присоединиться к его защитникам? — предложил капитан пехотинцев.

— Возможно, их больше, но они не ждут нападения с тыла, — Анри задумчиво посмотрел в сторону скрытого лесом города.

— Да, адмирал! — склонил голову дон Себастьян и, когда Эль Альмиранте сел на коня, вскочил на своего жеребца и закричал: — В седло! Оружие к бою!

Спустя несколько мгновений кавалькада уже неслась по широкой деревянной дороге к видневшемуся вдали могучему частоколу из заострённых стволов деревьев, окружавшему Белиз.

Ещё издали Анри увидел два отряда пиратов, под прикрытием щитов медленно подбиравшихся к крепким деревянным воротам. Часть их сотоварищей, спрятавшись в лесном подросте, прикрывала диверсантов редкой мушкетной стрельбой по испанцам, безуспешно пытавшимся с галереи на внутренней стороне частокола расстрелять подрывников.

Остановив отряд, ещё не обнаруженный пиратами, Анри приказал семерым солдатам следовать за ним, а остальные с доном Себастьяном должны были заняться стрелками и абордажниками, прижавшимися к лесу.

Группа бандитов, часть которых держали сколоченные из досок щиты над головами и с боку, защищаясь ими от пуль мушкетёров, подобралась к левой створке ворот и, выкопав под ней ямку, укладывала туда гранаты. Под правой створкой орудовала вторая такая же.

Отделив от своего отряда четырёх солдат, Анри жестом указал им на одну из диверсионных групп, а сам повёл оставшихся с ним на другую. Диверсанты, услышав за спинами топот копыт, успели лишь обернуться, но сопроводить гримасы ужаса криками не успели — сабля Анри и полупики его солдат уже нашли свои цели. Спешившись, альмиранте вместе с пехотинцами рубил опешивших подрывников под радостные крики испанцев на галерее.

Вновь вскочив в седло, Анри направил коня туда, где были слышны крики и звон стали. Заметив бегущих вдоль частокола пиратов, он пришпорил жеребца и, догнав одного из них, взмахнул саблей. Блеснув на солнце, сабля рассекла тело до пояса. Разрубив следующего, Анри услышал позади пение толедской стали, отбирающей у врагов жизни. Внезапно его конь вздыбился. Один из убегавших вдруг остановился, отшвырнул свою абордажную саблю, пал на колени почти под ноги жеребца и закрыл лицо руками с криком: «Devils! They are devils!»

Анри соскочил с седла и ударом ноги повалил англичанина на землю.

— Что это он бормочет? — раздался за его спиной голос дона Себастьяна.

— Он говорит, что мы слуги Преисподней, — перевёл Анри другу, который за два года службы так и не удосужился изучить английский язык.

Дон Себастьян спешился и подошёл ближе.

— Вы хотите сохранить ему жизнь, адмирал? — спросил он, наступив на лежавшего ничком приватира.

— Нам пригодятся пленные. Да и расспросить бы его не мешало, — ответил Анри, оглядывая место недавнего боя.

Дон Себастьян махнул рукой одному из солдат и приказал связать пленного.

— Похоже, это индейское средство от москитов так же хорошо и против пиратов, — попытался усмехнуться аристократ. — Они бегут от нас, почти не оказывая сопротивления. Пожалуй, уже лишь ради этого стоило обмазаться глиной! — заключил дон Себастьян. — Однако я бы многое сейчас отдал за возможность умыться.

— Боюсь, это будет не скоро, — Анри прислушался. Со стороны моря донёсся грохот канонады.

Оставив отряд и пленных на попечение капитан-лейтенанта, Анри вскочил в седло и направился к воротам. Их массивные створки уже были распахнуты. Солдаты городского гарнизона вытащили взрывные заряды, закопали дыры под частоколом и вдохновлённо конвоировали пленных в город.

Отыскав глазами офицера, Анри поспешил к нему. Увидев человека, спасшего городские ворота, офицер пошёл ему навстречу, но, приблизившись, увидел лицо Анри и отшатнулся. Однако немолодой дворянин быстро взял себя в руки и заговорил первым:

— Кто вы, благороднейший сеньор, и откуда явились?

— Я Анри Верн, местный торговец, ваша милость. Несколько дней назад я был отправлен его превосходительством сеньором губернатором спасать женщин, похищенных с асьенды Буэн Рекодо.

— Я лейтенант Пабло Филипп Монтойо-и-Кинтера, идальго. Командую городской стражей. Надеюсь, вы нашли несчастных, сеньор Андрэ?

— Не совсем, ваша милость. Я знаю, где они будут находиться завтра, но, боюсь, им придётся подождать некоторое время, прежде чем я приду за ними. Ваша милость может просветить меня о происходящем?

— Проклятые англичане сегодня утром явились большой армадой и начали обстреливать крепость Сан-Хуан-де-ла-Крус и форт Сан-Педро. Последнее, что я знаю, что эти вероотступники высадили десант и начали штурм крепости. Человек губернатора привёз мне приказ выделить половину моих людей для помощи осаждаемой крепости. Так что когда это продажное пиратское отродье попыталось прорваться в город через частокол, у меня было так мало людей, что мы не смогли бы оказать им достойного сопротивления, проломи они дыру в наших воротах! Вас послало к нам само Провидение, сеньор! — офицер снял шляпу и перекрестился. — Но позвольте мне поинтересоваться — почему вы выглядите так… — идальго замялся, подбирая слово, — необычно, — закончил он фразу и, насадив шляпу, не без смущения посмотрел на Анри.

— Это долгая история, ваша милость. Но ничего не происходит без воли Господа. То, что должно было спасти нас от москитов, спасло город от жестокости приватиров, — услышав это, лейтенант Монтойо снова перекрестился и благочестиво вознёс благодарность небесам.

— Полагаю, ваш путь сейчас лежит во дворец, сеньор Андрэ? — спросил он с неподдельным уважением.

— Я непременно отправлюсь туда, ваша милость, но вначале я должен увидеть свои корабли и привести себя в порядок. Могу я попросить вашу милость изыскать возможность отправить обоз на лесопилку сеньора Арройо? На неё было совершено нападение, и там есть раненые. Мой лекарь уже оказывает им помощь, но они не могут там оставаться, их надлежит доставить в городской госпиталь.

— Я позабочусь об этом, сеньор.

— Благодарю вашу милость, — поклонился Анри и, пришпорив жеребца, отправился на пристань.

* * *

Полуденное солнце слепило, согнав с неба голубизну. Согретый воздух едва заметно колебался, поднимаясь над опустевшей деревянной мостовой. Белиз обезлюдел. Вместо приморского бриза над городом витала не присущая этому времени дня умиротворённость, а страх. Он загнал жителей в храм, где в совместной молитве богатые и бедные просили Господа и святую Деву защитить город от вероотступников. Тех же, кто остался дома, страх заставил наглухо запереть засовы на дверях и оконницах, разносясь над крышами строений тревожным звоном соборного колокола…

Когда в феврале 1652 года молодой моряк Анри Верн впервые ступил на пирс Белиза, форт Сан-Педро уже щетинился в сторону моря десятком двадцатичетырёхлибровых[99] пушек, доставленных из Веракруса. Спустя год его батареи были усилены двумя сорокавосьмилибровыми трофейными орудиями, любезно подаренными городу уважаемым торговцем сеньором Анри, обнаружившим их в трюме французского транспорта после удачного абордажа. Эти монстры шевалье Филипп де Лонгвильер де Пуэнси отправил из Сент-Кристофера на Мартинику чтобы для улучшения обороны острова усилить форт Сент-Пьер.

А три года назад, когда Белиз только-только получил статус города, а интендант граф Альменара стал губернатором, ему пришлось отбиваться от очередного нападения большой эскадры приватиров. Форт и немногочисленный городской гарнизон стоически защищали город, но лишь своевременное появление Птичьей армады спасло испанцев от поражения. Новоиспечённый губернатор тогда так убедительно разъяснил генерал-капитану Юкатана какой невообразимой потерей будет для Короны утрата Белиза в сравнении с расходами на усиление его обороны, что получил от дона Диего не только тридцатишестипушечный галеон «Богоматерь Розария», но и деньги для постройки на левом берегу Ревущего Потока крепости Сан-Хуан-де-ла-Крус и более сведущего в фортификационных делах, чем сеньор Рикардо, военного инженера. Тогда же кабильдо большинством голосов принял предложение сеньора Альвареса нанять экипаж на переданный губернатору сеньором Анри Верном трофейный двадцатипушечный пинк «Орка», выделив для его содержания отдельную главу расходов. И вот сейчас, усиленная недостроенной крепостью, оборона города испытывалась на прочность врагом…

* * *

Ворота, ведущие в порт и обычно распахнутые настежь, были сейчас наполовину прикрыты. Проехав открытой створкой, Анри миновал двух караульных. Стараясь не терять из виду вверенный им пост, они стояли на улице, всматриваясь в сторону крепости, над которой больше не реял испанский флаг. Глянув на всадника, они лишь недоумённо переглянулись и вернулись к своему занятию. Пришпорив коня, Анри поскакал к пристани. Всегда оживлённая припортовая улица сейчас была безлюдна. Двери складов, трактиров и борделей были закрыты. В порту тоже было пусто — ни людей, ни кораблей. Въехав на пирс, Анри осмотрелся и прислушался. С востока, со стороны крепости, доносилась далёкая канонада.

Со своего места он мог видеть возвышавшуюся над крепостной стеной южную батарейную башню, повреждённую ядрами. Фрегат, над грот-мачтой которого развевался флаг Содружества[100], а на кормовом флагштоке реял «Юнион Джек» на синем фоне[101], обстенив[102] паруса, бегло бил по крепости с левого борта.

Анри, вслушиваясь в канонаду, разглядывал Сан-Хуан-де-ла-Крус, надеясь увидеть облака порохового дыма ответных залпов. Однако долетавшие до его ушей уханье неслось лишь со стороны залива — вражеские корабли, чьи мачты возвышались над крепостной стеной, обстреливали северную башню.

«Почему крепость молчит? — словно набат, зазвенело в мозгу. — Ведь ещё не пала, раз англичане продолжают вести огонь… Неужто все пушки разбиты? Сколько их было? По шесть на каждой батарее? — мысли кружились водоворотом. — Да нет, вряд ли. Скорее стрелять из них некому… — Вдруг новая мысль больно резанула сознание: — Если пушки целы, а англичане возьмут крепость, они обратят их против города!» — сердце защемило, и он вновь оглядел крепость, внутренне содрогаясь, что вот-вот увидит над ней английский флаг. Но ничего нового не заметил и устремил взгляд на юг.

Форт Сан-Педро был чуть более семисот пасо южнее порта, и его главной задачей было защищать морские ворота города. Прислушавшись, среди множества пушек разных калибров Анри уверенно распознал громогласное уханье французских орудий, когда-то переданных им форту. К сожалению, разглядеть детали боя было невозможно — маяк Птичьего острова и плотные клубы бело-сизого дыма надёжно скрывали цельную картину происходившего. Интенсивность стрельбы говорила о том, что бой был в самом разгаре. Глядя на мачты, поднимавшиеся над «туманом войны» выше остальных с развевавшимися золотым солнцем на синем полотнище и флагом Испании, Анри был уверен, что они принадлежали «Альбатросу».

Отказавшись от попытки рассмотреть боевые действия, он попытался пересчитать флаги, однако, успев насчитать девять золотых солнц, вынужден был бросить это занятие, перенеся своё внимание на показавшийся из-за Птичьего острова едва ползущий пинк с потрёпанным фоком и продырявленной бизанью. Грот был разодран в клочья. Двадцатипушечный корабль, состоявший на службе у городского совета, регулярно патрулировал побережье от устья реки Белиз до устья реки Сибун. «Похоже, бедняга „Орка“ первым встретил пиратов», — решил Анри, наблюдая, с каким упорством накренившийся на правый борт пинк стремится к берегу.

Вдруг слева донёсся сдвоенный выстрел, неожиданным аккордом влившийся в гул канонады корабельных и фортовых орудий.

«Небольшой калибр. Видимо, ретирадные или погонные[103]», — тут же отметил про себя Анри, поворачиваясь на звук.

Пороховой дым затянул корму английского фрегата, поднимаясь к блеснувшим на солнце медным литерам «Winsby». Пинк, видимо, расстрелявший все свои боеприпасы, продолжил свой нелёгкий путь к берегу, не огрызнувшись. «Эх, не успеют!» — с болью подумал Анри, понимая, что, если сейчас англичане сделают самое логичное в этой ситуации — приведут фрегат к ветру, чтобы поставить пинк под продольный огонь, то испанцы обречены. Всё, что ему оставалось — это посылать проклятия на их головы и молиться за спасение экипажа «Орки». Но спасти героический пинк могло только чудо — южная башня крепости по-прежнему молчала, а до ближайшей суши было не менее кабельтова. Однако фрегат вдруг повёл себя нелогично — матросы стали брасопить реи[104], готовя корабль к повороту оверштаг.

«Странно, — наблюдая, задумался Анри. — Будь я на месте капитана „Винсби“, я бы тоже повернул оверштаг, дабы избежать прибрежной отмели. Но откуда о ней могли узнать на фрегате? — смутная догадка блеснула в голове: — Похоже, англичане хорошо подготовились к этому нападению, даже лоцмана нашли!»

Взглянув на развороченную вражескими ядрами южную крепостную батарейную башню, Анри, сопротивляясь нахлынувшему гневу, с силой зажал поводья в кулаки.

«Крепость, похоже, вот-вот падёт, а пираты, наверное, берут верх над Птичьей армадой, раз эти негодяи уже начали охоту за подранками!» — с горечью подумал он. Не сомневаясь в том, что, развернувшись, фрегат намерен добить отважный пинк, Анри, взглянув на лес мачт, видневшихся над частоколом, окружавшим доки, осознал, что ремонтируемые корабли будут для англичан следующей целью. Дальше раздумывать было некогда. Не дожидаясь, когда фрегат развернётся и выйдет на позицию, позволявшую ему практически безнаказанно вести огонь по запертой в доках Победоносной армаде, Анри развернул жеребца и поскакал туда, надеясь найти хоть что-то на плаву, способное противостоять «Винсби».

Ворота в доки были распахнуты и охранялись тремя солдатами городского гарнизона. Увидев всадника, приближавшегося к воротам, один из солдат вышел к нему навстречу, преградив путь.

— Кто вы такой и куда направляетесь, сеньор? — строго спросил он, вглядываясь в скрытое широкими полями шляпы лицо.

Внезапно побледнев, солдат отшатнулся и, осенив себя крестным знамением, ухватился за эфес шпаги. Заметив это, его товарищи подошли ближе, готовые в любой момент обнажить клинки.

— А вы смелее пиратского отродья, — не без уважения сказал Анри. — Увидев меня, они бросали сабли и падали ниц.

— Кто вы? — снова спросил солдат с нескрываемым удивлением, понимая, что даже если этот всадник явился из Преисподней, он явно на стороне Испании.

— Я местный торговец Анри Верн. Я хочу видеть свои корабли.

— Сеньор Андрэ? — недоверчиво переспросил один из подошедших, уже успевших разглядеть странное неживое лицо под шляпой. — Вы что, вернулись в Белиз с «того света»?

— Скоро мы все там будем, если вы будете задерживать меня здесь! — теряя терпение, раздражённо буркнул Анри.

Солдаты молча расступились, пропустив всадника и так же молча глядели ему вслед, когда, пришпорив коня, он рванул в открытые ворота, направляясь к видневшемуся у пирса большому кораблю.

Глава 24

Ещё при разговоре с солдатами Анри разглядел несколько лежавших на боку кораблей, вокруг которых копошились рабочие дока и матросы. Но лишь проехав воротами, он увидел «Победоносец», пришвартованный у пирса. Перевалившее зенит солнце играло бликами на бронзовом английском гербе и золотых литерах испанского имени «Victorioso». На пирсе матросы разбирали бочонки с порохом со складской телеги и, выстроившись цепью, передавали их на корабль.

Бросив коня рядом с телегой, Анри, ловко лавируя между растянувшимися по пирсу и узкому дощатому трапу матросами, вбежал через входной порт на мидельдек[105].

Поднявшись на шканцы, он потребовал от вахтенного зрительную трубу и направил её на фрегат, завершивший разворот.

Первый залп англичан предназначался спасательной шлюпке, привязанной к корме «Орки». В бессильной злобе Анри заскрипел зубами, видя, как разлетается щепками баркас. В этот момент стройный белый силуэт, уже несколько минут приближавшийся к месту боя, неожиданно вклинился между фрегатом и пинком, открыв по противнику огонь. Ядра всех шести орудий правого борта явно легли в цель, но фрегат лишь слегка качнуло. Анри сразу же узнал «Чайку». Отдавая должное отваге капитана брига, он тем не менее не мог мысленно не отругать его, что, давая возможность боевым товарищам подойти ближе к берегу, жертвовал своим, а точнее, его — Анри — кораблём, и без того уже потрёпанным боем с приватирами. Тем не менее пинк успел немного удалиться с линии огня и бриг последовал за ним, продолжая прикрывать едва державшуюся на плаву «Орку».

— Где капитан? — повернулся Анри к вахтенному матросу.

— Не знаю, ми альмиранте, сейчас нам командует лейтенант де Брисуэла. Вон он, на баке, — ответил тот, указав рукой на стройную фигуру в синим камзоле.

Захватив с собой зрительную трубу, Анри отправился в указанном направлении. Приблизившись к идальго де Брисуэла, наблюдавшим за тем, как по правому борту стрелой[106] поднимали с баркаса девятилибровую пушку, окликнул его:

— Лейтенант! Где капитан Энрике?

Идальго повернулся:

— Рад снова видеть вас, адмирал! Капитан поручил «Победоносец» моим заботам, а сам отправился на «Чайку», когда узнал, что у коммодора недостаточно капитанов.

— Что? — Анри почувствовал, как к лицу прихлынула кровь. Он подошёл к балюстраде, ограничивающей полубак, опёрся о планшир и направил зрительную трубу туда, где в последний раз видел «Чайку», закрывшую собой изрешечённый пиратскими ядрами пинк.

«Орка», оставшись без спасательного баркаса, всё ещё находясь на линии огня английского фрегата, села на прибрежную отмель в пятидесяти пасо от порта. Бриг, потерявший бушприт и фор-стеньгу, с пробитыми парусами и порванным такелажем продолжал маневрировать, уходя из-под вражеского огня. «Ну Энрике, ну и орёл!» — восхитился Анри умению друга.

— Вы позволите и мне взглянуть, адмирал? — попросил де Брисуэла.

Анри с неохотой оторваться от наблюдения и передал идальго зрительную трубу. Дав лейтенанту немного времени, он приступил к расспросам:

— Сколько орудий успели поднять?

— Только что на борт подняли пятьдесят девятое, адмирал, — не раздумывая ответил тот, продолжая рассматривать поединок «Чайки» с фрегатом.

— Доложите подробнее, лейтенант!

Идальго де Брисуэла повернулся, сложил зрительную трубу, вернул её дуэнё и отрапортовал:

— Мы успели полностью укомплектовать гондек и мидельдек, на опердек только что подняли одиннадцатую пушку из двадцати двух, а на корме установлены две пушки из четырёх.

— Пятьдесят девять из восьмидесяти, — задумался Анри. — Что успели загрузить, кроме орудий?

— Не так уж и мало: запасной такелаж, паруса, плотницкое хозяйство, боеприпасы. Вот только воды мало, а продуктов так и вовсе нет.

— Какие снаряды уже в наличии? — задумчиво продолжал вопрошать Анри.

— Да почти все, включая ящик зажигательных ядер. Разве что картечи мало. Да и пороха ещё одну телегу ждём.

— Некогда нам ждать. И им, — Анри кивнул в сторону моря, туда, где слышался рокот пушек, — ждать некогда. Кстати, вы много успели — когда начали грузить, лейтенант?

— После полуночи, ещё до рассвета.

— Сильно рисковали, в темноте могли уронить сорокавосьмилибровку в трюм, — покачал головой Анри.

— Обошлось. Только одного матроса зашибло, да второй ногу под колесо подставил, — опустив голову, ответил идальго.

— Сколько солдат на борту? Я почти никого не встретил, — в голосе Анри появились нотки обеспокоенности.

— Не более двадцати. Они помогают матросам и канонирам пушки устанавливать. Остальных я отправил на помощь крепости, когда туда англичане прорвались. Да и галеоны наши, что ещё вчера готовы к отплытию были, утром в бой без половины солдат ушли, когда из крепости сигнал об английском десанте дали.

Анри кивнул:

— Ну что же, тогда нам картечь не понадобится — будем топить. — Останавливайте погрузку. Мы выходим. С божьей помощью обойдёмся тем, что уже имеем, — с этими словами Анри снова направил зрительную трубу в море.

— Боцман, сигнал «Все на борт»! — пугая чаек, крикнул лейтенант.

И тут же трели боцманской дудки, усиленные корабельными колоколами, разнеслись по кораблю, достигая берега.

Тем временем «Чайка», успевшая потерять грот-стеньгу и вновь оставшись без недавно починенного грота-рея, сделала несколько удачных выстрелов, надломивших фок-мачту фрегата. Падая, та повредила часть такелажа грот-мачты, но прилетевший от англичан ответ попал в корму и разбил руль. В зрительную трубу Анри видел, как забегали на фрегате матросы, избавляясь от упавшего рангоута и исправляя такелаж. Время, когда фрегат, расправившись с бригом, подойдёт ближе и начнёт безнаказанно расстреливать пришвартованный «Победоносец», неумолимо сокращалось. Дальше медлить было нельзя.

Анри сложил зрительную трубу и повернулся. Лейтенант стоял рядом, ожидая дальнейших приказов и всматриваясь в голубую даль, также обеспокоенный судьбой товарищей и капитана Энрике.

Обернувшись на звук заходящих друг в друга тубусов, лейтенант всё же не удержался и задал вопрос, уже порядком надоевший Анри:

— Что у вас с лицом, адмирал?

— Долгая история, лейтенант. Но я рад расскажу её, когда мы все соберёмся у Сандро праздновать победу. А пока пришлите в мою каюту кого-нибудь с водой — мне надо умыться. Вы же выводите корабль из дока. И да поможет нам Господь!

Идальго склонил голову:

— Да, адмирал.

— И ещё, лейтенант, — уже собираясь уходить, обернулся Анри, — канониров-то у нас, полагаю, достаточно?

— Да, адмирал. Кроме солдат, отправившихся с вами и теми, что ушли в крепость, весь экипаж в практически полном составе явился на корабль ещё до того, как английская эскадра начала обстрел форта.

Анри удовлетворённо хмыкнул:

— Это хорошо. Пусть на опердеке установят все пушки на левый борт, а две полупушки с мидельдека переместите на бак.

— Такое распределение пушек опердека вызовет крен, адмирал, — высказал свои опасения лейтенант де Брисуэла.

— Да, но зато усилит залп левого борта, — ответил Анри, посмотрев на лейтенанта. — Мы не можем позволить себе долго возиться с фрегатом. Не забывайте, лейтенант, что он там не один. Идите, идальго, командуйте отдать швартовы и да поможет нам бог!

Перекрестившись, идальго кивнул и побежал на шканцы, а Анри отправился в свою каюту приводить себя в порядок.

Войдя в ратс-камеру, он увидел Рафаэля, раскладывавшего в буфет посуду из большого окованного сундука. При виде своего сеньора слуга вытянулся в струнку, ожидая приказа. Приветственно кивнув, Анри потребовал воды для умывания и, уже взявшись за ручку двери каюты, спросил, обернувшись:

— А где Игнасио?

— Он не явился на корабль, сеньор. В последний раз я видел его вчера вечером в трактире «Морские девы» в окружении шлюх. Он, должно быть, или ещё не проспался, или ждёт вашей победы на берегу, сеньор.

Анри попытался улыбнуться, но засохшая глина крепко сковала лицо.

— Ну что же, Рафаэль, — сказал он, открывая дверь, — когда мы с божьей помощью победим, я найду тебе более смелого и менее пьющего помощника, — и вошёл.

Слуга вернулся довольно быстро с водой и медной миской. Раздевшись, Анри пожалел, что в спешке не снял с седла мешок, где ещё оставались чистые чулки и рубашка. Порадовало лишь то, что Рафаэль умудрился каким-то образом доставить на борт хозяйственный сундук, в котором, помимо прочего, хранились и полотенца. И сейчас, с невозмутимым видом, единственный, не спросивший Анри про его лицо, верный слуга стоял, держа наготове одно из них.

Засохшая глина упорно не хотела смываться. Анри пришлось долго отмачивать её руками и буквально отдирать слегка размякшую грязь с кожи. Убедившись, глядя в зеркало, что на лице не осталось и следа от глиняной маски, он оделся и вышел на палубу. И сразу же, словно дожидаясь адмирала, «Победоносец» закряхтел, дёрнулся и медленно пошёл вдоль пирса, ведомый баркасами.

— Сколько раз уже я пережил этот момент, но он так и остаётся для меня волнительным, — раздался за спиной знакомый тихий голос.

— Дон Себастьян! Каким ветром вас сюда принесло? — не скрыл радостного удивления Анри.

Себастьян, уже умытый и переодетый в чистое, слегка улыбнулся:

— Доставив пленных в городскую тюрьму, я оставил в помощь гарнизону солдат форта и двадцать наших, а с остальными, верный своему долгу, отправился за вами. В том, что вы будете здесь, у меня не было сомнений, но мы едва успели. Зато вы, похоже, так торопились взойти на «Победоносец», что даже не взяли свои вещи, — с этими словами капитан-лейтенант протянул Анри его мешок с запасной одеждой. — И не беспокойтесь за жеребца. Я приказал всех лошадей доставить на ваш склад.

Анри благодарно кивнул и, позвав слугу, передал тому мешок.

— Позвольте мне доложить вам сведения, полученные от пленных, адмирал, — заговорил дон Себастьян, когда слуга удалился.

— Вам удалось допросить их, капитан?

— Да, адмирал.

— Я слушаю вас.

— Эта атака на Белиз была спланирована заранее. Нападение на деревни майя было частью плана. Англичанами командует наш старый знакомый Кристофер Мингс. Он не так давно вернулся из Англии, где из рук самого генерала Монка получил звание вице-адмирала, линейный пятидесятидвухпушечный «Ньюбери» и два фрегата, а также приказ захватить Белиз и вернуть Ямайку. Прибыв на Антигуа, он собрал своих былых друзей и вместе с ними придумал план, как натравить на нас индейцев. Ему удалось привлечь в свою армаду двенадцать приватиров, пообещав им щедрую награду в Белизе. Они послали один пиратский корабль в недавно созданный где-то в устье Сибун лагерь, а сами отправились на Роатан. Захватив беззащитное поселение, возникшее возле монастыря кармелиток, Мингс провозгласил остров собственностью Англии, и мерзавцы занялись убийствами и насилием, ожидая сигнала к атаке.

Анри слушал молча, и лишь желваки выдавали в нём гнев. Тем временем дон Себастьян продолжал свой доклад:

— Пока часть приватиров пьянствовала и насиловала монахинь, другая часть не забывала выходить на промысел. Им удалось захватить торговое судно из Белиза, следующее в Трухильо. Под пытками выжившие члены экипажа рассказали им, что губернатор отправил карательный отряд против майя, напавших на испанское поселение и что в порту на рейде семь торговых кораблей и столько же в ремонтных доках. Приватиры прибыли этой ночью, сеньор Анри. Четыре корабля высадили десант в заливе Сибун. Что входило в дальнейшие планы Мингса — этому отродью не известно. Они же должны были пробить ворота, захватить губернатора и принудить его дать приказ гарнизонам сложить оружие.

Дослушав до конца, Анри снял шляпу и перекрестился:

— Если бы воля Господа не привела нас сегодня обратно, план этих еретиков бы удался.

Дон Себастьян повторил действия Эль Альмиранте, но прежде, чем вновь покрыл голову, наклонившись к Анри, дабы слышал лишь он, тихо сказал:

— Я уверен, что вы — благословение Белиза, друг мой.

Анри ничего не ответил, лишь насадил шляпу и задумчиво посмотрел в сторону крепости, откуда больше не доносилась стрельба. Поднимаясь на шканцы, он пытался избавиться от тревожной мысли о том, что, если крепость падёт, её пушки будут бить по его безоружным кораблям, оставшимся в доках.

«Господи, если же ты волею своею принудил нас сегодня замазать лица глиной, дабы мы могли повергнуть в ужас превышавшего нас числом врага, не оставляй нас и сейчас без своего благоволения!» — послал он мольбу в безоблачное голубое небо, безучастное к тому, как поднявший на оставшихся мачтах паруса фрегат подбирался к новой огневой позиции, позволяющей ему дать продольный огонь по непокорному бригу.

Как только «Победоносец» поймал парусами крутой бейдевинд[107], Анри приказал один из баркасов закрепить за кормой, а другой отправил вывозить на берег экипаж сидевшей на мели «Орки». Поскрипывая, медленно, но неотвратимо флагман Победоносной армады близился к английскому фрегату. Тот, успев обстрелять бриг, сносимый ветром в сторону пристани, заметил вышедший из дока испанский линейный, закрыл порты и стал брасопить паруса для поворота оверштаг.

«Чайка», поймав в правый борт вражеские ядра, вздрогнула всем корпусом. В воду полетели разбитые доски, но бриг, успев огрызнуться, продолжил свой неуправляемый путь к берегу, всё сильнее кренясь на правый борт.

«Победоносец», миновав пинк, оказался всего в трёх кабельтовых от фрегата. Рассматривая его в зрительную трубу, Анри приказал установленные на баке полупушки зарядить цепными ядрами и бить по мачтам «Винсби», как только это будет возможным.

— Десять песо канониру и по одному всем остальным за сбитую мачту — пообещал он.

«Офицерское эхо» донесло это на бак.

Как только расстояние между кораблями сократилось до двух кабельтов, полупушки ухнули и соединённые длинными цепями восемнадцатилибровые ядра со свистом полетели к цели. Грот-мачта фрегата дёрнулась, надломившись, и, круша такелаж, полетела вниз. Радостные крики: «Сантъяго! Сантъяго и а эйос!» — разнёсся над кораблём, улетая в море. А на фрегате забегали, засуетились, стремясь быстрее освободить палубу от обломков рангоута и обрывков такелажа.

— Лейтенант, курс зюйд, — приказал Анри, разглядывая происходившее на фрегате.

«Победоносец», став к ветру галфвинд, прибавил скорости и вклинился между фрегатом и бригом.

«Винсби», приберёгший свой залп для более серьёзного противника, чем бриг, встретил испанцев беглым огнём. Клубы дыма с грохотом поочерёдно вырывались из его портов, выпуская в «Победоносец» ядра и цепные книппели.

— Левый борт, открыть порты! Беглым — огонь! — полетел над кораблём сильный голос адмирала, подхваченный офицерами.

И, догоняя последнее «эхо», громогласно «заговорили» тридцать три орудия испанцев, поочерёдно швыряя во врага чугунные шары из сизо-белого густого дыма. Анри всем телом ощущал, как вздрагивает «Победоносец» от каждого выстрела. Сквозь грохот пушек на шканцы долетели с фрегата два взрыва. Плотный едкий пороховой дым, вырывавшийся из портов и занесённый боковым ветром на квартердек, щипал глаза. Когда он поредел, постепенно поднимаясь вверх, стал заметен развороченный фальшборт противника и пару пробоин над ватерлинией. «Винсби» медленно заваливался на правый борт. «Похоже, он и под ватерлинию поймал», — отметил про себя Анри. Из недр фрегата на палубу выбирались канониры и солдаты, матросы прямо с вант падали в воду, покрытую разбитой обшивкой, обломками рангоута и обрывками такелажа, а спасательный баркас наполнялся офицерами. Вражеский корабль «уходил под горизонт»…

— Положить паруса обстенг! Закрыть порты! — разнёсся со шканцев новый приказ.

Подойдя к правому борту Анри увидел «Чайку». Её команда, ещё не зная, что фрегат получил своё, освободила спасательный шлюп и явно планировала с его помощью отбуксировать бриг в доки. Энрике, отдававший приказы, заметил Эль Альмиранте и радостно замахал руками. «Жив, старик!» — с облегчением выдохнул Анри и, сняв шляпу, несколько раз махнул ею в ответ.

Затем, обернувшись к подошедшему лейтенанту де Брисуэла, спросил:

— Докладывайте, идальго. Убитые есть?

— Нет, адмирал. Есть девять раненых, сбит гюйс, повреждены грот-ванты и есть небольшая течь в трюме, но ремонтники уже работают. А что с англичанами? Подбирать будем?

Анри покачал головой:

— Зачем они нам сейчас? Оставим их воле божьей. А офицеры, полагаю, на второй фрегат пошли. Так что мы с ними ещё непременно встретимся. Сейчас нам должно подготовиться к этой встрече, лейтенант.

— Да, адмирал, — понимающе кивнул идальго де Брисуэла.

— Лейтенант, передайте дону Себастьяну что половину пушек опердека надо развернуть на правый борт, а затем командуйте поворот на бейдевинд правого галса! Курс вест-норд-вест! — приказал Анри.

— Боцман, поворот оверштаг! Курс вест-норд-вест! — эхом подхватил команду адмирала лейтенант, и трели боцманской дудки утонули в криках и топоте матросов.

Корабль заскрипел рангоутом, когда раскрытые паруса вновь поймали ветер, и степенно двинулся вперёд.

* * *

Спустившись в каюту, Анри увидел на постели свой мешок. Достав из него кошелёк, он отсчитал двадцать серебряных монет и вернулся на шканцы. Подозвав идальго де Брисуэла протянул ему монеты:

— Лейтенант, пусть это передадут канониру и его помощникам с бака с моим приказом бить по второму фрегату, как только тот окажется в пределах досягаемости, не дожидаясь команды. И пусть они вновь покажут нам своё умение.

Идальго взял деньги и потряс ими на ладони, словно взвешивая:

— Я сам отнесу эту награду и передам ваш приказ, адмирал!

— Ну что же, думаю, они заслужили такую честь, — ответил Анри и, взяв из нактоуза зрительную трубу, перешёл к левому борту.

К моменту, когда «Победоносец», завершив поворот, вышел на заданный курс, на месте английского фрегата море уже сомкнулось. Небольшие волны лениво покачивали обломки рангоута, щепки, обрывки такелажа и тела погибших. Множество солдат и матросов барахталось в воде, некоторые из них смогли добраться до сбитой грот-мачты и ухватиться за неё. Те немногие, кто умел плавать, устремились к берегу. Вероятно, они надеялись, что их подберут стоявшие в одном кабельтове от стен молчавшей крепости «Лев» и «Ньюбери». Рассчитывали на это и офицеры погибшего «Винсби», ведя к ним баркас.

Разглядывая в зрительную трубу сверкавшие на корме фрегата литеры «Lion», Анри погрузился в размышления. Он понимал, что бой сразу с двумя английскими кораблями может стать для «Победоносца» последним. Да и некомплект орудий и недостаток солдат существенно снижали шансы на победу. Однако знание местных вод и ветров были его преимуществом, и он не преминул этим воспользоваться. Вознеся благодарения Небесам за благоприятный ветер, Анри решил вначале ударить по фрегату. Расположение кораблей позволяло подобраться ко «Льву» на расстояние полутора кабельтов, что давало возможность обстрелять его цепными ядрами и картечью, при этом фрегат становился для «Победоносца» щитом от пушек «Ньбери». Дав указания зарядить орудия и вести беглый огонь, как только вражеский корабль будет в пределах досягаемости, он приказал идальго де Брисуэла удерживать корабль бакштаг и вновь устремил взгляд на дремлющего «Льва».

Прибрежный бриз, наполнив паруса, с усердием трудяги толкал корабль к намеченной точке.

Рассчитывая на то, что фрегат будет подбирать выживших с «Винсби», Анри надеялся обездвижить его раньше, чем английский флагман развернётся. Если затея удастся, «Победоносец» сменит галс и обойдёт «Ньюбери». Кроме того, до сих пор не взвившийся над крепостью «Юнион Джек» давал надежду, что испанцы отбили атаку десанта, и крепость Сан-Хуан-де-ла-Крус ещё скажет своё слово. Однако на «Льве» явно разгадали замысел «Победоносца». Фрегат дал залп из двух ретирадных пушек и стал брасопить реи для поворота оверштаг.

На расстоянии трёх кабельтовых девятилибровые английские ядра глухо ударили в левый фальшборт, ломая доски. В зрительную трубу Анри видел, как бегали по палубе и лезли по вантах матросы, готовя корабль к повороту. Дав распоряжение лейтенанту де Брисуэла привести «Победоносец» на норд-норд-вест, он приказал открыть порты. Заскрипев рангоутом, огромный корабль послушно сменил курс и приблизился к врагу левым бортом.

Когда «Лев» оказался на левом траверзе, между кораблями было менее двух кабельтов. Тут же «заговорили» орудия испанцев. Они поочерёдно выплёвывали во вражеский фрегат клубы густого бело-сизого дыма, из которых, бешено и беспорядочно вращаясь, вылетали цепные книппели, ядра, соединённые длинной цепью чугунные шары и смертоносная картечь.

Первым же залпом снесло кормовой флагшток, и синий флаг вице-адмиральской эскадры, взмахнув полотнищем, словно подбитым крылом, полетел в воду. Каждый последующий выстрел также находил цель. Снаряды рвали такелаж, сбивали рангоут и косили матросов.

Ещё не успели умолкнуть последние пушки, как палубу «Победоносца» накрыло радостными криками — бизань-мачта фрегата, указав напоследок «Юнион Джека», снесла грота-рей и завалилась на левый борт, проломив планшир и фальшборт.

Стоя на шканцах Анри видел, как англичане освобождали палубу от обломков, меняли изодранные паруса и выискивали живых среди окровавленных тел. Крики и ругань долетали на «Победоносец». Тем не менее, вместо убитых матросов на шкоты встали их товариши и «Лев», поймав бейдевинд, медленно удалился с линии огня.

Пока канониры вновь заряжали орудия, английский фрегат успел отойти на два с половиной кабельтова. Помня, что пороха загрузили меньше, чем планировалось, Анри приказал не расходовать его без полной уверенности в эффективности залпа и потому вдогонку вражескому кораблю ударили ядрами лишь тяжёлые пушки гондека. Море между кораблями покрылось разбитой обшивкой, обрывками такелажа и трупами, выброшенными с фрегата.

«Ну, и куда же ты теперь отправишься? — мысленно обратился к неизвестному капитану „Льва“ Анри. — Неужели сбежать решил? Или задумал обойти меня и зажать между собой и линейным? — спрашивал он сам себя, пытаясь разгадать манёвр врага. — Да нет, вряд ли это попытка устроить западню без возможности полноценно маневрировать. Скорее, похоже на бегство. Странно, что „Ньюбери“ бездействует, — переведя зрительную трубу на английский флагман, подивился Анри. — Что же это он за игру задумал? Ну что же, давай поиграем, но по моим правилам!»

— Лейтенант, поворот через фордевинд! Курс зюйд-ост-тень-ост!

И вновь трели боцманской дудки погнали матросов по палубе и на ванты. Огромный корабль, поскрипывая рангоутом, набрал в паруса ветер и степенно пошёл на левый галс, послушный рулевому, как боевой конь кабальеро.

Глава 25

Выйдя на заданный курс «Победоносец» увалился под полный бейдевинд, а удалившись от берега на семь с половиной кабельтов, поймал северный пассат и тот усердно погнал его дальше в море бакштаг.

Наблюдая за фрегатом, Анри понимал, что встреча «Льва» с «Победоносцем» неизбежна. Коралловые рифы, разделяя Гондурасский залив, прижимались к береговой линии Юкатана, оставляя для желающих ступить на земную твердь лишь немногочисленные проходы. Один из них, позволявший покинуть воды Северного Гондураса, был на расстоянии менее полутора морских лиг[108] на юго-восток от Белиза. Именно туда на всех парусах и направлялись оба корабля. Поскольку другой путь — тот, которым и пришли англичане, лежал вдоль побережья на юг, беглецу пришлось бы идти мимо форта Сан-Педро, возле которого всё ещё шёл бой, напоминавший о себе грозовым грохотанием, разносившимся над морем. Зная от дона Себастьяна, что приватиры захватили белизское торговое судно, Анри не сомневался, что найденные на судне лоции[109] этих вод были англичанами досконально изучены. А посему, если «Лев» «поджал хвост» и решил бежать, у него был только один путь. Потому и летел «Победоносец» полным ветром туда, где пройти, не минув испанцев, англичане не смогли бы. «Ну, а если же я ошибся, и сорокавосьмипушечный фрегат, дабы не посрамить своего имени, ищет боя с нами, то он тем более не свернёт» — размышлял адмирал, следя за шедшим бакштаг на оставшихся парусах противником.

Вахтенный матрос осторожно перевернул песочные часы и ударил в колокол. Мелодичный звон двух сдвоенных и одного простого догнал его молодой звонкий голос:

— Пять склянок[110]!

Спустя несколько минут на шканцы поднялся Густаф.

— Какую скорость намеряли, менеер Колс? — спросил его Анри.

— Пять с половиной узлов, адмирал.

Анри, посмотрев на всё ещё стовший на якорях «Ньюбери», перевёл взгляд на «Льва» и задумался.

— Лейтенант, — позвал он де Брисуэла. — Курс ост-норд-ост! Открыть порты! Пушки гондека зарядить цепными ядрами, все остальные орудия набить книппелями и картечью. Гондеку залп по моей команде, остальные беглый огонь по усмотрению.

Идальго передал приказ дальше и, когда трели боцманской дудки погнали матросов травить шкоты, подошёл к Анри и с плохо скрываемой тревогой спросил:

— Что вы задумали, адмирал?

— Думаю, что сорокавосьмипушечный фрегат не будет для нас лишним, — ответил тот, снова приложив глаз к окуляру зрительной трубы, направленной на «Льва».

— У нас нет солдат для абордажа, адмирал, — резонно возразил лейтенант.

— Мы не пойдём на абордаж. Если нам удастся без особого ущерба для себя обездвижить «Льва», им не останется ничего иного, чем сдаться.

— У них тоже есть пушки, адмирал! И много, — недоверчиво произнёс де Брисуэла, оценивая медленно сокращающееся расстояние между кораблями. — А ведь нас ещё ждёт бой с их флагманом.

— А какие у них будут шансы, если мы оставим их без мачт? Ну, разве что они решат гордо умереть, взорвав свой корабль. Или вы видите и другие варианты, идальго? — Анри пристально посмотрел на лейтенанта.

— Если же нам это удастся, думаю, вы окажетесь правы. Но не забывайте про «Ньюбери». Вряд ли он даст нам возможность доставить фрегат в доки, — рассудительно сказал лейтенант и посмотрел в сторону крепости, рядом с которой ясно прорисовывался силуэт английского флагмана, до сих пор так и не поднявшего паруса.

— Мы не будем терять на это время. Сейчас мы дадим слово канонирам. Пусть они бьют по мачтам и позаботятся о том, чтобы этот лакомый кусок от нас не ушёл, пока мы будем заниматься линейным.

— Сколько, по-вашему, до фрегата, менеер Колс? — подозвав навигатора, поинтересовался Анри.

— Не более трёх кабельтовых, адмирал!

— Лейтенант, будем вежливыми — поднимайте чёрный флаг! Орудия к бою! — понеслись со шканцев приказы, сопровождаемые трелями боцманской дудки.

Скрипнули крышки открываемых портов.

— Гондек — беглый огонь! — закричал Анри.

— Огонь! — подхватили один за другим лейтенанты и оглушительный грохот тяжёлых орудий поглотил все остальные звуки. Клубы густого сизо-белого дыма вырывались из портов и открытых люков и ползли по палубе вздрагивающего корабля.

Даже без зрительной трубы Анри видел, как падали на палубу задетые на пертах[111] картечью матросы, как летели в воду порванные цепными книппелями канаты. Одно из ядер, выпущенных из тридцатилибровых орудий, пролетело фоком и врезалось в фок-мачту. Мачта дёрнулась, словно раненный человек. Раздался треск, и она упала, задев грот-мачту и оборвав недавно починенный грота-рей и такелаж.

«Лев» ответил незамедлительно. Часть выпущенных им чугунных шаров упала на шкафут, сломав доски. Некоторые, сделав в палубе вмятины, покатились по ней, оставляя дымящийся след, но дежурившие на шкафуте матросы тут же бросились заливать ещё горячие ядра заранее заготовленной водой. По фальшборту застучала картечь.

«Ну вот и ещё на одного „Юнион Джека“ стало меньше над Гондурасским заливом», — подумал Анри, наблюдая за тем, как англичане снимают с флагштока сбитой мачты свой флаг.

— Лейтенант, — обратился он к де Брисуэла, — закрыть порты! Курс вест-тень-норд! — и снова направил зрительную трубу на фрегат.

— Да, адмирал! — почтительно ответил, лейтенант де Брисуэла и его громкий голос тут же полетел со шканцев на шкафут, подхваченный боцманской дудкой.

Лишённый возможности маневрировать, «Лев» с пробитым грот-марселем медленно дрейфовал, ожидая, когда поворачивавший оверштаг линейный корабль войдёт в линию огня его погонных пушек.

Как только фрегат оказался на правом траверзе, ухнули его носовые орудия и два девятилибровых ядра пролетели гротом, оставив в выкрашенной в голубой цвет льняной ткани две дыры.

— Что-то мне не кажется, что англичане собираются сдаваться, — подошёл к адмиралу де Брисуэла.

— Ну что же, придётся их немного по… — договорить Анри не успел. На носу фрегата прогремел выстрел. Пуля пробила поля шляпы, сбив её набок.

— Видите, идальго, они только одного стрелка и смогли поставить, — Анри указал рукой на полубак «Льва». — Похоже, у них солдат было не более нашего, а теперь уж, пожалуй, и вовсе нет, — и тут же приказал открыть ретирадные порты и зарядить кормовые пушки ядрами.

Как только нос «Льва» оказался за кормой «Победоносца», корабли обменялись залпами. Девятилибровые английские ядра влетели в окна офицерской каюты. Затем бахнули две двенадцатилибровые ретирадные пушки испанского флагмана, выпустив ядра и клубы густого дыма. Прильнув к окуляру зрительной трубы, Анри направил её на фрегат. Ядра ударили в бушприт и блинда-рей[112]. Гюйс, в последний раз показав наложенные друг на друга кресты святых Георгия и Андрея, полетел вниз, и вместе с блиндом, натянувшим фал и шкоты, лёг на воду. Медленно дрейфующий фрегат стал втягивать их под себя. Матросы кинулись рубить блинда-шкоты. Один из них полез на бушприт рубить блинда-фал.

Когда вахтенный матрос отзвонил и прокричал семь склянок[113], на палубу для доклада вновь вышёл навигатор.

— Идём бейдевинд, адмирал! Курс вест-тень-норд, скорость три с половиной узла, — доложил Густаф.

Анри посмотрел на медленно двигавшийся фордевинд фрегат, матросы которого ставили на вновь сооружённый из обломков грота-рей парус, и прищурился, оценивая расстояние между противниками. «Не более трёх кабельтовых», — решил он и скомандовал:

— Гондек — залп ядрами по готовности!

«Офицерское эхо» донесло приказ до нижней орудийной палубы и орудия, не торопясь, стали выплёвывать клубы дыма и ядра.

— Лейтенант, — обратился Анри к де Брисуэла, — приведите корабль к ветру! — и снова направил зрительную трубу на фрегат. И когда расстояние между противниками сократилось, закричал: — Мидельдек — книппелями по парусам, беглым — огонь!

И снова живое «эхо» понеслось вниз. Опять загрохотало и густые клубы дыма поползли вверх, на палубу.

— Ну что, думаете, теперь сдадутся? — спросил, разглядывающий сквозь завесу дыма изорванный в лоскуты грот, лейтенант де Брисуэла.

— А вот это мы сейчас узнаем!

— Гондек — цепными ядрами по готовности беглым! Опердек — картечью — огонь!

Но прежде, чем пушки опердека сказали своё «слово», с фрегата на шканцы «Победоносца» успело долететь английское: «Fire[114]!».

Уханье одиннадцати девятилибровых орудий испанцев слилось с грохотом двадцати двух английских. Анри ощущал всем телом, как вздрагивает палуба «Победоносца» при каждом выстреле, и слышал, как от ударов роя ядер трещат лопавшиеся доски обшивки. По фальшборту сухим горохом застучала картечь. Дежуривший на шкафуте у ведра с водой матрос схватился за бок и стал медленно оседать. На его белой хлопковой рубахе проступило алое пятно.

Тяжёлые пушки гондека не заставили англичан долго ждать ответ и одна за другой, оглушая, изрыгали из себя густые клубы дыма и соединённые длинной цепью чугунные шары. На дистанции полутора кабельтовых цепные ядра безжалостно крушили всё, что преграждало их полёт. Треск разбиваемых досок и крики раненых тонули в громыхании пушек. Даже без зрительной трубы Анри увидел, как грот-мачта фрегата вздрогнула. Раздался протяжный, похожий на стон, звук и она не сразу, а словно выискивая место для падения, рухнула. Флаг Содружества, летя вниз, развернулся в последний раз, словно салютуя победителю.

Развеивавшийся пороховой дым неспешно открывал поверхность моря между кораблями, усеянную обломками обшивки, рангоута и обрывками такелажа. Среди всего этого и плавающих в воде трупов барахтались живые и раненые. На шканцы вражеского корабля поднялся офицер. Высоко подняв руки, он развернул белое полотнище и несколько раз взмахнул им. «Ну вот и всё. „Лев“ повержен!» — удовлетворённо отметил про себя Анри и, взглянув на не изменившего положения «Ньюбери», повернувшись к лейтенанту де Брисуэла, сдержанно сказал:

— Дайте сигнал англичанам, чтобы прислали делегацию с капитуляцией. Я буду ждать их капитана в своей каюте. Предупредите капитан-лейтенанта и подберите наших людей из воды. Ваш доклад о потерях и повреждениях я ожидаю после допроса английского капитана.

— Да, адмирал! — поклонился идальго и ушёл отдавать распоряжения.

Прежде, чем отправиться к себе, Анри сошёл на шкафут и направил зрительную трубу в сторону крепости. Никаких флагов над ней по-прежнему не было. Вновь наведя тубус на английский флагман, он бегло пролетел по мачтам и переместил взгляд на палубу. На шканцах блеснула линзой зрительная труба, направленная на «Победоносец». Пока офицер, возможно, сам Мингс, рассматривал флагман испанцев, матросы усердно крутили кабестаны[115]. «Ньюбери» поднимал якоря…

* * *

Анри стоял у окна и, глядя на море, представлял себе картину боя с английским флагманом. Его раздумья прервал скрип открывавшейся двери. Заранее получивший указания Рафаэль, не дожидаясь разрешения, пропустил в каюту дона Себастьяна и следовавшего за ним под присмотром двух пехотинцев англичанина. В руках капитан-лейтенант держал офицерскую шпагу, полученную от капитана «Льва» при сдаче в плен. Подойдя к Анри, он церемонно передал ему оружие поверженного противника и отошёл в сторону. Осмотрев трофей, Анри обратил внимание, что это была весьма дорогая английская дворянская офицерская шпага. Удовлетворённый увиденным, он приблизился к письменному столу и сел, положив перед собой этот символ победы. Один из солдат слегка подтолкнул замешкавшегося пленника. Тот, оглядываясь, прошёл вперёд и остановился в шаге от стола. Скользнув взглядом по своей шпаге, пленник бегло осмотрелся и стал пристально разглядывать хозяина каюты. От Анри, не менее внимательно рассматривавшего англичанина, не ускользнуло удивлённое выражение лица, когда тот перевёл взгляд с расшитого золотом камзола дона Себастьяна на потёртый старенький колет человека, которому теперь предстояло решать его участь и судьбу команды «Льва». Рослый, крепко сложенный, на вид не старше сорока, одетый в добротный ярко-красный коут с перламутровыми пуговицами, украшенный серебряной вышивкой и чёрную французскую шляпу со страусовым пером, капитан фрегата изо всех сил старался выглядеть гордо и независимо. Однако обуревавшие его тяжёлые мысли не давали удержать на лице надменное выражение, сменяя его то недоумением, то удивлением, то тревогой.

Анри, наконец, нарушил тягостное молчание, обратившись к дону Себастьяну:

— Сколько офицеров прибыло с капитаном?

— Восемь, адмирал. Их взяли под стражу на мидельдеке вместе с двенадцатью матросами. Баркас, на котором они прибыли, я распорядился привязать к корме, полагая, что им не придётся возвращаться на фрегат.

— Вы правильно полагаете, капитан, — взяв в руки призовое оружие, ответил Анри.

Повытащив из стальных ножен двулезвийный клинок, он осмотрел нанесённый на нём орнамент, затем с интересом принялся рассматривать эфес с овальной решётчатой гардой, перекрестьем с двумя кольцами и обвитой стальной витой проволокой рукоятью с круглой головкой, богато украшенными рельефными серебряными фигурами.

Рисунок 6. Английская дворянская офицерская шпага. XVII век.

Вернув шпагу на стол, Анри обратился к англичанину на его родном языке:

— Представьтесь, капитан.

— Вы говорите по-английски? — вместо ответа подивился пленник.

— Я привык говорить с врагами на их языке, но, если вы предпочитаете испанский… — Анри сделал многозначительную паузу и англичанин ею воспользовался:

— Нет, сэр, я предпочитаю свой язык всем остальным. Я — виконт[116] Чарльз Блаунт, капитан фрегата «Лев». А с кем я имею честь беседовать?

— С торговцем из Белиза Генри Верном, владельцем этого славного корабля, не посрамившего своего гордого имени «Победоносец».

На длинном узком лице лорда Блаунта, которое жаркое карибское солнце ещё не успело покрыть загаром, удивление и недоверие слились в одну гримасу.

— Позвольте мне вам не поверить, сэр. Мне хорошо знаком этот корабль. Я помню день, когда он сошёл со стапелей Вулвича. Тогда он назывался «Нейсби» в честь места, у которого сэр Томас Файрфакс одержал решающую победу над роялистами. Я имел честь служить на нём лейтенантом, и я отлично знаю, на что способен этот корабль! — глаза англичанина гневно сверкнули, но тут же гнев сменился саркастической улыбкой: — Уж не торговым флейтом ли вы брали его на абордаж?

— Нет, не угадали, — стараясь придать лицу добродушное выражение, улыбнулся Анри. — Я тогда был на фрегате, который, кстати, тоже когда-то был построен в Англии. Хочу отдать должное вашим корабелам, лорд Блаунт — они умеют строить отличные корабли!

— Этого не может быть! — закричал поражённый виконт.

— Не стоит так горячится, лорд Блаунт. Мои люди очень не любят, когда меня обвиняют во лжи, — с лица Анри исчезла улыбка, уступив место сосредоточенно-серьёзному выражению. — То, что я сказал вам — истинная правда. Само Провидение дало мне то, что отобрало у англичан. Полагаю, я удовлетворил ваше любопытство. Теперь я надеюсь, что вы удовлетворите моё.

То ли изменившийся тон испанца облагоразумил пленника, то ли вид его капитанской шпаги, лежавшей перед владельцем корабля, но лорд Блаунт покорно кивнул и спросил, уже не повышая голоса:

— Что вы хотите знать, сэр Верн?

— Прежде всего меня интересует общее количество людей на фрегате, сколько из них солдат и какой величины десант был высажен на берег. Те же самые вопросы у меня и по «Ньюбери».

Англичанин задумался, видимо, решая, как сильно может данный им ответ повредить его соотечественникам.

— Когда мы направились сюда, на борту «Льва» было пятьсот человек. Из ста десяти солдат на берег отправились восемьдесят. Однако из тех, кто остался на корабле, многие ранены. Ещё больше раненых среди матросов. Есть и убитые, но общее их число мне не известно. Кроме того, в трюме течь. Прежде, чем транспортировать корабль, его необходимо подлатать, а у меня уже не осталось плотников.

— Не волнуйтесь, я дам время вашим людям на ремонт. Но вы не назвали мне общее количество десанта. Вы ведь, вне всяких сомнений, в отличие от приватиров, посвящены в планы вашего командования? — Анри заметил, как при упоминании пиратов брови виконта приподнялись, округлив глаза.

— Я не буду отвечать вам на вопросы о «Ньюбери», — сложив руки на груди ответил пленник.

— Учитывая, что вы прибыли на «Победоносец» не один, я не буду настаивать, — Анри также сложил руки на груди и откинулся на спинку стула. — Мы найдём более разговорчивого собеседника среди ваших офицеров. Но хочу вас предупредить, лорд Блаунт, что я привык получать желаемое и, поверьте мне на слово — у меня есть много способов развязать язык даже самым несговорчивым, — Анри пристально взглянул в глаза англичанина.

Тот намёк понял и побледнел:

— Я дворянин! Вы не посмеете пытать меня! Кроме того, моя семья даст вам хороший выкуп.

— Разве она будет на меня в большой обиде, если я верну вас живого, пусть и с некоторыми изъянами?

На лбу виконта выступили крупные капли пота. Промокнув их кружевной манжетой рукава рубашки, он постарался придать лицу достойное выражение и, посмотрел на Анри:

— Что вы намерены с нами делать?

— Для начала я хочу знать, сколько солдат сошло на берег, а сколько их осталось на борту «Ньюбери» и что вам известно о судьбе десанта. Затем я хочу узнать, какие задачи были поставлены перед вашей эскадрой. От вашей охоты отвечать и от правдивости ваших ответов будет зависеть судьба не только ваша, но и ваших людей, — слегка наклонившись в сторону пленника, отчеканил Анри.

— Если я отвечу, что будет со мной и моими офицерами? — капитан «Льва» вновь вытер проступившие на лбу капли пота.

— А вы, лорд Блаунт, оказывается, тоже любите торговаться, — губы Анри тронула снисходительная улыбка. — Если вы проявите благоразумие, я позволю вам и вашим людям написать родным про выкуп и буду заботиться о вас до тех пор, пока не будут доставлены деньги.

Англичанин думал недолго:

— На флагмане было сто тридцать солдат, по плану десантироваться должны были сто человек. Под прикрытием пушек «Ньюбери», «Льва» и «Винсби» они должны были взорвать ворота и пробиться в крепость, а потом развернуть её пушки против форта, если до этого времени приватиры не ворвутся в город через западные ворота и не вынудят губернатора к сдаче города.

— А что должно было последовать потом? — подстегнул Анри умолкшего лорда.

— Потом часть приватиров должна была осесть тут и отправить местных на плантации и лесопилки, дабы обеспечить будущие верфи корабельным деревом, — пленник опять замолчал, обдумывая, стоит ли ещё что-то говорить, но, взглянув на не спускающего с него глаз Эль Альмиранте, продолжил: — Починив корабли и восстановив силы, эскадра должна была отправиться на Ямайку и, высадив десант сразу в нескольких местах, захватить форт Кагуэй и провозгласить остров английской колонией.

— Я рад, что вы предпочли благоразумие геройству, лорд Блаунт, — в голосе испанца вновь появились нотки дружелюбия. — Офицеров с «Винсби» вы подобрали?

— Нет, сэр Верн. Они решили отправиться на флагман, — послушно ответил пленник. В его голосе и позе появилась обречённость.

— Сколько офицеров осталось на «Льве»? — продолжал допрос Анри.

— Все они прибыли со мной на ваш корабль, сэр Верн. На фрегате остались лишь боцманы и мичманы. Среди них есть раненые.

— Вам что-либо известно о судьбе десанта, лорд Блаунт?

— Нет, сэр Верн, — покачал головой пленник. — По имеющимся у нас сведениям в крепости должно было быть не более пятидесяти солдат, а на рейде и в доках мы ожидали увидеть лишь торговые корабли. Линейный корабль, построенный в Англии, был для меня большой неожиданностью. Полагаю, наш десант в крепости также встретился с сюрпризом, и потому до сих пор над ней ещё не реет флаг Содружества, — капитан «Льва» исподлобья взглянул на Анри, а его повисшие вдоль тела руки сжались в кулаки.

— Ваш осведомитель не обманул вас, лорд Блаунт, — Анри смотрел на пленника, как удав на кролика. — Почти все корабли на рейде Белиза — мои. Кстати, кто он, этот ваш осведомитель?

Англичанин опустил голову и задумался. Его плечи поникли, а ещё недавно горделивая осанка исчезла:

— Пару дней назад приватирами при абордаже испанского флейта был взят в плен какой-то голландец. Я не присутствовал при его допросе, но наш командующий говорил, что полученные от него сведения были подтверждены другими пленниками.

— Кому принадлежал этот флейт и что сейчас с этим голландцем и его людьми? — в голосе испанца появилась холодность.

Виконт поднял голову и надменно посмотрел на Эль Альмиранте:

— Я знаю лишь то, что судно было испанским и шло из Белиза, что же касается пленных — меня не интересовала их судьба. Если вы захватили приватиров, атаковавших город с берега, то спрашивайте их, сэр Верн. Это была их добыча.

На скулах Анри заходили желваки. Чтобы не дать подступившему гневу разгореться, он вновь взял в руки капитанскую шпагу и сосредоточил взгляд на её эфесе. На короткое время повисла тишина, нарушаемая плеском волн.

— Почему вы не пришли на помощь «Винсби»? — не отрывая глаз от шпаги, продолжил допрос Анри.

— О том, что он вступил в бой с линейным кораблём, мне доложили уже после того, как с фрегата отчалил баркас с офицерами. Кроме того, мы ждали, что с минуты на минуту над крепостью развернут республиканский флаг, и тогда о вас позаботились бы её пушки. Ваш манёвр удивил меня, сэр Верн, — в голосе виконта мелькнуло уважение, — будь я на вашем месте — я бы попытался уйти отсюда, но вы вернулись под стены крепости и атаковали мой фрегат.

— Значит, ваш ответный манёвр был попыткой сбежать? — Анри с интересом взглянул на пленника.

— Нет, сэр Верн. Я получил с флагмана приказ разобраться с вами и намеревался его исполнить, — в голосе лорда опять появилось высокомерие.

— Даже когда узнали мой корабль? — недоверие в голосе Анри сменилось уважением.

— Да, сэр Верн. Именно потому, что я узнал «Нейзби», я понял, что вы выводили корабль из дока в спешке и не способны использовать всю его боевую мощь. Пересчитав пушки, я предположил, что вам также недостаёт и солдат. Это выравнивало наши шансы, сэр, особенно после вашего боя с «Винсби», который не мог не сказаться на состоянии корабля. Кстати, сэр Верн, надеюсь, теперь-то вы покинете воды Белиза, не дожидаясь, пока «Ньюбери» снимется с якорей?

— Напротив, лорд Блаунт, я горю желанием познакомиться поближе с вашим командующим Мингсом, — Анри вернул шпагу на стол и посмотрел на капитана «Льва».

Тот заметно занервничал, однако ответил холодно и надменно:

— Полагаю, вы не планируете вернуть меня и моих офицеров на «Льва», сэр Верн?

— Вы правильно полагаете, виконт, — кивнул испанец.

— Ну что же, в таком случае мне остаётся надеяться на то, что вице-адмирал предпочтёт взять вас на абордаж, а не отправит кормить рыб, — стараясь сохранить достоинство, сказал лорд, всматриваясь в лицо своего пленителя.

— Вы боитесь за свою жизнь, виконт? — с насмешливым участием поинтересовался Анри.

— А вы разве не боитесь смерти? — парировал англичанин. — Проявите благоразумие, сэр Верн, и уводите свой корабль отсюда, пока он ещё на плаву!

— Благодарю вас за совет, виконт, хоть я и не собираюсь им воспользоваться. И не потому, что не боюсь смерти. Однажды всем нам предстоит встретиться с ней и, как и каждый живущий на этой грешной земле, я надеюсь, что это будет нескоро. Однако есть нечто, что потерять страшнее, чем жизнь. Как дворянин, вы должны это знать, лорд Блаунт, — Анри вновь пристально посмотрел на англичанина.

— И что же это? — криво усмехнулся виконт.

— Честь, лорд Блаунт, честь! Бежать из битвы, бросив своих людей и жить дальше с клеймом труса — это не мой удел! Ежели вы боитесь умереть — молитесь за мою победу, потому что я предпочту отправить свой корабль на дно, захватив с собой врага, чем постыдную сдачу!

Услышав это, англичанин лишь перекрестился, не ответив.

— Ну что же, пожалуй, я узнал всё, что хотел, — подвёл итог разговору Анри и, поднявшись, обратился по-испански к капитан-лейтенанту: — дон Себастьян, пленных — в клетку. Время на разговоры подошло к концу, пора готовиться к бою.

— Да, адмирал! — склонил голову Себастьян. — А насчёт фрегата распоряжения будут?

— Нет, вернёмся за ним после того, как последний вражеский корабль спустит флаг или встанет на «вечный рейд».

Капитан-лейтенант кивнул и, дав знак англичанину следовать за ним, вышел из каюты.

Глава 26

Когда солдаты во главе с доном Себастьяном увели пленного, Анри вновь вернулся к окну и погрузился в размышления. В его мыслях уже мелькали лица лейтенантов, одному из которых вскоре предстояло стать капитаном нового фрегата, пока ещё именуемого «Львом», но, по твёрдому убеждению его укротителя, носить это имя кораблю оставалось совсем недолго.

В дверь постучались. Получив разрешение, в каюту просунул голову Рафаэль:

— Сеньор, к вам идальго де Брисуэла.

— Пусть войдёт, — приказал Анри и погрузился в воспоминания — названное слугой имя вернуло его в октябрь 1657 года, в день, когда Энрике представил ему нового лейтенанта и рассказал о злоключениях идальго де Брисуэла, в итоге приведших его на «Победоносец». Победоносная армада тогда стояла на рейде Гаваны. Анри, получив от генерал-капитана Кубы в награду за свои старания плантацию в Лос Наранхос, отправился её осваивать, а Энрике поручил пополнить поредевший в последних боях экипаж. Старый морской волк стал усердно заглядывать в разные припортовые питейные заведения. В одном из трактиров он и наткнулся на «отдавшего якорь» порядком поизносившегося, но не утратившего признаки благородного происхождения, сеньора. Капитан тогда сжалился над дворянином и, дабы тот не стал жертвою злодеев, снял комнату и уволок туда благородного сеньора трезветь. Проспавшись, ладно сложенный, выше среднего роста, тридцатитрёхлетний брюнет представился идальго Кристианом де Брисуэла-и-Малуденда и поведал капитану Энрике историю своего быстрого взлёта и печального падения.

Идальго был младшим сыном славного сеньора Иниго де Брисуэла-и-Урбино, бывшего ранее советником короля, а за два года до кончины получившего должность генерал-капитана Канарских островов. В память об отце Кристиан выбрал карьеру военного. За проявленную доблесть в боях с англичанами в апреле 1655 года он был удостоен офицерского чина, а после того как английский флот под командованием вице-адмирала Ричарда Стайнера в сентябре 1656 года у Кадиса уничтожил флот Индий[117], идальго де Брисуэла был назначен капитаном малого галеона «Сан-Антонио», который в составе вновь сформированного «Серебряного флота» должен был перевозить грузы и колонистов из Севильи в Веракрус. На обратном пути в Испанию караван попал в шторм возле Флорида-Кис. «Сан-Антонио», отстав от эскадры, то ли умением капитана, то ли благодаря покровительству святого Антония, счастливо минул рифы и бросил якоря в небольшой тихой лагуне кораллового острова «Утиный Риф». Под утро шторм утих, но радость команды была недолгой. Едва рассвело, галеон начал осторожно выбираться из лагуны по узкому жёлобу и, когда до глубоководья оставалось чуть больше трёх кабельтовых, с марса сообщили о двух кораблях под зелёными флагами[118]. Пираты, переждавшие шторм в небольшой бухте островка «Ракушечный Риф», были всего лишь на расстоянии чуть более одной лиги и тоже заметили испанцев. Подняв чёрные флаги, двадцатипушечный фрегат и четырнадцатипушечная бригантина ринулись в погоню. И испанцы, и пираты шли острым курсом, но более лёгкие и манёвренные корабли морских разбойников быстро нагнали тяжёлый и неуклюжий галеон. Зная о большом количестве солдат на испанских кораблях, пираты удерживали дистанцию и, ловко маневрируя, обстреливали «Сан-Антонио» цепными книппелями и картечью, существенно уменьшая количество мушкетёров и матросов. Тридцатипушечный галеон, время от времени обменивавшийся бортовыми залпами с фрегатом, сумел-таки снести тому фок-мачту и бушприт, но при этом сам пострадал не меньше. После того, как выстрелы неустанно маневрирующей бригантины оставили «Сан-Антонио» без парусов, а из ста двадцати солдат оставалось на ногах меньше половины, пираты решили, что пришло время абордажа. Не дожидаясь, когда морские разбойники подойдут на расстояние длины абордажных крючьев, был созван совет офицеров, из которых лишь трое, включая капитана де Брисуэлу, несмотря на ранения, пока ещё могли держать в руках оружие. Зная, какая судьба ждёт попавших в пиратский плен испанцев, идальго приняли решение взорвать галеон, дабы избежать мучений и лишить пиратов богатой добычи — груза специй. Двое лейтенантов вызвалось доставить огонь в «сантабарбару[119]». За время, пока израненные идальго будут добираться до порохового склада, остальные, чьи раны не были столь серьёзны и оставляли надежду на исцеление, должны были спуститься в спасательные шлюпки и попытаться отойти как можно дальше от «Сан-Антонио». Галеон взорвался в тот момент, когда уверенные в своей скорой победе пираты притянули абордажными крючьями свои корабли к его бортам. Всё, что удалось спасти с галеона, были капитанская казна, компас и нактоузный дневник[120]. Из двухсот тридцати шести человек, вступивших на борт «Сан-Антонио» в Веракрус к моменту, когда возле побережья Кубы их подобрал испанский патруль, в живых осталось всего шестьдесят восемь…

Доставленный под арестом в Севилью капитан де Брисуэла за потерю корабля и груза предстал перед судом, но, дабы не порочить светлую память сеньора Иниго и не позорить славный род де Брисуэла, давший Испании многих прославленных военных и уважаемых священников, дело замяли, ограничившись пожизненной отставкой сеньора Кристиана. Понимая, что в Испании ему уже ничего не светит, идальго отправился в Вест-Индию, надеясь найти себе службу, достойную его происхождения и знаний. Однако дурная слава не без помощи недоброжелателей, кои имеются у каждого успешного рода, догнала его и здесь. После многих бесплодных попыток устроиться бедняга решился на последнюю возможность — добраться до Перу, надеясь, что старший брат, будучи губернатором Лимы, не откажет ему в месте. Увы, все попытки найти попутный корабль оказались задачей невыполнимой, и отчаявшийся идальго на последние деньги напился до беспамятства. Выслушав сеньора Кристиана Энрике, недолго думая, предложил ему место лейтенанта на «Победоносце».

* * *

Войдя в адмиральскую каюту, идальго терпеливо ждал, пока задумавшийся у окна адмирал обратит на него внимание.

— Какие потери, лейтенант? — повернулся к нему Анри.

— Пятеро убитых, двенадцать человек раненых. Из них трое тяжело. К сожалению, доктор Эрнандес не явился на борт, но его помощники пока справляются сами. Матросы почти закончили починку такелажа и парусов. В корпусе есть небольшие течи в нескольких местах, но плотники уже работают над ними, так что менее чем за час корабль будет снова готов к бою.

— Боюсь, мы не можем так долго ждать. Если «Ньюбери» успеет запереть нас между собой и «Львом», не исключаю, что фрегат вновь откроет огонь и без капитана, — высказал вслух свои опасения Анри.

— Ветер крепчает, но, пожалуй, и при таком волнении мы можем поднять паруса прямо сейчас, — ответил ему лейтенант.

— Ну что же, пора вернуться на шканцы, — с этими словами Анри подошёл к зеркалу, снял висевшую рядом шляпу, и, ненадолго задержавшись взглядом на оставленной пулей дыре в полях, решительным движением насадил её на голову и, рывком открыв дверь, вышел.

Взойдя на квартердек, он взял у вахтенного зрительную трубу и направил её в сторону английского флагмана. «Ньюбери», распустив паруса, медленно разворачивался. Переведя взгляд на крепость, адмирал радостно вскрикнул:

— Святая Дева! Взгляните, лейтенант! — и протянул зрительную трубу идальго де Брисуэле.

Над южной орудийной башней на восстановленном флагштоке развевался красный бургундский крест.

— Хотел бы я знать, что у Мингса на уме, — задумчиво произнёс Анри, вновь рассматривая «Ньюбери».

— Возможно, решил сбежать, осознав, что бой проигран. Со стороны форта больше не слышна канонада, — предположил идальго де Брисуэла.

Анри повернул зрительную трубу в сторону форта, но единственное, что можно было разглядеть в месте недавнего боя, скрытого Птичьим островом, это наполненные ветром паруса большого количества кораблей.

— Как бы там ни было, у Мингса, вне всяких сомнений, есть лоции, а это значит, что он пойдёт мимо нас, чтобы выбраться отсюда, — продолжал размышлять вслух Анри.

— Откуда такая уверенность, адмирал? — подивился идальго.

— Они захватили какого-то белизского «торговца» перед атакой, — пояснил Эль Альмиранте.

Рисунок 7. Лоции Гондурасского залива. Конец XVII века.

— Полагаю, подробности о том, откуда вы это знаете, вы расскажете мне не ранее, чем за ужином у Сандро, — с наигранным смирением сказал идальго де Брисуэла и глянул на подошедшего в середине разговора дона Себастьяна.

— Будем ожидать «Ньюбери» здесь? — поинтересовался капитан-лейтенант.

— Нет, капитан. Здесь для нас будет слишком мало места для маневрирования. Думаю, надо идти навстречу Мингсу, — Анри сложил зрительную трубу и, повернулся к дону Себастьяну: — Капитан, орудия на мидельдеке зарядить зажигательными ядрами, остальные — обычными и ждать моей команды. После первого залпа беглый огонь по готовности, пока вражеский корабль будет в зоне поражения.

— Вы не планируете захватить «Ньюбери» и пленить Мингса, адмирал? — в голосе дона Себастьяна, всегда тихом и бесстрастном, мелькнуло удивление.

— Для того, чтобы пленить вице-адмирала, не обязательно брать его флагман на абордаж, капитан. Тем более что у меня солдат меньше, чем у него. Возможно, даже намного меньше, если он успел подобрать выживших десантников. Потому я и возлагаю на вас задачу поджечь «Ньюбери», не позволив ему приблизиться. И если Господь снова будет на нашей стороне, когда всё будет кончено, мы подберём Мингса.

— Да, адмирал, — склонил голову дон Себастьян. — Я уверен, что Господь вовремя вернул нас в Белиз не для того, чтобы дать англичанам захватить «Победоносец» — тихо добавил он и, осенив себя крестным знамением, удалился.

— Лейтенант, закрыть порты! Курс вест-норд-вест! — отдал Анри приказ и тут же его подхватило «офицерское эхо», подкреплённое трелями боцманской дудки.

С глухим стуком захлопнулись тяжёлые крышки, надёжно закрыв пушечные порты от морских волн. А по шкафуту опять застучали босые ноги бегущих матросов. Корабль заскрипел, поймал парусами ветер и, степенно сдвинувшись с места, стал неспешно удаляться от беспомощно дрейфующего «Льва».

Обогнув фрегат с кормы, «Победоносец», послушный рулевому, вышел на заданный курс и двинулся навстречу английскому флагману.

Когда вахтенный пробил и отрапортовал одну склянку[121], Анри, разглядывая приближавшийся «Ньюбери», приказал сменить курс на норд-вест-тень-вест, поставив «Победоносец» в крутой бейдевинд, дабы, дав залп по противнику, довершить поворот оверштаг и не дать врагу сбежать. И, когда следивший за расстоянием между противниками Густаф сообщил, что до вражеского корабля осталось четыре кабельтова, обратился к идальго де Брисуэле:

— Лейтенант, передайте бомбардиру[122] что, если канониры взорвут сантабарбару, получат от меня по десять песо каждый, — и, не дожидаясь ответа, направил зрительную трубу на «Ньюбери» — тот открывал порты, а на его палубе выстраивались в три шеренги стрелки. «Неужели решили нас на абордаж брать? — задумался Анри, и тут же водоворотом закружились предположения, разрушаемые сомнениями, как следы на песке, смываемые волнами: — Откуда Мингс может знать, что у меня нет солдат? Может, не знает, а предположил, что я часть пехотинцев на фрегат отослал? К тому же, наверное, успели с берега своих солдат подобрать… А может, боится, что я их на абордаж брать собираюсь и решил в затяжной бой не вступать, а дать залп, и просто уйти?»

Однако раздумывать дольше было некогда, и он отдал приказ открыть порты.

«Ньюбери», взяв курс ост-зюйд-ост, неотвратимо приближался, готовый к залпу.

— Два с половиной кабельтовых, адмирал! — доложил Густаф.

Его голос утонул в уханье погонных орудий «Победоносца». Англичане ответили незамедлительно, однако их девятилибровые ядра лишь пробили блинд. Зато двенадцатилиборовые ядра испанцев попали в блинда-рей, разбив его и отправив блинд противника в воду.

Корабли сближались.

— Огонь! — закричал «Карибский альмиранте», когда противники оказались почти супротив.

— Fire! — донеслось с английского флагмана.

И тут же орудия обоих кораблей стали поочерёдно обмениваться чугунными «приветствиями».

На шканцы из портов опердека и люков повалили клубы густого порохового дыма. Укрывшись с лейтенантом де Брисуэлой за фальшбортом, Анри слышал, как ударяются в доски и жужжат над головой мушкетные пули. Вражеская картечь глухо била по обшивке и с визгом вгрызалась в доски полуюта, но вскрики, долетевшие с опердека свидетельствовали о том, что она попадала и в орудийные порты. Удары тяжёлых ядер гондека английского флагмана по корпусу «Победоносца» над ватерлинией сопровождались громким треском разбитых досок обшивки.

Приподнявшись, Анри увидел, как вздрогнул вражеский корабль, получив удары тридцатилибровыми ядрами. Услышав донёсшиеся на шканцы «Победоносца» крики, адмирал подумал, что несколько испанских ядер влетели в открытые порты батарейных палуб «Ньюбери» и задели артиллеристов. А затем раздался бортовой залп орудий мидельдека. Зажигательные ядра ударили по борту и палубе, поджигая их. Одно из них влетело англичанам в порт на мидельдеке и воспламенило заготовленный пороховой заряд. Вызванный взрывом пожар рванул из развороченного порта по обшивке и вверх, сквозь доски палубы. Команды офицеров, посылавших матросов гасить пробивающееся на шкафут и медленно расползавшееся по корпусу корабля пламя, долетали и на «Победоносец». Охваченный огнём и окутанный серовато-чёрными клубами «Ньюбери» медленно удалялся.

Посмотрев на шканцы вражеского корабля Анри увидел богато одетого человека, рассматривающего «Победоносец». «Неужто Мингс?» — подумал он и попросил зрительную трубу, желая хорошенько разглядеть пирата, ставшего английским вице-адмиралом. Однако тот, словно не желая показать себя, отвернулся, давая распоряжения своим офицерам.

— Закрыть порты гондека! Поворот оверштаг! — скомандовал Анри.

Когда корма «Ньюбери» оказалась на траверзе правого борта «Победоносца», английские ретирадные пушки дали залп. В воду полетел сбитый бархоут и щепки разбитой крышки порта на гондеке. В ответ орудия испанцев стали поочерёдно извергать ядра с мидельдека и опердека. Искрящимися брызгами разлетелись окна офицерской каюты, а снаряды, попавшие в перо руля, разнесли его верхнюю часть и разбили баллер[123]. Как только вражеский флагман оказался на линии огня ретирадных пушек испанцев, раздался залп двух орудий, и с крюйс-марса донеслись на шканцы радостные возгласы. «Видать, удачно попали», — решил Анри, глядя на ликующих матросов.

Когда «Победоносец» завершил поворот, взору Анри открылся осевший вражеский корабль с единственным флагом, развевавшимся над ним — белым.

Всеобщее ликование накрыло палубу испанского флагмана.

— Лейтенант де Брисуэла, обстенить паруса! И передайте сигнал англичанам, что я жду их делегацию.

— Да, адмирал! — ответил идальго, и его команды подхватили боцманы, передавая их дальше трелями своих дудок. Однако сигнал англичанам передавать не пришлось. Понимая, что корабль обречён, офицеры спешно перебирались в спасательный баркас, предоставив экипажу биться за остававшиеся две спасательные шлюпки.

Анри приказал закрыть порты и отправился в свою каюту ожидать сдавшихся англичан, приказав вначале привести к нему капитана «Льва».

Он, как обычно, стоял у окна, наблюдая, как уставшее за день солнце клонилось к потемневшему морю, когда Рафаэль впустил в адмиральскую каюту лорда Блаунта в сопровождении лейтенанта Ботельи.

Время, проведённое в клетке для пленных на орлопдеке, оказало на англичанина удручающее действие. Скорбное выражение лица и опущенные плечи не оставили ничего от той горделивой осанки, с которой он впервые предстал пред очами победителя.

Подойдя к столу, Анри взял всё ещё лежавшую на нём капитанскую шпагу и приблизился к пленнику:

— Полагаю, вы и ваши люди усердно молились за мою победу, виконт.

Капитан «Льва» ответил не сразу. Взглянув в лицо испанца, он громко сглотнул и сиплым от волнения голосом спросил:

— Что с «Ньюбери»?

— Похоже, «Ньюбери» отправляется на «вечный рейд», а его офицеры спешат на «Победоносец».

— И вы приказали привести меня сюда, чтобы я мог их поприветствовать? — горько усмехнулся лорд Блаунт.

— Нет, виконт. Я позвал вас, чтобы вернуть вам вашу шпагу. Вы были достойным противником и надеюсь, вы также и человек чести. Потому я намерен вернуть вас на фрегат, где вы будете ожидать мой корабль, который завтра утром отбуксирует «Льва» в доки.

Англичанин кивнул и церемониально принял из рук испанца своё оружие. От глаз Анри не ускользнуло, как вновь выпрямилась спина лорда.

— Почему вы намерены держать нас на корабле до утра, сэр Верн? На борту много раненых, а корабль повреждён. Если ночью начнёт штормить — не исключено, что «Лев» достанется не вам, а морю.

— Для содержания такого количества пленных мне надобно подготовиться. Полагаю, ночь в собственной каюте на «Льве» будет для вас гораздо приятнее, чем в клетке на «Победоносце». Однако, если желаете, можете провести её в городской тюрьме, набитой пленными приватирами. И так, что вы выберете, лорд Блаунт? — Анри увидел, как от его слов лицо виконта вновь погрустнело.

— Благодарю вас, сэр Верн, за возможность выбора. Я предпочту провести эту ночь в своей каюте. Надеюсь, она не будет последней в моей жизни.

— Не волнуйтесь, виконт! Сезон штормов только начинается, кроме того, если Господь прислушался к вашей молитве за мою победу, он наверняка услышит вас и этой ночью, — ответил торговец и дал понять, что разговор окончен.

Когда Рафаэль, постучав, вновь распахнул дверь адмиральской каюты, впуская туда дона Себастьяна, ведущего двух английских офицеров, Анри, как обычно, дожидался, стоя у окна.

Повернувшись к процессии, он принял от капитан-лейтенанта две капитанские шпаги и стал внимательно рассматривать пленных, пытаясь угадать, кто их них Мингс. Однако ни один из стоявших сейчас возле письменного стола мужчин не напоминал того человека, которого Анри видел на шканцах «Ньюбери». На вид англичане были примерно одного возраста — около сорока. Тот, что выглядел чуть старше, был среднего роста, крепко сбит и упитан. Его маленькие серые глазки быстро перебегали с поношенного колета Анри на богатый камзол дона Себастьяна, а его холёное лицо изображало недоумение. «Явно дворянин», — решил Анри, разглядывая совершенно такой же дорогой коут, какой был и на лорде Блаунте, а также украшенную перстнями руку англичанина. Другой же, чуть более высокий, сухощавый, одетый в подобный красный коут, но не так изыскано украшенный, с цепким взглядом карих глаз на умном лице, пристально рассматривал человека, победившего три английских корабля.

— Кто вы такие? — обратился к ним Анри на английском.

Тот, которого он определил как дворянина, не смог скрыть удивления, услышав от испанца родную речь. Другой же, напротив, воспринял это как должное. Первым заговорил упитанный крепыш:

— Я — сэр Томас Актон, эсквайр, капитан фрегата «Винсби», — приняв горделивую позу, представился тот.

— Неисповедимы пути Господни! — развёл руками Анри.

Это вызвало интерес у дона Себастьяна и потому пришлось ему перевести сказанное англичанином.

— Ну вот вы и свиделись, адмирал, как и предвидели, — сказал капитан-лейтенант. — Однако этот не похож на вице-адмирала, — кивнул Себастьян в сторону второго пленника.

— Вы правы, капитан. Ну что же, полагаю, сейчас мы, наконец, узнаем, где Мингс, — ответил Анри и обратился ко второму англичанину, с интересом наблюдавшему за испанцами:

— А вы, стало быть, капитан «Ньюбери»?

— Да, сэр. Я капитан линейного корабля «Ньюбери» — Рой Мортон.

— А что же ваш вице-адмирал не соизволил явиться? — с нескрываемым сарказмом спросил Анри и отложив на стол трофейные шпаги, оглядел обоих пленных капитанов.

— Сэр Мингс мёртв, — отчеканил капитан Мортон.

— Вот как? — искренне удивился Анри.

— Сэр, вы приступаете к вопросам не представившись, — вмешался в разговор капитан «Винсби». — Мы имеем право знать, кто принял наши шпаги!

— Вы правы, сэр Актон. Это было невежливо с моей стороны. Прошу простить меня. Я всего лишь местный торговец Генри Вернон.

— Что? — лицо эсквайра вытянулось, а его маленькие глазки широко раскрылись.

— Думаю, сэр Верн немного скромничает, — Мортон с лёгкой усмешкой посмотрел на Анри. — Насколько мне известно, под золотым солнцем на синем поле ходит человек, известный в этих местах как «Карибский адмирал». Или я ошибаюсь, сэр?

— Нет, не ошибаетесь, меня действительно так прозвали. Однако мне стало интересно, откуда это знаете вы? Неужели моя слава добралась и до Британских островов? — усмехнулся Анри, однако взгляд его серых глаз был весьма серьёзен.

— Адмирал, — воспользовавшись моментом, заговорил дон Себастьян, — о чём они говорят?

— Капитан, я переведу вам всё ими сказанное сейчас и то, что они скажут далее, но вы должны дать мне слово, что изучите их язык. Вы же не думаете, что это последние пленные англичане на этом корабле? — повернулся Анри к другу.

— Если это желание моего адмирала, я его выполню, — склонил голову капитан-лейтенант.

Передав аристократу смысл разговора, Анри сел за стол и вновь обратился к пленным:

— Полагаю, мы закончили с формальностями. Теперь я хочу знать, что случилось с Мингсом.

— Сэром Мингсом, — холодно отметил капитан Мортон. — Как я уже сказал, он мёртв. Выстрел ваших ретирадных пушек разбил фальшборт на шканцах. Разлетевшиеся обломки ранили одного из моих лейтенантов и убили сэра Мингса.

— Вот как, — переведя дону Себастьяну сказанное, задумался Анри. — И где его тело?

— В море, сэр Верн, — невозмутимо ответил Мортон.

— Что же вы так поторопились его выбросить? — не скрывал недовольство Анри.

— Мы не выбросили его, а похоронили в море, как и положено великому флотоводцу, — злобно блеснул глазами Мортон.

— Он был великим негодяем и заслужил висеть даже после смерти, — голос Эль Альмиранте был спокоен, но сжавшиеся кулаки выдавали бурлившие в нём эмоции. Повернувшись к дону Себастьяну, он заговорил на испанском: — Похоже, капитан, этот мерзавец Мингс всё-таки улизнул от нас!

— Это воля божья, адмирал. Вероятно, Господу не терпелось призвать негодяя на свой суд. Во всяком случае, в этот раз он ушёл туда, откуда ему уже не вернуться, — высказавшись, Себастьян благочестиво перекрестился.

— Господь забрал его к себе непобеждённым, не позволив вам вершить над ним несправедливый суд! — вдруг вмешался в разговор Мортон на испанском.

— Я победил Мингса дважды, капитан Мортон. А если Господь действительно призвал к себе этого негодяя, то, скорее всего, потому, что вице-адмиральское звание не давало нам право его повесить, — перешёл на испанский Анри. — Однако вы так и не ответили мне, откуда вам известно моё прозвище. Уж не потому ли вы его знаете, что пиратствовали в этих водах вместе с Мингсом?

— Может, и так. Это что-то меняет в моём нынешнем положении? — криво усмехнулся капитан «Ньюбери».

— Как же низко пала Англия, если вынуждена раздавать адмиральские и капитанские посты всякому отродью! — обычно бесстрастный голос дона Себастьяна был преисполнен презрения.

— Похоже, у Испании дела не лучше! — криво усмехнувшись, Мортон многозначительно посмотрел на Анри.

После этих слов капитан-лейтенант с такой силой сжал эфес шпаги, что побелели костяшки пальцев. Кровь прихлынула к его лицу, усилив и без того грозное выражение.

— Адмирал, вы позволите мне допросить этого пленного самостоятельно на сойядо? Думаю, он ещё не всё рассказал нам о Мингсе, — не спуская глаз с англичанина, нарочито проговорил дон Себастьян.

— Он ваш, капитан, но прежде, чем вы его уведёте, я хочу ответить ему, — насупившись, Анри посмотрел на Мортона: — Не смейте сравнивать меня с этим мерзавцем, прославившимся своей жестокостью и убийствами мирных жителей! Я никогда не поднимал руку на безоружного и не сжёг ни единого английского поселения! Я уверен, что на суде Всевышнего души обывателей Толу, Санта-Марии и Коро, умученных этим выродком рода человеческого, будут взывать к мщению! И если же там были и вы — придёт и ваш черед отвечать! — голос Эль Альмиранте был спокоен, но это лишь подчёркивало всю глубину его гнева. — Я закончил, капитан. Теперь ваш черёд!

— А этот? — дон Себастьян указал на капитана «Винсби».

— А с этим я ещё побеседую.

— Да, адмирал, — поклонился капитан-лейтенант и, оставив одного солдата присматривать за сэром Актоном, довольно бесцеремонно толкнул пиратского капитана «Ньюбери» к выходу.

Когда дверь каюты закрылась за удалившимися, Анри вновь заговорил по-английски:

— Вы можете подтвердить мне смерть вице-адмирала, сэр Актон?

— Да, сэр Верн. Я сам видел, как обломок доски ударил сэра Мингса в висок. Он умер сразу. После этого капитан Мортон принял решение о сдаче, тем более что корабль стал набирать воду.

— И вы были при том, как тело Мингса сбросили в море? — продолжал выспрашивать Анри.

— Да, мистер, однако мне непонятен ваш повышенный интерес к тому, кто уже не живёт. Меня, например, волнует моя судьба, — недовольно пробурчал эсквайр.

— Мингс — отпетый негодяй, по которому плачет виселица! И я не удивлюсь, узнав, что он лишь разыграл свою смерть, а сам планирует улизнуть, переодевшись простым матросом. Что же касается вашей судьбы, сэр Актон, то, полагаю, ваша семья достаточно богата, чтобы выкупить вас.

— Если слово дворянина для вас что-либо значит, сэр Верн, то заверяю вас — сэр Мингс мёртв и был со всем должным уважением, насколько можно было это сделать в нашей ситуации, предан морю, чего настоятельно требовал капитан Мортон. Что же касается выкупа — можете не сомневаться, как только мы договоримся о разумной сумме, я напишу в Лондон, и вы её получите от моего отца — барона Эдварда Актона.

— Хорошо, сэр Актон, у нас будет ещё время обговорить сумму, достойную такого человека, как вы, а сейчас меня ждут неотложные дела. Вам же предстоит вернуться на корабль и заняться эвакуацией экипажа на берег. Возьмите свою шпагу сэр Актон, — Анри подождал, пока эсквайр забрал со стола своё оружие и дал знак солдату увести пленного.

Глава 27

Солнце уже почти спряталось за лесом, окружавшим Белиз с запада, когда корабельный колокол пробил два сдвоенных удара.

— Четыре склянки[124]! — доложил вахтенный матрос.

И почти сразу же из «вороньего гнезда» сообщили о возвращении последней из спасательных шлюпок, посланных Анри забрать с тонущего «Ньюбери» матросов. Ещё не стихли топоры мастеровых, исправлявших то, что можно было устранить своими силами, но матросы уже успели зашить погибших в саваны из старой парусины. Когда под авральный перезвон обеих корабельных колоколов и трели боцманских дудок весь экипаж, кроме тяжелораненых и часовых, выстроился на шкафуте для прощания с павшими, на палубу вышел адмирал. Он кратко поблагодарил отдавших жизни за Испанию, упомянув имена и тех, чьи тела море забрало ещё во время битвы. Обряд традиционно завершился общей молитвой, вести которую из-за отсутствия Антонио, добровольно возложившего на себя эту обязанность, пришлось самому Анри. Затем по его сигналу матросы, удерживавшие тела погибших сотоварищей на досках, положенных через планшир, приподняли края и под трель боцманской дудки парусиновые коконы соскользнули вниз. Вложенные в саваны ядра потащили тела в синюю бездну. Всколыхнувшаяся гладь вновь сомкнулась, приняв от людей очередную дань.

Надев шляпу, Анри кивнул дону Себастьяну и поднялся на шканцы.

Последние лучи уходящего за горизонт солнца опалили огнём медленно затягивавшие небо тучи. В быстро падавших сумерках Анри успел разглядеть в зрительную трубу отрешённые лица англичан, стоявших на шкафуте фрегата. Оголив головы, они продолжали глядеть туда, где «Ньюбери» медленно погружался в пучину. Вместе с темнотой на море опустилась тишина, нарушаемая лишь ударами волн и поскрипыванием дрейфующего судна.

— Сеньор Кристиан, — позвал Анри идальго де Брисуэлу, — ведите корабль в доки.

— Да, адмирал! — ответил лейтенант и, вернувшись к нактоузу, отдал приказ стоявшему на шкафуте боцману.

Заверещала боцманская дудка, и палуба опять ожила. Наблюдая за тем, как усилиями двух матросов разгорается огромный кормовой фонарь, Анри повернулся к дону Себастьяну:

— Докладывайте, капитан, сколько пленных подняли на борт.

— Много, адмирал, очень много. Баркасы «Ньюбери» успели обернуться дважды, доставив на берег лишь офицеров, канониров и часть солдат. К чести капитана «Льва», остававшихся солдат и мастеровых забрали на фрегат, остальные двести двадцать шесть человек у нас. Трюм переполнен пленными.

— Мы не звери, не имеющие души, капитан. Хоть они и вероотступники, они всё же люди. Я не мог оставить их на корм рыбам. Одно дело в бою, но они отдались милости победителя в надежде на спасение, и мы бы совершили грех, оставив их умирать, — голос адмирала бы тих и печален.

— Вы правы, друг мой. Сто раз правы! Господь благоволит милосердным! — перекрестился Себастьян. — Вот только куда прикажете мне их доставить? Городская тюрьма уже переполнена приватирами, а казематы форта, скорее всего, будут заполнены добравшимися до берега людьми с «Ньюбери».

— Раз уж Господь передал этих людей в мои руки, я не буду отдавать их городу, капитан, — засмотревшись на пробившуюся сквозь тучи сильно располневшую луну, сказал Анри. — Я хочу поручить их вместе с экипажем фрегата заботам сеньора Хакоба, как только он будет готов принять столько пленных. Белизу сейчас понадобится очень много камня, а мне — новые рабочие руки. Чёрные рабы слишком дороги, а налоги за батраков непомерно высоки.

Капитан-лейтенант понимающе кивнул.

— В таком случае они останутся на корабле под присмотром идальго Ботельи. Кстати, губернатор желал вас видеть, адмирал. Вы сразу к нему? — напомнил он Анри.

— Нет. Полагаю, он подождёт ещё немного, пока я себя в доме идальго Фернандеса в порядок приведу. Вы составите мне компанию на этот визит, капитан?

— Я считаю это своей обязанностью, адмирал, — в тихом голосе дона Себастьяна появилась привычная твёрдость.

— Тогда дайте мне три четверти часа, затем встретимся у ворот дворца, — предложил Анри.

— Как скажете, адмирал! — склонил голову дон Себастьян. — Возможно, за это время мне удастся найти капитана Энрике и узнать у него подробности боя у форта.

— Думаю, вам не придётся его искать, капитан. Или я плохо знаю старого морского волка, или же он уже ждёт нас на берегу, — улыбнулся Анри, предвкушая встречу со старым другом.

* * *

Не прошло и получаса, как «Победоносец» встал на рейд в доках. Анри, отдав идальго де Брисуэле распоряжения доставить всех раненых в госпиталь, пообещав прислать еду и воду, вместе с доном Себастьяном спустился в шлюпку и отправился на берег.

Анри действительно хорошо знал своего старого друга. Как только шлюпка причалила, крепкие руки Энрике подхватили его и, вытащив на доски мола, сжали в сильном объятии.

— Рад тебя видеть, ми альмиранте! — отпуская друга, смутился порывом нахлынувших чувств старый креол. — И вас тоже, дон Себастьян, — добавил он, увидев выбравшегося из шлюпки капитан-лейтенанта.

— Ты зачем «Победоносец» на «Чайку» променял? — не удержался от упрёка Анри.

Ничуть не удивлённый таким приветствием, Энрике, увлекая альмиранте на берег, искренне возмутился:

— А что я должен был, по-твоему, делать? Следить, как загружают пушки и смотреть на то, как английские собаки берут на абордаж оставшийся без капитана боеспособный корабль? Так ведь с этим и лейтенант де Брисуэла неплохо справился!

Анри покачал головой:

— А зачем ты её на верную смерть повёл?

— Знаю, как ты ею дорожишь, но уж лучше она, чем этот красавец, — кивнул Энрике в сторону, где в темноте тропической ночи лишь кормовой фонарь выдавал место стоянки «Победоносца».

Анри понимал, что старый друг был прав. Разделавшись с пинком, английский фрегат закрыл бы выход из дельты и безнаказанно расстреливал один за другим пришвартованные в доках корабли. Волна эмоций, накатившая на него, когда он узнал, что отчаянный храбрец, вступивший в неравный поединок с английским фрегатом — его самый близкий друг, вернувшаяся вновь, как только Энрике по-отечески крепко обнял его на пирсе, опять отхлынула. Анри примирительно положил руку другу на плечо:

— Кормил бы ты сейчас рыб, дружище, если бы я не успел вернуться! Де Брисуэла с места не сдвинулся бы, не загрузив всех пушек.

— Так ты из-за меня или из-за «Чайки» так спешил, что даже все пушки не взял? — хохотнул Энрике.

Анри смущённо улыбнулся, но ответить другу не успел — на берегу его ждала целая делегация.

— Сеньор Анри! — окликнули его одновременно два знакомых голоса.

— Верзила! Ты как здесь? — повернулся он к тому, кто добрался до него первым.

— Да долго рассказывать, альмиранте, да и народу тут слишком много собралось, — радостно рокотал капрал Ромеро. — Но одно скажу сразу — у меня подарочек для вас у сеньора Хакоба припрятан.

— Может, в таверну завернём? — раздался из-за спины Верзилы голос Сезара Пласо. — Мы тут изголодались все, да и новостями обменяться не худо было бы.

— Вас ждёт губернатор, сеньор торговец, — наконец-то пробившись сквозь толпу солдат, окруживших своего альмиранте, провозгласил офицер дворцовой стражи.

— Передайте его превосходительству, что я буду у него через час.

— У меня приказ доставить вас немедленно, как только я вас найду, — настаивал на своём офицер.

Толпа недовольно загудела.

— Эй, сеньор, думаю, не мне одному не нравится то, что вы сейчас сказали, — угрожающе развернулся к нему Верзила. Только сейчас в свете факелов Анри заметил бурые пятна на колете и манжетах рубашки капрала.

Он остановил капрала жестом и спросил:

— Грегорио, ты ранен?

— Да вроде нет, альмиранте. Это кровь тех английских собак, что хотели нашу крепость сделать своей, — не спуская глаз с офицера, ответил Верзила.

— Представьтесь для начала, сеньор! — услышав голос дона Себастьяна, толпа вдруг стихла.

Анри посмотрел в лицо офицера. Даже в свете факела в руке одного из солдат, сопровождающих посланника губернатора, было видно, как заходили у того желваки.

— Идальго Алонсо де Рокафулл Пушмарин, лейтенант дворцовой стражи. А вы кто, сеньор? — с вызовом ответил офицер, меряя капитан-лейтенанта взглядом.

— Дон Себастьян Альварес де Толедо-и-Пименталь, капитан пехотинцев «Победоносца», — голос аристократа был холоден, как и его взгляд. — Вы собираетесь арестовать сеньора адмирала?

— Нет, ваше превосходительство, — отвёл глаза идальго де Рокафулл.

— В таком случае вы не можете иметь полномочий доставить сеньора Анри куда бы то ни было, — заявил капитан-лейтенант, одарив идальго де Рокафулла надменным взглядом. — Сеньор Анри посетит губернатора сразу же, как только сочтёт, что пришло время.

— Губернатор желает видеть сеньора торговца немедленно, и потому я настоятельно требую, чтобы сеньор Верн, — лейтенант повернулся к Анри, — следовал за мной!

Толпа вновь загудела.

— Хорошо, не будем заставлять губернатора более ждать, — решил не разжигать конфликт Анри и обратился к недовольно бурчащему за его спиной Энрике:

— Капитан, «Победоносец» ушёл в бой без провизии, да и воды почти не осталось.

— Не волнуйся, ми альмиранте, я позабочусь обо всём. Прикажешь перевезти твой сундук на борт?

Анри покачал головой:

— Нет, Энрике, не сейчас. Пришли за ним утром.

— Может, всё же оставить шлюпку у пирса на всякий случай? — заботливо предложил морской волк.

— Нет, увидимся утром на «Победоносце». И дай сигнал сбора всем капитанам.

— Сделаю, ми альмиранте, — поклонился Энрике. — Ну что же, тогда до утра!

Анри пожал протянутую старым другом руку, махнул на прощанье капралам Грегорио и Сезару и, кивнув дону Себастьяну, повернулся к идальго де Рокафуллу:

— Ну что же, ваша милость, раз губернатор не хочет ждать, доставьте меня к нему.

Офицер махнул своим людям и пошёл вперёд сквозь расступившуюся толпу солдат «сеньора торговца».

За весь путь до дворца никто не проронил ни слова. Сквозь медленно сгущавшиеся тучи, словно через небесные окна, проглядывали крупные звёзды. Свежий ночной бриз трепал пламя факела, заставляя его потрескивать, а тени танцевать. Так и не заполнившиеся людьми улицы города оживлял лишь звон шпор двух дворян и торговца.

Стража, узнав одного из своих офицеров, услужливо распахнула перед процессией двери. Проведя Анри и дона Себастьяна во внутренний двор, лейтенант потребовал у Анри его оружие, одарив при этом дона Себастьяна холодным взглядом. Подоспевший слуга взял у сеньоров шляпы и повёл к кабинету губернатора.

Сеньор Альварес действительно ждал. Ждал, нетерпеливо меряя шагами кабинет, дверь которого была гостеприимно распахнута.

Пожилой слуга, сопровождавший визитёров, постучал по двери и отошёл в сторону, выпуская графа Альменара в коридор.

— Сеньоры, как же я рад видеть вас! — взволновано воскликнул губернатор, широко разведя руки, словно желая обнять гостей.

Обменявшись с аристократом рукопожатием и приняв от Анри поклон, он вернулся в кабинет, пригласив посетителей следовать за ним. Когда слуга закрыл двери, граф снова заговорил:

— Несмотря на ваши славные деяния, сеньор Анри, я вынужден начать разговор с укора.

Адмирал, не смея взглянуть на губернатора, насторожился, пытаясь угадать его настроение по интонации. Сеньор Альварес, сделав небольшую паузу, продолжил:

— Почему о вашей изобретательной выходке, спасшей нас от жестокости приватиров, я должен узнавать от случайно пробегавших мимо дворца людей? Почему вы не явились ко мне с докладом сразу же, как вошли в город?

В голосе губернатора явно сквозила обида, вызванная пережитыми волнениями и неопределённостью, но гнева в нём не было. Напряжение отступило и Анри вдруг почувствовал себя очень уставшим, к тому же сильно засосало под ложечкой, напоминая, что он сегодня ещё не ел.

— Если бы я отправился к вашему превосходительству немедля, моя изобретательная выходка перепугала бы слуг вашего превосходительства не меньше, чем приватиров, — непривычно тихо и бесцветно ответил он. — Кроме того, пока бы я информировал ваше превосходительство о бое с этим отребьем, ваше превосходительство потерял бы «Орку», а я «Чайку». К тому же вражеский фрегат успел бы заблокировать доки и тогда лишь один Господь знает, кто бы сейчас владел Белизом.

Дослушав ответ, губернатор ненадолго задумался, затем подошёл к столу и позвонил в колокольчик. Приказав слуге подать в синий салон чоколате, граф повернулся к посетителям:

— Полагаю, сеньоры, сегодня у вас был слишком утомительный день, чтобы беседовать стоя. Прошу вас, следуйте за мной — продолжим в менее формальной обстановке, — и взяв со стола бронзовый подсвечник, повёл за собой Анри и дона Себастьяна по длинному коридору в самый его конец.

Заведя гостей в хорошо знакомую Анри комнату, сеньор Альварес поставил светильник на игровой столик и, усевшись рядом с ним в кресло, указал своим спутникам на роскошный диван напротив:

— Присаживайтесь, сеньоры, — после чего, дождавшись, когда гости усядутся, довольно потирая руки, продолжил:

— Надеюсь услышать наиподробнейший отчёт о вашей экспедиции с тех пор, когда вы покинули город и до того момента, когда вас нашёл мой человек, — и откинулся на спинку кресла в предвкушении длинного рассказа.

Анри посмотрел на дона Себастьяна, взглядом предлагая ему роль докладчика, но тот замотал головой, предоставляя это право своему работодателю и другу. И тогда, набрав полную грудь воздуха, как перед прыжком в воду, Анри стал излагать события последних четырёх дней. Когда он дошёл до разговора с касиком, в открытую дверь вошли двое слуг. Пока один раздавал сеньорам изящные чашки французского фарфора на не менее изящных блюдцах, наполненные ароматным горячим напитком, второй зажигал свечи в серебряных канделябрах на консольных столиках.

Отражённые зеркалами мерцающие язычки пламени добавили салону изысканности и очарования, а густой щедро сдобренный специями чоколате услаждал обоняние своим специфическим ароматом, усиленным ванилью и кориандром. Непривычно сладкий, но не утративший лёгкого горького оттенка с примесью солёной нотки и с разливавшимся огнём от жгучего красного перца, он возбуждал и придавал сил.

Когда слуги, собрав опустевшие чашки, покинули салон, закрыв за собой дверь, граф нарушил затянувшееся молчание:

— Надеюсь, сеньоры, вам понравилось улучшение индейского напитка, придуманное моим поваром. Хотя мне кажется, добавление сахара сделало его более женским, — довольное лицо губернатора расплылось в радушной улыбке.

Анри, пробовавший «настоящий» чоколате впервые в Алтун-Ха, когда индейцы сварили напиток по старинному тайному рецепту на день памяти предков, тем не менее оценил мягкий вкус, существенно отличавшийся от оригинала, и воздал должное мастерству повара. Дон Себастьян же лишь выразил свою благодарность щедрости графа, дипломатично умолчав о том, что всем способам приготовления чоколате он предпочитает кофе.

После обмена любезностями Анри продолжил свой рассказ. Как только он поведал о заключённом с касиком договоре, граф Альменара остановил доклад и глубоко задумался. Долгое время тишину нарушало лишь потрескивание свечей. Анри, понимая, что именно сейчас решается не только судьба индейцев из Балам-Ха, но и его собственная, ибо он поручился за выполнение данных обещаний своей честью и самой жизнью, не смея смотреть на дворянина, прислушивался к дыханию губернатора, стараясь отгадать его эмоции. Зато дон Себастьян, откинувшись на спинку дивана, внимательно следил за освещённым слегка колеблющимися пламёнами четырёх свечей лицом сеньора Альвареса. Оно было сосредоточено серьёзным. Наконец, граф заговорил:

— Вы уверены, сеньор Анри, что майя отдадут вам и женщин, и колдуна?

— Думаю, ваше превосходительство, я сумел убедить касика, что война майя с Испанией для них будет намного губительней, чем для нас. Они не воины и готовы принести эту жертву за возможность вернуться к мирной жизни.

— Однако, как я понял из вашего рассказа, этот колдун много значит для племени, а выкупить его они уже вряд ли смогут. Мне доложили о результатах допроса пленных приватиров, посему я думаю, что пиратский лагерь в дельте Сибун уже не существует, — губернатор задумчиво погладил гладко выбритый подбородок. — Вне всяких сомнений, индейский колдун будет казнён, особенно, если падре Игнасио прознает, что доставленный вами пленник — богохульник. Я хотел бы знать, как его смерть повлияет на дальнейшие действия краснокожих.

Теперь задумался Анри.

— Насколько я знаю, ваше превосходительство, в отдалённых больших поселениях у майя есть не только колдуны, но и целители. Ранее кто есть кто определял жрец, нынче же, за неимением оных, в большинстве селений остались лишь колдуны. Майя приписывают им способности общаться с миром духов, кои и помогают колдунам находить преемников. Целители же не имеют таких возможностей и потому лишены способа подыскивать себе талантливых учеников. Вот и получилось, что во многих деревнях не осталось целителей, а лишь одни колдуны. Взяв на себя обязанности жрецов в определении времени посева и места для новых полей, они вынуждены теперь заниматься и обязанностями целителей. Лишив племя колдуна, мы лишаем их будущего, если, конечно, этот злополучный колдун не успел найти и обучить преемника.

Взглянув на дона Себастьяна, словно пытаясь с его лица прочесть, какой эффект его слова имели на губернатора, Анри продолжил:

— Однако при заключении договора ни я, ни касик не могли знать, как быстро начнут разворачиваться события. Если они не смогут выкупить жизнь своего колдуна — это воля небес, моей вины в том нет.

— Что, если мы предложим им жизнь колдуна в обмен на патрулирование побережья? Они могли бы предупреждать нас о новых пиратских лагерях, особенно если к этому благородному делу подговорят и другие племена? — оживился губернатор.

— Полагаю, ваше превосходительство желает возложить на меня обязанность убедительно передать майя это предложение?

В голосе Анри промелькнул лёгкий сарказм, однако губернатор его заметил:

— А разве вы не добровольно изъявили желание попытать счастья на поле дипломатии? — улыбнулся он и тут же посерьёзнев, добавил: — Вы убедили меня, сеньор Анри, что живые майя нам полезнее мёртвых. Однако пока что всё, что я высказал — это лишь игра мысли. Но я готов к ней вернуться сразу же после того, как передам сеньоре Пауле её сына и увижу майяского колдуна в кандалах. А сейчас, до того, как вы начнёте описывать мне бой «Победоносца» с английскими кораблями, я хочу знать, когда и как вы намерены отправиться искать миссию на реке Белиз.

Анри вздохнул:

— Я надеялся найти её на карте вашего превосходительства.

— Я предоставлю вам свою карту для изучения, сеньор Анри, но, увы, ничего похожего на ней нет. До сего времени никто ещё не разведал эту реку дальше того места, где из неё истекает Ревущий Поток.

— Ну что же, тогда мне придётся пройти её на лодках, взяв с собой моего навигатора. Надеюсь, он заполнит часть белых пятен на карте вашего превосходительства. Я оставлю за собой завтрашний день на собственные дела и приложу все усилия, чтобы послезавтра утром всё было готово к отправке. В крайнем случае, если не вмешаются ещё какие-нибудь непредвиденные обстоятельства, мы отчалим в среду.

— Надеюсь, вы понимаете, что в сложившейся ситуации я не в силах как-либо помочь вам? — сеньор Альварес придал голосу лёгкий налёт вины.

— Да, ваше превосходительство, понимаю и потому буду всецело рассчитывать на собственные силы.

Губернатор удовлетворённо кивнул:

— Я искренне рад, что могу на вас положиться в таком богоугодном деле! Да, кстати, — сеньор Альварес сменил тон с довольного на озабоченный, — лейтенант Контрерас до сих пор не явился ко мне с докладом. Он жив? Вам что-либо известно о его судьбе, дон Себастьян?

Аристократ скользнул взглядом по Анри и посмотрел на губернатора:

— Только Господь может знать всё, граф, мне же известно лишь то, что сегодня утром, когда я видел идальго в последний раз, он был жив, но тяжело болен.

— Болен? Чем? — заметно забеспокоился губернатор.

Дон Себастьян взглядом вернул право ответа адмиралу.

— Наш корабельный доктор, сопровождавший экспедицию, предполагает, что это чёрная рвота, — вдруг с отяжелевшим сердцем ответил Анри, ожидая, что сейчас ему опять придётся объяснять способы передачи заболевания и то, откуда ему это известно.

— Что? — даже в оранжево-красном пламени свечей лицо губернатора заметно покраснело.

Взявшись рукой за сердце, сеньор Альварес откинулся на спинку кресла, закатив глаза, чем вызвал обеспокоенность за своё здоровье у гостей:

— Ваше превосходительство в порядке? — участливо спросил Анри, привстав с дивана, готовый звать на помощь.

Губернатор глубоко вздохнул, махнул рукой и выровнялся:

— Сидите, сеньор Анри. Похоже, Господь посылает нам новое испытание. Сколько больных вы привезли в город?

— Ни единого, ваше превосходительство.

От неожиданности губернатор наклонился к Анри, словно хотел лучше слышать.

— Неужели вы бросили дворянина умирать в джунглях? — в его голосе было неподдельное удивление.

— Нет, ваше превосходительство. И идальго, и других больных мы доставили в монастырь святого Бонавентуры, а для того, чтобы предотвратить дальнейшее распространение лихорадки, мы воспользовались способом, предложенным майяским проводником, и по примеру индейцев покрыли лица глиной.

— То есть, вы хотите сказать, что маски, которые повергли в бегство приватиров, были на самом деле призваны отгонять чёрную рвоту? — к удивлению в голосе сеньора Альвареса присоединилось восхищение.

— Да, ваше превосходительство. Будучи в монастыре, мы не имели ни малейшего понятия о нападении на город и наши действия были направлены лишь на защиту от кровопийц, которые и разносят эту болезнь.

— Воистину неисповедимы пути Господни! — всплеснул руками губернатор и несколько раз перекрестился.

Вытащив из пышной кружевной манжеты роскошный батистовый платочек, граф Альменара промокнул им проступивший пот и, покряхтев, завертелся в кресле. Устроившись поудобнее, сказал, обращаясь к Анри:

— Ну что же, полагаю, эту тему мы можем пока закрыть. Теперь я жду вашего рассказа о славной победе Карибского альмиранте над английской эскадрой.

Впервые услышав из уст графа Альменара прозвище, данное ему обитателями Тиерра Фирме, Анри смутился. Вкратце он поведал губернатору о проигранной английским сорокачетырёхпушечным фрегатом «Винсби» артиллерийской дуэли, затем о победе над сорокавосьмипушечным фрегатом «Лев» и закончил свой доклад удачным залпом умелых испанских канониров, приведшим к сдаче, а затем и к гибели пятидесятидвухпушечного линейного корабля «Ньюбери» и его пиратского вице-адмирала Мингса. Не забыв при этом передать и узнанное при допросах английских капитанов, поинтересовался судьбой добравшихся на берег под белым флагом части экипажа английского флагмана. Узнав, что пленные были доставлены в форт, Анри предъявил претензии на офицеров, любезно согласившись при этом всех остальных, сдавшихся в плен его солдатам на суше, оставить в распоряжение губернатора.

— …В заключении я бы хотел информировать ваше превосходительство, что моя армада вряд ли сможет отправиться на Ямайку в ближайшее время, — развёл руками Анри. — К сожалению, с абсолютной уверенностью я могу говорить лишь о не поврежденности двух моих фрегатов и брига, не успевших покинуть доки. «Победоносец» и призовой фрегат, который я намерен оставить себе, нуждаются в ремонте. Полагаю, в ремонте будут нуждаться и два галеона из Победоносной армады, участвовавшие в бое за форт. В настоящий момент мне совершенно ничего неизвестно о Птичьей армаде, но я видел её флагман в бою и не сомневаюсь, что в нём приняли участие и остальные корабли, — в голосе Анри появилась твёрдость, заставившая губернатора напрячься. — Посему полагаю, что мой визит к дону Педро откладывается на неопределённое время, тем более что мне нечего будет ему предложить — древесина понадобится для ремонта кораблей, а камень, как я полагаю, будет необходим городу для восстановления крепости и форта.

Губернатор кивнул и задумался, поглаживая рукой подбородок. Его раздумья прервал лёгкий стук в дверь.

— Войдите! — недовольный тем, что его побеспокоили, крикнул он, не оборачиваясь.

Тяжёлая дверь бесшумно отворилась, и в салон вошла контесса Исабель.

Глава 28

Обернувшись на шорох шёлка, граф, кряхтя, встал и обратился к приветственно поднявшимся мужчинам:

— Позвольте представить вам мою старшую дочь, сеньоры — контесса Исабель.

Аристократ и торговец отвесили лёгкие поклоны, а сеньорита сделала грациозный реверанс. Не сговариваясь, мужчины и девушка промолчали о том, что уже имели честь познакомиться при встрече в соборе, и, когда отец представил дочери дона Себастьяна, та с невозмутимым видом протянула ему для поцелуя свою изящную ручку. Слегка коснувшись губами кончиков пальцев девушки, аристократ отступил, пропуская вперёд Анри.

— Однако, сеньор Анри, мне кажется, вы должны быть уже знакомы с моей дочерью, — усмехнулся сеньор Альварес.

Анри смутился и почувствовал, что краснеет. В памяти тут же всплыла девушка, сидевшая на полу и потиравшая ушибленный дверью лоб. Надеясь, что его смущение в танцующем пламени свечей осталось незамеченным, постарался справиться с внезапно нахлынувшим волнением. Напомнив себе, что умалчивание не есть ложь, ответил:

— Я имел честь удостоится рассказа вашего превосходительства о её милости контессе Исабель на пиру в честь дня рождения её милости контессы Луисы.

— У вас отличная память, сеньор Анри, — снова усмехнулся граф Альменара.

— Хорошая память — необходимый атрибут успешного торговца, ваше превосходительство, — стараясь придать голосу безмятежность, ответил Анри, чувствуя горячую волну, пробежавшую по его телу.

— Вы не представляли нас, отец. Иначе бы сеньор торговец узнал меня, встретив на литургии в среду, — нежный голосок Исабель прозвучал наигранно обиженным, тем не менее она благосклонно протянула руку склонившему голову коленопреклонённому мужчине. Её слова и взгляд, брошенный при этом на аристократа, недвусмысленно призывали мужчин не упоминать подробности недавней встречи и особенно состоявшийся разговор. После того, как молодой человек церемониально поцеловал пальцы контессы и поднялся с колен, граф повернулся к дочери:

— Исабель, полагаю, нечто очень важное заставило тебя отрывать меня от дел. Ну же, я слушаю тебя!

— Матушка начинает сердиться, что вы запаздываете к ужину, отец. Вот я и вызвалась сама поторопить вас, — проворковала контесса.

— Я приду, как только закончу. Иди, не задерживай меня — строго сказал губернатор и, считая разговор завершённым, развернулся к креслу, желая снова сесть.

— Ну уж нет! — вдруг решительно возразила сеньорита Исабель. — Без вас я не вернусь, отец. Я лучше сяду вон там, — она указала на второе кресло, стоящее с другой стороны игрального столика, — и подожду. Вы же знаете матушку! — сменив тон на примирительно-просящий, закончила свою речь сеньорита и, не дожидаясь ответа, зашуршав юбками, уселась.

Губернатор открыл рот, видимо, желая возразить, но, взглянув на замерших мужчин, лишь махнул рукой и снова сел, пригласил гостей сделать то же самое.

— На чём мы закончили, сеньор Анри, когда нас прервала моя дочь? — устроившись поудобнее, спросил граф.

Анри, немного подумав, ответил:

— Я излагал вашему превосходительству свои доводы, почему не могу выполнить настоятельной рекомендации дона Педро.

— Ах да, это… — губернатор задумался. — «Богоматерь Розария» до сих пор не вернулась из форта Кагуэй. Надеюсь, на своём пути галеон не встретил англичан и в ближайшие дни я получу ответ от генерал-капитана Ямайки. Затем я вновь напишу ему о вашей неоценимой заслуге в обороне города и что как только состояние ваших кораблей позволит вам выйти в море, вы немедля отправитесь к нему, — добродушный тон сеньора Альвареса, тем не менее, не допуска возражений. Губернатор подался вперёд и заговорил доверительно: — Не стоит пробуждать неприязнь к себе у таких людей, как дон Педро. Проявляйте свою дипломатичность не только с индейцами, друг мой, — и, заняв прежнее положение, продолжил: — Пока вы будете заниматься возвращением в Белиз похищенных испанок, я займусь ускоренным ремонтом ваших кораблей. Полагаю, это то наименьшее, чем город может отблагодарить вас за своё спасение, сеньор Анри. Кстати, наш пинк в таком плачевном состоянии, что его придётся разбирать. В связи с этим я бы хотел выразить надежду что вы вновь проявите щедрость и ради усиления обороны Белиза передадите мне один или даже два боеспособных корабля из ваших призов.

— Я обязательно буду помнить о просьбе вашего превосходительства, но не могу сейчас ничего обещать, поскольку у меня нет никаких сведений ни о потерях, ни о призах, — мысль о потерях и тревога о судьбе Фернандо потеснили в душе Анри волнения, вызванные приходом контессы.

— Да-да, конечно, сеньор Анри, — приподнял руки губернатор, словно защищаясь. — Я не сомневаюсь в вашем благородстве и честности, тем более что мне известно о четырёх пиратских кораблях, взятых вашими людьми на абордаж, но их будет, вне всяких сомнений, намного больше, ведь приватиров было двенадцать.

— Я вижу, ваше превосходительство хорошо осведомлён. Возможно, вашему превосходительству доложили и о моих потерях?

Губернатор грустно вздохнул:

— Увы, сеньор Анри, война никогда не уходит без своей добычи. В этот раз, насколько могли видеть с башни форта, она забрала один из ваших галеонов.

Сердце Анри забилось чаще, мысли обострились, по телу разлилось напряжение:

— Прошу ваше превосходительство сказать мне всё, что ему известно.

Граф покачал головой:

— Сожалею, сеньор Анри, но это всё, что я знаю. Возможно, вас утешит что достоверно известно о гибели лишь одного вашего корабля, который сгорел. Последние сообщения из форта гласили, что на рейде осталось четыре ваших галеона, если не считать призов, а два фрегата, во главе с «Альбатросом», отправились в погоню за пиратами, которым удалось сбежать.

В салоне повисла тишина.

Да, война всегда выбирает свою дань, и кому, как не ему — торговцу, объявившему войну пиратству — было знать это? Но знать — не значит привыкнуть к потерям людей и кораблей. Печаль сдавила сердце адмирала…

Дав гостям время переварить услышанное, граф Альменара вновь заговорил:

— Поскольку я взял на себя обязательства по ремонту кораблей, мне будут необходимы сведения о причинённом ущербе. Могу я рассчитывать на то, что вы предоставите мне их как можно скорее, сеньор Анри?

— Я доставлю вашему превосходительству подробный отчёт, как только сам получу его, — заверил торговец.

— Ну вот и славно! Кстати, я напишу дону Педро о полученных вами сведениях от пленных английских капитанов. Они, несомненно, успокоят его. Не трудно предположить, что именно известия о планируемом захвате Ямайки, неким образом попавшие к нему, и были причиной желания генерал-капитана ускоренно подписать с вами фрахтовый договор.

— Полагаю, ваше превосходительство прав. Во всяком случае это объясняло бы настоятельность и срочность, с которыми дон Педро вызывал меня в форт Кагуэй.

— Кстати, сеньор Анри, — вновь сменил тему губернатор, — завтра утром состоится открытый совет, на котором, помимо иного, будут прения по поводу выдачи энкомьенды. Я внесу предложение изменить лицензию на асьенду и передать её вам в счёт погашения долга, возникшего у города перед вами, но при условии, что вы займётесь на ней производством красителей и десятую часть произведённого будете отдавать городу на протяжении десяти лет. Вы согласитесь на такое, сеньор Анри, если кабильдо проголосует за моё предложение?

Анри раздумывал недолго:

— Великодушие вашего превосходительства не знает границ! Я с благодарностью принимаю предложение вашего превосходительства.

— Ну что же, тогда запись о результатах голосования доставят в вашу торговую контору, а в случае принятия положительного решения — в коем я не сомневаюсь — вам нужно будет посетить кабильдо для подписания соответствующего договора.

— Благодарю ваше превосходительство за благосклонное отношение к моей скромной особе, — склонил голову Анри.

— Вы заслужили его, друг мой, — уважительно произнёс губернатор, вставая.

Поднялись и гости, понимая, что аудиенция закончена.

— Я решил взять на себя долг почтить память отдавших жизни за Белиз и за всех нас и хочу заказать поминальную мессу по погибшим на следующий вторник. Полагаю, вы будете там, сеньоры? — губернатор обвёл глазами гостей.

— Всенепременно, граф, если, конечно, мои обязанности не уведут меня из города, — склонил голову дон Себастьян.

— Ваше превосходительство поступает как благородный человек! Я счёл бы за честь присоединиться к расходам на мессу! — поклонился Анри. — Надеюсь, я успею вернуться к тому времени.

Неожиданно заговорила, подойдя ближе, контесса Исабель:

— А разве вас пустят в Храм Божий, сеньор Анри? — её голос был тих и, как показалось молодому человеку, наполнен скорбью.

— Что же за грех совершил я, ваша милость, из-за которого меня не пустят в храм отдать должное погибшим, среди которых многие служили мне?

— Разве вы не продали душу Нечистому, чтобы спасти город? — большие блестящие глаза дочери графа устремились на лицо глядевшего в пол торговца.

От слов контессы наступило неловкое молчание. Гости переглянулись.

— Я не раздумывая отдал бы за Белиз жизнь, ваша милость, но моя душа принадлежит лишь мне и богу, — нарушил тишину Анри.

— Так значит, это были не вы, а дон Себастьян? — голос контессы заметно повеселел. Осознав это, она смущённо опустила переведённый на аристократа взгляд.

— А я разве похож на бездушного грешника, сеньорита Исабель? — с едва заметной холодностью спросил тот.

— Разве не печать греха затемнила ваше лицо, дон Себастьян? — участливо посмотрев на аристократа, изумилась контесса.

Мужчины опять переглянулись и, вытащив из рукавов кружевные платочки стали вытирать ими свои лица.

— Сеньоры явились ко мне для доклада, покинув боевой корабль. Не желая заставлять меня ждать, они были так любезны, что не стали тратить время на придание себе подобающего кабальерос вида, а пришли как воины, — наконец-то пришёл в себя опешивший сеньор Альварес.

Дон Себастьян показал контессе испачканный копотью платок:

— Это пороховой дым, сеньорита. Ваш отец прав — мы пришли как воины, прямо с поля боя, коим для нас был «Победоносец». В своей нетерпеливости ваш отец не подумал о том, как мы будем выглядеть, если нам придётся предстать пред дамой, а сеньор Анри, дабы избежать конфликта со слишком настойчивым и не слишком любезным офицером, посланным за ним вашим отцом, принял решение не откладывать визит во дворец.

На лице контессы Исабель появилось выражение раскаяния. Она просительно сложила руки и тихо произнесла:

— Прошу вас, сеньоры, простите мне мою бестактность! Мне очень стыдно, что я хотя бы на мгновение смогла поверить, что такие благочестивые кабальерос способны на какие-либо сделки с врагом рода человеческого!

— Пусть ваша милость не печалятся. Будем считать этот разговор досадным недоразумением. Полагаю, вашей милости сегодня пришлось пережить немало волнений, когда крепость штурмовали англичане, а приватиры пытались прорваться в город через ворота, — глядя на подол тёмно-зелёного платья девушки, сказал Анри.

— Позвольте узнать, контесса, кто навёл вас на мысль, что сеньор Анри или я способны на подобное преступление перед Господом? — вкрадчиво спросил дон Себастьян.

— Мне сказала об этом сеньорита Лаура, — ответила Исабель и виновато опустила очи.

— А где же эта старая… — губернатор, с губ которого чуть не слетело слово, способное побудить аристократа взяться за оружие, вовремя остановился и, найдя ему безобидную замену, продолжил: — …дева могла такое услышать? Не сама же она это придумала? — всё ещё на повышенных тонах договорил граф Альменара.

— Отец, как можете вы в таком тоне говорить о своей сестре? — возмутилась контесса.

— Однажды ты поймёшь, дитя моё, что Господь наделяет разными добродетелями не всех одинаково, но ты не ответила на мой вопрос, Исабель, — сменил тон на примирительный губернатор. — Итак, я жду!

— Она слышала, как об этом говорил матушке идальго де Рокафулл.

— Похоже, этот петух скоро докукарекается, — наклонившись к Анри, пошептал капитан-лейтенант.

— Я сам разберусь с этим, сеньоры! — строго сказал граф Альменара, услышавший не такой уж и тихий шёпот дона Себастьяна. — А завтра ваш день, сеньор Анри! Завтра мы будем праздновать разгром англичан. По этому поводу я приглашаю вас, сеньоры, на торжественный обед.

Дон Себастьян, согласно этикету, не скупясь на благодарности, отказался. Анри, вежливо поклонившись, последовал его примеру.

— В этот раз я не приму отказа, сеньоры! — настаивал губернатор.

Анри не горел желанием вновь оказаться среди приглашённых к графскому столу. Ему не хотелось опять испытывать на себе надменность графини и выслушивать язвительные намёки на его плебейское происхождение, если сеньора Каталина вообще снисходительно замечала присутствие торговца. Не менее неприятно ему было и невозможность взглянуть в лицо собеседника, если таковой у него за графским столом, не считая самого графа, оказывался. Он искренне надеялся, что отказом на повторном приглашении будет завершён ритуал и третьего не последует. Но оно последовало и отказаться в третий раз было равносильно оскорблению. Поэтому, после того, как дон Себастьян церемониально принял приглашение, Анри поклонился и с благодарностью пообещал прибыть во дворец к двум часам. При этом, ненароком взглянув на контессу, он заметил, как засияли глаза девушки. «Ну, по крайней мере, на этом обеде будет хоть кто-то, кому моё присутствие действительно принесёт радость», — успокоил он себя, покидая вслед за доном Себастьяном голубой салон.

Оказавшись на улице, Себастьян тронул друга за руку:

— Мне показалось, или вы на самом деле не хотели принять приглашение губернатора?

— Нет, Себастьян, вам не показалось, — покачал головой Анри. — Кстати, вы ведь впервые удостоились такой чести?

— Впервые. К тому же я уверен, что это приглашение досталось мне лишь потому, что был сейчас с вами, друг мой. Но почему вы вместо того, чтобы радоваться проявлениям приязни графа Альменара, печалитесь?

Анри отмахнулся:

— Не стоит тратить слов, Себастьян. Завтра вы сами всё поймёте. Пойдёмте лучше поищем место, где нас накормят сегодня. Думаю, сеньор Хакоб будет искренне рад нашему визиту, а его дочь — неплохая кухарка. Я даже подумывал, что, если я когда-нибудь всё же поставлю себе дом в Белизе, то обязательно предложу Фебе вести в нём хозяйство.

— Что-то мне подсказывает, что к тому моменту, когда вы решитесь поставить себе в Белизе дом, сеньорита Фебе уже давно будет сеньорой и у неё будут совсем другие заботы, — усмехнулся аристократ, но тут же посерьёзнел: — Скажите, Анри, зачем вам красочная? Будь вами, я бы стремился получить лесопилку.

— Я и стремлюсь, Себастьян. Но наш король не так щедро раздаёт эти земли. Вот и приходится каждый кусок, полученный в аренду или собственность, использовать с умом, — Анри лукаво улыбнулся. В тусклом свете уличного фонаря, слабо освещавшего угол главной городской площади чадившими и вонявшими жировыми свечами, аристократ заметил, как блеснули глаза торговца.

Рисунок 8. Уличные фонари. XVII век.

— Там, где красочная, без проблем поместится и лесопилка, — продолжал Анри. — Кроме того, не забывайте, что я прежде всего торговец, а красители нынче в хорошей цене, так что даже если я буду отдавать десять процентов городу, я всё равно смогу получать неплохую прибыль. Вы ведь понимаете, что содержание армад стоит немалых денег? К тому же согласно испанским законам владеть военными кораблями может только его величество король. Пока у меня был фрахтовый договор, я мог обходить этот закон, да и согласно нашему соглашению с сеньором Диего — ныне покойным генерал-капитаном Кубы, мне не надо было делиться с ним призами, но сейчас мне придётся или подписывать новый с доном Педро, один Господь знает на каких условиях, или же брать каперскую лицензию у сеньора Альвареса.

— Я никогда не задумывался, на каких основаниях вы владеете армадами, — пожал плечами Себастьян. — Да и над тем, где вы берёте деньги на их содержание и ремонт — тоже.

— Правильно, зачем вам это? — развёл руками Анри. — У вас другие обязанности. Об этом думаю я и сеньор Хакоб.

— Какие последствия грядут, если вы не подпишете новый фрахтовый договор с доном Педро кроме того, что он отберёт у вас вашу плантацию на Ямайке? — в тихом голосе Себастьяна явственно прозвучала истинная озабоченность проблемами друга, а не праздное любопытство.

Анри неопределённо пожал плечами:

— Убытки будут — это бесспорно, к тому же мне придётся брать каперскую лицензию в Белизе, а это значит, что не менее двадцати процентов призов я буду вынужден отдавать губернатору.

— А если её взять на Кубе или Эспаньоле?

Анри грустно улыбнулся:

— Хотите, Себастьян, я открою вам тайну, почему я держусь за бедный Белиз вместо того, чтобы уйти в Гавану, например, или Санто-Доминго?

Аристократ кивнул,

— В Гаване слишком много торговцев, к тому же новый генерал-капитан Кубы, с которым я до сих пор незнаком, явно не нуждается во мне. Что же касается остальных, с кем мне до сих пор приходилось иметь дело, сеньор Альварес наименее жаден.

— Или же он просто симпатизирует вам, Анри, — аристократ бросил долгий взгляд в сторону дворца. — Особенно если учесть, как сильно вам обязан Белиз. Возможно, более, чем любой другой город Тиерра Фирме и островов.

Анри покачал головой:

— Моя армада спасала от осады Санто-Доминго и Сан-Хуан, не позволила Мингсу войти в Маракайбо, но самый выгодный фрахтовый договор мне был предложен в Гаване, когда сеньор Диего отчаянно нуждался в моих кораблях. Сейчас моя защита нелишняя и Картахене, и Порламару, но они менее уязвимы, чем Белиз. Вот почему только здесь мне предложили самые выгодные условия для базирования. Я торговец, Себастьян, я умею считать деньги. Потому я не делаю себе иллюзий по поводу доброго отношения ко мне вначале сеньора Рикардо, а нынче и сеньора Альвареса. Это не симпатия, это — выгода. Взаимная выгода.

— Думаю, вы ошибаетесь в своей оценке губернатора, — сверкнул глазами Себастьян. — Он явно к вам благоволит. Возможно, в его отношении есть и личная корысть — хотя я и не понимаю, какая, но граф — человек умный, стало быть, своего не упустит, однако то, что он выделяет вас — это безусловно, Анри!

— Вы знаете, Себастьян, что по закону двух Индий губернаторам не позволено ни владеть землёй, ни брать её в энкомьенду?

— Как дворянин, я изучал этикет и владение шпагой, а как младший сын — монастырский устав. Меня не готовили к управлению колониями, — голос аристократа вновь стал тихим и бесстрастным, но мелькнувшая нотка высокомерия не ускользнула от внимания Анри. Он понимающе кивнул и сменил тему разговора:

— Думаю, не стоит далее рассуждать о возможностях губернаторов приумножить свой доход. Лично я голоден и хочу выпить. Вы идёте со мной, Себастьян?

— Разве не мой долг сопровождать вас, сеньор Анри? — голос капитан-лейтенанта стал серьёзен, но в глазах блеснули озорные искорки.

— Тогда не отставайте, капитан! — и Анри шагнул в сторону кромешной тьмы.

* * *

До главного склада было не близко. Друзья шли молча, плечом к плечу. Хотя горбатая луна, ненадолго раздвигая тучи, поглядывала вниз, освещая дорогу, большую часть пути пришлось идти в темноте тропической ночи. Однако Анри уверенно шёл вперёд, лишь изредка поглядывая на небо, словно прокладывал курс по немногочисленным звёздам, стоически пробивавшимся в дыры между тучами на медленно тяжелевшем небе.

Частокол, обхватывавший территорию склада, заканчивался массивными деревянными воротами, которые на ночь запирали и спускали собак. Сейчас же, несмотря на позднее время, они были распахнуты настежь. Перед торговой конторой никого не было, но со двора пробивалось зарево факелов — там всё ещё работали.

Не останавливаясь, Анри повёл своего спутника прямо к дому сеньора Хакоба. На стук почти сразу же отозвался голос Фебе:

— Сейчас открою!

«Так и не взял домой прислугу, старый скряга!» — мысленно укорил Анри управляющего, прислушавшись.

За дверью послышались лёгкие шаги, заскрипел засов и в проёме показалась Фебе со свечой в руке. Увидев двух мужчин, выражение ожидания на её лице сменилось тревогой. «Похоже, Антонио тут ещё не появлялся», — глядя в освещённое чадящим пламенем дешёвой свечи лицо девушки, подумал Анри.

— Вы впустите нас в дом, сеньорита? — громко сказал он, рассчитывая на то, что девушка узнает его по голосу, одновременно размышляя, как успокоить её волнения. Вид Фебе невольно всколыхнул в памяти разговор с Антонио, и сочувствие проникло в его сердце.

— Сеньор Анри? — дочь управляющего отступила, давая возможность нежданным гостям войти. — А кто с вами?

— Дон Себастьян. Доктор Антонио не появлялся, сеньорита Фебе? — снимая шляпу, как бы между прочим, спросил Анри.

— Нет, сеньор капитан, — ответил вместо дочери управляющий, появившийся из глубины коридора.

— Он жив? — выдохнула Фебе едва слышно.

— Мы оставили его на лесопилке сеньора Арройо позаботится о раненых. Один из гарнизонных офицеров пообещал мне доставить доктора с выжившими в госпиталь. Вероятно, сеньор Антонио остался там на ночь, — Анри заметил, как от его слов зарделись щёки девушки и повернулся к сеньору Хакобу: — Надо бы послать туда человека узнать, не надо ли чего доктору. И пусть захватит с собой съестного — думаю, оно не будет лишним. Да, с доктором должен быть старый индеец. Пусть гонец приведёт его сюда.

— Да, сеньор капитан, прошу вас, проходите в гостиную. Я так рад вас видеть! — засуетился сеньор Хакоб. — И вас тоже, сеньор офицер! — поклонился он дону Себастьяну и, отправив дочь передать приказание сеньора одному из работников, повёл гостей в комнату.

Из полумрака небольшой гостиной, освещённой медной масляной лампой, свисавшей с потолка на чугунной цепи, на путников дохнуло ароматом свежего хлеба, чеснока и горевшего хлопкового масла. Чувство голода, притуплённое чашечкой чоколате, вновь дало о себе знать.

Рисунок 9. Бронзовая масляная лампа. XVII век.

— Прежде, чем перейдём к делам, я бы хотел узнать, найдётся ли в вашем уютном доме чем накормить двух голодных мужчин, сеньор Хакоб? — обратился Анри к управляющему.

— Я могу предложить вам, сеньоры, хлеб, сыр, колбасы и вино. Однако, сеньор капитан, вы же знаете, что для меня всегда честь принимать вас, как гостя, в своём скромном жилище! — расплылся в улыбке старый марран. — Мы с Фебе как раз готовились отужинать и, если уважаемые сеньоры согласятся оказать нам такую честь и примут моё приглашение присоединиться, то они доставят мне и моей дочери великое удовольствие.

Анри и дон Себастьян, согласно правилам, вежливо отказались, на что управляющий с хитрой улыбкой, слыша, как заурчало в животах гостей от упоминания еды, предложил:

— Сеньоры, я бы хотел ускорить церемонию приглашения, поскольку я и сам голоден, а превосходный кастильский рис уже готов. Предлагаю считать все формальности этикета выполненными и просто перейти в трапезную.

Переглянувшись, мужчины дружно кивнули и последовали за хозяином через анфиладу тускло освещённых масляными лампами комнат. Заведя гостей в небольшое помещение, сеньор Хакоб предложил им умыться над большой керамической миской и самолично поливал руки водой из медного кувшина. Не успели гости утереться поданными сеньором Хакобом чистыми полотенцами, пахнувшими дешёвым местным мылом, как вернулась Фебе. Отец тут же засыпал её распоряжениями и повёл гостей в трапезную. Пока дочь сервировала крепко сбитый, без вычурностей, стол из местного красного дерева, управляющий, придав лицу выражение глубокой печали, обратился к гостям:

— К моему величайшему сожалению, сеньоры, сегодня я могу предложить вам весьма скромную трапезу — из-за этих подлых англичан, напавших на город, мы остались без свежего мяса и даже без даров моря, но, надеюсь, искусная стряпня моей дочери своим вкусом компенсирует бедность ужина.

— Ничего, сеньор Хакоб, завтра город снова будет жить нормально — лавки откроются, а рыбаки выйдут в море, — наблюдая, как ловко Фебе расставляет тарелки с нарезанным сыром и сесиной, успокоил управляющего Анри. Когда же появился кувшин с хересом, хозяин с поклоном пригласил гостей к столу, предоставив право на благодарственную молитву сеньору капитану.

Глава 29

Ужин прошёл без разговоров: обсуждать дела во время еды было не принято, говорить о войне, бедствиях и других печальных событиях, не способствующих пищеварению, считалось дурным тоном, а на светские беседы и анекдоты ни у кого из присутствующих не было настроения. Кроме того, херес и сытная еда разморили уставших мужчин. Анри чувствовал, как ленивая сонливость начинает одолевать его и потому искренне обрадовался крепкому, почти несладкому чёрному кофе, поданному Фебе в завершение ужина. Ароматный и слегка терпкий напиток смыл опьянение и вернул мыслям быстроту. Заметно оживились и хозяин дома, и дон Себастьян.

Сеньор Хакоб, дождавшись, когда гости допьют кофе, поднялся и поблагодарив их за оказанную его дому честь, предложил перейти в гостиную. Поднявшись, сеньоры, рассыпаясь в похвалах кулинарному таланту сеньориты Фебе, выразили свою истинную благодарность за отличную еду и отправились за управляющим.

Забрав с обеденного стола подсвечник, сеньор Хакоб завёл гостей в соседнюю комнату и зажёг все четыре рожка висевшей с потолка большой бронзовой лампы. Язычки пламени запрыгали, вырывая из темноты заставленное мебелью пространство. Анри, давно не бывший в гостях у семейства Финеесес, осмотрелся в поисках новизны. Однако каменные стены до половины были покрыты всё теми же панелями красного дерева. Неподалёку от окна стоял его подарок — украшенное серебром бюро из местного палисандра. Напротив, под гобеленом со сценами охоты, был небольшой старенький диван, обтянутый красноватой в отблесках огня кожей и два подобных ему кресла. Единственной новой вещью было небольшое французское зеркало в скромной оправе, висевшее над консольным столиком недалеко от входа в комнату. Получив приглашение сесть, гости заняли диван, а хозяин, поставив потрескивавшую и чадившую свечу на консольный столик, кряхтя развернул кресло так, дабы мог видеть гостей, сел и с ожиданием посмотрел на Анри.

— Завтра поутру сюда доставят пленных англичан. Освободите один из складов для их содержания, сеньор Хакоб. Они понадобятся мне для работ на каменоломне и на строительстве красочной и лесопилки. Среди них есть дворяне, тех надобно поместить отдельно.

Управляющий всплеснул руками и запричитал:

— Сеньор капитан, да куда же я дену брёвна, что всего лишь два дня назад закончили перемещать с городских складов? К тому же уже начали свозить тела ваших солдат, погибших сегодня во время боя в крепости.

— Я уверен, что вы справитесь, сеньор Хакоб, — улыбнулся Анри, привыкший к умению управляющего преувеличивать сложности поставленной перед ним задачи. — Кроме того, есть у меня предчувствие, что именно этот лес губернатор и собирается использовать для ремонта моих кораблей.

— Много ли будет пленных? — сменил тон на деловой марран.

— Очень много, более пяти сотен, а то и все шесть. Но вот сколько среди них дворян… — Анри обернулся к дону Себастьяну, передавая ему слово.

— Одиннадцать. Надобно учесть и то, что среди пленных есть раненые.

Сеньор Хакоб снова схватился руками за голову, но что за плач должен был последовать в этот раз гости так и не узнали — в дверь постучали.

— Уже иду! — крикнула откуда-то Фебе, и её быстрые шаги зашуршали кожаными туфельками по каменному полу.

Все невольно замерли, прислушиваясь и инстинктивно вглядываясь в зияющий темнотой дверной проём, ведущий из гостевой комнаты.

Заскрипел кованный дверной засов, послышался звук открываемой двери, и до застывших в ожидании мужчин донёсся радостный голос Фебе:

— Сеньор Антонио!

— Я тоже рад видеть вас, сеньорита. Надеюсь, за время моего отсутствия ваш отец не отдал мою комнату иному постояльцу? — долетел в гостиную баритон доктора.

— Фебе, веди сеньора доктора сюда, — взглянув на гостей, крикнул дочери сеньор Хакоб.

Когда мужчины, после приветствий снова расселись, Анри, глядя в уставшее лицо Антонио, для которого сеньор Хакоб перенёс второе кресло, спросил:

— У вас есть представление о количестве раненых?

— Приблизительное. По подсчётам сестёр-концепционисток[125] их более семисот и из них около сотни тяжёлых, из которых едва половина доживёт до утра. Госпиталь переполнен, хирурги не успевают оперировать. Кроме того, поступило сообщение что серьёзно ранены комендант крепости сеньор Доминго и военный инженер сеньор Луиджи. Управляющий госпиталем доктор Хулиан Морено попросил меня посетить сеньора коменданта для оказания ему необходимой помощи, а сам отправился к сеньору инженеру.

— Наших много? — тихо спросил дон Себастьян, когда Антонио умолк.

— Много, — кивнул доктор.

— Значит, вы пришли сюда прямо из дома сеньора Доминго? — задумчиво спросил Анри. — Как он? Жить будет?

— Всё в руках Всевышнего. Я лишь сделал, что мог — вытащил пулю и обработал раны. К счастью, ранения не смертельны, так что будем надеяться, что сильный организм идальго Муньоса справится с ними. Закончив в доме сеньора коменданта, я вернулся в госпиталь, полагая, что могу ещё понадобиться там. Как раз привезли раненых с «Победоносца». Они не нуждались в моей помощи — наши хирурги отлично поработали, но пока я их осматривал, я узнал о вашей победе над тремя английскими кораблями. При этом мне доложили, что меня разыскивает слуга и, полагая, что наши моряки были последними ранеными за сегодня, я отправился сюда. Встретить вас тут, сеньоры, была для меня приятная неожиданность.

— Полагаю, вы сегодня тоже славно потрудились и нуждаетесь в сытном ужине и отдыхе. Не смею вас больше задерживать, Антонио, разве что последним вопросом — где вы оставили Хуана? — поинтересовался Анри, вставая. За ним последовали и остальные.

— Его арестовали солдаты губернатора, как только мы въехали в город, — тяжело вздохнул доктор и виновато развёл руками. — Я требовал отпустить майя, говоря им, что этот старик — ваш слуга, но тщетно. Полагаю, сейчас он в местной темнице.

— Надеюсь, вы правы, друг мой, — голос Анри стал холодным, а лицо застыло.

Доктор виновато опустил голову. Наступившую тишину нарушал лишь громкий треск быстро догорающей свечи.

— Я не виню вас, Антонио, — нарочито спокойно сказал Эль Альмиранте. — Идите, сеньорита Фебе наверняка уже накрыла для вас стол. Увидимся завтра вечером у Сандро, если, конечно, вы захотите сопроводить меня и в походе за сеньорами с асьенды.

— Это мой долг, ведь, насколько я помню, одна из женщин была больна, — ответил доктор и, распрощавшись, вышел из комнаты.

Уточнив сеньору Хакобу распоряжения по поводу пленных и приказав не тянуть с выплатой пособий семьям погибших, Анри порадовал его сообщением о том, что за ремонт кораблей платить не придётся. Затем приказал все торговые корабли, вернувшиеся в Белиз, отправлять в Гавану и Веракрус вербовать людей для восполнения потерь и будущей энкомьенды и в конце поинтересовался, какой сюрприз оставил ему капрал Грегорио Ромеро.

— О, этот огромный человек прибыл вчера вечером с двумя телегами камня и одним индейцем. Что именно вы считаете сюрпризом, сеньор капитан? — заулыбался управляющий.

— Камень — это хорошо, а вот индеец — это уже интересно. Камень послезавтра предложите губернатору, когда пойдёте обсуждать с ним мою долю в оплате поминальной мессы. Да поторгуйтесь хорошенько, тем более, что денег он всё равно не даст, будет требовать в долг, — Анри посмотрел на прикивывавшего сеньора Хакоба и не сдержал улыбки, видя, как тот довольно потирает руки в предвкушении будущего торга. «Да, несладко будет губернатору! Не удивлюсь, если ему придётся пообещать за камень цену изумрудов!» — позлорадствовал Анри, понимая, что обещанные графом Альменара деньги он получит нескоро. — А где индеец?

— Я поручил рабочим приглядывать за ним. Должно быть, они закрыли краснокожего в своём бараке. Желаете его видеть, сеньор капитан?

— Да.

— Фебе! — закричал управляющий, открыв дверь в тёмный коридор.

— Не надо, сеньор Хакоб, не беспокойте дочь. Отведите меня туда сами, — остановил его Анри.

Лицо старика выразило огромное неудовольствие, но возразить своему работодателю он не посмел и лишь приказал явившейся на зов дочери зажечь фонарь.

Когда из дома вышла небольшая процессия во главе с сеньором Хакобом, освещавшим путь тусклым светом фонаря, ворота уже были заперты, а повсюду царила тишина. Анри огляделся, ожидая, что из темноты к ним кинутся выпущенные охранником псы, но вместо трёх огромных алано к свету бесшумно приблизился его пеон Серхио, вот уже третий год отрабатывавший долг ночным сторожем.

— Не волнуйтесь, сеньор Анри, — просипел он, — сеньорита Фебе предупредила меня, что вы тут, так что собак я не выпускал,

— Хорошо, Серхио. Приготовь для меня факел и жди у ворот, — ответил Анри и подумал, что обязательно возьмёт к себе Фебе экономкой, как только построит дом.

* * *

Добравшись до барака, где жили батраки, управляющий требовательно застучал в запертые двери. Спустя некоторое время за ними послышались шаркающие шаги и раздался низкий недовольный мужской голос:

— Кого это принесло?

— Открывай, бездельник! — грозно крикнул управляющий.

Скрипнула щеколда и дверь распахнулась. На пороге показался полуголый взъерошенный детина в грязных штанах с масляной лампой в руке.

— Где индеец? — морщась от запаха немытого тела, спросил сеньор Хакоб.

— Там, — махнул рукой батрак вглубь помещения и отступил, пропуская сеньоров внутрь.

— Где «там»? — недовольно забурчал управляющий. — А ну, показывай, где!

Детина тяжело вздохнул и пошёл вперёд между длинным рядом лавок возле сколоченного из нетёсаных досок стола и прикрытых мешковиной кучами соломы, заменивших работникам постели. Разбуженные батраки, поднявшись, молча наблюдали за происходившим. Тяжёлый застоявшийся воздух был наполнен запахами чеснока и вонью привыкших мыться лишь перед посещением воскресной проповеди людей. Сеньор Хакоб, видимо, не часто тут бывавший, прикрывал нос пышной манжетой рукава рубашки. В отличие от него привыкшие к корабельной жизни с присущей ей «ароматами» Анри и дон Себастьян лишь морщились.

В самом конце помещения сидел на соломе, забившись в угол, связанный по рукам и ногам индеец.

— Эй, ты! — окликнул его батрак, — Встань, когда перед тобой стоят сеньоры!

Майя повернулся и безучастно посмотрел на пришедших. Детина, решив поторопить пленника, пнул того ногой.

— Развяжи его! — приказал Анри батраку, глядя как индеец, опираясь на связанные руки, пытается встать.

Передав светильник одному из сотоварищей, детина рывком поднял индейца и принялся снимать ему путы на ногах. Анри, не дожидаясь, когда пленника освободят, спросил того, как его зовут.

— Хунтууль Таанкелем Ксипало Балаам, — ответил тот на майя и внимательно посмотрел на вопрошавшего.

— Что он сказал? — тронул друга за локоть дон Себастьян.

— Он сказал, что его зовут Молодой Ягуар, — ответил Анри, рассматривая индейца.

Тот действительно был молод — на вид не больше двадцати. Невысокий, жилистый, из одежды лишь богато украшенная перьями и вышивкой маштлатль и кожаные сандалии. Длинные чёрные, как смоль, волосы, заплетены в косу и уложены вокруг головы. Большие, казавшиеся в полумраке чёрными, глаза ожили и с интересом рассматривают испанца, который несмотря на свой небогатый наряд был тут явно главным.

— Ты знаешь мой язык, сеньор? — не скрывая удивления, спросил пленник на майя.

— Знаю. А ты разве не знаешь мой? Ты не католик? — строго спросил Анри по-испански.

Майя опустил голову, словно хотел видеть, как батрак, почти на две головы выше его, распутывает ему руки. Затем вновь взглянул на главного сеньора и ответил на ломаном испанском:

— Меня обучили твоему языку падре, сеньор, когда крестили.

— И какое же имя они дали тебе? — уже несколько мягче продолжил расспрос Анри.

— Они называли меня Хулио, — голос индейца стал глухим и безрадостным.

— Твоё майяское имя говорит мне, что ты охотник. Это так?

— Да, сеньор. Я получил его за то, что умею убивать крокодилов, — не глядя на испанца, ответил индеец.

Услышав это, дон Себастьян хмыкнул, а детина, закончивший освобождать молодого майя от пут, присвистнул. Анри вновь осмотрел худощавого юношу и недоверчиво покачал головой.

— Расскажи мне о себе и как ты оказался тут, — приказал он.

Парень взглянул на сеньора и снова опустил голову, задумавшись. Его кулаки несколько раз сжались и разжались. Наконец, он вновь посмотрел на Анри и заговорил:

— Моё поселение называется Йаш. Много дней назад, когда луна ещё была молодая и похожая на маленькое каноэ, я отправился вверх по реке искать крокодила. Но я долго не видел его. Я не мог плыть далеко. Я хотел вернуться домой быстро, потому что моя жена должна была ночью родить. Так сказала мне моя мать. И я спешил. Но я должен был принести домой мясо. Я втащил своё каноэ на берег и решил убить обезьяну. Я нашёл дерево, где они спали, наевшись плодов рамона. Я уже был готов пустить стрелу в самую большую обезьяну, но что-то их испугало. Они закричали и забрались очень высоко на сейбу. Я был очень зол. Я хотел видеть, что напугало обезьян и пошёл туда, куда они смотрели, когда испугались. Я не увидел ничего, пока не кончился лес. Там я увидел испанцев. Их было много. С ними я видел троих индейцев, но я не узнал их. Они шли к броду через реку. Они шли тихо, как охотники. Моё сердце сказало мне, что это плохо. И это было плохо. Потом я узнал, что они шли убивать, — майя пристально посмотрел в глаза Анри, — за что вы убили много майя? — тихо спросил он, вновь сжимая кулаки.

— Почему ты решил, что те люди, которых ты видел, испанцы? — нахмурился Анри.

— Их одежды были подобны твоей, сеньор! И оружие у них висело такое же, как у него, — показал молодой охотник на шпагу дона Себастьяна.

— А ты слышал их речь? — сердитый голос испанца вдруг стал спокойным, что привело майя в замешательство. Прежде чем ответить он несколько раз перевёл глаза с Анри на дона Себастьяна.

— Нет, сеньор. Они шли молча и очень осторожно, чтобы их никто не услышал, — молодой охотник вновь сжал кулаки, но обуревавший его гнев уже отступал.

Анри подошёл ближе к индейцу и, когда их взгляды встретились, заговорил:

— Я понимаю, что сейчас ты мне не поверишь, Хулио, но клянусь всеми святыми, что это были не испанцы.

— Ты прав, сеньор. Я не верю тебе! — повысил голос Молодой Ягуар, но это не скрыло сомнение, порождённое в его душе словами испанца. — Кто, если не испанцы, это мог быть?

— Англичане, — последовал спокойный ответ. — Они убили майя в Печтун-Ха, а затем послали одного из своих в Балам-Ха, чтобы он рассказал там о гибели жителей Йаша и Печтун-Ха от рук испанцев и посоветовал майя бежать и рассказать об этих убийствах всем индейцам. Но Господь послал мне старого охотника из Печтун-Ха, внук которого успел сказать ему, что майя убивали не испанцы. Его слова подтвердил мне и касик из Балам-Ха, который говорил с пришедшим в их деревню человеком.

— Как ты можешь мне доказать свои слова, сеньор? — не спуская глаз с Анри спросил индеец.

— Да как ты смеешь, щенок, сомневаться в словах человека, который никогда не лжёт! К тому же он поклялся всеми святыми, — выдвинулся вперёд, ближе к индейцу, дон Себастьян. Голос его был тих, но вид его был грозен.

Молодой Ягуар снова сжал кулаки и весь напрягся, словно хищная кошка перед прыжком.

Анри остановил капитан-лейтенанта и повернулся к майя:

— Если бы мои люди были из тех, кто напал на Йаш и Печтун-Ха, то почему же тогда они вместо того, чтобы убить, доставили тебя сюда живым? Кстати, где это произошло, Хулио?

Спокойный голос и открытый взгляд чистых серых глаз главного сеньора успокоили молодого охотника и заставили задуматься.

— Не знаю, сеньор, — ответил он растерянно, и после недолгих раздумий, продолжил: — Твои люди нашли меня в Балам-Ха. Самый большой из них спрашивал про Печтун-Ха и Йаш, как будто он не знал, что там случилось.

— Он действительно не знал этого, потому что никогда не бывал там. Я послал его проверить слова старого майя из Печтун-Ха, который рассказал мне, что его поселение сожжено, соплеменники убиты, а жители Балам-Ха опустили свои дома в спешке. Мой капрал привёз тебя сюда для того, чтобы ты рассказал мне, что случилось с твоей деревней и как ты оказался в Балам-Ха.

— Зачем тебе это нужно знать, сеньор? — отвёл взгляд индеец.

— Касик майя из Балам-Ха сказал мне, что тот англичанин, который приходил к ним, просил отвести его в лагерь где-то в устье реки Сибун. Я хочу понять, почему англичане не пошли вверх по реке на баркасе в Балам-Ха, а выбрали для первого нападения твоё поселение, и как добрались в Йаш. Как они смогли так быстро преодолеть джунгли? Расскажи мне всё, что знаешь! Если ты скажешь правду, обещаю, что я не только отпущу тебя, но и помогу безопасно покинуть город.

Майя снова задумался. В этот раз он думал несколько дольше.

— Ты даёшь мне своё слово, сеньор? — спросил он спустя несколько томительных минут.

— Да. Клянусь памятью своих предков, что освобожу тебя и помогу незамеченным покинуть город, — повторил Анри, положив правую руку на сердце.

Индеец кивнул и также ударил себя ладонью в грудь в области сердца.

— Когда я увидел тех солдат, я не стал искать каноэ, а побежал через лес домой, — начал он свой рассказ, стараясь не сводить глаз с Анри. — Я бежал так быстро, как мог. Дома я узнал, что моя жена ещё не привела на свет наше дитя. Тогда я сказал матери, что сюда идут испанцы убивать нас, и чтобы она рассказала про это касику, и чтобы все уходили в джунгли очень далеко. Потом я взял на руки свою жену и побежал. Я остановился только тогда, когда увидел место, где живут души наших предков — Куучил-Ле-Чибалобе. Там родился мой сын. Нам пришлось ждать три дня, пока моя жена и сын не окрепли. Мои братья нашли меня. Они остались с нами, чтобы помогать мне. Потом мы вернулись домой. Но нашего дома не было. Испанцы, — охотник запнулся и виновато посмотрел на Анри, — те солдаты сожгли нашу деревню, забрали все наши каноэ и ушли. Никто не знал, куда они ушли. Они сожгли наше поле маиса и все запасы еды, что не смогли унести. Когда я сказал, что у меня в лесу спрятано каноэ, касик приказал мне найти его и отправиться в Печтун-Ха чтобы узнать, куда ушли… те ненастоящие испанцы и взять у жителей в долг еду. Я нашёл в лесу своё каноэ и поплыл. Когда я добрался до Печтун-Ха, я увидел кости его жителей. Их деревни больше не было. Её сожгли так же, как и Йаш. Я побежал обратно к реке и решил плыть в Балам-Ха. Это была последняя деревня майя на нашей реке, которую я знал. Когда я добрался до Балам-Ха, солнце уже ушло спать. Я видел дома, но они были пусты. Я вошёл в один из них, чтобы дождаться, когда солнце снова проснётся. Я думал, что утром жители вернутся. Но они не пришли. Тогда я решил, что люди ушли далеко и надо подождать до вечера. Но вечером пришли не майя, а твои люди, сеньор. Один из них, очень большой, схватил меня и стал спрашивать про Печтун-Ха и Йаш, но я солгал ему. Я сказал, что в Йаш все мертвы так же, как и в Печтун-Ха. Я боялся, что твои люди пойдут в Йаш снова и в этот раз никто не сможет предупредить майя. Я всё сказал, сеньор. Всё, что знаю и так, как это было. Я не лгал тебе. Теперь ты отпустишь меня? — индеец с надеждой посмотрел на испанца.

Рисунок 10. Расположение поселений майя.

— Те индейцы, что вели англичан через джунгли, были майя? — проигнорировал вопрос индейца Анри.

— Я не знаю, сеньор. Возможно, это были ица. Вряд ли другие народы будут знать так хорошо эти джунгли, как майя и ица, — всё ещё не теряя во взгляде надежды ответил охотник.

— Стало быть, ты тоже знаешь, как они могли добраться сюда из того места, где река Сибун сливается с Большой водой? — Анри попытался мысленно восстановить карту губернатора.

— Я никогда не ходил так далеко на своём каноэ, — с явной обидой в голосе ответил майя.

— Возможно, мы сможем узнать об этом у пленных приватиров, — предложил дон Себастьян.

Анри испытующе посмотрел на индейца:

— Ты уверен, что тебе больше нечего сказать мне?

Тот погрузился в размышления.

— Я думаю, — поймав взгляд сеньора, начал Молодой Ягуар, — что к реке они пришли из Потоб. Это место, где когда-то жило много-много майя, но они ушли оттуда очень давно. Сейчас там никто не живёт, кроме обезьян и ягуаров.

— Вот как? — теперь задумался Анри. — А как они туда попали?

— Я был один раз в Потоб, когда хотел убить ягуара, чтобы отец Олких Кех — наш касик — отдал мне её в жёны. Следы ягуара завели меня на старую каменную дорогу. Наш колдун потом рассказал мне, что она ведёт в другое старое место. Ещё более старое, чем Потоб. Такое старое, что уже никто не помнит его имя. Но колдун знает, что это место было возле священной пещеры. Она укрыта на берегу малой воды, которую боги отделили скалами от Большой воды, оставив лишь канал, широкий, как две реки Сибун.

«Похоже, лагерь в устье Сибун не единственный. Видимо, эта малая вода — какая-то неизвестная мне лагуна, а этот канал — широкая безымянная река, что я видел, крейсируя у берегов Гондурасского залива. А с другой стороны, может, у англичан действительно нет второго лагеря, а они просто доплыли туда на корабле?» — перед мысленным взором Анри замелькали карты побережья, сопровождавшие размышления, но голос дона Себастьяна остановил бег мыслей:

— Убил? — спросил тот у майя.

— Кого? — не сразу сообразил охотник, занятый наблюдением за лицом главного испанского сеньора.

— Ягуара.

— Убил! — гордо вскинул голову Хулио и повернулся к капитан-лейтенанту спиной, показывая четыре длинных шрама на спине, — Он прыгнул на меня с дерева. Но я убил его!

Невольно Анри почувствовал уважение к этому молодому индейцу и, дождавшись, когда тот снова развернётся, заговорил:

— Я верю тебе, Хулио. Ты свободен. Но, если ты хочешь добраться до своего поселения живым, тебе не стоит торопиться. Потому что жители Балам-Ха поверили пришельцу, солгавшему им что две индейские деревни были уничтожены испанцами, они напали на асьенду. Убили там всех мужчин и увели с собой женщин. Теперь горожане не верят майя и первый же солдат снова арестует тебя. Подожди здесь пару дней. Вскоре отправится обоз на каменоломню. С ним ты сможешь незаметно выйти из города. Более того, если к тому времени я вернусь в Белиз, у тебя будет спутник — старый охотник из Печтун-Ха. У него больше нет ни дома, ни семьи. Возможно, услышав, что люди из Йаш живы, он захочет присоединиться к вам.

Индеец немного загрустил, но кивнул:

— Я подожду твой обоз, сеньор.

— Это верное решение, Хулио. Но у меня есть к тебе одна просьба, — при этих словах сеньора индеец вновь напрягся. — Ты должен рассказать своим соплеменникам то, что я поведал тебе. Они тоже должны знать, что это не испанцы напали на Йаш и Печтун-Ха, а английские приватиры. Возможно, эти негодяи построили себе лагерь неподалёку от того мёртвого города Потоб. Если так, то они могут прийти снова. Но, если ты не побоишься и дойдёшь до той малой воды, а потом, если найдёшь лагерь приватиров, сообщишь мне, где он находится, я избавлю вас от них. Ну что, ты исполнишь мою просьбу?

Индеец показал Анри большие пальцы рук:

— Это две просьбы, сеньор. Но я обещаю тебе выполнить их. Я приду к твоим людям на каменоломне. Я расскажу им для тебя всё, что найду по пути к малой воде и на старой каменной дороге. Но ты должен предупредить их, чтобы они не схватили меня.

Анри улыбнулся:

— Просьба была лишь одна. Второе было предложение — ты укажешь мне место, где прячутся приватиры, а я позабочусь о том, чтобы они больше не жгли майяских деревень. Ну что же, будем считать, что мы договорились.

— Сеньор Хакоб, — повернулся он к управляющему, — накормите индейца и поставьте на довольствие. Выдайте ему штаны и рубаху, а чтобы не мозолил очи, найдите ему посильную работу. Когда в городе через пару дней всё успокоится, отправьте его с обозом на каменоломню, да позаботьтесь, чтобы его не было видно в телеге и не забудьте предупредить сеньора Рауля насчёт Хулио, — договорив, Анри тронул дона Себастьяна за локоть и, не слушая ворчания управляющего, быстрым шагом направился к выходу.

Глава 30

У ворот, словно маяк, ждал Серхио, держа в одной руке факел, а в другой — фонарь. Анри взял у него факел и повёл дона Себастьяна на Пласа де Монтехо.

Почти полная луна изредка поглядывала вниз сквозь щели в замраченном небе, растворяя темноту в блёклом призрачном свете. Но упорные тучи вновь затягивали разрывы и возвращали ночи её власть.

За весь путь никто не проронил ни слова, и лишь на площади, когда Анри остановился, задумавшись, Себастьян шутливо спросил:

— Уж не заблудились ли вы, адмирал? — и уже серьёзно добавил: — Что за сомненья терзают вас, друг мой?

— Не могу решить — идти в темницу и требовать выпустить Хуана, как неправом задержанного моего слугу, или же сначала заручится приказом губернатора. Вы способны мне помочь решить эту дилемму, капитан?

— Я считаю оба решения заведомо неверными, — не раздумывая, ответил дон Себастьян.

— Почему? — удивился Анри.

— Если солдаты проигнорировали требования доктора, они, скорее всего, не послушают и вас, отсылая к начальнику тюрьмы. Увы, авторитет, который вы имеете у наших людей, не распространяется на городской гарнизон. Да и идальго Оливарес, ежели вы решитесь отправится к нему домой, вряд ли пожелает выслушать вас в столь позднее время, даже если ему известно о ваших заслугах в спасении города. Беспокоить же в эту пору губернатора или алькальда не самое лучшее решение. Алькальд, как мне кажется, не благоволит вам, а доброе расположение графа Альменара можно потерять, злоупотребляя им.

— Я дал слово Хуану, что он не пленник. Теперь я стал лжецом в его глазах. Вызволить его — это вопрос чести! — решительно заявил Анри.

— Это не ваша вина, что его схватили, стало быть, ваша честь не задета. Уже слишком поздно для решений, да и день был не из лёгких. Думаю, нам с вами надобно отдохнуть, тем более что до утра с индейцем ничего не случится.

— Боюсь, что завтра у меня не будет времени этим заниматься, — покачал головой Анри. — Вот, держите, — он передал другу факел. — До трактира путь не близок, а я уже почти у цели, — и, махнув на прощанье, направился в сторону дворца.

— Погодите! — остановил его Себастьян. — Поверьте мне, ваши переживания о судьбе индейца покажутся сеньору Альваресу слишком незначительным поводом, чтобы беспокоить его в это время! Доверьте это дело мне.

Анри задумался. Аргументы друга показались ему убедительными, и он кивнул:

— Хорошо, капитан. Доставьте Хуана к сеньору Хакобу и предупредите его, чтобы он позаботился о старике. К тому же, думаю, будет весьма неплохо, если майяские охотники пообщаются друг с другом. Дабы у вас было время на решение этого досадного недоразумения, вы можете не присутствовать утром на совете капитанов. Когда мы с вами встретимся завтра перед дворцом губернатора, надеюсь, вам уже будет о чём доложить, — договорив, Анри пожал Себастьяну руку и направился через освещённую фонарями площадь к примыкавшей к ней улице с домом идальго Фернандеса.

Дождавшись, когда силуэт адмирала исчез во тьме, дон Себастьян решительно направился к зданию кабильдо, в правом крыле которого располагался вход в городскую тюрьму. Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь звяканьем его шпор о каменные плиты площади. Охранника, всегда курсировавшего по крытой галерее перед входом, сейчас не было. Подойдя к огромным, окованным дверям, капитан-лейтенант несколько раз сильно ударил массивным чугунным кольцом. Не услышав в ответ ни единого звука, застучал настойчивее. За дверью послышались шаркающие шаги и недовольный старческий голос:

— Ну, кого это несёт в такое время? Приходите утром!

— Открывай, бездельник, если не хочешь, чтобы губернатор узнал, что его караульные спят по ночам!

То ли гневный голос аристократа, то ли высказанная им угроза возымела действие, но старик, поминая деву Марию, стал отпирать засовы. Когда дверь приотворилась, в щель просунулось морщинистое, обрамлённое седыми всклокоченными волосами, узкое лицо.

— Вы кто такой? — уже более уважительным тоном спросил старик, рассматривая отблёскивавшее в свете факела золотое шитьё на дорогом камзоле визитёра.

— Я дон Себастьян Альварес де Толедо-и-Пименталь, а ты кто такой? — приняв высокомерную позу, надменно произнёс аристократ.

— Пресвятая Дева! — приоткрыв дверь чуть шире, перекрестился старик. — Я Хоакин Маркес, привратник. Я доложу о вас сеньору капралу.

— Я сам о себе доложу! — проворчал дон Себастьян, откинул факел и, взявшись обеими руками за тяжёлую дверь, рванул её на себя. Слуга, успевший ухватится рукой за массивную дверную ручку в виде дуги, вывалился наружу. Придержав у двери заголосившего старика, аристократ вступил в прихожую, продолжавшуюся недлинным коридором. Пока в тусклом свете настенной масляной лампы капитан-лейтенант решал, в какую из четырёх дверей войти, одна из них отворилась, и в коридор, на ходу застёгивая колет, вышел приземистый мужчина. Слегка пошатываясь, он приблизился к дону Себастьяну и, по-бычьи уставившись на аристократа, спросил, дохнув на него чесноком и кислым запахом дешёвого вина:

— Вы кто?

Поморщившись, дон Себастьян назвал себя и потребовал того же от вопрошавшего. Услышав, что перед ним гранд, мужчина непроизвольно изобразил на лице изумление. Вытянувшись по струнке, он представился заплетающимся языком:

— Капрал Бернардо Бенитес, начальник караула, ваше превосходительство! Что я могу для вас сделать?

— Мне нужен индеец, задержанный сегодня солдатами городского гарнизона, — вновь напустив высокомерия, заявил аристократ.

— У вас есть с собой приказ сеньора Алехандро? — покачиваясь, поинтересовался капрал.

— Вот уж не думал, что ради такой мелочи мне придётся беспокоить начальника тюрьмы. Может, вам сразу же и от губернатора бумагу принести? — с надменной улыбкой произнёс дон Себастьян.

— Простите, ваше превосходительство, но я…

— Если вы будете продолжать терять моё время, и мне придётся идти за идальго Оливаресом, то я приведу его сюда, дабы он мог сам увидеть, как охраняется вверенная его заботам тюрьма! — голос дона Себастьяна стал тихим, вкрадчивым, но глаза недобро сверкнули, повергнув начальника караула в замешательство.

— Но, ваше превосходительство, я всего лишь пропустил пару стаканчиков вина, празднуя нашу победу! — стал оправдываться капрал.

— Отдайте мне индейца, и я тоже пойду праздновать, — примирительно с наигранной снисходительностью пообещал аристократ.

— Да как я вам его сейчас найду? — развёл руки капрал. — Тюрьма забита пиратским отродьем! Их сегодня доставили столько, что у нас колодок на всех не хватило!

— Я сам его найду. Идёмте, — буркнул дон Себастьян и подошёл к двери, ведущей в подвальные камеры, нетерпеливо поглядывая на капрала.

— Как будет угодно вашему превосходительству, — покорно поклонился начальник караула и, прикрикнув на всё ещё стоявшего у открытой двери слугу, приказал подать фонарь и ключи.

После недолгой задержки капрал отомкнул нужную дверь и повёл настойчивого дона вниз по стёртым ступеням. Звук шагов разбудил караульных, и они неловко вывалились один за другим из каморки у решётки, отгораживавшей камеры от лестницы.

— Открывай, Пабло! — протянул ключи одному из них капрал.

Тот кивнул и, взяв протянутую связку, засуетился, пытаясь попасть большим ключом в замочную скважину при мерцающем тусклом свете настенной лампы. Наконец, ему это удалось, замок лязгнул, и решётчатая дверь со скрипом отворилась, открывая проход в темноту довольно длинного коридора.

— Ну, и как вы собираетесь искать своего индейца? — не скрывая сарказм обратился к аристократу капрал.

Недолго думая, дон Себастьян подошёл к первой камере и закричал в небольшое оконце, прорезанное в окованной двери:

— Хуан! Ты здесь?

Не дождавшись ответа, капитан-лейтенант перешёл к следующей и всё повторилось. Неожиданно из противоположной камеры донёсся приглушённый знакомый голос:

— Я здесь, сеньор!

— Открывайте! — приказал дон Себастьян капралу. Тот кивнул и указав солдату на дверь камеры, повторил приказ.

Засовы взвизгнули и караульный, крикнув «Отойти всем назад!» толкнул тяжёлую дверь. Подошедший капрал посветил в темень камеры фонарём:

— Ну, и кто тут Хуан?

Оказавшись вновь на улице, дон Себастьян приказал старому майя поднять всё ещё горевший факел и идти рядом.

— Куда ты ведёшь меня, сеньор? — спросил индеец, когда они минули последний жилой дом.

— Адмирал приказал спрятать тебя в надёжном месте во избежание дальнейших недоразумений. Через один или два дня он планирует отправится на поиски миссии, куда касик обещал доставить испанок, и ты будешь сопровождать его.

Подведя майя к воротам торгового склада, Себастьян несколько раз ударил по ним ногой, подзывая собак. Вскоре на оголтелый лай пришёл Серхио.

— Кого там Нечистая принесла? — раздался его хриплый голос.

— Уйми псов! — перекрикивая лай, крикнул капитан-лейтенант. Сторож коротко свистнул, и собаки враз утихли. — По приказу сеньора Анри я привёл к вам ещё одного постояльца.

Заскрипел засов, и одна створка приоткрылась, пропуская Серхио.

— Отведи его к управляющему и скажи, что сеньор Анри требует позаботиться о нём, — забирая из рук индейца факел, приказал сторожу дон Себастьян и, взглянув на разрезанное молнией небо, не дожидаясь, пока пеон уведёт Хуана и закроет ворота, побежал обратно, понимая, что до трактира он доберётся уже порядком промокший.

Чехия, Прага, 20 июня 2011 года.

Весь день стояла невыносимая жара, техника не выдерживала и выходила из строя. Ярослав и два его помощника разрывались между кабинетами министерства. А ведь ему надо было ещё подготовить тех-оборудование конференц-зала для завтрашнего слёта преподавателей со всей страны. Он нервничал и спешил. Агата, которая вот уже почти месяц была сама не своя, особенно в последние дни, ближе к вечеру отключила телефон, и его терзали нехорошие предчувствия.

Когда Ярослав добрался домой, уже пали сумерки. На звонок никто не вышел, и мужчине пришлось открывать дверь своим ключом. Войдя в квартиру, он заглянул через незакрытую дверь в комнату дочери. Луция сидела за письменным столом в наушниках, что-то рисовала и в такт слышимой лишь ей музыке покачивала головой. Закрыв дверь, Ярослав решительно направился в гостиную.

Свет уличного фонаря едва пробивался сквозь тонкие шторы цвета корицы. Агата сидела на диване, поджав ноги и тихо плакала, закрыв лицо руками. Не включая свет, мужчина подсел рядом и нежно погладил жену по спине:

— Ну что с тобой, родная?

Агата отняла руки от лица и, обхватив шею мужа, положила голову ему на плечо. Ярослав молча обнял жену, терпеливо ожидая, когда она ответит ему.

— Яро, я сегодня убивала! — едва слышно прошептала женщина.

— Что?! Ты о чём? — Ярослав, взяв жену за плечи, отстранил её от себя и посмотрел в лицо.

Блеснули карие глаза, полные печали и слёз, неприбранные волосы упали на плечи…

— Милая, ну что с тобой происходит? Расскажи! Если на работе неприятности — так ну её к чертям! Уходи!

— Это не на работе, Яро. Это со мной…

И Агата обстоятельно рассказала мужу всё, начиная с того самого первого момента, когда она увидела под ногами деревянную палубу, а за фальшбортом — Карибское море…

Муж слушал, не перебивая. С каждым словом жены всё больше и больше веря в то, что его Агата попала в чужое тело, отделённое пространством и временем.

Дойдя до сегодняшнего дня, женщина взглянула на свои руки.

— Яро, я рубила людей саблей прямо с лошади! Я чувствовала, как клинок проходит через человеческую плоть, словно он был продолжением моей руки. Я ощущала запах свежей крови, Яро! И он возбуждал меня! Но, что самое страшное — я не испытывала ни к убитым, ни к убегающим в ужасе от меня ни жалости, ни даже сочувствия, только холодное понимание справедливости возмездия! Куда подевался мой гуманизм? Неужели моё слияние с сознанием человека из того времени настолько сильное, что я начинаю воспринимать жизнь через призму его миропонимания? Яро, я не хочу этого, но я уже сомневаюсь в правильности принципов ахимсы[126]! — и Агата, обняв мужа, крепко прижалась к нему.

— Солнышко моё, может, мы вместе найдём способ, как это закончить? — обнимая жену и зарывшись носом в её волосы, предложил Ярослав.

Агата резко отстранилась:

— Нет, Яро, ты не понял! Я не хочу, чтобы это закончилось!

— Тогда почему ты плачешь? Разве это не от того, что ты — уже не ты? — непонимающе покрутил головой мужчина.

— Ты прав, милый. Во мне многое изменилось. Очень многое. И это касается не только моих взглядов на историю и на отношение к разным нациям, но и моих принципов! Даже если это закончится, я уже никогда не буду прежней, Яро, потому что увидела наш мир иными глазами. Понимаешь, всё то, во что мы с тобой верили — что на зло нельзя отвечать злом, чтобы не увеличивать тем самым его количество, и что делая добро — мы делаем наш мир добрее. Я помню, как говорила, что лучше умру, чем убью. Но сегодня, когда я вместе с Анри убивала, я смотрела его глазами на трупы англичан и понимала, что он видит за ними спасённые жизни испанцев — детей, женщин, стариков. А ещё он увидел своих братьев, сестру и родителей, зарезанных такими же пиратами, только арабами. И знаешь, что меня в тот момент поразило больше всего? — Агата всмотрелась в лицо мужа.

— Что? — тихо спросил Ярослав.

— То, что Анри не испытывал к этим английским пиратам ненависть. В нём было лишь чувство исполненного долга и справедливости. Оно было таким сильным, что я вдруг поняла, что, если тебе или нашей Луцке кто-то будет угрожать — я забуду про ахимсу и не буду колебаться между «спасти любой ценой» и «не увеличивать зло насилием». Но не только то, что я изменилась меня испугало, — Агата умолкла, ожидая реакции мужа, но тот молчал, и она продолжила: — Я за Анри боюсь — он на своём «Победоносце» с неполным количеством пушек и без солдат против двух английских кораблей идёт! А ведь он только что принял бой с третьим!

— Ну, этот он, как я понимаю, выиграл, а раз сумел себе такой флот сколотить, значит, не дурак и знает, что делает. Не волнуйся. А что у него за корабль? Большой? — оживился Ярослав.

Агата вдруг вспомнила, как муж однажды рассказывал ей, что мечтал быть моряком и что у Чехии, у которой нет моря, был свой торговый флот, базировавшийся в Румынии на Чёрном море, и улыбнулась.

— Ну, для того времени — да, большой. А для нас… Ну посуди сам: самая большая палуба нашего «Победоносца» имеет длину чуть больше пятидесяти метров и примерно четырнадцать метров в своём самом широком месте. На нём обычно размещено восемьдесят пушек и примерно шестьсот человек. Конечно же, люди не толпятся на одном месте все сразу, а распределены, как и пушки, в основном, на трёх палубах или, как они их называют, деках. Между орудийными палубами и трюмом есть ещё одна. Она находится под уровнем ватерлинии. Англичане называли её опердек, а испанцы — сойядо. Там нет естественных источников света и очень тяжёлый воздух из-за плохой вентиляции. На ней, помимо каморки, где спит часть матросов — кубрика, и отсеков для груза, который может испортить сырость трюма, оборудованы клетки для пленных. Думаю, для тех, кто там проведёт пару дней, это наказание уже само по себе, хотя, возможно, они к этому более привычны, чем я, и для них это не так страшно. Ну а в трюме уже никто не живёт, кроме крыс.

— А те, что против него идут? — заинтересовался Ярослав.

— Те немного меньше, но ведь у нас не все пушки.

— А ты не пробовала ему передавать знания из нашего времени? Может, он сможет улучшить своё вооружение? Какие им уже известны технологии? — вдруг стал забрасывать жену вопросами Ярослав.

— Пока что я успела лишь внушить ему кое-какие советы и информации по медицине. Ещё я хотела бы подсказать ему, чтобы они воду в металлических баках хранили, но я даже не знаю, умеют ли они их делать, — вздохнула Агата.

— Зачем? — удивился Ярослав.

— Как это — зачем? Они воду хранят в деревянных бочках, а уже через пару дней она начинает загнивать. Испанцы перед питьём добавляют в неё лимонный сок. Он слегка дезинфицирует воду, но, главное, перебивает запах и вкус. Англичане, например, с этой же целью добавляют в воду ром, а португальцы — вино.

— Так пираты пили ром не потому, что они пропойцы, а потому, что он заменял им воду? — засмеялся Ярослав. — Ладно, если в Карибах сейчас без тебя обойдутся, может, перекусим? Ты ужинала?

Агата покачала головой:

— Нет, не успела. Пойдём, Луция по дороге из института захотела суши и купила на всех, — Агата потянулась к журнальному столику и нащупала заколку для волос.

Ярослав встал и протянул жене руку: — Пошли, морячка…

За ужином супруги привычно беседовали о том, у кого как прошёл день, но, когда Агата рассказала о задуманной Анри тактике, разговор постепенно перешёл на историю испанских колоний.

— Знаешь, Яро, а ведь, похоже, что именно в этой битве англичане захватили Белиз и, несмотря на неоднократные попытки испанцев вернуть его, прочно тут обосновались, но только в 1786 году между Англией и Испанией была подписана конвенция, согласно которой испанцы разрешили англичанам селиться на этих землях на определённых условиях. В 1840 году англичане стали называть эту территорию Британским Гондурасом, а в 1862 году Британия официально объявила его своей колонией. А для того, чтобы притязания Лондона были обоснованы, переписала истинную историю Белиза. Попытки они делали уже в XVIII веке, но окончательная версия появилась накануне официального объявления Белиза, ставшего уже Британским Гондурасом, колонией. Вот тогда и появилась наиболее распространённая сейчас версия, что первое поселение на берегу реки Белиз основали английские пираты в 1638 году.

— А ты знаешь правду, потому что нашла её в памяти Анри, — сделал вывод Ярослав.

— А вот и не угадал! — торжествующе посмотрела на него Агата. — Когда мне надо было найти подтверждение тому, что я пережила настоящий перенос сознания, а не страдаю шизофренией, я искала информации в интернете обо всём, что там узнавала. И находила! А для пущей убедительности проверяла её в разных источниках. То, что я тебе рассказываю, есть и на русском, и на испанском, — женщина улыбнулась и налила себе кофе. — Это и понятно, что каждая страна пытается показать себя в лучшем свете, но наиболее предвзятыми, а кое-где и откровенно лживыми, были британские источники. Знаешь, а ведь после всех этих своих исканий я даже на испанцев стала смотреть иначе. Раньше я видела в них лишь религиозных фанатиков, погубивших цивилизации Мезоамерики, но сейчас я уже знаю, что это неправда! Правда намного сложнее и многогранное, чем нам её подают. Например, об уничтожении испанцами индейцев Мексики и Юкатана специально сильно утрировано стало вдруг «вспоминаться» англичанами в девятнадцатом веке, чтобы отвлечь внимание общественности от настоящего геноцида индейцев Северной Америки, который они сами проводили. Испанцы, в отличие от англичан, не ставили своей целью уничтожение местного населения. Им нужны были не просто земли, но и рабочие руки, а папе римскому срочно понадобились новые католики. Шёл раскол в католической церкви, Европа становилась протестантской…

— Да уж, как англосаксы переписывают историю мы и сейчас видим, — покачал головой Ярослав. — Кстати, если Анри победит в этом бою и отстоит Белиз, думаешь, история изменится?

— Думаю, я её уже изменила, когда внушила Анри информацию о том, как передаётся жёлтая лихорадка. Без этого знания он или бы остался в джунглях по настоянию доктора, или же, с большой правдоподобностью, погиб в бою с сильно превосходящими его отряд пиратами у ворот города, не обмазавшись глиной, — с виноватым видом, погладив ладонью стол, словно стирая старую карту, ответила Агата.

— И что теперь? Проявится ли это как-то в нашем настоящем? — наблюдая за женой, спросил Ярослав.

— Не знаю, Яро. Ну, во-первых, пока не так уж сильно изменилась история — ведь мы же не знаем, как закончится бой Анри с англичанами. Вдруг он не победит? А во-вторых, я уверена, что то, что уже случилось, изменить нельзя. Если допустить что теории, утверждавшие, что прошлое, настоящее и будущее существует одновременно, а Вселенная состоит из огромного количества измерений, то вполне возможно, что, когда возникают причинно-следственные аномалии, создаётся новое измерение.

— Значит, сейчас существует, как минимум, два Анри Верна в двух разных измерениях? — задумался Ярослав.

— Кто знает? Может, и два. А, может, и больше. Вряд ли человечество когда-нибудь разгадает все тайны Мироздания.

— Как-то уж очень пессимистично это прозвучало. Не похоже на тебя. Неужели ты со всем смирилась и не пытаешься выяснить, как попала в сознание этого Анри? — усмехнулся Ярослав.

— Не смирилась. Я не перестаю об этом думать, но пока что у меня нет ни единой маломальской теории, похожей на научную, — вздохнула Агата и принялась убирать со стола.

— Ну, и что ты планируешь дальше делать?

— Мыть посуду, — усмехнулась женщина.

— Агата, ну ты же понимаешь, что я не об этом! — обиделся Ярослав. — Кстати, как ты умудряешься наблюдать за событиями в семнадцатом веке, говорить со мной и при этом что-то делать?

— Я научилась переключать концентрацию внимания на то, что в данную минуту для меня более важно. Хотя иногда это стоит много сил, особенно когда надо сосредоточится на пациенте, а у Анри какой-то очередной напряжённый момент.

— А что там у него сейчас? — с нескрываемым любопытством спросил Ярослав, и уставился на жену, наблюдая за тем, как она на мгновение замерла, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя.

— Сейчас он готовится стрелять по английскому фрегату «Лев».

— А о чём он сейчас думает? Он верит в свою победу? — со всё больше нарастающим любопытством допытывался Ярослав.

— Да. Он даже решил заставить англичан сдать корабль, — вытирая чашку, ответила Агата.

— Поразительно! Но у меня в голове не укладывается — как ты это всё же видишь? — помогая жене с посудой, не успокаивался Ярослав.

— Как на мониторе. Он словно разделён вертикальной линией и в каждой его части бежит иной фильм. Со звуком. Мне как-то удалось добиться того, что в том фильме, на который я не хочу концентрироваться, звук немного приглушается. Видимо, мозг сам по себе начинает приспосабливаться к поступающим потокам информации, выделяя всегда лишь один из них, — не задумываясь, ответила Агата.

— Даже не знаю — завидовать тебе или сочувствовать, — покачал головой мужчина. — Хотя, наверное, всё же завидовать. Вот если бы я мог вот так видеть прошлое, да ещё и выбирать, в кого залезть… — размечтался вслух Ярослав.

— Я не выбирала, — пожала плечами Агата.

— Ну, раз уж так случилось, надо же это как-то использовать. Может, ты через него передашь какие-нибудь открытия, ускорившее развитие человечества? — воодушевлённо предложил Ярослав.

— Не думаю, чтобы в эпоху инквизиции можно было бы их осуществить, особенно когда ты неспособен объяснить, откуда ты это знаешь. Анри и так мучился, не понимая, как он узнал то, что до девятнадцатого века никто так и не узнает. Хотя есть у меня задумка как улучшить гигиену на корабле. Кстати, Яро, вот ты, например, знаешь, что в средние века люди в Европе мылись гораздо чаще, чем во второй половине семнадцатого века?

Ярослав, вспомнив экскурсию с семьёй в средневековый замок Красная Лгота, в котором, несмотря на то, что в восемнадцатом веке он был существенно перестроен, не было ни единого туалета, а всё отхожее, что собиралось в горшки, выливалось в озеро, окружавшее замок и служившее, кроме прочего, источником питьевой воды, недоверчиво покачал головой:

— Что-то мне подсказывает, что мытьё должно было стать ну очень редким явлением.

Агата рассмеялась:

— Ну да, про то, что во дворце Людовика XIV все справляли нужду там, где она их застала, я читала ещё в детстве. Но, оказывается, не всё так просто. Люди знали о гигиене не только в Древнем Риме. Представь себе, по всей Европе было огромное количество купален и бань. Они служили не только для мытья, но и для забав с банщицами. Причём желавших помыться было так много, что, например, в испанском городе Сепульведы в 1300 году было законами[127] предписано по каким дням недели должны были ходить в баню мужчины, женщины и евреи. В колониях потом функции бань и купален выполняли бордели. Однако в середине XVII века английские учёные вдруг заявили о великом открытии — что купание вредит здоровью, и многие бани стали закрываться по всей Европе. Но, знаешь, что интересно, — Агата лукаво улыбнулась, — это открытие странным образом совпало с полным истреблением лесов на Британских островах. Я была немало удивлена, узнав, что знаменитый Шервудский лес был вновь высажен по приказу Кромвеля. Вот я и думаю — уж не недостаток ли дровишек побудил британских учёных таким образом успокоить народ, не желавший мыться в холодной воде, но способный взбунтоваться, подогретый желанием её согреть?

— Очень логичный вывод, — улыбнулся Ярослав. — И как ты хочешь опровергнуть британских учёных?

— Видимо, придётся к этому подключать доктора Антонио. Он же просил Анри делиться с ним новыми «откровениями», — вздохнула Агата. — Понимаешь, сам-то Анри и его «голубокровные» друзья за собой следят, да и простые солдаты и моряки, когда они на берегу, посещают местные бордели. Вот только одежду они отдают стирать не так часто, потому что дорого, да и не у всех есть сменное бельё. Оказывается, одежда в то время и в Европе была не дешёвым удовольствием! Так что беда даже не в том, что на корабле уже на следующий день запах немытых тел начинает доминировать над всеми остальными, а в том, что вши и блохи переносят весьма солидный список опасных инфекционных заболеваний. Думаю, если Анри во сне получит от какого-нибудь святого лекцию о том, что именно эти паразиты разносят, кроме иного, чуму и тиф, а потом поделится этим с Антонио, они найдут способ повысить гигиену на корабле.

Ярослав задумался.

— Идея хорошая, но как они будут бороться с блохами, например? Ну, вши, наверное, можно элиминовать, сбрив всем волосы. А вот для борьбы с блохами, думаю, без специальных инсектицидов не обойтись.

— Я ещё не думала над этим, но уверена — и в то время можно будет найти что-то подходящее, — уверенно кивнула Агата и вдруг вздрогнула.

— Что случилось? — спохватился Ярослав.

— Только что с английского корабля стреляли в Анри, но, к счастью, промахнулись.

Ярослав покачал головой:

— Солнце моё, ты так себя до инфаркта доведёшь! Нельзя так близко к сердцу принимать проблемы того, кто давно уже умер. Его нет, Агата. То, что ты видишь — это лишь отголоски прошлого.

— Это для тебя он «отголоски прошлого», а для меня он живой! — возмутилась женщина. — Но в одном ты прав — мне надо лучше следить за своими эмоциями. Я не хочу передавать Анри свой страх, хотя, когда он его почувствовал, тут же подавил и в себе, и во мне.

— Ладно, пошли спать — поздно уже. Я завтра должен быть на работе к половине восьмого, да и у тебя ведь приём с утра.

— Да, с девяти. Но ты иди спать, Яро, а я дождусь, чем закончится бой и приду, — поцеловав мужа, Агата мягко подтолкнула его к выходу из кухни. Тот тяжело вздохнул:

— Хочешь, я посижу с тобой, а ты будешь рассказывать, что там происходит?

— Я не знаю, как долго это ещё продлится, но обещаю, что утром расскажу тебе всё самое интересное, чем бы оно не закончилось, — женщина ласково провела ладошкой по щеке мужа.

— Хорошо. Только не пей слишком много кофе.

— Не буду, — пообещала Агата и снова поцеловала мужа. — Спокойной ночи!

Глава 31

Анри пришлось довольно долго ждать под дверью у дома Фернандо. Всё это время его не оставляла мысль вернуться к тюрьме. Он ещё обдумывал варианты наиболее убедительного разговора с охранниками, когда за дверью послышался шорох. Взвизгнула задвижка, открылось смотровое окошко, и чьи-то глаза пытливо уставились на позднего визитёра, пытаясь в свете фонаря разглядеть его лицо.

— С тех пор, как вы видели меня в последний раз, я ничуть не изменился! — решил ускорить процесс опознания Анри.

Услышав знакомый голос, слуга отпрянул от окошка, и оно закрылось. Зато тут же заскрипели дверные засовы.

— Входите, сеньор, — услужливо распахнул дверь Эмилио.

— Идальго дома? — поинтересовался Анри, идя за пожилым слугой в свою комнату.

— Нет, сеньор. Как вчера вечером ушёл, так до сих пор и не вернулся, — не скрывал беспокойства слуга.

— А что сеньора Селия?

— Сеньора только к ужину вернулась из собора и сразу после трапезы ушла спать.

— Ну что же, я последую её примеру после того, как умоюсь. Вы ведь найдёте для меня немного тёплой воды, Эмилио? — входя за слугой в свою комнату, спросил Анри.

— Да, сеньор, но вам придётся немного подождать, — слуга зажёг свечи и направился к выходу. У самой двери он развернулся и устало взглянул на Анри: — Желаете пока поужинать, сеньор? Могу вам подать хлеб, сыр, колбасы и вино.

— Нет, я сыт. Всё, чего я сейчас желаю — это смыть с себя пороховую копоть и завалиться спасть в чистую уютную постель.

Эмилио понимающе кивнул:

— Хорошо, сеньор. Я скоро вернусь, — и вышел.

В ожидании тёплой воды Анри разделся и, вынимая из своего сундука чистое бельё, заметил бревиарий, подаренный контессой Исабель. Взяв его в руки, он невольно вспомнил, как вспыхнули радостью глаза девушки, когда она услышала его согласие принять приглашение графа Альменара на торжественный обед. Следом пришла мысль о том, что он обещал дочери губернатора откровенно рассказать о своих чувствах к ней. «Как сказать влюблённой девушке, что она нелюбима? — задумался Анри и почувствовал, как жалость, словно поток морской воды в пробоину, хлынула в его душу. — Господи, будь к ней милосердным! Или вложи любовь в моё сердце или не допусти этого разговора!» — вознёс он молитву к невидимому богу, подняв вверх глаза и прижав к груди молитвенник…

Вымывшись, Анри отдал слуге грязную одежду и, вложив ему в руку песо, попросил доставить вещи прачке и позаботится о том, чтобы потом их отправили на «Победоносец». Когда за Эмилио закрылась дверь, Анри опустился на колени перед серебряным Иисусом, распятым на кресте из эбенового дерева, и, завершив вечернюю молитву, поблагодарил сына божьего за чудесное спасение города и с чувством исполненного долга задул свечу. Сладостно растянувшись на тонкой льняной простыне, он прикрылся атласным покрывалом и почти мгновенно уснул крепким сном праведника.

* * *

Проснувшись, по обыкновению, с первыми лучами солнца, Анри неспешно оделся, завершив облачение роскошным камзолом и бархатными туфлями с серебряными пряжками. Вместо бережно уложенной в сундук сабли нацепил на перевязь дорогую толедскую роперу и, покрутив в руках простреленную шляпу, насадил её на голову и вышел в коридор. С противоположного конца доносились рыдания сеньоры Селии. Обеспокоенный услышанным, он направился в кабинет Фернандо, откуда через незакрытую дверь и был слышен плач.

Заглянув вовнутрь, Анри увидел подёргивавшиеся в такт всхлипываниям плечи женщины, уткнувшийся в широкую грудь мужа. Обхватив руками шею супруга, простоволосая и босая, лишь в длинной белой рубахе, она показалась Анри спустившимся на землю скорбящим ангелом. Фернандо стоял посреди комнаты с перевязанной головой и молча гладил жену по длинным русым волосам. На повязке, отложном воротнике, камзоле и пышных манжетах рубашки проступала бурыми пятнами кровь.

Повернувшись на звук шагов, он увидел стоящего в дверях друга и со словами: «Ну всё, хватит!» — отстранил от себя жену, взяв её за плечи. Сеньора Селия тут же перестала плакать и обернулась. Увидев Анри, она смутилась и быстро покинула кабинет, закрывая заплаканное лицо руками. Фернандо же, раскрыв объятья, шагнул навстречу другу:

— Как же я рад видеть тебя живого и во здравии! — радостно зарокотал он.

— Я бы хотел сказать тебе то же самое, но моя радость омрачена видом твоей крови, — ответил Анри, обнимая великана.

— А, пустяк, но досадный, однако! Да и не вся она моя, — поморщившись, сказал коммодор. — Это отродье даже стрелять как следует не умеет!

— Ты бы должен был благодарить за это Небеса, а не ворчать, — удивился искреннему недовольству друга Анри.

— Да как же я теперь с укороченным ухом буду? Засмеют ведь все! — продолжал ворчать Фернандо.

— Так тебе что, ухо отстрелили? — с облегчением выдохнул Анри. — А я-то уж было подумал, что тебе дыру в голове сделали!

— Ну, не целое, только самый верх, но кровищи было! — уже успокоившись, развёл руками великан.

Анри улыбнулся:

— Ничего, под шляпой видно не будет, — и уже серьёзно добавил: — Расскажи мне про вчерашний бой.

Коммодор кивнул и вышел в коридор. До Анри донёсся его громогласный голос, отдававший распоряжения слуге. Вернувшись, Фернандо прикрыл дверь и, подхватив друга под локоть, подвёл его к дивану, предлагая сесть. Усевшись рядом, он ненадолго погрузился в раздумья, решая, с чего начать.

— Я позавчера вечером зашёл к Сандро. Накануне в Белиз заходил транспорт из Веракруса, а у меня ведь «Сапсан» без мастера — Хулио после пьяной драки богу душу отдал. Вот я и решил посмотреть — вдруг затесался кто подходящий. Да кроме нашего Энрике никого стоящего там не было. Ну, выпили мы с ним, пожаловались друг другу, что с людьми сложно. Я уже собирался уходить, когда в трактир ввалился какой-то рыбак. Поставил перед Сандро полную корзину лангустов и потребовал выпить, заявив, что этот улов чуть не стоил ему жизни. Видел бы ты, как тряслись его руки! Он едва пиво не расплескал, пока пил! Само собой, и я, и многие другие проявили интерес и потребовали подробного рассказа. Уговаривать нам его не пришлось — он и сам горел желанием поделиться. Начал он с того, как отправился проверить ловушки в бухте Сибун. Добыча была столь велика, что трудяга провозился до темноты. Только когда небо стали разрезать молнии, он понял, что пора домой. Стал ставить парус и тут увидел чудовищный, абсолютно тёмный огромный корабль, надвигавшийся прямо на его лодку. Бедняга испугался так, что чуть за борт от страха не выпал. Он от деда своего, тоже рыбака, ещё в детстве наслушался всяких рыбацких баек. Вот и решил, что это бог моря послал на него восставших из глубин мертвецов, дабы наказать за жадность. Ну, дальше было о том, кому и как он молился, выкидывая оставшиеся не установленными ловушки, и как домой добирался. Да только я уже не очень слушал: начал догадываться. Когда же он дошёл до того, как в проблесках молний увидел поднимавшиеся из воды другие тёмные корабли, мне окончательно стало ясно, что это никакая не армада утопленников, а, должно быть, пираты скрытно подбираются к городу. Тут ввалился Дельгадо — ты должен помнить, это капитан «Чайки». Я подумал и послал его заменить на бой мастера на «Сапсан»: там капитан новый, местных вод ещё не знает, а Дельгадо человек опытный. Потом я разослал всех, кто был в трактире, по гостиным дворам и борделям поднимать экипажи обеих армад по тревоге. Энрике, узнав, что «Чайка» осталась без капитана, попросился на бриг. Предложил оставить «Победоносец», стоящий в доке без пушек, на идальго де Брисуэлу. Я согласился. В трактире делать больше было нечего, и я отправился в форт, разделить свои опасения с сеньором Франсиско. Комендант пообещал информировать губернатора и усилить наблюдение за морем, я же двинулся на «Альбатрос». К сожалению, мы успели подготовиться к бою лишь к рассвету, но к тому времени враги уже успели пройти мимо нас, воспользовавшись норд-тень-вестом, который подняла гроза. На рассвете часть их кораблей, лавируя, отправилась дальше, к крепости, а остальные попытались забрать у нас ветер и закрыться нами от фортовых пушек. К счастью для меня, с «Орки», вернувшейся из крейсирования только накануне вечером, не успели снять пушки, а «Воин» и «Отважный» уже вышли из дока и стояли на рейде, более или менее готовые к бою. Первой снялась с якорей «Орка» и пошла навстречу приватирам. У них было больше кораблей, и они, развернувшись, шли на нас полным ветром. Бедняге пинку здорово досталось, да и «Альбатросу» было не просто — дав залпы картечью, эти койоты бросились на абордаж сразу тремя кораблями. Знали, мерзавцы, что у нас снимают пушки на усиление укреплений, пока мы в порту, и что на кораблях остаётся лишь пара офицеров, немного опытных матросов и охранники. Я видел в зрительную трубу их радостные рожи, ожидавшие богатый приз. Да не тут-то было! — блеснув глазами, недобро усмехнулся коммодор. — Видя это, мне на помощь отправили абордажников с «Коршуна» и «Сапсана» на баркасах. Да и «Беркут», успевший тоже сняться с якоря, встал бейдевинд и открыл по приватирам огонь. Чуть позже подоспели «Воин» и «Отважный». Им довольно быстро удалось «пустить под горизонт» один из фрегатов, а «Чайка» с «Оркой» вели перестрелку с пиратским пинком. К тому моменту взявшие нас на абордаж два фрегата уже остались без флагов, а бой перекинулся на бригантину, притянутую к одному из этих приватирских кораблей. Ещё одна бригантина получила от галеонов пробоину прямо над ватерлинией и начала гореть. Это отродье воспользовалось ею как брандером[128] и направило на «Альбатрос». Даже если бы я увидел горящую бригантину сразу, нам бы это не помогло — мы были крепко сцеплены с приватирскими фрегатами. Моё сердце сжалось от надвигающейся неизбежности, — Фернандо сжал руку в кулак и посмотрел на него, словно это и было его сердце. — Но у меня даже не было времени оплакивать мой корабль — мы оттеснили этот английский сброд на первую бригантину, и они бились отчаянно, словно крысы, загнанные в угол. Добивая последнего, я услышал ужасающий треск ломающегося дерева гибнущих кораблей, — громкий голос коммодора внезапно стих.

Анри, облизав пересохшие от напряжения губы, глухим голосом бросил:

— Не томи!

Фернандо, глубоко вздохнув, резко выпустил воздух и продолжил:

— Капитан «Воина», видимо, вовремя оценил ситуацию и решил спасти флагман Птичьей армады. Он приказал выбросить порох за борт, а что не успеют — залить водой. Затем поручил всем покинуть корабль, а сам взялся за колдершток[129], направляя галеон на перехват брандеру. Услышав это, Анри перекрестившись, попросил бога простить все грехи сеньору Пабло Эскобар Мартинесу — креолу из Сан-Хуана, найдя ему место в Райском саду за его доблесть.

— Погоди ещё его хоронить. Боцман «Воина» успел-таки вытащить своего капитана с горящего корабля, а из воды их потом «Сокол» подобрал. Хуан-Мануэль мне уже успел доложить что жив капитан Пабло. Ранен, обгорел немного, но жив. В госпитале он, — ободряюще хлопнул друга по колену идальго.

Анри, вытерев испарину, укоризненно покачал головой:

— Что ж ты из меня жилы-то тянул? Уж не в комедианты ли решил податься?

Теперь обиженный вид принял Фернандо:

— Ну, если тебе не нравится мой доклад, можем на этом и закончить!

— Ладно, что дальше было? — примирительно спросил Анри.

— Да после этого почти ничего особенного — те, кто из приватиров ещё оставался на плаву, обошли нас и полным ветром побежали в сторону бухты Сибун. Одного из них успел перехватить «Орёл» и взял на абордаж. Да там и людей особо не было, они, как только наши на борт этого флейта полезли, сразу же сдались. А за остальными «Сокол» и «Беркут» погнались. Ну и я, как только смог, решил поучаствовать. Двух мы-таки отправили на «вечный рейд», но одному из фрегатов всё же удалось уйти. Думаю, как только подлатаем корабли да людей доберём, пора будет к лорду Хэмптону наведаться.

— Сначала надо будет опять Роатан зачистить. Вот как в себя придёшь, так этим и займись, — не колеблясь, ответил Анри. — Да, кстати, что за флейт?

— А это будет вторая плохая история, — сказал коммодор, поднимаясь.

Подойдя к огромному письменному столу, он взял лежавшую на нём толстую книгу в кожаном переплёте и вернулся к Анри:

— Вот что там нашли.

Глядя на печальное лицо друга, Анри с волнением взял в руки пухлый фолиант и открыл обтянутую кожей обложку. На титулярном листе красивым крупным почерком было выведено зачёркнутое имя корабля на голландском: «Breukelen». Под ним тем же почерком стояло: «Fluitschip. Op 4 oktober 1655 AD voor haar eerste reis van Texel vertrokken.[130]». Ещё ниже была добавлена корявая запись на английском: «Pretty Fay[131]», которая тоже была перечёркнута и под ней было аккуратно дописано новое, испанское, имя, придуманное и вписанное в нактоузный дневник им самим: «Afortunado[132]».

«Так вот какого „торговца“ захватили приватиры!» — с горечью подумал Анри и содрогнулся, вспомнив доклад дона Себастьяна о допросе одного из захваченных приватиров, где говорилось о пытках, которым эти вероотступники подвергли команду захваченного ими флейта.

— Кто там был капитаном? — глядя на застывшее выражение скорби на лице друга, спросил Фернандо, скорее для того, чтобы развеять повисшую тишину, чем из любопытства.

— Нидерландский шкипер Хендрик Виссер де Йонг. Я рассказывал как-то тебе его историю. Ты должен её помнить.

— Уж не тот ли это капитан, который был Амстердамской Ост-Индской компанией разжалован в матросы, а его имущество конфисковано за потерю судна с ценным грузом и которого ты года два назад вместе с остатками голландской команды выловил в море?

— Он самый. Тогда же по горячим следам я и захватил этот флейт, успевший сменить имя лишь в дневнике.

Коммодор покачал головой и перекрестился:

— Пути Господни неисповедимы. Видать, на роду ему написано быть умученным пиратскими ублюдками! Дважды он от смерти ушёл, но в третий раз она его таки настигла.

Анри тяжело вздохнул и погрузился в чтение последних исписанных страниц.

— Его семья недавно перебралась из Заандама на Бонэйр. Нужно будет найти её и позаботится, — прокомментировал он прочитанное, переворачивая страницу.

Фернандо, который успел уже бегло пролистать дневник, одобрительно кивнул и поинтересовался:

— Это ты послал его с камнем в Трухильо?

— Нет, — ответил Анри. — Согласно моему приказу сеньор Хакоб должен был оставить флейт в Белизе, загрузив его камнем для дона Педро. Однако, судя по этой записи, — Анри ткнул пальцем в страницу, — хеер Хейдрик, будучи в Пуэрто-Кабальос, узнал, что, опасаясь нового нападения пиратов, губернатор Трухильо решили усилить крепость Санта-Барбара и пообещал за камень хорошие деньги. Видимо, ему удалось-таки уговорить старого маррана выдать разрешение на доставку камня в Трухильо. Похоже, они надеялись, что «Везучий» вернётся в Белиз раньше меня.

— Ну что же, давай тогда помянем его душу, и ты расскажешь мне о том, как прошёл твой поход, — коммодор обернулся в сторону двери и позвал слугу. Тотчас же дверь распахнулась и вошёл Рамон, неся на подносе запотевший кувшин и два узких кубка венецианского стекла…

Когда Анри покидал гостеприимный дом идальго Фернандеса, солнце уже успело подняться над морем и ослепительным диском сияло на небосводе. Не сомневаясь, что на пристани его уже давно ожидает присланная Энрике шлюпка, он прибавил шаг. Часы на башне кабильдо указывали три четверти восьмого. Не обратив внимание на слуг, копошившихся на балконе, окружавшем второй этаж здания, Анри ловко лавировал среди заполнявших площадь людей. Преданный своим мыслям он всё же отметил про себя необычно большое количество народа перед кабильдо в такое время.

Рисунок 11. Здание кабильдо, XVII век.

«Капитаны, наверное, уже собрались, — укорил себя Анри. — Господи, какие ещё плохие вести ты для меня приготовил?» — невольно взглянув в бледно-голубое безоблачное небо, мысленно обратился он к Всевышнему. Ответа, как всегда, не последовало, лишь тёплый морской бриз ласково погладил лицо.

Один из двоих солдат, охранявших ворота дока, узнал Анри и уважительно приветствовал его, склонив голову. Уже издали были слышны стуки топоров и покрикивание плотников. В доках вовсю кипела работа. Возле одного из причалов Анри разглядел пришвартованную шлюпку, рядом с которой стоял дон Себастьян и солдаты городского гарнизона. Это настораживало. «Ну вот, началось! А ведь я ещё даже на борт не взошёл!» — послал он свой мысленный упрёк в небесную даль. Сердце сжало нехорошее предчувствие, но Анри решительно направился туда, где его ждали.

Увидев друга, Себастьян шагнул навстречу:

— Надеюсь, вы хорошо отдохнули, адмирал? — голос капитан-лейтенанта был, как всегда, тихим и мягким, но во взгляде читалось напряжение.

Чувствуя себя виноватым за долгое ожидание, Анри кратко рассказал аристократу о причине своей задержки.

— Похоже, капитану Энрике придётся ждать дольше, чем мне. Кажется, вам предстоит ещё одна незапланированная встреча, — кивнул в сторону солдат дон Себастьян. — Увы, объяснить мне причину, которая привела их сюда, идальго Монтойо отказался.

Идальго, в котором Анри узнал того самого лейтенанта, которого после разгрома приватиров просил доставить раненых с лесопилки сеньора Арройо в госпиталь, сопровождаемый тремя солдатами, нетерпеливо посматривал в сторону беседовавших мужчин, ожидая, когда на него обратят внимание.

— Ну что же, лейтенант, теперь вы удовлетворите моё любопытство? — обратился к нему дон Себастьян.

Тот подошёл ближе:

— Да, ваше превосходительство. Я пришёл за сеньором торговцем, — офицер повернулся к Анри: — Полагаю, вы помните меня, сеньор?

— Помню. Чему я обязан возможности снова лицезреть вашу милость? — с беспечным видом поинтересовался Анри, опустив голову.

— Я получил от сеньора Рикардо приказ арестовать вас и доставить в городскую тюрьму, где вас подвергнут допросу, — не скрывая смущения, ответил тот.

— Чем же я не угодил его светлости сеньору алькальду? — искренне удивился Анри.

Заметив, что спутник торговца положил руку на эфес шпаги, идальго невольно глянул в сторону шлюпки. Гребцы, слышавшие разговор, застыли в ожидании. На их лицах читалась решимость в случае необходимости встать на защиту своего сеньора.

— Алькальд не посчитал нужным информировать меня об этом. Прошу вас, сеньор Верн, проявите благоразумие и последуйте за мной.

— Чтобы меня провели по городу в цепях, под конвоем и поместили в одну камеру с мерзавцами, которых я вчера брал в плен? — голос Анри был спокоен и холоден, однако мозг лихорадочно работал, перебирая одно решение за другим: «Вот так поворот! И что теперь? — оглядывая солдат и своих матросов, он прикидывал, что шпага, ропера и семеро безоружных моряков смогут сделать против шпаги идальго и полупик солдат. — Хотя, если матросы возьмут в руки вёсла… Вон, Диего — у него кулаки с голову младенца, а опыта трактирных драк ему не занимать. Да и Себастьян один троих стоит, и я не вчера в руки оружие взял… — мысли вихрем сменяли одна другую: — Нет, это плохо. Неправильно так! А несправедливость и унижение — правильно? Но куда потом бежать? Меня же по всей Тиерра Фирме преступником объявят! И что дальше — стать тем, с кем я всю жизнь решил воевать?! Нет, бежать — всё равно что признать вину, но какую?..»

Неожиданно затянувшуюся тишину нарушил дон Себастьян:

— Мой адмирал никуда не пойдёт! Я не позволю порочить его честное имя какими бы то ни было обвинениями даже от алькальда! — выступив вперёд, закрывая собой Анри, аристократ угрожающе обнажил шпагу. Блеснувшая на солнце сталь вызвала оживление и у солдат, и у матросов. Солдаты вплотную приблизились к своему офицеру, моряки же, вооружившись вёслами, окружили их.

Несмотря на то, что в возможной битве Анри высоко оценил свои шансы на победу, он решительно потребовал капитан-лейтенанта вернуть клинок в ножны и, выйдя из-за его спины, обратился к идальго Монтойо:

— Предлагаю вашей милости компромисс, — я отправлюсь с вашей милостью, но не в тюрьму, а прямо к сеньору алькальду и не как арестант. Таким образом приказ доставить меня на допрос будет исполнен, а я не подвергнусь незаслуженному унижению. Вы принимаете его, ваша милость?

— Я обязан доставить вас в тюрьму, а не к сеньору алькальду. Кроме того, разве вам неизвестно, что сегодня будет заседать кабильдо абьерто[133]?

— Ваша милость прав, я совсем выпустил это из головы. Но так даже лучше — если у его светлости сеньора Рикардо есть в чём обвинить меня, пусть его светлость это сделает перед всеми уважаемыми горожанами. Предупреждаю вашу милость, что я намерен выяснить какую вину нашёл на мне сеньор алькальд и с вашей милостью или без него отправлюсь на Пласа де Монтехо. Если же ваша милость будете настаивать на своём, один из нас останется лежать здесь. Итак, что предпочтёт ваша милость? — голос Анри был спокоен, однако его правая рука легла на эфес роперы, а левая ухватилась за край плаща, готовясь сорвать его.

Оглядев вооружившихся вёслами моряков, лейтенант перевёл взгляд на решительные лица торговца и аристократа. На его немолодом длинном лице появилось выражение глубокой печали. Раздумывая, он поглаживал чёрную, как смоль бороду, обрамлявшую узкий подбородок.

— Хорошо, я принимаю ваше предложение, сеньор Верн, но при одном условии — вы пойдёте без оружия.

Теперь задумался Анри. Отгадав его сомнения, лейтенант Монтойо поспешил добавить:

— Даю вам слово дворянина, что я и мои люди всего лишь сопроводим вас к сеньору алькальду, не делая попыток связать и доставить в тюремную камеру. Однако дальнейшие наши действия будут зависеть от решения кабильдо.

— Я верю слову вашей милости, — кивнул Анри и снял с перевязи роперу.

Лейтенант Монтойо махнул рукой одному из солдат, призывая того принять оружие, но тут снова вмешался дон Себастьян:

— Его возьму я.

— Тогда уж пусть лучше за ним присмотрит Андрес, а вам предстоит ещё вызволить Хуана, — возразил Анри, вынимая из-за пояса дагу.

— Он провёл эту ночь под присмотром сеньора Хакоба, мой же долг сопровождать вас, адмирал, — невозмутимо парировал дон Себастьян, протягивая руки.

— Уж не ваш ли ночной визит к сеньору Рикардо причиной его недовольства мною? — грустно усмехнулся Анри, кладя своё оружие на ладони друга.

— Мне не пришлось беспокоить ни алькальда, ни губернатора. Однако подробности я поведаю вам в менее публичной обстановке.

Анри кивнул и позвал к рулевого Андреса:

— Отправь людей за моим сундуком в дом идальго Фернандеса. Когда вернётесь на корабль, сообщи капитану Энрике о случившемся и передай ему мой приказ дожидаться на рейде. Если я не вернусь, дальнейшие распоряжения он получит от капитан-лейтенанта.

Услышав от рулевого положенное: «Слушаюсь, сеньор!», Анри повернулся к лейтенанту Монтойо и изъявил готовность следовать на Пласа де Монтехо. Идальго дал сигнал своим людям и пошёл во главе маленькой процессии, замыкаемой солдатами…

Глава 32

Пласа де Монтехо была заполнена людьми. На балконе кабильдо в расставленных небольшой дугой креслах так, чтобы сидевшие в них могли видеть друг друга не вставая, расселись представители городского совета. В центре в кресле с высокой спинкой, заканчивавшейся полукруглым навершием, восседал губернатор. По правую руку от него сидел декан[134] падре Игнасио и недавно присланный из Мадрида коррехидор[135]. Слева расположились назначенные генерал-капитаном Юкатана алькальд и казначей. Далее по обе стороны сидели члены кабильдо, избранные в прошлом году имущими и уважаемыми горожанами: идальго Франсиско Ревуэльта-и-де Собира — комендант форта Сан-Педро, сеньор Хулиан Эдуардо Морено Агуэро — управляющий доктор госпиталя Санта-Текла, сеньор Кристиан Арройо Соса — торговец и сеньор Адриан Пас Лара — асьендеро. Анри был лично знаком с большинством присутствующих, вот только не со всеми из них были у него хорошие отношения. Глядя на важные лица сеньоров Кристиана Арройо и Адриана Паса — своих извечных противников, не простивших ему отказ вести с ними дела, он на какое-то мгновение пожалел, что Фернандо отказался выставлять свою кандидатуру на прошлых выборах, ссылаясь на нехватку денег. Если же обвинения алькальда будут серьёзны и дойдёт до суда, много ли членов совета будут на его стороне? Пока лейтенант Монтойо удалился докладывать сеньору Рикардо о приводе обвиняемого на площадь, Анри всматривался в лица людей, которым предстояло решать его судьбу. «Какое же новое испытание ты мне приготовил, Господи?» — пронеслось в голове, когда он увидел, как нахмурился алькальд, слушая лейтенанта.

Всё время, пока казначей зачитывал числа уже подсчитанных убытков и предстоящих расходов, убитых и раненых солдат, захваченных в плен приватиров, не забыв в конце упомянуть и неоценимый вклад в победу над англичанами людей и кораблей уважаемого торговца сеньора Андрэ Верна, сеньор Рикардо, не скрывая недовольства, поглядывал на этого самого торговца, с достоинством дворянина ожидавшего своей участи. Анри стоял впереди толпы, пришедшей на Пласа де Монтехо узнать о последствиях нападения на город, со сложенными на груди руками и гордо поднятой головой. Скользя взглядом по пришедшим на площадь горожанам, заметил его присутствие и губернатор. Возможно, граф Альменара не остановил бы на Анри свой взгляд, не будь в его позе некоего вызова. Заинтригованный, губернатор не мог не заметить лишнее оружие в руках стоящего рядом с торговцем дона Себастьяна и отсутствие оного на перевязи Анри. Ещё больше его заинтересовали солдаты гарнизона, окружившие эту двоицу. Поманив пальцем алькальда, губернатор что-то пошептал ему. Сеньор Рикардо отвечал довольно долго, не прервавшись даже тогда, когда казначей закончил свой доклад. Анри видел, как при этом каменело лицо сеньора Альвареса.

Закончив разговор с губернатором, алькальд поднялся, взял с подноса стоявшего за его креслом слуги большой бронзовый колокольчик с длинной ручкой и, подойдя к балюстраде, обрамляющей балкон, зазвонил, требуя внимания и тишины. Толпа, громко и эмоционально обсуждавшая услышанное от казначея, постепенно умолкла. В наступившей тишине сеньор Рикардо обвёл взглядом собравшихся пред балконом людей, словно проверяя, все ли лица обращены на него, и начал:

— Я вынужден изменить порядок заседания кабильдо для экстренного рассмотрения дела торговца сеньора Анри Руис Верна, обвиняемого в тяжких преступлениях против Испании и веры сеньором, пожелавшим остаться неизвестным.

Услышав такое, Анри покрылся испариной. Даже не зная, кто и в чём именно обвинял его, он понимал, что одного обвинения в измене достаточно для смертного приговора, поскольку они всегда сопровождаются допросами «с пристрастием», после которых мало кто выживал, не оговорив себя.

Толпа, услышав слова алькальда, загудела и отпрянула назад, словно море во время отлива, оставив маленький островок, вмещавший обвиняемого, его спутника и солдат.

Анри обратился к балкону и, стараясь «взять себя в руки», выговаривал слова громко и отчётливо:

— Прошу вашу светлость огласить, в чём конкретно обвиняет меня сеньор, пожелавший остаться неизвестным?

— Вы обвиняетесь в том, что предали интересы Испании, сговорившись с индейцами. Вы добровольно присоединились к карательной экспедиции против майя, напавших на асьенду Буэн Рекодо, но, вместо того чтобы наказать убийц и спасти унесённых ими сеньор, вы тайно отправились на переговоры с касиком мятежного племени и, получив от него золото, увели своих людей, оставив солдат гарнизона на верную смерть в густых джунглях.

Горожане, притихшие во время чтения обвинения, вновь загудели, но на этот раз удивление и непонимание сменилось гневом. Если бы не солдаты, стоявшие позади Анри и сдержавшие желающих немедленно наказать негодяя, ему пришлось бы отбиваться от наиболее рьяно негодовавших сеньоров.

— Как же коротка человеческая память, — с горечью в голосе, достаточно громко, чтобы было слышно и на балконе, произнёс Анри, оглядывая толпу. — Ещё вчера я был героем, спасшим город от англичан и их пиратских прихвостней, а сегодня я уже мерзавец, продавшийся индейцам! — постепенно переведя взгляд на балкон, он обвёл глазами присутствующих там и продолжил: — Почему благородные сеньоры верят словам того, кто настолько труслив, что даже не способен лично предъявить мне свои обвинения? Я предоставил их превосходительству подробный доклад об экспедиции и о том, где находятся женщины с асьенды. Так же я информировал его превосходительство и о своих намерениях как можно скорее отправиться за сеньорами, дабы доставить их в Белиз. И если бы не вчерашнее нападение на город, которое, кстати, вместе со мной отбивали и те солдаты, которых я якобы бросил умирать в джунглях, я был бы сейчас в пути к месту, где уже находится сеньора Паула и другие женщины. Бог мне свидетелем, что я ни на единою литеру не нарушил своего обещания, данного его превосходительству губернатору перед отправлением экспедиции! Где тот сеньор, что бросил в меня свои лживые обвинения?

Толпа, услышав слова Анри, вновь заволновалась, но на этот раз большинство присутствующих были на стороне торговца, вдруг вспомнив, что он не только не раз спасал Белиз от нападений пиратов, но и многим был известен как порядочный человек и владелец богатой лавки.

Сеньор Рикардо вновь призвал собравшихся на площади к тишине своим колокольчиком и обратился к Анри:

— Ваша репутация честного человека может придавать вашим словам весомости, но не может служить поводом для игнорирования поступившего обвинения. Справедливость требует рассмотрения каждого заявления. К тому же испанская юстиция не требует от обвинителя доказательств его правоты. Доказать свою невиновность — это забота обвиняемого. Как человек уважаемый, вы можете потребовать для своей защиты адвоката, но тогда суд будет отложен, а вы, сеньор Верн, будете заключены в городской тюрьме до нового заседания. Вы желаете нанять адвоката или же предпочитаете самостоятельно доказывать свою правоту?

— Сеньору Анри нет необходимости искать адвоката. Я готов прямо сейчас отстаивать его честь, — вдруг вышел вперёд дон Себастьян.

— Представьтесь суду, сеньор! — потребовал алькальд.

— Я дон Себастьян Альварес де Толедо-и-Пименталь, дворянин и гранд Испании. Моё происхождение и образование позволяют мне выполнять в суде роль адвоката.

Посовещавшись с членами кабильдо, сеньор Рикардо удовлетворённо кивнул:

— Прошу вас, дон Себастьян, начинайте свою речь!

Аристократ, приняв величественную позу, окинул взглядом вновь затихшую площадь, затем осмотрел сидевших на балконе. Некоторое время пристально всматривался в губернатора, чьё лицо было скрыто тенью навершия кресла и лишь потом стал говорить:

— Для начала я хочу заверить уважаемый суд, что за каждое слово, сказанное перед вами сеньором Анри, я готов поручиться своей честью дворянина и гранда, потому как я неоднократно имел возможность убедиться в абсолютной честности этого человека и потому, что я был свидетелем практически всех инкриминированных разговоров и деяний сеньора Анри как во время самой экспедиции, так и событий, ей предшествующих и за ней последовавших.

— А при тайном разговоре с касиком ваше превосходительство тоже присутствовал? — раздался с балкона скрипучий голос сеньора Арройо.

— Нет. Но мне известно, что на этой встрече кроме сеньора Анри и касика был лишь один единственный человек, которого я, при необходимости, могу предоставить уважаемому суду. Однако о разговоре, там ведённом, я знаю со слов сеньора Анри, которому я всецело доверяю. А вот откуда мог бы его слышать тот, кто предъявил свои обвинения, если за время тайного разговора сеньора Анри с индейцем ни один испанец не покинул лагерь?

На какое-то мгновение стало тихо. Потом вновь заговорил алькальд:

— Прошу ваше превосходительство сообщить суду, кто тот третий, который был свидетелем разговора подсудимого и где он сейчас?

Заметив замешательство на лице сеньора Рикардо, с каким он обвёл глазами площадь, Анри огляделся, но кроме притихших в ожидании ответа дона Себастьяна горожан не увидел ничего подозрительного.

— Это старый майя, чей внук был убит пиратами, выдававшими себя за испанцев. Старик шёл в Белиз, дабы исполнить предсмертную просьбу мальчишки и предупредить городские власти о том, что англичане пытаются стравить испанцев и майя. Встретив наш отряд, он поклялся сеньору Анри помочь в поисках женщин и убийц сеньора Эухенио. Старик сдержал своё слово, приведя нас туда, где смог сдержать своё слово, данное губернатору, сеньор Анри.

— Вот как? Может ли ваше превосходительство поведать нам, что же это было за слово? — спросил сеньор Франсиско.

— Я поручил сеньору Анри Верну предотвратить индейские бунты по всему Юкатану, — вместо дона Себастьяна вдруг ответил граф Альменара.

— А я уж думал, что он решил отмолчаться! — раздался за спиной Анри знакомый голос.

Фернандо, растолкав солдат, пробился к своему альмиранте и положил ему руку на плечо:

— Я привёл больше сотни вооружённых аргументов, приятель. Думаю, их будет достаточно для снятия с тебя любых обвинений! Твои матросы слишком болтливы, так что я не удивлюсь, если сюда ещё сотня-другая подвалит!

Однако ответить Анри не успел — вновь заговорил губернатор. Поднявшись, он подошёл к балюстраде и обвёл взглядом толпу, заполнившую площадь:

— Я больше, чем уверен, что этот пасквиль, — сеньор Альварес потряс зажатым в руке листом бумаги, — дело рук завистника успешности сеньора Анри в делах воинских и мирских. Несмотря на то, что он неблагородного происхождения, он неоднократно доказал нам, что является человеком слова и чести, достойной дворянина. Поскольку обвинитель неизвестен и не может настаивать на своих обвинениях, а защита, вне всяких сомнений, заслуживает безграничного доверия, я полагаю её аргументы в невиновности подсудимого сеньора Анри настолько убедительными, что готов считать это слушание законченным, а сеньора Анри Верна полностью оправданным по всем зачитанным пунктам обвинения. Но не в моей власти решать о делах духовных. Поскольку скрывший своё имя обвинитель уличает сеньора Анри и в сговоре с Нечистым, — сеньор Альварес перекрестился — своё слово должна сказать Святая Церковь, — при этих словах губернатор повернулся к падре Игнасио. — Однако, дон Игнасио, прежде чем вы выскажитесь, прошу вас, примите во внимание, что признай вы данное обвинение правдоподобным, обвиняемый подлежит суду инквизиции и его будет необходимо доставить на трибунал священной инквизиции в Мериде. Несмотря на всё моё благочестие и желание угодить священной канцелярии, я не смогу обеспечить доставку обвиняемого в Мериду за неимением потребного количества солдат после вчерашнего нападения. К тому же я не хотел бы вызвать недовольство и волнения в городе, которые, учитывая уважение, коим пользуется сеньор Анри, непременно последуют, если же вы потребуете от меня содержать обвиняемого под стражей до прибытия сюда дознавателя, посланного трибуналом.

Падре Игнасио, важно кивнув, попросил у графа листок с обвинениями и внимательно его прочёл. Затем поднялся и, осмотрев сильно разросшуюся толпу зрителей, заговорил с видом глубокой задумчивости:

— Зависть — один из пороков, открывающих ворота Преисподней. Если же именно она толкнула одного из горожан на грех лжесвидетельства — то без его искреннего раскаяния даже мои молитвы не спасут грешную душу от Геенны Огненной! — падре перекрестился. — У меня никогда не было оснований сомневаться в благочестии сеньора Анри. Кроме того, внимательно прочитав сие послание, — падре поднял руку с бумагой, полученной от губернатора, — и послушав самого обвиняемого и его многоуважаемого адвоката, я прихожу к выводу, что это послание — дело рук человека, испытывающего глубокую неприязнь к подсудимому, а посему такие показания не могут быть приняты священной инквизицией. Я готов полагать этот донос за клеветнический, если же сеньор Анри, дабы успокоить все сомнения, зародившиеся в душах присутствующих здесь, сейчас же поклянётся в своей невиновности и для усиления своих слов поцелует святое распятие. — Склонившись через балюстраду, он по-отечески ласково посмотрел на Анри: — Вы согласны принести клятву, что никогда не имели дела с врагом рода человеческого, сын мой?

— Да, падре!

— Ну что же, в таком случае поднимитесь сюда, — предложил дон Игнасио.

Площадь, до отказа заполнившаяся людьми, заволновалась, загудела, высказывая одобрение происходящему.

Когда на балконе появился Анри, толпа взорвалась восторженными криками. Глядя вниз, Анри увидел рассредоточенных среди горожан и вокруг них множество людей в чёрно-синих колетах. Вне всякого сомнения, видели их и сидевшие на балконе.

Падре Игнасио жестом подозвал Анри и указал рукой на пол. Затем, взяв двумя руками висевший на груди серебряный крест, приподнял его. Когда Анри, сняв шляпу и зажав её подмышкой, встал перед деканом на колени, провозгласил:

— Поклянитесь перед сыном божиим, смертиею своею искупившим грехи наши, в непоколебимости вашей веры и чистоте помыслов и деяний, сын мой!

Осенил себя крестным знамением, Анри громко и отчётливо, с полной уверенностью в своей правоте и искренности, произнёс:

— Клянусь перед господом нашим Иисусом Христом и призываю всех святых и Пречистую Деву в свидетели, что я никогда даже в мыслях моих не обращался к Нечистому, ничего у него не просил и тем более не собирался продавать душу свою кому бы то ни было! Все деяния мои были чисты в умыслах, во имя справедливости и во славу Испании! — поднявшись, он вновь перекрестился и поцеловал крест.

Огромное живое море на площади замерло, внимая словам клятвы.

— Ну что же, я полагаю сие действие за наилучшее доказательство невиновности сеньора Анри Верна и потому предлагаю считать этот судебный процесс завершённым, а сеньора Анри оправданным по всем пунктам обвинения, — разбил повисшую тишину губернатор. — Вы согласны со мной, дон Игнасио?

— Да, сеньор губернатор, — важно ответил падре.

— А вы, сеньоры? — обратился граф Альменара к остальным членам совета.

Те дружно кивнули.

— Ну что же, решение суда единогласное, о чём и будет сделана соответствующая запись в книге заседаний. А вы, сеньор Анри, можете быть свободны.

Отвесив губернатору поклон со словами благодарности, торговец тем не менее не спешил уйти. Не поднимая головы, он повернулся в сторону алькальда и спросил:

— Раз уж я оказался здесь, могу я поинтересоваться у его светлости сеньора алькальда, будет ли рассмотрено предложение его превосходительства о передаче мне асьенды на особых условиях в счёт погашения задолженности города передо мной?

— Подобного предложения от сеньора губернатора не поступало. Но, даже если бы оно было озвучено, кабильдо в данных обстоятельствах вынужден был бы отклонить его. Полагаю, вы понимаете, что в силу важности выдвинутых против вас обвинений мы вынуждены были также исключить вашу заявку на энкомьенду из списка претендентов, — не скрывая раздражения, ответил алькальд.

— Да, ваша светлость, понимаю. Но надеюсь, ваша светлость, как и его превосходительство, вспомнят и тоже поймут силу сложившихся обстоятельств, заставивших мои армады перейти на рейд Гаваны или Сан-Хуана, например, когда в одно из каких-нибудь утр очередная английская эскадра начнёт обстреливать Белиз, а в ворота города опять станут ломиться пираты, — сдерживая разливавшийся гнев, смешанный с горечью обиды, Анри старался говорить спокойно и покорно, но голос был глухим и речь получилась скорее угрожающей, чем смиренной. Отвесив ещё один поклон в сторону губернатора, он повернулся к выходу и насадил шляпу, намереваясь покинуть балкон.

Заметив, как побагровел губернатор, падре Игнасио остановил торговца:

— Сын мой, гордыня так же принадлежит к списку смертных грехов. Очистите своё сердце от обиды и пустите туда смирение!

— Благодарю вас за мудрый совет, падре! — повернувшись к дону Игнасио, ответил Анри. — Смирение и скромность — ценные добродетели, и я стремлюсь к ним, но, к сожалению, я не могу призвать своих людей служить мне лишь за надежду попасть в Царствие Небесное, смиренно рискуя жизнями и скромно голодая. Они покинут меня, если я не буду платить им. Да и разве в святом писании сказано, что принимать плату за честно выполненную работу — грех?

Падре задумался, явно перебирая в мыслях библейские тексты, пытаясь вспомнить нужную цитату. Глядя на него, губернатор решил прервать затянувшуюся паузу:

— Не стоит принимать поспешных решений, сеньор Анри. Обещаю, что после вашего возвращения в Белиз с сеньорой Паулой и её служанками вы получите заслуженную награду в виде асьенды в любом подконтрольном моей власти месте по вашему выбору, а если же вы пообещаете производить на ней красители, то я увеличу надел на треть. Что вы на это скажете?

Анри повернулся в сторону графа Альменара:

— Лишь то, что ваше превосходительство чрезвычайно великодушен и умеет быть необычайно убедительным, — ответив, он отвесил губернатору учтивый поклон.

— Ну что же, тогда на этом и закончим прения по данному вопросу. И если у вас, сеньоры, — граф Альменара обвёл глазами членов кабильдо, — нет возражений, перейдём к обсуждению выплат пособий семьям погибших.

Анри же под одобрительное гудение присутствовавших на площади зрителей покинул балкон.

* * *

Выйдя из здания кабильдо, Эль Альмиранте направился к ожидавшим его дону Себастьяну и Фернандо, рядом с которыми ждали и трое капитанов из Птичьей армады: идальго Эрнесто Редондо Сан-Сегундо, сеньор Хуан Дельгадо и хеер Йелле ван Лон. Позади этой группы толпились солдаты в чёрно-синих колетах, которые, завидев своего альмиранте, приветствовали его радостными возгласами.

Приблизившись к своим офицерам, Анри поздоровался с капитанами и, возвращая на положенные места своё оружие, поданное доном Себастьяном, обратился к Фернандо:

— Похоже, приведённые тобой аргументы добавили блестящей речи моего адвоката убедительности.

— Мне не составило труда собрать их. Перспектива остаться без работы кому угодно придаст решимости, — улыбнулся великан.

— Примите и моё восхищение вашей сообразительностью и расторопностью, коммодор! — дон Себастьян отвесил идальго Фернандесу лёгкий поклон.

Фернандо, враз посерьёзнев, принял комплимент аристократа ответным поклоном и похвалил выступление гранда перед судом. Его последние слова утонули в звуке колокола Святого Франциска, призывавшего верующих на литургию третьего часа[136]. Не сговариваясь, все мужчины сняли шляпы и, повернувшись в сторону собора, перекрестились.

Когда звон утих, коммодор сообщил Анри, что уже имеет полный отчёт о состоянии Птичьей армады и подал ему свёрнутый трубочкой лист. Скинув связывавшую ленту, судовладелец сразу же развернул бумагу и быстро побежал глазами по ровным аккуратным строчкам. Самым болезненным было сообщение о гибели Агустина Моралеса — капитана «Орла». Анри хорошо знал старого креола. Он был давним другом Энрике, и именно тот когда-то уговорил опытного моряка, за долгие годы не потерявшего ни единого сверенного ему торгового судна, перейти на службу к молодому торговцу, искавшему капитана отобранному у пиратов тридцативосьмипушечному галеону, тогда ещё носившему имя «Единорог». Мысленно попросив у Господа милостиво принять душу старого морского волка, Анри, взглянув на Фернандо, тем не менее испытал облегчение, подумав о том, что теперь поисками капитана галеона будет заниматься коммодор. Ему же предстояло искать капитанов на призовые фрегаты.

Продолжив изучение отчёта, он узнал, что «Сапсан», кроме потерь среди экипажа, другого урона не имел и тут же приказал идальго Редондо добрать солдат из присутствующих на площади и отбуксировать в доки «Льва», а его экипаж доставить к сеньору Хакобу.

В целом же ущерб, нанесённый Птичьей армаде, согласно полученной от коммодора бумаге, был велик лишь у «Чайки», ремонт же остальных кораблей не предполагал больших затрат и много времени и вполне компенсировался захваченными призами. Быстро пролетев по перечислению трофеев, Анри свернул отчёт и отправил его за манжету. Условившись с Фернандо заглянуть к нему после полудня, вместе с капитан-лейтенантом отправился в доки. От его внимания не ускользнуло, как от солдат отделилось около десятка человек и отправились следом. Увидев во главе пехотинцев Сезара, Анри обрёл полную уверенность что шлюпка с «Победоносца» вновь ожидает его.

И не ошибся. Кормчий Андрес Мартинес высматривал своего сеньора, стоя рядом с солдатом, охранявшим ворота, время от времени перекидываясь с ним парой фраз.

— Ты передал мой приказ капитану, Андрес? — спросил его Анри, приблизившись.

— Да, сеньор!

— Зачем же он тогда послал капрала с мушкетёрами? — Анри оглянулся на Сезара. Тот, слыша разговор, отгадал ход мыслей альмиранте и поспешил заверить его, что и он сам, и присутствующие тут солдаты были в трактире, когда туда вбежал один из слуг коммодора. Посланный хозяином оббегать город в поисках людей обоих армад, тот призывал всех немедленно отправиться на Пласа де Монтехо, не объясняя причины, и лишь на площади солдаты узнали, что случилось.

— А ты, стало быть, вернулся, чтобы знать, чем всё закончилось? — вновь обратился Анри к кормчему.

— Да, сеньор. Оно ведь как было? Когда мы вернулись без вас, нам пришлось держать ответ перед капитаном. Он нас всех дотошно выспрашивал про то, что на пирсе деялось. Ну я ему и рассказал всё. И то, что вы, когда вас уводили, приказали доставить ваш сундук на корабль. Ну я и послал Диего и Анхеля, потому как они у нас самые сильные. А уж потом Диего стал рассказывать, что, когда они были в доме сеньора коммодора, они справились у слуг дома ли он. Ну а когда узнали, что дома, сочли справедливым рассказать идальго про то, как вас увели люди алькальда. Вот тогда капитан Энрике и послал нас всех обратно дожидаться вас, сеньор, сказав, что раз за дело взялся коммодор, то вы на пирсе будете раньше шлюпки.

— Похоже, капитан Энрике не очень высокого мнения о моих способностях, зато всецело уверен в оных идальго Фернандеса, — в тихом голосе дона Себастьяна ухо друга уловило едва заметную обиду.

— Он просто не знает вас так же хорошо, как теперь знаю я, — поспешил заверить его Анри и направился туда, где матросы на слегка покачивающемся скифе сушили вёсла в ожидании своего дуэнё.

Глава 33

Как только адмирал вступил на борт «Победоносца», золотое солнце на синем полотнище, приспущенное в отсутствии судовладельца, вновь взмыло под самый клотик грот-мачты.

Ещё с берега Анри заметил принайтованные у кормы скифы и потому не удивился, увидев капитанов Победоносной армады, выстроившихся на шкафуте. Тяжелораненого капитана Эскобара заменил его первый лейтенант Херардо Бласкес.

Обменявшись приветствиями, Эль Альмиранте пригласил Энрике, дона Себастьяна и прибывших в ратс-камеру. Когда все расселись за столом, Энрике передал ему списки погибших, подробный перечень ущерба, полученного кораблями во время боя и сведения о пленных и захваченной казне «Ньюбери». Пробежав глазами поимённый список, в котором для выплаты пособий и пенсий были особо выделены имевшие семьи, Анри вернул его Энрике с просьбой лично проследить за тем, чтобы его копии были переданы сеньору Хакобу, кабильдо и клирику перед поминальной мессой. Затем принялся изучать ущерб. Из шести кораблей Победоносной армады, находившихся в водах Белиза, трое — бриг «Дельфин» и фрегаты «Решительный» и «Упорный» так и не успевшие покинуть доки во время атаки англичан, сейчас стояли на рейде в полной боевой готовности. Единственный оставшийся ныне галеон «Отважный» не получил больших повреждений, чего нельзя было сказать о его команде. Более серьёзно досталось «Победоносцу», однако, как отметил Энрике, ссылаясь на заверения мастеровых, несколько дней в доках вернут кораблю его живучесть и боеспособность. Последняя строка коротко сообщала о гибели галеона «Воин»…

Отложив отчёт Энрике, Анри достал полученный от Фернандо и кратко информировал о его содержании присутствующих.

— Думаю, излишне спрашивать будешь ли ты на «Чайку» тратиться, — хриплый голос Энрике прозвучал непривычно тихо.

— Правильно думаешь, — ответил Анри и приказал слугам подать всем вина.

Когда выпили за упокой души капитана «Орла», не забыв помянуть разом и всех остальных погибших, вновь заговорил Энрике:

— Какие планы на призы, ми альмиранте?

Анри вновь взял в руки бумагу, полученную от Фернандо.

— Да вот думаю приватирскими фрегатами «Фортуна» и «Грифон» Победоносную армаду усилить. Надо будет их подремонтировать, переименовать и доставить в Сан-Хуан, под начало идальго де Калатаюда. Его «Неустрашимый» и три тридцативосьмипушечных фрегата — это уже хорошая эскадра для охраны Пуэрто-Рико, — и обвёл глазами присутствовавших.

Капитаны одобрительно закивали головами и лишь лейтенант Бласкес нахмурился. Это не ускользнуло от внимания адмирала:

— Не волнуйтесь, лейтенант! Я не намерен отрывать вас от семьи. Команду на эти фрегаты я планирую поручить набирать капитану де Калатаюду, вы же с остальными выжившими с «Воина» переходите на английского «Льва», когда «Сапсан» доставит его в док. Надеюсь, по выздоровлению капитана Эскобара корабль уже сможет занять своё место в армаде.

— Да, адмирал! — оживился Херардо. — А имя кораблю менять будем? «Лев» звучит достойно!

— Негоже нам, испанцам, английского льва прославлять. Этот фрегат славно бился, так что быть ему «Славным», — недолго думая, заявил Анри.

— Да, медные литеры «Glorioso» на его корме будут смотреться намного достойнее, чем английский герб, — прохрипел Энрике и назидательно глянул на лейтенанта Бласкеса. — А для приватирских фрегатов новые имена ты тоже уже придумал, ми альмиранте?

— Не успел. А у тебя есть предложения?

— А чего меня спрашивать? Вон, молодые пусть придумывают! — кивнул старый креол в сторону капитанов Мурильо, Алькараса, Барберо и де Крона.

— Да что тут долго думать — была английская «Фортуна», а теперь будет испанское «Везение», — пожал плечами идальго Мурильо.

— Ну что, Энрике, представишь себе выложенное медью «Suerte»? — усмехнулся Анри.

— Да чего ж не представить? Представлю, — кивнул тот. — Кораблю ведь действительно повезло, что «под горизонт» не ушёл! А последний как назовём?

— Если позволите, я бы предложил назвать его «Защитник», — тихо сказал дон Себастьян.

— Слабоват он для защитника — тридцать восемь пушек всего, — ворчливо возразил капитан пятидесятидвухпушечного «Решительного» хеер Йоханнес де Крон.

— Грифон в геральдике символ защиты, — невозмутимо ответил капитан-лейтенант. — Однако, если вас моё предложение не устраивает, озвучьте свой вариант, капитан.

— Меня устраивает, — поставил точку в споре Анри и, сложив отчёты, отправил их за манжету. — Ладно, остаются ещё два фрегата, что мы у Сахарного острова взяли. Поскольку я решил один передать коммодору в Птичью армаду, пусть он ему сам имя и придумывает, а второй презентом будет, так что не вижу смысла его переименовывать. Флейт призовой моим был, так что тут решать нечего — будет в доке ждать нового капитана. Надеюсь, кто-нибудь из твоих старых знакомых захочет на нём под моим флагом ходить, — кинул он Энрике. — Ну а пинк и бригантину дарую губернатору. «Орку» он разобрать решил, рассчитывая на мою щедрость.

— Эк каков, однако! В чужих руках всегда ломоть шире[137], — забурчал Энрике. — И город отбей, и добычей с ним поделись!

— Не ворчи, капитан, — повернулся к нему Анри. — Он за это ремонт моих армад на себя берёт. Да и нам же спокойнее эти воды покидать будет, зная, что у города защита есть. Большую флотилию, как вчера, вряд ли англичане с приватирами в ближайшее время собрать смогут, а на такие рейды, как раньше на город ходили, этих кораблей с пушками форта вполне хватит.

Капитаны одобрительно закивали.

— Ну что же, сеньоры, — продолжил Анри после того, как мелодичный звон судового колокола и последовавший за ним голос вахтенного матроса известил всех о том, что уже пять склянок[138], — поскольку денежный приз, взятый с «Ньюбери» невелик, а казна «Льва» ещё на нём, повода для обсуждения премий нет. Так что остался последний вопрос — экспедиция вверх по реке Белиз. Мне понадобятся два баркаса с кормчими, но вместо половины матросов на вёслах будут солдаты. Места нас ждут неизведанные, так что люди, владеющие оружием, мне будут нужнее, чем просто гребцы. Соберите вечером в трактире «У Сандро» добровольцев — опытных матросов, солдат и капралов. А завтра утром баркасы с «Упорного» и «Решительного» с припасами на неделю должны ожидать меня вверх по течению за мостом.

— Вы собираетесь идти к реке по Ревущему Потоку? — поинтересовался капитан Барберо.

— Я должен найти миссию францисканцев где-то на реке Белиз, в которую индейцы обещали доставить похищенных с асьенды Буэн Рекодо женщин. Посему единственно возможным я вижу идти туда на баркасах.

— Сеньор, Ревущий Поток уже сейчас весьма бурный. Идти на вёслах против течения будет неимоверно сложно даже для опытных гребцов, а уж для солдат так вовсе невыполнимо, — покачал головой сеньор Марио.

— Так вы полагаете, капитан, что идти через джунгли для измученных пленом сеньор задача посильная? — тихий голос дона Себастьяна погрузил всех в раздумья.

— А что, если фрегаты доставят вас к устью реки Белиз, адмирал? Она ведь довольно широкая и полноводная, так что приток дождевой воды на ней не скажется так сильно, как на Ревущем Потоке? — предложил капитан Мурильо.

— Думаю, это разумно, идальго, — согласился Анри. — Ну что же, сеньоры, выбор фрегатов однозначен, так что готовьте «Упорный» и «Решительный» доставить экспедицию к устью реки. Всё остальное обговорим вечером у Сандро, — адмирал встал, давая понять, что совет окончен.

Капитаны также поднялись и, откланявшись, стали покидать ратс-камеру.

— Энрике, — задержал Анри старого друга, — пришли ко мне Густафа и передай Верзиле, что я хочу видеть его в баркасе завтра утром.

— Ну, Верзила — это понятно. Куда ж без него? А вот зачем тебе наш навигатор? Ты что, и его с собой взять хочешь? Он ведь и саблю в руках не держал никогда! Уж не боишься ли ты на реке заблудиться, ми альмиранте? — усмехнулся в усы креол.

— Мне нужен человек, умеющий составлять карты. Я губернатору пообещал зарисовать реку до того места, куда мы дойдём, — проигнорировал шутливый тон друга Анри.

— Сделаю, ми альмиранте! — склонил голову Энрике и вышел.

Анри посмотрел на дона Себастьяна:

— А с вами, капитан, у меня будет особый разговор. Идёмте, — и повёл его в свою каюту.

* * *

— Я правильно вас понял, адмирал, что вы не хотите моего присутствия в следующей экспедиции? — спросил капитан-лейтенант, расположившись на сундуке после того, как Анри уселся за письменным столом.

— Не совсем так, капитан, — голос адмирала был непривычно тихим. — Ваше присутствие всегда полезно, но, боюсь, то деликатное дело, которое меня крайне волнует, требует незамедлительных действий, а кроме вас, Себастьян, с ним вряд ли кто справится.

— Что же это за такое важное дело, ради которого я должен пренебречь своими обязанностями? — напрягся капитан-лейтенант.

— Я хочу, чтобы вы нашли того мерзавца, который оскорбил меня своими лживыми обвинениями.

— Что вас больше волнует, Анри — то, что вас обвинили, или же то, что это мог быть кто-то, кто к вам близок? — дон Себастьян изучающе поглядел на друга.

— Меня не может не волновать то, что была задета моя репутация честного человека и истинного католика. Но я не исключаю возможное предательство и мне не менее тяжко смириться с мыслью что тот, кто оболгал меня, возможно, продолжает ходить по одной палубе со мной. Однако не только мои пехотинцы были с нами в джунглях, капитан. Ровно так о моей встрече с касиком мог узнать и кто-то из солдат губернатора. Но о том, служит ли этот человек у меня или в городском гарнизоне — и предстоит выяснить вам. А вот почему он это сделал — я потом спрошу его сам.

Себастьян погрузился в глубокие раздумья.

— Каждый поступок продиктован той или иной целью. Для того, чтобы найти лживого обвинителя, надо сначала самому себе ответить на этот вопрос. Я уверен, что у солдата может быть лишь повод, но не цель, — ответил он спустя некоторое время. — К тому же сомневаюсь, что кто-либо из них способен писать, — вспомнив пасквиль в руках губернатора, добавил капитан-лейтенант. — По моему разумению, надобно искать человека, которому выгодно избавиться от вас, друг мой.

— Таковые, безусловно, имеются, но как они могли бы знать то, что знали лишь бывшие в экспедиции? Да и как велика должна быть выгода, чтобы толкнуть человека на преступление против совести? — задумался Анри, мысленно перебирая имена своих конкурентов.

В дверь постучали.

— Я выскажу вам свои соображения на этот счёт, Себастьян, но чуть позже. А сейчас прощу у вас немного терпения, — почти прошептал Анри и, обернувшись в сторону двери, громко сказал: — Войдите!

Дверь открылась, и изрядно помятый Игнасио доложил о приходе сеньора навигатора.

— Я к вашим услугам, менеер адмирал, — поклонился Густаф.

— Я собираюсь в экспедицию по реке и мне нужен картограф. Могу я рассчитывать на вас, менеер Колс, или же мне поискать на других кораблях?

— Сочту за честь сопровождать вас, менеер Верн. Когда я должен быть готов?

— Мы отправляемся завтра утром. Фрегаты «Упорный» и «Решительный» доставят нас к устью реки Белиз, а дальше мы пойдём на баркасах.

— Позвольте узнать, что явилось причиной этого путешествия? — оживился голландец.

— Где-то на берегу реки есть старая миссия францисканцев. Туда индейцы должны были доставить похищенных ими женщин. Полагаю, вы в курсе того, что пару дней назад майя напали на асьенду Буэн Рекодо? — пояснил Анри, удивлённый тем, что может быть кто-то, кто не слышал о гибели сеньора Эухенио.

— Ах да, я слыхал в трактире про нападение и что губернатор послал карательную экспедицию. Но вот про то, что индейцы забрали там женщин, как-то минуло моё внимание, — виновато смутился Густаф.

— Моя интуиция мне подсказывает, что сегодня в тавернах будут обсуждать эту карательную экспедицию со всеми неизвестными даже мне подробностями, — саркастически усмехнулся Анри, но понял его лишь дон Себастьян.

— Ну что же, тогда я не буду донимать вас своими расспросами, менеер Верн. На какой из фрегатов я должен прибыть на рассвете и как долго продлится наше путешествие? — перешёл сразу к деталям голландец.

— На первый вопрос я отвечу вам сегодня вечером во время ужина у Сандро, а вот на второй, к сожалению, ответ знает лишь Господь, — развёл руками Анри. — Похоже, только он и майя из Нахо-Баалам знают, где это место и как долго мы будем его искать.

— В таком случае я скажу на постоялом дворе, что утром съезжаю, — пожал плечами навигатор. — Однако придётся взять с собой мой сундук, тем более что для вычислений мне понадобятся мои приборы.

— Мы найдём на баркасе для него место, менеер Колс, — заверил Анри голландца и тот, простившись до вечера, удалился.

— Ну что, капитан, продолжим? — повернулся Анри к дону Себастьяну.

Тот кивнул и, сложив руки на груди, спросил:

— У вас есть некоторые подозрения?

— Если бы я сам вчера не видел идальго Контрераса на смертном одре, поставил бы его первым в моём списке. Однако он был в таком состоянии, что, даже если бы и хотел уполномочить на донос одного из своих солдат, то вряд ли бы смог, — задумчиво произнёс Анри, откинувшись на спинку стула.

— Я поручил охранять его нашим людям, так что даже если бы он и не был болен, он всё равно не смог бы ни с кем договориться. Единственный человек, с кем он общался в монастыре до нашего ухода, это брат гвардиан. Но я не думаю, чтобы дворянин и монах могли пасть так низко, даже будь у них возможность отправить донос в Белиз, — покачал головой аристократ. — Давайте исходить из возможностей, Анри, а затем попробуем найти мотив.

— Ого! Вижу, я не ошибся, поручив это дело вам, друг мой! Вы взялись за него как заправский дознаватель! — не скрывая восхищения выказал уважение аристократу торговец.

— Я всегда добросовестно выполняю возложенные на меня обязанности, используя для этого всё то, чем меня наградил Господь, — смиренно опустил глаза капитан-лейтенант.

— Хотел бы я знать, за какие добродетели Всевышний даровал мне такого друга, как вы, Себастьян! — с неподдельной искренностью воскликнул Эль Альмиранте.

На щеках аристократа проступил румянец.

— Ну же, давайте поговорим о возможностях, — Анри сделал вид, что не заметил смущения Себастьяна. — Поскольку в обвинении упоминался мой договор с касиком, а ложь о том, что я бросил умирать в джунглях солдат гарнизона, вероятно, основывалась на словах доктора, что больных нельзя везти в Белиз, тот сеньор, пожелавший остаться неизвестным, должен быть хорошо осведомлён о нашей экспедиции.

— Верно мыслите, Анри. Давайте упомянем тех, кто, кроме вас и меня, знал о экспедиции всё и попробуем понять, у кого из них была причина желать вам смерти. Если слова сеньора Антонио о том, что нам нельзя возвращаться, могли слышать многие солдаты, как наши, так и городские, то о содержании вашего разговора с касиком, кроме вас и меня, если не брать во внимание индейцев, один из которых где-то в джунглях, а другой был в тюрьме, знает лишь губернатор. Даже идальго Контрерас, которого вы поставили на первое место, до вашего возвращения в лагерь не знал, где вы. Когда он заметил ваше исчезновение, я сказал, что вы отправились осматривать местность. Да и о вашем разговоре с касиком он знал с ваших слов лишь то, что женщины находятся в миссии на реке Белиз, — запустив пятерню в свои густые чёрные волосы, размышлял в слух капитан-лейтенант. — При всём моём уважении к доктору я вынужден обозначить и его в этом списке, ровно как и графа Альменара, хотя и не понимаю, какой у них резон избавляться от вас.

— Я ни за что не поверю в то, что к доносу может иметь отношение сеньор Антонио. В итоге в этом списке остаётся лишь губернатор. Но устранив меня он больше теряет, чем приобретает. Его расположение ко мне даёт городу надёжную защиту, не стоившую казне ни единого мараведи, не говоря уже о пошлинах, которые я плачу Белизу за свои корабли на рейде и проданный в городе товар. Кроме того, разве не вы накануне уверяли меня, что граф Альменара мне благоволит?

Дон Себастьян думал некоторое время, затем поднял глаза на Анри:

— За то время, что я имел возможность познать сеньора Альвареса, я могу взять на себя смелость утверждать, что ему чужды низкие поступки, коим, несомненно, является донос. Стало быть, мы вернулись туда, где начали — к солдатам.

Анри развёл руками:

— Боюсь, наши рассуждения заводят нас в тупик. Я был уверен, что касик придёт не один, потому внимательно следил за поляной. Уверив словам Хуана, что до ночи буду снова в лагере, я принялся возводить себе укрытие не только потому, что мне было нечем занять ожидание. Это позволяло мне исследовать местность и наблюдать за ней. Хоть я поручил вам проследить за тем, чтобы никто из солдат не покинул лагерь, я обозревал не только прилегавшие джунгли, но и пространство, откуда мог появиться какой-нибудь нерадивый пехотинец. Я никого не видел, капитан. Если кроме меня там присутствовал ещё один испанец, он должен был приложить специальные усилия, чтобы скрыть от меня своё пребывание и обмануть вашу бдительность.

— Ну вот и первый возможный вариант — наличие опытного разведчика, который был послал шпионить за вами. Однако, если мы примем эту версию, то, боюсь, она опять приведёт нас к губернатору, — хлопнул себя по колену капитан-лейтенант.

Анри думал довольно долго, затем, покачав головой, заговорил:

— Я знаю графа Альменара с первого дня его появления в городе. Тогда он был ещё интендантом. Как я уже вчера сказал вам, Себастьян, я не питаю особых иллюзий по поводу симпатий сеньора Альвареса к моей особе, но и не вижу повода для того, чтобы он вдруг решил избавиться от меня, да ещё и таким образом.

— А что, если этот театр был разыгран для того, чтобы привязать вас к губернатору ещё более, сделав вас обязанным ему за оправдательный приговор? Возможно, ваша строптивость и нежелание следовать настоятельным рекомендациям толкнули его на этот постыдный шаг? Вы позволяете себе роскошь проявлять независимость, друг мой. Это непростительно даже для людей знатных и именитых, а уж тем более для представителей среднего сословия, к коему относитесь и вы.

— Возможно, вы правы, капитан, но тогда замысел минул цель. Если я кому и обязан за своё освобождение — так это вам и Фернандо. Смею предположить, что, вздумай коммодор штурмовать тюрьму, солдат Победоносной армады за ним повели бы вы. Или я не прав и ваше желание с оружием противостоять моему аресту на пирсе сегодня утром лишь плод моей фантазии? — Анри внимательно посмотрел в лицо аристократа.

Дон Себастьян не отвёл глаз и ответил немедля:

— Я дал клятву защищать вашу жизнь и вашу честь, Анри. Я бы бился за вас даже тогда, когда бы не был уверен в вашей правоте.

Анри вздохнул:

— Пожалуй, ваша версия наиболее правдоподобна. Стало быть, вашей задачей будет отыскать оного шпиона и выяснить, кто послал его. Далее мы с вами уже решим согласно обстоятельствам.

Капитан-лейтенант кивнул:

— Я займусь этим немедля, адмирал.

— Нет, капитан. Немедля мы с вами отправимся в торговые ряды за сладостями для графини и её двух дочерей. К тому же меня посетила ещё одна мысль по поводу нашего дела — что, если лицо, состряпавшее донос, не только не посылало шпионов, но и не было в экспедиции? Что, если ночью в трактире, славя победу, сильно перебравший пехотинец решил заработать себе ещё один кувшин вина байками о нашем походе, а тот, кто нам нужен, почуяв подвернувшуюся удачу, воспользовался услышанным, дабы избавиться от конкурента в моём лице?

— Ваша версия не менее возможна, чем моя. Однако она сильно усложняет мою задачу. Или же вы можете мне помочь перечислением своих врагов, способных на такое, да ещё и в день, когда город чествует вас как освободителя? — оживился капитан-лейтенант.

— Ну, за этим дело не станет, да и список этот, пожалуй, будет не сильно велик.

— Думаю, мы определили правильный путь расследованию, друг мой. Изначально было наивно полагать, что донос смог состряпать кто-либо из солдат, большинство из которых даже имя своё начертать неспособны, — задумчиво сказал дон Себастьян, постукивая по эфесу шпаги.

— Вы правы, капитан. Огорчённый мыслью, что среди солдат «Победоносца» есть предатель, я совершенно выпустил это из виду. Зато сейчас я вспомнил нечто иное. Когда контесса Исабель приняла осевший на нас пороховой дым за знамения Нечистого, помните, чьё имя в итоге прозвучало, когда граф стал выпытывать дочь об источнике её заблуждения?

— Идальго де Рокафулл! — почти одновременно произнесли оба.

— Ну что же, мне есть с чего начать расследование, адмирал. Надеюсь, к вашему возвращению мне уже будет что докладывать.

— Я в этом не сомневаюсь, Себастьян. И, если по данному вопросу нам больше нечего сказать друг другу, пришло время перейти к следующему. Пора подумать о подарках. Кстати, капитан, стоит ли мне вообще идти на торжественный обед в мою честь после обвинения в предательстве? — Анри посмотрел на всё ещё лежавшую на столе шпагу капитана «Ньюбери» и почувствовал, как горькая обида вновь вползает в его сердце.

— Если бы губернатор решил, что вам не стоит появляться в его доме на торжестве, вас бы уже давно известили, друг мой, — непривычно мягко произнёс аристократ.

— В таком случае надо посетить лавку конфитеро, — сказал Анри, поднимаясь.

Когда Анри и дон Себастьян в сопровождении четырёх солдат разместились на банках[139], матросы, подчиняясь командам кормчего, дружно налегли на вёсла. Берег стал стремительно приближаться и вскоре скиф мягко стукнулся о опоры мола. Пока матросы швартовали шлюпку, сеньоры с солдатами выбрались на причал.

— Считаю своим долгом заказать благодарственный молебен, капитан. Вы присоединитесь ко мне или же встретимся в два часа перед дворцом? — обратился Анри к дону Себастьяну.

— Мне тоже есть за что благодарить Господа, адмирал, — ответил аристократ и друзья в сопровождении четырёх солдат отправились на Пласа де Монтехо.

Глава 34

Солнце медленно набирало высоту, всё сильнее нагревая землю и усиливая ароматы портового города. Солёный запах моря, рыбы и водорослей затмила в доках вонь корабельной смазки и кипящей смолы, а за воротами её сменили запахи старого дерева, пыли, потных тел и отхожих мест.

До литургии шестого часа[140] было ещё минут двадцать, но Анри не хотел ждать. Сняв шляпы, мужчины вошли в церковь и, смочив пальцы в святой воде, осенили себя крестным знамением. «Пожалуй, надо будет отчитать новену[141] в память павших за Белиз», — подумал Анри. Он чувствовал долг перед своими людьми, которых не удалось уберечь в этот раз от костлявой. Конечно, битва есть битва и всегда в ней кто-то умирает, а кто-то остаётся калекой. С тех пор, как он объявил войну пиратству, ему приходилось делить с теми, кто пошёл за ним, все тяготы и опасности морских и пеших походов. Эти люди стали его семьёй, хотя и не всех, кто сейчас служил под его началом, он знал в лицо и по имени. Тем не менее он всегда проявлял заботу о близких тех, кто погиб или стал калекой. Но не менее важным для Анри было позаботиться и о их душах. Просто разделить с губернатором расходы на поминальную мессу ему показалось мало. «Да, обязательно отчитаю новену Розария. Тем более что на реке будет много времени для этого», — твёрдо решил торговец и, приказав солдатам ждать в наосе, вместе с доном Себастьяном двинулся к алтарю. Там они преклонили колена и перекрестились, а затем скользнули в правую дверь, где находилась сакристия[142].

Падре Игнасио, как и ожидалось, был там. Он читал огромную рукописную книгу в тяжёлом кожаном переплёте, лежащую на аналогии[143], иногда сокрушённо качая головой. Услышав шаги входящих, он захлопнул книгу и повернулся:

— Да благословит вас Бог, сеньоры!

— Падре, — склонив голову, обратился к нему Анри, — мы вышли из тяжёлой битвы и собираемся в трудное путешествие. У нас очень мало времени, а я хотел бы причаститься перед дорогой. Я осмелился попросить вас отслужить для нас малую мессу в благодарность Господу за то, что помог нам победить, и в интенциях благополучного окончания нашего небезопасного дела.

Дон Игнасио, хорошо знавший о щедрости своего благочестивого прихожанина, кивнул:

— Следуйте за мною, дети мои.

Открыв узкую невысокую дверку рядом со шкафом, где хранились облачения, пригласил спускаться за ним по крутой винтовой лестнице в крипту.

Скудный свет, просачивавшийся через узкие щели под потолком, едва растворял темноту помещения. Падре Игнасио, почиркав кресалом, зажёг дешёвую сальную свечу, а от неё ещё четыре, осветившие небольшой алтарь. Дождавшись, пока Анри и Себастьян встанут перед ним, начал мессу:

— Во имя Господа!..

Он не спешил, но сократил чтения и полностью опустил пение гимнов. Наконец, звякнул колокольчик, когда падре открыл шкафчик со Святыми Дарами. Первым принял причастие Анри.

Дождавшись, пока по окончании мессы дон Игнасио погасит свечи, друзья поднялись по той же узкой и крутой лестнице наверх. Там Анри вытащил из-за пояса кошелёк размером с кулак:

— Падре, я знаю, что храм сей нуждается в вспомоществованиях. Не побрезгуйте принять скромный дар от меня.

Отец Игнасио кивнул, указав подбородком на столик и Анри, послушно опустив мелодично звякнувший мешочек, поклонился и вышел.

Литургия ещё не началась, но на скамьях уже сидели хорошо одетые дамы, среди которых затесалось несколько благородного вида мужчин. Дальше, через трансепт[144], скромно примостились человек двадцать победнее. Многие женщины, покрытые чёрными мантильями, тихо всхлипывали.

Продвигаясь к атриуму, Анри пробегал взглядом по лицам сидевших в наосе богатых горожан, повернувшихся посмотреть на вышедших из сакристии. Тем, кто приветливо кивал — отвечал также, а тех, кто показывал неудовольствие, неосознанно откладывал в памяти, интуитивно ощущая потенциальную угрозу. Разглядывая прихожан, он невольно вспомнил реакцию толпы на зачитанные обвинения против него и почувствовал, как пролетевшая обида коснулась сознания своим крылом. «И практически никто из местных даже не догадывается, что ворвись приватиры в город, выкупом бы не обошлось! — пронеслось в голове. Проходя мимо глухо рыдавшей сеньоры, Анри задумался: — А ведь одному только Господу известно, была бы сейчас ещё жива эта вдова, не вернись мы вовремя, обмазанные глиной! — повернулся к алтарю, перекрестился и обратился к Всевышнему: — Как же непостижимы замыслы твои, Господи! Сначала ты приводишь меня в город в самый критический момент, но с таким неожиданным оружием, как глиняная маска, повергшая врагов в ужас. Затем ты позволяешь мне вовремя вмешаться в морской бой, чтобы спасти друга, и даруешь победу. И после всего этого ты ставишь меня перед судом! Для чего всё это, Господи? Чего ты ждёшь от меня? И должно ли мне искать обидчика или простить, увидев в нём посланника твоего? И куда приведут меня поиски миссии на реке? — ответа не последовало, зато краем глаза Анри заметил внимательный взгляд дона Себастьяна. — Похоже, он вспомнил наше последнее посещение литургии, — предположил Анри, и тут же память услужливо повторила странный мысленный диалог с таинственным голосом. Это воспоминание окатило его холодной испариной. Некоторое время он вслушивался в себя, пытаясь уловить малейшие признаки присутствия чужого сознания, однако таковых не ощутил. Зато пришла иная мысль: — Возможно, Господь не случайно приставил ко мне такого друга и защитника. Ну что же, если Себастьян найдёт доносителя, стало быть, это и будет проявлением воли божьей». — и Анри, больше ни на что не отвлекаясь, вышел из собора.

* * *

Как только стих церковный колокол, призывавший верующих на литургию, громыхнула фортовая пушка, уведомляя горожан, что наступил полдень. Духота с тяжёлыми запахами ладана, воска и человеческих тел, царившая в церкви, сменилась лёгким бризом, дохнувшим запахами приморского города и его деревянных мостовых. И только возле лавки со сладостями пряный и сладкий аромат специй, мёда и карамели перебивал смрад отхожих мест и гниющего дерева.

Толкнув дверь, Анри с удивлением обнаружил, что она заперта. «Похоже, сеньор Гильермо решил, что в такой день, когда город оплакивает погибших, желающие полакомиться его сладкой продукцией не найдутся», — с досадой подумал он и, не скрывая озадаченности, повернулся к своему спутнику:

— Ну, что будем делать, капитан? Жду ваших предложений.

— Негоже являться на обед без гостинца, — задумался дон Себастьян. — Я вижу два возможных решения: самое простое — бить в дверь до тех пор, пока конфитеро не соизволит явиться и удовлетворить наши прихоти.

— А более сложное? — глядя на присматривавшегося к двери капитан-лейтенанта, словно тот искал на ней уязвимые места, спросил Анри.

— Подыскать другие подарки, — пожал плечами дон Себастьян.

— Да, вы вновь правы, капитан — первое решение было намного проще, — согласился Анри и несколько раз с силой ударил в дверь ногой.

Результата это действие не принесло — никто не отозвался.

— Адмирал, похоже, не стоит тут терять время. Может, мы сумеем найти нечто достойное в вашей лавке? — промокая вспотевший лоб кружевным платочком, предложил аристократ. — К тому же, смею надеяться, вы сделаете мне скидку.

— Надеяться всегда можно, однако, боюсь, мы сейчас не найдём там подходящих товаров. В лучшем случае нам придётся выбирать между табаком и чаем. Не будем же мы дарить дамам отрезы на платья или оружие! Хотя… Недавно Фернандо доставил партию отличного португальского. Если ещё остались английские бутылки[145], это вино в них будет хорошим подарком. Идёмте, капитан, — и Анри решительно направился в сторону принадлежащей ему лавки.

Своими размерами здание ничем не отличалось от иных в торговом ряду, однако обилие товаров внутри впечатляло каждого посетителя. Здесь было всё, что производили мануфактуры, принадлежащие «Карибскому альмиранте» — от сахара до сигар, а также то, что было отобрано у пиратов, до этого успешно ограбивших торговцев, привозивших товар из Европы и Азии. Конечно, самый большой выбор был у оружия, но, если повезёт, можно было найти и французский фарфор, и модную одежду, и духи, и отрезы дорогих тканей. Изредка предлагалось и английское новшество — прочные бутылки из чёрного стекла с выдавленными узорами. Такая бутылка, даже ненаполненная вином, была очень дорогим подарком, вполне достойным и губернатора. Проблема была лишь в том, что в лавке таковых не оказалось.

Пабло Ньето, бывший когда-то торговцем в Гаване, разорившийся после захвата пиратами его судна с товаром, принял предложение Анри и, перебравшись с семьёй в Белиз, заселился в жилые помещения над лавкой, став её управляющим под бдительным оком сеньора Хакоба. Лелея тайное желание женить молодого успешного торговца на своей шестнадцатилетней дочери, он настойчиво посылал Анхелес с обворожительной улыбкой справляться, чего желает сеньор Анри, как только тот появлялся в своей лавке. Вот и сейчас девушка, заливаясь краской, пришла узнать зачем он пожаловал. Увидев разочарование на лице молодого человека, Анхелес кинулась к отцу. Тот, узнав, что нужно сеньору, направил его к старому маррану, заверив что на складе непременно есть ещё одна или даже две английские бутылки.

— Желаете, чтобы я сопровождал вас, адмирал? Или же мне стоит поискать нечто иное? — напомнил о себе дон Себастьян задумавшемуся Анри.

— Нет, капитан. Возьмите с собой Хавьера и Самуэля, — кивнул Анри в сторону солдат, — и отправляйтесь к сеньору Хакобу. Передайте ему мой наказ наполнить две бутылки, если они там будут, португальским вином. В противном случае пусть подумает сам, чем из имевшегося в наличии нам потешить семейство графа Альменара. Я уверен, что с вашей помощью он непременно найдёт нечто подходящее. Заодно проверьте, как устроили пленных и надёжно ли они охраняются. Жаль, что мы не захватили с собой лейтенанта де Мура. Он мог бы пообщаться с офицерами по поводу выкупов. Идальго де Мур не только знает английский, но и умеет находить аргументы, пробуждающие в лордах щедрость. Я же в сопровождении Хосе и Пабло нанесу визит губернатору, а потом загляну к коммодору. С вами же мы вновь встретимся перед дворцом в два часа пополудни.

— Как скажете, адмирал, — откланялся дон Себастьян и, сопровождаемый двумя пехотинцами, удалился. Анри же, кивнув оставшимся солдатам, отправился на Пласа де Монтехо.

Перед аркадой губернаторской резиденции его остановил стражник. Изнывая от жары, солдат, пыхтя, преградил путь:

— Его превосходительство сегодня не принимает. Попытайте счастья завтра, сеньор.

— Похоже, вы не так давно в Белизе, солдат, — нарочито оглядел пехотинца сверху донизу Анри, при этом поймав себя на мысли, что подражает дону Себастьяну. — Доложите сеньору губернатору, что пришёл Карибский альмиранте.

Стражник вытер рукавом залитый потом лоб и с нескрываемым удивлением уставился на богато одетого посетителя, сопровождаемого двумя солдатами вместо слуг. Наблюдая за быстро менявшимся выражением лица охранника Анри догадывался, какие мысли кружатся в его голове, и терпеливо ждал, когда одна из них, взяв верх над остальными, принудит беднягу к действию. Ждать пришлось недолго — солдат отступил на шаг и, развернувшись в сторону галереи, пересохшим горлом скорее прохрипел, чем крикнул:

— Эй, Гонсало, поди сюда!

На его зов из тени аркады нехотя вышел мальчишка лет пятнадцати. Явно будучи свидетелем разговора между Анри и стражем, он, не дожидаясь, пока охранник подберёт слова, заговорил сам, обращаясь к посетителю:

— Я сейчас же скажу отцу, чтобы он доложил о вас, благороднейший сеньор! — и с чувством превосходства глянув на стражника, добавил, указав на него рукой: — Не сердитесь на этого солдата, сеньор! Он всего пару дней тут и ещё не научился, кого пускать, а кого нет, когда наш сеньор говорит, что сегодня не принимает посетителей.

— Хорошо, Гонсало, я прощу его, но он будет должен тебе мараведи за покровительство, — с серьёзным видом пообещал Анри, в душе удивляясь самому себе. «И когда же это я успел от своего капитан-лейтенанта нахвататься аристократических манер? — размышлял он, ожидая возвращения мальчишки. — Наверное, это его речь на суде возымела такое действие на меня. Надменность, похоже, заразительна, потому как бывает полезной. Однако надо мне всё же от неё излечиться, пока эти аристократические замашки меня опять перед судом не поставили». Вспомнив суд, он почувствовал, как вновь его лоб покрылся испариной. Вытащив из манжеты обшитый кружевами батистовый платочек, Анри промокнул пот и, поймав на себе взгляд стражника, подумал о том, что, пожалуй, не стоит отказываться от всех аристократических привычек.

— Граф ожидает вас, сеньор Верн, — с достоинством, положенным дворецкому, сообщил появившейся в дверях слуга.

Из-за его спины прытко выскочил Гонсало и подбежал к Анри, протягивая руки:

— Вашу шляпу, сеньор!

Передав пареньку требуемое, Анри замешкался: дворецкий, всегда требовавший отложить оружие, в этот раз промолчал. Не раздумывая долго над этим, он отстегнул роперу и передал её одному из своих солдат, не забыв при этом отметить удивлённый взгляд стражника. «А ведь он действительно принял меня за дворянина», — внутренне усмехнулся торговец и направился следом за дворецким.

Графа Альменара в его кабинете не было, но ждать под дверью долго не пришлось — он вышел из соседней комнаты в домашнем шёлковом халате, накинутом поверх белоснежной рубашки и приветливо улыбнулся:

— Надеюсь, сеньор Анри, вы пришли меня обрадовать. Полагаю, вы уже собрали сведения о своих призах и потерях?

— Собрал, ваше превосходительство, — опустив голову ответил Эль Альмиранте, кланяясь.

— Ну что же, пойдёмте в кабинет. Вы же, помнится мне, хотели взглянуть на мою карту полуострова, — и губернатор проследовал в открытую слугой дверь. — Давайте начнём с главного, а карту вы сможете изучить и без моего присутствия, — предложил граф, кряхтя устроился в кресле и пригласил гостя занять другое.

— Как будет угодно вашему превосходительству, — Анри вынул бумаги из манжеты. — Вот тут подробно изложено всё, что ваше превосходительство желал знать, — подал их сеньору Альваресу и сел, уставившись на свои туфли.

Губернатор развернул листы и углубился в чтение. Спустя некоторое время он вновь заговорил:

— И как же вы проявите свою щедрость городу, сеньор Анри?

— Я намерен даровать вашему превосходительству трёхмачтовый пинк и бригантину.

— О-о-о, как это благородно с вашей стороны, друг мой, — довольно произнёс губернатор и вкрадчиво добавил: — Однако, видя ваши призы, я бы предпочёл фрегат вместо бригантины.

— Да простит меня ваше превосходительство, но вспомнилось мне, как говаривал мой отец, когда я воротил нос над подарком деда: «Дарёному коню в зубы не смотрят», — смиренно произнёс Анри. — Если ваше превосходительство позволит, я бы напомнил ему про не так давно переданные идальго Фернандесом бриг и барк, за которые мне было заплачено лесом.

Граф хмыкнул: — Ваш отец был мудрым человеком, сеньор Анри. Ладно, скажите, друг мой, во сколько мне обойдётся ремонт этих дарёных «коней». В ваших докладах не указано состояние призов, — сменил тон на снисходительный губернатор.

— Эти корабли были взяты на абордаж, и они практически не повреждены боем.

— Ну вот и приятная новость. Вы не разочаровали меня, сеньор Анри, — в голосе графа появилась доброжелательность. — Да и расходы на ремонт ваших кораблей, похоже, будут не так велики, как я мнил ранее, — добавил он, вновь пробежав глазами полученные от торговца бумаги. — Что ж, я немедля отправлю людей за досками, которые согласно нашему прошлому уговору, были доставлены на ваш склад. Вы уже определились, когда отправляетесь искать сеньору Паулу?

— Да, ваше превосходительство. Я намерен покинуть Белиз на рассвете.

— Хорошо. Чем быстрее вы вернётесь, тем лучше для всех, — многозначительно сказал губернатор и встал. — А сейчас можете любоваться моей картой, сколько вам заблагорассудится, затем Андрес проводит вас.

— Благодарю ваше превосходительство, — тоже поднимаясь, поклонился Анри. — Доброта вашего превосходительства не знает границ, — внезапно всплывшие слова капитан-лейтенанта о том, что кроме них двоих только губернатор знал всё о ходе экспедиции и, возможно, не только от самого Анри, всколыхнули подозрительность. Дрогнувший голос молодого человека не остался незамеченным.

— Чем вы обеспокоены, друг мой? — участливо поинтересовался граф.

— От внимания вашего превосходительства ничто не способно ускользнуть. За последние несколько дней мне много чего пришлось пережить, но ничто так не всколыхнуло моё сердце, как донос, поставивший меня перед судом сегодня утром, — голос Анри прозвучал непривычно глухо — обида накрыла его своим пологом, сдавив горло.

— Святая Дева! Неужели вы всё ещё переживаете этот казус? — всплеснул руками сеньор Альварес. — Вы были оправданы, донос признан ложью, ваше честное имя таковым и осталось — наслаждайтесь торжеством справедливости и милостью божьей, друг мой!

Не смея поднять голову, Анри был лишён возможности посмотреть в лицо графу Альменара и потому ловил каждую интонацию его голоса. Произнесённое губернатором звучало искренне доброжелательно. «Он или невинен, как младенец, или же мастер притворства, — пронеслось в голове торговца. Что из этого правда, Господи?» — сомнения водоворотом закружили мысли, но голос уже звучал спокойно и уверенно:

— Я не могу не думать об этом, ваше превосходительство. И не только потому, что было покушение на мою честь и жизнь, а потому, что ненайденная змея может напасть вновь.

— Меня удивляет, сеньор Анри, что при своей успешности вы впервые сталкиваетесь с доносом. Начинайте привыкать к такому, друг мой! — граф по-отечески положил ему руку на плечо. — Чем богаче и славнее вы будете, тем острее будут направленные на вас удары.

— Мудрость вашего превосходительства делает их провидцем. Я последую совету вашего превосходительства, однако сейчас меня волнует то, что эта ядовитая змея прячется среди тех, кто ко мне близок. Не так уж много людей знало о моей встрече с касиком, — от нахлынувших эмоций Анри невольно сжал кулаки.

— Что вы хотите этим сказать, сеньор Анри? — рука графа покинула плечо торговца, голос стал холоден, а брови полезли вверх, указывая крайнюю степень то ли недоумения, то ли недовольства.

— Я никогда не подвергал сомнению правдивость и искренность слов вашего превосходительства, как и не давал повода вашему превосходительству сомневаться в моей честности. Однако сегодняшнее утро наглядно показало, как мало надо для того, чтобы сделать героя негодяем. Когда я стоял на площади, слушая возмущение горожан поступками, которых я не совершал, слова вашего превосходительства о том, как чреват может быть гнев сильных мира сего, проросли в моем сердце. Сегодня утром мне показалось, что ваше превосходительство долго думал, прежде чем признал обвинения беспочвенными и что лишь аргументы, приведённые идальго Фернандесом, склонили ваше превосходительство на мою сторону, — Анри говорил тихо, стараясь обуздать обиду.

Губернатор слушал, нахмурившись и ответил не сразу:

— Говорят, мудрость приходит с годами, но вас она уже посетила, друг мой. Заверяю вас, дорогой мой сеньор Анри, что ваш арест был для меня не меньшей неожиданностью, чем для вас. Симпатия, которую вызвала во мне ваша порядочность, преданность Испании, ум и отвага, совершенно искренняя. Но, как человек умный, вы ведь понимаете, что люди моего положения даже ради спасения тех, к кому они расположены, не будут рисковать своей репутацией. Без должных оснований я не мог поставиться за вас против таких тяжких обвинений, хотя и не сомневался в их лживости. Благодарите небеса за своих верных офицеров, сеньор Анри. Это они дали мне возможность спасти вас от петли.

Анри глубоко вздохнул. Тяжёлые мысли одолевали его. Он хотел верить сеньору Альваресу. Очень хотел. Но слова дона Себастьяна, что только граф Альменара знал всё и что ему ничего не стоило сделать одного из солдат экспедиции шпионом, жгли сознание. «Но зачем? — спрашивал он сам себя, не находя ответа. Абсолютная ясность была лишь в одном — случись что — рассчитывать на помощь губернатора можно лишь в том случае, если это ему ничего не будет стоить. — Что ж, раз я не могу обнаружить причины, по которой графу было бы выгоднее избавиться от меня, чем иметь со мной дело, буду считать его непричастным», — решил для себя Анри и, понимая, что пауза затянулась, поблагодарив в душе сеньора Альвареса за терпение, спросил:

— Ваше превосходительство знает, кто стоит за всем этим?

— Увы, друг мой, — развёл граф руками. — Не будь в этом обвинении таких подробностей, о которых не мог знать никто из уважаемых горожан, я бы подумал на происки ваших конкурентов. Возможно, вам будет небезынтересно узнать, что выдать энкомьенду под строительство красочной меня убедил алькальд. Не так давно в Белиз из Севильи прибыл племянник сеньора Рикардо и именно его услуги по производству красок мне и были предложены. Кстати, мне показалось или наш алькальд действительно вас недолюбливает?

— От наблюдательности вашего превосходительства ничто не способно укрыться, — учтиво произнёс Анри.

— А что же послужило поводом для этого? — в голосе губернатора зазвучало нескрываемое любопытство.

— Одному богу известно, что тому виной. Каждый раз, когда мне приходилось иметь дело с его светлостью сеньором Рикардо, я всегда был предельно вежлив и никогда не скупился, отдавая часть призов на нужды города. Я чужд притворству, потому всегда прямолинеен. Возможно, зная меня и высокочтимого сеньора алькальда, ваше превосходительство поможет мне понять причину неприязни сеньора Рикардо к моей скромной особе? — с надеждой спросил молодой человек.

Граф снисходительно улыбнулся:

— Возможно, именно ваша скромность всему виной, — голос графа, доброжелательный и слегка ироничный, вдруг посерьёзнел: — Мы — государственные мужи — должны блюсти прежде всего достаток короля, а много ли возьмёшь в этих бедных, богом забытых краях? Другое дело в Лиме — слыхал я, что та благословенная земля настолько богата, что даже слуги ходят, обвешанные золотом! Вы же, друг мой, и здесь умудрились сколотить недурное состояние. Это ли не повод к неприязни, вызванной завистью менее успешного, да к тому же зрелого мужа благородной крови? Однажды мне самому пришлось как-то услышать сетования сеньора Рикардо на неблагосклонность Судьбы. Похоже, он в обиде на неё за то, что его заслуги в превращении поселения в город остались неоценёнными. Злые языки донесли до моих ушей что сеньор алькальд рассчитывал жить в губернаторском дворце, однако Совет Индий принял иное решение. Быть может, его неприязнь к вам следствие не только вашей успешности, но и моей благосклонности? — Сеньор Альварес вновь придал голосу доброжелательность: — Вы проинформируете меня, сеньор Анри, если ваши поиски будут успешны? Вы ведь, полагаю, не отказались от мысли найти того, кто написал на вас пасквиль?

— Если Господь снизойдёт до моей просьбы и откроет мне имя негодяя, я непременно доложу вашему превосходительству, — поклонился торговец.

— Пусть вам сопутствует удача, сеньор Анри! — губернатор протянул торговцу руку и, когда тот приложился к печатному перстню, вышел, оставив его наедине с картой.

Глава 35

Когда судовладелец со своими солдатами оказался вновь на улице, солнце уже перевалило зенит. Знойное марево неоднозначно говорило о времени сиесты. До торжественного обеда оставался почти час и потому Анри направился к дому Фернандо.

Коммодор нетерпеливо ожидал визита Анри. Едва тот показался во внутреннем дворике, как великан тут же вышел на балкон и, прогремев: «Ну наконец-то!» — стремительно бросился навстречу, перепрыгивая ступени.

Приветственно обняв друга за плечи, идальго приказал слуге отвести солдат на кухню и подать в кабинет вина, со словами: «Пошли, адмирал, расскажешь мне что это было,» — направился к лестнице. «Словно флагманский корабль, прокладывающий курс эскадре», — глядя на широкую спину коммодора, подумал Анри. Внезапно то чувство незащищённости, рождённое беседой с губернатором, отступило. «А ведь Господь и впрямь держит надо мной свою охранную руку и расставляет ею на моём пути таких людей, как Фернандо и Себастьян!» — вдруг осознал он и перекрестился.

Усевшись в предложенное кресло и попивая токайское, Анри, по настоянию коммодора, изложил последовательность событий, предшествовавших появлению Фернандо на площади.

— Что ты теперь делать намерен? — спросил идальго, нахмурившись. — Знаешь, кто донос написал?

— Нет, — буркнул Анри. — Я уже успел поломать себе голову над этим вопросом, да не один. Но тщетно.

— По моим соображениям лишь обида великая на тебя могла бы кого из пехотинцев на такое сподвигнуть, другим резона нет. Но вот чем ты мог бедолагу обидеть? — коммодор задумчиво подпёр полусогнутыми пальцами гладко выбритый подбородок. — Ну, будь я на твоём месте, я бы среди солдат, что в экспедиции были, искал доносителя меж теми, чью девку я «оседлал». Но за тобой я таких дел на замечал. Или я чего-то не знаю? — закончив размышлять вслух Фернандо испытующе посмотрел на Анри.

— Не таскался я за чужими девками, — отмахнулся тот. — Однако, слова твои не лишены смысла. Может, и вправду кто на меня обиду имеет?

— Ты уже надумал, когда за сеньорами пойдёшь? Может, я тут своим пехотинцам шепну пару слов, и, если ты тут тех, кто с тобой к индейцам ходил, оставишь, они поспрашивают осторожно в тавернах? Пиво и вино умеют людям языки развязывать, — отхлебнув из кубка, предложил коммодор.

— Отчего же не порасспрашивать, — задумался Анри. — Может, и узнают чего. Я завтра утром на фрегатах к устью реки пойду, а сегодня вечером в трактире для новой экспедиции людей набирать буду. Кто в прошлой был в этот раз не возьму, так что поручи тем из твоих солдат, кто умеет язык за зубами держать, чтобы спрашивать начали. Я этого доносителя дону Себастьяну разыскать поручил, так что всё, что разузнают, пусть ему докладывают, — Анри поймал взгляд Фернандо, — не найти мне покоя, пока я имя этой крысы знать не буду! А ведь я, грешным делом, на губернатора подумал!

— Да не враг он себе и не дурак, чтобы от тебя избавляться, да ещё и таким образом! — ударил себя по колену коммодор. — Хотя, — потянул он, задумавшись, но тут же качнул головой: нет, не стал бы он этого делать! Признай он тебя виновным и конфискуй флот — повесит и себе, и кабильдо обузу на шею — ведь тогда те корабли, что в городе останутся, на деньги казны содержать придётся, а остальные зелёный флаг поднимут. А я первый буду, кто людей на штурм тюрьмы поведёт.

— А потом что — открытое море и судьба изгоев? — грустно усмехнулся Анри. — А ведь у тебя семья, Фернандо!

— Семье положено быть там, где её глава. Ежели капитанская каюта «Альбатроса» станет моим единственным домом — придётся и Селии с детьми привыкать к морской жизни. А вот нарушить обет дружбы — это обеспечить себе место в аду вернее, чем если плавать под зелёным флагом. Тем более, что, зная тебя, мы бы вряд ли грабежами занялись. Думаю, ты, скорее всего, примкнул к кому-нибудь. На Гранаде тебя бы с радостью приняли. К тому же ты ведь наполовину француз. Или я не прав? — идальго вновь хлопнул себя ладонью по колену и посмотрел на друга.

— Признаюсь, думал я об этом, когда лейтенант Монтойо уведомил меня об аресте, — задумался Анри, постукивая пальцами по зажатому в руке кубку. — Потому и подчинился, что не смог себя под пиратским флагом представить. Кстати, — он сделал глоток и продолжил: — Когда я завёл на эту тему разговор с сеньором Альваресом, он мне на алькальда указал. Тот, дескать, просил у него энкомьенду для племянника, а губернатор её велел на конкурс выставить. Я по его же наущению за неё залог внёс и с казначеем повышать его в прениях договорился.

— Ну, энкомьенда, это, конечно, предлог немаловажный, — задумался Фернандо. — Благополучие родственника могло бы побудить алькальда на устранение конкурентов. А кроме тебя вряд ли ещё кто мог бы быть препятствием. Так что, скорее всего, если это сеньор Рикардо устроил, то подержали бы тебя по его приказу пару дней в тюрьме без лишнего шума. А после заседания кабильдо, на котором энкомьенду закрепили бы за его племянничком, дознание показало бы твою невиновность и на этом дело и кончилось бы. Сеньор Рикардо хоть и лихоимец, но не стал бы защитой города рисковать, лишая его твоих армад, пока крепость не достроена. Вопрос лишь в том, откуда мог узнать идальго Лопес о том, что в экспедиции было? — взглянул на друга коммодор.

— Вот в том-то и загвоздка, дружище, — допив вино, поставил Анри кубок на поднос в руках Рамона, как точку в конце письма. — И мы вновь вернулись к солдатам.

— Ладно, адмирал, не трать время на дурное. Тебе о спасении сеньор думать надобно. Оставь это дело нам. Я так понимаю, что ты своего капитана пехотинцев в этот поход не берёшь?

Анри кивнул.

— Ну вот и славно! Он человек толковый, да и смотрит он на тебя так, словно ты сам герцог Альба! — Фернандо поставил кубок на поднос и внимательно посмотрел на собеседника.

— А ты что, приревновал? — попытался пошутить Анри, но, заметив серьёзность коммодора, добавил: — Друг он мне, как и ты.

— Видать, и впрямь род Альба в большой немилости у короля, раз сыну герцога пришлось службы и дружбы у торговца искать, — хмыкнув, пробурчал коммодор.

— Он-то младший сын опального герцога, но ты-то ведь наследником графского титула был, когда мне свою дружбу предложил, — парировал Анри.

— Ты мне жизнь спас, — рубанул рукой воздух идальго.

— Вот и он так же говорит, — тихо сказал Анри, вспомнив приносившего присягу верности коленопреклонённого дона Себастьяна. — Помнишь последний бой за Ямайку?

Фернандо задумался, склонив голову, а затем неопределённо пожал плечами:

— Ладно, дружище, не будем углубляться в прошлое. Раз так сложилось — значит, воля божья на то была. Не нам, людям, судить о замыслах его. Зато теперь, если опять тебя кто обидит, я буду знать, на кого рассчитывать. Может, ещё кто есть, с кем ты обетами обменялся, да мне рассказать забыл? — подавшись вперёд великан хлопнул друга по колену.

— Чур тебя, Фернандо! — перекрестился Анри, — Пусть Господь милосердный избавит меня от подобного! Что же обетов касаемо, так Всевышний уже явил мне невиданную щедрость свою, даровав дружбу таких благородных идальго, как ты и Себастьян. И я не перестаю благодарить его за это, — Анри снова перекрестился и добавил: — Ладно, идти мне надобно. Да и ты не откладывай посещение доков. Там есть кое-что для тебя.

— Надеюсь, этот сюрприз приятнее того, что сегодня утром там тебя ждал? — хохотнул Фернандо, хлопнув друга по плечу.

— Из двух фрегатов, что я взял на Сахарном острове, один теперь твой. Я выбрал для Птичьей армады сорокапушечный «American». Дай ему новое имя и найди достойного капитана, коммодор, — проигнорировав шутку друга ответил Анри.

— А что со вторым? — поинтересовался враз посерьёзневший Фернандо.

— Подарю дону Педро.

— Значит, ты решил принять настоятельную рекомендацию генерал-капитана Ямайки? — оживился великан.

— Пока нет, но допускаю такую возможность и привыкаю к этой мысли, — ответил Анри без особого энтузиазма.

— Это правильно — привыкай. Кто знает — может, Победоносная армада вскоре сменит рейд Белиза на форт Кагуэй, — многозначительно посмотрел на друга коммодор.

— Вот этого я бы не хотел, — тихо сказал Анри, поднимаясь.

Поднялся и хозяин дома. Приказав слуге подать гостю шляпу, он положил другу руку на плечо и сказал, заглядывая в глаза:

— Ну, не будем загадывать, на всё воля божья — ежели ему так будет угодно — не отвертишься. И поверь мне — лучше уж быть у дона Педро в услужении, чем ходить под зелёным флагом! Однако ты мне ещё не сказал, что с призами решил. Почему мне только один фрегат и перепал, да и то не из вчерашних.

Удовлетворив любопытство коммодора, Анри взял из рук вернувшегося слуги свою шляпу.

— Да куда ж ты так торопишься, адмирал? — с нескрываемой досадой спросил Фернандо. — Мог бы и отобедать с нами.

— Увы, мне надобно идти — я приглашён на торжественный обед к губернатору.

— А я-то себе голову ломаю, с чего бы это ты так выфрантился! — громогласно рассмеялся коммодор. И добавил, посерьёзнев:

— Жалует тебя граф, Анри. Поверь мне, это приглашение — многое значит! Знаешь, кто ещё будет?

Анри покачал головой:

— Знаю лишь про дона Себастьяна. Нас вместе приглашали. Кто ещё будет — понятия не имею.

Услышав имя капитан-лейтенанта Фернандо хмыкнул и отвернулся.

— Ты что, обиду затаил? — взяв друга за локоть, спросил Анри. «Ну вот и новый сюрприз! И долго ждать не пришлось!» — вползли в сердце досада вместе с грустью. «Ещё не хватало, чтобы эти два ревнивца перчатками кидаться начали!» — Вспомнив, как болезненно реагировал Себастьян на упоминание способностей коммодора, он попытался сгладить ситуацию: — Будь со мной ты вчера у губернатора — тебя бы позвали.

— Да брось, не позвали бы — из-за Селии. Но я тут вот о чём подумал — у графа дочь старшая на выданье. Я-то женатый, а вот вы двое — чем не женихи? Один знатный, другой богатый. Ты видел эту сеньориту? Очень даже ничего себе. Вот только приданое, говорят, скромное, но ведь тесть-губернатор тоже капиталом может стать, — хитро прищурился великан.

— Ты неисправим! — отмахнулся Анри, стараясь казаться невозмутимым, однако почувствовав, что краснеет. — Ты-то где видел контессу?

— Встречал на мессе не раз и имел возможность рассмотреть. Хорошенькая, — заметив смущение молодого мужчины, подмигнул ему идальго. — Думаю, губернатор против не будет — и тебя с твоими армадами и деньгами к городу накрепко привяжет, и себе обязанным сделает. Но и ты ведь в накладе не останешься — кто тебя потом тронуть посмеет? Главное, не упусти девицу — я тут не так давно разговор о ней «У Сандро» услышал — как бы тебя какой-нибудь идальго не опередил! — хлопнул друга по плечу великан.

Анри лишь покачал головой и, ничего не ответив, насадил шляпу. Заметив в полях пулевое отверстие, коммодор потрогал его указательным пальцем:

— А это что?

— Вчерашний привет с английского фрегата прилетевший, — испытывая облегчение от перемены темы, ответил Анри.

Фернандо присвистнул и перекрестился:

— Говорил же я тебе нынче утром, что это отродье даже стрелять как следует не умеет!

Анри усмехнулся:

— Слава Пречистой Деве и сыну её, иначе делил бы ты сейчас мои деньги со старым марраном!

Фернандо положил другу руку на плечо и глядя в глаза сказал серьёзно и важно:

— Жениться тебе надо, Анри. А то ведь и наследника у тебя нет. Детям своим всё оставлять надо — и имя, и состояние, а не друзьям и слугам!

Слова друга больно резанули по сердцу. «Знал бы ты, как я хочу семью, Фернандо! — с горечью подумал Анри. — Да вот не сложилось до сих пор — сколько славных сеньорит рядом, а я выбрал мечту неосуществимую!»

Увидев, как глубоко задели его слова, идальго похлопал Анри по плечу и, выложив по-своему реакцию друга, ободряюще добавил:

— Если боишься, что сеньорита контесса противится будет — то зря! Люб ты ей!

Анри вздрогнул:

— А ты откуда знаешь?

— Да те двое, что о ней в трактире судачили, как раз это и обсуждали. Один из них контессу с дуэньей из собора после мессы во дворец провожал и слыхал, как дуэнья остерегала контессу от проявления чувств к торговцу. А кто тут у нас ещё из торговцев молод, хорош собой и неженат? — развёл руками Фернандо.

* * *

Дом идальго Анри покидал в глубокой задумчивости. Однако, заметив на углу дворца укрывшегося в тени здания дона Себастьяна, переключился на предстоящий обед. «Ничего, судилище пережил, переживу и это!» — подбодрил он себя и направился к аристократу.

Капитан-лейтенант стоял, опершись о стену, и обозревал площадь. Хавьер и Самуэль, пристроившись рядом, подрёмывали, прикрыв лица полями шляп. Заметив Анри, дон Себастьян растолкал одного из солдат и тот, сняв шляпу, несколько раз махнул ею, привлекая внимание сеньора альмиранте.

— Ну что, капитан, удовлетворил сеньор Хакоб наши ожидания? — поинтересовался Анри, приблизившись.

— Лишь частично, адмирал, — ответил дон Себастьян и поведал другу о том, что бутылка английского стекла была лишь одна, потому он захватил и резную шкатулку красного дерева с сигарами, однако, посчитав этот гостинец недостаточно дамским, решил всё же достучаться к конфитеро.

— Оказалось, что младший сын сеньора Гильермо был секретарём айютанте крепости и героически защищал её вместе с солдатами. В бою был тяжело ранен и к утру умер, — при этих словах капитан-лейтенанта Анри, попросив у Господа милости для души погибшего, перекрестился и дон Себастьян продолжил:

— Узнав такое, я откланялся, дабы покинуть лавку, но сеньор Гильермо хотел знать, что заставило меня проявить такую настойчивость. Услышав причины, он наполнил две миски разной сладкой всячиной и передал их мне, отказавшись принять плату. «Если бы не сеньор Анри Верн, которого Небеса вовремя вернули в город, моего Луиса сейчас некому было бы оплакивать», — сказал он. Так что мне осталось лишь принять его дар с благодарностью. Кстати, на складской двор доставили немало тел солдат из обоих армад, у которых нет в городе семей и их некому оплакивать. Все ваши плотники заняты изготовлением гробов. Пехотинцы, присланные идальго Редондо для охраны пленных, принудили доставленных англичан, умевших справляться с топором, присоединиться к работе.

Лицо Анри, и без того сосредоточенное, стало ещё серьёзней.

— Полагаю своим долгом по завершению обеда посетить склад и проститься с ними, тем более что меня не будет в городе во время погребения.

— Это достойное решение, адмирал. Я сочту за честь сопроводить вас, — склонил голову дон Себастьян. — Надеюсь, однако, что сеньор управляющий не будет при этом докучать нам своими жалобами на количество пленных и недостаток провизии для их содержания, — добавил он несколько тише, чем обычно.

Анри, представив себе аристократа, вынужденного во время поиска подходящих гостинцев выслушивать непрерывно сетувавшего сеньора Хакоба, невольно улыбнулся:

— Думается мне, что старый марран должен поблагодарить Господа за то, что тот наделил вас недюжинным самообладанием, не позволившим вам убить его.

— Господь был щедр, наделяя меня талантами, — скромно опустил глаза дон Себастьян.

«Интересно, он сейчас серьёзен или я просто не уловил шутливого тона?» — промелькнуло в голове Анри, но, взглянув на часы башни кабильдо, указывавших без пяти минут два, лишь предложил распределить между ними гостинцы.

Ровно в два часа, передав свою перевязь с оружием Хосе и приказав сделать тоже самое Хавьеру и Самуэлю, чтобы те могли исполнить роли слуг, Анри направился во дворец. Следом за ним с гордым видом шествовал Хавьер, торжественно неся подарки для губернатора и его жены. Лишь только дон Себастьян, выждав, когда торговец скроется в проёме распахнутых дверей, дал знак Самуэлю и направился во дворец, на площади появились литеры[146] семейств Лопес и Ревуэльта.

Глава 36

Во внутреннем дворике гостей ждали дворецкий и выстроившиеся шеренгой слуги. Один из них подскочил к Хавьеру и забрал дары. Отправив солдата на кухню, дворецкий повёл Анри в большую залу для приёмов, а позади пристроился слуга с гостинцами.

В самом её конце, под картиной с изображением величественного замка рода Альменара, стоял сам граф. По правую руку от него стояла графиня, а ещё правее — контессы Исабель, Луиса и Лаура.

Во время представления дворецким торговец, согласно правилам, опустил голову и, отвесив церемониальный низкий поклон, приблизился к губернатору.

— Рад вновь лицезреть вас, сеньор Анри! — губернатор радушно раскинул руки, словно желал обнять гостя.

Анри взял у слуги шкатулку с сигарами и, не поднимая головы, протянул её графу Альменара:

— Прошу ваше превосходительство принять от меня этот скромный дар!

— О-о-о, сеньор Анри, вы знаете, как меня потешить! — с искренним удовольствием принял шкатулку губернатор. Передав её стоящему рядом слуге, обратился к жене:

— Графиня, именно сеньору Анри наш город обязан своим спасением! — и, когда гость сделал шаг в сторону, чтобы предстать перед сеньорой Каталиной, переключился на входившего дона Себастьяна.

Всё так же глядя на носки своих туфель, Анри отвесил графине изящный поклон, за что был милостиво удостоен сухого:

— Приветствую вас в нашем доме, сеньор, — однако руки для поцелуя ему не подали и торговцу пришлось целовать край подола шёлкового платья, став на колени.

Когда Анри поднялся, сеньора Каталина проявила ещё одну милость, снизойдя до беседы с ним:

— Говорят, вы применили некую хитрость, так испугавшую глупых пиратов, что повергла их в бегство, — в надменно-холодном голосе графини промелькнуло едва заметное любопытство.

«Говорят, в Риме кур доят» — вдруг прилетела дерзкая мысль, на краткий миг повергшая Анри в недоумение. К счастью, сеньора Каталина ничего не заметила, поскольку торговец глядел в пол, а графиня — на приближавшегося к её мужу аристократа. Не имея времени поразмыслить, где он мог получить такие познания о Риме, Анри лишь отогнал эту невежливую фразу на самый краешек сознания. После короткого замешательства ему удалось упорядочить мысли, подавить внезапно нахлынувшие раздражение и неприязнь, и с должным почтением ответить:

— Господь надоумил нас обмазать лица глиной и направил врагам в тыл. Неожиданность и стремительность нашей атаки испугала их, ваша светлость. И лишь потом, увидев наши лица, они решили, что это слуги Преисподней пришли по их грешные души.

— Святая Дева! Кто бы мог подумать, что город спасёт грязь, нанесённая на лица солдат! — зашуршала шёлком графиня и Анри догадался, что она крестится.

Понимая, что разговор окончен, он обернулся к стоявшему за спиной слуге и взял из его рук сладости.

— Ваша светлость позволит преподнести ей небольшой гостинец?

— Вы весьма любезны, сеньор, — нарочито снисходительно произнесла графиня и дала знак стоящему за ней слуге принять из рук гостя вазочку.

Поклонившись контессам, торговец получил в ответ реверанс от сеньориты Исабель и руку для поцелуя. Встав на колени, мужчина слегка коснулся губами кончиков её пальцев.

— Вы настоящий герой, сеньор Анри! Я уверена, что именно поэтому Господь возложил на вас спасение города, — восторженно и с неподдельным уважением произнесла старшая графская дочь и уступила место младшей.

— Как это должно быть отвратительно — обмазывать лицо грязью! — протягивая, по примеру сестры, руку для поцелуя, высказалась контесса Луиса.

— Ничто не может быть отвратительней смерти, дорогая, — назидательно сказала ей немолодая дуэнья, и также положила свои пальцы на облачённую в перчатку ладонь всё ещё стоявшему на коленях Анри.

На этом церемония приветствия был окончена, и молодой человек отошёл в сторону дожидаться дона Себастьяна. Попивая поданный слугой в качестве густатио белый херес, он наблюдал, как представленный графине аристократ был ею благосклонно принят. Одарив гранда небольшим реверансом, графиня мило улыбнулась, протягивая руку.

— Как приятно встретить такого блистательного кабальеро в нашем захолустье, — проворковала она, лично принимая вазочку со сладостями. — Вы непременно должны чаще посещать нас, дон Себастьян!

— Мои обязанности не оставляют мне времени для визитов, графиня, — откланялся аристократ и отправился целовать ручки дочерям и сестре графа Альменара.

Завершив церемонию поклонов и реверансов, Себастьян присоединился к другу.

— Похоже, вам удалось завоевать симпатии сеньоры Каталины, — встретил его Анри лёгким сарказмом, потягивая сухое ароматное вино.

— Вы добиваетесь расположения графини, друг мой? — невозмутимо спросил аристократ, беря с подноса слуги пузатый нидерландский рёмер с хересом.

— Бог с вами, капитан! Мне вполне достаточно внимания её старшей дочери. Просто, если Судьбе будет угодно сблизить меня с семейством Феррер, то было бы неплохо узнать, чем я так неугоден сеньоре Каталине. Неужели всему виной моё плебейское происхождение? — попивая вино и наблюдая за тем, как графская чета приветствует семейство Ревуэльта, ответил торговец.

— Неужели вы приняли близко к сердцу мои слова и решились присмотреться к контессе Исабель? — в голосе дона Себастьяна послышалось лёгкое удивление.

— Я всегда прислушиваюсь к мудрым советам, однако в этом случае мне почему-то кажется, что от моего решения мало что зависит, — допив вино, Анри поставил кубок на поднос. Тоже самое сделал и Себастьян — к ним приближалась чета Ревуэльта.

— Рад лицезреть вас, сеньоры! — добродушно пророкотал комендант форта. — Позвольте представить вам мою жену, — он полуобернулся к невысокой женщине, — Люсия де Кастельви-и-Молине.

На немолодом, но не утратившем миловидности лице сеньоры де Ревуэльта появилась приветливая улыбка. Она сделала лёгкий реверанс, изящно склонив черноволосую голову, покрытую полупрозрачной узорчатой мантильей над высокой украшенной перламутром пейнетой[147].

Идальго Ревуэльта представил супруге сперва дона Себастьяна, а затем Анри.

— Так это вам, сеньор Верн, мы обязаны своими жизнями? — сеньора Люсия протянула руку для поцелуя преклонившему колени мужчине.

— Я всего лишь орудие в руках божьих, ваша милость, — скромно ответил тот и едва коснулся губами кончиков пальцев сеньоры.

— А вы, оказывается, не только отважны и богаты, но ещё и скромны, сеньор Анри! — приятный мягкий голос сеньоры де Ревуэльта прозвучал одобрительно. — Надеюсь, вы всенепременно посетите нас завтра же, сеньоры, — женщина прикрыла нижнюю часть лица расписным шёлковым веером и обвела глазами дона Себастьяна и Анри, — дабы во всех подробностях рассказать нам о том, как вы спасли Белиз!

— Прошу простить мою неучтивость, сеньора Лусия, но неотложные дела не позволят мне посетить вас в ближайшие дни, — сделал огорчённое лицо аристократ.

— А вы, сеньор Анри? — повернулась к торговцу сеньора де Ревуэльта.

— К моему величайшему сожалению, я не смогу удовлетворить интерес вашей милости, так как на рассвете отбываю в новую экспедицию за сеньорой Паулой.

— Ах, как это благородно с вашей стороны! Сколько же всего ей пришлось пережить бедняжке?! — всплеснула руками сеньора де Ревуэльта. — Надеюсь, вы, с божьей помощью, вскоре вернёте её домой, сеньор Анри, — перекрестившись, она взяла мужа под руку, и семейная чета направилась приветствовать алькальда с супругой, только что завершившими принимательную церемонию.

Дон Себастьян, взяв с подноса вновь наполненный рёмер, проводил взглядом семейство Ревуэльта и повернулся к Анри:

— Нет ли случайно дочери на выданье у сеньора Франсиско? — Такие вопросы надо задавать коммодору, капитан. Если кто и знает в лицо и поимённо всех сеньор и сеньорит нашего города, так это точно он, — ответил Эль Альмиранте и потянулся к слуге за новым кубком золотистого хереса.

Гости прибывали согласно рангу — чем именитее, тем позднее. Вслед за сеньором Рикардо и его женой — невысокой грузной сеньорой Марией Фаге-и-Портокарреро, вошёл падре Игнасио. Последними появилась чета де Карденас. Закончив церемонию приветствия, губернатор стал знакомить коррехидора с остальными присутствовавшими, которым тот, а прежде всего, его супруга, в силу своего недавнего прибытия, ещё не были представлены.

Впервые Анри увидел коррехидора утром во время суда, но только сейчас сумел как следует рассмотреть его, пока тот обменивался приветственными любезностями с семейством графа. Идальго Диего де Карденас-и-Гусман был немолод, невысок и хорошо упитан. Он постоянно пыхтел и утирал белым батистовым платочком пот на мясистом красном лице. При этом его маленькие зоркие глазки остро буравили собеседника, а по тому, как изгибались пухлые губы, обрамлённые тонкими усиками и короткой бородкой, можно было догадаться, какое впечатление произвёл на сеньора Диего представляемый человек. Но как они застыли в надменном изгибе, когда губернатор представлял ему молодого торговца, Анри не видел, ибо, как и положено плебеям, не смеющим глазеть на благородное сословие, опустил голову. Но дон Себастьян отметил надменное выражение коррехидора, которое не изменилось и во время перечисления графом Альменара заслуг торговца перед Испанией. Лишь брови сеньора Диего слегка поползли вверх, когда сеньор Альварес сказал ему, что перед ними стоит тот самый «Карибский альмиранте», которого английские приватиры прозвали «Повелитель моря».

— Поскольку я прислан сюда заниматься делами индейцев, меня больше интересуют ваши отношения с майя и то, что вы знаете о них. Однако не будем сейчас о делах, сеньор Верн. Жду вас завтра в девять в своей резиденции, — надменно, тоном, не терпящим возражений заявил сеньор Диего.

Глядящий в пол «Карибский альмиранте» не увидел и то, как на мгновение сошлись брови губернатора. Но, слушая идальго де Карденас, он решил, что надо будет у дона Себастьяна расспросить, чем славны предки сеньора коррехидора. «Очень уж по-хозяйски себя ведёт этот надутый индюк!» — вдруг подумалось ему, однако, постаравшись придать голосу учтивости, Анри ответил:

— Прошу вашу светлость простить меня, но я не смогу явиться к нему завтра, поскольку по поручению его превосходительства сеньора губернатора с рассветом отбываю в экспедицию по реке Белиз.

Коррехидор недовольно поджал губы и обратился к графу Альменара:

— Разве нельзя эту экспедицию отложить на один день?

— Нет, сеньор Диего, — мягко, с печалью в голосе, ответил граф Альменара. — Это дело не терпит отлагательства, а из-за нападения на город мы и так день потеряли. Но я уверен, сеньор Диего, что по возвращению из экспедиции сеньор Анри непременно найдёт время для посещения вашей резиденции и подробно доложит обо всём, что ему известно о индейцах. А сейчас позвольте мне представить сеньорам вашу жену, — и уже не обращая внимание на бурчание коррехидора стал знакомить сеньору Инессу Хоакин де Падилья-Бобадилья-и-Пачеко сначала с доном Себастьяном, а затем с Анри.

Ещё издали, разглядывая молодую симпатичную хрупкую сеньору с печальными карими глазами на смуглом лице, Анри невольно подумал о том, как тяжела должна быть жизнь женщины со старым и, наверняка, нелюбимым мужем. «Ей ведь не больше двадцати!» — подумалось ему, когда, встав на колени, слегка коснулся губами кончиков тонких длинных пальцев сеньоры Инессы. «Интересно, какой рок заставил эту красавицу выйти замуж за такого напыщенного старика?», — почему-то вспомнив сеньориту Исабель, спросил он себя, проникшись сочувствием к сеньоре де Карденас, но ход его мыслей прервал дон Себастьян:

— Не изображайте свою жалость к сеньоре Инессе так явно, друг мой, — наклонившись к торговцу, шепнул капитан-лейтенант, когда пара отошла.

Анри опустил голову и почувствовал, что краснеет.

— Женщины рождены для того, чтобы служить своим мужьям. И если Господь послал им жестокосердного грубияна или же немощного старца, у него были на то основания, — назидательно заявил аристократ.

К великому облегчению Анри слово взял граф Альменара и Себастьяну, даже если он и планировал продолжать свою поучительную проповедь, пришлось замолчать.

Предложив всем поднять кубки, губернатор начал свою речь, возблагодарив Господа Иисуса Христа, его Пречистую Матерь непорочную Деву Марию и Святого Франциска, бдящих над славным городом Белизом и защитивших его руками отважных воинов, коих сеньор Альварес и призвал восславить в лице человека, собравшего под своё начало и самолично поведшего героев в бой и на суше, и на море. При этих словах граф подошёл к искренне смутившемуся молодому торговцу и дружески приобняв его за плечи правой рукой, вывел в центр залы.

— Вива сеньор Верн! Вива Эль Альмиранте! — крикнул сеньор Альварес и, отсалютовав кубком, выпил его до дна.

— Виват! Виват! Виват! — подхватили присутствующие — кто искренне, кто нет — и подняли свои кубки в честь единственного среди них человека неблагородного происхождения, но не уступавшего дворянам ни в чести, ни в доблести.

Отдав должное спасителям города, губернатор пригласил всех к столу. Гости проследовали за главой семьи в трапезную, где слуги стали их рассаживать. Граф с графиней разместились супротив друг друга по центру длинного стола, покрытого белоснежным ажурным узором поверх расшитой золотом дамастовой скатерти. По правую и левую руку от сеньора Альвареса усадили, согласно статусу, мужчин, а по сторонам от сеньоры Каталины — дам.

Место Анри оказалось крайним слева от губернатора, рядом с ним оказался идальго Ревуэльта. Когда все гости были усажены на своих местах, граф Альменара прочитал проникновенную молитву благодарности Господу за щедроты земли старой и Новой Испаний. Слуги подали миски с лимонной водой для омовения рук, а затем стали разносить угощения и наливать напитки.

За светскими беседами, перемежавшимися поднятием кубков и сменой блюд, Анри ел и пил, не поднимая головы и отвечая на обращения сеньора Франсиско или же его супруги, сидевшей супротив мужа, особо не вникая в смысл сказанного. Количество выпитого алкоголя, разливаясь по телу, навевало приятную истому и замедляло мысли.

Напротив торговца оказалась младшая дочь графа — четырнадцатилетняя сеньорита Луиса. Ещё наблюдая за представлением дона Себастьяна контессам, Анри успел хорошо рассмотреть её. «Как же она похожа на свою мать!», — тогда подумалось ему и тут же родилось умозаключение что тот, кто получит её в жёны, должен быть очень виновен перед Господом.

Скучавшая юная контесса, на которую чета Ревуэльта обращала внимания лишь отвечая на её редкие вопросы, стала пристально рассматривать молодого альмиранте. Анри буквально ощущал на себе её буравившие взгляды, но посмотреть в ответ не посмел. Сеньорита Луиса, которой понравилось смущать торговца, восприняла это как игру: время от времени с заинтересованным видом она что-то спрашивала Анри, а когда он отвечал, делала скучающий вид и обращалась с какими-то требованиями к слуге, словно вместо молодого мужчины было пустое место. Когда альмиранте стал отвечать краткими однообразными фразами, игра перестала забавлять контессу, и она сфокусировала своё внимание на чете Ревуэльта к превеликому удовольствию Анри. Изредка сеньорита Луиса выдавала нечто глубокомысленное и тогда супруги Ревуэльта или мило улыбались, или же делали умные лица и молча кивали. Когда после четвёртого хода в трапезной появились музыканты, Эль Альмиранте испытал облегчение — разговоры практически прекратились. Гости, поглощая пищу и обильно запивая её вином, стали внимать героической песне под переливы двух испанских гитар и скрипки. Реагируя время от времени на довольно скабрёзные, не смотря на присутствие дам, шутки коменданта форта, Анри не раз пожалел, что застольный этикет забросил дона Себастьяна на другой конец стола. Зная, что супротив капитан-лейтенанта посадили сестру губернатора, сеньориту Лауру, он мысленно посочувствовал другу, но, услышав очередное высказывание контессы Луисы, подумал, что, возможно, аристократу повезло больше, чем ему.

Когда восьмым ходом подали десерт, некоторые дамы встали со своих мест и стали перемещаться на мужскую половину. Как истинные кабальерос, мужчины вынуждены были уступать им свои места, оставаясь стоять за спинкой кресла, пока дама не надумала вернуться. Наслаждаясь порцией великолепного пирога, Анри гадал — придётся ли и ему уступить своё место и кому из дам. Однако место пришлось уступать идальго Ревуэльта, когда к ним подошла старшая дочь губернатора и заговорила с Эль Альмиранте:

— Вам понравился пирог, сеньор Анри? — зазвенел её милый голосок и сеньору Франсиско пришлось встать, чтобы уступить сеньорите Исабель место.

— Он великолепен, и ваша милость многое теряет, отказавшись от него, — молодой человек поднялся и почувствовал, как горячая волна накрыла его с головой, заставив сердце забиться быстрее.

— Не волнуйтесь обо мне, сеньор Анри, — улыбнулась девушка и, заставив его снова сесть, продолжила: — Этот пирог бывает на нашем столе довольно часто. Как старшая дочь хозяйки этого дома я обязана поинтересоваться у вас, как у гостя, ради которого затеяно это торжество, понравилось ли вам угощение и не докучала ли вам своими разговорами моя младшая сестра, — с важным видом заявила контесса, но её глаза озорно сверкнули, а на щеках вспыхнул румянец. Смутившись, девушка поспешно отвела взгляд, не осознавая, что Эль Альмиранте не может видеть её лица.

— Кухарь его превосходительства настоящий мастер, ваша милость, а её милость контесса Луиса сущий ангел! — как можно более серьёзно ответил Анри. Мельком взглянув на контессу Исабель, он заметил какой острый взгляд метнула она в сестру и укорил себя: «Зачем же я дразню влюблённую девушку, как последний негодяй? Похоже, я пьян сильнее, чем полагал. Скорее бы конец — чашка крепкого кофе мне бы сейчас не помешала.». Словно угадав его мысли, контесса Исабель, вдруг отбросив наигранность, тихо сказала:

— Сейчас подадут кофе и ужин закончится, а рано утром вы отправитесь спасать мать сеньора Алехандро в дикие и опасные места. Отец приготовил для вас подарок, сеньор Анри, но я бы тоже хотела дать вам кое-что, — девушка вытащила из манжеты шнурок, сплетённый из жёлтых, белых и красных шёлковых нитей, на котором был завешен небольшой золотой медальон. — Это мощи Святого Антония Падуанского, покровителя путешественников. Его хранила сеньорита Лаура, но я выпросила его для вас, сеньор Анри. Ваша жизнь полна опасных странствий, потому эта реликвия вам нужнее, чем моей тётушке. Прошу вас, примите её от меня как дар за спасение. Отец говорил, что в этот раз пираты не собирались уходить, получив выкуп. Стало быть, вы не просто спасли город, вы спасли и жизни его жителей, а значит и мою.

Анри, не смотря на опьянение, мгновенно осознал, насколько значимым и ценным был этот подарок и потому, хоть и был тронут до глубины души, решил вежливо отказаться. Не удержавшись, он взглянул в лицо Исабель и не посмел отклонить дар. В её глазах была такая мольба, что растопила бы и камень! Сердце мужчины дрогнуло. Он молча протянул ладонь и контесса опустила на неё медальон. В этот момент Анри показалось, что вокруг стало так тихо, что он слышит биение собственного сердца. Поддавшись внутреннему порыву, Анри, зажав подарок в кулак и приложив его к сердцу, опустился на колени перед девушкой и со словами искренней благодарности поцеловал край её платья. Исабель, заметив, что взоры всех присутствовавших устремлены на неё и Эль Альмиранте, смутилась.

— Пусть вам сопутствует удача, сеньор Анри, — поднимаясь, тихо сказала она и, зашуршав юбками, отправилась на своё место.

Анри поднялся, всё ещё сжимая в прижатом к груди кулаке подаренный медальон, и замер, словно ожидал совета, что делать дальше. Из всеобщего замешательства вывел граф Альменара, приказав слугам подавать кофе и как ни в чём не бывало продолжил поедание десерта. Анри уселся в своё кресло и задумался. Опьянение вдруг резко отступило, мысли стали ясными и острыми, как кинжалы. Он испугался, осознавая, что его поймали в капкан. Теперь он в долгу перед Исабель. После такого подарка, да ещё и на глазах у стольких значимых людей, если он посмотрит на иную девушку, это будет всеми воспринято как оскорбление сеньориты Исабель. В глазах общественности он теперь должен стать её преданным поклонником. Освободиться от этих незримых пут, не лишившись чести, можно будет лишь попросив у губернатора руки контессы и получив отказ. Но тогда, дабы не стать посмешищем, ему придётся покинуть город. Однако Исабель тоже придётся дорого заплатить за этот подарок, когда она начнёт ловить косые взгляды и выслушивать едкие насмешки, поскольку уже завтра весь Белиз будет судачить о том, что дочь графа Альменара неравнодушна к торговцу. «Что же вы наделали, сеньорита Исабель? Что вас толкнуло на это — искренний страх за мою жизнь или же женское коварство?» — терзали Анри противоречивые чувства.

Не успела ещё сеньорита Исабель вернуться на своё место, как музыканты начали весёлую игривую песню, и негромкая беседа за столом возобновилась. Прислушавшись, торговец с облегчением обнаружил, что гости обсуждают не его и контессу, а мелодию и слова нового куплета. У него даже возникла слабая надежда что все его опасения необоснованные и никто произошедшему не придал особого значения. Но эта иллюзия была недолгой. Усевшись на своё место, сеньор Франсиско, наклонившись к торговцу, положил руку на кулак, в котором тот всё ещё зажимал мощевик, и уважительно сказал:

— Это очень сильный амулет, сеньор Анри! Берегите его, а он будет беречь вас! — И подмигнув, добавил: — И не забывайте в своих молитвах, возносимых святому Антонию, поминать ту, кто поручил вас его заботам!

— Да-да, конечно, ваша милость, — несколько рассеяно ответил торговец и аккуратно затолкал подарок контессы за манжету.

Наконец подали кофе в чашках из французского фарфора, а к нему в тяжёлых богемских бокалах, богато декорированных резьбой, сладкий тягучий тёмный херес. Анри с облегчением вздохнул — торжественный обед, которого он опасался, ожидая болезненных для его самолюбия моментов, подошёл к концу.

Когда граф Альменара поднялся, встали и сотрапезники. Поблагодарив всех за принятые приглашения, сеньор Альварес предложил всем вернуться в залу для приёмов, где началась церемония прощания. Первыми дом губернатора покидали наиболее уважаемые гости. Они один за другим подходили к сеньору Альваресу, а их жёны к сеньоре Каталине. При обмене любезностями и комплиментами, согласно этикету, теперь хозяин дома одаривал своих гостей. Каждый мужчина получил из рук графа небольшой барселонский винный кувшин из прозрачного стекла, украшенный молочно-белыми жгутами, доверху наполненный ароматным сладким хересом. Когда же очередь дошла до Анри, ему была вручена украшенная гравировкой небольшая медная фляга.

— В дороге вам стекло ни к чему, а эта вещица весьма практична, — сопроводил свой подарок пояснением граф.

Растроганный, Анри рассыпался в благодарностях.

Губернатор, довольный произведённым впечатлением, положил торговцу руку на плечо и благодушно сказал:

— Это всё, чем я могу помочь вам в предстоящем походе, друг мой, кроме молитвы за его доброе завершение. Но что теперь значат мои молитвы, когда вас отныне будет защищать Святой Антоний?

Молодой человек почувствовал, как к лицу прилила кровь, но, пока он подыскивал ответные слова, граф протянул руку для поцелуя. Анри с горячей благодарностью в сердце, приложился к губернаторскому перстню и быстрым шагом вышел из залы.

Глава 37

Покинув дворец губернатора, Анри направился к дону Себастьяну, ожидавшему его вместе с солдатами неподалёку от входа. В руках Самуэля был кувшин с вином, подаренный гранду сеньором Альваресом. Свою флягу с двумя кортадийо ароматного крепкого хереса Анри заткнул за пояс.

— Ну что, капитан, вы не передумали сопроводить меня к сеньору Хакобу? — спросил он, приблизившись.

— Нет, адмирал. Но, с вашего позволения, я сначала отправлю Самуэля доставить в мою комнату в трактире подарок губернатора.

— Отправляйте, — ответил Анри и, отпустив оставшихся пехотинцев, поинтересовался у дона Себастьяна, что он думает о новом коррехидоре.

— Я не удостоился чести беседовать с сеньором Диего, а судить о нём лишь по обмену любезностями во время знакомства не берусь, — пожал плечами аристократ. — Однако, судя по вашему вопросу, позволю себе предположить, что у вас коррехидор симпатии не вызвал.

— Вы правы, Себастьян. Первое моё впечатление не в пользу сеньора коррехидора, — задумчиво покачал головой Анри. — Как правы и в том, что нескольких фраз, которыми мы с ним обменялись, недостаточно для окончательного мнения. А что вы можете сказать о значимости его рода? Меня удивила его самоуверенность при разговоре с графом.

Дон Себастьян задумался.

— Я покинул Мадрид более двух лет назад и понятия не имею, кто сейчас обласкан при дворе, да и ранее я этим не очень интересовался. Но семейства Карденас-и-Гусман не только значимы и богаты, но и весьма многочислены. К тому же, насколько я помню «Нобилиарий[148]», среди Карденасов был дон Диего Сапата де Карденас, маркиз де Санта-Флоро, который, насколько мне известно, был в начале сороковых годов генерал-капитаном Юкатана.

— Я думал, вы не интересовались историей колоний, — вспомнив, как при одном из разговоров Себастьян возмутился тем, что от него ожидают знания законов для Индий, подивился Анри.

— Вы объединили два понятия, — назидательно начал аристократ. — Меня не интересовала жизнь в колониях, но, как дворянин, я обязан знать историю своей страны и своего рода, что почти одно и то же. А как человек, готовившийся принять послушание, я изучал и деяния Церкви. Приобщение дикарей Новой Испании к истинной вере стоит не на последнем месте среди заслуг служителей божьих. Как-то я натолкнулся на записки падре Амбросио де Фигероа, в которых он рассказывал о своих попытках облагоразумить майя, восставших против жадности и жестокости маркиза.

— В таком случае нам остаётся надеяться, что сеньор Диего, принимая должность коррехидора Северного Гондураса, ознакомился с ошибками своего родственника и поучился благоразумию церкви, стремящейся решать конфликты мирным путём.

— Затрудняюсь сказать, насколько близки родственные связи между маркизом де Санта-Флоро и нашим новым коррехидором, но точно знаю, что усилия падре Амбросио оказались тщетны. Кстати, разбирая причины своей неудачи, он упоминал труд падре Диего Лопеса де Когольюдо, в котором тот упоминает восстание алькальдов Юкатана против дона Диего, предшествовавшее мятежу майя и вызванное теми же причинами, что побудили индейцев сжечь свои деревни и уйти в джунгли. По его мнению, если бы Мадрид тогда принял более жёсткие меры, чем небольшой штраф и порицание, то бунта майя бы не было.

— Похоже, в Совете Индий родственные связи имеют большее значение, чем справедливость и благополучие Испании, — с нескрываемой грустью сказал Анри, думая о том, каких бед может натворить сеньор Диего, если пойдёт по стопам дона Диего.

— Это беда не только этого совета, она присуща всем администрациям. Неужели вы думаете, друг мой, что у нашего губернатора при распределении асьенд и энкомьенд будет привилегирован достойный житель Белиза, если против него окажется, скажем, зять сеньора Альвареса? — дон Себастьян многозначительно посмотрел на Анри.

— Оставим эту стезю бесплодных рассуждений, капитан, — отмахнулся тот, чувствуя, как внутри нарастает раздражение. На миг лицо друга затмил облик контессы Исабель, прекрасные глаза которой были наполнены мольбой и печалью. Затем его сменил многозначительно усмехнувшийся губернатор. «Нет! — мысленно крикнул Анри, отгоняя наваждение. — Я желал любви, а не выгоды. Это Господь испытывает меня, проверяя мою искренность и чистоту намерений. Будь брак с сеньоритой Исабель волей божьей, он бы изъявил её, пробудив в моей душе чувства к контессе. Я не поддамся на искушения, Господи! Я буду твёрд, чего бы мне это ни стоило!».

Дон Себастьян, задетый реакцией Анри на его слова, внимательно наблюдал за лицом друга. Он пытался по эмоциям разгадать ход его мыслей, но единственное, что смог увидеть на исполненном решимости лице адмирала — тот принял важное для себя решение.

— Идёмте, капитан. Я желаю проститься с людьми, погибшими за город, в котором их некому оплакивать, — спокойно, словно в его сердце долгое время царил полный штиль, произнёс Анри и, не дожидаясь привычного: «Да, адмирал», — направился к улице, ведущей на окраину города, где располагалась его торговая контора.

Солнце уже коснулось заострённых верхушек частокола, когда Анри и Себастьян вступили на территорию главного склада. В воротах им пришлось пропустить доверху нагруженную большую запряжённую волами телегу, сопровождаемую двумя пехотинцами в чёрно-синих колетах.

По двору бегал, держась руками за голову и громко причитая, управляющий. Увидев дуэнё, он бросился к нему с криком:

— Сеньор капитан, пощадите!

— Что случилось, сеньор Хакоб? — озаботился Анри, ещё никогда не видевший своего управляющего в таком отчаянии.

— Два ваших капитана оставили меня без еды! Они прислали сюда солдат и вывезли на телегах почти всю провизию! Мне уже завтра нечем будет кормить батраков, а это при условии, что я сегодня не дам пленным ничего, кроме воды! — то вздымая руки, то хватаясь за голову, причитал старик.

— Не разочаровывайте меня, сеньор Хакоб, — в голосе торговца так явственно прозвенели железные нотки, что управляющий вдруг умолк. В наступившей тишине Анри продолжил холодным тоном:

— Не заставляйте меня думать, что вам пора на покой, а мне — искать нового управляющего.

— Но, сеньор капитан, я делал всё, что мог — я бился за каждый бочонок солонины, как за честь своей дочери! — дрожащим голосом возразил марран. — Ещё утром, до того, как начали доставлять пленных, я отправил людей на все ближайшие асьенды обговорить поставки продовольствия. Они уже вернулись и принесли неутешительные известия — асьенда Эль Гран Эстанке оказалась сожжённой пиратами во время вчерашнего нападения, а на остальных уже успели узнать, что их осталось не так много и взвинтили цены на такие выси, что эти пленные англичане, если вы не прикажете передать их заботам губернатора и кабильдо, будут вам стоить дороже, чем негры!

— Сомневаюсь, что город будет кормить их достаточно хорошо, пока многие не сгинут, разбирая завалы крепостной стены, — уже не так строго сказал Анри. — Кроме того, эти люди у меня уже есть, в отличие от негров. К тому же надежда на освобождение заставит их работать не хуже. Потому позаботьтесь о том, чтобы они не умирали от голода и сообщите сеньору Раулю что есть пленные для расширения каменоломни. Пусть он подсчитает, сколько ему нужно людей для удвоения добычи камня, и подготовится к их принятию. Если для сопровождения пленных на каменоломню вам понадобится больше солдат — обратитесь к идальго Фернандесу. И не волнуйтесь так, мой дорогой сеньор Хакоб — всё, что мы сейчас на них потратим, они нам отработают, — Анри примирительно похлопал управляющего по плечу. — Не раздумывая берите продовольствие за те деньги, которые просят сейчас, пока асьендеро не потребовали ещё больше. Куда вы отправляли людей?

— На Эль Кампо де Каоба и к сеньору Адриану Пас Лара, который, как мне сказали, оказался в городе, — с готовностью ответил сеньор Хакоб.

Услышав имя владельца Белла Висты, Анри нахмурился.

— Пошлите телеги на Эль Кампо де Каоба, что же касается сеньора Адриана, то я завтра отправлю фрегаты на его асьенду и в Виста Дель Мар с приказом набить трюмы провизией. На Белла Висту я пошлю хеера Йоханнеса — он умеет уговаривать несговорчивых, так что через пару дней вы сможете увеличить рацион пленным. Главное, не забудьте ещё сегодня приготовить для них достаточное количество серебра.

Сеньор Хакоб сокрушённо покачал седой головой, но выражение безмерной печали уже покинуло его длинное худое лицо.

— А как прикажете поступать с английскими офицерами? — деловито спросил он.

— Не держите впроголодь дворян, особенно до того, пока они не напишут письма домой о выкупе после общения с доном Себастьяном и идальго де Муром, — ответил Анри, бросив многозначительный взгляд на аристократа.

— Как вам будет угодно, сеньор капитан, — заулыбался марран, потирая руки. — А как ваши планы насчёт красочной? Я уже нашёл для вас пару человек, но, смею предположить, что из-за вчерашних событий решение по энкомьенде было отложено. Вы уже знаете, на какой день кабильдо перенесло рассмотрение заявок?

— Кабильдо не будет больше заниматься этим вопросом, — голос Анри был спокоен, но внимательным глазам старого еврея не ускользнула хмурая тень, пробежавшая по его лицу. — Тем не менее люди нам понадобятся на каменоломне — сеньору Раулю нужны будут охранники. К тому же губернатор пообещал наградить меня ещё одной асьендой, когда я верну в Белиз сеньору Паулу, но с условием, что я поставлю там красочную.

— Да возблагодарит Всевышний сеньора губернатора за его справедливость! — вознёс к небу руки сеньор Хакоб. — Вы уже думали, что ещё будете делать на этой земле, кроме красок? — озаботился управляющий.

Анри кивнул:

— Участок обещан довольно щедрый, так что будет у нас и красочная и лесопилка. После похорон займитесь подготовкой всего необходимого для реализации, сеньор Хакоб. Вскоре после возвращения из экспедиции мне придётся вновь покинуть город, так что заниматься новой асьендой придётся вам.

Управляющий, уже было положивший руки себе на голову, чтобы традиционно начать причитать, вдруг резко передумал и с совершенно серьёзным видом склонил голову:

— Как вам будет угодно, сеньор капитан! Я займусь этим сразу же, как минет угроза голодного бунта. Но, сеньор капитан, было бы справедливо обсудить повышение моего жалования, поскольку новые обязанности потребуют от меня дополнительных затрат сил душевных и физических.

— Справедливо, — с не менее серьёзным видом ответил Анри. — Но мы обсудим это после того, как я смогу оценить ваши усилия, потраченные на будущую асьенду. Сейчас же я хотел бы проститься с людьми, отдавшими свои жизни за наш с вами город, сеньор Хакоб, а затем заняться приготовлениями к экспедиции, — и не дожидаясь возражений управляющего, направился к складам, от которых доносились мерные стуки топоров, а почти всё свободное пространство вокруг них было заставлено гробами из грубых нетёсаных досок. Марран, за годы службы хорошо изучивший «сеньора капитана» и усвоивший, когда и как можно настаивать на своём, а когда лучше помолчать, лишь тяжело вздохнул и покорно поплёлся следом.

Анри, заметив солдат, наблюдавших за тем, как несколько английских матросов укладывают в только что завершённый гроб тело одного из погибших пехотинцев, подошёл к ним и спросил, кто из них старший.

— Я, сеньор, — выступил вперёд невысокий крепко сбитый мужчина лет сорока. — Моё имя Ротлан Иглесиас, я капрал абордажников с фрегата «Сокол». Наш капитан приказал нам присматривать тут за пленными.

— Сколько их? — кивнул Анри в сторону гробов.

— Не знаю, сеньор альмиранте, — смутился капрал.

— Около часу назад привезли из госпиталя тридцать восьмого, сеньор капитан, — раздался высокий голос управляющего.

Анри приказал убрать ещё не заколоченные крышки, снял шляпу, перекрестился и, тихо выговаривая на латыни слова молитвы: «Вечный покой даруй усопшим, Господи, и да сияет им Свет Вечный, да покоятся они с миром!» — двинулся между гробами, заглядывая в заострённые смертью черты побледневших обескровленных лиц. Жаркое карибское солнце делало своё дело, торопя людей вернуть земле то, что взял у неё когда-то Творец для создания человеческой плоти[149], но послушные католическим канонам испанцы терпеливо оплакивали почивших, дожидались третьего дня от кончины, не взирая на всё усиливавшийся трупный запах. Вот и Анри, верный традициям и по зову благородного сердца ходил сейчас среди гробов, отдавая последнюю честь защитникам Белиза и прося у бога снисходительности к тем, за кого в силу тех или иных обстоятельств не было кому просить. Увидев знакомое лицо, альмиранте между словами молитвы вставлял его имя, невольно вспоминая связанные с этим человеком моменты своей жизни, а встречая незнакомые лица ещё горячее читал слова обращения к Матери Божьей, прося у неё заступничества за этих мужчин перед сыном её. Увидев среди погибших старого солдата Максима Гомеса, присоединившегося к Анри ещё на «Чайке», он присел у его тела, не успевшего упокоится в гробу и ожидавшего своего последнего пристанища на земле, прикрытый старой парусиной. В памяти всплыл эпизод одного из первых боёв, в котором опытный каталонский вояка прикрывал спину молодому отважному торговцу. «Покойся с миром, старый солдат!» — мысленно пожелал Анри душе каталонца и, самолично прикрыв лицо погибшего, поднялся. Неподалёку, вдоль рядов тел, прикрытых парусиной, медленно шёл дон Себастьян с непокрытой головой, что-то бормоча. Прислушавшись, Анри различил слова молитвы: «Бенедикта Ту ин мулиерибус эт бенедиктус фруктус вентрис туи Йезус! Санкта Мария, Матер Деи, ора про нобис пеккаторибус нунк эт ора мортис нострэ…». Дождавшись, когда капитан-лейтенант завершил свой траурный обход, Эль Альмиранте насадил шляпу и, кивнув дону Себастьяну, дал сигнал батракам и под удары топоров, заколачивавших крышки гробов, направился к воротам…

Чехия, Прага, 21 июня 2011 года.

Как только кукушка на часах прокуковала четыре раза, Агата мягко остановила фонтан откровений пана Бенеша, пообещала ему при следующем визите провести с ним небольшую медитацию, напомнила о необходимости неукоснительного выполнения её рекомендаций и, попросив передать ожидавшей в коридоре пани просьбу пару минут подождать, проводила пациента до двери. Подтянув шишки-гири старых часов, специально для кабинета выпрошенных у бабушки мужа, Агата устало опустилась на диван. Рабочий день ещё не закончился, а силы были на исходе. К счастью, за дверью ждала последняя пациентка. Прежде чем позвать её, чтобы взять себя в руки Агата несколько раз глубоко вздохнула, пытаясь избавиться от печали, передавшейся ей от Анри, когда тот узнал о гибели своих капитанов и волнения, вызванного арестом испанца.

Когда прозвучали слова: «…в тяжких преступлениях против Испании и веры…», по спине Агаты побежал холодный ручеёк, а в голове тут же всплыли картинки застенков инквизиции с дыбой и знаменитым «испанским сапогом», «Молот ведьм» и Торквемада. Даже не задумываясь над тем, чей испуг облил её потом, женщина, осознавая, что вместе с Анри и ей придётся прочувствовать все «прелести» допроса «с пристрастием», откинулась на спинку стула, дрогнувшим голосом сослалась на сердечный приступ и, пообещав пациентке провести дополнительную бесплатную консультацию, попросила её уйти и закрыла глаза. Напряжение нарастало, а из глубины подсознания вылезал ужас. Лишь когда заговорил дон Себастьян, Агата почувствовала, как страх стал медленно покидать её сознание. Когда же рядом с Анри появился Фернандо, пришла уверенность что всё обойдётся. Тем не менее пережитые волнения лишили женщину сил, и она позвонила мужу, попросив его приехать за ней на машине. Ярослав сразу понял, что случилось нечто неординарное — обременять кого-либо просьбами не было свойственно его жене, потому он, не задавая лишних вопросов, лишь коротко бросил: «Еду!» и положил трубку.

В ожидании вердикта суда и приезда мужа Агата, поняв, что пытки им с Анри не грозят, окончательно успокоилась, но, тем не менее, решила поискать информации о испанской инквизиции. К моменту, когда падре Игнасио провозгласил готовность признать донос оговором, она уже знала, что, оказывается, в семнадцатом веке с инквизицией всё было совсем не так, как во времена Торквемады. Пока Анри клялся перед священником и выяснял насчёт энкомьенды, Агата успела узнать об истории испанской инквизиции много интересного. Оказалось, что в ней было два периода. Так называемая «старая инквизиция» не была централизована. Это были разрозненные группы монахов и священников, которые «по зову сердца» боролись по всей Европе с любым инакомыслием, но непосредственно в Испании они не сильно зверствовали, предпочитая переубедить «заблудшего», а не сжечь его. Период «новой инквизиции» начался с момента соединения Кастилии и Арагона в одну монархию браком Изабеллы Кастильской и Фердинанда Арагонского. Именно эти двое при поддержке папы Сикста IV в 1478 году и создали самостоятельную структуру, не подчинявшуюся Риму, для насильственной христианизации евреев и мусульман, желая превратить Испанию в исключительно католическое королевство. В 1483 году назначением главой католической инквизиции Томаса Торквемады и начинается «эпоха костров». Главной целью становятся евреи.

Несмотря на преследования, еврейская община и спустя десятилетие остаётся сильной благодаря своим богатствам, ведь многие банки, выдававшие ссуды, принадлежали евреям. Кроме того, они занимали посты в органах управления и прежде всего в финансовых ведомствах. Всё это навлекало на евреев недоброжелательное к ним отношение со стороны народа и, в итоге, привело к подписанию правящими монархами сразу же после завершения Реконкисты[150] указа, получившего называние «Альгамбрский эдикт». Согласно ему те евреи, которые откажутся принять христианство, лишаются правовой защиты. На раздумья было отпущено три месяца. При этом ни сам эдикт, ни иные законы тогдашней Испании не предусматривали ни смерти, ни иного наказания за отказ от крещения. Но так как по истечению указанного срока евреи становились без защиты законов от посягательств на их жизнь и имущество, те, кто не захотел уехать, крестились. При этом часть из них тайно продолжала исповедовать иудаизм. С точки зрения тогдашнего права такие люди были религиозными клятвопреступниками и подлежали суду инквизиции, который мог покарать за это заключением, штрафом или конфискацией имущества. Рецидивистов же карали сожжением на костре. Именно в то время появилось как символ презрительного отношения очень религиозных испанцев к тем, кто, как они считали, осквернял их веру своим притворством, оскорбительное для евреев прозвище «марран», что на испанском означает «свинья».

После 1609 года, когда из Испании изгнали морисков — мусульман, принявших христианство, но чья католическая вера была поставлена под сомнение, главной задачей инквизиции стала борьба с протестантизмом, магическими практиками и сатанизмом. Заодно Священная канцелярия становится инструментом испанских монархов для избавления от неугодных аристократов. Поскольку в то время большинство придворных были грандами, а гранды пользовались неприкосновенностью как для суда светского, так и для трибуналов инквизиции, для начала любого следствия было необходимо личное разрешение короля. Ежели коронованной особе понадобилось убрать кого-то, имеющего влияние и своё собственное мнение, отличное от мнения Его Величества, не вызывая недовольства кортесов[151], других аристократов и народа, достаточно было шепнуть духовнику нужное имя. В ближайшее время представитель инквизиции приходил к монарху с тем, что на некоего гранда есть подозрение на увлечение идеями протестантизма и для «установления правды» необходимо разрешение Его Величества на арест вышеупомянутого. Если же разрешение было получено, то, используя пресловутые методы дознания при помощи пыточных атрибутов следователи инквизиции «узнавали» нужную «истину». Возможно, именно для того, чтобы ещё более упростить этот процесс, Филипп III в 1618 году издал указ, согласно которому грандами являлись лишь те, кого за величайшие заслуги именует этим почётным титулом король, высшие церковные чины, а из дворян потомственными грандами остаются только представители высшей аристократии — герцоги и их наследники и, само собой разумеется, король и его семейство. Тогда же для выделения грандов от остальных имущих граждан страны уважительное обращение «дон» остаётся лишь для грандов. Все остальные с тех пор просто «сеньоры».

В отношении же простого народа в XVI–XVII веках инквизиция очень даже лояльна. Согласно не так давно открытым архивам инквизиции, у неё были правила ведения следствия, в которых, например, специально отмечалось, что не подлежат аресту подозреваемые в незначительных преступлениях, типа богохульства, произнесённого в гневе. Не менее интересным фактом для исследователей, занявшихся их подробным изучением, был тот, что из содержавшихся 49 092 досье только 1,9 % из них были переданы светским властям для исполнения смертного приговора после определения вины обвиняемого. Остальные 98,1 % были либо оправданы, либо получали наказание в виде штрафа, покаяния или обязательного паломничества.

* * *

Когда Ярослав постучал в дверь кабинета, Агата уже знала — её страхи были напрасны — после слов губернатора что обвинения против Анри были выдвинуты завистником, суд инквизиции ему не грозил. Инквизиторы ещё на предварительном этапе следствия обязаны были расспрашивать, есть ли у подозреваемого недоброжелатели, которые могли бы оговорить его. Если тот, перечисляя имена своих врагов, называл среди них свидетеля или обвинителя, то правила дознания запрещали инквизиторам принимать в расчёт такие показания.

Поглядывая за тем, как Анри со своими капитанами придумывает имена новым кораблям, Агата, усадив мужа рядом с собой на диван, торопливо и сбивчиво рассказывала ему и о случившемся, и о том, что узнала.

— Я уверена, что солдаты, которых привёл на площадь Фернандо, на оправдание Анри губернатором и деканом имели большее влияние, чем речь дона Себастьяна, но, понимаешь, Яро, — продолжала она без умолку просвещать мужа, — в «наше» время даже при наличии свидетелей, подтверждавших вину подозреваемого в преступлении против веры, обычно достаточно было «чистосердечно» признать вину, и очень эмоционально покаяться. После этого суд или, как там это называлось — аутодафе — заканчивались чаще всего штрафом. Если бы я это знала раньше, мне бы не пришлось пережить ужас, представляя себе, как будут пытать Анри, а тебе убегать с работы, — женщина виновато посмотрела на мужа.

— Не расстраивайся, милая. Главное, что ты в порядке. А если твоего испанца опять обвинят в поклонении дьяволу, ты сможешь подсказать ему, что делать и говорить, — успокаивающе погладил жену по руке Ярослав. — Пойдём, я машину поставил на место для инвалидов. Если какой-нибудь добропорядочный гражданин настучит полиции, сегодняшний день нам дорого обойдётся.

— Ой, не дай бог! Лучше сплюнь, Яро! — поднимаясь, сказала Агата. Даже в машине женщина, переполненная эмоциями и информацией, продолжила делиться с мужем новыми знаниями: — Яро, а вот ты знаешь, почему именно сожжение было выбрано церковью для казни?

— Наверное, священники хотели, чтобы грешник подольше мучился, — ответил мужчина, перестраиваясь в левый ряд.

— Наоборот! Этот вид казни считался «чистым», потому что не проливалась кровь. Вот такие в то время были понятия гуманизма!

— Да уж, — покачал головой Ярослав. — Хочешь, вдоль реки поедем, если тебе ещё есть что рассказывать? Или через тоннель?

— Поехали вдоль реки, а я тебе ещё про протестантов расскажу! — предложила Агата.

— А что протестанты? Жгли католиков? — съезжая с главной, поддержал разговор Ярослав.

— Ещё как! И не только католиков. У них был свой аналог инквизиции и зверствовал ещё почище католической! И прежде всего потому, что имущество признавшегося под пытками обвиняемого после казни «бескровным» методом делили между собой протестантский инквизитор, который, между прочем, не обязательно должен был быть священником, и доноситель, — воодушевлённо делилась знаниями Агата. — В общем, не могу сказать, что я воспылала любовью к католической инквизиции, но должна отметить, что её очернили англичане в XIX веке, сильно преувеличив жестокость и количество жертв для того, чтобы на её фоне то, что творили протестанты, к которым относится и англиканская церковь, с так называемыми еретиками или ведьмами, было менее ужасно. Кстати, тогда же они оболгали и историю испанской колонизации, в красках расписывая уничтожение инков, майя и ацтеков, потому что им надо было отвлечь мир от настоящего геноцида коренного населения Северной Америки. Ведь громогласные заявления в газетах прочли многие, а вот искать правду в документах того времени — удел единиц. Между прочим, англичане продолжают до сих пор обелять свою историю, отвлекая от неё внимание гипертрофированными фактами, выдернутыми из контекста истории других народов. Например, называют тираном Ивана Грозного, хотя в сравнении с их Генрихом VIII или Елизаветой I он просто невинный, как младенец!

— Историю пишут победители, как сказал какой-то немец[152]. Раз её пишут англичане, значит, они и «на коне», — заявил Ярослав. — А что там у тебя в Карибах сейчас происходит?

— Сейчас Анри с доном Себастьяном пытаются угадать, кто написал донос, — не задумываясь, тут же ответила Агата.

— И как? Угадали? — оживился Ярослав.

— Да ну, что ты! Они же не ясновидящие! — погрустнев, вздохнула женщина. — Они уже и губернатора подозревают!

— А ты что, думаешь, что губернатор не мог? — Ярослав бросил на жену удивлённый взгляд. — Может, он решил себе корабли твоего Анри забрать?

— Ерунда! По-моему, во всей Вест-Индии губернатор Белиза наименее заинтересован в смерти Анри! — махнула рукой Агата.

— Почему?

— Если бы ты тоже читал «Правила для Индий», ты бы не спрашивал, — одновременно прислушиваясь к разговору Анри с аристократом и разглядывая как по серой ленте Влтавы белый пароход приближается к порогу у Карлова моста, ответила Агата.

В открытое окно влетел запах жареных колбасок из промелькнувшего ларька. В желудке заурчало, и женщина предложила мужу перекусить в ресторане.

— Ладно, — согласился Ярослав, — но за это ты мне расскажешь почему губернатор не может быть тем, кто хотел избавиться от Анри, и почему правила для двух Индий, ведь у испанцев в Индии не было колонии.

Место на парковке оказалось возле итальянского ресторанчика. Сделав заказ, супруги расположились за столиками на набережной и в ожидании пиццы Агата с усердием школьной учительницы принялась выполнять обещание, данное мужу:

— Колоний в Индии у испанцев действительно не было, но они были у Португалии. Португальцы первыми наладили торговлю с султанатами на территории Индостана и создали там несколько колоний. Однако Португалия в то время была под властью Испании. Поэтому, когда выяснилось, что сеньор Христофор Колумб открыл новые земли, а не новый путь в Индию, название «Индия» за этими землями уже закрепилось, а название «Америка» ещё не придумали, вот и получились две Индии, подконтрольные испанцам. Чтобы их различать, одна стала Восточной, то есть Ост-Индией, населённой индусами, а другая Западной, то есть Вест-Индией, населённой индейцами. Для управления этими заморскими территориями был создан административный орган, получивший название Совет Индий. Так вот, этот Совет разработал ряд правил, среди которых было определено не только как должны проектироваться города, но даже на какую сторону должны быть ориентированы двери того или иного здания! С одной стороны, такое единообразие даже сейчас имеет свои выгоды — помнишь, что рассказывала Владька, вернувшись из круиза по Карибскому морю? — Агата посмотрела на мужа, но тот пожал плечами:

— Да я не особенно её слушал.

— Она говорила, что в городах Карибского бассейна невозможно заблудиться, потому что всё везде одинаково расположено, — терпеливо пояснила женщина и увлечённо продолжила: — С другой стороны, такая жёсткая регламентированность деятельности колоний имела и свои невыгоды. Дело в том, что в XVII веке Испания не страдала переизбытком населения, что очень сильно сказывалось прежде всего на состоянии её колоний и послужило, в итоге, причиной потери многих территорий в Новом Свете, часть из которых даже не была вообще освоена. Из колоний выкачивались все ресурсы, но особенно серебро и золото. Так же очень сильно ограничивалось развитие промышленности, чтобы вынудить колонистов покупать товары, произведённые в Испании. Но даже построенные в колониях литейные заводы, которые должны были обеспечивать форты и крепости, а также закреплённый за генерал-капитанами флот пушками и амуницией, из-за недостаточного финансирования производили практически неспособные к эксплуатации орудия. Более того, государство, финансируя армию и флот, не позволяло управляющим колониями администрациям самостоятельно набирать солдат из переселенцев, покидавших погрязшую в долгах Испанию. При необходимости усилить гарнизоны фортов и крепостей губернаторы вынуждены были посылать прошения генерал-капитанам или вице-королям, а те, в свою очередь, писали прошения прислать солдат и офицеров Совету Индий. Дело с флотом обстояло ещё хуже, так как денег в казне катастрофически не хватало и сэкономить решили на флоте, специально назначая капитанами только дворян, которые просто вынуждены были на свои деньги покупать и провизию, и амуницию для вверенных им кораблей. Благо что в Испании из дворян бедными могли быть лишь идальго — согласно законам, дворяне должны были иметь годовой доход не ниже установленного правилами соответственно титулу и их совокупности, если их было много. Теряя уровень дохода, дворянин терял и соответствующий ему титул, опускаясь ниже. Так он мог скатиться аж до идальго, а потерянные им титулы и земли, к которым эти титулы были привязаны, становились вакантными. Немаловажно было и то, что военный флот в Испании, в отличие от той же Голландии, например, мог иметь только король. Но при этом в Испании очень долго не было ранговой системы, чётко разделявшей военные корабли и торговые суда. К тому же во время войны во всех странах Европы практиковалось нанимать полностью укомплектованные пушками, ядрами, командой и провизией суда торговцев. Особенно это было актуально в колониях, терзаемых несметным количеством пиратов, натравливаемых на испанцев англичанами, голландцами и французами. Именно поэтому, если владелец хорошо вооружённого корабля был готов предоставить его для военных действий, администраторы колоний были готовы признать шестидесятипушечный галеон с большим количеством вооружённых наёмников торговым судном. А теперь, Яро, представь себя на месте губернатора города, у которого оборонительные сооружения сильно повреждены, а примерно половина солдат убита или ранена. В то же время в твоём порту базируется даже не один вооружённый корабль частного лица, а целый флот — армада, причём состоит он не из судов типа малых галеонов, флейтов и барков, а из многопушечных кораблей с многочисленными командами, сложенными из бывалых моряков, опытных канониров и обстрелянных солдат, обученных абордажному и сухопутному боям. И тебе достаточно лишь закрыть глаза на то, что на «торговых» кораблях слишком много людей и пушек и выдать владельцу этой армады торговую лицензию, подписать фрахтовый или каперский договор и ты можешь рассчитывать на то, что это частное лицо в случае нападения на вверенный тебе город окажет помощь в его обороне и, что самое главное — эта помощь тебе не стоит ни единого мараведи! В-общем, будь я губернатором, я бы такого «торговца» пыталась привязать к своему городу всеми правдами и неправдами! Ну что, милый, я убедила тебя в невиновности губернатора? — усмехнулась Агата и откусила от принесённой официантом горячей пиццы.

Когда супружеская пара доела свой ужин, вечер уже коснулся красных черепичных крыш Старого города. С реки потянуло прохладой, пахнувшей рыбой и водорослями. Утиное семейство, покрякивая, покачивалось неподалёку от берега, ожидая от людей привычных подачек в виде хлебных крошек.

— Яро, пойдём, погуляем? — предложила Агата.

— Что, снова в Белизе что-то происходит? — обеспокоился Ярослав.

— Да там постоянно что-то происходит, — вздохнула женщина, поправляя выбившиеся из заколки волосы. — Просто мы давно в центре не были. Да и по берегу реки пройтись своими ногами хочу.

— А что, ты и не своими ходила? — усмехнулся Ярослав.

— Ещё нет, но скоро буду. Анри собирается идти на баркасах вверх по реке Белиз искать какую-то миссию францисканцев. Надеюсь, до того момента, как там начнутся приключения, я успею закончить приём и узнать, что за диковины нас там будут ожидать, — вздохнула Агата и грустно улыбнулась: — Я скоро экспертом по выживанию в джунглях стану с таким напарником, как мой испанец.

— Ну а спать ты сегодня планируешь или нет? — спросил Ярослав, предлагая жене руку.

— Планирую, — Агата взяла мужа под руку. — Потому и прогуляться хочу, чтобы сегодняшний стресс из головы выветрился, — и потянула его на пешеходную дорожку вдоль Влтавы: — Пойдём, погуляем возле Рудольфинума…

Рисунок 12. Прага, Набережная Влтавы.

Глава 38

Весь обратный путь от торговой конторы до трактира «У Сандро» Анри и дон Себастьян прошли молча. Перед глазами Эль Альмиранте всё ещё медленно проплывали мёртвые лица товарищей. Только сейчас он в полной мере осознал, что не появись его небольшой отряд в тылу пиратов, уже готовых взорвать городские ворота — гибель и этих солдат, и тех, которых оплакивали сейчас родные, была бы напрасной. Это понимание тяжкой ношей легло на плечи молодого человека. Размышления родили мысль, что какая-то неимоверно могущественная сила играет им, как шахматной фигурой. От этой мысли неприятно защекотало где-то в животе. «Какой ход ты сделаешь следующим, Господи?» — задумался он, пытаясь представить себе все возможные варианты исхода предстоящей экспедиции.

Идущий рядом капитан-лейтенант в быстро сгущавшихся сумерках видел серьёзное, как перед решающей битвой, лицо друга и не решился заговорить с ним. Не без оснований предположив, что тот всё ещё мысленно проходит между гробами, аристократ благочестиво погрузился в молитвы до конца пути.

Когда друзья вошли в трактир, на город уже пала темень жаркого тропического вечера. Внутри было шумно, пахло пшеничным пивом, кислым вином, морепродуктами, всенепременным чесноком, горящим хлопковым маслом, сальными свечами и ядрёным мужским потом.

Желающих поучаствовать в спасательной экспедиции вместе с адмиралом оказалось столько, что посетители, не имевшие на себе ничего синего, указывающего на их принадлежность к Эль Альмиранте, были вытеснены из трактира. Увидев входящего Анри, солдаты и матросы, которым не досталось места у столов, расступались, пропуская его в конец зала, где сидели офицеры.

Живая улочка вела к столу, где было два свободных места — для Анри и дона Себастьяна. Заметив в тусклом свете стоявшей на столе масляной лампы коммодора, Анри приветливо махнул ему и сел напротив, кивнув остальным в знак приветствия. Когда рядом сел капитан-лейтенант, им тут же, услужливо улыбаясь, трактирщик подал деревянные кубки и поставил на стол кувшин. Анри жестом остановил Сандро, когда тот попытался налить ему вина.

— Да-а, после губернаторских вин это пойло бы и мне в глотку не полезло! — расхохотался Фернандо, поглядывая на новоприбывших.

— Я предоставлю вам возможность испробовать то, чем нас потчевал сеньор Альварес, — как всегда тихо и невозмутимо сказал дон Себастьян и, подозвав близстоящего солдата, отправил его с поручением к своему слуге, дожидавшемуся хозяина в одной из жилых комнат на втором этаже.

Прежде чем слуга капитан-лейтенанта принёс губернаторский херес, Анри уже успел пробежать глазами списки добровольцев, поданные ему капитанами Победоносной армады. Выбирая знакомые имена, он называл их вслух, тут же давая указания, на какой из фрегатов надлежало прибыть к утру. Процедура приостановилась, когда слуга дона Себастьяна принёс стеклянный сосуд и бережно поставил его на стол. Под возбуждённые восклицания офицеров аристократ потребовал от Сандро более достойную посуду для благородного напитка и недовольному трактирщику под одобрительные возгласы сеньоров пришлось-таки послать жену за медными чеканными кубками и керамическими кружками. Кубков было лишь четыре, и они достались Анри, дону Себастьяну, Фернандо и идальго Гонсало Мурильо. Остальным — капитанам Энрике, Йоханнесу Рубен де Крону, Марио Барберо и Хуану Алькарасу достались кружки. Дон Себастьян дал знак своему слуге и тот разлил вино. Первый тост был за павших, так что выпили стоя. Когда все снова сели, Анри продолжил выбирать людей в команды баркасов.

— Прошу вас, адмирал, возьмите с собой капрала Ромеро, — наклонился к нему капитан-лейтенант, поглядывавший в бумаги в руках друга, когда тот отложил лист с именем Верзилы. — Мне будет спокойнее заниматься вашим поручением, когда я буду знать, что рядом с вами не только отважный воин, но и всецело преданный вам человек.

Анри, пообещавший Фернандо не брать в этот поход никого из тех, кто был с ним накануне, глянул на коммодора, ища у него помощи в поисках слов отказа. Вопреки ожиданиям великан, который, не смотря на беспечный вид, внимательно следил за происходившим, услышав предложение аристократа, загрохотал:

— О чём тут думать, адмирал? Конечно же бери этого Аргоса[153] с собой! — и обернувшись, закричал: — Эй, Верзила! А ну, поди сюда!

— И кто же из этих двух великанов появился у вас раньше, адмирал? — спросил дон Себастьян, наклонившись к Анри, когда Фернандо стал громко переговариваться с подошедшим капралом, заглушая шум переполненного трактира.

Уловив в голосе друга едва заметную язвительность, Анри с недовольством вновь подумал о том, что это очень похоже на ревность, но ответил, стараясь не показывать нахлынувшего чувства:

— Грегорио мне достался вместе с бригом, а идальго мы нашли примерно полгода спустя на берегу, приняв его за единственного выжившего после крушения. Он был так слаб, что Верзиле пришлось тащить его в баркас на себе. С тех пор у них и сложились особые отношения.

— Отчего же тогда коммодор не забрал капрала к себе на «Альбатрос»? — в тихом голосе дона Себастьяна, едва слышимом в трактирном гомоне, появился интерес.

— Потому что он решил, что два гиганта на одном корабле — это перебор, — усмехнулся Анри и, чтобы отогнать нахлынувшие воспоминания, переменил тему: — Кстати, капитан, я рассказал о данном вам поручении идальго Фернандесу, так что вы можете рассчитывать на любую помощь с его стороны. Думаю, вам стоит посетить коммодора завтра и обсудить план совместных действий, — от взгляда Анри не ускользнула тень, скользнувшая по бесстрастному лицу аристократа. — И ещё — ежели у вас не будет времени на общение с англичанами по поводу выкупа, поручите это лейтенанту де Муру.

— Да, адмирал, — холодно ответил капитан-лейтенант и разом опорожнил свой кубок.

Не успел Анри закончить набор команды, как к нему, расталкивая столпившихся у офицерского стола солдат, пробился доктор Эрнандес.

— Вы забыли обо мне или же решили обойтись без доктора, сеньор Анри? — всем своим видом демонстрируя смесь обиды и непонимания. — Или же вы думаете, что о больной сеньоре кто-то другой сможет позаботиться лучше, чем я?

— Я полагал что вы всецело заняты ранеными, сеньор Антонио, — спокойно ответил торговец, загоняя в край сознания налетевшую мысль что чья-то мощная воля вновь вмешивается в его планы.

— О них позаботиться хирурги, а я доктор, и без ложной скромности — наиболее квалифицированный доктор вашей армады, сеньор Анри! Я просто обязан сопровождать экспедицию! — всё больше раскалялся Антонио.

Не найдя чем возразить, Анри лишь вздохнул и приказал ему прибыть на рассвете на «Решительный».

— И зачем вам переться в эти проклятые джунгли, доктор? — широко улыбаясь, зарокотал Фернандо. — Давайте лучше выпьем!

— Возможно, вы этого не знали, идальго, поскольку ваше знакомство с сеньором Анри состоялось позднее, чем моё, но именно потому, что я дал слово заботиться о здоровье людей, вверивших ему свои жизни, я и вам когда-то не дал покинуть этот мир преждевременно. Хоть я и не принадлежу к благородному сословию, понятие «долг» для меня значит не меньше, чем для вас. Ради него я даже освоил презренное ремесло хирурга! — всё ещё обиженно поджимая губы, но уже не так бурно, отреагировал доктор.

После таких слов великан вскочил со своего места и подошёл к доктору.

— У меня хорошая память, сеньор Антонио, — моментально посерьёзнев и положа руку на плечо доктора непривычно тихо заговорил коммодор. — Именно поэтому я и хотел уберечь вас от излишнего риска. Местные джунгли не лучшее место для таких учёных мужей, как вы, — уважительно закончил идальго Фернандес и поискав глазами трактирщика, потребовал вина.

— Место учёного мужа там, где он не только сможет применить свои знания, но и увеличить их, — доктор послал долгий взгляд Анри и, вежливо отказавшись от предложения коммодора, откланялся, сославшись на то, что ему надобно идти, чтобы собрать вещи.

Когда Антонио удалился, Анри заказал ужин и в его ожидании обратился к капитанам «Упорного» и «Решительного»:

— У меня есть для вас задание на обратную дорогу, сеньоры. Думаю, вас уже проинформировали о сетованиях сеньора Хакоба по поводу нехватки продовольствия.

Хеер Рубен де Крон и идальго Мурилья дружно кивнули.

— По словам управляющего ему нечем кормить пленных, а в ближайшие дни недостаток продовольствия проявится и в городе. — продолжил Анри. — Я уже отдал распоряжение сеньору Хакобу отправить телеги на Эль Кампо де Каоба, но того, что там может быть, явно не хватит. Учитывая, что мой самый надёжный поставщик — сеньор Эухенио — мёртв, а его асьенда сожжена, как и асьенда Эль Гран Эстанке, принадлежавшая дружественному мне сеньору Амадо Орельяна, остаётся обращаться на Виста Дель Мар и Белла Висту. Поскольку к обеим асьендам можно подойти со стороны моря, сеньоры, я решил отправить туда вас. Вы, идальго, посетите сеньора Маурисио Седильо. Я до сих пор не имел с ним дела, потому не могу предугадать, какой приём вас там будет ждать. Если же до Виста Дель Мар уже дошли вести о вчерашних событиях, то цены будут весьма болезненны для моего кошелька, однако я надеюсь, что вам удастся найти компромисс с сеньором Маурисио и вы вернётесь с набитым трюмом. Что же касается вас, хеер Рубен, вам предстоит более сложная задача, так как сеньор Адриан с Белла Висты меня, — Анри замялся, выискивая подходящее слово, — скажем так, недолюбливает. Очень недолюбливает. Настолько очень, что меня бы не удивило, откажись он иметь с вами дело, ежели вы признаетесь, что пришли торговаться от моего имени. К тому же он был сегодня в городе и, думаю, прекрасно осведомлён о положении дел на продовольственных складах Белиза.

— В таком случае, менеер адмирал, — фламандец пыхнул трубкой и посмотрел на уносившиеся вверх кольца дыма, — я, с вашего позволения, подниму над фрегатом только испанский флаг. Есть ли граница суммы, свыше которой торг будет неуместен?

— Безусловно. Ведь я не владею серебряными рудниками и не чеканю под прикрытием ночи песо, — нахмурился Анри. — Я рассчитываю на ваш богатый опыт, капитан. Кстати, о деньгах — сеньору Хакобу приказано выдать вам солидные суммы, но я надеюсь, что вы вернёте сундуки не пустыми. Да, хеер Рубен, когда вы отправитесь на склад за деньгами, не забудьте на обратном пути захватить с собой старого индейца по имени Хуан. Это мой проводник, так что доставьте его на корабль без приключений.

— Будет сделано, менеер адмирал! — пуская дым к потолку, ответил капитан Йоханнес.

— А как же я? — раздался из темноты поредевшего зала знакомый голос.

— Это вы, менеер Колс? — спросил Анри, вглядываясь в приблизившуюся к столу невысокую худощавую фигуру.

— Я, менеер адмирал. Вы велели мне прийти сюда сегодня, чтобы узнать, на какой фрегат я должен отправиться.

— Вы собрали всё, что вам будет необходимо в пути, менеер Колс? — поинтересовался Анри.

— Да. Я готов хоть сейчас отправиться на корабль, но мне нужны помощники, чтобы доставить сундук. Он слишком тяжёл для меня.

— Идальго, пошлите людей за вещами моего картографа, — обратился Анри к капитану «Упорного».

— Да, адмирал, — склонил голову сеньор Гонсало и повернулся к Густафу: — И где этот ваш сундук?

— Я снимаю комнату в постоялом дворе на припортовой улице. Это тот, что неподалёку от борделя сеньоры Эсперансы, хеер капитан.

— Я пришлю за вами матросов, — пообещал идальго Мурильо.

Удовлетворённый навигатор кивнул и отправился на свободное место за одним из дальних столов, а Анри с остальными сотрапезниками приступил к ужину, поданному сеньором Сандро и его улыбчивой дочерью.

Когда Анри, простившись с Фернандо и доном Себастьяном, в сопровождении Энрике, Верзилы и восьмерых матросов вышел на улицу, небо уже было существенно затянуто. Почти полная луна, жёлтая, словно маисовая лепёшка, раздвинув тучи, висела над морем, указывая путь. Крупные звёзды то появлялись, то вновь прятались в разрывах густых косматых облаков, а окрепший бриз подталкивал людей в спины и, шевеля полями шляп, разгонял прибрежную мошкару.

У пирса мерно покачивался пришвартованный баркас, внутри которого, заливисто похрапывая, спали оставленные для его охраны моряки.

Рулевой Андрес Мартинес, ругаясь, пинками разбудил матросов и спустя пару минут баркас отчалил от пирса и скользя по лунной дорожке направился к чернеющему силуэту «Победоносца».

* * *

Войдя в свою каюту вслед за слугой, Анри сразу же заметил на сундуке аккуратно сложенные чистые вещи. Когда Игнасио зажёг свечу в свисавшем посреди каюты фонаре, альмиранте бережно вытащил из-за манжеты подаренный контессой Исабель медальон и положил его в один из ящиков стола. Туда же отправилась и полученная от губернатора фляга с хересом. Раздевшись с помощью слуги и облачившись в ночную рубаху, Анри отпустил Игнасио спать, а сам вновь взял в руки охранный амулет и, поднеся его ближе к желтоватому свету фонаря, принялся рассматривать. На аверсе был изображён сам святой Антоний Падуанский в момент, когда ему явился Господь в виде младенца. С оборотной стороны, разделённой крестом пополам, под перекладиной был текст молитвы, традиционно начертанный лишь первыми литерами слов. Пытаясь выудить из памяти соответствующую молитву, Анри невольно переключился на мысли о дочери графа Альменара. «Что же вы наделали, контесса!» — крепко сжав в ладони медальон, воскликнул он в душе. В этот момент раздался едва слышимый щелчок, и мужчина раскрыл ладонь. От сильного сжатия сработал запирающий механизм и амулет приоткрылся. Затаив дыхание Анри осторожно приподнял крышку и увидел лежавший на потемневшей от времени ткани маленький высохший кусочек плоти святого. Перекрестившись, захлопнул медальон, благоговейно поцеловал согретый теплом его руки металл и в порыве благочестия бросился к висевшему у изголовья постели распятию.

Шквальный ветер, ворвавшийся в открытое окно, обдал коленопреклонённого человека струёй холодного воздуха и солёным запахом моря.

— Прошу тебя, Господь наш милосердный и тебя, Пречистая Дева, даруйте сеньорите Исабель достойного мужа, с которым она бы познала счастье взаимной любви, кои её милость, бесспорно, заслуживает! — шептал торговец, зажав в молитвенно сложенных руках бесценный подарок влюблённой девушки.

Закончив молитву, Анри поднялся и соединил концы шёлкового разноцветного шнурка на своей шее. Ещё раз перекрестившись, закрыл окно, задул в фонаре свечу и лёг спать.

Несмотря на искренность молитвы, обычное благостное состояние, окутывавшие после неё душу, в этот раз было недолгим. Погрузившись в полудрёму, Эль Альмиранте вновь и вновь возвращался мыслями в события ушедшего дня. То он снова стоял пред балконом кабильдо, выслушивая обвинения алькальда и перебирая лица своих друзей и недругов, пытаясь понять кто из них был способен на такую подлую ложь. То вновь выслушивал причитания сеньора Хакоба по поводу недостатка продовольствия, оценивая в какие суммы обойдутся ему пленные англичане и покроют ли полученные за дворян выкупы текущие расходы. То вновь слышал нежный голосок контессы Исабель, осязал цветочный аромат духов и ощущал её дыхание, стоя перед ней на коленях…

Внезапно образ контессы затмила фляга, подаренная графом Альменара. «А ведь подобно ей можно делать баки для воды! — образ идеи был настолько ярок, что Анри даже сел. — Главное — найти мастера, способного сварить такой бак из железного листа и покрыть его расплавленным оловом, — в воображении поплыли картины металлической бочки с воткнутым в неё краном. — В таких бочках вода не будет портится почти полгода! — продолжала сама-собой формироваться мысль. — Все болезни на корабле — от испорченной деревянными бочками воды и от продуктов, на которые попала слюна или помёт крыс и мышей. Если и продукты хранить в таких же бочках, то они не отсыреют, и грызуны их не достанут!» — продолжала поступать в мозг настойчивая идея.

— Что это со мной? — обескуражено спросил Анри вслух, обхватив голову руками. Из глубины сознания стал медленно подниматься страх.

«Это — благословенные советы святого Антония, который теперь будет охранять тебя!» — мягкий женский голос, явственно звучавший в его голове обволакивал и успокаивал. Но нечто знакомое в нём пробудило уснувшую было тревогу. Тут же вспомнился таинственный голос во время литургии.

«Кто ты? — мысленно обратился Анри к незнакомке. — И как ты попала в мои мысли?».

«Ты не узнаёшь меня, сынок?»

«Мама?! — молодой человек враз покрылся испариной. — Ты пришла за мной?»

«Нет, милый. Я тут, чтобы помогать тебе!», — перед мысленным взором Анри забрезжил неяркий свет, из которого выступил размытый женский силуэт. Призрачная фигура потянула вперёд руки, словно хотела дотянуться до Анри. Скрытые в глубинах памяти картины затмили это видение. Уже почти забытое красивое лицо матери, глядевшее на него с усталой улыбкой, сменилось её телом, изуродованным пытками и пребыванием в воде. Долгие годы подавляемые чувства любви и нестерпимой боли, вызванной потерей, вырвались на волю и волной накрыли сознание мужчины. На глаза непроизвольно навернулись слёзы.

«Мама, прости! Я не смог вернуться раньше!» — закрыв лицо руками, тихо сказал он.

«Не плач, сынок! Я не хотела, чтобы ты погиб. Живи, милый, а я буду наблюдать за тобой и приходить, когда смогу тебе быть чем-то полезной, — печальный голос женщины был пропитан материнской любовью. Он буквально гладил сознание, наполняя его светом и благодатью. — Спи, сынок! Тебе завтра предстоит нелёгкий путь. Но не забудь того, что тебе недавно сказал святой Бонавентура про чёрную рвоту и того, что ты узнал сейчас от святого Антония! Обещаешь?»

«Да, мама! Не забуду!» — сказал вслух Анри, положив руку на амулет с мощами святого. Видение исчезло. Некоторое время мужчина сидел на постели, всматриваясь в темноту каюты, прислушиваясь к завываниям ветра за окном и скипу завешанного на крюке фонаря, болтавшегося в такт килевой качке. Голоса исчезли. «Надеюсь, Энрике не менее шести якорей приказал спустить», — привычно оценивая по качке силу непогоды, подумал Анри и окончательно убедившись, что эта мысль в его голове единственная, перекрестился, лёг и, закутавшись в шёлковое покрывало, крепко уснул.

* * *

Когда хмурое серое утро заглянуло в каюту сквозь оконные решётки, в дверь постучали. Сразу проснувшись, Анри дал разрешение войти. В каюту, балансируя, вошёл Рафаэль и доложил, что с «Решительного» прислали баркас. Весьма ощутимая килевая качка затрудняла передвижение по каюте не только слуге. Добравшись до окна, Эль Альмиранте увидел накатывавшие на корму полутораметровые волны, соединённые с небом густой завесой тропического ливня.

«Может, повременить с отплытием? — задумался он, глядя на струи дождя, стекавшие по стеклу и вслушиваясь в пытавшиеся прорваться вовнутрь порывы ветра. Рука сама собой потянулась к амулету, спрятанному на груди под тонким полотном ночной рубахи, словно там был скрыт ответ. — Блажь! Не вовремя сегодня начался ливень, но на то он и сезон дождей. Увы, нельзя больше заставлять сеньору Паулу быть в неведении о судьбе сына», — укорил себя Анри и потребовал от Рафаэля воды для бритья.

Не успела отзвенеть пятая склянка[154], как Анри был гладко выбрит, умыт, одет и обут. Открыв сундук, он вытащил из него дагу и привычным движением заткнул сзади за пояс, а в голенище сапога спрятал отличный итальянский стилет. Порывшись, с самого дна вытащил чётки и спрятал их за широкий пояс. Прицепив к перевязи саблю, достал из недр огромного сундука кожаный дорожный мешок, наполнил его запасным бельём и чулками, а сверху положил один из плащей. Нашёл среди вещей кожаный шнурок и, взяв из ящика стола подарок губернатора, завесил флягу на шею. Накинув поверх колета походный плащ, насадил шляпу и вышел.

Дождь обрушился на Анри стеной воды, как только он оказался на шкафуте. Со шканцев, перекрывая свист ветра и скрип рангоута, летели команды Энрике. Махнув капитану, Эль Альмиранте спустился на мидельдек. Там уже собрались ожидавшие отправки на «Решительный» Верзила и шестеро матросов. Только Анри успел обменяться с ними приветствиями, как появились капитан Энрике и лейтенант Игнасио де Мартин.

— Ну и погодка сегодня с утра, — проворчал Энрике, отряхивая насквозь промокшую шляпу.

— Да уж, не повезло. А ты чего с утра разорался? — кивнув лейтенанту в ответ на поклон спросил друга Анри.

— Да по правому борту один якорный канат оборвало, — сокрушённо махнул рукой капитан. Благо что тут не более шести брасо[155], так что к твоему возвращению достанем, ми альмиранте, — заверил Энрике.

— Ладно, капитан, нам пора, — Анри дал знак Верзиле и матросам спускаться в шлюпку по штормтрапу и протянул руку другу: — Помолись на досуге за хорошую погоду для нас.

— С богом, ми альмиранте! — прохрипел Энрике, отвечая на рукопожатие и, когда Эль Альмиранте отвернулся, направляясь к проходу, перекрестил его. — Да поможет вам Пречистая Дева!

Несколько пар сильных рук ухватили Анри, стаскивая со штормтрапа в прыгающий на метровых волнах баркас и, когда альмиранте занял место на корме, матросы отнайтовали шлюпку от «Победоносца». Повинуясь командам кормчего, гребцы с «Решительного» дружно налегли на вёсла, взяв курс на фрегат, а флагманские моряки принялись вычерпывать деревянными вёдрами падающую с неба воду…

Пока баркас, отважно взбираясь на гребни волн, с каждым взмахом вёсел всё ближе подбирался к «Решительному», Анри погрузился в тяжёлые думы. Неизвестные опасности, поджидавшие экспедицию в неизведанных водах реки, беспокоили его не меньше, чем опасения за судьбы похищенных индейцами испанок. Но все эти тягостные мысли затмевало ночное видение. Невольно вспомнилась ему история принца датского, которому явился неупокоенный дух отца и потребовал отмщения за своё подлое убийство родным братом. Эта история, прочитанная в одной из книг, перекочевавших в его библиотеку из сундука капитана одного из захваченных когда-то английских фрегатов, сильно потрясла воображение Анри. Однако дух его матери, явившийся ночью, не требовал мщения, а те идеи, которые предшествовали появлению призрака и которые он пообещал не забывать, при обдумывании на свежую голову показались ему чрезвычайно интересными. «Нужно будет в Гаване обязательно заказать одну — две такие бочки и проверить на деле их эффективность, — решил он. — А если это действительно был дух моей матери, которая вернулась, чтобы быть моей заступницей перед Господом и просить для меня мудрых советов у святых — мне остаётся лишь благодарить судьбу за такое чудо!» — сняв шляпу, Анри запрокинул голову, подставив лицо ливню и, послав вверх благодарственную молитву, перекрестился.

Глава 39

Взойдя на шканцы фрегата, Эль Альмиранте увидел выстроившихся офицеров во главе с капитаном. После обмена приветствиями Анри повернулся к хееру Рубен де Крону:

— К отплытию всё готово, капитан?

— Да, менеер адмирал. Прикажете сниматься с якоря?

— Снимайтесь. И да поможет нам бог! — перекрестился Анри, не снимая шляпу. Все присутствующие сделали то же самое, потом хеер Йоханнес махнул рукой ожидавшему на шкафуте боцману. Тот дважды дунул в свою дудку, посылая сигнал дальше.

Монотонные удары тяжёлых дождевых капель по палубным доскам, нарушаемые лишь скрипом рангоута и воем ветра, оживил топот босых ног почти сотни матросов. Спустя мгновения на кормовом флагштоке развернулось синее полотнище с золотым солнцем и почти сразу же раздался холостой выстрел погонной пушки, известивший «Упорный» о том, что адмирал на борту и пора в путь. На «Решительном» заскрипели кабестаны, наматывая на ворот якорные канаты…

— Менеер Йоханнес, старый индеец, о котором я вчера вам говорил, доставлен на борт? — обратился Анри к капитану.

— Да, менеер адмирал. Его разместили в кубрике.

— Хорошо, — удовлетворённо кивнул Анри. — Я хочу поговорить с ним.

— Как пожелаете, менеер адмирал. Моя каюта полностью в вашем распоряжении, — склонил голову фламандец и отдал приказ вахтенному офицеру.

В ратс-камере, примостившись в кресле возле шахматного столика, устроился доктор Эрнандес. Повернувшись на звук открываемой двери, он, увидев входящего судовладельца, степенно поднялся. Когда Анри отдал слуге капитана Йоханнеса насквозь промокшие плащ и шляпу, Антонио протянул руку для приветствия.

— Вчера мне показалось, что вы затаили на меня обиду, Антонио, — ответил на рукопожатие Эль Альмиранте и пригласил доктора проследовать в капитанскую каюту.

— Вы весьма наблюдательны, Анри, — несколько напыщенно произнёс доктор и пристально взглянув на собеседника, первым вошёл в распахнутую слугой дверь.

— И что же было тому виной? — войдя вслед за доктором, поинтересовался Эль Альмиранте для поддержания разговора, ибо уже догадывался, каков будет ответ.

— Накануне вы самолично предложили мне явиться в трактир, дабы определить на один из кораблей, а затем, как мне показалось, решили проигнорировать моё присутствие, — укоризненно произнёс Антонио.

Анри посмотрел в честные карие глаза друга и мысленно упрекнул себя: «А ведь я действительно виноват перед ним — раздумав брать его с собой, я тем самым допустил возможность, что Антонио мог предать меня!».

— Вам не показалось. Я искренне сожалею об этом и прошу вас простить меня, — склонил голову Эль Альмиранте.

— Я принимаю ваше извинение, Анри, — доктор Эрнандес отвесил ответный лёгкий поклон. — Однако мне хотелось бы знать причины ваших колебаний.

Разговор прервал стук в дверь.

— У нас будет время обсудить и это, и кое-что другое, а сейчас меня ждёт иная беседа, — Эль Альмиранте жестом предложил доктору присесть на капитанский сундук и, заняв кресло у скромного бюро местных мастеров, крикнул: — Войдите!

Дверь скрипнула и на пороге нарисовался старый охотник.

— Ты хотел видеть меня, сеньор? — глухо спросил он, цепляясь за дверной проём.

Анри заметил бледность лица индейца и обеспокоился:

— У меня есть к тебе претензия, Хуан, но вначале ответь мне — тебе нездоровится?

— Я не болен, сеньор, — ответил майя, продолжая стоять в проёме и держась за него обеими руками.

Сильный толчок в спину заставил его влететь в каюту. Едва не упав, индеец остановился перед Анри, широко расставив полусогнутые ноги и раскинув руки, балансируя на танцующем полу раскачиваемого волнами корабля.

— Он боится качки, альмиранте, — пояснил, входя, солдат. — Мне пришлось чуть ли ни на себе тащить его к вам.

Анри недоверчиво покачал головой, оглядывая худощавую фигуру абордажника:

— Я уверен, что обратно он дойдёт сам, вы свободны.

— Да, ми альмиранте! — поклонился солдат и удалился, закрыв за собой дверь.

Анри повернулся к майя. «Жаль, что на этом месте не касик. Как там его звали? Кукумель Йаш? Может, здесь, в моей стихии, он бы был ещё сговорчивее», — пронеслось в голове.

— Страшно? — спросил он, наблюдая за тем, как старый охотник пытается принять более достойную позу.

Хуан ответил не сразу. Некоторое время он пытался встать ровно, но после нескольких неудачных попыток, опустив голову, глухо сказал:

— Я никогда не видел Большую Воду, сеньор. В джунглях земля не качается под ногами.

Анри глянул на доктора, с любопытством переводящего взгляд с индейца на адмирала, встал и подошёл к окну. Некоторое время он наблюдал за стекавшими по толстому стеклу тяжёлыми каплями и вздымавшимися в серой пелене ливня высокими волнами, прислушиваясь к свисту ветра.

— Я доверял тебе, Хуан, а ты насмеялся над нами. Почему? — тихо спросил он, не оборачиваясь.

— Я не понимаю тебя, сеньор! — с недоумением отозвался старый охотник.

— Когда ты дал мне чудодейственное снадобье, отогнавшее от меня москитов, ты сказал, что мужчины майя пользуются иной защитой. Помнишь? — Анри повернулся к индейцу.

— Да, сеньор.

— Когда доктор Эрнандес, — кивок в сторону Антонио, — наказал тебе изготовить это средство для нас, ты замесил глину, превратившую наши лица в красные маски. Но почему их не было ни на тебе, ни на твоём внуке, ни на касике? Ничего подобного я не видел и на майя из Алтун-Ха. Когда ты солгал мне — когда рассказывал, как майя защищают себя от насекомых или когда месил для нас глину?

— Я всегда был честен с тобой, сеньор! Я должен был исполнить то, чего ты хотел. И я это сделал. Но не моя вина, что падре не дали мне жир — Хуан произнёс это с такой убеждённостью, что Анри не мог не поверить ему.

— Жир? — оживился доктор. — Зачем?

— Майя лепят из мокрой глины посуду. Для защиты мы смешиваем её с жиром, — пояснил индеец.

— Почему же ты не сказал мне об этом сразу, в монастыре? — упрекнул Анри старика.

— Потому что падре, у которого я просил жир, сказал мне, чтобы я использовал вместо него воду.

— А ты сказал ему, зачем тебе нужен жир? — вмешался доктор.

— Да, сеньор. Я сказал, что мне надо смешать его с глиной, — послушно ответил майя.

Анри ощутил, как к его лицу прилила кровь, а в сознание молнией ударила мысль о том, что устами того францисканца с Хуаном тогда говорило само Провидение. Его мгновенное замешательство не ускользнуло от внимательных глаз присутствующих. Но уже спустя мгновение Эль Альмиранте справился со смущением и как ни в чём не бывало вновь заговорил с майя:

— Стало быть, всё, что тебе нужно для того, чтобы защитить нас от насекомых, это глина и жир?

— Да, сеньор. Но мы добавляем туда ещё и пепел некоторых растений.

— Хорошо, на этом закончим разговор. Ты можешь вернуться в кубрик.

Старик непонимающе посмотрел на испанца.

Анри осознал, что майя не освоил морских терминов и не ориентируется на корабле, но вызывать конвой не стал — уважение, которое он испытывал к этому индейцу не вязалось с грубостью солдат.

— Ты помнишь большого человека, который помогал копать могилу для твоего внука? -.

— Да, сеньор!

— Его зовут Грегорио Ромеро, он капрал. Иди, найди его и скажи, что ты мой проводник. Он поможет тебе сойти в баркас, когда мы прибудем на место.

— Да, сеньор, — с достоинством ответил старый охотник и так посмотрел на Анри, что ему показалось, будто майя, прочитав его мысли, вложил в этот взгляд и понимание, и благодарность.

Лишь только Хуан неуклюже двинулся к двери, корабль вздрогнул всем корпусом, и килевая качка стала переходить в бортовую.

Анри повернулся к окну — фрегат, медленно разворачиваясь, сдвинулся с места.

— Что вас так взволновало, Анри? — поинтересовался доктор Эрнандес, когда закрылась дверь за индейцем и балансируя добрался до окна.

— Вы верите в случайности, Антонио? — задумчиво произнёс Эль Альмиранте.

Доктор, придерживаясь за оконную решётку, неопределённо мотнул головой:

— Как человек, изучавший медицину и богословие, я обязан верить в то, что всё происходит по воле божьей, а стало быть, случайностям нет места, — доктор замолчал, погрузившись в раздумья.

Молчание затянулось и Анри не выдержал:

— Я жду вашего «но», Антонио. Оно ведь должно было быть в вашей речи?

Доктор вздохнул:

— Вы правы, Анри. Должно. Возможно, то, что нам кажется случайностью, лишь неосознанная нами закономерность, но одна крамольная мысль терзает меня уже многие годы, — доктор поймал взгляд собеседника: — Мне кажется, что Господь иногда тоже допускает ошибки, как и мы. Его ошибки и есть случайности. Но почему вы спрашиваете меня об этом?

— Не для того, чтобы выдать ваши сомнения Святой Канцелярии, Антонио, а потому, что они терзают и меня, — Анри невольно понизил голос: — Совершенно случайно в ночи мне явились знания о том, что чёрную рвоту приносят нам пьющие кровь летающие твари, ещё ранее случайно в разговоре с Хуаном я узнаю, что майя знают, как от них защититься. По следующей случайности один из братьев отказывается выдать индейцу жир и тот месит глину с водой. И все эти случайности приводят к тому, что, возвращаясь в Белиз, мы натыкаемся на отряд пиратов, штурмующих городские ворота. Те, увидев наши обмазанные глиной лица, принимают нас за всадников Преисподней, явившихся за ними. А сегодня ночью ко мне является моя мать, погибшая много лет назад, и опять случайно я узнаю, что все болезни во время длинных переходов связаны с плохой водой, крысиными помётом и слюной, попавшей на продукты, а также вшами и блохами. Не слишком ли много случайностей, Антонио?

— Это не случайности, адмирал! Это проявление божьего благословения! — оживился доктор. Взволнованный, он ухватил Анри за плечо: — А что ещё вам поведал дух вашей покойной матушки, да будет ей земля легка?

— Она привела Святого Антония, дабы он дал мне ценные советы.

Доктор перекрестился:

— Пресвятая Дева! Солдаты давно толкуют, что вам кто-то из очень сильных святых покровительствует. Вы слывёте счастливчиком, Анри, потому и рвутся все служить непременно на «Победоносце». Да вот только удача и беда часто рука об руку ходят. Этот мир полон худых людей. Как бы кто за вашими успехами недоброго покровителя не усмотрел! Взять того же дона Себастьяна — вы замечали, как он на вас смотрит? Вы бы при нём лучше особо не откровенничали, друг мой, а то мало ли чего! Как говорится — бережёного бог бережёт! Слухи до меня дошли, что он в орден иезуитов вступить хотел, да что-то не заладилось.

— Это кто же их вам принёс, Антонио? — усмехнулся Анри, раздумывая, стоит ли говорить доктору о присяге дона Себастьяна.

Доктор заметно смутился, но ненадолго:

— Признаюсь, странным мне его желание служить на «Победоносце» показалось — много ли грандов на службе у таких, как мы, вы знаете? — враз посерьёзнев, Анри покачал головой. — Ну вот, видите! — развёл руками доктор. — Вот я и написал в Толедо доброму знакомому, чтобы разузнал, что и как в семействе герцогов Альба. А не так давно ответ получил. Слухи ходят, что у герцога с младшим сыном разлад большой вышел, и вроде бы виной тому был иезуитский наставник дона Себастьяна, — Антонио замолчал и отвёл глаза. Немного помявшись, многозначительно хмыкнул и продолжил: — В общем, будьте при нём осторожнее. Не говорите лишнего. Кстати, а что было причиной того, что вы меня с собой брать передумали? И не по этой же причине вы оставили в Белизе своего капитан-лейтенанта?

— Вы зрите в корень, Антонио, — речь альмиранте прервал стук в дверь. — Похоже, нам придётся продолжить не скоро, — не скрывая сожаления, что их разговор опять прервали, Анри позвал стучавшего войти.

В каюту вступил капитан.

— Менеер адмирал, оба фрегата легли на задуманный курс и менее, чем через два часа, если ветер не изменится, мы будем на месте, — доложил он.

Анри взглянул в окно — серая завеса дождя слегка посветлела. Хеер Йоханнес, проследив за невольным движением Эль Альмиранте, уловил его мысли.

— Бог даст — ливень к тому времени прекратится, — озвучил фламандец общую надежду. — А пока у нас есть время, вы окажете мне честь, хееры, прияв моё приглашение позавтракать? — церемонно спросил капитан Рубен де Крон.

— С превеликим удовольствием! — глянув на доктора, ответил за обоих Анри и направился вслед за хеером Йоханнесом в ратс-камеру.

— Помнится мне, при нашем последнем посещении Виллемстада вы обмолвились, что нашли там нового кока. Уж не его ли голландскую кухню нам предстоит вкусить? — наблюдая за тем, как двое бисоньо[156] под контролем капитанского слуги расставляли тарелки со снедью, полюбопытствовал Анри.

— Именно так, менеер адмирал! — улыбнулся хеер Рубен де Крон. — Клянусь святым Дрого, так изумительно готовить вафли, как Флорис Вос, не умеет даже моя жена! — он заметил, что в ратс-камеру вошли приглашённые лейтенанты, и, по-хозяйски окинув взглядом стол, провозгласил: — Менеер адмирал, прошу вас занять место во главе, — и указал Анри на стул в центре, возле которого уже ждал слуга. Как только Эль Альмиранте уселся, капитан обратился к остальным гостям: — Прошу вас, хееры, присаживайтесь, — и направился к стулу по правую руку от адмирала.

* * *

Погрузка на баркасы заняла больше часа. За это время дождь прекратился, и воцарившееся солнце придало синевы свинцово-серым водам устья реки.

Хеер Густаф, перебравшийся на первый баркас, занял место на носу. Там же поместили и его сундук с набором навигационных приборов. В помощь голландцу выделили двух матросов, одного из которых обязали следить за песочными часами, вовремя переворачивать их и вслух отсчитывать время. Он же каждые два часа должен был кричать смену на вёслах. Доктора Эрнандеса и майя усадили в центре. Анри разместился на корме, рядом с рулевым. Там же нашлось место и для капрала Ромеро. Окинув взглядом оба баркаса и убедившись, что все устроены, и загружено всё необходимое, Эль Альмиранте, сняв шляпу, перекрестился и со словами «Ну, с богом!» — дал сигнал к отправлению.

— Отваливай! — подал команду кормчий, перекладывая руль, и баковый с загребным с помощью отпорных крюков дали шлюпке ход…

Река была широка и поросшие густым лесом берега не защищали путников от нещадно палящего солнца, зато скверный запах мангров долетал до середины. На мерное: «И раз! И два — а — а!» — рулевого, задававшего ритм гребцам, с удивлением оборачивались прогуливавшиеся по берегу тёмно-синие цапли, и откликались небольшие чёрные обезьяны, что-то выискивавшие на повисших над водой ветках. Царившее вокруг спокойствие навевало чувство безопасности и умиротворения, и Анри, следуя своему обету, вынул из-за пояса чётки и погрузился в чтение новены Розания.

Когда прошли рукав, называемый в Белизе Ревущим Потоком, вода помутнела и приобрела серый оттенок, а мангровый лес уступил место тропическим джунглям. На протяжении последующих двух третей лиги река, плавно извиваясь, катила мутные, пахнущие тиной воды. Внезапно баркас словно пересёк некую границу, и вёсла опять разбивали прозрачную зеленоватую гладь.

В перерывах между молитвами Анри не забывал разглядывать окрестности и посматривать на Густава, колдующего то с астролябией[157], то с квадрантом Дэвиса[158], успевавшего при этом следить за компасом, отдавать приказы подручному матросу забрасывать лаг[159] и заносить все полученные измерения тонкой свинцовой палочкой в небольшую книжицу в кожаном переплёте.

Неспешно продвигаясь всё дальше на запад против сильного течения, баркасы шли по извивавшемуся змеёй руслу. Временами река лишь плавно вилась бирюзово-синей лентой, но, вдруг сильно расширившись, местами и до девяносто пяти пасо, вновь суживалась и делала крутой рывок на юг, чтобы, вернувшись к своей привычной ширине, спустя пару сотен пасо опять повернуть строго на север.

После пяти тысяч триста двенадцати пасо река вдруг легла перед путешественниками длинной тёмно-синей стрелой.

— Удвоить темп! — крикнул Висент Матеу и послушные его ускорившемуся «И два — а!» — взмахи вёсел стали чаше, так что очередную тысячу пасо баркас прошёл менее чем за пол часа. Когда русло реки снова зазмеилось, задаваемый рулевым ритм замедлился, а расстояние между баркасами, растянувшееся на ровном участке до тридцати пасо вновь уменьшилось. После очередного изгиба река взяла круто на север, а её воды, враз став мутными, пожелтели.

Рисунок 13. Река Белиз.

Анри как раз закончил второй круг новены, когда матрос, следивший за временем, прокричал конец второго часа, и кормчий объявил смену на вёслах. Шлюпка остановилась, люди стали меняться местами на банках. Воспользовавшись заминкой, Эль Альмиранте лицезрел окрестности и, поглядывая на вившиеся над баркасом облако комаров, мысленно похвалил себя за предусмотрительность. Ещё перед посадкой он, повинуясь какому-то внутреннему чувству, выловил в походном мешке подаренную Хуаном баночку с чудодейственным снадобьем и тщательно обмазался им. Для всех остальных старый охотник при первой же возможности смешал береговую илистую грязь с запасённым на «Решительном» хлопковым маслом. Солдаты и матросы восприняли приказ альмиранте обмазаться этой странной смесью без особого энтузиазма. Однако то ли пример доктора Антонио, то ли огромные кулаки капрала Ромеро оказались настолько убедительными, что вскоре все старательно покрылись тонким слоем мягкой и попахивавшей гнилью кашицей.

Глянув на остановившийся в двадцати пасо второй баркас, которым командовал Сантьяго Аларкон — лейтенант с «Упорного», Анри обратил внимание на едва заметную волну, почти рябь. Опытный глаз моряка сразу выделил её, потому что она шла поперёк течения, медленно приближаясь к первому баркасу…

Чувство тревоги, вызванное странным и непонятным явлением, заставило Анри встать. Волна стремительно приближалась. В какой-то момент адмиралу показалось, что даже в мутной воде видна огромная тень.

— Ты это видишь, Грегорио? — тронул он за плечо капрала. Верзила и уже успевшие поменяться местами гребцы дружно повернули головы в направлении, указанном Эль Альмиранте. Несколько человек с правого борта даже приподнялись со своих мест, чтобы видеть воду поверх голов сидящих. Внезапно сильный удар по килю под кормой тряхнул баркас, едва не выкинув Анри за борт. Падая, он ухватился за кормчего и завалился на него, прижав к планширу. Рулевой охнул и тихо выругался на баскском.

— Ты в порядке, Арица? — поинтересовался Анри, садясь на своё место.

— Да, сеньор альмиранте. Нам с вами повезло, что капрал удержался, — потирая ушибленный бок, попытался улыбнуться рулевой.

Анри окинул взглядом команду: несколько человек, стоявших во время удара, повалились на сидевших товарищей и сейчас, вернувшись на свои места, беззлобно выясняли между собой кто кому заехал локтем в ухо при падении. Остальные уже успели ухватиться за вёсла и ожидали команды кормчего.

— Сеньор, — долетел на корму голос индейца. — Это большой крокодил. Он будет нападать, пока мы не покинем его владения или не убьём его.

Услышав такое, солдаты похватали свои полупики и арбалеты. Анри, придерживаясь за плечо Верзилы, привстал, разглядывая воду в поисках странной волны.

— Вон он! Он возвращается! — крикнул Хуан, указывая рукой на рябь за правым бортом.

— Всем приготовится к удару! Арбалеты, ориентир — поперечная волна! По цели под водой — бей! — отдал приказ Эль Альмиранте и, не спуская глаз с приближавшейся ряби, сел, крепко вцепившись руками за корму.

Хлопнули тетивы, отправляя болты в невидимую цель. Вода за бортом покраснела и из неё взметнулась огромная зубатая пасть. Оказавшиеся рядом гребцы не сговариваясь стали лупить чудовище по голове. Трое солдат, протиснувшись к месту схватки, умудрились полупиками кольнуть крокодила в глотку прежде, чем тот сомкнул челюсти на лопасти весла. Раздался треск и во все стороны полетели щепки, а серо-чёрная голова чудища скрылась под воду, окрашивая её кровью.

Рисунок 14. Взрослый самец острорылого крокодила.

— Сеньор, надо выследить добычу, у неё вкусное мясо, — обратился к Анри старый охотник.

— Ты что, нырнуть отважишься? — поинтересовался тот, вновь поднимаясь и разглядывая воду.

— Нет, сеньор. Зверь ранен. Он будет искать убежище на берегу, — старый охотник высмотрел узкий проход в густых зарослях и показал его Анри.

— Боюсь, там найти его будет не легче, чем в реке, — альмиранте недоверчиво посмотрел на берег, до самой воды покрытый зарослями кустарника и низкорастущих деревьев.

— Я найду его, сеньор! Только прикажи подойти ближе. Вон туда, — Хуан указал рукой на место, где зависшие над водой кусты зашевелились.

Анри обвёл глазами ожидавших его решения людей.

— Ну что, попробуем крокодильего мяса? — задумчиво произнёс Анри, мысленно взвешивая «за» и «против». Солдаты заметно оживились и одобрительно загудели.

— Свежее мясо всяко лучше, чем солонина, да и солнце к полудню близится. Может, стоит на часок высадиться? — высказал своё мнение капрал Ромеро.

— Капрал дело говорит, альмиранте! Люди разомнутся, поедят и с новой силой налягут на вёсла, — поддержал Верзилу с приблизившегося второго баркаса лейтенант Аларкон.

— Боюсь, после такой разминки с тесаками им не очень захочется снова браться за вёсла, — хмыкнул Анри, однако приказал рулевому вести баркас к указанному индейцем месту.

Глава 40

В это утро дон Себастьян проснулся довольно поздно. Вместо обычно проникавшего в небольшое незастеклённое окно мягкого утреннего света комнату наполняли серость и шум ливня. И без того тяжёлый и душный воздух стал ещё гуще, наполнившись влагой и запахом мокрой древесины.

Эту комнату в трактире «У Сандро» для себя и старших офицеров на время ремонта «Победоносца» снял капитан Гонсалес. Как только флагман вновь оказался на плаву, Энрике вернулся на корабль, передав помещение в распоряжение лейтенанта де Брисуэлы. Себастьян, однажды решив при любых обстоятельствах находиться неподалёку от Эль Альмиранте, так же, как и он, не останавливался в съёмных покоях, предпочитая набитому блохами тюфяку свой большой сундук в офицерской каюте. Однако сеньор Анри на рассвете должен был отбыть в новую экспедицию, а ему, как самому доверенному лицу, поручил выполнить дело, требовавшее тщательного расследования на берегу. Всё взвесив, аристократ воспользовался тем, что его слуга и сундук с вещами до сих пор находились в снятой капитаном комнате, и остался там на ночь, потеснив идальго де Брисуэлу.

Поднявшись, Себастьян осмотрелся. Постель лейтенанта была пуста — тот покинул комнату ещё затемно, торопясь на корабль. Вместе с идальго отправился и прислуживавший ему молодой бисоньо. Его же слуга — Лоренсо — спал, свернувшись калачиком на сундуке. Этого расторопного и смышлёного парня Себастьян нанял в услужение ещё в Севилье перед посадкой на галеон, направлявшийся в Новую Испанию. Избежав смерти при Рио-Нуэво, Лоренсо не покинул своего благородного и благочестивого сеньора и, уповая на будущее вознаграждение за свою преданность, стоически разделял с ним мытарства корабельной жизни.

Дон Себастьян разбудил слугу и потребовал побрить его. Когда Лоренцо удалился за тёплой водой, капитан-лейтенант предался размышлениям. Перебирая в голове все высказанные накануне версии, он стал вспоминать солдат с «Победоносца», участвовавших в экспедиции. Рассматривая появившиеся перед мысленным взором лица раздумывал об этих людях и пытался понять, кто из них мог быть способен на предательство. Довольно быстро Себастьян отказался от этого занятия, осознав, что его суждения не объективны: одних он знал не слишком хорошо, а о других, с которыми не раз бился бок о бок в абордажном бою, неосознанно отказывался думать плохо. «Да, неспроста адмирал поручил развязывать языки наших солдат людям из Птичьей армады, — уважительно подумал он, но, вспомнив Птичью армаду, нахмурился. — Надо будет всё же нанести визит коммодору».

С первой же встречи аристократ невзлюбил идальго Фернандеса. Слишком уж тот был шумным. Балагур, грубоватый и простой в общении со всеми без различия он был полной противоположностью замкнутому, молчаливому и изысканному дону Себастьяну. Капитан-лейтенанта раздражала способность коммодора переключать внимание на себя и моментально заполнять любое пространство. Однако, будучи честным с самим собой, Себастьян признавал, что восхищается умением идальго находить со всеми общий язык. Это делало коммодора необычайно популярным человеком в обеих армадах и в Белизе. Не уважали его разве что лишь те, кто по той или иной причине были несимпатичны самому сеньору Фернандо. Исключением была местная знать, закрывшая двери своих домов пред семейством Фернандесов из-за прошлого сеньоры Селии. В отличие от семейных представителей благородных сословий дон Себастьян не испытывал презрения ни к одному из супругов, полагая, что, если Господь возвысил падшую женщину до жены дворянина, то это можно расценивать как прощение всем прошлым прегрешениям. А ежели её простил сам Господь, то вправе ли люди осуждать эту женщину и отворачиваться от того мужчины, который протянул ей свою руку?..

Дальнейшие размышления прервало возвращение Лоренсо.

Ещё до того, как колокол Святого Франциска призвал верующих на литургию третьего часа[160], дон Себастьян уже сидел за столом полупустого зала и, попивая пиво, ожидал свой завтрак.

Поглощая яичницу, щедро приправленную местными овощами и специями, аристократ разглядывал промокших посетителей и немногочисленных постояльцев, внимательно вслушиваясь в негромкие беседы, стараясь уловить знакомые имена. Закончив с трапезой, он вынул из кошелька горсть мараведи, затем, подумав, вернул их обратно и взял из другого песо и подозвал трактирщика. Сандро, разносивший хлеб и кукурузные лепёшки, заметил блеск серебра и в мгновении ока предстал перед богатым постояльцем.

— У вас хороший слух, сеньор Сандро? — поинтересовался аристократ, приняв благосклонный вид и постукивая по столу зажатой между пальцами монетой

— Да, ваша милость, — явно не понимая, чего от него хотят, заискивающе заулыбался трактирщик.

— Значит, вы — конечно же, невольно, — слышите разговоры своих посетителей, сеньор Сандро? — вкрадчиво продолжил гранд.

— Ну что вы, ваша милость! — толстяк поджал пухлые губы, попытавшись изобразить обиду, но, увидев, как после этих слов посетитель спрятал песо в кулак, тут же с виноватым видом добавил: — Разве что иногда, когда гости беседуют слишком громко. А вашу милость интересуют разговоры конкретных сеньоров? Если да, я, возможно, сумею что-нибудь вспомнить. Если, конечно, ваша милость поможет мне освежить память.

Себастьян понимающе улыбнулся и снова показал песо.

— Надеюсь, этого будет достаточно, чтобы вы вспомнили, как часто в разговорах в последние дни мелькало имя сеньора Анри Верна?

— О сеньоре Андрэ в последние дни не говорят только немые, — развёл руками Сандро.

— Меня не интересуют те, кто заслужено восхвалял его доблесть, — Себастьян покрутил монету в пальцах. — Мне интересны те, кто её оспаривал.

Трактирщик задумался, почёсывая коротенькую жиденькую седую бородёнку упитанной пятернёй.

— Возможно, я совершенно случайно нечто подобное уловил в беседе трёх сеньоров. Это было за пару дней до нападения на город. Кажется, в пятницу. Видимо, благородным сеньорам очень хотелось выпить, хоть они уже были порядком навеселе. Час был поздний, городские таверны закрылись, вот они и забрели в мой трактир.

— И чем же они привлекли ваше внимание? — аристократ перестал поигрывать монетой и положил её на край стола.

— Они не очень лестно отзывались о сеньоре торговце. Я не могу поручиться, что их милости имели в виду именно сеньора Андрэ, но о ком ещё они могли говорить? — охотно сообщил трактирщик, устремив взгляд на песо и вытирая руки о заляпанный жиром фартук.

— И что же они говорили о том торговце? — подбодрил его гранд, постучав пальцем по монете.

— Они называли его дерзким и зарвавшимся, и что он слишком высоко метит, — угодливо склонившись, удовлетворял любопытство богача сеньор Сандро. — А ещё один из них говорил, ваша милость, — трактирщик заговорщицки огляделся и, приблизившись, понизил голос: — что этот торговец соблазнил губернаторскую дочь!

— Вы знаете этих сеньоров? — продолжил расспрашивать дон Себастьян, наблюдая за неугомонными руками толстяка, готовыми в любой момент сгрести со стола серебряную монету.

— Нет, ваша милость! Двоих я видел впервые, а вот третий иногда захаживает.

— О чём ещё они говорили? — аристократ вынул второе песо и зажал его пальцами.

Сандро поднял глаза вверх и с видимым усилием стал копаться в памяти, подперев рукой подбородок. Нужное воспоминание нашлось довольно быстро:

— Была речь о некой благородной сеньорите Исабель, — воодушевлённо поведал трактирщик и, предвосхитив вопрос постояльца, поспешно добавил: — Сам я не слышал того разговора, мне рассказала о нём моя дочь Лусия. Она как раз подавала их милостям пиво, когда те зло обсуждали ту сеньориту.

Дон Себастьян ненадолго задумался, затем положил второе песо рядом с первым:

— Пусть ваша дочь принесёт мне в комнату вина, а вы закажите для меня новый тюфяк и проследите, чтобы его набили хорошим сеном! Вечером занесёте чистое бельё и если желаете, чтобы к этим монетам добавилась ещё одна, сообщите мне имена этих сеньоров.

— Щедрость вашей милости сравнима с его благородством, но как мне узнать имена сеньоров, которых я видел лишь раз в жизни? — забрав монеты, всплеснул руками толстяк.

— Это ваша забота, — бросил аристократ, поднимаясь. — Но вечером я должен знать их имена, даже если вам придётся бегать по городу в поисках этих сеньоров.

Лоренсо, поглощавший кукурузные лепёшки и вино у соседнего столика, увидев, что его сеньор встал из-за стола, заторопился и стал запихивать в рот последнюю лепёшку большими кусками. Заметив это, Себастьян остановил его и направился к лестнице.

Вернувшись в комнату, гранд подошёл к окну и приподнял занавес. Дождь падал с неба стеной. Сквозь его серую пелену город казался унылым и пустым — лишь крайняя необходимость могла выгнать на улицу какого-нибудь бедолагу из укрытия. Затаившись, жители Белиза ждали, когда солнце пробьётся сквозь тучи и примется сушить землю.

Ожидать дочь трактирщика долго не пришлось. Осторожно постучав, она вошла, прижимая к себе кувшин с вином и опустив черноволосую голову.

— Ваша милость просил вина, — звонкий голос девушки не выказывал смущения.

— Поставь на стол и подойди, — приказал гранд, опершись о стену и сложив на груди руки.

Лусия послушно отставила кувшин и приблизилась, не поднимая головы.

— Твой отец говорил мне, что ты слышала, как три сеньора обсуждали сеньориту Исабель. Повтори мне, что они говорили, — строго потребовал аристократ.

— Я слышала не так уж много, ваша милость. Лишь то, как один из сеньоров сказал: «Не знаю, как он этого добился, но сеньорита Исабель совсем потеряла голову и опустилась до того, что открыто проявила приязнь этому торговцу!» — подражая неизвестному мужчине, продекламировала Лусия.

— Ты знаешь, как звали того сеньора, который это сказал? — оживился дон Себастьян.

— Нет, ваша милость. Но один из них спросил его: «Откуда вам это известно, сеньор Алонсо?» — вновь изменив голос, передала слова другого незнакомца девушка.

— Алонсо, говоришь? — задумчиво повторил дон Себастьян, перебирая в уме имена всех известных ему местных идальго, в полной уверенности, что он не так давно слышал это имя.

— Да, ваша милость, Алонсо, — с готовностью подтвердила Лусия.

— А что он ответил, ты слышала? — аристократ ухватился за слова девушки, словно утопающий за спасательный линь.

— Да, ваша милость. «Я сам слышал, как сеньорита Исабель обсуждала это со своей дуэньей, сеньор Маркос, когда сопровождал их с мессы», — с завидным усердием передала интонации таинственного сеньора Алонсо дочь трактирщика.

— Что за этим последовало?

— Прошу вашу милость простить меня, но мне больше нечего сказать — их милости возомнили, что я подслушиваю и сильно осерчали. Если бы не вступился сеньор Фернандо, они бы меня точно поколотили! — Лусия виновато втянула голову в плечи.

Услышав имя «Фернандо», Себастьян напрягся:

— О каком сеньоре Фернандо идёт речь?

— Ну как же?! О его милости идальго Фернандесе, — всплеснула руками девушка и заметно повеселела.

«Похоже, от визита к коммодору мне всё же не отвертеться», — пронеслось в голове у дона Себастьяна. Он вытащил из кошелька несколько мараведи и протянул дочери трактирщика:

— Это тебе за лицедейство. А теперь иди вниз и найди там моего слугу Лоренсо. Скажи ему, что я его жду.

— Да, ваша милость. Премного благодарна, ваша милость, — Лусия зажала монетки в ладошке и, низко кланяясь, попятилась к двери.

Когда в комнату вбежал запыхавшийся Лоренсо, дон Себастьян потребовал подать ему перевязь, плащ и шляпу. Одевшись, приказал слуге следовать за ним.

* * *

Спускаясь в зал, аристократ заметил за одним из больших столов солдат в тёмно-синих колетах. До него донеслись громкий гогот и нестройное пение. Остановившись, он прислушался, всматриваясь.

«… А змеюка суруруку тяп солдатика за руку,

И солдатик тот сомлел да надолго заболел.

Вот такая эта сука, та змеюка сурурука![161]» — разнеслось по трактиру.

Немногочисленные посетители, слушавшие песню, одобрительными выкриками подбадривали поющих.

«Вот так же громко, наверное, солдаты в воскресную ночь обсуждали и другие подробности экспедиции и боя», — задумался дон Себастьян.

Разглядев среди пехотинцев знакомые лица, он направился к ним. Солдаты прекратили петь и поднялись. Капитан-лейтенант махнул рукой, разрешая им снова сесть и, напустив на себя добродушия, поинтересовался:

— Это кого же Господь одарил талантом стихоплётства?

Не сговариваясь, пехотинцы дружно посмотрели на смутившегося под внимательным взглядом гранда Педро Гомеса — абордажника с «Победоносца». Польщённый вниманием офицера, Педрито — так уменьшительно-ласково звали его товарищи за невысокий рост — поднялся и, ударив себя кулаком в широкую грудь, горделиво гаркнул:

— Меня, ваша милость!

Дон Себастьян с едва заметной улыбкой бросил на стол несколько мараведи и, поискав глазами трактирщика, крикнул:

— Сеньор Сандро, пива поэту! — и под одобрительные возгласы солдат, махнув слуге, вышел на улицу.

Дождь кончился. Умытое ливнем солнце уверенно раздвигало тучи, озаряя черепицу крыш и покрывая ещё мокрые улицы душным густым маревом.

Добравшись до Пласа де Монтехо, дон Себастьян отправил слугу к идальго Фернандесу просить позволения нанести ему деловой визит, а сам направился в здание кабильдо.

Поинтересовавшись у привратника где находится архивариус, приблизился к указанной двери и, недолго думая, решительно распахнул её и вошёл.

Немолодой эмплеадо[162], повернувшись на звук, недоумённо посмотрел на незваного посетителя. Его густые седые брови негодующе сошлись на переносице, тем не менее он поднялся и, пробежавшись взглядом по богато одетому визитёру, сухо спросил:

— Кто вы и что вам угодно, сеньор?

Себастьян, прикрыв за собой дверь, подошёл ближе и, нарочито осмотрев пожилого мужчину, представился. Эмплеадо отвесил ему поклон и заговорил, не поднимая головы:

— Я — архивариус Камило Санчес Муньос. Чем я могу послужить вашему превосходительству?

— Полагаю, вы были на вчерашнем кабильдо абьерто и знаете о суде над уважаемым сеньором Анри Верном? — голос аристократа был строг и высокомерен.

— Да, ваше превосходительство.

— В таком случае я не буду тратить на пояснения ни ваше, ни своё время. Мне необходимо видеть донос на сеньора Анри.

— Я с превеликим удовольствием исполню желание вашего превосходительства, но после того, как увижу разрешение сеньора алькальда предоставить вашему превосходительству все бумаги, касаемые вчерашнего суда, — учтиво глядя в пол ответил архивариус.

Дон Себастьян, звякнув одним из кошельков, неторопливо развязал его и стал неспешно выкладывать на бюро серебряные монеты, внимательно наблюдая за эмплеадо. Когда на поверхность легло третье песо, архивариус, исподлобья следивший за руками аристократа, напрягся.

— Это заменит подпись алькальда, сеньор Камило? — вкрадчиво-мягко спросил гранд.

— Возможно, ваше превосходительство, но подпись сеньора Рикардо выглядит немного длиннее, — ответил архивариус и, когда рядом с лежавшими монетами появилась ещё одна, сгрёб их и засуетился, разыскивая в ящичках бюро требуемое. — Вот то, что ваше превосходительство желал видеть. Вашему превосходительству повезло — я ещё не успел подшить этот документ к протоколам вчерашнего заседания, — и эмплеадо подал аристократу найденный лист.

Себастьян принял бумагу с такой осторожностью, словно она была пропитана ядом. Осматривая её, он сразу же отметил превосходное качество. Такая продавалась в Белизе лишь в лавке сеньора Мигеля Кастельяноса и стоила весьма дорого. Несмотря на то, что лист был несколько измят, на нём не было пятен. Вниманию капитан-лейтенанта не ускользнуло и то, что написанные чернилами строки не были размазаны, хотя и не отличались особой ровностью.

«Это явно писали не на грязном столе в трактире. Да и, похоже, автор сего послания не забыл присыпать его песком», — сделал вывод дон Себастьян. Пробежав глазами по тексту, он укрепился в уверенности, что донос — дело рук человека не бедного и образованного, знакомого не только с грамотой, но и эпистолярным жанром.

— Пожалуй, искать среди солдат смысла нет. Даже тем из них, кто умеет писать, такое не под силу. Однако рука писаки сего пасквиля не отличалась твёрдостью. Неужто угрызения совести мешали ему излагать лживые слова? — задумался Себастьян. — Может, кто-то из местных торговцев под диктовку писал? Но кто же к такому иного человека принудить мог? — перебирая мысленно обременённых властью, ломал голову над загадкой гранд. Внезапно его озарила одна идея:

«Пресвятая Дева! Да ведь эти прыгающие письмена могла вывести лишь рука человека в изрядном подпитии! Возможно, этот доноситель в каком-то питейном заведении отмечал нашу славную победу и невольно услышал солдат, обсуждавших экспедицию. Видимо, отравленный завистью к успехам Эль Альмиранте он и задумал свой коварный план, осуществив его дома… Да, звучит правдоподобно. Вот только узнать бы ещё, кто этот завистник!» — увлечённый рассуждениями, Себастьян сложил донос и засунул его за манжету.

— Мы так не договаривались, ваше превосходительство! — возмутился архивариус. — Ваше превосходительство хотел лишь видеть этот документ, а не забрать его!

— Если я удлиню подпись сеньора алькальда, мы договоримся? — деловито поинтересовался аристократ.

Эмплеадо замялся, видимо, взвешивая тяжесть возможных последствий и сумму, превышавшую его месячное жалование. Думал он недолго:

— Да, ваше превосходительство! Однако вашему превосходительству придётся обождать — я должен сделать копию сего документа, дабы его отсутствие не пало на мою седую голову суровой карой.

— Хорошо. Я пришлю за ним своего слугу через час. Но мне нужен оригинал, — с этими словами дон Себастьян небрежно оторвал угол от неисписанной нижней части листа и, вернув бумагу сеньору Камило, спрятал в манжету оторванный кусок.

Архивариус обречённо вздохнул и, побожившись, что в обмен на ещё одно песо передаст донос слуге его превосходительства, склонился в почтительном поклоне вслед уходящему гранду.

Покинув кабильдо, дон Себастьян обвёл глазами площадь в поисках Лоренсо, но не заметил его. Предположив, что тот, вероятнее всего, уже говорил с идальго Фернандесом и вскоре появится, решил дождаться в тени аркады. Прислонившись к стене, аристократ, не переставая обозревать Пласа де Монтехо, погрузился в размышления.

«Итак, что мы имеем? — Трёх сеньоров, осуждавших в пятницу поздно вечером некоего торговца, который, по их мнению, соблазнил сеньориту Исабель. Вне всяких сомнений, речь шла о адмирале и дочери губернатора, — Себастьян выловил из памяти подробности того, как после литургии он и Анри сопровождали контессы Исабель и Лауру во дворец. — Возможно, не только я был свидетелем того, как в изначально невинной беседе сеньорита Исабель открыла адмиралу свои чувства. Хотя дочь трактирщика говорила, что этот таинственный сеньор Алонсо узнал о откровениях сеньориты, подслушав её разговор с дуэньей…» — И тут аристократа осенило, — «Святая Дева! — чуть не выкрикнул он и резко выпрямился, отрываясь от стены. — Кажется, картина начинает складываться!» — но додумать дон Себастьян не успел.

— Ваше превосходительство! — долетел к нему оклик бегущего через площадь Лоренcо. — Как хорошо, что я застал вас здесь! — протараторил тот, отдышавшись, — Его милость сеньор Фернандо готов принять ваше превосходительство прямо сейчас!

— Ну что же, негоже заставлять коммодора ждать, — в привычной ему манере произнёс аристократ и, поправив шляпу, уверенной поступью направился к дому семейства Фернандесов.

* * *

Визита гранда действительно ожидали — едва Лоренcо успел отпустить кольцо, стукнув им пару раз, как дверь распахнулась. Старый Эмилио, учтиво поклонившись, отвёл посетителей во внутренний дворик и, после того, как дон Себастьян оставил у своего слуги плащ и шляпу, повёл его вверх по лестнице. Остановившись перед дверью в конце коридора, Эмилио постучал. Вместо привычного: «Войдите!» дверь неожиданно распахнулась и открыла взору гостя огромную фигуру коммодора, заполонившую проём.

— Рад видеть вас, дон Себастьян, хотя дело, приведшее вас ко мне и не из приятных! — зарокотал он, делая шаг навстречу.

Мужчины обменялись рукопожатием и идальго, отправив слугу за вином, повёл гостя в кабинет. Входя, дон Себастьян увидел солдата в чёрно-синем колете, склонившегося в глубоком поклоне.

— Фелипе, это его превосходительство дон Себастьян. Ему лично ты будешь докладывать всё, что узнают наши пехотинцы, — обратился к пехотинцу сеньор Фернандо.

— Как прикажете, коммодор! — не поднимая головы ответил тот.

Идальго повернулся к аристократу:

— Желаете принимать доклады от моего капрала в трактире, капитан, или же предпочтёте иное, более укромное место?

Себастьян ненадолго задумался и заговорил, глядя на пехотинца:

— Там, в патио, ожидает мой слуга Лоренсо. Хорошо рассмотрите его, капрал. Я дам ему подобающие указания, и он будет отираться вечером в трактире «У Сандро». Подойдёте к нему и Лоренсо заведёт вас в нужное место.

— Как будет угодно вашему превосходительству, — капрал вновь низко поклонился.

Лицо дона Себастьяна стало строгим:

— По делам служебным обращайтесь ко мне согласно моему чину капитан-лейтенанта, капрал.

— Как прикажете, ваша милость! — выровнялся пехотинец и, отвесив лёгкий поклон, взглянул на коммодора.

— Можешь идти, Фелипе, — пророкотал Фернандо и указал на обтянутый карминно-красной кожей диван: — Прошу вас, дон Себастьян, присаживайтесь!

Когда гость расположился, хозяин сел рядом, скрестив вытянутые ноги и, уставившись на носки своих туфель, заговорил:

— Наш общий друг, став жертвой подлости, горит желанием узнать кто тот негодяй, бросивший тень на его доброе имя. Я высказал вчера свои предположения, но они показались адмиралу не убедительными. Вы желаете услышать их, капитан, или же предпочтёте высказать свои? — Фернандо испытующе посмотрел на дона Себастьяна.

— Во время вчерашней обстоятельной беседы с Эль Альмиранте мы сошлись на ряде теорий, одна из которых сегодня моими усилиями нашла своё подкрепление, но я был бы невежлив, отказавшись выслушать вас, коммодор, — выдерживая пристальный взгляд идальго, ответил аристократ и вдруг почувствовал, как отступает напряжение, вызванное затаившейся в глубине его души неприязнью.

Фернандо кивнул, но ответить не успел — в дверь постучали. Получив разрешение, в комнату вошёл Эмилио с запотевшим кувшином и двумя высокими стеклянными кубками на подносе. Когда слуга, подав сеньорам вино, отложил поднос на консольный столик и удалился, коммодор с задумчивым видом отхлебнул и заговорил:

— Дабы не красть ваше драгоценное время долгими речами, я сведу свою версию к фразе великого Ювенала: «Едва ли найдётся тяжба, в которой причиной ссоры не была бы женщина»[163]. Однако наш общий друг заверил меня в полной несостоятельности этого постулата в его случае.

— Возможно, наш друг поторопился в своём суждении, — оживился дон Себастьян. — Но пока что я могу с уверенностью утверждать лишь то, что человек, лживо обвинивший адмирала, образован и не беден. Так что солдат можно исключить из числа подозреваемых.

— Тогда зачем же вы не остановили моего капрала, который сейчас уже, наверное, раздаёт мои деньги пехотинцам «Альбатроса», дабы им было на что спаивать ваших людей для большей болтливости? — недовольно забурчал Фернандо. — И откуда у вас такая уверенность, капитан?

Лицо аристократа окаменело. Неприязнь к идальго Фернандесу, уже было отступившая, вдруг вернулась и окрепла.

— Разве мужчины, обменявшись обетом дружбы, могут быть не готовы жертвовать ради друга не только несколькими песо, но и своей жизнью? — холодно произнёс гранд. — Я готов возместить вам убытки, идальго, но ваши люди, расспрашивая по тавернам и трактирам могли бы найти полезных свидетелей.

Фернандо вскочил так резко, что выплеснул из кубка недопитое вино. Взглянув на негодование, исказившее лицо дворянина, поднялся и аристократ.

— На этой грешной земле нет ничего, чем бы я не смог пожертвовать ради Анри! — гневно выкрикнул коммодор.

— Ваши слова заставили меня думать иначе, — тихо и с наигранным бесстрастием парировал капитан-лейтенант, но по заливавшему его багрянцу можно было догадаться, какие чувства на самом деле полыхают в его душе.

Некоторое время мужчины, насупившись, молча глядели друг на друга в упор. Вдруг Фернандо отвёл взгляд и опустил голову.

— Прошу вас простить мне мою горячность, дон Себастьян. Признаю, что мои слова были необдуманными, а мой упрёк вам — необоснованный.

— Я принимаю ваши извинения, идальго, и, в свою очередь, прошу вас забыть высказанные мною сомнения по поводу честности вашего обета, — голос аристократа был по-прежнему холоден, но краска уже покинула его лицо.

— Друг моего друга не может быть моим врагом, даже если и не является моим другом. Раз уж волей Господа наши судьбы оказались связаны с одним и тем же человеком, предлагаю нам заключить союзный договор. Вы согласитесь скрепить словом и рукой обещание, что наши действия никогда не будут направлены друг против друга, а в случае выполнения интересов Эль Альмиранте наши усилия будут объединяться? — великан переложил кубок в левую руку, а правую протянул собеседнику.

Немного подумав, дон Себастьян крепко сжал кисть идальго:

— Я принимаю ваше предложение, сеньор Фернандо.

— Да будет так! — провозгласил коммодор и новоявленные союзники, троекратно тряхнув сцепленными руками, перекрестились.

После того, как Фернандо наполнил кубки лёгким португальским, мужчины вновь вернулись на диван и разговор возобновился.

— Я посетил архивариуса и имел возможность внимательно осмотреть донос, — Себастьян отхлебнул вина и задумчиво стал вертеть кубком, вглядываясь в напиток, игравший золотыми оттенками сквозь желтоватое стекло. — Он написан не на грязном столе трактира, однако рука, выводившая на дорогом листе бумаги сии лжи, не была тверда.

— Он у вас? — поинтересовался Фернандо.

— Нет, но скоро будет. И ещё — думаю, я знаю, как человек, не бывший с нами в экспедиции, мог ознакомиться с некоторыми подробностями, — уловив немой вопрос коммодора, дон Себастьян изложил ему свои догадки, рождённые пением пехотинцев в трактире. — Если вашим людям удастся найти кто и где, отмечая нашу победу над англичанами, громко вспоминал и подробности экспедиции, я смогу убедить хозяина того заведения вспомнить имена богатых сеньоров, присутствовавших там в это время.

— Надеюсь, таковых будет не очень много, — Фернандо допил вино и отложил кубок. — А что потом? Как вы хотите узнать среди них пасквилянта?

— Пока не знаю, — покачал головой дон Себастьян и залпом допил вино. — Надеюсь, Господь надоумит меня. Кстати, коммодор, мне стало известно, что несколько дней назад вы были свидетелем разговора трёх сеньоров в трактире «У Сандро», которые нелицеприятно отзывались о нашем друге и дочери губернатора.

— Поверьте, если бы в трактире я услышал оскорбительные высказывания в адрес Анри, я бы не остался свидетелем, а всенепременно вмешался, — вспылил Фернандо. — Кто вам такое сказал обо мне?

— Дочь трактирщика, — не реагируя на повышенный тон, ответил аристократ. — Сеньорита Лусия поведала мне как неким сеньорам не понравилась присущая ей любознательность, и вы заступились за неё.

— Ах, вот оно что! — Фернандо враз успокоился. — Да, было дело, как же, помню! Благородным сеньорам явно не без оснований показалось, что эта малышка подслушивает их разговор и они были довольно грубы с ней. Конечно же я не мог позволить им так обращаться с девушкой, тем более хорошенькой!

Увидев, как блеснули глаза собеседника, дон Себастьян вдруг вспомнил слова Анри о том, что в Белизе вряд ли найдётся симпатичная сеньора или сеньорита, которую бы не знал коммодор.

— Вы слышали их разговор, сеньор Фернандо? — вернул беседу в нужное русло гранд.

— Нет, — покачал головой великан, — Но ещё тем же вечером эта маленькая плутовка рассказала мне что обсуждали идальго. Жаль, что к тому моменту те двое уже убрались из трактира, иначе я бы вступился за честь сеньориты Исабель! Я ведь, даже несмотря на то, что был пьян, сразу смекнул, о какой благородной девице идёт речь! — Фернандо сжал свои огромные кулаки и потряс ими в воздухе, явно угрожая неизвестным сеньорам.

— Вы назвали их идальго. Значит, вы с ними знакомы? И почему двое? — бесстрастное лицо аристократа ожило, глаза заблестели, а на щеках появился румянец.

— Только одного из них — идальго Маркоса Вега Нуньеса. Он служит лейтенантом в форте Сан-Педро. Второй тоже был одет, как офицер, но я не знаю его. А вот третьего, когда возник шум из-за Лусии, уже не было, — Фернандо задумался, явно пытаясь восстановить в памяти тот вечер. — А что нелицеприятного эти сеньоры говорили о нашем друге?

— Возможно, идальго Вега согласится лично рассказать нам об этом? — аристократ поднялся, показывая намерение немедля отправится в форт и многозначительно посмотрел на коммодора.

Вслед за гостем поднялся и хозяин. Недолго подумав, он неодобрительно покачал головой:

— В таком деле поспешность не во благо. С чего вы начнёте разговор с лейтенантом, дон Себастьян? Со слов чрезмерно любопытной сеньориты Луисы?

Себастьян помрачнел — как ни прискорбно было ему это сознавать, но идальго Фернандес был прав.

— Что вы предлагаете, сеньор Фернандо? — сухо спросил он, внимательно наблюдая за лицом собеседника.

Коммодор погрузился в глубокие раздумья. «Видимо, именно так планировал свои военные походы и Фернандо III Кастильский[164]», — вдруг подумал дон Себастьян, невольно залюбовавшись застывшей перед ним картиной: смягчённые плотными занавесями солнечные лучи делали могучую фигуру идальго Фернандеса похожей на скульптуру самого Атласа[165]. Идальго стоял, опустив голову, уперев левую руку в бок, а правой потирая мочку уха. Даже залетевший из кухни в открытое окно аромат жареного мяса, щедро приправленного специями и доносившиеся с улицы приглушённые голоса редких прохожих, не могли нарушить очарование момента. Из размышлений сеньора Фернандо вывел грохот фортовой пушки, ознаменовавший жителям Белиза наступление полудня.

— Что именно вы хотели бы узнать от идальго Вега? — деловым тоном поинтересовался великан, окончательно разогнав навеянное игрой света наваждение.

— Полагаю, на прямой вопрос — он ли является автором доноса — прямого ответа идальго не даст. Потому меня интересуют имена его двух собеседников и почему они обсуждали нашего друга и контессу Исабель.

— Я знаю сеньора Маркоса довольно долго. Мы вместе «уговорили» не один кувшин вина, и я никогда не слыхал от него неуважительных слов о адмирале. Скорее даже наоборот, — Фернандо снова схватился за ухо. — Думаю, он не откажется сегодня вечером за мой счёт осушить пару чаш напитка, который сеньор Сандро подаёт только особым гостям, — идальго таинственно усмехнулся и подмигнул. — Это крепкое мексиканское вино сделает любого разговорчивым, особенно в беседе со старым знакомым. — Заметив, что гость нахмурился, коммодор поспешил добавить: — Как только я доведу лейтенанта до нужной кондиции, я дам вам знак и вы присоединитесь к нам. Ну что, дон Себастьян, как вам мой план?

— Не было бы проще просто показать идальго Вега донос и поинтересоваться — не его ли рук дело? — привыкший к решительным действиям, аристократ, тем не менее, осознавал, что стратегия, предложенная коммодором, имеет больше шансов на успех и потому в его голосе не было характерной твёрдости.

— Я уверен, что сеньор Маркос не способен на такую подлость. Но своей поспешностью вы непременно лишите нас возможности узнать причины и подробности того разговора. А также и имена его участников, — с терпеливостью ментора высказался великан. — Если вы полагаете, что за пасквиль ответственен один из тех трёх сеньоров, то действовать надо осторожно, поскольку у нас нет против них доказательств.

— Вы правы, — неожиданно мягко сказал гранд. — Надеюсь, ваша беседа с лейтенантом Вега не только откроет нам возможного негодяя, но и даст ключ к пониманию мотива, толкнувшего дворянина на такую низость.

— Почему вы так уверены, что за этой подлостью стоит кто-то из тех сеньоров, дон Себастьян?

— Я не уверен, коммодор, но ведь надо с чего-то начать? А разговоры, подслушанные в пятничный вечер трактирщиком и его дочерью пока что моя единственная зацепка, — Себастьян отвёл взгляд на свою руку, лежавшую на эфесе шпаги, непроизвольно стараясь укрыть от собеседника накатившее чувство вины.

— Ну что же, раз мы договорились, я предлагаю перейти к более приятной теме. Вы окажете мне честь, отобедав с мной и моей семьёй?

Себастьян втянул носом пряный аромат, проникший в окно, вспомнил восхитительный вкус фламенкина, подаваемого на званом ужине и, согласно этикету, вежливо отказался.

— Я буду настаивать, дон Себастьян, — соблюдая традицию, идальго, тем не менее, дал гостю понять, что его приглашение не пустое проявление этикетной вежливости.

— Я бы с искренним удовольствием отобедал у вас, сеньор Фернандо, но меня действительно ещё ждут неотложные дела. Позвольте мне сейчас откланяться, но обещаю — в следующий раз я буду весьма польщён вашим приглашением и непременно приму его, — и аристократ церемонно поклонился.

— В таком случае я буду рад видеть вас в своём доме завтра в час. Если у вас есть особое пристрастие к какому-нибудь кушанью, выскажитесь и я передам его своему кухарю, — идальго сказал это с такой важностью и верой в кулинарные способности стряпчего, что дону Себастьяну даже захотелось увидеть этого мастера ножа и поварёшки.

— Я не привередлив в еде, идальго. Я с благодарностью принимаю ваше приглашение, — не менее важно ответил гранд и откланявшись, вышел из кабинета.

Продолжение следует.

Примечания

1

Сакра (на чешском «sakra») — восклицание, аналогичное русскому «чёрт!». Вероятнее всего происходит от лат. Sacer, Sacred — «святость». Верующие люди не произносили раньше вслух названия «нечистых сил», боясь призвать их. Поэтому, например, в Чехии до сих пор, споткнувшись, призывают святых или всеобъемлющим «сакра» или же не менее частыми Proboha (ради бога), Kriste Pane (Господи Иисусе) и Panenko Marie (Дева Мария).

2

Сукхасана (в переводе с санскрита — «удобная поза», в просторечье — «сидеть по-турецки») — одна из основных релаксирующих асан в йоге. Поза используется при выполнении дыхательных упражнений, концентрации внимания и медитации.

3

Квартердек (от английского) или Шканцы (от нидерландского) — помост либо палуба в кормовой части парусного корабля. Здесь обычно находился капитан, а в его отсутствие — вахтенные или караульные офицеры. Тут же устанавливались компасы. Шканцы считались на корабле почётным местом. Дерзость начальнику на шканцах усугубляла наказание, так как шканцы на военном корабле считаются как бы священным местом.

4

Бизань-мачта — Самая задняя и наименьшая мачта на корабле, на которую укрепляется парус «бизань».

5

В 1526 г. король Франции Франциск I уступил императору Карлу V Бургундию. Это было немаловажным событием в истории испанских военно-морских флагов. Защитником Бургундского дома являлся св. Андрей, знаком которого был косой крест, символизирующий распятие Андрея Первозванного, и потому испанской геральдикой был перенят красный диагональный бургундский «пнистый» крест. Именно этот крест с 1535 г. по 1793 год стал изображаться в центре белого (для колоний) или жёлтого (для метрополии) прямоугольного полотнищ.

6

Рангоут — общее название устройств для постановки парусов (все деревянные предметы над палубой, части корабельной оснастки: мачты, реи, стеньги и пр.).

7

На самом деле термин «Линейный корабль» появилось несколько позже описываемых в романе событий. Первые письменные свидетельства классификации английского королевского флота относятся к 1604 году. Около 1610 г рангам вместо словесных названий стали присваивать номера. Название «линейный корабль» официально появилось для кораблей 1–4 рангов лишь в 1677, когда секретарь Адмиралтейства Самуэль Пепис предложил «единую, полнейшую и неизменную классификацию по рангам», которая положила начало системе, продержавшейся до 1817 года. Тогда же корабли, относящиеся ранее к кораблям 5–6 рангов получили название «Фрегат», а в оставшиеся 7 и 8 ранги вошли все остальные типы кораблей: шлюп, бриг, шхуна и др. Франция, введя у себя систему рангов вслед за англичанами. В ходу было обозначение кораблей не столько по рангу, сколько по числу батарейных палуб или пушек. Голландский флот, разделённый на пять адмиралтейств, страдал от недостатка единой организации, и как следствие, единой системы рангов не имел. Испанский флот практически до нашего времени ранговой системы, как таковой, не имел. Все военные корабли, соответствующие своими характеристиками как линейным кораблям, так и фрегатам, назывались «Галеон». Следующее отличие испанского флота от остальных было в том, что большая группа кораблей под командованием одного человека называлась «Армада», а отделившаяся от неё малая группа — «Эскадра».

8

Тиерра Фирме (исп. «Tierra Firme» — дословно «твёрдая земля») — так испанцы называли территории прибрежья вокруг Карибского моря и Мексиканского залива в XVI и XVII веках. Его использование распространяется на берега территорий, охватывающих регионы и наместничества, которые включали в себя то, что сегодня является Флоридой, западным побережьем Мексиканского залива в Техасе и Мексике, Центральную Америку и северное побережье Южной Америки. Сейчас эти территории более известны под английским названием «Испанский Мэйн» (Spanish Main, что есть сокращение от Mainland — материк) благодаря английской «пиратской» литературе.

9

Склянки — название песочных часов с получасовым ходом во времена парусного флота. Каждые полчаса часы переворачивал вахтенный матрос и сопровождалось это сигналом корабельного колокола. Склянкой на флоте называли также получасовой промежуток времени. «Бить склянку» — значит отмечать ударами колокола каждые полчаса. Счёт времени начинали в 00 часов 30 минут — 1 удар (одна склянка), 2 удара (две склянки) — в 1 час 00 минут, 3 удара (три склянки) — в 1 час 30 минут и так до 8 склянок — в 4 часа. Затем начинали новый отсчёт от 1 до 8 склянок и т. д.

10

В данный момент склянки били 16 часов.

11

Полуют — надстройка на юте, ют — кормовая часть верхней палубы. Служит для размещения кают капитана и его помощников.

12

Бакштаг — попутный ветер, составлявший с курсом судна угол от 90° до 180°. Идти бакштагом значит идти, имея ветер.

13

Строй кильватера — это когда каждый корабль следует в кильватерной струе впереди идущего, т. е. корабли идут в линию друг за другом.

14

Шкафут — широкие доски, уложенные горизонтально вдоль бортов для прохода от носовой надстройки (бак) на шканцы.

15

В эту вахту три склянки — 17 часов 30 минут.

16

Рейд (от нидерл. reede) — прибрежная акватория, место якорной стоянки военных кораблей и торговых судов. Не путать с англ. raid, — набег, налёт — способом ведения боевых действий.

17

Бархоут — усиленный ряд наружной обшивки корпуса судна над ватерлинией.

18

В эту вахту два сдвоенных удара — четыре склянки — соответствуют 6 часам утра.

19

Кабельтов — (в переводе с нидерландского — «буксирный канат») — трос для швартовов и буксиров, а также архаичная морская единица для измерения коротких расстояний или глубины. Различают несколько видов кабельтовых. В данном случае речь идёт об испанском, который был равен 120 испанским саженям или 200,628 метров.

20

Кабильдо (в переводе с исп. — совет) — так назывались муниципальные органы власти, выбираемые жителями на ежегодных голосованиях, а также здание, где заседал совет (аналогично более распространённому в Европе названию «Ратуша»). Кабильдо ведали местным благоустройством, городскими финансами, разбором уголовных и гражданских дел. Их деятельность контролировалась колониальной администрацией, назначенной королём.

21

Ратс-камера — помещение для обеда, совместного отдыха или офицерских собраний на корабле. С середины XVIII века стала называться кают-компанией.

22

Приватир — это английское название частного лица, получившего от государства лицензию (грамоту, патент, свидетельство, поручение) на захват и уничтожение судов неприятельских и нейтральных стран в обмен на обещание делиться добычей. Патент давал его обладателю статус военнопленного, что избавляло его от немедленной расправы (пиратов, не имеющих лицензии, обычно тут же вешали) и давало надежду на освобождение за выкуп, внесённый страной, выдавшей патент.

23

Гальюн — свес в носу парусного судна. Традиционно на этом свесе (между княвдигетом и бортами корабля) устанавливались отхожие места для экипажа, поэтому туалеты на кораблях до сих пор называют гальюнами.

24

В испанском военном флоте практически с самого его возникновения и до восемнадцатого века кораблём командовал капитан, который обязательно должен был быть дворянином. Он отвечал за ведение боя, кораблём же управлял мастер, отвечающий практически за всё остальное. На должность мастера назначались опытные мореходы из простолюдинов. В английском флоте в описываемое время капитанами назначались люди, хорошо знакомые с судовождением и ведением морского боя, независимо от своего происхождения. Нередко это были бывшие пираты и приватиры. В голландском флоте эти функции совмещал в себе шкипер, который на военных кораблях назывался капитаном.

25

Асьенда (исп. hacienda — имение, поместье) — крупное частное поместье, пожалованное или проданное в собственность отдельным владельцам.

26

Порселян — вид керамики, который при лёгком ударе деревянной палочкой издаёт характерный высокий чистый звук. В Европу был впервые привезён Марко Поло в XIII веке из Китая. Название получил от итальянского «porcella», что значит «ракушка». В русском языке этот вид керамики более известен под турецким названием фарфор. Китайский порселян в XVI–XVIII веках имел в Европе огромную популярность. За него платили золотом и потому многие страны пытались разгадать его секрет. Одними из первых аналог китайскому порселяну начинают делать во Франции. Позднее он становится известным как «мягкий порселян» или «французский фарфор». Своими качествами он сильно уступает твёрдому китайскому, т. к. не имеет такой особой белизны, тонкостенности и просвечиваемости, зато его дешевизна делает его доступным и средним слоям населения.

27

Гюйс — носовой флаг корабля, поднимался на бушпритах на специальном флагштоке (гюйсштоке). На военных судах поднимали флаг страны, на торговых — компании.

28

В XVII веке колонии Испании были разделены на два вице-королевства — Перу и Новая Испания. Высшая власть в них осуществлялась вице-королём. Вице-королевства, в свою очередь, делились на генерал-капитанства — административные единицы, образовывавшиеся в тех частях Испанской империи, которые подвергались риску иностранных либо индейских нападений. Генерал-капитанствам были подчинены губернаторы провинций. Городами и сельскими округами правили коррехидоры и старшие алькальды, индейскими селениями — наследственные старейшины (касики).

29

«Право спасения» (на исп. «derecho rescate») — так называлось разрешение на торговлю с другими островами, которое колониальные губернаторы могли добиться от короля и по своему усмотрению потом «временно делились» им со своими приближёнными.

30

Стеньга (в переводе с нидерл. — шест, штанга) — часть судового рангоута, служившая продолжением верхнего конца мачты.

31

Креолы — в системе латиноамериканских каст — потомки первых европейских (испанских, португальских, реже — французских) переселенцев на территориях колоний Северной и Южной Америки.

32

До этого момента описанные события полностью соответствуют историческим фактам. В нашей истории эта битва закончилась безоговорочной победой англичан. Испанцы из 600 человек потеряли более 300 убитыми и ранеными, 150 попали в плен. Кроме того, на поле боя осталось одиннадцать знамён, шесть орудий и почти всё оружие и боеприпасы. Англичане же из 700 солдат потеряли около 60 человек.

33

«Santiago, у а ellos!» — «Святой Иаков и на них!» — боевой клич испанцев, которые считали своим небесным покровителем святого Иакова. Аналогично русскому «Ура!».

34

В эту вахту склянки били 8:30.

35

Ропера — (сокращение от espada ropera — буквально «меч для одежды») — городское оружие, предназначенное для ношения с одеждой как атрибут принадлежности к дворянскому сословию, немногим короче, легче и уже боевой шпаги. Этот тип шпаги был наиболее популярен в XVI веке, но с середины XVII века начинает вытесняться ещё более лёгкими шпагами. Не путать с рапирой — современным спортивным сугубо колющим оружием!

36

Кренгование — наклон судна без выхода киля из воды, применяемый для чистки подводной части от обрастаний: ракушек и т. п., и для мелкого ремонта обшивки корпуса.

37

Ица (на исп. itzА или itzaes) — один из народов майяской группы, в переводе с майя — «колдуны воды». Столица ица — город Тах-Ица (или Тайясаль), располагавшийся на острове посреди озера Петен-Ица вместе с городами Сакпетен (столицей народа майя-ковой) и Кейсиль (столицей народа майя-ялнаин) были последними городами-государствами, покорёнными испанцами в 1697 году.

38

На самом деле на испанском языке «Белиз» до сих пор пишется как «Belice». Произошедшее от майяского «Bel itza», оно читается как «Белисе». «Белиз» — это исковерканное англичанами название поселения после его захвата в конце 1650-х. Поскольку в нашей истории испанцам, не смотря на неоднократные попытки, так и не удалось вернуть эту территорию под свой контроль, именно под такой транскрипцией название реки, страны и города и вошло в русский язык. Вот поэтому мне и приходится пользоваться названием «Белиз» вместо «Белисе».

39

Гаррота — (исп. garrote — закручивание, затягивание) — орудие казни через удушение в Испании. Представляла собой петлю с палкой, при помощи которой палач умерщвлял жертву.

40

Letters of marque (англ.) — Каперское свидетельство.

41

«Не произноси ложного свидетельства на ближнего твоего» — 9-я заповедь, книга Второзаконие, глава 5

42

Энкомьенда — от исп. encomendar — поручать, доверять. От 1547 года энкомьенды больше не являются правом собственности на землю и перестают существовать после смерти энкомендеро без права передачи потомкам. Ещё позже энкомьенды выдаются как земельные участки для создания на них определённого договором вида деятельности на ограниченное время (часто пожизненное). В отличие от энкомьенд право собственности на землю имели владельцы асьенд, которые были их полноправными хозяевами.

43

Марраны — термин, которым христианское население Испании и Португалии называло евреев, принявших христианство, и их потомков.

44

Лига — староиспанская мера длины, 1 лига = 4,18 км.

45

Пинас, баркас и скиф — виды спасательных шлюпок. При этом баркас и пинас (не путать с одноимённым кораблём, существующим одновременно с лодкой) отличались только размерами и количеством вёсел. Баркас линейного корабля мог иметь не менее десяти вёсел и вмещал не менее 30 человек. Пинас в 1618 году был официально признан корабельной лодкой, количество вёсел не превышало восьми. Скиф до самого конца XVII века был самой маленькой спасательной шлюпкой. Баркас и пинас, кроме вёсел, имели и мачты и могли ходить под парусами, скиф же был сугубо вёсельной шлюпкой.

46

Анкерок — от нидерландского «деревянный бочонок». Служит для хранения запасов пресной воды, вместимость от 16 до 50 литров.

47

Дуэнё (исп. — dueЯo) — владелец.

48

Мараведи — старинная медная испанская монета, самая низкая денежная единица. После 1650 года 34 мараведи равнялись одному серебряному реалу, а пятнадцать реалов равнялись одному серебряному песо.

49

Конкиста — в переводе с испанского «завоевание», термин, употребляющийся в исторической литературе применительно к периоду завоевания испанскими колонизаторами Центральной и Южной Америки в XV–XVI веках.

50

Майя — один из майяских языков, ныне называется «юкатекский» для отличия его от других майяских языков (например, киче, ица и т. д.). На сегодняшний день на юкатеке говорит около 5 миллионов человек. Вся майяская группа языков состоит из 28 живых и 3-х вымерших.

51

Касик — вождь. Первоначально так назывались вожди на языке таино, коренного населения Антильских островов аравакской группы, которые первыми из индейцев вступили в контакт с испанцами. Позднее испанские колонизаторы стали называть касиками правителей всех индейских народов.

52

Картийо — старинная испанская мера объёма жидкости, равная примерно 0,5 литра.

53

Траверз — направление, перпендикулярное курсу судна.

54

Галфвинд — ветер дует в борт судна под углом 90°, т. е. корабль идёт в пол ветра.

55

Воронье гнездо — наблюдательный пост в виде площадки, корзины или бочки, закреплённой над марсовой площадкой фок-мачты, в которой сидит вперёдсмотрящий и сообщающий капитану обо всем, что видит впереди. На остальных мачтах на марсах, особенно боевых кораблей, могли размещаться стрелки.

56

Республика Соединённых Провинций (официальное полное название — Республика Семи Объединённых Нижних Земель) — государство, образовавшееся во время восьмидесятилетней войны за освобождение Нидерландов от испанского владычества. Существовала с 1581 по 1795 годы. Испания признала Республику Соединённых провинций как самостоятельное государство в 1648 году. Территория Республики была чуть меньше современного Королевства Нидерландов.

57

Бушприт — горизонтальное либо наклонное рангоутное древо, выступающее вперёд с носа парусного судна. Предназначен для вынесения вперёд центра парусности, что улучшает манёвренность судна. К бушприту крепится стоячий такелаж стеньг передней мачты (фок-мачты), а также такелаж носовых косых парусов — кливеров и стакселей, которые, однако, появились намного позже описываемого времени.

58

Планшир — горизонтальный деревянный брус в верхней части фальшборта или борта шлюпок, аналог верхней планки перил на балконе, т. е. своеобразный парапет.

59

Пинк или пинка — плоскодонное двух- или трёхмачтовое парусное судно. Использовался с XVII века флотами морских держав для разведки и крейсерских операций.

60

В то время в международной сигнальной системе чёрный флаг означал «Сдавайся или смерть». В самом конце семнадцатого и начале восемнадцатого веков некоторые пираты стали его персонализировать, изображая на чёрном полотнище устрашающие фигуры. Обычно после положенных на раздумья одной склянки (пол часа), поднимался флаг кроваво-красного цвета, означавший «Сопротивление бесполезно».

61

Литургия часов — в Римско-католической церкви общее наименование богослужений, совершающихся ежедневно в определённые часы в монастырях и некоторых церквях и соборах. Литургия девятого часа проходит в 15 часов. Данные часы связаны с молитвенным распорядком дня монахов, поэтому служба третьего часа совершалась в 9 часов утра, молитва 6-го часа была в полдень, а служба 9-го часа проходила в 3 часа дня. При этом меняется гимн часа, но псалмы остаются прежними.

62

Нартекс — помещение перед входом в христианский храм, где останавливались люди, не имевшие права присутствовать на богослужении, например, кающиеся.

63

Неф — основное помещение церкви, от латинского navis, «корабль» (символизирует собой Ноев ковчег, перевозящий праведников. Кстати, отсюда же произошло и слово «навигация»). Неф является самой большой частью церкви, местом, где, между входом и алтарём, расположены скамьи для участвующих в богослужении прихожан.

64

Наос — главный неф, находящийся в центре и отделённый от боковых колонн.

65

Аналой — подставка для больших богослужебных книг.

66

Бревиарий — в Католической церкви богослужебная книга для литургических часов. Бревиарий содержит только тексты молитв, в том числе и тексты молитвословных распевов. Аналогичная по функции богослужебная книга для мессы именуется миссалом.

67

На латыни — Pater noster, qui es in cФlis — отче наш, сущий на небесах.

68

На латыни — sanctificИtur nomen tuum (лат.) — да святится имя Твоё.

69

На латыни — advИniat regnum tuum: fiat volЗntas tua, sicut in cФlo et in terra — да придет Царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе.

70

На латыни — Ave MarМa, grАtia plena — Радуйся, Мария, благодати полная.

71

На латыни — DСminus tecum: benedМcta tu in muliИribus — Господь с Тобою; благословенна Ты между женами.

72

На латыни — et benedМctus fructus ventris tui Jesus — и благословен плод чрева Твоего Иисус.

73

Аллилуйя (на лат. alleluia) — буквальный перевод древнееврейского — хвалите Йах (Яхве, Иегову). В христианских богослужениях молитвенный хвалебный возглас.

74

Вергилий (Publius Vergilius Maro — 70–19 годы до н. э.) — величайший поэт Древнего Рима, автор Энеиды, прозванный «мантуанским лебедем».

75

Тертуллиан — Квинт Септи?мий Фло?ренс Тертуллиа?н (лат. Quintus Septimius Florens Tertullianus, ок. 160 — после 220) — один из наиболее выдающихся раннехристианских писателей, теологов и апологетов, автор 40 трактатов, из которых сохранился 31. Положил начало латинской патристике и церковной латыни.

76

На латыни — perИnnis instet glСria — станет славы вечной радость.

77

На латыни — prФsta, Pater piМssime — внемли, Отче милосердный.

78

На латыни — mirabМlia testimСnia tua — твои свидетельства прекрасны.

79

Корвата (на исп. corbata) — галстук. Эта деталь мужского костюма появилась в 1650 году с приходом во Францию хорватских наёмников, которые в своём традиционном костюме носили кусок белой ткани, которую завязывали, образуя маленькую розу с вольными концами. Это украшение они называли «хрватская» (то есть Хорватия на хорватском языке). Эта La cravate стала очень популярна у французов, которые распространили её по всему миру. К концу семнадцатого века галстук стали аккуратно завязывать на шее, вставляя концы в петлю куртки или застёгивая их брошкой.

80

На латыни — gressus meos dМrige secЗndum elСquium tuum — утверди стопы мои в слове Твоём.

81

На латыни — serve bone et fidИlis, intra in gАudium DСmini tui — добрый и верный раб, войди в радость господина твоего.

82

Кабальеро — в переводе с испанского — всадник, рыцарь. Слово «кабальеро» впервые появилось в источниках X века. Так назвали тех, кто мог нести конную военную службу, т. е. имел достаточно средств, чтобы купить коня и необходимое вооружение. В XV–XVI вв. быть кабальеро означало иметь не столько достаточное состояние, сколько благородное происхождение. Тогда же в постановлениях кортесов и других официальных документах термин «кабальеро» фактически заменяется термином «идальго». Позднее «кабальеро» становится вежливым обращением к мужчине в испаноязычных странах.

83

Менина (исп. la menina) — придворная дама.

84

Падрино — испанское обращение к крестному отцу.

85

Айхадо — испанское обращение к крестнику.

86

Реаль Алькасар де Мадрид (дословный перевод с испанского — Королевский Алькасар в Мадриде) — несохранившееся здание, в котором с 1537 года по 1734 год находилась резиденция испанских монархов. Полностью сгорело в 1734 году при подозрительных обстоятельствах.

87

Густатио — (от латинского «пробовать») — традиция аристократии, сохранившаяся ещё со времён, когда на Пиренейском полуострове хозяйничали римляне, подавать перед началом застолья вызывающие аппетит алкогольные напитки и лёгкие закуски. С середины XVIII века традиция перед главным, а особенно перед торжественным приёмом пиши подавать возбуждающие аппетит алкогольные напитки расширилась не только по всему миру, но и среди всех слоёв населения под названием аперитив.

88

Пеон — зависимый крестьянин, батрак, (с испанского переводится как «пеший», «не имеющий лошади»), человек без имущества, обычно нанимавшийся за подённую оплату на сельскохозяйственные работы. Очень часто пеонами становились пожизненно из-за невозможности выплатить долг. Иногда эта зависимость переходила и на последующие поколения.

89

Литургия третьего часа проводится в 9 часов.

90

Хенекен — вид травянистых растений из рода Агава. До сегодняшнего дня культивируется, в основном, в Восточной Мексике и на Кубе ради грубого белого волокна, получаемого из листьев.

91

Маштлатль — набедренная повязка, представлявшая собой длинную тканую ленту, проходившую между ног, опоясывавшую живот и закрывавшую половые органы, при этом два длинных конца, украшенных перьями, свисали спереди и сзади.

92

12 картильо — 6 литров.

93

Имеется ввиду реальное событии, случившееся в XVI веке. После сильного урагана, последствия которого устраняли вместе испанцы и майя, испанцы устроили угощение индейцам, где, кроме иного, были молочные продукты и, прежде всего, гордость колонистов — сыры местного производства. На следующий день индейцы переживали сильное отравление, для многих из них окончившееся смертью. Индейцы обвинили испанских колонистов в подлой попытке избавиться от них раз и навсегда. Дело уладили монахи, съев на глазах индейцев не малое количество того сыра, что был среди даров на пиршественном столе и таким образом доказали индейцам что их отравление было непреднамеренным. Вот так выяснилось, что привычный для европейцев продукт не воспринимается организмом индейцев, после чего был принят эдикт генерал-капитаном Юкатана запрещающий под любым видом предлагать индейцам этот продукт наряду с алкоголем. И лишь в XX веке наука выяснила, что 100 % населения Мезоамерики не переносит лактозу.

94

Пасо — старинная испанская мера длины, равная 1,93 м.

95

На юкатеке — A k'Аat wАaj? — Хочешь это?

96

Дормиторий — спальное помещение монахов в католическом монастыре. Начиная со Средних веков все монахи спали в общем спальном зале на полу, покрытом соломой и только каноники имели отдельные кельи. Позднее отдельные спальные помещения получили и монахи. На отдельные спальные места — кельи — дормитории разгораживали с помощью занавеса или деревянными стенами. С этого времени дормиторием стали называть ту часть монастыря, где находились кельи.

97

Гвардиан — настоятель монастыря у Ордена францисканцев.

98

Капелла — отдельное помещение в католических монастырях или же интерьере больших храмов, имеющее собственное посвящение какому-либо святому, церковному празднику, чтимой иконе и др. и обычно не предназначенном для общественных богослужений за исключением монастырей некоторых орденов. Например, у францисканцев капеллы были только в Латинской Америке, потому что именно в них проводились богослужения для индейцев. Это было связано сразу с несколькими причинами: в начале христианизации индейцам было привычнее участвовать в обрядах, проводимых на открытом пространстве. Позднее монахи не перенесли богослужения в храмы, т. к. они не могли вместить в себя всё количество верующих, да и климатические условия во времена отсутствия кондиционеров сыграли не последнюю роль.

99

Либра — испанское название английского фунта.

100

Флаг Содружества — государственный символ Английской республики в 1649–1653 и в 1659–1660 годах. Создан 22 февраля 1649 Государственным советом Англии. Представляет собой соединение 4 флагов: в правом верхнем и в левом нижнем углах флаг Англии; в левом верхнем и в правом нижнем углах — Шотландии. В 1653 заменён на флаг Протектората Англии. В 1659 восстановлен. В июне 1660 г. после Реставрации заменён на флаг королевства Англия.

101

12 апреля 1606 года английский король Яков I утвердил использование нового флага, ставшего известным под названием «Юнион Джек». Этот флаг был создан путём слияния английского флага Святого Георгия и шотландского флага Святого Андрея. Позже, в 1707 году к ним был добавлен и ирландский флаг Святого Патрика. Кроме государственного флага английские корабли с1625 года обязаны были на кормовом флагштоке нести флаг своей эскадры (британский военно-морской флот в 1625 году был разделён на три эскадры, каждой из которых присвоили флаг определённого цвета). Красный флаг предназначался центральной эскадре под командованием адмирала флота; синий — авангарду, которым командовал вице-адмирал, а белый флаг — арьергарду, которым командовал контр-адмирал.

102

Положить паруса обстенг (устаревшее, более современное — обстенить паруса) — поставить паруса так, чтобы ветер дул в их переднюю сторону и тем самым прижимал их к стеньгам, в этом случае судно будет иметь задний ход.

103

Ретирадные пушки — орудия, стрелявшие из ретирадных портов в корме при уходе от противника. Погонные пушки — артиллерийское орудие, которое может стрелять прямо по носу корабля.

104

Брасопить реи — поворачивать реи посредством брассов, сообразно изменениям в направлении ветра.

105

Чтобы не усложнять повествование, в романе используется общепринятая в более поздние времена английская терминология, согласно которой в основе названий палуб военного парусного корабля лежит слово «дек» — палуба. Таким образом верхняя, открытая палуба, называется «квартердек». Следующая палуба вниз от баковых и кормовых надстроек называлась «опердек». Самая нижняя палуба, где находятся орудия наибольшего калибра называлась «гондек». Если у корабля было три орудийных палубы, средняя называлась «мидельдек». Под гондеком находился орлопдек, или кубрик, а в самом низу корпуса располагался корабельный трюм. На испанских кораблях в описываемое в романе время верхняя открытая палуба так и называлась «палуба» — «cubierta», а остальные орудийные палубы назвались «puente» — «мост» и дополнялись порядковым номером, где первый получала самая нижняя. Место под артиллерийскими палубами что называлось у англичан «орлопдек», у испанцев было «sollado» (сойядо) — «беспорядок». Здесь находился медицинский отсек, склад боеприпасов и продуктов, а также отсеки для содержания пленных.

106

Стрела — судовое грузовое устройство в виде балки укосины, закреплённой нижним концом на мачте, а верхним концом подвешенной на тросе. Грузоподъёмность стрелы обычно не превышает 10 т.

107

Бейдевинд — курс парусного судна при встречно-боковом ветре. Крутой бейдевинд — это минимальный острый угол, под которым парусное судно может идти против ветра.

108

Испанская морская лига — 5,573 км. Расстояние от Белиза до прохода между рифами = 1,4 морской лиги или 7,8 км.

109

Лоции — (от нидерл. loodsen «вести корабль») — предназначенное для мореплавателей описание морей, океанов и их прибрежной полосы. Включает в себя описания приметных мест, знаков и берегов, а также содержит подробные указания по путям безопасного плавания и остановкам у берегов с описанием средств и способов получения необходимых для плавания предметов и провизии.

110

В эту вахту речь идёт о времени 14:30.

111

Перты — специальные тросы, натягиваемые под реями, на которые матросы опирались ногами во время работы с прямыми парусами. Относятся к бегучему такелажу.

112

Блинда-рей — рей под бушпритом, на котором ставился парус, называвшийся блиндом.

113

В эту вахту это 15 часов 30 минут.

114

Fire! — дословный перевод с англ. — «огонь!»

115

Кабестан — механизм для передвижения груза, состоящий из вертикально установленного вала, на который при вращении наматывается цепь или канат, прикреплённые другим концом к передвигаемому грузу, в данном случае, якорю.

116

В Англии, как и в остальных европейских государствах, титулы герцога, маркиза, графа и барона передавались по наследству только старшим сыновьям, но только после смерти отца и после оплаты соответствующего налога. До этого им полагался «титул уважения», который был на порядок ниже титула отца. Таким образом старший сын герцога был маркизом, маркиза — графом, графа виконтом, а виконта — бароном. Остальные сыновья английских аристократов становились всего лишь эсквайрами. При этом все сыновья герцогов и маркизов и старшие сыновья графов величались лордами. Испанская система наследования титулов имела свои особенности: старшие сыновья титулованных особ получали как «титул уважения» один из титулов своего отца, если же таковой имелся. В противном случае, как и младшие сыновья, до смерти отца и вступления в наследование родовым титулом именовался лишь идальго.

117

Флот Индий (на исп. Flota de Indias) — военно-транспортная флотилия Испанской колониальной империи, предназначавшаяся для вывоза из американских колоний в Европу разнообразных. Русскому читателю более известный под названием серебряный или золотой флот.

118

Зелёный флаг в международной корабельной символике в то время означал «бунт и неповиновение», поэтому под ним ходили пираты, не имеющие каперской лицензии и которые не желали прятаться.

119

Сантабарбара — испанское название помещения на военном парусном корабле, предназначенное для хранения пороха (как бочек с порохом, так и готовых к стрельбе пороховых зарядов). Название порохового хранилища происходит от имени Святой Барбары, покровительницы артиллеристов, скульптуру которой обычно размещали в этом месте. Располагалось, как правило, в носу или корме корабля ниже ватерлинии. Во флотилиях других держав было принято название нидерландского происхождения — крюйт-камера (kruit-kamer от kruit — порох и kamer — комната). Термин вышел из употребления в конце XIX века.

120

Нактоузный дневник (на испанском Cuaderno de bitАcora) — основной официальный документ на парусных судах, в который непрерывно, с начала эксплуатации судна в хронологической последовательности записывались все события, происходившие как во время плавания, так и его стоянки на якоре. В русском флоте использовалось название, производное из нидерландского — шханечный журнал, а с 1869 г. — вахтенный журнал.

121

В эту вахту одна склянка означает время 16 часов 30 минут.

122

Бомбардир — главный канонир на корабле, отвечающий не только за профессионализм нанятых им канониров, но и за состояние корабельной артиллерии, запас боеприпасов и пороха.

123

Баллер — это вертикальный вал, на котором снизу — перо руля, а сверху — румпель, рычаг при помощи которого передают усилие на баллер и удерживают судно на курсе.

124

В эту вахту четыре склянки означают 18 часов.

125

До начала XIX века, когда появились обученные для ухода за больными сёстры милосердия, позднее названные медицинскими сёстрами, уход за больными в больницах и госпиталях осуществляли монахи или, чаще, монахини из близлежащих монастырей. В Латинской Америке в XVII веке эта обязанность лежала, в основном, на монашках кармелитках, францисканках и концепционалистках. Концепционистки (исп. Сoncepcionistes), или Орден Непорочного Зачатия (лат. Ordo Immaculatae Conceptionis) — женский институт, посвящённый жизни в Римско-католической церкви, основанный в 1484 году в Толедо.

126

Ахимса — поведение и образ действий, при которых первым требованием является ненанесение вреда — ненасилие. Ахимса определяется как поведение, ведущее к уменьшению зла в мире, направленное против самого зла, а не против людей его творящих (отсутствие ненависти). Ахимса, непричинение вреда, состоит в неубиении, ненасилии, непричинении вреда всему живому (людям, животным, растениям) никогда и никаким образом — ни мыслью, ни словом, ни делом.

127

Фуэро Сепульведы (на исп. el fuero de Sepulveda — дословно «право из Сепульведы») — общий свод законов, изданный в 1300 году. Фуэро Сепульведы состоит из 35 статей, пролога и заключения. В данном случае речь идёт о Т. (111). О банях: «Пусть мужчины идут сообща в баню во вторник, четверг и субботу. Женщины идут в понедельник и в среду. И евреи идут в пятницу и в воскресенье…».

128

Брандер (нем. Brander) — корабль, нагруженный легковоспламеняющимися либо взрывчатыми веществами, используемый для поджога и уничтожения вражеских судов. Мог управляться экипажем, покидавшим судно в середине пути, либо сплавляться по течению или по ветру в сторону вражеского флота.

129

Колдершток — особый длинный рычаг, уходящий под палубу и соединённый с концом румпеля. Наклоны колдерштока приводили к повороту руля. Использовался для управления рулём на больших парусных кораблях XVI и XVII веков. Позже ему на смену пришло рулевое колесо — штурвал, который, несмотря на то что был изобретён голландцами ещё в XVI веке, не сразу проявил своё преимущество и «перебрался» с флейтов на другие суда.

130

Перевод с голландского: «Флейт. Отправился 4 октября 1655 года от Р.Х. для своего первого рейса из Текселя».

131

«Pretty Fay» (англ.) — «Красотка Фэй».

132

«Afortunado» (исп.) — «Везучий».

133

Кабильдо абьерто (исп cabildo abierto — открытый совет), в XVI — начале XIX вв. в испанских колониальных владениях в Америке открытое заседание органа городского самоуправления (кабильдо) с участием всех горожан-избирателей. Созывалось в критические моменты (стихийные бедствия, налёт пиратов, эпидемия) для принятия неотложных мер.

134

Декан — в Римско-католической церкви назначенный епископом глава деканата — административного округа в составе епархии, объединяющий несколько рядом расположенных приходов. Кроме дел церковных, в испанских колониях был неотъемлемой частью власти светской — в обязательном порядке принимал участие в заседаниях кабильдо и судах, где его мнение обязательно учитывалось.

135

Коррехидор — должностное лицо, назначаемое испанским монархом для осуществления функции надзора над местной администрацией и судьями. В XVII веке должность коррехидора остаётся только в колониях и в его обязанности входит лишь надзор над индейскими поселениями — решения споров между индейцами, сбор налогов и другие административные вопросы.

136

Литургия третьего часа проводится в 9 часов утра.

137

Испанская пословица. На исп. — Lo ajeno apetece. букв.: «Желают того, что другим принадлежит».

138

В эту вахту пять склянок означают время 10 часов 30 минут.

139

Банка — сиденье для гребцов на мелких беспалубных судах. Однако это слово имеет и другие значение: банкой также называют отдельно расположенная мель небольших размеров, глубина которой значительно меньше глубины моря в данном районе. И, по неизвестным причинам этим же словом называют небезызвестную стеклянную ёмкость.

140

Литургия шестого часа проводится в полдень.

141

Новена — католическая молитва (новена Розария — несколько молитв, читаемых по чёткам), которые читаются в течение 9 дней подряд. Новена может читаться по поводу смерти человека или по другим причинам. Например, в поддержку кого-то или успешность предстоящего похода.

142

Сакристия (от латинского sacrum — священная утварь) — представляет собой помещение, которое располагается сбоку или впереди алтаря, где хранятся принадлежности культа, совершаются облачение священнослужителей и некоторые другие обряды. Перед началом мессы в ней звонит колокол, возвещающий прихожанам о начале богослужения. Месса начинается с торжественного выхода священников из сакристии, после окончания мессы священники вновь уходят туда. Миряне допускаются в сакристию не во время мессы в случае необходимости переговорить со священником.

143

Аналогий — в храме или молельне небольшой высокий столик с наклонной столешницей для чтения книг стоя.

144

Трансепт (из лат. trans «за» и лат. septum «ограда») — поперечный неф в базиликальных и крестообразных по плану храмах, пересекающий основной (продольный) неф под прямым углом. Окончания трансепта образуют апсиды, выступающие за пределы основной части здания.

145

Первую винную бутылку, похожую на современную, произвёл на свет в 1652 году англичанин сэр Кенельм Дигби. Однако вплоть до XVIII века для перевозки вина использовали различную тару из глины, фаянса и дерева, несмотря на то, что во второй половины XVII столетия в Англии началось промышленное производство бутылок. Поскольку они были слишком дорогими, до середины XIX века вино разливалась по бутылкам, как правило, уже в стране потребления. Винные бутылки XVII–XVIII веков отличаются многообразием форм и объёмов, но все они были приземистые, грубоватые сосуды дутого тёмного стекла в виде луковиц или сплюснутых шаров с горлышками.

146

Литера (на исп. Litera — постель) — вид городского транспорта XVI–XVIII веков в виде укреплённого на длинных шестах крытого кресла или ложа. Во Франции назывался «портшез», в Англии «седан», а в России более известный под восточным названием «паланкин».

147

Пейнета — крупный гребень, как правило из резного черепахового панциря, высотой до 20 см, который носится под мантильей. Замужние женщины носили пейнеты чёрного или коричневого цвета, а незамужние белого или кремового. Такое же цветовое различие соблюдалось и для мантильи.

148

«Нобилиарий» — (полное название на испанском «Nobiliario Genealogico de los Reyes y Titulos de EspaЯa») — «Родословная дворянская книга Королевских и Благородных семей Испании». Это книга регулярно переиздавалась с дополнением новых дворян и титулов.

149

Имеется в виду библейский сюжет о создании человека: «И создал Господь Бог человека из праха земного, и вдунул в лице его дыхание жизни, и стал человек душею живою», — книга «Бытие», глава 2

150

Реконкиста (в переводе с испанского — отвоёвывание) — длительный процесс отвоёвывания пиренейскими христианами — в основном испанцами и португальцами — земель на Пиренейском полуострове, занятых маврскими эмиратами. Длилась с 718 по 1492 год.

151

Кортесы (исп. cortes — дворы) — в средневековой Испании региональные сословно-представительные собрания, Первые кортесы были созданы в 1137 году в Кастилии. Первоначально в кортесах могли участвовать только дворяне и духовенство, с 1188 года в кортесах получили представительства горожане. С XIX века кортесы — парламент в Испании и Португалии.

152

«Историю пишут победители, поэтому в ней не упоминаются проигравшие» — цитата Артура Дрекслера, основателя НСДАП — национал-социалистической рабочей партии, которая правила в Германии в 1933–1945 гг.

153

Аргос, прозванный Паноптес, то есть всевидящий — в древнегреческой мифологии многоглазый великан, символизирующий неусыпного стража.

154

В эту вахту пять склянок означают 6:30.

155

Браса (на исп. — braza) — старая испанская мера длины, используемая для определения глубин и равная 1,678 м.

156

Бисоньо (исп. bisoЯo — молокосос) — просторечное название новобранца в испанском флоте, аналогично русскому «салага».

157

Астролябия (в переводе с греч. — «берущий звезды») — один из старейших астрономических инструментов, служивший для измерения горизонтальных углов и определения широт и долгот небесных тел. На протяжении двух тысячелетий этот научный инструмент оставался практически неизменным.

158

Квадрант Дэвиса или английский квадрант — улучшенная английским мореплавателем Джоном Дэвисом (1550–1605) версия примитивного навигационного инструмента. Квадрант (от лат. «четвёртая часть, четверть») — старинный прибор для измерения углов с градусной шкалой, составляющей дугу в 30 и более градусов. Использовался для измерения высоты небесного тела, в частности Солнца или Луны.

159

Лаг — прибор в виде небольшой дощечки для определения скорости хода судна. Лаг привязывался к длинной верёвке — линю. На лине с интервалом в 14,46 м завязывались узлы.

160

Литургия третьего часа проводится в 9:00.

161

Автор этих строк Доминик Пасценди.

162

Эмплеадо (на исп. — empleado) — конторский служащий.

163

Ювенал (лат. Decimus Iunius Iuvenalis) — римский поэт-сатирик I–II веков. Его сатиры были очень популярны на протяжении многих столетий и до начала XX века в Европе считались неотъемлемой частью хорошего образования. Именно приведённая в тексте цитата из его сатирического произведения послужила основой известного французского выражения «Cherchez la femme» — «ищите женщину».

164

Фернандо III Кастильский (исп. Fernando III de Castilla, 1199–1252 гг.) — король Кастилии, Толедо и Эстремадуры с 1217 года, король Леона и Галисии с 1230 года. Именно он окончательно объединил Кастилию, Леон и Галисию, образовав единое королевство Кастилия и Леон.

165

Атлас — в древнегреческой мифологии могучий титан, держащий на плечах небесный свод.

Content

Агния Миллерова
Повелитель моря
Книга первая

Посвящение

Часть I Знаки судьбы

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Примечания