Медведева Екатерина

Тебе я место уступаю

Екатерина МЕДВЕДЕВА

ТЕБЕ Я МЕСТО УСТУПАЮ

Рассказ

ВС брал билеты на вокзале, когда внезапно поймал из толпы чей-то пристальный взгляд. Человек в элегантной серой шляпе, с плащом, перекинутым через руку, смешался, но глаз не отвел и стал пробираться к нему. «Откуда я его знаю?» — подумал ВС. И вспомнил, как только услышал первые слова:

— Как вы постарели, Володя. Только по глазам и узнал. Я вижу, вы так и не воспользовались моим подарком, — сказал он мягко.

— Нет, — покачал головой ВС.

— Он все еще у вас?

ВС кивнул.

— Но почему же вы не...

— Не знаю, — сказал он. — Не смог выбрать момент. Не смог решить за остальных. Отобрать у них.

— Отобрать у них? Или подарить им? Вы странно смотрите на вещи, — сказал человек. Поглядел на часы. — Что ж, приятно было видеть вас, простите, спешу, — он коснулся шляпы тем изысканным движением, что уже не в ходу сейчас, и быстрым шагом исчез в толпе.

Дома ВС долго ходил из комнаты в комнату, пока дочка не затревожилась.

— Папа, что? Сердце?

— Нет, нет, милая, это я так.

— Покоя думы не дают? — улыбнулась она.

«Покоя дайте мне, вы, думы злые». Эта цитата из Петрарки была у них дома в ходу. Семья филологов, что с них взять. Он заставил себя сесть в кресло и скрыться за газетой. Вот, еще один предмет, принадлежащий прошлому. В их девятиэтажном подъезде газеты выписывал он один. Другим старикам было не по средствам или не до новостей, а молодежь черпает информацию из новых источников. А ему была нужна эта газета, не ради чтения, а как своеобразный ритуал, маленький якорь, держащий его в гавани.

Он вспомнил Щёлоково, пыльное, полупустое, тогда почти заброшенное, с заколоченными окнами и разбитыми дорогами. Колодец, курятник, бабка заставляла полоть огород, а он хватал велосипед и исчезал до вечера. Шестьдесят с лишним лет прошло, а ВС помнит запах солидола и звяканье цепи того велосипеда. И яркий букет васильков на веранде дома, куда он заехал напиться воды. Дом на отшибе, у озера, где комарье и сырость. ВС только потом понял, почему при всем своем достатке они сняли именно этот дом.

Идеальная семья, так он мысленно называл их. Дочка рисовала, сынишка играл с бильбоке и с солдатиками, родители были молоды и невероятно элегантны. ВС — тогда он был просто Вовочка, а не Владимир Сергеевич, конечно, — зачастил к ним, приносил орехи и землянику, играл с мальчиком. А мальчик показывал ему тайком сундучок, закрытый на ключ, говорил, что там «их счастье». И трогать нельзя. «Деньги, наверно», — умудренно, по-взрослому думал семилетний Вовочка.

О, как они напряглись, увидев его в первый раз. И как испугались, когда он вернулся через двенадцать лет.

Он приехал в заброшенную деревню в ноябре, вместе с родителями, навестить пустующую избу и бабкину могилу. Вечером увидел свет в окнах приозерного дома. Удивился: дачники, сейчас? А жильцы оказались те же — во всех смыслах слова. Красавица-жена без единой морщинки, мальчик с бильбоке, и девочка с косами, и отец семейства нервно курит, сбивая пепел мимо пепельницы. Как будто не двенадцать лет прошло, а двенадцать минут. Они были не рады его визиту. Предложили чаю, достали из буфета варенье и изюм, а могли бы и пришибить, никто б не узнал, часто думал он впоследствии, бултыхнули б в озеро и привет.

Но они решили откупиться. Мужчина отвел ВС в комнату и достал из сундучка — не деньги, не бриллианты, не кощееву смерть, а какую-то невзрачную безделушку, вроде закаточной машинки: видавшая виды, щербатая, с деревянной ручкой. ВС был как во сне, не понимал, что ему говорит хозяин дома. Остановись, мгновенье, ты прекрасно. Надо просто закрутить, законсервировать, что угодно — банку варенья, флакон духов, бутылку с воздухом, — и время для тебя остановится, и для всех, кто с тобой семейно связан. Штучка одноразовая, так что выбери верный момент... Тот, кто мне отдал это, жил уже триста лет. Я его вычислил, и он отдал мне это в обмен на сохранение тайны. Теперь я прошу о том же тебя. Возьми — и уходи, и забудь про нас.

И он взял, и ушел, а они смотрели с веранды ему вслед.

Наутро ВС считал все дурным сном (видно, перебрал на погосте, бабку поминая), пока не наткнулся на эту закаточную машинку. Машинка была настоящая. Он бросился к озеру, потребовать объяснений, расспросить, понять. Но дом пустовал. Забытые связки книг, обрывки бечевы, газеты, разбитая тарелка, тюбик с краской — следы поспешного бегства были повсюду. Ему было неловко и чудно оттого, что своим визитом он спугнул с обжитого убежища это странное семейство.

«Возьми пустую банку. И закатай ее. И храни. Пока она цела, вы будете жить — все, кто был в доме в этот момент. А надоест — разбей». Интересно, как же им удавалось не привлекать внимания много лет? «Теряли» документы и, восстанавливая, смеялись: «Ну что вы, какой же год рождения 1907-й, нет, 1967-й, это опечатка была.» И переезжали из города в город, задерживаясь на пять, десять лет, до первых косых взглядов, до первых расспросов, и срывались с насиженного места, чтобы бежать дальше и уносить с собой в сундучке свое «счастье» в стеклянной банке, да только счастьем ли было оно?

Закаточную машинку ВС привез из Щёлокова домой, сунул в ящик стола и забыл. Ему было девятнадцать. Учился, подрабатывал, бегал на свидания, писал свой первый (и последний, как стало ясно впоследствии) роман. В ту пору не остановить время хотелось, а пустить его вскачь. Потом интересная работа, женитьба, появление дочки, своя квартира, поездки на море, обожаемая всеми собака. Прекрасными мгновениями воздух был наполнен, как озоном после грозы.

Первый раз он потянулся за машинкой, когда их овчарка Леди состарилась. Она была еще здорова, но надолго ли? И как будет рыдать дочка. Может, лучше пусть будет как сейчас? Но что же, собаке теперь вечно терпеть одышку и тяжело переставлять лапы? К тому же, жена с нетерпением ждала выхода своей монографии, гордилась и радовалась, и оставить ее в этом вечном ожидании он не имел права.

Потом ВС не раз порывался остановить время, — пока дочка молодая и они с женой крепкие, здоровые, пока никто еще не заболел и не мучается, — но как же не выдать дочку замуж, да и внука дождаться хочется, розовых пяточек, пушистой макушки, пеленок-распашонок и того искрящегося, хрустального счастья, что переполняет всех, когда в доме появляется младенец.

Так жизнь и прошла. Он хватался за машинку, но всегда его что-то останавливало. А в нынешнем декабре, в канун Нового года, под бой курантов, ВС вдруг отчетливо понял, что скоро ему уходить. Период дожития подходит к логическому завершению. Ему не было страшно, слишком многие ждали уже на той стороне. Всю жизнь боялся чего-то — прививок и зубных врачей, экзаменов, армии, отказов и измен, бедности и ответственности. Смерти боялся. Теперь перестал. Как будто израсходовал запасы страха и наслаждался покоем. Внучками любовался. Старшая вся светится, впервые влюблена, а младшая — нежданчик, сюрприз, сокровище, — только научилась ходить. .Как жаль, как жаль, что мы все проходим одной и той же тропинкой, что и Лиза с Маруськой поблекнут, отцветут, хотя сейчас в это еще не верится, нет, конечно, нет, разве могут стареть такие розовые, росой умытые девочки.

Да, мгновенье было прекрасно. Прибран дом, пахнет хвоей и мандаринами, серебристый дождь покачивается на елке от сквознячка. Все здоровы, кроме ВС, конечно, но и он еще крепится, и будет вот так вечно сидеть в углу в кресле и по-над газетой ласково смотреть, как они, молодые, живут.

Ведь не бывает вечного счастья. Он помнил, как сделал это горькое открытие лет в тридцать. Жизнь — это долгая дорога от одной потери к другой, от одной проблемы к следующей, а счастье — лишь короткие передышки между трудностями и заботами. И ему как никогда захотелось остановиться. Сейчас. Когда все благополучно. Никого не нужно хоронить. Никто не лежит в больнице, не ждет операции. Никого не выгоняют с работы. Никто не ушел гулять и не пропал. Ни у кого нет даже экзаменов. Все счастливы. И пусть так будет вечно.

Он суетливо поспешил на кухню, открывал шкафчики, потом с табуреткой полез на антресоли. Дуршлаги, сита, пароварка, запас спичек и свечей, куда же он ее дел? Табуретка вдруг качнулась, и он охнул, пошатнулся, ухватился за притолоку, со стуком упала на пол тапочка, а входная дверь хлопнула, и жена, со стопкой грязных тарелок в руках, уже спешила из гостиной к нему:

— Ты что ищешь?

— Кто пришел? — сердито спросил он. Чужие сейчас ни к чему.

— Никто. Это наши на елку ушли, только Маруську оставили, крепко спит, я заглядывала.

Кряхтя, ВС спустился с табуретки, посидел за пустым столом, выпил стопочку — с досадой, но и с облегчением. Упорхнули. Не успел. Может, и к лучшему?

Он часто перебирал воспоминания. Жизнь кажется такой огромной поначалу. Как будто там, впереди, бесконечный ромашковый луг, бежать по нему и бежать. А потом выходишь и видишь, что никакого луга нет, а есть асфальтовое шоссе с размеченными верстами, и идти тебе от столбика к столбику, до последнего пристанища. «Неотвратимо грядет увяданье, сменяя цветенье», но разве думаешь об этом, когда тебе немного лет.

Он был — от версты к версте — ребенком, беззаботным студентом, счастливым молодым отцом, зрелым мужчиной. Когда умерла бабушка, это воспринималось как данность, ведь бабушки всегда умирают. Жизнь сулила всяческие блага и утехи, и как-то не думалось о плохом, о неизбежном — что взрослеет он, а значит, стареют родители. И когда похоронил их, то почувствовал себя будто без крыши над головой, и стало так неуютно, так холодно. Не сразу ВС понял, что теперь он — та самая крыша, под которой живут его жена и дочь, потом появились внучки, и он смотрел на них, как смотрит старый на маленьких, откуда-то словно издалека. А потом незаметно он стал уже и не крышей, а скорее чердаком: все дальше, все темнее, паутина, старая мебель, пыльные коробки.. Скоро в одну из коробок упакуют и его, — как новогодние игрушки после разбора елки.

Летом они поехали в деревню, в то самое Щёлоково. Лиза сверкала загорелыми плечами, и у калитки вечно околачивались юнцы, а Маруська рвала смородину с куста, и разоряла цветник, и замирала изумленно, когда на руку к ней садилась божья коровка. Зять удил рыбу или что-то мастерил в сарае, дочка, в стареньком сарафане, ладная, веселая, сновала по участку то с лейкой, то с охапкой укропа, собирала малину и огурцы. А он по-стариковски неспешно бродил по дорожкам, всем мешал и путался под ногами, и смотрел, смотрел, останавливая все эти мгновенья для себя, делая моментальные снимки на память, и зависал, наткнувшись взглядом на мелочь вроде сухих и пустых хитонов каких-то насекомых, болтавшихся в паутине на ветру, или куста клубники, где бок о бок были сочные, нагретые солнцем, сладкие клубничины, твердые зеленые ягодки и пара только расцветших белых цветков с желтыми, наивно распахнутыми глазками. Повсюду так, думал ВС меланхолично, жизнь и смерть, все вперемешку, а потом подходила нетвердо Маруська и тянула ягоды с грядки в рот, и он нежно думал: так и должно быть, так правильно, «тебе я место уступаю: мне время тлеть, тебе — цвести».

Он никогда не забудет тот момент, когда вошел в летнюю кухню и застыл, помертвев, и дочка непонимающе глядела на него, а на столе стояли перевернутые банки, только что ошпаренные кипятком, и плавали в тазу вымытые огурцы, и смородиновые листы источали дивный аромат, и листья дуба и вишни, и укропные желтые зонтики, а в руке дочка держала закаточную машинку, ту самую, с деревянной ручкой и щербинкой, и прошла целая вечность, прежде чем он осознал, что ни одной банки она еще не закатала, что только сегодня начала, что еще не поздно, не поздно, не поздно.

Потом было несколько натянутых, молчаливых дней, дочка не понимала и обижалась, а он страдал, но не мог объяснить. «Как с цепи сорвался, что я такого сделала, я думала, это старая, из бабушкиных еще запасов», — говорила она со слезой в голосе, а он курил, дрожащими руками придерживал пиджак на груди, стоял на крыльце и смотрел в ночное небо, колючее, далекое, немое.

Конечно, потом они помирились. И собрались купаться, и ВС шел с тайным вечным своим страхом за них всех, глупых, лезущих в воду, заплывающих на глубину. Нужно было все-таки сделать это, законсервировать, захлопнуть их жизнь в банку, как красивого мотылька, но жена оставалась в городе, принимала экзамены у заочников, а как без нее, как он останется без нее?

А потом, возвращаясь в сумерках, ВС увидел его, человека в шляпе. Тот шел навстречу, с семейством, и все выглядели как прежде — дочка с косами, сынок в белых гольфиках, — но кое-что изменилось, потому что у красавицы-жены выпирал огромный, выпуклый, налитой живот. Пропустив своих вперед, человек в шляпе отстал и поздоровался с ВС, и непонятное что-то плескалось в его глазах, то ли боль и страх, то ли облегчение.

— Разбилась? — спросил ВС сочувственно.

— Не разбилась, нет. Я сам.

— Но почему?

— Никто не любит признавать свои ошибки, — пожал плечами тот. — Но какое счастье, когда их можно исправить. Приходите к нам на чай, моя дочь и ваша внучка одного возраста, авось подружатся.

Поздно вечером в доме гремели посудой, укладывали Маруську, звенел у калитки смех Лизы и басок ее кавалеров. ВС сидел на крылечке, курил, слушал, как бесшумно снуют в темных небесах нетопыри, как слизни выползают из укрытий, и клубничные кусты тянут через дорожку свои мохнатые усы. И звезды больше не казались ему такими колючими.

Content

Медведева Екатерина Тебе я место уступаю