Маша Трауб

На грани развода

© Трауб М., 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

День первый

Марина буквально вывалилась из микроавтобуса, нащупала в сумке пачку сигарет, прикурила и с наслаждением затянулась. Два часа поездки по серпантину она выдержала с трудом. Хорошо, хоть Анюта проспала всю дорогу.

– Мам, мы приехали? Мы здесь будем жить? – Семилетняя Анюта оглядывалась по сторонам. Общий двор, большой стол, стулья, скамейки, детская мебель, качели, пластмассовая горка.

– Кажется, да, – ответила Марина.

Отель оказался не «небольшим», как указывалось на сайте, а совсем крошечным. Три номера на первом этаже с выходом во двор. Несколько на втором. Семей на шесть, не больше.

– Приветики-рулетики! – подбежала к Марине молодая женщина. – Меня Женя зовут. А тебя?

– Добрый день. Марина, очень приятно. И, если можно, на «вы». – Марина не собиралась быть невежливой, но панибратство ее раздражало.

– Ой, а у нас тут все на «ты» и все дети общие! Если что, присмотрим за твоей… за вашей… как зовут дочку?

– Дочь зовут Анной. Спасибо, не надо. Я сама за ней присмотрю. – Марина демонстративно отвернулась. Только назойливой подружки ей в первый день не хватало.

– Мы решили, что здесь, то есть на общей территории, во дворе то есть, мы не курим, – продолжала Женя как ни в чем не бывало. – Ну чтобы дети не видели. Понимаете?

Марина повернулась и посмотрела на Женю. Есть такие женщины – вечные веселушки-хохотушки. Непробиваемые и неунывающие. На щеках – ямочки. И круглые глаза с сохранившимся в них непонятно как и почему детским восторгом. Женя не была толстой, как того требовал образ, но лишь в силу молодости – на вид ей было около тридцати. Лет через пять, подумала Марина, она нарастит нужную массу и окончательно оформится в толстушку. Сейчас же она представляла собой сдобную булочку, свеженькую, только из печки, еще упругую и аппетитную. Марина, которая в прошлом году отметила сорокалетие, позавидовала молодости и упругости. Лицо, правда, у Жени было странное – мимически активное. Женя интенсивно морщила лоб, строила гримасы, поджимала и надувала губы, и все это происходило вне зависимости от текста, который она произносила. Говорила Женя тоже забавно, растягивая звуки, тщательно артикулируя, будто рассказывая сказку детям. Марине ее голос напомнил аудиокнигу, которую она слушала в машине, но так и не добралась до конца записи – голос актрисы очень раздражал. Вот и у Жени был такой же голос.

– Вообще-то у нас никто не курит, – сказала эта странная женщина, и ее брови поползли вверх, а уголки губ – вниз. Женя успела еще и причмокнуть и показать, как курит, и замахать руками. Звучало это еще более странно, будто Женя разговаривает с маленьким ребенком, с которым нужно сюсюкаться и все звуки произносить членораздельно.

– Вы логопед?

– Нет, – ответила Женя и показала, как она удивлена.

Марина смотрела заворожено на весь этот калейдоскоп, состоящий из мимики и жестов. Настроение у нее испортилось окончательно. Перелет был тяжелый – она не любила летать. Не то чтобы панически боялась, не до аэрофобии, но всегда оглядывала очередь пассажиров, выстроившихся на посадку. Если в очереди видела маленьких детей, ей становилось легче. Почему-то она была уверена, что самолет, в котором есть маленькие дети… в общем, должно быть все хорошо. Нет, она не была верующей и даже в тяжелые моменты не обращалась к Богу, но в самолете многие перестают быть атеистами. Да, Марина считала, что какая-то высшая сила должна уберечь маленьких детей от катастрофы.

А тут еще она полетела с насморком, и при посадке у нее так болели уши, что она не удержалась и заплакала. Анюта переживала и гладила ее по руке. Потом тоже расплакалась от страха, обычного детского страха. Они ведь всегда ездили семьей, с папой или с бабушкой, и в первый раз поехали отдыхать без них. Так решила Марина. Мужа она поставила перед фактом. Отель нашла в последнюю минуту, за билеты, купленные чуть ли не накануне вылета, переплатила. Марина даже себе не могла ответить на вопрос, с чего вдруг ее понесло в не самое популярное у туристов место. Да еще этот отель… На сайте значилось, что он семейный, и Марина решила, что да, ей нужен именно семейный отель, плохо понимая, что это значит. Но подумала, что там точно должны быть дети и Ане будет не скучно.

– У вас с Гришей что-то случилось? – осторожно спросила Маринина мама, когда она сообщила ей, что они с Аней улетают на море, и на дачу, как собирались, не приедут.

– Нет, все хорошо. Просто хочется уехать. Побыть с Аней. Нам вдвоем. Не знаю, как объяснить. Я же ее практически не вижу. Школа, продленка, секция. Мне на общение с ней остается или раннее утро, когда я еще говорить не могу, или поздний вечер, когда уже не могу. Выходные с ней Гриша проводит. Им хорошо вместе, а я вечно все порчу. То попкорн в кино запрещаю Ане есть, то гулять в парке подолгу не хочу. Им вдвоем веселее, без меня. Мне кажется, я ее упускаю. Прости, что не приедем к тебе. Я устала, если честно.

– Ты имеешь на это право, – сказала мама.

Марина так и не поняла, на что имеет право – на то, чтобы уехать с дочерью, на запрет попкорна, на усталость или на то, чтобы не ехать на дачу.

– Просто тебе нужно поменять обои перед глазами. Так бывает, – продолжала мама, – ни с того ни с сего. Так кажется. Просто копится долго и вдруг прорывает. Я тебя прекрасно понимаю.

– Вряд ли…

– Знаешь, после чего я рассталась с твоим отцом?

Марина редко разговаривала с матерью вот так, по душам. Обычно их беседы сводились к очевидному, давно отработанному сценарию: как себя чувствуешь? Деньги есть? Лекарства привезти? Нет? Прости, приехать не смогу. Дела. Нужно еще Аню к зубному отвезти. И… много дел в принципе. Нет, на дачу точно не получится. Что там делать? Друзей у Ани там все равно нет. Ей станет скучно уже на следующий день. Нет, мы не будем сидеть в Москве.

– Ты рассталась с папой после того, как он нашел себе любовницу, – ответила Марина. Каждый год мама ждала их с Аней на даче. Каждый год Марина придумывала миллион причин, чтобы не ехать. Когда она была маленькой, то очень любила это место. И озеро, и лес. И ходить с отцом за грибами и ягодами. С тех пор как родители развелись, Марина не могла себя заставить ездить на дачу, которую папа разделил «по-честному» – маме оставил большой дом, а себе гостевой. На участке вырос забор в том месте, где его не должно было быть в принципе. Маму не смущало присутствие посторонних людей за забором – сначала бывшего мужа с любовницей, ставшей женой, потом родственников этой жены. А Марину смущало, и даже очень. Поэтому она и не ездила. И Аню не отпускала, чтобы избежать объяснений. Хотя мама каждый год уверяла, что отец будет только рад повидать внучку. Но Марина знала – мама с ним не общается много лет, и с чего вдруг отец будет рад видеть внучку, которую видел один раз в жизни? Марина просто приняла тот факт, что ее родители живут через забор друг от друга, видят друг друга в щели и ни здрасьте, ни до свидания. Сколько так продолжается? Последние лет двадцать точно.

Аня про дедушку ничего не знала. Отец Марины видел внучку на выписке в роддоме, куда привез букет лилий, которые Марина ненавидела и тут же, при отце, выбросила в мусорный контейнер. Он пытался сунуть ей конверт, явно с деньгами, но она отвернулась и не взяла. Видела, что конверт взяла мама. Потом привезла в подарок коляску, купленную на эти деньги. Марина передарила коляску многодетной семье, жившей этажом ниже. Она так и не смогла простить отца, единственного в жизни мужчину, которого любила и который так подвел, разрушив сразу три жизни – жены, дочери и внучки. В одно мгновение он перестал быть мужем, отцом и дедом, просто потому что захотел сыграть эти роли «набело», с другой женщиной.

Мама прекрасно знала, что Марина не приедет на дачу и не привезет Аню. Но каждый сезон упорно готовилась к их приезду – сажала цветы, отмывала дом, вешала новые занавески, присылала фотографии цветущего куста жасмина, посаженного годом раньше в рамках подготовки к приезду.

– Мам, я не могу! – уже открытым текстом кричала Марина. – Не могу туда ехать! Физически!

– Ну, может, на следующие выходные? Там сейчас тихо, никого нет. – Мама ее не слышала.

«Там» – это на другой половине участка. Марина вообще не понимала, почему мама согласилась на такой размен, с ее точки зрения, чудовищный, пошлый и аморальный. Она вообще не понимала, как мама может с этим жить. Она бы не смогла точно.

– Это да, но не любовница стала основной причиной, – неожиданно заметила мама.

– А что тогда? – Марине даже стало интересно. Мама, как ей казалось, отнеслась к разводу, мягко говоря, категорично, решив для себя, что теперь уже бывший муж, отец ее единственной дочери – умер. Она и вела себя как профессиональная вдова. Отца вспоминала всегда с теплотой и строго в прошедшем времени. Дурного слова про него не сказала. Разве что «пусть земля ему будет пухом» не добавляла. И мужчина за забором был ей абсолютно чужим человеком. Посторонним. И она искренне не понимала, почему ее уже взрослая дочь так страдает. Разве можно столько времени страдать и из-за этого не приезжать на дачу?

– Сосиски, – сказала мама, – сосиски стали последней каплей. Я очень любила сосиски. Даже те, которые на вокзалах продавались. С горчицей. Я купила сосиски на ужин. Твой отец поставил их вариться. Съел четыре штуки, а мне оставил две. Да и те – в воде. Они остыли и размокли. Я стояла над кастрюлей и не понимала, как он мог со мной так поступить. Мало того, что оставил мне всего две сосиски, да еще и в воде. Понимаешь?

– Да, мам, – ответила Марина, хотя не понимала, как могут сосиски привести к разводу. – Я тебе напишу, как мы доберемся до гостиницы.

– Отдохни там, развейся, – пожелала мама, но очень, как бы это сказать, по-светски, неискренне.

Марина задумалась. Если посмотреть с другой стороны, у ее матери были сосиски, после которых понимаешь, что все, это конец, а у нее футболка с пайетками. Пришла такая мода – в магазинах стало невозможно найти футболку для девочки, которая не была бы вышита дешевыми пайетками. Если провести рукой по вышивке, пайетки меняли цвет и рисунок. Маринина мама подарила внучке такую пайеточную подушку – проводишь рукой, и подушка в форме сердца меняет цвет. Можно написать что-нибудь или нарисовать. Аня сидела и вместо уроков могла рисовать на этой подушке цветочки и выписывать буквы. Марина взяла подушку и тоже не могла оторваться – проводила рукой по пайеткам и наблюдала, как под светом настольной лампы на потолке появляются рисунки.

Потом она купила Ане футболку с пайетками и еще одну майку – с длинными рукавами. На этом решила остановиться. Аня от блесток просто впадала в ступор. Да еще и все подружки, которых она встречала на улице, проводили пальцем по ее груди, разглядывая, какой получится рисунок. Марина не хотела, чтобы ее дочь трогали все встречные и поперечные.

Аня с отцом пошла в кино – традиционный воскресный день – и вернулась совершенно счастливая. Гриша купил дочери блокнот с обложкой из пайеток, пенал, две футболки и толстовку. И все – в пайетках. Особенно Марину потряс выбор футболки – сверху кошачья морда, а внизу – русалочий хвост, который менял цвет с синего на зеленый. Марина заплакала. Сочетание кошачьей морды с рыбьим хвостом ее убило. И да, именно эта футболка стала последней каплей, после которой Марина нашла семейный отель и заказала билеты. Гриша спрашивал, почему она вдруг решила сорваться, но Марина не могла объяснить мужу, что все из-за футболки и этих пайеток, которые она находила везде – в ванной, в стиральной машине, в кровати. Как не могла объяснить, почему ей плохо.

Последний месяц она выживала, держалась «на зубах» – ее тошнило, кружилась голова, не было никаких сил. Утром она с трудом отводила Аню в школу. Раньше ей нравилось выходить рано утром и не спеша возвращаться домой. Она обходила школу, спускалась к реке, быстрым шагом шла по набережной и поднималась по крутой лестнице уже другим человеком. Ей нужны были эти личные утренние сорок минут – продышаться, привести себя в форму. Но даже такую маленькую радость, удовольствие – дышать, когда воздух еще относительно чист, ловить ощущение, что хочется жить, Марина больше не испытывала. С трудом заставляла себя разлепить глаза, заплести Ане косы, накинуть на себя старую куртку и доползти до школы, а потом бегом назад, домой, успеть выпить кофе.

Она взяла на работе отпуск, впервые за последние три года. Смотрела утренние новости, повторы сериалов и понимала, что ей так плохо, как не было никогда. Она будто все время находилась внутри стиральной машины и ее выполаскивало, выжимало, замачивало в режиме тысячи оборотов. Марина сходила к врачу, который посоветовал отдых и прописал витамины. Ее продолжало крутить. Она вдруг поняла, что не хочет так жить дальше – с Гришей. Вставать каждое утро по будильнику, возвращаться вечером в семь, ехать на работу, спрашивать, что Аня ела в школьной столовой и сделала ли уроки на продленке. Врач допытывался, что именно вызывает тошноту – запахи, еда? Марина не смогла признаться – тошноту вызывает сама жизнь. И Гриша. И пайетки. А еще – семейный отдых, спланированные выходные на два месяца вперед, расписанная по графику жизнь.

Врач посоветовал поехать на море, и Марина ухватилась за эту идею. Да, она уедет. С Аней. Без мамы, которая обидится. Без Гриши, который сначала промолчит, но потом будет выспрашивать у нее, почему она поступила так, а не эдак, и все это превратится в нескончаемый допрос с пристрастием. Разве что лампой Гриша не будет светить ей в лицо и мучить вопросами, догадками, версиями. Он будет обижаться, молчать, обвинять, искать виноватых, прощать, чтобы через минуту снова зайти на тот же круг. И так каждый день. Гриша… неужели она его когда-то любила? Обычно мужчины признаются, что с облегчением уходят утром на работу и не спешат вернуться домой вечером, потому что дома пилит жена, надо зайти по дороге в магазин и вообще есть целая куча прочих дел. Марина винила себя в том, что она неправильная жена и мать. Ей тоже не хотелось возвращаться домой, где, как это ни смешно, ее никто не ждал. Даже Аня, которая умела себя занять. А если Марина звонила дочери и сообщала, что немного задержится, потому что зайдет в магазин, дочь просила купить шоколадное яйцо или мармелад в форме мишек. В этом случае она ждала маму. Гриша по вечерам садился работать, как он говорил, «во вторую смену». У них давно сложились разные графики жизни. Марина рано засыпала и рано вставала. Гриша мог проспать до одиннадцати и работать до двух ночи. Марина опять погружалась в стиральную машину. Ее рвало, тошнило, кружилась голова, пульс зашкаливал, давление было ниже всякой нормы. Врач сказал, что у нее депрессия, и это лечится. И надо бросить курить конечно же. Здоровое питание, умеренные физические нагрузки, не нервничать.

* * *

Серпантин. Марину тошнило, уши закладывало, голова болела уже нестерпимо. Марина любила водить машину, рано села за руль. Но серпантины ей давались с трудом, несмотря на солидный водительский стаж. Это тоже было связано с Гришей. И мамой. Аня тогда была маленькой, только исполнилось два года. Они поехали отдыхать всей семьей, на море. Марина взяла маму, чтобы помогала с Аней. Они поехали в местный зоопарк, чтобы показать девочке зверей. Марина была за рулем, Гриша сидел рядом. На заднем сиденье – мама с Анечкой. Машина заглохла на серпантине. Марина покрылась липким потом. Ей стало страшно, как в тот день, когда она в первый раз не сдала на права, застряв на эстакаде. Ровно в том же положении – при въезде на гору. Марина слышала, что ей сигналят сзади, но не могла завести машину – руки тряслись. Анечка расплакалась, а Гриша начал смеяться:

– Если Елена Ивановна выйдет из машины, мы быстро поднимемся в гору.

Да, Маринина мама тогда была грузной. Даже очень. Мама пила таблетки, сидела на диете, но никак не могла справиться с гормонами и щитовидной железой, которая требовала наблюдения врачей.

Мама не слышала, что сказал зять. Или слышала, но сделала вид, что не слышит. У них с Гришей и без того были прохладно-вежливые отношения. А Марина на Гришу обиделась. Каким-то чудом ей удалось завести машину и вырулить. Она тогда не курила – бросила, когда узнала, что беременна Аней, и спокойно держалась после родов. Даже позывов взять сигарету не возникало. Но когда они доехали до зоопарка, Марина вывалилась из-за руля, нашла ближайшую курилку и попросила сигарету с зажигалкой у таксиста. Она выкурила крепкую сигарету, закашлялась, поперхнулась дымом, чуть не грохнулась в обморок, но успокоилась. С тех пор она курила и не собиралась бросать.

В зоопарке, где можно было кормить зверей, Аня испугалась уже на входе, у клетки с кроликами. Марина тоже терпеть не могла всяких зайцев, хомяков, шиншилл, а у дочки неприятие животных и страх перед ними только закрепились. От собак Анюта в испуге шарахалась, к кошкам испытывала легкую неприязнь. Даже повзрослев, Аня не стала спокойнее. Могла расплакаться от собачьего лая, отказывалась ездить в лифте в компании даже с самой маленькой собачонкой, которая сидела на руках у хозяйки. Девочка не гладила кошек, не кормила голубей хлебом и не восторгалась уточками на пруду в парке. Пони, лошади? Нет, дочь никогда не просилась покататься, хотя все дети выстраивались в очередь, чтобы сделать круг на старом пони Геракле, который был таким же неизменным атрибутом их парка, как главная кормушка для белок.

Марина даже подумывала завести какое-нибудь домашнее животное, чтобы Аня научилась справляться с эмоциями и перестала застывать на месте, едва завидев вдалеке собаку. Хотя, когда Аня отказывалась заходить в лифт с псом, вернувшимся после вечерней или утренней прогулки, да еще во время дождя, Марина прекрасно понимала дочь. Собаки воняли нестерпимо. Марина, чувствительная к запахам, ощущала, как подступала тошнота – именно на запах мокрой псины особенно остро реагировал желудок. Да еще Гриша купил себе парфюм, дорогой и модный. Но для Ани это был песий запах. Она сказала мужу, что его новый аромат не очень ей нравится, а Гриша обиделся и долго допытывался – почему не нравится? Может, у нее есть ассоциации?

– Ты сейчас намекаешь на прошлое? – устало повторяла Марина. – Нет, просто мне не нравится запах.

Гриша не верил: всем нравится, а ей нет?

Тогда, после зоопарка, остаток отпуска прошел сложно. Анюта обгорела, капризничала, отказывалась есть и спать. Мама тоже обгорела и страдала, решив демонстративно сесть на диету. Гриша уходил плавать два раза в день. Подолгу. Ходил загорелый, довольный и бодрый. Марина металась между дочкой и мамой, и, наверное, тогда произошел первый надлом. Ей перестал нравиться Гриша. Нет, ничего явного, он оставался заботливым отцом и мужем – бегал в аптеку, за продуктами, играл с Анютой, справлялся о здоровье тещи. Но то неосторожное замечание в адрес матери Марина не могла выбросить из головы. Так бывает – засело и не выбьешь. Да даже не в этом дело. У Марины именно тогда открылись глаза: они с Гришей жили на параллельных прямых, не пересекаясь.

Гриша считал, что Анюту нужно заставлять заходить в море, Марина была убеждена – лучше подождать, не давить, не доводить до слез и еще одного страха. Марина считала, что можно обойтись без обеда, зато приготовить вкусный ужин, Гриша же предпочитал плотно обедать и не ужинать. И таких мелочей набиралось много, по чуть-чуть, по капле, как из протекающего крана. Звать сантехника вроде бы рано, можно поплотнее, с усилием, закрутить кран и вроде бы временно не будет капать. А потом поменять прокладку, сэкономив на смене сифона. Еще на пару месяцев хватит, а там видно будет. Вот и Марина стала проживать свою семейную жизнь по такому же принципу – меняя прокладки, закручивая, завинчивая, оставляя тряпку, чтобы влага впиталась. И только в последний год она поняла, что ее жизнь, ее брак уже никак не заклеить и косметический ремонт не спасет – проще все снести и построить заново. Она вглядывалась в лицо Гриши и удивлялась – его все устраивало, он ничего не чувствовал, не видел, что она раздражена, расстроена, не находит себе места. Да, он знал, что жена плохо себя чувствует, но списывал все на атмосферное давление, обещанные Гидрометцентром перепады температур и обычную усталость. Даже скоропалительный отъезд, можно сказать, бегство, Гриша воспринял спокойно. Не удивился.

Сейчас, стоя во дворе семейного отеля, Марина отчетливо вспомнила тот отпуск. Стоило уйти еще тогда, когда было не так страшно, когда маленькая Анюта многого не понимала. С каждым годом ломать жизнь становится все страшнее и больнее – Марина это точно знала на собственном примере. Ее стало мутить от сигареты. Одно ухо так и оставалось заложенным. Она хотела снять с себя футболку, пропитавшуюся потом, джинсы, прилипшие к ногам, смыть под горячим душем часы перелета и надеялась, что хоть номер окажется приличным и ей не придется скандалить и переселяться.

– Я курю и буду курить там, где хочу и когда хочу, – отчеканила она. – Единственное, что я вам могу пообещать, – не выпускать дым в лицо младенцам. Все? Больше никаких правил?

– Нет… – смутилась Женя, но лишь на долю секунды, после чего продолжала щебетать: – У нас сегодня вечер знакомств. Собираемся здесь, во дворе. Пока взрослые будут разговаривать, дети поедят мороженое. Мы уже купили коробку на всех.

– Мам, я хочу мороженое, – подала голос Аня, которая стояла рядом и не без интереса слушала разговор взрослых. Марина собиралась напомнить дочери о правилах приличия, но сдержалась.

– Пойдем сначала поднимемся в номер и разберем чемоданы. Там видно будет, – сказала она дочери. Последняя фраза относилась к Жене, но та уже переключилась на Аню.

– Приветики-рулетики! Какое у тебя красивое платье! Приходи и маму приводи вечером. В семь. Ты какое мороженое любишь? У нас есть шоколадное, ванильное, фисташковое и клубничное! Тебе сколько лет? В школу в этом году идешь или уже во второй класс перешла? А мы тут аппликации делаем. И играем в горячую картошку. Ты любишь играть в картошку? Или в вышибалы?

Аня, не привыкшая к такому потоку вопросов, опешила и молчала. К тому же она впервые видела женщину, которая умудрялась изображать сразу все действия жестами и мимикой. Женя показала, как ест мороженое, как бросает невидимый мяч, как приседает, ловит, уворачивается. На лице отобразилась вся гамма эмоций – удивление, радость, восторг.

– Пойдем. – Марина позвала дочь, демонстративно затушив окурок в стоявшую под деревом глиняную миску, расписанную детскими каракулями-узорами.

– Ой, это же наши поделки! Дети разрисовали! – ахнула Женя, но тут же переключилась: – Да, кстати, будете покупать йогурты, упаковку не выбрасывайте, мы из них человечков делаем. Вам, кстати, повезло! Достался номер для молодоженов! Там огромный балкон с видом на море и горы. Мы все сегодня ходили и любовались! И если у вас есть цветные карандаши, краски и бумага – сдавайте. У нас тут все общее!

Марина сжала зубы и потащила тяжелые чемоданы на второй этаж. Ей было неприятно, что «мы все», кем бы они ни были, ходили по «ее» номеру и «ее» балкону. Вряд ли после массового посещения уборщица еще раз помыла пол. Да, она взяла для Ани и бумагу, и краски, но делиться точно не собиралась. Что вообще за колхоз, где все общее, включая детей? И Женя эта, в роли добровольного массовика-затейника-аниматора? Ей заняться, что ли, нечем? Странная мимика. Лицевые тики? Марина внутренне понадеялась, что хоть кто-нибудь в этом отеле окажется адекватным. Или тут все с причудами?

Номер для молодоженов оказался тесным, но с огромной кроватью, да еще и под балдахином, который с четырех сторон удерживали деревянные стойки. Впрочем, балкон и вправду впечатлял. Марина села на стул, отметив наличие кофейного столика и пепельницы на нем, и застыла от восхищения. Море, лодки, яхта и крошечный, будто игрушечный, островок, почти рядом, кажется, рукой можно дотянуться. На островке явно теплилась жизнь – вокруг стояли лодки и катера. Марина подумала, что надо спросить у местных при случае про остров и как до него добраться – он буквально притягивал. Балкон тянулся за угол, где открывался не менее завораживающий вид на горы.

– Мам, можно я платье одену? – спросила Аня.

– Надену, платье на себя надевают, а куклу одевают, – на автомате поправила Марина.

– Хорошо, можно я платье надену? – послушно исправилась дочь.

– Да, конечно. Достань из чемодана. Можешь заодно повесить в шкаф остальную свою одежду.

Марина сидела на балконе и не хотела двигаться. Уши еще болели, но меньше. Ей до жути захотелось кофе. Нестерпимо. Благо она всегда возила с собой турку и пачку молотого кофе.

– Мам, а где мое платье? С цветочками? – крикнула Аня.

Марина нехотя поднялась, открыла чемодан, нашла платье, турку, кофе, поставила чайник, включила крошечную плитку на одну конфорку и сварила себе кофе. Аня выкладывала игрушки, краски, пластилин, книжки и все, что взяла с собой на отдых.

Марина с облегчением стянула с себя джинсы и майку, осталась в нижнем белье и с чашкой кофе вышла на балкон. Отельчик стоял на горе, ближайшие строения находились достаточно далеко, так что можно было ходить хоть голой.

Она села на балконе, поставила под ноги стул, передвинула поближе стол и закрыла глаза. Да, здесь, на этом балконе, она готова была провести весь отпуск. В тот момент, когда Марина поднесла ко рту чашку с кофе, в дверь настойчиво постучали. Она обожглась и решила сделать вид, что не слышит.

– Мам, стучат, – сказала Аня.

– Пусть стучат.

Стук не прекращался. Становился все более настойчивым.

– Ма-ам, – крикнула Аня.

– Я никого не жду. Постучат и перестанут.

Стук сменился другим звуком. Будто кто-то пытался высадить дверь плечом.

– Открой, – велела Марина дочери.

– Я боюсь. Мы же здесь никого не знаем. И ты не разрешаешь открывать дверь незнакомым людям.

Марина со стоном поднялась, нашла полотенце в ванной, кое-как прикрылась и открыла дверь:

– Пьиветики-юлетики-омьетики. – На пороге стоял маленький мальчик.

– Чего тебе? Если никто не отвечает – значит никого нет дома! Это невежливо – так тарабанить в дверь! – грозно сказала Марина.

– А вы дома, – как ни в чем не бывало улыбнулся мальчик. – Тетя Марина, Аня где?

– Аня, это к тебе. – Марина мечтала вернуться на балкон. – И я тебе никакая не тетя, понятно? – рявкнула она на мальчика, но тот продолжал радостно улыбаться.

Дочь подошла к двери.

– Пойдем игьять, – позвал мальчик.

Девочка посмотрела на мать, та сделала жест – мол, иди, – и Аня выскочила вслед за мальчиком.

Марина сорвала с себя полотенце и снова устроилась на балконе. Еще раз подвинула второй стул, сложила на него ноги и наконец уселась, надеясь вволю налюбоваться островком. Да, надо было сходить в магазин, купить воды, сока, йогуртов, яиц, молока, но сил не было. Да и желания.

Когда она собиралась сделать глоток кофе, в дверь опять постучали.

– Твою ж мать! – Марина снова пошла упаковываться в полотенце, оступилась и со всего маху влетела в столбик, который держал балдахин. Так сильно, что в глазах потемнело, а в ушах зазвенело. Ругаясь и потирая лоб, она рванула на себя дверь.

– Ой, прости, у меня есть сахар и вода. – На пороге стояла Женя. – Тут из-под крана нельзя пить, я забыла предупредить. Как вкусно пахнет! Ты кофе варишь? Я не знаю, может, кипяченую и можно пить. Вот, держи бутылку. Кстати, из местного магазина бесплатная доставка – они привозят все, что ты купишь. Пойдем, уже все собрались. Решили пораньше. Божечки-кошечки, какой вид с балкона! И балдахин – просто шикарно! Как вам повезло с номером! И мы можем заказать доставку еды. Тут есть супчик, рыбка.

Марина хотела выругаться матом, но из последних сил сдержалась. На лбу под ее ладонью вырастала шишка.

– У вас так принято говорить: приветики-рулетики, божечки-кошечки, супчики? Без уменьшительно-ласкательных суффиксов вы умеете разговаривать? – спросила она, уже не стараясь казаться хотя бы вежливой.

– Так дети придумали, ну и мы за ними повторяем, – радостно объяснила Женя. – Ничего, ты скоро привыкнешь. Я тоже, когда приехала, первые два дня чуть не плакала. Никак не могла расслабиться. Все куда-то бежала, спешила. А теперь уже хорошо. Мы уже второй год в этот отель приезжаем.

– «Божечки-кошечки», – простонала Марина. – Женя, все-таки давайте на «вы», а во-вторых, можно я полчаса проведу в одиночестве? У меня дико болят голова и уши после перелета. И я не хочу ни с кем знакомиться.

– Да, да, конечно. Я, собственно, на секундочку. Хотела спросить, а вы много курите?

– Много.

– А часто?

– Одну за одной, а что?

– Тут семья хотела в наш отель переселиться. Номер по соседству с вашим пустует. Только их смущает табачный дым. Вы бы не могли курить меньше или с другой стороны балкона? Или вообще не курить? Может, вам помочь стулья и стол передвинуть? Они очень хотели переселиться к нам. Такая хорошая семья.

– Женя, это мой балкон. Я за него заплатила. И я буду курить столько, сколько захочу. И там, где захочу. Вы что, риелтор? Так вот, сообщаю вам и передайте всем моим потенциальным соседям – я злобная, мерзкая и скандальная тетка. Курю, как паровоз, много пью, ругаюсь матом и ору неприличные песни по ночам. Можете прикрепить рядом с моим номером оградительную ленту с надписью «Опасная зона» и предупреждением не заходить за ее пределы или повесить на мой номер знаки «Осторожно, здесь курят», «Не входить, убьет».

– Здорово, – с искренним восторгом в голосе ответила Женя. – Мне кажется, вы с Викой подружитесь.

– Ничего здорового. Я ни с кем не собираюсь заводить знакомства и уж тем более дружить! В описании отеля не значился пункт, что здесь запрещено курить. Здесь даже с животными можно. Можете приравнять меня к мопсам или чихуа-хуа. И, надеюсь, вы избавите меня от своего общества.

– Знаете, именно с такими людьми завязываются самые тесные дружеские связи! – Женя продолжала сиять улыбкой.

Марина решила, что имеет дело с сумасшедшей.

– Ну, спускайтесь побыстрее! А дети пока будут расписывать камушки и проходить церемонию знакомства! – радостно объявила Женя.

– Вы меня не слышите? Я не собираюсь ни с кем знакомиться!

– Мам! А мне можно мороженое, да? – Марина услышала крик дочери, который доносился со стороны двора.

– О господи…

Она терпеть не могла, просто с ума сходила, когда Аня кричала ей из одной комнаты в другую. Гриша тоже так же делал. Марина не ленилась встать, подойти и сказать все спокойно. Тысячу раз она просила дочь не орать, потому что это неприлично.

Марина, решив поговорить с Аней о правилах поведения, быстрыми глотками допила кофе. Пока одевалась, в голове крутились разные мысли – неужели они попали к сектантам, проповедующим вселенское счастье в семье и многодетность? Не дай бог, они плетут обереги от измены и читают мантры, способствующие сохранению домашнего очага. Не хватало, чтобы они еще Ане голову задурили своими церемониями. Что вообще за бред – церемония знакомства! Марина спустилась, собираясь оценить обстановку, забрать дочь и пойти в магазин, заглянув по дороге в соседний отель – на всякий случай узнать, есть ли номера. А заодно объяснить этим чокнутым сектантам, что она против «мягкого родительства», «нежного материнства», системы Монтессори, Вальдорфской школы и всех остальных методик развития детей вместе взятых. Вот в гробу их видала. И ее Аня будет воспитываться по старой советской методике под названием «мать сказала».

За большим столом во дворе уже собрались жильцы семейного отеля, обреченные на общество друг друга. Женя поставила на стол тарелку с черешней. Дети радостно ели мороженое и мантры читать явно не собирались.

– Ну, давайте начнем! – объявила Женя так, будто речь шла об утреннике в детском саду. – Сейчас каждый представится, скажет, как зовут ребенка, и расскажет что-нибудь о себе. Я начну. Меня зовут Женя, хотя уже все, наверное, знают. Моей дочке Катюше – пять. Мы приехали сюда всей семьей. – Женя улыбалась во весь рот и изображала вселенское счастье. – Стас, мой муж, сейчас к нам присоединится. Кстати, он по утрам занимается йогой и может провести мастер-класс для всех желающих. И у нас есть запасной коврик! Зеленый! Если кому-то нужен, мы с радостью поделимся!

Стас действительно подошел и сграбастал из тарелки черешню. Марина отметила, что Стас явно старше своей жены лет на десять. Около сорока, но молодится. Подтянутый, жилистый. На первый взгляд неприятный. Да и на второй – неприятный. Точно тараканы в голове. В отличие от Жени – не улыбается, молчит. Но явно – с завышенной самооценкой и ярый сторонник ЗОЖ. Стас сидел с такой миной, какую делают подростки, которые все понимают в жизни, а их заставляют делать уроки и читают нотации. Из тарелки он выбирал самые спелые ягоды. Даже странно, чем его привлекла задорная пышечка Женя с неуемным оптимизмом. И еще более удивительно, что он не посадил ее на диету и не заставил питаться энергией света.

– Ну кто следующий? Давайте вы, бабушка Насти, – продолжала знакомство Женя. Она даже в ладоши хлопнула.

– Здравствуйте. Меня зовут Светлана Михайловна, – послушно стала отвечать бабушка. – Я приехала с внучкой, Настей. Меня сюда зять отправил. У меня очень хороший зять. Вы молодые, гуляйте. Если надо будет за детьми присмотреть, можете на меня рассчитывать.

– Это просто замечательно! – воскликнула Женя. Марине захотелось выпить, и немедленно, но для этого нужно было сначала сходить в магазин. – Так, кто следующий? Давайте вы! – Женя показала на красивую молодую женщину.

– Меня зовут Вика. Дочке Кире – восемь. Почему приехали? Не знаю. Хотелось на море. Я и не знала, что это семейный отель и у вас тут посиделки запланированы. Думала, просто отель. У меня отпуск. Хочу отдохнуть, только и всего.

Марина с интересом посмотрела на женщину: яркая, но с потухшим взглядом.

– А теперь ваша очередь! – обратилась Женя к Марине.

– Меня зовут Марина, и я – алкоголик, – сказала Марина. Женщины притихли. Вика улыбнулась. Женя застыла с приклеенной улыбкой, не справляясь с лицом. – Да, и я ненавижу детей, – продолжала Марина, – так что ни с кем сидеть не собираюсь. Еще я курю и ругаюсь матом. Ненавижу сельдерей на тот случай, если вы его сначала заряжаете энергией солнца, а потом употребляете в пищу. Ем мясо. Терпеть не могу йогу, кстати. И ярый противник ЗОЖ. Так что, если кто хочет выпить и покурить, добро пожаловать на мой балкон, но надеюсь провести это время в гордом одиночестве. Так что я не с вами, если что. Просто представьте, что меня здесь нет.

– Я вот тоже не понимаю сельдерей. Зять любит, а я не понимаю, – искренне поддержала Светлана Михайловна. – Картошечка жареная куда лучше, правда? Тут они не умеют картошку жарить. Ни лучка, ни чесночка не добавят. Я на обед заказала – резина резиной. А зять еще любит этот, как его, где все понамешано в стакане – и свекла, и морковка…

– Смузи, – подсказала радостно Женя.

– Точно, смузи. Ну хочешь ты свеклу, так винегретик сделай! Или селедочку под шубой. Там и морковочка тебе, и лучок. Куда ж вкуснее! Разве нет? А хочешь, чтобы желудок очистился, так кефирчиком сверху запей, и всё!

– А у меня голова болит, – поддержала разговор Вика. – Выпила сначала таблетку, не помогло, кофе – не помогло, вина – все равно болит. Мигрень. Всегда так на погоду реагирую. Наверное, шторм будет. Или дождь. Или наоборот – жара.

– Надо было сразу с вина начинать, – хмыкнула Марина. – Что я и собираюсь сделать. Все, приятно было познакомиться, мне еще в магазин надо. Всем до свидания.

– Подождите! Давайте составим расписание, – Женя наконец очнулась, – кто завтра на йогу утром? Мы ходим на ближний пляж. Я играю с детьми. Да, и еще просьба – если вы даете детям чипсы, газировку и другие вредные вещи, то только в номере. Чтобы остальные дети не видели. И гаджеты тоже только в номере.

– Опять же с запрещенкой можете приходить ко мне на балкон, – улыбнулась Марина. – Взрослые будут пить, курить, а дети давиться чипсами и играть на планшете.

Женя снова впала в ступор.

– Мама шутит. – Аня давно подошла ко взрослому столу и принялась слушать разговор. – Мама почти всегда шутит. И она любит детей. Вот сейчас она тоже пошутила, потому что боится летать на самолетах и ей плохо после серпантина. Мне она чипсы никогда не покупает. И планшет у меня только для докладов в школе. Ни одной игры нет.

– Хорошо, знакомство состоялось! Конечно, не все смогли присоединиться, но завтра все равно увидимся, – быстро подвела итог встречи Женя, – кстати, вечером, после того, как уложим детей, можем встретиться и поиграть в настольные игры! Или, например, в мафию! Присоединяйтесь!

– Насухую играете? – хмыкнув, уточнила Марина.

Женя округлила глаза.

– Мам, а что значит «насухую»? – спросила Аня.

– Понимаешь ли, когда взрослые люди играют в детские игры, они это могут делать, только если выпьют. Причем много. И будут такими пьяными, что им покажется это очень веселым времяпрепровождением, – ответила Марина. – Пойдем-ка лучше на море. А на обратном пути в магазин.

– А ты купишь мне ласты? – спросила Аня.

– Конечно. Жень, ласты у вас не под запретом? А то вдруг это повредит гармоничному развитию и карме? Вы в какой секте состоите? – Марина чувствовала, что перегибает палку, но не могла остановиться.

Женя перестала улыбаться и замолчала. Марина встала, надеясь, что произвела нужный эффект и теперь к ней никто не подойдет ближе чем на десять метров.

Они наслаждались плаванием. Сплавали с Аней до буйков, попробовали плавать в маске, поиграли на мелководье. Наконец Марина легла на лежак, оставив Аню нырять за ракушками, и открыла книгу. Она очень прилично плавала, но не любила. В детстве мама заставляла ее ходить в бассейн. Елена Ивановна в молодости профессионально занималась плаванием, даже выступала за сборную института и мечтала привить дочери любовь к воде. Марина освоила все стили, доплавалась до КМС, но с любовью не сложилось. От бассейна у нее всегда начинали болеть и слезиться глаза. Гриша тоже хорошо плавал. Он всегда худел именно от плавания и три раза в неделю ходил в бассейн. Марина не разделяла увлечение мужа, чему он был только рад. Как-то, еще на заре их отношений, она обогнала его в бассейне, причем несколько раз. Гриша считал, что плавает прекрасно, а будущая жена указала ему на ошибки – любитель, никакой техники. Он обиделся.

Сейчас, глядя, как Аня пытается сделать стойку на руках в воде и тянет стопы, Марина вспомнила, как умоляла маму отдать ее на синхронное плавание, но Елена Ивановна отказала категорически. Марина подумала, что, может, стоит именно этим спортом занять дочь. Или уже поздно? Интересно, как отреагирует Гриша? А не наплевать ли, как он отреагирует?

Ей доставляло наслаждение лежать на первой линии у моря и читать. Отрываться от страницы, смотреть на волны, на островок вдали. Она так отдыхала. И сейчас больше всего на свете хотела, чтобы ее никто не трогал. Слава богу, что дочь была уже достаточно взрослой, хорошо плавала, и за ней не требовался ежесекундный пригляд. Аня ныряла, подбегала, выкладывала камушки и ракушки, снова убегала в море. Марина впервые за долгое время наслаждалась покоем. Надо было еще раньше уехать вдвоем с Аней. Когда они ездили вместе с Гришей или мамой, Марина так и не могла расслабиться. Гриша все делал по графику – разобрать чемоданы, закупить продукты. Оббежать все пляжи и выяснить, какой лучше. Мама же впадала в панику – море холодное, слишком жарко, почему такие странные манка и соль? А у них есть обычное масло? Рафинированное? Нет? А сыр обычный? Тоже нет? Боже, что делать? Мы все умрем с голоду без гречки! Здесь нет гречки! И огурцы странные – длинные, а коротких нет! Если Аня просилась на море в шесть вечера, Гриша удивлялся – в шесть положено принимать душ и собираться к ужину, а не идти на пляж. Марине хотелось утопиться или поменять билет и улететь ближайшим рейсом. Пусть сами отдыхают как хотят.

Но она терпела, понимая, что мама тяжело привыкает к новым условиям жизни, а Гриша всегда живет по графику и расписанию – ему так спокойнее. Маме и мужу нравились отели, обычные стандартные отели. Марине же жизненно необходимы были собственная кухня, чтобы варить себе кофе, и балкон или клочок земли перед домом. Ей нравилось покупать продукты, завтракать в пижаме, готовить самой, покупать свежую рыбу, мясо, стоять над плитой, пробовать прямо со сковороды.

– Здрасьте! Это вы – новенькие? – Над Мариной навис молодой мужчина с рюкзаком за плечами.

– Понятия не имею, – ответила она и сделала вид, что увлечена чтением. Но незнакомец присел на соседний лежак.

– Мы тут компанию собираем, – продолжил он. – Завтра в город на рынок съездить, фруктов купить. Дети клубнику просят, а здесь ее нет. Вы с нами или как?

– Клубники уже не будет нигде. Сейчас сезон черешни, – ответила Марина.

– Правда, что ли? Ну и ладно. Поехали, поищем. Может, вам рыба нужна? Или еще что-нибудь?

– Нет, спасибо. Я пока не готова к поездкам. Только приехала. И кажется, мы друг другу не представлены. Может, вы ошиблись?

Мужчина открыл рот, чтобы ответить, но его оборвала подошедшая женщина.

– Ну что ты опять к людям пристаешь? Видишь, человек отдыхает. Только приехали. Простите, – обратилась она к Марине. – Кстати, я Даша, а это мой муж Степан. Вы его не слушайте и не обращайте на него внимания. Он все равно будет к вам приставать. На одном месте вообще сидеть не может. Обязательно надо куда-то бежать, ехать не пойми зачем. Если вам понадобится что-нибудь экзотическое, например луна с неба, – обращайтесь к нему.

– Мне кажется, вы меня с кем-то перепутали.

– Вы же заселились в номер для молодоженов? И вы Марина, которая курит и ненавидит детей? – спросила Даша.

– Да, вы не ошиблись, – улыбнулась Марина.

– Повезло вам. Вид на море – умереть не встать. Можно я к вам на балкон как-нибудь зайду? Хоть отдохну от всех. Мы на первом этаже живем. Я все время как в витрине сижу. Дети бесятся во дворе, все к нам забегают, то в туалет, то воды попить. Я так хочу сидеть на балконе и смотреть на море! И чтобы никто над ухом не жужжал, – проговорила Даша.

– Не поверите, но я тоже только об этом и мечтаю, – хмыкнула Марина, надеясь, что ее намек будет понят.

– Слушайте, девчонки, а поехали вечером в ресторан! Мяса нормального поедим. Дашуль, я мяса хочу. Мне ваши перцы фаршированные уже поперек горла стоят. Хочу стейк. Обычный стейк средней прожарки. Наверняка в городе есть какой-нибудь мясной ресторан. Поехали, а? – снова включился в разговор Степан.

– Я на диете. Вообще ужинать не буду. Лучше иди с Колей поиграй. Помоги ему замок из песка построить, – велела мужу Даша.

Маленький Коля в это время сидел на берегу и ковырял лопаткой песок. Мальчик по характеру оказался упертый. Он насыпал горку, которую тут же смывало волной, но Коля снова и снова насыпал горку, не понимая, куда исчезла предыдущая.

– Марин, а вы как насчет мяса? – не унимался Степан.

– Я хорошо насчет мяса, только не сегодня. Меня серпантин подкосил, – призналась Марина. – До сих пор уши болят.

– Иди поиграй с Колей, – строго повторила Даша.

– Коль, а давай на водные аттракционы! – предложил Степан сыну. – Пойдем с горки покатаемся! Смотри, там можно забраться и прыгнуть в воду!

– Ты можешь просто посидеть с ним, пока я поплаваю? Вот, держи нарукавники. Не тащи его на глубину!

– Не, я хотел в магазин зайти. Вам что-нибудь нужно? – Степан с надеждой смотрел на Марину.

– Да, все нужно. Для завтрака. И вино. Пару бутылок как минимум, – ответила Марина.

– Отлично. Дашуль, я убежал. Надо же по-соседски помочь. Все куплю, из магазина доставят. Чек вам под дверь подсуну, потом деньги отдадите. И про ресторан подумайте! – Степан сорвался и убежал.

Коля все еще боролся с горкой из песка.

– Сын, судя по всему, в вас пошел, – заметила Марина.

– Ой, не знаю. Я рада, что вы приехали. Женя от вас в легком ступоре. Она на самом деле очень хорошая, добрая и искренняя. Просто ей нужно куда-то энергию девать. Она нас тут совсем замучила своими инициативами, – поделилась Даша.

– Да, я это уже поняла. Но и вы меня простите. Я приехала отдыхать. Так что не собираюсь вливаться в коллектив. Надеюсь, я ясно дала это понять.

– Ну да. А кто собирался вливаться? Никто не собирался, – улыбнулась Даша. – Просто место такое. Семейный отель. Так что считайте, что на время отпуска у вас появится новая семья, причем многодетная. С большим количеством родственников, которых вы ненавидите, но терпите. Я для себя так решила.

– Я от старой семьи сбежала не ради того, чтобы новую обрести, – ответила Марина. – А где тут пляж, на который никто не ходит? Вот чтобы никого не видеть и чтобы никто не трогал?

– Там дальше есть, дикий. Но здесь удобнее. Здесь Георгий. Все равно вернетесь сюда.

– Завтра пойду на дикий. И я даже знать не хочу, кто такой Георгий и почему я ради него должна здесь оставаться, – сказала Марина.

– Я тоже пыталась сбежать, не получилось, – пожала плечами Даша.

– Девочки, вы косынку здесь не видели? – На пляже появилась Светлана Михайловна. – Я сегодня совсем рассеянная. Потеряла Настину косынку. Настюш, ты точно ее здесь оставила? Ладно. Где твои очки? Наверное, в сумке. Как – нету? Посмотри. Значит, в номере оставили.

Светлана Михайловна пошла осматривать другие лежаки. Настя тем временем отыскала косынку, нацепила на голову и пошла в ней же плавать.

– Они все время всё теряют, – улыбнулась Даша.

– Ладно, мы пойдем. Аня, нам пора! – крикнула Марина.

– Мам, еще пять минут! – крикнула в ответ Аня, которая стала играть с Настей и Колей.

– Я все-таки расскажу вам про Георгия, – сказала Даша. – Мы с ним дружим. Все, кто живет в нашем отеле. Он хозяин кафе. Вот этого. Называется «Утопия». Скажите, что живете в «Потерянном рае», и он всегда пустит вас в туалет и выдаст бесплатный сок или кофе. Детям – мороженое. Очень удобно. Захотите пообедать, тут есть детские порции за половину цены. Макароны всегда сварит. И блины он печет сладкие, а не пресные.

– Я собиралась готовить сама, – ответила Марина. – Тут ведь есть мясо, рыба? И я действительно пойду, может, успею догнать вашего мужа в магазине.

– Не волнуйтесь, Степан купит все что нужно. У него большой опыт. И ему Луиза поможет. Так что вы получите то, о чем даже подумать не успели.

– Луиза? Почему мне кажется, что я попала или в секту, или к маньякам?

– Нет, вы попали в сериал, – рассмеялась Даша. – Рассказываю содержание предыдущих серий. Хозяин нашей гостиницы, Александр, владеет еще магазинчиком, в который вы как раз собирались зайти, но Степан перехватил инициативу. Магазин, собственно, здесь один – внизу, под горкой. Так вот, Александр был женат на Луизе, которая там работает. Они хоть и развелись, только все равно живут вместе. Но сначала к Луизе Георгий сватался – хозяин «Утопии». Вроде бы у них такая любовь была, что искры летели. Должны были пожениться, но Георгий ей изменил. Чуть ли не накануне свадьбы. Потом сто раз просил прощения, в ногах валялся, однако она не смогла простить и вышла замуж за его двоюродного брата, то есть за Александра. Братья много лет из-за этого не разговаривают. Георгий тоже женился, но неудачно. Его жена бросила, и года вместе не прожили. Луиза после этого стала его опекать, присматривать. У Луизы и Александра есть сын, единственный. Виктор. Он помогает отвезти продукты тем, кто заходит в магазин, и доставляет на дом еду из «Утопии». У него еще есть свой кораблик – подрабатывает, когда молодожены заказывают венчание на острове в церкви и приезжает много гостей. Иногда на рыбалку выходит и рыбу продает, но только для своих – лицензии-то у него нет. Такая вот семья.

– Боже, какая трогательная история. – Марина не удержалась от сарказма.

– Тут много всего трогательного, – улыбнулась Даша. – Мне тоже сначала все не нравилось, а сейчас я, пожалуй, рада, что сюда приехала. Степану тут совсем делать нечего. Он от скуки готов вешаться. Зато семейный бюджет не страдает. Тут ведь даже поехать некуда. И Коле здесь хорошо. Детям вообще все нравится. Море, песочек. Луиза – святая женщина. Любое детское питание достанет и в магазинчик привезет. Любое желание выполнит. Узнает, какие йогурты вы любите, какой сыр предпочитаете, и вы всегда найдете это на полке. Георгий готовит так, что все дети есть начинают. Еще советую подружиться с уборщицей в отеле. Ее зовут Мариетта. Выносите мусор за собой, и она вас полюбит. Будет стирать белье, не требуя стиральный порошок. Еще она очень смешно выкладывает ночные рубашки и раскладывает на кровати детские игрушки. У Коли любимая игрушка – заяц. Он с ним спит. Так Мариетта то корабль из моей ночнушки соорудит и зайца сверху посадит, то цветочную поляну водрузит из трусов Степана. Очень смешно. Коля хохочет каждый раз и просит Мариетту еще что-нибудь сделать из полотенец. У нее внуки остались в Армении, кажется, она по ним очень скучает. Поговорите с ней про внуков, ей будет приятно.

– Спасибо за советы. А можно тут ни с кем не общаться? Вот чтобы вообще никто не трогал? – спросила Марина.

– Можно, но не думаю, что у вас получится. Вечером сами все увидите. Понимаете, мы тут все случайно оказались. Никто не собирался ехать именно сюда, именно в этот отель. У каждого свои причины. Наверняка и у вас они есть. Вы ведь в последний момент номер забронировали.

– Откуда вы знаете?

– Так Мариетта убирала, чтобы успеть к вашему приезду. Вы же видели цветы, которые она оставила на кровати?

– Если честно, даже внимания не обратила. Плохо себя чувствовала. Дорога тяжелая оказалась.

– А Мариетта специально выясняла, девочка у вас или мальчик. Переживала очень. Только вчера в отель садовник приходил – подстриг кусты, и цветов не осталось. Мариетта сбегала на дорогу, срезала специально для вас.

– Обязательно ее поблагодарю. Спасибо, что сказали. Но мне правда не хочется заводить новые знакомства. Мы ведь не в пионерском лагере. Так что простите, я не хочу показаться грубой или невежливой, просто хочу отдохнуть. От всего. Включая общение.

– Да, я понимаю. Но мне кажется, что мы все здесь на самом деле не случайно оказались. Я верю в то, что иногда судьба нас заносит в нужное время и в нужное место. Только понимаешь это не сразу, а потом. А иногда и не понимаешь вовсе, – задумчиво сказала Даша.

– Я вас умоляю! Давайте без судьбы! Мне хватило этой Жени, которая актриса и с лицевыми тиками. И ее мужа-йога. Сельдерей, судьба, мантры, церемонии, ЗОЖ… Я не по этой части. Так что, если позволите, я не буду вступать ни в какие связи – ни в творческие, ни в поэтические, и мне не нужны никакие кружки рукоделия, плетения ожерелий и валяния. Я не собираюсь заниматься йогой, ходить по горам с лыжными палками и качать по утрам пресс всем дружным коллективом. Никаких вечерних посиделок и душеспасительных бесед. Никаких игр – что там у вас из любимых? Мафия? Если наберете компанию на преферанс, то да, я присоединюсь. В шахматы с удовольствием сыграю. Но я сильно сомневаюсь, что здесь собрались поклонники преферанса и шахмат. У меня есть книги, хорошие сериалы и балкон. Сигареты и вино. Все, больше ничего для счастья мне не нужно. Так всем и передайте, хотя я честно пыталась донести эту информацию. И еще раз простите, хотя, если честно, я не понимаю, за что извиняюсь. – Марина собрала полотенца, окликнула Аню, которая быстро сообразила, что сейчас с матерью лучше не спорить, и направилась в сторону магазина. Взяла все самое необходимое на завтрак и застыла над полкой с вином. Наконец выбрала бутылку белого средней ценовой категории и уже была готова пойти на кассу.

– Поставь. Тебе это не надо.

– Что, простите? – Марина обернулась на голос и увидела женщину, которая выкладывала на полку салфетки.

– Говорю, вино поставь. Вот эту бутылку возьми. Дешевле и не хуже. Лучше сразу две бери. Мой сын привезет. Ты где живешь?

– В «Потерянном рае».

– Номер для молодоженов? Марина, которая курит и ненавидит детей?

– Да. А вы откуда знаете? Хорошая у меня репутация. Один раз пошутишь, и всё – приклеилось, – рассмеялась Марина.

– Как откуда? Тут все всё знают. И тебе все это уже не надо. – Женщина показала на корзинку с продуктами, которую держала Марина. – Степан уже все купил. Я ему помогла. Только вино не взяли – еще поспорили, какое ты любишь. Степан говорил, что красное, а я чувствовала, что белое. Вот оказалась права. Как всегда. Так что бери вино, а остальное выкладывай.

– Вы Луиза? – уточнила Марина.

– Ну а кто еще?

– Ладно. Я тогда тоже спрошу. А почему вы так и не простили Георгия?

– О, уже успели насплетничать! – рассмеялась Луиза.

– Мне что-то нехорошо, – призналась Марина. Ее вдруг повело, она схватилась за полку, чтобы не упасть. Подташнивало, голова кружилась.

– Так, пойдем-ка со мной. Сейчас чай тебе заварю. Давай.

– Аня… – прошептала Марина, в одно мгновение покрывшись липким потом.

Луиза отвела ее на задний двор магазина и усадила на стул, оказавшийся очень удобным. Быстро принесла крепкий чай, в котором, помимо заварки, явно было что покрепче. Луиза выдала Ане упаковки с салфетками и туалетной бумагой и велела аккуратно разложить на полке в обмен на мороженое и пакет с мармеладками. Девочка с восторгом принялась выполнять поручение.

Марина мелкими глотками пила чай и приходила в себя. Луиза налила себе вина и призналась:

– Я что-то устала сегодня. Хотя еще и не разгар сезона. А почему Георгия не простила? Гордая была. Слишком. Мои родители хотели, чтобы я за Александра вышла. Все этого хотели. Георгий тогда был – ветер в голове, несерьезный. А Александр всегда рассудительный, положительный. Сейчас бы я так не поступила. Бабуля моя покойная говорила, что я все равно буду с тем мужчиной, которому сердце отдала. Так и получилось. Георгий всегда рядом со мной, а я рядом с ним. Он мечтал уехать, уезжал на два года, потом еще раз на пять лет, но возвращался. Я тоже могла уехать, но его ждала. Всегда ждала. Он знал, что я здесь. Теперь что нам считать? Старые уже. Он так и не нашел свое счастье. А я? Женщины про счастье не думают. Они про детей будущих думают. Чтобы у них, у детей, возможности были, чтобы другая жизнь, не такая, как у нас. Только детям все это не надо. Мой сын… Виктор… Как я хотела, чтобы он мир увидел, хорошее образование получил, жил в большом городе! А он здесь остался. Лодку себе купил и счастлив. Захочешь свежую рыбу, скажи. Привезет. Еще свадьбы на остров возит. Ну и просто так, кто куда захочет. Может в открытое море отвезти или в бухту красивую. Если захочешь, скажи мне. Лодка «Призрак», ее все знают.

– Какие странные у вас названия, – улыбнулась Марина.

– Почему странные?

– «Потерянный рай», «Утопия», «Призрак»… Беспросветные, что ли. А на острове церковь? Действующая? Службы проходят?

– Зачем тебе? Ты же не верующая, – хмыкнула Луиза.

– С чего вы так решили? Из-за того что я крестик не ношу?

– Я всегда вижу. Нет, церковь сейчас только по заказу работает. Как и многое другое. Ее заранее бронировать надо – под венчание, например, или под крестины. Смешно, да? Отель бронировать и церковь. А церковь раньше хорошая была, я там тоже венчалась. И сына крестила. Мой одноклассник на острове работает.

– Работает?

– Священником. Если захочешь съездить на остров, тоже можно. Сын отвезет. Ну неформально, так сказать.

– Я хотела бы. Но у меня морская болезнь. Даже на катамаране тошнит, – призналась Марина. Никогда раньше она никому про свою морскую болезнь не рассказывала. Даже Гриша не знал. Про аэрофобию был в курсе и открыто посмеивался над Мариной, не понимая, как можно бояться летать. Он считал это своего рода капризом или придурью, не признавая, что этот вид фобии – болезнь. Марина не хотела рассказывать мужу, что ее только в собственной ванне не укачивает, а так – везде и всюду. На всех транспортных средствах, которые передвигаются по воде. Она знала, что Гриша просто не поймет. В лучшем случае – поднимет ее на смех, в худшем – решит, что Марина совсем ку-ку и уже не знает, какую еще фобию себе придумать.

– Виктор хорошо лодку ведет. Никого никогда не тошнило. Может, тебя от жизни тошнит, а не от морской болезни? Так бывает, – сказала Луиза.

– Может, и от жизни. А почему вы развелись с Александром, но продолжаете с ним жить?

– А с кем мне жить? Это и мой дом тоже. Мой сад. Мой ремонт и все, что есть в доме, – тоже мое. Я же каждую вилку с ножом, каждый стул и табуретку с любовью покупала. Думала, на всю жизнь. Не экономила. В том доме моя душа. И разве ты не живешь с мужем, потому что у вас дети общие, дом общий, родственники общие? Так и я. Как я могу все бросить, если каждое утро свекровь меня ждет? Она живет в доме, который рядом с детской площадкой. Совсем старенькая. В последний год сильно сдала. Но держится, умница. Еле уговорили ходунками пользоваться. Такая упрямая! С ходунками попроще стало. Она плавать очень любит ранним утром. Каждое утро я бегу к ней и на море веду. Потом стою с ней, пока она в воде. Как я могу ее не отвести? Иногда Мариетта помогает, дай бог счастья ее внукам. Знаешь, я смотрю, как свекровь в воду заходит, как стоит, когда ее волной окатывает и только в этот момент она счастлива. И я тоже счастлива. За нее. Ей хорошо, и мне хорошо. У тебя такого нет?

– У меня нет свекрови. Умерла. Но она меня не любила. Да и мы не знали друг друга, чтобы любить или не любить, – призналась Марина. – А мама с зятем никак общий язык не найдут. Нет, они не ругаются, но я между ними все время… Муж может ее словом обидеть, она потом плачет. А муж не понимает, что такого сказал. У него и мать была такая – сначала говорила, а потом думала. Я из-за нее тоже плакала поначалу, а потом перестала обращать внимание.

– Слово иногда больнее поступка может ударить.

– Если честно, я вообще не знаю, зачем сюда приехала. Живу теперь с сумасшедшими. Ваш Александр будто специально всех ненормальных в одном отеле собрал. Вы сами откуда приехали?

– Я из Грузии, но гречанка. И не Александр вас собрал, вы сами собрались, – рассмеялась Луиза. – Каждый год так. Ну почти каждый. Я научилась людей чувствовать. Тебе вот кофе положила в пакет, хороший. Крепкий. Молотый. Ты ведь любишь кофе. А кому-то чай нужен. Я многое могу сказать о человеке, глядя на то, что лежит в его корзине с продуктами. Вот ты сыр козий выбрала. Значит, в деревне росла. Разбираешься. Закажу тебе сыр вкусный. Через два дня привезут. Тебе понравится. А что до того, кто здесь собрался, – откуда нам знать, зачем мы здесь или в другом месте? Ты вот в судьбу не веришь, а я верю.

– А вы всех клиентов помните, кто что покупает и предпочитает?

– Естественно!

– Они же не вернутся. Приезжают на один раз. Ну, может, на два. Зачем вы запоминаете? Зачем «включаетесь»? Вам не все равно?

– Они приезжают и уезжают, а мы остаемся. Здесь у всех местных долгая память. Не как у городских. Вот ты сходишь в «Утопию» к Георгию, и он запомнит, что ты любишь, что любит твоя дочь. Воспоминания для нас – как кино для вас. Мы вспоминаем людей, события и смеемся, грустим, мечтаем, надеемся. Вы живете сегодняшним днем, а мы прошлым и будущим.

– Я не люблю вспоминать.

– Любишь. Ты же пьешь молотый кофе, сваренный, да?

– Ну и что? При чем тут кофе? Просто у меня изжога будет, если я выпью кофе из кофемашины.

– Еще скажи, что гущу не рассматриваешь, – хмыкнула Луиза.

– Откуда вы знаете? – Марина от удивления чуть со стула не упала.

– Отсюда. – Луиза показала на чашку с остатками чая, которую Марина автоматически перевернула на блюдце, как делала это всегда, когда допивала кофе.

– Если честно, я в это не верю, – улыбнулась Марина. – Просто привычка, ритуал. Моя бабушка всегда опрокидывала чашку и рассматривала узоры, хотя ничего в них не понимала. Я тоже смотрю, но тоже ничего не понимаю. Сегодня утром вот рыбу увидела.

– Распутье. Ты не знаешь, что делать, какое решение принять.

– Я всегда думала, что рыба – к беременности. А залетевшая в дом птица – к смерти.

– А птичий помет – к удаче и деньгам, – рассмеялась Луиза.

– Ну да.

– Нет, рыба к смятению. Но не стоит принимать знак всерьез – это сиюминутный прогноз, который твое состояние отражает. Помет – точно к тратам. Все вещи в химчистку придется сдавать, – рассмеялась Луиза.

– А можно я буду общаться только с вами и больше ни с кем? Мы будем обсуждать козий сыр и гадание на кофейной гуще? – спросила Марина.

– Можно, но у тебя не получится.

На задний двор ворвалась радостная Аня – доложить, что задание выполнено.

Луиза приняла работу и позволила девочке выбрать любое мороженое и любой пакетик с леденцами.

– Я еще приду раскладывать, ладно? – спросила та, прыгая от восторга.

– Конечно, – ответила Луиза, а Марина снова не смогла скрыть удивления – дочь ведь знала, что мама купит ей и мороженое, и леденцы, но, видимо, честно заработанные сладости действительно кажутся слаще.

Марина взяла еще сока, воды и оставила пакеты, чтобы их довез на мотоцикле сын Луизы. Когда дошли до номера, пакеты уже стояли на пороге.

Каким-то чудом они умудрились спокойно принять душ, переодеться и выйти с территории отеля незамеченными. Дошли до ближайшего ресторана, который с виду показался приличным. К Георгию Марина решила пока не заходить, потому что не хотелось поддаваться общему стадному чувству – ну почему они должны ходить именно в «Утопию», раз все остальные ходят именно туда? Марина разрешила Ане съесть пасту «без всего», только с сыром, а сама жевала овощной салат. Ее грела мысль, что сейчас она вернется в номер, где ее ждут бутылка вина в холодильнике и балкон с видом на море. Марине не терпелось вернуться в отель и пораньше лечь спать.

Но во дворе за большим столом уже сидела компания.

– О, вы вовремя! – окликнул ее Степан.

– Нет, я пас, спать хочу, – ответила Марина.

– Мам, можно мне на качелях покачаться? – спросила Аня и, не дожидаясь ответа, убежала.

– У нас сегодня дегустация! – объявил Степан. – Черешню не нашел, мяса никто не захотел, так что я привез вина. Обнаружил местный магазинчик, который специализируется на ягодном вине. Давайте пробовать. Если уж и травиться, то вместе. Смотрите, у меня тут есть ежевичное, клюквенное, вишневое и еще какое-то, я уже не помню. Взял все, какие были. – Степан доставал из рюкзака бутылки, одну за другой.

– А с виду рюкзак небольшой, – улыбнулась Марина.

– Вы не представляете, какой он вместительный! Светлана Михайловна! Вам какое налить попробовать?

– Ой, даже не знаю. Я такие никогда не пила. Да мне вообще нельзя. Сейчас зять будет звонить, он мне всегда звонит утром и вечером, а вдруг поймет, что я выпила? – всполошилась Светлана Михайловна.

– А вы просто не отвечайте на звонок! Скажете, что связь плохая. Она тут и вправду плохая! Все, я открыл ежевичное! Хотя пахнет оно почему-то вишней. – Степан понюхал вино в бокале.

Светлана Михайловна пригубила и повеселела.

– Мне нравится. На наливочку похоже. Домашнюю. Я вообще люблю, чтобы сладко было – ликеры всякие. Не то чтобы я разбираюсь, вообще не разбираюсь, но это мне нравится. На чем, интересно, настаивают? На водке или на спирте, как мы?

– Марин, а вам как? – поинтересовался Степан.

– Ужас. Портвейн «Три семерки». Нет, это хуже, чем «Три семерки»! Лучше я свое принесу, уж извините, – ответила она и пошла в номер за бутылкой.

Когда вернулась, Степан открывал уже вторую бутылку. Разговоры шли о детях, погоде на ближайшие дни, обещанной жаре и плохом вай-фае – вроде бы лучше всего ловилось на крутой тропинке, ведущей к отелю, и в номерах на втором этаже, если высунуться в окно. Но если шторм или дождь, то связи нигде нет. Вика показывала Светлане Михайловне, как отключать на телефоне звук, как делать тише. Они выбирали мелодию для будильника и вызова. Остальные дружно советовали, какой рингтон лучше звучит.

– Мне зять телефон подарил перед поездкой, – объяснила Светлана Михайловна. – Все настроил сам. А меня так звонок раздражает – он сирену мне поставил, чтобы я всегда телефон слышала. Я аж на месте подпрыгиваю каждый раз. Викуль, а можно и эту мелодию поменять?

Марина не без интереса наблюдала за Викой, которая при первом знакомстве показалась ей холодной и закрытой. Сейчас Вика улыбалась. Совсем другое лицо. Даже другая женщина. Марина гадала, что ее – молодую красотку – привело в этот отель. И почему у нее такой потухший взгляд.

– А где Женя? – спросила Марина.

– Вон они идут, – ответила Вика.

Женя со Стасом вышли из номера, но счастья эта пара точно не излучала. Муж о чем-то безостановочно говорил, жена молчала. Марине даже показалось, что Женя боится мужа и побыстрее хочет добежать до общего стола, чтобы примкнуть к компании. Стас взял ее за руку и задержал, продолжая что-то втолковывать. Она обреченно кивала. Наконец они подошли к столу.

– Так, вам какое? Красненькое или беленькое? Мы решили выпить за знакомство! Все-таки нам жить вместе, и лучше сразу понять, кому больше не наливать! – хохотнул Степан.

– Мы не будем, – решительно заявил Стас.

– Ну вот, приветики-рулетики, божечки-кошечки! Женечка, чего вдруг? – Степан продолжал веселиться.

– Я бы выпила, но Стас сказал, что тогда эффекта не будет, – понуро ответила Женя, и на ее лице появилась гримаса грустного клоуна. Марина невольно восхитилась этой удивительно подвижной мимикой. Еще мгновение, и Женя должна была поднести сжатые кулаки и глазам и изобразить, как она плачет. А из глаз брызнули бы струи воды, как у клоунов в цирке.

Вика со Светланой Михайловной отвлеклись от телефона и тоже переключили внимание на Женю.

– Так, похоже, мы тут надолго засядем. Без меня не рассказывайте! – объявила хозяйственная Даша. – Позвоню Георгию в «Утопию», ужин детям закажу. Дети, все будут макароны?

– Даааа, – заорали дети, – и мороженое!

Даша позвонила и сделала заказ. Уже через десять минут на скутере приехал сын Луизы Виктор и привез в контейнерах макароны с мясом и без, мороженое, хлеб, уже нарезанный арбуз и все остальное. Марина с удивлением смотрела, как капризная малоежка Аня уминает вторую порцию макарон за вечер и заедает все хлебом. Даша устроила детям отдельный стол и успевала и сок наливать, и арбуз раскладывать. Степан в это время открывал сразу все бутылки, чтобы «подышали». Удивительная пара. Совершенно разные. Но оба легкие.

Марина сама была когда-то такой, немного похожей на Дашу. Во всяком случае, ей так хотелось про себя думать: заботливой хозяйкой, хорошей, слегка тревожной матерью. Когда Аня была маленькой, Марина обожала с ней гулять – по пять часов, не уставая. Играла с другими детьми, заводила подруг, легко знакомилась. У них была сложившаяся компания мамочек, гуляющих с колясками, и Марина ждала утра, чтобы бежать в парк, катать Анюту с горки, болтать с другими молодыми матерями и бабушками, обсуждать маленькие и большие проблемы – от прорезывания зубов до аллергии на мед. Она была по-настоящему счастлива. Анюта принадлежала ей безраздельно и безгранично. Гриша, конечно, любил дочь, но не очень понимал, что хочет грудной ребенок, почему малышка вдруг начинала плакать. Пока дочка была младенцем, пока училась ползать, а потом ходить, ей нужна была только мама и никто больше. А Марине была нужна только Анюта и такая жизнь – с прогулками, материнскими тревогами, страхами, радостями. Если Марина когда и испытывала абсолютное счастье, кристаллизированное, пронизывающее до костей, до кишечника, так это в те первые годы материнства.

Когда счастье закончилось? В тот момент, когда Ане исполнилось три года. Гриша записал дочь в бассейн, в секцию, где малыши прыгали на батутах, переползали через препятствия, и на развивающие занятия в другой клуб. Он не счел нужным посоветоваться с женой, не поинтересовался, что она об этом думает. А Марина отчего-то согласилась на все занятия, решив не спорить с мужем. Интуитивно она понимала, что Ане все еще нужна их детская площадка, где стоит вырезанный из дерева медведь, где есть любимая горка и любимые качели. Где есть подружки. Но Марина лишила дочь всех радостей ради полноценного развития. Все Маринины знакомые остались там же – на детской площадке. Марина же вступила в лагерь сумасшедших мамаш, которые возят, привозят, развивают с пеленок, планируют, составляют расписание. Еще Гриша мечтал о том, чтобы Аня занималась фигурным катанием, и на день рождения – четыре года – подарил дочке коньки. Марина покорно возила дочь на секции. Новые знакомые ей не нравились. Она оказалась из другого теста и не могла влиться в коллектив ждущих в раздевалках мамочек, которые все знают про предстоящие соревнования, перемывают кости тренерам, чтобы уже через минуту чуть ли не кинуться им в ноги. Марине все время было не по себе. Так бывает в подростковом возрасте, когда все девочки вокруг кажутся немыслимыми красавицами, а одна ты – уродина. И все, конечно, видят, какая ты уродина. Марина слушала, как мамы успевают отвезти дочь рано утром на тренировку, потом заехать в строительный магазин, потом в кафе – выпить кофе с приятельницей, потом в салон сделать маникюр и успеть вернуться вовремя, чтобы забрать ребенка с тренировки. Марина с трудом вставала, с еще большим трудом отвозила Аню на тренировку, доходила до ближайшей кофейни, пила мерзкий кофе, и если ей кто-нибудь предложил бы съездить в строительный магазин выбрать новые обои для коридора, она бы точно убила инициатора. Она все время чувствовала собственное несовершенство.

Вернувшись с Аней домой после тренировки, она чувствовала себя не меньше уставшей, чем дочка. Иногда она завозила Аню в кафе, чтобы не готовить дома ужин. Гриша не понимал, что с ней происходит и отчего она настолько устает, что не может даже посуду помыть. Марина могла, но не хотела. А во время тренировки или Аниных занятий забивалась в угол раздевалки или вестибюля, открывала книгу и старалась ни с кем не общаться.

Гриша настоял на занятиях ментальной арифметикой. Марина понимала, что должна разобраться, что это такое, но на нее нападала апатия. Ментальная так ментальная. Арифметика? Да хоть кибернетика! Почему ей было некомфортно, она не могла объяснить даже самой себе. Так бывает. Сидишь за одним столом с человеком, этот человек не желает тебе зла, ничего такого не говорит, а раздражает. Каждое слово раздражает. Вот так было и здесь – вроде бы все мамы как мамы, обычные женщины, а Марина уже в машине начинала нервничать. От ее легкости скоро не осталось и следа. И уже никто не подходил к ней с разговорами, чтобы узнать последние сплетни и обсудить новую форму, которую заказали всем детям в группе.

Ане передавалось настроение матери, и она ходила на фигурное катание без особого удовольствия. Точнее, вообще без удовольствия. Но ходила. Потому что так решил папа. Впрочем, как и на ментальную арифметику. Марина видела, что Анюта не хочет, но боится в этом признаться. Потому что опять же так решил папа. Мотивации, кроме желания отца и мужа, у них двоих не было никакой. Анечка тоже стала колючей и менее ласковой. Раньше дочь любила лечь на Марину – живот к животу, растечься всем телом, расслабиться и чуть ли не мурлыкать, когда Марина чесала ей спину. Она так и просила: «Почеши». Марина будила дочь такими ласковыми почесываниями или щекотала пятку. Аня все реже просила «почесать» и совсем перестала на нее ложиться. Марина лишилась главной своей радости и сокровенных минут, ради которых готова была на все. В том числе – сохранить брак, оставить Ане полную семью, избавить ее от необходимости выбирать маму или папу. Марина хотела лежать на диване, прижимать к себе дочь и видеть, что Аня счастлива – мама и папа рядом, вместе, все хорошо. Марина боялась, что резкие движения или необратимые изменения разрушат ощущение пусть зыбкого, но спокойствия. Она боялась не за себя, за дочь. А вдруг та не справится? Вдруг замкнется в себе окончательно и перестанет вообще подпускать ее к себе?

Марина видела таких девочек в их группе – повзрослевших раньше времени, из тех, кто не пропадет, сумеет выжить. Самостоятельных, деловитых, немного наглых и уже очень хитрых. Однажды в раздевалке она увидела девочку Лесю, та занималась в одной группе с Аней. Леся сидела на лавочке и плакала.

– Лесь, ты чего? Что случилось? Где твоя мама? – спросила Марина.

– Мама с Тасей, моей младшей сестрой. Они гуляют. Тася полгода назад родилась. И мама теперь всегда с Тасей, а я одна. А у меня голова болит, сильно.

Леся горько заплакала. Марина, не зная, как поступить, прижала к себе девочку и начала жалеть. Наконец подошла Лесина мама, действительно с грудной девочкой на руках, и свободной рукой рванула старшую дочь к себе.

– Пошла, я сказала! Опять ты свои фокусы показываешь? – заорала она.

– Леся сказала, что у нее голова болит, – попыталась встать на защиту ребенка Марина.

– Жопа у нее болит. Надоела! Каждый раз эти спектакли закатывает. То чужим мамам, то тренерам. Жалуется, что ей внимания не хватает.

– Может, ей действительно не хватает ласки и внимания? – стараясь быть предельно корректной, заметила Марина.

– Ремня ей не хватает, – рявкнула Лесина мама. – У вас есть еще дети? Нет? Вот и не лезьте с советами. А у меня еще двое старших.

– Мне кажется, количество детей не переходит в качество их воспитания, – заметила Марина.

– Своим ребенком занимайтесь! У вас все равно никаких шансов, ничего не светит.

– Где не светит? – не поняла Марина.

– Здесь не светит! У Леси данные, а ваша – кочеряжка. Все это видят, кроме вас. Жопа под коленками. Как она с такой жопой прыгать будет? Вот есть же такие родители – про других все понимают, советы дают, а у своего ребенка ничего не замечают. Вас держат, потому что вы платите. А мы на бюджете. Понятно вам?

Марине давно ничего не было понятно. Как-то она позвонила маме. После дежурных вопросов про здоровье Елена Ивановна вдруг спросила:

– Надеюсь, оно того стоит.

– Что, мам? – Марина уже не вспыхивала, чувствуя какую-то глобальную усталость, нежелание двигаться и апатию к внешнему миру. Она была не готова решать, что делать с собственной жизнью, не готова отвечать на вопросы, не требующие ответа. На которые вообще не может быть ответа. Ей хотелось замереть в пространстве, во времени и даже не дышать. Прижать к себе Аню, которая кидалась к ней после тренировки, и в эти редкие минуты Марина, как прежде, массировала спину дочери, натыкаясь на острые позвонки. Анюта прижималась и успокаивалась. И когда уже дочь готова была вырваться из материнских объятий, чтобы побыстрее сбежать из раздевалки, Марина невольно ее удерживала, притормаживала – еще пять секунд, еще десять. Анюта была ее и только ее.

– Я всего лишь интересуюсь оплатой Анютиной секции, – сказала мама. – Меня интересовало, насколько профессиональные там тренеры. Ты же знаешь, как это важно, если вы собираетесь выбрать именно этот путь.

Марина замолчала. Мама всегда умела спросить о том, что крутилось у Марины в голове, а потом резко повернуть вопрос в другое русло.

– Гриш, может, пока не будем загонять Аню? – спросила как-то вечером Марина. – Она еще маленькая, а у нее режим как у профессионального спортсмена. Да и я устала от этих секций. Там одни разговоры про разряды, про достижения. Там мамы готовы перегрызть друг другу глотки из-за того, что чьего-то ребенка выставляют на соревнования, а другого не пригласили. Я не хочу, чтобы Аня росла, понимая, что нужно бороться за место под солнцем и выживать.

– И что ты предлагаешь? – спросил Гриша.

– Музыку, танцы, рисование. Она же девочка, ей это нужно.

– Ну да, а спорт, значит, не нужен?

– Ну почему? Просто я говорю, что ей пока достаточно просто бегать и прыгать на детской площадке. Ей нужно заниматься ради удовольствия, а не через не могу.

– У меня была одна знакомая, рисованием занималась, чокнутая на всю голову. Танцы? Чтобы она попой училась вихлять? Если ты не справляешься, так прямо и скажи. Я сам буду ее возить.

– Гриш, мне кажется, мы о разном говорим. Совершенно. У тебя какие-то странные представления о творческом развитии ребенка. Ладно, я подожду. Мне кажется, Аня сама бросит и бассейн, и фигурное катание. Ты хоть знаешь, что она плачет и не хочет идти?

– Ну и что? Поплачет, перестанет. Пусть учится себя преодолевать.

– Она маленькая. Она не должна себя преодолевать, Гриш. Она должна играть в куклы, в догонялки с подружками и учиться кататься на велосипеде!

Тогда они с Гришей так и не договорились, но все образовалось само собой. Аня сильно простудилась, долго болела, и от бассейна пришлось отказаться. А рядом с домом открылась студия фольклора, где дети пели, танцевали и стучали в бубны, и Марина записала туда Анюту. Гриша сделал вид, что все нормально, но Марина помнила тот разговор и сейчас. Да, сейчас… она бы ответила Грише по-другому и, наверное, ушла от него. Стоило так и поступить, мама бы ее точно поддержала. Но тогда Марина списала все на Гришино детство – он очень хотел играть в хоккей, мечтал о коньках и клюшке, но у его матери не было возможности купить коньки и возить сына в секцию. Мама воспитывала Гришу одна, денег всегда было в обрез. Велосипед перепадал от более состоятельных соседей, как и футбольный мяч, кеды и форма – Гриша донашивал ее за соседским мальчиком и очень этого стеснялся. Сейчас Марина точно знала – дело не в детстве, каким бы трудным оно ни было, дело в собственных комплексах и болезненной мнительности. И у Гриши внутренних тараканов оказалось очень много. Марина тогда пыталась поговорить с мамой, посоветоваться. Но та не захотела поддержать разговор, ограничившись фразой, которая запала Марине в душу:

– У него не тараканы, а заячья душа. Нет, душонка. Странно, что ты это не видишь. Еще более странно, что не чувствуешь.

Марина, все еще погруженная в воспоминания, проверила телефон – ни одного звонка от Гриши, ни одного сообщения. Светлана Михайловна в это время отчитывалась зятю по телефону:

– Тут связь плохая, только в одном месте ловится. Нет, нормальный голос, не странный. Сейчас дам Настюшу.

Светлана Михайловна с облегчением передала трубку внучке, которая рассказала папе, что все хорошо, они едят макароны и арбуз, у нее есть подружки, а бабушка все время рядом и сейчас они пойдут спать.

– Моя ж ты золотая, – чуть не расплакалась Светлана Михайловна. Степан заботливо подлил еще вина.

– Степа, это какое? – уточнила бабуля.

– Вишневое. – Степан посмотрел на этикетку.

– Странно, а пахнет малиной, что ли, – удивилась Светлана Михайловна. – И тоже похоже на наливку. Слушайте, у меня была подруга – директор мебельного магазина. Какую она настойку делала! С ума сойти! И на лимонных корках, и на ореховых пленках. Собственная технология, которую она в секрете хранила. Вот я так жалею, что не разузнала рецепт. У нее был весь балкон заставлен настойками. Когда она умерла, ее невестка все их выбросила. Ладно еще настойки, хотя тоже жалко. Там такая коллекция графинов и бутылок была – закачаешься! Для каждого вкуса – свой графинчик, своя пробка. Мы с ней ездили на блошиный рынок в Измайлово, помните, раньше такой был, сейчас и не знаю – остался ли. И там ей графины искали необычные. Вишневка всегда была в ярком стекле, а наливка на ореховых пленках – в темном. Для лимонно-апельсиновой был такой нарядный графин с мельхиоровой крышечкой. Произведение искусства. Пьешь из такого графина – и уже вкусно. Заранее. Вот я думаю, как людям не жалко? Неужели и после меня дети все выбросят, потому что не понимают?

– Выбросят не моргнув глазом, даже не сомневайтесь, – ответила Вика. – Ладно, что у вас случилось? – обратилась она к Жене.

Та улыбнулась, но как-то совсем не радостно. Оказалось, Стас решил в отпуске не только заниматься йогой, но и пройти процесс очищения организма. Очищаться он планировал касторовым маслом методом приема внутрь. Поскольку Женя страдала от избыточного веса, точнее, она не страдала, страдал Стас, который мечтал видеть жену худой и в позе «собака мордой вниз», он решил, что Женя должна пройти процесс очищения вместе с ним.

– Женечка, а вы представляете себе, что будет после того, как выпьете касторку? – уточнила вежливо Светлана Михайловна.

– Ну Стас мне рассказал. Я… схожу в туалет.

– И не один раз, не один… – рассмеялась Светлана Михайловна.

– Да, Стас составил график походов в туалет, – ответила Женя. – Но ведь это безопасно, правда? Он сам так регулярно «чистится».

– Стас, а откуда у вас касторка? – спросила Марина, начиная глупо подхихикивать.

– Привез с собой, – ответил Стас и заранее обиделся.

– Поня-а-ятно. То есть вы специально везли с собой касторку? – не смогла остановить себя Марина.

– Да, а что такого? – Стас покраснел и втянул живот.

– Женечка, дорогая, вы рожали совсем недавно. А я уже бабушка. И раньше, в мои годы, касторку использовали во всех роддомах, – ласково продолжала Светлана Михайловна.

– Еще я эту касторку застала, – поддержала Марина.

– Почему в роддомах? – ахнула Женя.

– Жень, ты же образованная женщина, хотя бы погуглила перед тем, как что-то глотать, – резко сказала Вика.

– Женя, мы уже все решили, разве нет? – возмутился Стас. – Я пойду в магазин, надо купить еще воды и туалетной бумаги. Вернусь, и мы начнем.

Все молча наблюдали, как Стас уходит. Стоило ему скрыться за воротами, как Степан щедро налил Жене вина. Марина достала сигарету и с наслаждением затянулась.

– Мы же договорились, что не курим в общих местах, тем более рядом дети, – сказала Женя, но как-то без энтузиазма и рвения.

– Не кури, пей касторку, – резко ответила Марина.

– А меня, знаете, что смущает? – подала голос Вика. – Составленный график походов в туалет. А если приспичит вне графика? Тогда что делать? Жень, если что – можешь ко мне зайти. Слушайте, вроде голова перестала болеть. Марин, можно мне еще твоего вина? С меня завтра бутылка.

– Я не очень хочу пить касторку, честно говоря, меня Стас заставляет, – призналась Женя, хлебнула вина и тут же оглянулась, будто муж мог внезапно появиться за ее спиной.

– Женечка, касторка – это своего рода карательная медицина. Если нянечке не хотелось делать клизму, нам просто давали выпить на ночь касторовое масло. И поверьте, вам не только туалетная бумага понадобится, но и ведерко. Меня рвало. Как сейчас помню. Лучше рыбий жир выпить, чем касторку, – ласково сказала Светлана Михайловна.

– Я никогда не пила рыбий жир. Только в таблетках. – Женя совсем расстроилась.

– Вот и пользуйтесь достижениями современной медицины! Зачем себя так мучить! Пейте вино, смейтесь, ешьте! Вот мне уже мясо нельзя, из-за зубного протеза не могу прожевать. Так и то пытаюсь! А вы молодая, вам все можно! Зачем же себя так истязать?

– Стас говорит, что мне это пойдет на пользу, – прошептала Женя и одним глотком допила вино. Степан ей тут же подлил. – Он сказал, что все зависит от того, сколько во мне шлаков. Если много, то часто буду бегать, а если мало, один раз – и всё.

– Если он пошел за дополнительной упаковкой туалетной бумаги, то уверен, что ты зашлакована по самую макушку, – хохотнула Вика. – А ты всегда слушаешь, что тебе муж говорит?

– Ну да. Он же лучше знает. Про касторку…

– Ну и дура. Я вот тоже слушала. Теперь нет, – пожала плечами Вика. – Некого больше.

– Викуль, твою историю оставим на завтра. Сегодня у нас на повестке дня касторка! – рассмеялась Даша. – Надо переубедить Женю. Степ, может, ты Стаса напоишь?

– Не, бесполезно. Я предлагал, отказывается наотрез. Может, вам протечку в туалете устроить? Или замок сломать? – предложил Степан.

– Тогда он просто отложит до завтра, – ответила Женя.

– Зачем же он тогда с тобой живет, раз ему не нравится, как ты выглядишь? – спросила Вика.

– Не знаю.

– А ты с ним зачем живешь? – не отставала Вика.

– А с кем мне жить? У меня больше никого нет. Только он и Катюша, – испуганно ответила Женя. – Ну он знает, что мне йога не очень нравится. Я ему говорила. Я ведь честно пыталась заниматься. Не могу. Не мое это. Там же своя философия, а я ее не понимаю. Ну не верю в это все – перерождение, карму. Стас еще вегетарианством увлекся, а я не могу без мяса, мне прямо нехорошо становится, голова кружится. Стас говорит, что я привыкну, а я не могу. Котлеты Катюше жарю, разве не попробую? Или курочку. Я очень люблю жареную курицу, с корочкой подгорелой. Вот до одури. Мясо могу не съесть, а кожу сдираю. А Стас теперь сам себе готовит. Еще я на лыжах люблю ходить. На беговых. В детстве с папой ходила в парке. На физре всегда первой приходила. Физрук удивлялся, я ведь всегда была толстой, а бегала быстрее всех. А Стас лыжи не понимает. Мне очень хорошо на лыжах в лесу. На горных я пробовала, мне тоже понравилось. В лесу так хорошо бывает, особенно когда морозец. Когда лыжня мерзлая и никого нет вокруг, потому что слишком холодно. Стас говорит, что я не мерзну, потому что у меня жир, а он мерзнет, потому что худой. Но у всех же свои предпочтения, интересы и пристрастия. Это ведь нормально?

– Ну если ты считаешь нормальным, что кто-то решает, толстая ты или худая, пить тебе или не пить, что есть и когда есть, то да, отличная семейная жизнь, – язвительно, даже зло заметила Вика.

– Я думала, что один вечер переживу. – Женя уже чуть не плакала.

– Ага. Сходишь в туалет, причем по графику, ни минутой раньше, ни минутой позже, потому что муж так решил. И йогой займешься, чтобы мужу угодить. Господи, почему мы такие идиотки? Мужик возит в чемодане касторку. И мы считаем это нормальным! – Вика дернула рукой и уронила бокал. Даша откуда-то вытащила салфетки и быстро вытерла со стола.

– Викуль, успокойся, – сказала Даша.

– Не могу. – Вика подставила бокал, чтобы Степан налил еще.

– Он два коврика для йоги привез. – Женя дождалась, когда Степан нальет всем вина, и сделала щедрый глоток. – А дети уже поели? Там ничего не осталось? Я, когда нервничаю, всегда есть хочу. Стас сказал, что перед очищением лучше не ужинать. А у меня в животе урчит. Есть хочу, умираю. Еще и опьянею на голодный желудок.

– Сейчас. – Даша собрала недоеденные макароны и арбуз и переставила всё на взрослый стол.

Женя тут же накинулась на тарелку.

– Вик, ты такая красивая. Тебе все можно – и есть, и пить. И наряды у тебя – с ума сойти. Моя Катюша от тебя взгляд не может отвести. Только и говорит, какая тетя Вика красивая. А я даже платье вечернее не взяла и туфли на каблуках летние, новые, в последний момент выложила из чемодана. – Женя чуть не плакала.

– Зато у твоего мужа два коврика для себя, любимого. Один поплотнее, другой – потоньше, для разных поверхностей, – ответила Вика.

– Да, а как ты догадалась? – удивилась Женя.

– Божечки-кошечки, как ты говоришь. У тебя муж – маньяк! И больной на всю голову!

– Так, Викуле больше не наливать, – рассмеялся Степан, – а то мы все сейчас расстроимся. А нам надо Женю спасать!

К тому моменту, когда вернулся Стас с упаковкой туалетной бумаги на двенадцать рулонов, Степан открывал четвертую бутылку вина. Дети играли в салки. Взрослые доедали за детьми арбуз. Перед Женей стояла самая большая порция пасты-болоньезе. Она была совсем пьяна.

– Мы же договаривались! – закричал, не сдержавшись, Стас. – И ты обещала не есть мясо! Хотя бы две недели!

– Не кричите, пожалуйста. У меня начинается мигрень. – Вика повела голым плечом так, что Стас уставился на это плечо и замолчал. – Кстати, вино от головной боли очень помогает. Или дело в количестве?

– Вика, а ты с утра попробуй. Может, сразу с вина начинать вместо кофе и таблеток! – улыбнулась Даша. Женя сидела как пришибленная, дожевывая макароны с таким видом, с каким дети уминают кусок торта или шоколадку, опасаясь, что сейчас придет мама и отберет лакомство.

– Да, надо будет попробовать, – улыбнулась Вика.

– Викуль, а что это значит? Смотри, мне зять написал, – охнула Светлана Михайловна, показывая сообщение.

– А вот, смотрите, – рассмеялась Вика. – Вы отправили абоненту сообщение «К сожалению, сейчас я не могу ответить» и картинку – жующего попкорн кота. А этот зайчик – аватарка. То есть на месте зайца, вылезающего из шляпы, могла бы быть ваша фотография.

– Он решил, что я сошла с ума. Я ж даже не знаю, куда нажала! Я случайно! Уже семь пропущенных звонков! А я их даже не слышала!

– Потому что мы убрали звук.

– А что, так можно было? Удивительно.

– Теперь я буду повторять фразу: «А что, так можно было?» – рассмеялась Вика.

Марина уснула сразу же, как только добралась до кровати. Ей снился роддом и как она рожает Анюту.

День второй

Марина проснулась рано – еще не было восьми. Она проверила телефон – Гриша так ничего и не написал. Пришло одно сообщение от мамы: «Волнуюсь, сообщи, как устроились». Марина ответила, что все хорошо, просто идеально. Она полежала еще минут пять, раздумывая, написать ли Грише, но не стала. Зачем? Да, нормальная семейная жизнь – муж не спрашивает, как дела у жены с дочкой, а жена не сообщает. Но Гриша всегда был таким. Марина поначалу даже обижалась – неужели ему неинтересно, неужели он даже не волнуется?

– Если бы что-то случилось, ты бы позвонила, – ответил Гриша. – А если не звонишь и не пишешь, значит, все в порядке.

В принципе это было логично. Но Марине так казалось только в начале их семейной жизни. После пяти лет брака она перестала сообщать мужу, даже если что-то происходило. Она вдруг поняла, что должна сама решать проблемы, не зависеть от Гриши, потому что рано или поздно она останется одна с Аней. И никакого мужа рядом не будет. И ей надо быть к этому готовой.

Очень скоро она поняла, что ей не нужна Гришина поддержка – он все равно не помогал, а лишь обвинял Марину в случившемся. Так произошло, когда Анюта съехала с горки и врезалась в мальчика. Губа у нее была рассечена, зуб выбит. Марина тогда позвонила мужу и попросила приехать, забрать их с площадки и отвезти в травмпункт. Гриша сказал, что будет через три часа. В поликлинику их вез папа мальчика, который перепугался больше Марины и Анюты. Слава богу, зашивать ничего не пришлось, зуб – молочный. Папа этого мальчика чуть ли не насильно засунул их в машину и повез в магазин, где купил Ане здоровенную куклу-младенца, о которой та давно мечтала. Аня тут же забыла про губу и зуб и вцепилась в коробку с куклой мертвой хваткой. Потом этот папа звонил, спрашивал, как заживает губа, всё ли в порядке. Он звал на день рождения сына, но Марина вежливо отказалась. Что тогда она думала? Что мужчина оказался порядочным человеком и повел себя так, как должен вести себя настоящий воспитанный отец семейства, хотя его маленький сын был не виноват в случившемся. Что она тогда подумала про Гришу? Что он находился на другом конце города на важных переговорах, которые не мог отменить. То есть папа мальчика должен с ними возиться, а Гриша – нет. И да, Марина научилась справляться сама. Ей было проще решить проблему, чем выслушивать от мужа, как она не права, не так поступила, что-то допустила и позволила. Гриша мастерски научился находить виноватого и вызывать у Марины острое чувство вины. Да, она не была идеальной матерью, но ни разу не обвинила мужа в том, что и он не идеал. Права Вика, тысячу раз права. Почему Марина еще тогда не бросила мужа, который не примчался по первому зову, а спокойно сообщил, что будет через три часа? А когда приехал вечером, спустя не три часа, как обещал, а все шесть, с порога сообщил, что Марина сама виновата в произошедшем, плохо смотрела за Аней.

Марина тогда проплакала полночи. Да, виновата была она, и больше никто. Гриша не поинтересовался, как они доехали до травмпункта, и не заметил новую игрушку у дочери. Марина не стала рассказывать мужу про чужого папу, а Анюта не стала хвастаться куклой и не рассказала, откуда она у нее появилась. Наверное, дочь тоже что-то почувствовала, хотя была совсем маленькой. Марина до сих пор помнила, как зовут того мужчину – Андрей. Но больше ни разу не видела его в парке. Наверное, они обходили стороной ту детскую площадку с большой горкой.

Марина смотрела на телефон, в котором не было ни одного звонка от мужа, и не понимала, с чего вдруг вспомнила об Андрее. Именно этим утром.

На улице кричали птицы. Анюта сладко спала. Марина сварила себе кофе и вышла на балкон. Сторона оказалась правильной – утром балкон находился в тени, и Марина с удовольствием пила кофе. Над головой летали ласточки. Они же и орали что есть мочи. Но просыпаться под крик птиц, пусть даже и истошный, разве не замечательно? Ласточки залетали за угол балкона, туда, где находилась стационарная сушилка. Еще вчера Марина повесила на нее купальники и полотенца. Сейчас решила снять белье и заодно посмотреть, с чего вдруг случился птичий базар. Все вещи оказались грязными, в птичьем помете. Марина подняла голову и увидела ласточкино гнездо прямо над сушилкой.

– Анют, просыпайся, смотри, кто у нас живет! – закричала Марина. Сонная девочка вышла из комнаты и смотрела на птиц, которые облюбовали именно их балкон, хотя на других тоже были ласточкины гнезда, но пустующие.

– Я хотела это надеть, – расстроено сказала Анюта, разглядывая свой любимый купальник, безнадежно испачканный.

– Ну постираю, после обеда наденешь.

Марина встряхнула полотенце в надежде избавиться от следов жизнедеятельности милых птичек. На ее лифчике ласточкина какашка уже застыла. Она все перестирала, разложила на стуле и ушла жарить омлет на завтрак. Аня с зубной щеткой вышла на балкон и закричала:

– Мам, у нас все улетело! Вниз!

Марина выскочила на балкон. Они жили на втором этаже, отель стоял на горе, и порывы ветра даже на этой небольшой высоте оказались сильными. Купальники долетели до участка, не принадлежавшего гостинице. Полотенце застряло на ветвях дерева.

– Анют, я пойду попробую пролезть на соседний участок. А ты брось чем-нибудь в полотенце, вдруг упадет?

Аня с радостью принялась исполнять поручение, выбирая, чем можно кинуть в полотенце, а Марина пошла вниз.

Во дворе между участками оказалась сетка, через которую невозможно было перелезть. Балконы других номеров их гостиницы, тех, что находились на первом этаже, выходили, можно сказать, на общий двор, так что Марина, по сути, шла по чужим балконам. Учитывая, что было раннее утро и жильцы еще спали, она чувствовала себя виноватой и шла на цыпочках, стараясь не шуметь. На последнем балконе она наткнулась на Вику. Та сидела в красивой пижаме, в темных очках и держала в руках чайную чашку.

– Привет. Прости. Мне надо туда пробраться. У нас купальники улетели. А над сушилкой ласточкино гнездо, все купальники в помете. И полотенце тоже. Но если в ласточкином помете, это ведь не очень обидно, а даже мило, – объяснила Марина.

– Просекко будешь? – спросила Вика.

– Что? Просекко? Время половина девятого!

– Ты мне кофе, я тебе просекко. У тебя ведь нет просекко, а у меня нет кофе. Предлагаю обмен. Голова раскалывается, если честно. Мне врач посоветовал ехать на море, много плавать, гулять. Не помогает. Все равно голова болит. Опять приступ мигрени. С института еще. Врачи говорят, на нервной почве. Ну как экзема, например. Иногда утихает, а потом снова вспыхивает с новой силой. Только я не пойму – все хорошо вроде бы, я совсем не нервничаю, почему вдруг сейчас? Если накроет, то я совсем тут подохну. У меня бывают сильные приступы. Киру не хочу пугать. Слушай, если что – присмотришь за ней? И, кстати, там дальше есть дырка в сетке. Здесь часто бывает ветрено, все время что-то улетает. Найдешь юбку розовую – это наша.

Марина пролезла через дыру в заборе и пошла собирать вещи. Помимо своих, она нашла и розовую юбку, и лифчик от детского купальника, и трусы от взрослого. Один нарукавник, мяч и детскую лопатку. Вещи выгрузила на лавочку во дворе и пошла варить кофе.

Еще через полчаса они сидели с Викой на Маринином балконе, пили просекко с кофе и смотрели на остров. Кира с Аней ели омлет.

– Красивый остров. Я бы хотела жить на таком, – задумчиво сказала Вика.

– А я бы не смогла, наверное, – призналась Марина. – Сейчас там хорошо, свадьбы проводятся, венчания, крестины. А зимой? Представляешь, как там зимой?

– Да, хочу жить там именно зимой, одна, топить печку, смотреть с острова сюда и радоваться, что эта жизнь от меня далека, – призналась Вика. – Моя мама давно живет одна, в деревне, где никого не осталось. Три или четыре жилых дома на всю округу. И ей хорошо. Там ходит один сторож, который дачи охраняет, и одна машина раз в неделю по дороге проезжает. Я забираю маму в октябре, чтобы в квартиру на зиму перевезти, так она упирается руками и ногами. Просит – ну еще неделю, ну еще одну, пока уже совсем холодно не станет. Раньше я не понимала: неужели ей не одиноко? Я приезжаю редко, людей, считай, нет, сторож этот заходит раз в четыре дня, а маме хорошо. В полном одиночестве. Даже связи нормальной нет. А если ливень или снегопад, то электричество отключается. Я спрашивала, что мама делает целыми днями? Она говорит – читает, перечитывает, смотрит кино на дисках, за деревьями ухаживает, цветами. Когда я ее к нам привожу, чтобы Кира с бабушкой повидалась, мама страдает. Ей шумно, душно, Кира слишком громко топает и говорит, в ванной слышно, как по телефону разговаривает соседка этажом выше, с улицы доносится шум шоссе и стройки. Маме физически плохо. Она так активно и демонстративно страдает, что хочется ее отвезти на дачу и там оставить. Она даже от меня страдает. Счастливая женщина – ей никто не нужен. Это эгоизм, как думаешь? Ладно, надо на пляж собираться. Мне легче становится после плавания.

– Сейчас пойдем. Чем там вчера дело кончилось, не знаешь?

– Нет. Я ушла после тебя. Кстати, удивительно. Я давно никого не называла на «ты». Язык не поворачивался. Да и повода не было. А здесь легко перехожу, хотя понимаю, что неприлично. Здесь все странно. Само место странное, ты уже почувствовала. Нет, не пресловутое «место силы», как бы сказал наш йог, а просто чудно€е, странное место, где собрались скрытые сумасшедшие с такими тараканами в голове, что диву даешься. Тебя, кстати, голоса не раздражают? А меня очень. Не тот тон голоса, и всё – в голове начинает звенеть. Я на тембр реагирую, на интонации. Вот у тебя, например, удивительные тембр и тон – низкие, приятные. Наверное, потому что ты куришь. Хотя я бы посоветовала сходить к врачу, к фониатру. Ты не должна так хрипеть.

– Да, иногда проявляется, иногда все нормально, – призналась Марина. – А раньше голос был высокий, писклявый. Я всегда завидовала девушкам с низкими голосами. Сейчас мне комфортнее, логичнее, что ли. Голос ложится на образ такой невыносимой курящей дамочки, которая всех ненавидит.

– А Женя? Она ведь говорит забавно, будто на сцене стоит – утрирует, проговаривает, делает смысловые акценты, не замечала? – продолжала Вика.

– Заметила, еще в первый день, – подтвердила Марина. – Еще подумала, что она логопедом работает.

– Да, у нее такие певучие интонации и детский голос, немного капризный, тихий, но богатый красками. Она очень красиво на самом деле управляет голосом и делает это профессионально. Послушай, каким тоном она разговаривает с мужем, а каким с нами. Почувствуешь разницу. Но в ее голосе нет силы, поэтому ее дети не слушаются, а в твоем – есть. Тебе достаточно сказать «нет», и это будет означать категорический приказ. У тебя в голосе сила, о которой многие только могут мечтать. Не смейся, я чувствую голоса, – хохотнула Вика. – А у меня голос моей матери. У нее такие же тембр и интонации. Я не могу с ней подолгу разговаривать. Начинает подташнивать.

– Не преувеличивай. У тебя, наверное, музыкальное образование есть? – удивилась Марина.

– Нет, у меня хроническая мигрень, плохие сосуды и головокружения. И все это реагирует на звук, цвет, осадки, нервы и все остальное, включая голоса, – ответила Вика. – Знаешь, что самое страшное? Когда мальчики, уже подростки, говорят писклявыми голосами. Уже должен был сломаться голос, а он все пищит. Такие голоса бывают и у взрослых мужчин. Вот это я вообще слышать не могу. Может, поэтому мечтаю жить на острове, где не буду слышать голоса и оценивать их по своей шкале – насколько сильно у меня от них начинает болеть голова.

– Ты не слышала, как орут по утрам птицы. Я готова задушить этих ласточек! – рассмеялась Марина. – Они орут, как склочные бабы на базаре. Скандалят, дерутся, мне кажется, именно ласточки умеют ругаться матом. Вот совы меня не смущают – угукают себе, и всё. Цикады трещат, меня они успокаивают. А утренние ласточки просто с ума свели! Еще и нагадили на одежду. Так что остров – не выход. Вдруг тебя вместо людей начнут раздражать бакланы или другие птицы? И, кстати, раз мы обе такие асоциальные личности, тут есть пляж, на который из нашего отеля никто не ходит? – спросила Марина.

– Нет. Одиночество тебе не грозит. – Вика поморщилась и потерла лоб. – Наш пляж объективно лучше и удобнее.

– Может, тебе цитрамон дать? У меня есть растворимый, – предложила Марина.

– Мертвому припарки. Ты мне еще касторку предложи, – хохотнула Вика. – Я уже две таблетки с утра выпила. Сейчас лучше.

– Что у тебя случилось?

– Ну если судить по тому, что у меня нет мужа-йога, можно сказать, что ничего не случилось и я счастливейшая из женщин. Кофе, кстати, отличный. Ты здесь покупала? – Вика перевела разговор, не желая отвечать на прямой вопрос.

– Нет, привезла.

– Ну кто-то касторку, кто-то кофе. А я забыла целую стопку одежды и платье любимое в том числе. Я в нем ходила, когда еще Киры не было, ничего не было. Только это платье. Каждый год беру его в поездки. Иногда оно так и остается лежать в чемодане, а иногда ношу, не снимая. Здесь бы оно мне пригодилось. Представляешь, забыла…

– Ладно, пойдем поплаваем. Неизвестно, как сегодняшний день сложится.

Вика с Кирой ушли переодеваться. Марина с Аней собрались и спустились вниз. За общим столом сидела Светлана Михайловна и смотрела в телефон.

– О, Мариш, доброе утро. Забери мою Настю. Вы же на пляж?

– А вы что?

– Я не могу оторваться. Меня Вика подсоединила к вай-фаю, это так называется? Только за этим столом связь хорошая. Еще под тем деревом и на дороге. Больше нигде не ловит. А мне в «Одноклассниках» столько сообщений пришло. Вика мне еще Ютьюб показала. Там мои любимые «Песняры». Смотри, Вика мне и наушники дала. Я же теперь могу сидеть и слушать. И кино смотреть. Любое. Я старое люблю. И историческое. Вика мне тут написала сериалы про Англию, я прямо оторваться не могу. Про Генриха начала смотреть. Неужели люди так жили? А почему по телевизору такое кино не показывают? Вика говорит, что надо скачать, чтобы дома досмотреть. Проще будет. Так меня же вообще все потеряют! Это не сериал, а красота сплошная – такие актеры, костюмы… Может, и ты мне посоветуешь что-нибудь посмотреть?

– Хорошо, обязательно, а где Настя? – улыбнулась Марина.

– Собирается.

– Светлана Михайловна, а вы с зятем разговаривали?

– Да, позвонила ему в полвосьмого, он еще спал. А я что, виновата, что он еще спит в это время?

Настя вышла из номера, натягивая на голову платок. Светлана Михайловна даже не оглянулась.

Марине пришлось смириться с тем, что на ее попечении окажется еще одна девочка.

– Марин, привет, вы на море? Забери Колю! – крикнула Даша. – Я скоро приду! Вы на нашем пляже будете? Только голову помою и приду!

– Тетя Марина, подождите меня! – Уже по дороге их догнала Кира. – Мама сказала, что скоро будет. Только полежит немного и придет. У нее голова разболелась.

Марина вывела детей на пляж. Надежды на то, что удастся почитать в одиночестве, не сбылись. Она плавала с детьми и строила замки, просыпая мокрый песок через пальцы, чтобы получились башенки. Снова плавала и читала всем вслух книжку. Потом отправила детей собирать ракушки и камушки, чтобы украсить замки из песка, и принялась лихорадочно думать, чем бы еще их занять.

Только она достроила очередную башенку замка, как мимо по пляжу пробежала молодая женщина и наступила ногой прямо на только что достроенную вершину.

– Осторожно! – крикнула Марина.

– Ой, простите, а вы мальчика тут не видели? – спросила женщина и, не дождавшись ответа, начала кричать: – Кеша! Кеша!

– Какое редкое имя – Иннокентий, – сказала Марина.

– Что? Нет. Он Викентий. Кеша! Кеша! Я только до душа дошла, чтобы соль после моря смыть, а он опять пропал. Кеша! А вы не знаете, здесь детское питание продается?

– Не знаю, но, думаю, продается. Тут же много детей. – Марина не понимала, какая связь между потерявшимся ребенком и детским питанием. Нет ребенка, нет питания. Хорошо, что она это вслух не сказала.

– Не думайте, что я сумасшедшая. У меня какой-то странный период в жизни – я все теряю. Думала, вообще сюда не приеду. Все сложила в одну сумку, в разные отделения, несколько раз проверила, перепроверила. Мы уже подлетаем, я достаю сумку, чтобы убрать цветные карандаши. Смотрю, а паспортов нет. И корешков от посадочных талонов нет. Я помню, что доставала их на вылете, положила на стойку, а потом не помню. Перерыла всю сумку, рюкзачок Кеши – паспортов нет. А я даже обрадовалась. Думала, отправят нас назад, и мне не придется две недели сходить с ума, пока я одна с Кешей. Мне кажется, у меня послеродовая депрессия, правда, отложенная во времени. Я или плачу, или сплю, или схожу с ума. У меня все время паника – что я опять не так сделала. Да еще Кеша все время пропадает. А паспорта? Знаете, где я их нашла? На сиденье! Я же попросила плед для Кеши, надеялась, что он уснет. Но он, конечно же, весь полет бегал по самолету. И весь полет я просидела на паспортах, которые были прикрыты пледом. То есть я положила документы на сиденье, прикрыла их пледом и села сверху. Мне ничего нельзя доверить. Кеша! Кеша!

– Так, дети, дружно ищем мальчика по имени Кеша. Смотрим везде, даже в самых неподходящих для пряток местах! – объявила Марина.

Дети радостно включились в поиски, думая, что это новая игра.

– Я его нашла! – закричала Аня. – Он здесь, за деревом!

– Слава богу, – ахнула женщина. – Спасибо огромное. Меня Ира зовут, кстати. А можете за Кешей присмотреть, пожалуйста? Мне позвонить надо в аэропорт и сбегать купить зубную щетку и детское питание. Я быстро.

Марина решила, что точно имеет дело с сумасшедшей, которая готова оставить ребенка на первую встречную женщину.

– Да, я знаю, – подтвердила Ира подозрения Марины. – Но у меня потерялся багаж. Два чемодана. Там были все вещи Кеши, игрушки и банки с пюре. Обещали найти, но им все время надо звонить и напоминать. А пока у меня даже зубной щетки нет.

Марина посмотрела на мальчика, которому было года два. Ребенок спокойно стоял и разглядывал разрушенный замок. Он совершенно не производил впечатления гиперактивного и неуправляемого.

– Ну хорошо, – согласилась она.

– Мне так страшно. Я все время чувствую себя виноватой, – призналась Ирина.

– Ну с каждым может случиться, – попыталась поддержать ее Марина.

– Нет, не с каждым, – ответила Ирина. – В прошлом году я убила Мотю. То есть не убила, но так получилось.

– А кто такой Мотя? – осторожно поинтересовалась Марина.

– Наша собака. Мопс. Оказалось, что собаки с укороченной мордой плохо переносят перепады давления, влажности и температур. Они задыхаются. Или у них может случиться сердечный приступ. Но я же не знала! Мы прошлым летом хотели всей семьей поехать отдыхать. Муж не смог из-за работы, Мотю оставить было не с кем – свекрови активное солнце противопоказано, моя мама летела с нами. Я еще Кешу грудью кормила. Мотю взяли с собой. Специально искали апартаменты, чтобы пускали с домашними животными. Мотя не перенес перелета. Мы его уже мертвым получили. Вроде бы у него все сразу случилось – и остановка дыхания, и инфаркт. Моя мама проплакала весь отпуск – она Мотю очень любила. Муж сказал, что это я виновата в смерти Моти – не узнала заранее про риски, не подготовила его. Надо было за несколько недель до отъезда приезжать с Мотей в аэропорт, носить его там в переноске, чтобы он привык к звукам и не нервничал. И каждый раз увеличивать время пребывания в аэропорту. А перед отлетом следовало напоить его лекарствами. Да мне бы с Кешей справиться, а я еще Мотю должна была в аэропорт возить? И знаете, нехорошо в этом признаваться, но мне так хорошо было прошлым летом! Я хоть на Кеше сосредоточилась. Да я вообще собак не люблю! Я кошатница! В детстве всех котят с помойки домой тащила! Теперь я убийца Моти и не справляюсь с Кешей. Теряю паспорта, у меня пропадают чемоданы и собственный сын. Чуть что, мне муж со свекровью сразу Мотю припоминают. Даже моя мама считает, что я поступила безответственно. Я мужу написала, что наши чемоданы потерялись, так он ответил, что не удивлен. Но разве я виновата?

– Идите, мы присмотрим за Кешей, – сказала Марина.

Время приближалось к одиннадцати. У девочек сработал заложенный природой «материнский инстинкт», и они радостно нянчились с Кешей. Получили живую куклу в руки. Кеша не возражал. Марина начинала злиться.

Первой на пляже появилась Даша.

– Приветики-рулетики-омлетики! – хохотнула она и протянула Марине бумажный стаканчик с кофе.

– Спасибо, не хочу. – Марина собиралась сказать, что не намерена проводить время с детьми, да еще чужими, да еще в таком количестве.

– Хочешь, хочешь, – продолжала улыбаться Даша.

Марина сделала глоток. Вместо кофе в стаканчике было вино. Белое и холодное. Даже со льдом.

– Ну я же говорила, что тебе просто необходимо выпить кофе! – обрадовалась Даша.

– Я только протрезвела, – буркнула Марина. – Хоть с детьми поплавала. Если так дальше пойдет, я сопьюсь. Где все остальные? И больше я с детьми не хожу!

– Мам, у меня дети спрашивают, ты правда их ненавидишь? – подбежала Аня.

– Правда, – кивнула Марина и сделала зверское лицо.

Дети захохотали, Коля обстрелял Марину из водного пистолета, а Кира принесла и подарила ракушку.

– Слушай, кажется, мы вчера не зря взяли йога в оборот. Можем считать это личной победой – Женя отказалась пить касторку! Мы по соседству живем, никакой звукоизоляции, все слышно. Стас Жене до ночи мозги вправлял. И как ему бубнить не надоедает? Если бы Степан был таким занудой, я бы его давно прибила. Как только Женя его терпит? Знаешь, я предлагаю отвести детей на обед в «Утопию» и потом уже вернуться на тихий час.

– Они опять будут клянчить макароны.

– Не волнуйся, будут есть рыбу. Георгий обещал на гриле сделать. Виктор с утра наловил специально для нас. Я еще вчера с Луизой договорилась. А если тетя Даша сказала есть рыбу, значит, все будут есть рыбу! Георгий так рыбу жарит, как никто! А что за мальчик?

– Кеша. Он все время теряется. Его мать убежала в магазин, потому что авиакомпания потеряла ее чемоданы со всеми детскими вещами. А в прошлом году она угробила собаку, которая не перенесла перелета. Собаку звали Мотя. Я скоро сойду с ума с этими подробностями, детьми, собаками и всем остальным. Я хочу спокойно лежать и читать книгу! У меня все трусы в песке – я строила с детьми замки. У меня в лифчике ракушки, которые дети ловили со дна и сдавали мне на хранение. У меня грязная голова, и я вся чешусь от соли. Я хочу в туалет, наконец! А вас нет! Никого нет! И совести у вас нет! – возмутилась Марина.

– Девочки, доброе утро! – На пляже появилась Светлана Михайловна. – Вы знаете, я ведь даже не думала, что пить вино по утрам – так приятно!

Светлана Михайловна была слегка подшофе.

– И вчерашняя дегустация мне очень понравилась! Только я так и не поняла, почему ежевичное вино так было похоже на вишневое. А вишневое так похоже на клюквенное. Или наоборот? Я не помню. Знаете, чего хочу? Попробовать виски! У меня зять все время пьет виски. А вот как лучше – с колой или в чистом виде?

– Вам, я думаю, можно в любом виде! – рассмеялась Даша.

– Правда, девочки? Я вот только сейчас поняла, что ничего не видела, ничего не ела, не пробовала. Сегодня все утро сериал смотрела, еле оторвалась! Сколько всего интересного! У меня ведь еще два внука – мальчишки. Дочка с ними, а я с Настей. Только с вами выдохнула. Дома-то все время в бегах – то из школы забрать, то в художку, то на танцы отвести. Да и зять у меня строгий. Дочка не работает, все время в декрете, получается, зависит от мужа. Ну и я от него. Да я с радостью помогу, только от него ни спасибо, ни до свидания не дождешься. Человек такой. Все как должное принимает. Я вот сегодня ночью не спала – думала, хорошо бы моей дочке с вами пообщаться. Она ведь тоже ничего не видит, кроме колясок да детских площадок. А вы такие смелые, независимые, красивые! Быт, девочки, так затягивает, что и не выберешься, если засосет. Кастрюли, сковородки, целый день крутишься, а к вечеру уже никаких сил. Ни на себя, ни на удовольствия. Только все перемоешь после завтрака, опять гора чашек в раковине. Только обед сваришь, а уже за ужин надо приниматься. И опять посуда. Конечно, есть посудомойка, но ее пока загрузишь! Зять требует каждую тарелку споласкивать под краном сначала, чтобы машина не испортилась. Так если я споласкивать буду, то помыть быстрее получается. А потом эта посудомойка еще два часа моет. Да еще всем разное приготовь – мальчишкам одно, Насте другое, зятю третье. Дочка сама не справляется. Я уж ей намекала, что надо взять няню – деньги-то есть. Пусть хотя бы с мальчишками гуляла, а дочка бы выспалась. Ну что такого-то? У всех няни! Нет, зять против. Ему, видишь ли, чужая женщина в доме не нужна. А из жены и тещи уборщиц да подавальщиц делать можно. Раз в неделю приходит женщина убирать. Но так убирает, что я ей руки оторвать хочу. Но зять ее сам нанял, она ему нравится. Вот я и молчу. А углы сама отмываю. Она ж тряпкой махнет и, считай, убрала. Правда, рубашки мужские гладит так, как химчистка не умеет. Вот зять и доволен. А то, что унитаз за этой уборщицей перемывать надо, так ему и дела нет. Она быстро раскусила, кто деньги платит, и дочку мою ни во что не ставит. Я для нее вообще пустое место. Я спрашиваю: «Вам не стыдно?» А она лыбится… Ох, девочки, у меня такое утро было замечательное, спасибо вам. Вы мне просто праздник устроили. И Викуля! Она обещала мне список фильмов и сериалов составить, чтобы я могла смотреть. Дашуль, ты просто фея домашнего очага. И Степа твой! Мой зять не такой. Вот бы моей дочке со Степой познакомиться!

– Так, Светлана Михайловна, не уводите у меня мужа, он мне самой еще нужен! – рассмеялась Даша. – Я как раз рассказывала Марине про обед. Мы сегодня в «Утопии» обедаем рыбой и идем на «тихий час».

Марина улыбнулась. Наверное, Светлана Михайловна права. Надо получать удовольствие от малого. Она разучилась это делать. Давно. И с удивлением наблюдала за Анютой, которой было хорошо везде, она умела радоваться. Была смешливой. Марина считала, что это свойство – отсутствие критического взгляда на жизнь – пройдет с возрастом, как только дочь повзрослеет. Но пока Марина удивлялась, что дочка пошла не в нее – отходчивая, радостная, легкая, открытая. И ведь Светлана Михайловна права – утро и вправду чудесное. Море, солнце, дети здоровы, на обед будут есть рыбу. Чего еще желать?

Марина очнулась от мыслей и включилась в общий разговор. Подошла Вика, у которой вроде бы прошла голова:

– Марин, спасибо. Мне легче. Надо было просто поспать.

Благодарность. Обычное «спасибо». От Гриши Марина редко слышала «спасибо». Он скорее был как зять Светланы Михайловны – воспринимал все как должное. Разве это сложно? А когда ей приносили вино на пляж? Да никогда. Гриша даже чай заваривал только себе. Как-то Марина спросила, почему он не хочет предложить ей чай. «Ты же всегда пьешь кофе», – ответил он. Сейчас Марине казалось, что последний год она прожила впустую. Она больше ничего не чувствовала – ни радости, ни горести, никаких эмоций. Спокойный ровный год. Гриша, мама, Аня. Аня, мама, Гриша. И никто ни разу за этот год не сказал ей обычного «спасибо» и не предложил чашку чая.

– Ну так что, Светлана Михайловна, вы что решили? Просекко или виски? – хохотала Даша.

– Ой, девочки, я все хочу! Дочка-то совсем не пьет, у нее поджелудочная, ничего нельзя, даже сок. Сидит на жесткой диете. Новый год встречает с безалкогольным шампанским. А зять жадный. Тут такой случай был. Я у них дома с Настей уроки делала да ужин готовила внукам, и так мне нехорошо стало. Давление скакнуло. У зятя же целый бар – батарея из бутылок разных. Ну, я нашла коньяк, отхлебнула чуток, потом еще маленько. Мне полегчало. А что оставалось? Дочка против таблеток, в доме даже анальгина нет. Только гомеопатия. А я так считаю – таблетка есть таблетка. А эта гомеопатия – я ее не понимаю. Я ж старая уже, у нас не было никакой гомеопатии. Анальгин был от всего да марганцовка, тоже от всего. Сейчас говорят, марганцовку запретили. И как без марганцовки-то? Хорошо, мне соседка привезла несколько пузырьков – она в Подмосковье живет, там в аптеке еще остались запасы. Ну вот тогда я отлила себе в пластиковую бутылку немного коньяка, домой взять – я ж не с ними живу, слава богу. Мне много не надо. Чего я пойду в магазин за бутылкой? Подумала, если опять давление шарахнет, я глоточек сделаю и усну. Вечером звонит зять, кричит. Дочка тоже ругается. Оказывается, ту бутылку вообще нельзя было трогать. Зять этот коньяк открывает, нюхает и губы смачивает. Гостям издалека показывает, хвастается. Коньяк дорогущий. У зятя чуть припадок нервный не случился. А по мне, так спиртяга и спиртяга. Но помог от давления. Дочка потом со мной долго не разговаривала. Ну и что с того-то? Я спрашиваю, зачем покупал, если не пьешь? Из-за какой-то бутылки скандалить и не разговаривать потом? Ходил, бухтел, все мне этот коньяк припоминал. Дочка-то у меня хорошая, добрая, это ее зять на свою линию настроил. А с вами хорошо, девочки. Легко и спокойно. А еще, знаете, что хочу?

– Даже боимся представить, – рассмеялась Даша.

– Хочу парео бирюзового цвета. Мне в молодости очень бирюза была к лицу. А дочка говорит, что неприлично в моем возрасте и не идет вовсе. А я так хочу, чтобы было неприлично! Вы сходите со мной в магазин, правда? Может, накидку поможете мне выбрать или шарфик? Но обязательно бирюзовый.

– Вот это вообще не проблема, Светлана Михайловна, – сказала Даша. – Сегодня же и пойдем.

– Вот знаете, что обидно, девочки? Настя моя вся в зятя пошла. Копия он. Жадная. Маленькая была – игрушками никогда не делилась. Истерики устраивала, если кто-то ее ведерко или лопатку возьмет. Кусок печенья не даст, хоть упросись. Все свои игрушки наперечет знает. Вот я ей подарю что-нибудь – браслетик или сережки. Она сидит, любуется, потом в коробочку назад уберет, в тумбочку положит и не носит. Я спрашиваю, почему не носишь, если нравится, если ты так хотела? Молчит. Надуется и молчит. А с другой стороны, может, это и хорошо для жизни? Да? Я вот все всегда раздавала, делилась, чем могла, раздаривала направо и налево. Ничего своего ценного, считай, и не было. Да и поколение мы такое, все общее, все государственное. Вы вот не помните, а в наше время смеялись над теми, кто не делился, – единоличниками называли. И это, я вам скажу, было очень позорно. Если женщина уют создавала в доме, в модных вещах ходила, в ателье бегала, ткань покупала или косметику, так сразу клеймо – мещанка или проститутка. Вот мы и выросли – одно платье да один лифчик на все про все. Трусы да рейтузы. Колготки штопаные-перештопаные. Одна помада – на палец намажешь да по щекам разотрешь. Румяна получались. Губы накрасишь, а на работе начальница зыркнет – слишком ярко. Ну и идешь в туалет стирать. А жалко же помаду! Для мужа нарядишься, накрасишься, на бигуди накрутишься, а он придет и даже не замечает. Обидно, что столько денег потратила, и всё зря. Денег нет, мяса нет, картошка гнилая, да и за той стоять надо, а все равно праздники отмечали. Традиция. Обязательно с гостями. Чтобы тарелки в три ряда на столе громоздились. Салаты тазами кромсали, чтобы, не дай бог, ничего плохого соседи не сказали. Последние деньги на эти застолья тратили. Вот и кому это надо было? Меня муж стыдил – я всегда жалела денег. Ну зачем мне свой день рождения отмечать? Я лучше дочке платье новое куплю. А подруги обижались, что не отметила, не пригласила. Муж вообще гулянки по три дня закатывал. Сначала родню собирал, на следующий день – друзей, на третий день тех, кто в первые два дня не попал. А я у плиты. Закупись, опять нарежь, поставь да убери. Вот хоть бы кто спасибо сказал. Или помог. Я как-то отказалась готовить и отмечать, так мужа все жалели – жена у него плохая оказалась. Сейчас хорошо. Домой никто не зовет. В ресторан – и заказывайте, кто что хочет. Как удобно! Хоть дочка моя не убивается у плиты – зять в ресторанах все празднует. Я так за нее рада.

Ладно, пойду поплаваю. Знаете, я так давно одна не была. Чтобы в свое удовольствие хотя бы пару часов провести, не то что целый день. Чтобы никто за спиной не стоял и не следил. Все время с оглядкой живу – лишь бы дочке хорошо было, лишь бы зять не скандалил. Иногда думаю, хорошо, что у них еще есть дети – мальчишки, я хоть с Настей вожусь в свое удовольствие. Но опять боюсь – вдруг скажут, что недосматриваю, недоглядываю. Так переживаю, если Настя болеет. Кто виноват? Я виновата. Дочке хочу жизнь облегчить – на ней мальчишки-погодки. Это же с ума сойти можно. А Настя, получается, на мне. Дочка бы не рожала, но зять хотел. Она согласилась. Нет, я рада, но не чувствую, что они, мальчишки, мои внуки. Настю чувствую. Я с ней с рождения. Она на моей груди выросла – у дочки молоко пропало. Месяц покормила и на смеси перешла. А мальчишки не мои. Я их люблю, конечно, но устаю очень. Они шумные, много внимания требуют. А мне ведь уже не пятьдесят. Седьмой десяток. Дочке признаться боюсь, что устала от ответственности. Я уже и витамины разные пью, и похудела, чтобы за Настей поспевать, за здоровьем слежу – даже заболеть не имею права. Это, конечно, хорошо, держит меня в тонусе. Но ведь и плохо, правда? Никто не железный. Все живые. Вот у меня зубы полетели – протез сломался. Я так плакала, не знала, что делать. Не могу же я без зубов ходить – ведь все время на людях, и в школу, и на секции. Насте не должно быть за меня стыдно. Зачем ей бабка беззубая? Я ж стараюсь, чтобы и маникюр, и педикюр. Мне и самой еще хочется выглядеть. Я у дочки денег на новый протез попросила. Ну а у кого еще просить? Она, естественно, к мужу, моему зятю. И знаете, что? Он не дал. Правда, тогда мальчишки еще грудные были, деньги нужны. И представляете, мне сватья взаймы дала, дай бог ей здоровья. Мы ведь и не общались до этого толком, так, раз в год, не чаще. А она, посторонний человек, мне помогла. Но она с внуками не сидит, для себя живет. Я ее всегда осуждала за это, ну как не помочь детям? Раз в год приедет, козу внукам сделает, чаю попьет и уезжает. А у нее позиция была – она не нянька. Хотите – наймите и требуйте с няньки. Бабушка не обязана сидеть с внуками. Моя дочь с ней конфликтовала, плакала. А я на дочкиной стороне всегда была. Ну чего еще ждать от свекровки? А вот оказалось, что когда беда случилась, то только она и помогла. Сын ее, мой зять, потом ей мой долг отдал. Она с меня брать отказалась. И с сыном из-за меня поругалась, из-за того, что сразу мне не помог. Вот я только сейчас поняла, что она права – надо ведь и для себя жить. Она себя так поставила, что сын ничего с нее и не требует. Она привезет подарки, так внуки счастливы. А я каждый день что-то несу – то фломастеры, то игрушечку. Все, что могу с пенсии, все на внуков трачу. Вот они и привыкли. Еще носы воротят – бабушка опять не то купила. А та вторая бабушка – праздник. Подарки дорогие дарит. Настю сватья в театр иногда водит. Так Настя потом еще месяц вспоминает эти походы. Я, конечно, ревную, но головой понимаю – я-то каждый день, как каша наутро. А та бабушка все разрешает, никаких запретов. На что Настя пальцем покажет, то и получает. Раз в год и я бы так могла. Но вот что удивительно: после того случая сватья ни разу не вспомнила про мой протез, про то, что с сыном поругалась. Будто ничего и не было. А зять окончательно на меня ополчился. И так придирался, а после того случая вообще не давал мне покоя… Девочки, спасибо, что за Настей присматриваете, я же для себя никогда не отдыхала. Да и не умею – для себя. Сейчас только учусь. С вами.

– Моя мама не сидит с Аней, только в гости приезжает, – сказала Марина.

– Я тоже так хочу! Чтобы только в гости! – призналась Светлана Михайловна.

– Светлана Михайловна, вообще-то вы обещали за детьми смотреть! – рассмеялась Марина.

– Дайте мне еще денек. Такое прекрасное утро сегодня было. И вечер вчерашний! Еще один денек я для себя поживу, а потом опять стану нормальной, – улыбнулась Светлана Михайловна и ушла в море.

– Бабуля! Ты куда? – окликнула ее Настя.

Светлана Михайловна не обернулась.

* * *

Наконец на пляже появились все. Женя несла в руках сумку с полотенцами, детский надувной круг, игрушки, какие-то мячики в сетке. Стас шел рядом и придирчиво разглядывал лежаки под зонтиками. Наконец выбрал место подальше от компании и стал брезгливо стряхивать песок с лежака. Он расстелил полотенце, причем только для себя, не позаботившись о жене, и достал книгу. Женя бросила сумку и убежала. Вернулась, держа в руках два здоровенных пончика, каждый размером с колесо от детского велосипеда.

– Приветики-рулетики, кто хочет пончик? Один простой, другой с шоколадом, – радостно объявила она.

– Жень, ты же на диете! – напомнила Марина. – Ты хоть представляешь, сколько в этом пончике-монстре калорий?

– Я уже не на диете. Надоело, – ответила Женя и вгрызлась зубами в пончик.

Стас делал вид, что ничего не замечает. Марина изогнулась, силясь прочесть название его книги. Из моря вышла Вика. У нее было все – ноги, грудь, походка. Даже мокрые волосы лежали как положено, красивыми волнами. Мужчины сворачивали головы. Вика взглядов не замечала.

Она застыла над Стасом, наклонилась и начала дико хохотать. Он втянул живот и напрягся.

– Боже, Стас, вы не перестаете меня удивлять! – Вика хохотала уже истерично. – Выбор книги меня просто покорил!

– А что он читает? Я не видела, – не без интереса спросила Женя, доедая пончик.

– Женя, ты не знаешь, что читает твой муж? – удивилась Вика.

– Нет. Я Коле на ночь читаю детские книжки, – призналась Женя.

– Твой муж, Женечка, читает «Камасутру»! Он не только йог, оказывается. – У Вики уже началась истерика, она вытирала слезы.

– Это не то, о чем вы подумали! – взорвался наконец Стас, подскочил, увидел роскошный Викин бюст и рухнул назад на лежак. – Книга называется «Камасутра для ораторов».

– Хорошо хоть, не «Камасутра для чайников». – Вика держалась за живот и продолжала хохотать. – Даже не представляю, что там под обложкой!

– А что, бывает такая камасутра? – беззлобно спросила Женя.

– Все бывает. Ты даже не представляешь, что бывает в жизни. – Вика резко перестала смеяться.

– Стас, а зачем тебе для ораторов? – спросила Женя у мужа. – Ты же вроде инженер.

Тут уже захохотали все, включая Женю. Стас обиделся и замолчал.

– Ну что сидим? Поехали за черешней! Или за вишней! – На пляже появился Степан с неизменным рюкзаком за плечами.

– Господи, Степа, дай хоть пять минут спокойно полежать! – взмолилась Даша.

– Пап, я не хочу на аттракционы и на банан не хочу. Можно я просто туннель буду рыть? Смотри, какой большой! – крикнул Коля, заранее отказываясь от всех активно-развлекательных предложений отца.

– На вас надо наклеить этикетки «не кантовать». Ладно, я сам быстро сгоняю.

– Черешню можно купить в соседнем супермаркете! – пыталась возмутиться Даша.

– Ну хорошо, я вам пирожных привезу или тортик из кондитерской. Тут же нет кондитерской, только в городе! Может, еще чего хотите?

– Девочки, соглашайтесь, – призвала со стоном Даша. – Пусть едет хоть за аленьким цветочком. Иначе покоя ни мне, ни Коле не будет.

– Да вроде бы ничего не надо, – пожала плечами Марина.

– Даш, а нужно, чтобы Степан подольше искал аленький цветочек? – уточнила Вика.

– Да! Пожалуйста, – взмолилась Даша. – А то он хотел потащить нас в ресторан, который вон там, на холме. Туда идти минут сорок. А я не хочу идти сорок минут. И, главное, зачем? Я уже с Георгием договорилась об ужине. Он поставит нам столы прямо на пляже, чтобы дети могли играть в море, если захотят, а мы спокойно сидеть.

– Тогда, Степан, привезите нашей дорогой Светлане Михайловне парео бирюзового цвета. Именно бирюзового! – торжественно пожелала Вика.

– Принято! – Степан искренне обрадовался поступившему заказу и убежал.

– Ну нет, – рассмеялась Даша. – Парео для него – раз плюнуть. Надо было что-нибудь экзотическое заказать. Степан в шмотках лучше многих женщин разбирается.

Остаток утра прошел спокойно. Женя играла с детьми в мяч, потом раскрашивала красками камни и делала это очень здорово – камушки у нее превращались в рыбок, в парусник, в сову. В ее безразмерной сумке нашлись и кисточки на всех, и стаканчик для воды. Жене нравилось играть с детьми, ей доставляло настоящее удовольствие придумывать, на что похож камушек. Она спрашивала у ребенка, на что похож камень, и тут же помогала изобразить фантазию. Она собрала ракушки, склеила их, превратив в зайчика, черепашку и медвежонка. Даже Кира с Аней, считавшие себя уже взрослыми, включились в детские игры и творчество.

Пришло сообщение от Степана – фото парео, которое было именно бирюзовым, а не синим и не зеленым. То, что надо.

– Я же говорила, – пожала плечами Даша. – Надо было заказывать то, чего здесь в помине нет, но Степан все равно найдет.

На обед Даша увела всех есть рыбу к дяде Георгию, и Марина с удивлением смотрела, как ее дочь, которая терпеть не могла рыбу, ела и не возражала. Если в Жене были легкость, готовность играть, смеяться, шутить, радоваться, то в Даше удивительная доброта сочеталась с хозяйственностью, спокойствием, ощущением стабильности. Дети ели, потому что тетя Даша сказала, что это вкусно и надо есть. Женя же убежала на кухню «Утопии» и вернулась с двумя свежими рыбинами. Она разыграла перед детьми целый спектакль по мотивам мультфильма «В поисках Немо». Она говорила за рыбин разными голосами, они у нее плавали, танцевали, смеялись и плакали. Марина с Викой улеглись на лежаки, которые принадлежали кафешке, пили вино и молчали. Марина смотрела на импровизированную постановку в исполнении Жени и не переставала удивляться – почему эта талантливая молодая девушка, необычная, полная той доброты, какой сейчас и не встретишь, выбрала себе в мужья человека, который ничего из вышеперечисленного не ценит и даже не понимает.

Вернувшись в отель, все разошлись по номерам. Марина, сонная от жары и вина, включила кондиционер и сразу же уснула. Аня немного поворочалась рядом и тоже заснула.

Проснулись они от стука в дверь.

– Кто там? – крикнула Марина.

– Мариш, я кофе принесла, сваришь? – В номер вошла Женя. Почти сразу же опять постучали.

– Можно я у тебя сигаретку выкурю? Вообще-то я не курю, а сегодня с утра хочется, – попросила Вика.

Марина застонала, но пошла варить кофе.

– А дети где? – спросила она.

– За хворостом пошли, – ответила Женя.

– За каким хворостом?

– Степан купил мангал и мясо. Еще колбаски, сардельки и сосиски, потому что не знал, что больше любят дети. К Даше все в холодильник не влезло, часть в наш переложили – там продукция целого сосисочного цеха. Дети побежали искать палки, чтобы нанизывать сосиски и жарить их на мангале. Вроде бы Виктор обещал привезти угли.

В дверь опять постучали. На пороге стояла Светлана Михайловна в новом парео.

– Девочки, я сейчас умру. Это ведь то, о чем я даже не мечтала! – воскликнула она.

– А вам действительно идет бирюза, – авторитетно заметила Вика.

В дверь уже без стука вошла Даша с бутылкой вина.

– Откуда он взял мангал? Вот скажите мне? У меня весь холодильник в номере завален сосисками! Зачем я с Георгием договаривалась? Светлана Михайловна, как вам идет бирюза! Прекрасно выглядите! Слушайте, может, у Стаса попросить касторки и напоить моего Степана, чтобы снизить его активность?

– Дашуля! – Светлана Михайловна кинулась к ней и крепко обняла.

– Да, Светлана Михайловна, я рада, что вам понравилось парео. – Даша задохнулась от жарких объятий.

– Сколько я вам должна? – спросила Светлана Михайловна, наконец отпустив ее.

– Нисколько, – ответила Даша и подмигнула Марине. Та кивнула. Женя и Вика тоже кивнули. – Это вам наш совместный подарок. На память. Чтобы вы верили, что мечты сбываются и нет ничего невозможного. Особенно для моего Степана, – нервно хохотнула Даша.

– Девочки… – Светлана Михайловна села на кровать и заплакала.

– Ну что такое? Зачем плакать? Надо же радоваться! – кинулись к ней все сразу. – Вам так идет этот цвет. Вы такая красавица! Бирюза вас молодит! – причитала Вика.

Светлана Михайловна продолжала плакать:

– Мне никто… кроме сватьи… даже дочка не дарила ничего такого… девочки… что мне сделать для вас?

– Ох, Светлана Михайловна, чтобы вы были здоровы! – рассмеялась Даша. – Вот, Степа привез хорошего белого вина. Выпейте. Марин, лед есть?

Светлану Михайловну отпоили вином, и та сидела совершенно счастливая, не реагируя на вибрирующий телефон. Вика взяла телефон и отправила сообщение.

– Светлана Михайловна, я написала вашему зятю, что все прекрасно, Настя ела рыбу, занималась с актрисой художественным словом, а с художницей рисовала на камнях. А сейчас вы не можете ответить, поскольку смотрите спектакль, который подготовили дети, и Настя в главной роли. Кажется, ваш зять обалдел.

– А я так не умею писать, – ахнула Светлана Михайловна. – Викуля, научи меня.

– Обязательно, – пообещала Вика. – Тут главное – понять форму, придать значимость, а потом быстро втянетесь. И мы, кстати, написали правду. Разве нет? Просто описали события так, чтобы вашему зятю понравилось. Пойдемте вниз, пока Степан не поймал русалку и не зажарил ее на мангале.

К вечеру похолодало, но бабуля так и сидела в своем новом парео, не желая его снимать.

Вика подняла бокал:

– Степан! Я вас уважаю!

– Спасибо. Я старался, – ответил тот.

– Если вы нашли такое парео, может, вы мне и мужа найдете? – хохотнула нервно Вика.

– Не вопрос! – рассмеялся Степан. – Встретимся после отпуска в Москве!

– О боже, Вика, зачем? Теперь он точно будет искать тебе мужа! – расхохоталась Даша.

– Пап, а можно я не буду жарить, а только буду есть? – спросил Коля.

– Но жарить – это ведь самое интересное! – удивился Степан.

Вечер прошел идеально. Дети радостно возились с мангалом, ели сардельки, жарили хлеб и сосиски, нанизанные на палки, которые Степан каким-то образом успеть обстрогать, чтобы было удобнее протыкать сосиски. Все сидели и наслаждались закатом.

– Слушайте, а куда делась Светлана Михайловна? – Марина очнулась первой.

– Точно. Ее кто-нибудь видел? Она вроде бы ушла, сказала, что переоденется, – забеспокоилась Женя.

– Не знаю, Настя здесь, – ответила Даша.

– О господи, а вдруг что-то случилось? – Женя даже перестала есть сардельку размером с батон колбасы.

– Спокойно, девочки, я сбегаю в ее номер. – Степан ушел и быстро вернулся. – Номер закрыт. Там никого.

– А название отеля она хотя бы помнит? – Марина тоже начала волноваться.

– Сложно забыть. Вряд ли тут в каждом городке есть «Потерянный рай», хотя все может быть, – заметила Вика.

– Тут в каждом городке достопримечательность – домик Марии, и каждый городок утверждает, что Дева Мария останавливалась именно в их местности, а соседи – просто шарлатаны. Если собрать все дома, в которых останавливалась Мария, получится, что она лет тридцать скиталась, не меньше, причем беременная, – заметила Марина.

Все пытались вспомнить, как давно исчезла Светлана Михайловна в новом парео. Вроде бы полчаса назад. Значит, далеко уйти не могла.

– А если у нее сердце? Или давление? Ближайшая больница в двух часах езды! – переживала Женя. – В прошлом году Катюше стало плохо. Она даже сознание потеряла. Потом ее рвало долго. Я так перепугалась! Думала кишечная инфекция, оказалось – тепловой удар. Я местного врача по страховке вызывала! Сказал, что все нормально. Но я Катюшу в город повезла и там ее сразу под капельницу положили. Кошмар, я тогда сама чуть не умерла от страха.

– Терять сознание – польза для организма. Мозг перезагружается, очищается от ненужных мыслей, – сказал Стас.

– Вот ты сейчас лучше молчи. Просто молчи или я тебя убью! – Женя вдруг перестала быть милой, доброй и слегка заполошной. Перестала причитать и плакать. – И, кстати, давно хотела тебе сказать: не лезь к Катюше со своей йогой и перезагрузкой. Понял?

Марина удивленно посмотрела на Женю, и та ей вдруг стала нравиться. Эта женщина, готовая сидеть на диете ради мужа, терпеть его камасутру и возить с собой его коврики, готова была на все ради ребенка. В ней была материнская сила, которая сметает все на своем пути, включая мужей и прочие связи. Марина ожидала, что Стас начнет возражать или скандалить, но он замолчал.

– Ты не представляешь, что я тогда пережила, когда Катюше стало плохо. Меня саму рвало от страха, – прошептала Марине Женя. – Не могу Стаса простить за это. Он с нами даже в больницу не поехал. Я пытаюсь его понять, но не могу. Иногда совсем не понимаю. Мы точно с разных планет. Он хороший на самом деле, когда хочет. Но иногда я его убить готова.

– У меня тоже так было. Аня маленькая на горке врезалась в мальчика. Губа раскроена, зуб выбит. И мой муж тоже не приехал на помощь. Был на важных переговорах.

– И ты его простила? – спросила Женя.

– Нет. Но мы живем вместе. Только не понимаю, зачем, – призналась Марина и замолчала. Да, только сейчас она смогла произнести вслух то, о чем думала весь последний год. Она не понимает, зачем живет так, как живет.

– А это можно забыть, ну хоть когда-нибудь? – спросила Женя.

– Думаю, нет. Как и измену. Простить можно, забыть – никогда. Предательство по отношению к детям невозможно ни простить, ни забыть.

– И что делать?

– Если бы я знала… Дети-то этого не помнят. Жаль, что у нас не осталось свойства детской памяти – начисто стирать плохое. Да и хорошее тоже.

– У кого-нибудь есть телефон Светланы Михайловны? – спросила рассудительная Даша.

Ни у кого не оказалось. Даша замешкалась лишь на минуту.

– Настюш, а ты знаешь бабушкин телефон? – спросила она.

– Конечно, знаю. У меня он в телефоне есть. Если бабушка опаздывает меня забрать с танцев или из художки, я ей звоню.

– Так тащи сюда быстро свой телефон! – обрадовалась Даша.

– Не могу. Он у меня в Москве остался. Папа сказал, что он мне здесь не нужен.

– А наизусть номер не помнишь?

– Нет. Я помню телефон папы наизусть. И домашний адрес.

– Нет, папин нам точно не нужен. А мамин телефон помнишь?

– Да, только на него тоже папа отвечает.

Все замолчали, гадая, что делать дальше.

– Настюш, а у тебя нет блокнотика или еще чего-нибудь, где важные телефоны записаны? – Даша продолжала искать выход из ситуации.

– Нет, – ответила Настя. – А можно мне пирожное?

– Можно.

Настя взяла пирожное, откусила здоровенный кусок и, силясь прожевать, выдала:

– Но у меня все есть в планшете! Планшет мне можно, чтобы мультики смотреть в самолете. Вот там есть бабушкин телефон.

– Что же ты сразу не сказала? – удивилась Даша.

– Вы про планшет не спрашивали. Вы про наизусть спрашивали.

– Так давай свой планшет, и побыстрее.

– А можно мне еще пирожное?

– Можно. Беги за планшетом.

– Не побегу. Мне его разрешается брать только в самолете. А больше нигде нельзя.

– Настюш, я клянусь, мы никому не скажем. Мы только бабушкин телефон узнаем, и всё, сразу выключим. – Даша улыбалась и пододвигала к девочке тарелку с пирожными.

– Тогда зачем включать? Совсем не интересно. Тоже мне секрет, – ответила Настя.

– Настя, просто сходи и принеси планшет. Нужно позвонить твоей бабушке. Понятно? Это важно и срочно. Одна нога здесь, другая там, – строго велела Марина.

Девочка насупилась и собралась плакать.

– Я ничего не сделала! Я не виновата. – Она все же расплакалась.

– Так, не пугай ребенка, – прошипела Даша Марине.

– Я не пугаю. Надо сказать ребенку правду, вот и всё, – стояла на своем Марина.

– Что ты ей скажешь? Что бабушка ушла не пойми куда в одном парео и не вернулась? И мы не знаем, у нее сердечный приступ или она просто поплавать пошла? Поэтому дай-ка позвоним, проверим!

– Ну да, так и нужно сказать, – пожала плечами Марина. – Дети – не такие глупые, как мы думаем.

– Бабушка не может умереть, она даже в больнице не лежала. Сначала в больницу идут, а потом умирают, – спокойно заметила Настя, продолжая жевать пирожное. От слез не осталось и следа. – Так с дедушкой было. Я помню. Он сначала лежал в больнице, а потом умер. И мой братик, который должен был родиться, но не родился, а умер у мамы в животе. Мама тоже сначала в больнице лежала, а потом братик умер. Папа говорит, что если человек умирает, то сам виноват. А если ребенок в животе умер, то мама виновата.

Все замолчали.

– Господи, что у девочки в голове творится? – прошептала Даша.

Женя расплакалась.

– А я думаю, это не мама виновата. Просто мой братик не захотел у нас рождаться, – продолжила Настя. – Я же не у всех мам хочу быть дочкой, у некоторых совсем не хочу, так и мой братик. Он не захотел быть у нас, а захотел родиться у других. А потом мои два других брата у нас захотели родиться. Но мама все равно грустная. Ей хотелось того ребенка, который не родился. Она часто плачет из-за него. Вот я вырасту и рожу того братика. У меня он точно захочет родиться, потому что я хочу одного ребенка, а не много, как у мамы.

Тут не выдержала и заплакала Вика.

– Почему взрослые все время плачут? Бабушка плачет, мама плачет, вы тоже плачете, а детей успокаиваете? – спросила Настя, – Разве плохо плакать? Почему детям нельзя, а взрослым можно? Мне мама запрещает плакать, а сама плачет, я замечаю, хотя она говорит, что лук чистила. Но я же не маленькая. Когда братья плачут, мама их успокаивает, а сама не может успокоиться. Разве так можно? Бабушка тоже иногда плачет. А другая бабушка – никогда. Бабушка, моя первая бабушка, думает, что я ее не люблю, а люблю вторую, из-за подарков. А я всех люблю. Нельзя же любить по отдельности. И мой дедушка не виноват, что умер. Бабушка сказала, что он не хотел, чтобы мы видели его больным и несчастным, поэтому умер. Я тоже так думаю. Но так ведь нельзя. Если хочешь поплакать, то почему нужно скрывать? Мама уходит в ванную и делает вид, что в душе моется. А потом выходит и у нее глаза красные. А папа делает вид, что ничего не заметил. Бабушка тоже притворяется, что папу слушается и соглашается с ним. На самом деле бабушка по-другому думает. Просто когда умер дедушка, бабушка одна осталась. И никто ее не защищает. У меня есть друг Даня, мы вместе в садик ходим, он меня всегда защищает. Поэтому я его люблю. А Артема не люблю, хотя он меня любит. Но он только говорит, что любит, а если воспитательница ругается, Артем сразу на меня все сваливает. Папа маму тоже не защищает. А мама не защищает бабушку. Я защищаю и маму, и бабушку, потому что я их люблю. Папу не защищаю, ему не нужно, чтобы я его любила. Пусть его мои братья любят.

– Настя, бабушка пропала, мы просто хотим ее найти и защитить, – сказала Марина, державшаяся из последних сил, чтобы не разрыдаться.

– Мама тоже папу иногда теряет и не может найти. Говорит, что папа на работе задерживается. Только она обманывает. Она знает, где папа, и плачет поэтому. Они думают, что я не понимаю. А я понимаю. Бабушка меня предупреждала, что может пропасть, но я не должна плакать. Она появится обязательно. Только не сразу, а потом. Так уже было. Когда папа сказал маме, что бабушка нам не нужна. Бабушка пропала, а потом опять появилась. Бабушка тогда с папой поругалась сильно, и папа ее прогнал. Когда мои братья родились, мама уговорила папу бабушку вернуть. Бабушка не хотела со мной сюда ехать, боялась, если со мной что-то случится, папа ее опять прогонит. Но я же хорошо себя веду. И пирожное больше не буду есть, мне нельзя. Папа говорит, что я стану толстая и некрасивая и не буду никому нравиться. А Даня сказал, что я всегда ему буду нравиться. Потому что Даня меня по-настоящему любит. И я его.

– Настя, зайка, тут другое, – начала уговаривать девочку Даша. – Вы же семья, поэтому никто никуда не может пропасть.

– Может, – возразила Настя. – У мамы есть брат, мой дядя, он пропал. Только подарки на день рождения присылает. Я его не помню совсем. Он папе не нравился, и для мамы он пропал. Если я папе разонравлюсь, он меня бабушке отдаст? Я спрашивала у мамы, что будет, но она опять плакать начинала. А если ему мама разонравится, то он ее тоже бабушке отдаст? Было бы хорошо. Я сама хочу у бабушки жить. С мамой. А моих братьев пусть папа забирает. Они ему нравятся.

Вика терла виски. Женя плакала.

– Тетя Даша, а если бабушка не вернется, можно я у вас поживу? Мне у вас хорошо. – Настя говорила спокойно. Она не реагировала на слезы на лице Жени, не замечала, что Аня стоит за стулом, онемев от услышанного, а Кира тоже плачет.

– Можно, конечно, – тихо ответила Даша.

Марина закурила. Она отошла подальше, чтобы дым не шел на людей. Сигарета никак не прикуривалась. Марина плакала.

Неужели ее Аня тоже все чувствует? Просто молчит и не выговаривается так, как Настя? Понимает ли дочь, что у ее родителей тоже не все в порядке, или нет? А вдруг она выберет отца? Марине стало нехорошо. Подкатила тошнота. Не хватало воздуха. Она несколько раз глубоко вдохнула и медленно выдохнула.

Степан успел сбегать на пляж и вернуться с сообщением, что Светланы Михайловны там нет. Впрочем, как и ее одежды. И шляпки нет. Поскольку бабуля никуда не выходила без своей шляпки не существующего в природе ярко-розового цвета, все немного успокоились. Значит, не утонула. Получается, вышла из отеля и куда-то делась. Вопрос – куда. И рассматривать ли ситуацию с сердечным приступом?

Настя наконец сдалась и в обмен на обещание смотреть мультики до одурения принесла планшет. Но телефона бабушки в нем не оказалось.

– Ты же говорила, что в нем есть телефон! – сказала Даша.

– Ну я так думала…

Все сразу поняли, что Настя обманывала.

– А я виски купил специально, – тихо сказал Степан, и это прозвучало так трагично, что Даша округлила глаза и пнула мужа ногой.

– Давайте выпьем, что ли. У меня дико голова болит, – предложила Вика, и это тоже прозвучало очень трагично, но все немедленно согласились.

Даша побежала укладывать детей спать. Настю она забрала в свой номер, и девочка была просто счастлива. Быстро темнело. Слишком быстро, как бывает только на юге. Вдруг обрушивается темнота, будто резко выключили свет, и становится холодно. Все молчали. Пили виски. Закусывали остатками пирожных.

– Так странно, – нарушила молчание Вика. – На небе всего одна яркая звезда и две маленькие. Будто и не южное небо вовсе. Я в детстве в Гаграх отдыхала. Там звезды были – руку протяни, и достанешь. Я выбирала себе звезду и «ловила» ее в ладонь. Еще там всегда был звездопад. Я, маленькая, столько желаний загадывала, и они всегда исполнялись. Я была в этом уверена.

– А я верила в куриного бога, – призналась Даша. – Однажды нашла большую ракушку, просто огромную, невероятно красивую, с дыркой, такой аккуратной, будто сделана специально. Я продела нитку и ходила с этой ракушкой, как с оберегом. Никто не мог заставить меня ее снять. Вот только не помню, куда она потом делась.

– Я в билеты автобусные верила, – сказала Марина, – помните? Если сложить первые две цифры и последние и получится равное число, то считается счастливый. Не знаю, как у меня заворот кишок не случился. Я столько этих билетов съела на счастье! Надо ведь съесть, чтобы желание исполнилось.

– А вы слышали, что садовник по ночам громко разговаривает по телефону? Днем ходит молчаливой тенью, метет веником невидимую пыль, а ночью выходит на середину газона и начинает разговаривать по телефону в полный голос, – продолжила Вика. – Даже кричит иногда. И так каждую ночь. Он еще поливалки в саду по ночам включает. Я спать не могу с открытым балконом, просыпаюсь от его разговоров. Хотя тембр голоса приятный. Он стоит посреди газона, вокруг шуршат поливалки, а он разговаривает и думает, что его никто не видит и не слышит. Наверное, удивительное чувство. Такого полновластного владения ночью, водой, звуком. Он, кстати, очень забавно говорит. Речь тягучая, плавная. Очень красиво на самом деле. Я не могла уснуть, вышла на балкон, хотела на него прикрикнуть, но заслушалась. Будто каждую ночь он рассказывает кому-то сказки. Как Шахерезада. И без пауз в разговоре. Кажется, он сам с собой говорит. Или у него такой молчаливый собеседник. И с кем можно говорить по ночам? Подолгу. У кого бы спросить про этого садовника? А то я не могу уснуть, гадая, кому он звонит.

– У меня есть новопассит, пустырник и валерьянка. Дать? – предложила Даша.

– Ничего себе – количество успокоительных! – хохотнула Вика.

– Да, у меня от всего есть лекарства, – подтвердила Даша. – Даже крем от грибка ногтей! И желудочные – детские и взрослые. Я всегда с собой полчемодана лекарств вожу. И вот что заметила – если что забыла, точно именно оно и понадобится. В прошлом году забыла капли ушные, и у Коли уши заболели. В этом году забыла зеленку. И что? Коля в первый же день разбил коленку, а мне даже помазать было нечем. А если я все лекарства беру, то ничего и не пригождается.

– Я знаю, чего у тебя нет! Касторки! – рассмеялась Вика. – Мне вот весы нужны. Кажется, я тут поправилась. Не знаете, здесь есть? Может, в аптеке?

– У нас есть весы, – тихо сказала Женя.

– Чего? Вы и весы с собой привезли, помимо касторки? – захохотала Вика.

– Да. Стас всегда берет. Чтобы я, то есть мы, за весом следили, – призналась Женя. – Я не могу. Если честно, то и не хочу. Я всегда была полненькая. Но танцевала лучше всех в классе, и на шпагат могу сесть, и на мостик встать. Стас злится иногда. Я гибкая, мягкая от природы. И ноги могу сложить в позе лотоса, и ногу за голову положить, а он не может. Ну что, я виновата разве? У всех же разные мышцы.

– Жень, твой муж точно маньяк, – продолжала смеяться Вика.

– Да, мне тоже иногда так кажется, – легко согласилась Женя. – Девочки, можно я последнее пирожное доем? Да? Никто не претендует? – Она с вожделением смотрела на тарелку. – Моя мама тоже считает Стаса странным. Он ей никогда не нравился. С самого начала. Она же знает, что Стас – вегетарианец и у него аллергия на кедровые орехи, но, когда мы приезжаем в гости, специально готовит все блюда из мяса в разных видах, а сверху посыпает орехами. Толчет их в ступке, чтобы зять не догадался. Даже в овощной салат кусочки курицы подкладывает.

– А у тебя мама с юмором, – заметила Марина.

– И как твой муж выживает после визитов к теще? – поинтересовалась Вика.

– На антигистаминных препаратах. Пьет заранее несколько таблеток, – призналась Женя.

– О господи, – захохотала Вика, – сериал, а не семейная жизнь. Отравления, мантры, камасутра – все что хочешь!

– Да уж. А я между ними как между двух огней. Ну как мне выбирать между мамой и мужем? Катюша еще маленькая.

– Обычно такой выбор делают мужчины. Они выбирают между мамой и женой, – заметила Вика.

– Моя свекровь умерла два года назад. Но она меня не любила. Хотя мы редко общались. Я, если честно, ее вообще плохо помню. Странная женщина. Стас на нее похож. Она тоже все за питанием следила – ничего жареного, ничего острого. Отварная грудка и овощи на пару. За весом следила, меня, естественно, считала толстой, а потому больной. Даже говорила, что я ребенка не смогу родить. А умерла от рака желудка. Так и не поверила в свой диагноз, считала, что ее все обманывают. Стаса я иногда просто ненавижу. Сижу, смотрю, как он морковку ест или делает себе смузи, и не понимаю, зачем вышла за него замуж. Мама говорит, что если начинает раздражать, как ест родной тебе человек, значит, тупик. Надо разводиться. Именно это показатель, что все закончилось. Не важно, как он спит, как чихает, как чешется или ходит в туалет. Главное – как он ест. Если ты не можешь на него смотреть, то все. Конец. Но я сейчас не могу развестись. У меня же Катюша. А ей нужен отец. Чувствую, что у ее есть с отцом связь, отдельная от меня. Это как космос. Мне кажется, мальчику нужна мама, а девочке – отец. И меня даже не Стас раздражает, а его морковка по утрам, сельдерей и супчики овощные, которые он сам для себя варит. Я вот встану пораньше, сварю борщ на бульонной косточке – борщ я варю отличный, – а Стас не ест. Я люблю язык отварной, с хреном, с горчичкой, а его аж тошнить начинает от запаха. Зато он грибы ест, а я не переношу.

– Я считаю, нужно разводиться, когда дети еще младенцы. С каждым годом хуже и сложнее становится, – тихо сказала Вика. – И ты не знаешь, на чью сторону встанет твой ребенок. Кто, с его точки зрения, будет виноват в случившемся.

– Откуда ты знаешь? – спросила Женя. – Разве это не очевидно? Ребенок должен остаться с матерью.

– Это не очевидно, – ответила резко Вика. – Я и предположить не могла, что моя Кира выберет папу и скажет, что хочет жить с папой, а не со мной. Для меня это не просто стало шоком – я жить не хотела. Выла по ночам от боли. Думала, свихнусь. Моя дочь сказала, что хочет жить с папой. Вы можете себе это представить? Никому не пожелаю услышать такое. И как поступить в этой ситуации? На мужа ты можешь наорать, сказать ему все, что думаешь. А ребенку? Единственному? Что скажешь? Я по кусочкам, по крупицам себя собирала. Честно, хотела умереть. Думала, что для Киры будет лучше, если я умру и она хотя бы будет вспоминать меня с нежностью. Но, как видите, живу. Выжила. Зачем только, не понимаю. До сих пор. Если есть такая боль, которую невозможно перенести, то это та самая боль. Когда ребенок от тебя отказывается. Да, я миллион раз говорила себе, что Кира еще маленькая, она не понимает толком, что делает, что говорит. Но не помогает. Боль не уходит. Мои мигрени – из-за этого. Иногда мне хочется попасть в средневековый город, где на площади стоит гильотина. Я бы сама положила голову и дернула за рычаг. Каждый раз, когда боль становится нестерпимой, я надеюсь, что умру. А потом, выпрастываясь из этой пучины, заставляю себя жить. Я засунула свою гордость подальше, стала милой, доброжелательной, улыбчивой и выбила у мужа разрешение увезти Киру сюда. Целый месяц строила из себя фею цветов. Разве что пыльцу не разносила. Все ради того, чтобы побыть с дочерью, чтобы она захотела снова жить со мной. Надеялась, сближусь с ней, она же моя. А Кира, когда я не вижу или делаю вид, что не вижу, пишет и звонит папе. Она скучает и хочет домой. Туда, в их дом. Не в наш, не в тот, где есть я. Ей нравится Галя – новая жена моего бывшего мужа. Она ей красивые косички плетет, видишь ли. И платья покупает, которые я бы никогда в жизни не купила, настолько они жуткие, дешевые и синтетические. А Кире нравится. Я купила ей водолазку, кашемир с шелком, юбку классическую – Кира отказывается в этом ходить. А в кофтах с безумными рюшами и в штанах с блестками хочет. Я все жду, когда эта Галя на мою дочь леопарда напялит.

– Не понимаю, – ахнула Женя. – Ты же такая красивая, такая стильная. Разве Кира не видит, что на ее маму все обращают внимание?

– Не видит.

– Может, она так пытается подстроиться? – спросила Марина. – Чтобы сохранить связь с отцом? Она ведь понимает, что все теперь зависит от этой тети Гали. Своего рода мимикрия. Дети умеют это делать лучше взрослых.

– Не знаю. Кира старается мне ничего не показать, а в меня будто горящую смолу заливают, прямо в горло. Мне так больно внутри, что я с ума схожу. И голова все время раскаленная. Боль начинается в желудке, подступает сначала к груди, потом к шее и доходит до головы. Как если бы на меня железный шлем надели. С шипами. И закручивали снаружи, чтобы эти шипы мне в голову вонзались. Я умираю каждый день от своей мигрени. Рука стала неметь. Покалывает, а потом я ее не чувствую. Ходила к врачу, все в порядке. Как мне объяснить, что у меня внутри боль такая, что выдержать невозможно, хотя у меня высокий болевой порог. Я терпеливая, как партизан. Но здесь я сдаюсь. Утром просыпаюсь мокрая, меня тошнит так, что я еле до туалета успеваю добежать. Слабость дикая. А надо держаться. Если Кира скажет, что мне плохо, отец приедет и заберет ее. Мне надо продержаться до конца недели. Мне было все равно, куда ехать, лишь бы с Кирой. Лишь бы спать с ней в одной постели, нюхать ее. Я же не сплю совсем – она кладет на меня ноги, и я стараюсь запомнить это ощущение. Ее волосы у меня на лице, эти сложенные ноги. Я запоминаю, когда она раскрывается, если ей жарко, на каком боку спит, как руки раскидывает. Сохраняю в памяти эти ощущения. От головы ничего не помогает. Отпускает на время, когда я или напьюсь в хлам, или таблеток наглотаюсь. Сейчас вроде бы полегче стало. Кира уже позволяет поцеловать себя на ночь и днем ластится. У меня подруга родила ребенка для себя, в сорок три года. Записала на себя. И теперь счастлива. Отец этого ребенка даже не знает о его существовании. Надо было сделать так же. Родить для себя. Знать, что никто никогда не сможет у тебя отобрать дочь.

– О господи, – сказала, не выдержав, Женя. – Разве так можно делать? Зачем заставлять ребенка выбирать?

– Нет, господь тут ни при чем. И Будда ни при чем. Никто не поможет. И ты всем богам будешь молиться, чтобы все вернуть. Развод был моей инициативой. Мой муж и не собирался уходить к этой Гале. Мне вдруг стало настолько обидно, что я не сдержалась. Теперь и я, и моя дочь зависим от нее. Она решает, куда поедет Кира и насколько и поедет ли вообще. Она убедила моего бывшего мужа, что дочь должна жить с ними, и теперь он считает эту Галю чуть ли не святой. Я каждый день молюсь, чтобы она забеременела. Тогда ей не будет нужна моя Кира, чтобы удержать мужа. И дочь вернется ко мне. Она ее отпустит за ненадобностью. Я все не могла понять, откуда вдруг у этой дамочки такое чадолюбие? А потом нашлось объяснение. Она мне сама призналась. Она верит, что если женщина не может забеременеть, то нужно взять на воспитание чужого ребенка, усыновить, удочерить, и тогда точно наступит беременность. Я смотрела на нее и думала, что она сумасшедшая. Поэтому она с Кирой и возится, в надежде на то, что Бог за ее страдания и благородство пошлет ей собственное дитя. Она верующая. Но хоть Киру в церковь пока не таскает. Я запретила. Мы с мужем общаемся, как торгаши на рынке. Только торгуемся не за помидоры, а за ребенка. Если честно, сейчас, зная, что будет дальше, я бы не развелась. Ни за что. Я бы шантажировала мужа дочерью, и он бы остался с нами. И никакой Гали и в помине бы не было. Я бы специально подговаривала Киру звонить именно тогда, когда ее папа с другой женщиной, и просить срочно приехать домой. Да я бы миллион причин нашла, чтобы он никуда не ушел. Сейчас я ненавижу его до истерики, до дрожи. Он шантажирует меня дочерью. Все время напоминает, что Кира сама решила жить в новой семье с папой. Значит, мама плохая. У меня нет больше сил с ним спорить. Я уже не знаю, на что он еще готов пойти, чтобы отобрать у меня Киру. Представляете? Ты живешь с человеком, готовишь ему ужин, жаришь по утрам яичницу, он приезжает в роддом, рожает вместе с тобой, держит за руку, перерезает пуповину, а потом вдруг оказывается даже не подлецом и мерзавцем – просто очень жестоким человеком, который отнимает у тебя дочь. И бравирует тем, что дает ей другой дом, другую маму и другую жизнь. И именно ты, мать, оказываешься в этой новой жизни посторонним человеком. Это не просто страшно – это чудовищно, непростительно, дико. Даже животные так не делают. Кира ведь еще маленькая. Да, не грудная, но еще совсем ребенок. Я просила, умоляла мужа подождать, пока она повзрослеет, в ногах валялась. А когда случится этот возраст взросления? Для меня она всегда будет маленькой. И я обречена на вечную мигрень, от которой даже сдохнуть не могу. Я такая терпеливая за это время стала, что самой страшно. Палец порезала, глубоко, а боли не чувствую. Все равно все в голове остается. Кровь льется ручьем, а мне безразлично. Боль не переключается. Даже на минуту. Я ведь решилась на развод, когда умерла моя мама. Даже тогда я такой боли не испытывала. А если бы мама жила, я бы до сих пор была замужем, наверное. И не выпрашивала бы у бывшего мужа дочку, чтобы провести с ней отпуск. И мы бы жили, как все семьи, – врали бы друг другу, но Кира была бы со мной. Каждый день. С утра до вечера. И ночью тоже. Сейчас, если бы мне пришлось выбирать, я бы выбрала вранье и иллюзию счастливой семейной жизни. Вот так. Вы даже представить себе не можете, что испытываешь, когда твой ребенок отказывается от тебя. Это настолько страшно, что думаешь, мечтаешь о смерти. А жить ты должна ради ребенка. Даже на самоубийство не имеешь право. Ты ни на что не имеешь права, не смеешь сказать, что думаешь. Что еще? Собирать справки из диспансеров о том, что ты не наркоманка, не алкоголичка – тяжело. В психдиспансере проходить освидетельствование – тяжело. А еще тяжело готовиться к тому, что твой муж окажется жестоким, тупым, мерзким, чужим и отвратительным и тебя будет трясти мелкой дрожью от одного его вида, скручивать, когда он будет находиться на расстоянии ста метров. Договориться полюбовно? Ты не сможешь войти в ту комнату, где он находится. Не сможешь дышать с ним одним воздухом – начнешь задыхаться. Страшно, когда ты начнешь собирать всевозможные справки, нанимать адвоката. И каждый раз говорить себе, что он так не сделает, не посмеет. Уговаривать себя, убеждать адвоката, а на следующий день бац – и тот человек, который держал тебя за руку, когда ты рожала, обвинит тебя в том, что ты недееспособна и не можешь отвечать за ребенка по причине здоровья. И снова ты не будешь ждать, что дойдет до края, что он станет использовать против тебя то, что нельзя, морально нельзя использовать, а потом на судебном заседании услышишь, как он рассказывает, что ты лежала в психушке, есть справки, и поэтому тебе нельзя доверять ребенка. После смерти мамы я две недели пролежала в клинике неврозов. Это было мое решение. Я сама не справлялась и обратилась за помощью. Муж тогда взял на себя Киру. Полностью. Я была ему благодарна за помощь и понимание. Считала, что у меня лучший муж в мире. Он приезжал, проведывал, привозил какие-то банальные апельсины. Позже выяснилось, что уже тогда Галя активно присутствовала в его жизни. Но я просто не верила, что он может ударить в спину в такой момент. Оказалось, может, легко. Не просто воткнуть нож, а еще провернуть несколько раз, чтобы наверняка. Мне пришлось проходить освидетельствование, доказывать, что я психически нормальная. Врач мне сказал, что много чего видел, но более здоровых и устойчивых психически людей, чем я, встречал редко. А я тогда думала – как мой муж посмел вспомнить клинику? У меня мама умерла! Теперь я смотрю на мужа как на мамонта или динозавра, не зная, на что он еще окажется способен, что еще творится у него в голове, как еще он захочет меня ударить?

Ты просто не представляешь, что чувствуешь, когда какая-то хабалка, любовница, женщина недалекого ума, начинает управлять твоей жизнью, не просто на нее влиять, а именно управлять. Это страшно. И ты, такая умная и красивая, такая вся из себя воспитанная и интеллигентная, ничегошеньки не можешь сделать против этого тупого танка, который прет и подминает под себя все – тебя, твою дочь, вашу жизнь. А потом ты будешь ей звонить и просить, умолять, на коленях стоять, чтобы она повлияла на твоего бывшего мужа, и он бы позволил тебе забрать дочь на море. Так что если хочешь разводиться со своим Стасом, делай это сейчас, пока Катюша маленькая, когда она только твоя, и вставай в любую позу, лишь бы у твоего мужа не оказалось такой Гали. Или чтобы появилась такая Галя, чтобы запретила видеться с бывшими детьми и женами. Чтобы ревновала и не отпускала даже на родительское собрание. Чтобы у нее была одна извилина и та работала на пожрать, поспать, вырвать космы бывшей и отвадить от дома всех детей от предыдущих браков. А еще меня бесит, когда начинают рассказывать про бумеранг – если ты разрушил семью, то тебе это вернется. Пусть не сразу, но обязательно. Да, я тоже когда-то была любовницей и увела мужа из семьи. С одним исключением – там детей не было. Так что я получила по заслугам. Закон сохранения энергии или эта гребаная карма. И сельдерей сверху, как вишенка на торте. Я не только мужа лишилась, но и ребенка. Пусть я буду пылью придорожной в следующей жизни, но сейчас, в этот момент, я хочу одного – быть со своей дочерью. И мне плевать, чего это будет стоить. Если бы я могла, я бы отравила эту Галю. И мужа заодно. Жаль, что мы не в Средневековье живем… Слушайте, а хотите, я утром блинов напеку? Мы купим нутеллу, варенье и еще какую-нибудь детскую гадость, – предложила Вика.

– Хочу, очень хочу. – Женя плакала.

– Так, тогда на всех пеки, – сказала Даша, вытирая слезы. – Только нас не трави. Мы тебя любим.

– Договорились. Завтра утром здесь накрываем общий стол на завтрак. Несем всю запрещенку, какая у кого есть. И завтракаем так, чтобы из-за стола было невозможно встать. Марин, с тебя кофе!

– Уже без пятнадцати двенадцать, а Светланы Михайловны нет. – Даша снова проявила рассудительность. – Что делать будем?

– Мы идиоты, – ахнула Марина. – Надо было просто позвонить руководству гостиницы и попросить ее телефон.

– Наверняка там телефон ее зятя, – пожала плечами Вика.

– Тогда трансфер! У водителя был телефон человека, которого он встречает! – воскликнула Марина.

– Марин, и где ты была раньше? Сейчас мы уже никого не достанем. Поздно! – Даша начала искать в телефоне контакты водителя и организаторов трансфера.

– Ну что, сидите? – Во дворе появился Степан, все еще с рюкзаком за плечами.

– А ты уходил? Куда? – удивилась Даша.

– Ходил в соседний отель. Думал, может, Светлана Михайловна туда дошла случайно? Обошел еще три отеля в округе. Ее видели в третьем, вон там, на горе. Она оттуда ушла, а куда, они не знают. Говорят, что пила водку.

– О господи, – всплеснула руками Даша, – и где она сейчас? А во сколько она была в том отеле?

– Ну часа два назад точно, – ответила Степан.

– А это точно была наша бабуля? – уточнила Даша.

– Розовая шляпка с цветком, бирюзовое парео.

– Степ, сходи еще раз на пляж. Может, она по берегу моря решила прогуляться? – попросила Даша.

– Да, точно, – подскочила Женя и побежала в свой номер, откуда донесся ее крик: «Да, ты немедленно встаешь и идешь искать Светлану Михайловну! Меня не волнует твой унитаз и процесс очищения! Степан идет, и ты пойдешь! Если ты не смог с ребенком в больницу поехать, то пойдешь искать пожилого человека! И с завтрашнего дня я буду есть все, что захочу и когда захочу! Кстати, все считают, что ты – маньяк! Со своими весами, ковриком и морковкой. Ненавижу морковь. И сельдерей терпеть не могу. От смузи меня вообще выворачивает! И вегетарианство твое ненавижу! Я буду есть мясо! Понятно? Что? Я пьяная? Да, пьяная! Да, я знаю, сколько в спиртном калорий! Да, я ору! И разбужу Катюшу! Сама разбужу, сама и уложу!»

Женя хлопнула дверью так, что удивительно, как вообще все дети не проснулись.

– Может, ее почаще поить, чтобы она обретала право голоса? – задумчиво сказала Вика.

Радостный Степан, получивший возможность опять куда-то бежать, да ради спасения Светланы Михайловны, и недовольный Стас, которого оторвали от касторки, отправились на пляж. И уже минут через пятнадцать вернулись с бабушкой, которая шла неровно, но шляпку кокетливо придерживала.

– Слава богу, – выдохнули все.

– Девочки, а у нас есть анис? Вы знаете, я попробовала анис, это удивительно! – проговорила Светлана Михайловна и позволила себя увести в номер.

– При чем здесь анис? – не поняла Марина. – Она что, зерен аниса наелась?

– Или микстуры от кашля напилась, – хохотнула Вика.

День третий

Марина проснулась от звука будильника. Голова гудела после выпитого накануне. Спать хотелось зверски. Она поставила чайник, сварила кофе и выползла на балкон, гадая, вспомнит ли Вика про обещанный завтрак? Да наверняка все еще спят!

Марина пошла к сушилке, чтобы снять купальники и нижнее белье.

– Твою ж за ногу, – сказала она.

Вся сушилка была в птичьем помете. Даже больше, чем накануне. Весь балкон был покрыт ровным слоем. Ласточки летали как ненормальные. Улетали, возвращались. Марина подняла голову и увидела торчавшие из гнезда еще две крошечные головенки.

– Аня, просыпайся! У нас пополнение в семействе! – крикнула Марина.

Аня быстро выскочила на балкон и стала любоваться птенцами. Какие они миленькие и маленькие. И как хорошо, что у них теперь есть птенчики. Свои собственные. Марина в это время пыталась пальцем отковырнуть помет с трусов. Пляжные полотенца она вытряхивала под возмущенный крик птиц, которые в это самое время кормили своих птенцов завтраком, а Марина, трясущая полотенцем, им, по всей видимости, мешала.

– И что, я так до конца отпуска прохожу в дерьме? – сама у себя спросила Марина.

– Мам, а когда птенцы вырастут и улетят? – спросила Аня.

– Понятия не имею. Я даже не знаю, когда они вылупились. Спроси у Гугла.

Аня кивнула и побежала включать планшет, чтобы узнать все о ласточках. Марина пошла в душ. Включая воду, услышала стук в дверь, но решила не открывать – имеет же она право принять душ без посетителей? Может, они с Аней вообще еще спят. Но в дверь продолжали стучать. И судя по настойчивости, не успокоились бы, пока не выломали дверь. Марина с зубной щеткой во рту, с намыленной головой крикнула:

– Ань, открой дверь!

– Не могу, я читаю, – ответила дочь.

Марина с рыком, прикрываясь полотенцем для рук, поскольку большое осталось в комнате, и пижамными штанами, открыла дверь.

– Что? – рявкнула она.

– Пьиветики-омьетики-йюлетики. – На пороге стоял маленький Коля. – А тетя Вика сказала, что мы вас ждем.

– Ань, сбегай вниз, узнай, что там! – попросила Марина.

Аня радостно убежала прямо в ночнушке и почти сразу вернулась.

– Мам, там все хотят кофе. Говорят, ты обещала сварить. Я вниз – там блины. Тетя Вика напекла. А еще варенье и нутелла, представляешь? И круассаны, и кексы! И у тети Даши пропали шлепки, представляешь? – подпрыгивая от восторга, сообщила Аня.

– Ты в пижаме и не умывалась! – крикнула дочери вслед Марина.

Ей тоже пришлось быстро закончить с утренними процедурами и сварить кофе в кастрюле, чтобы хватило на всех.

Вика, в ситцевом платье, красивая и свежая, как утренний цветок, раскладывала детям на тарелки блины. Когда она успела напечь внушительную стопку, оставалось только догадываться. Марина разлила по чашкам кофе.

– Ну наконец-то, – улыбнулась Вика. – Кофе хочу, умираю.

Дети лопали блины, намазывая щедрым слоем шоколадную пасту и закусывая кексами.

– Вы ненормальные. Я «мама» не могу сказать, а вы уже завтрак приготовили. Только не говори, что кексы и круассаны принес Степан.

– Нет, это я с утра сбегала. Тут чудесная пекарня. Неподалеку, – улыбнулась Вика, и Марина чуть не поперхнулась кофе. Ну как можно так выглядеть в восемь утра? Как можно было успеть сбегать в пекарню и еще напечь блинов? И еще с накрашенными ресницами и блеском на губах?

– Знаешь, мне это в радость. Впервые за долгое время получила удовольствие от того, что просыпаюсь и наступает новый день, – призналась Вика. – Обычно мне по утрам жить не хочется. И голова сегодня не болела. Я так отвыкла от того, что нет боли. Удивительное чувство. Ты не поймешь. Когда ты уже привык к боли, научился с ней договариваться, а она вдруг не приходит. Ты ее ждешь, готовишься к ее появлению, а ее нет. Ты уже начинаешь нервничать – почему голова не болит, почему не выкручивает? А потом сходишь с ума от счастья, прилива энергии. Когда нет боли, когда ни один мускул не ноет, нет ставшей привычной тошноты и слабости, когда банально хочется жить и переделать миллион дел, до которых руки не доходили, – невероятное ощущение. Вот, кстати, вам подарок. – Вика протянула резиночки для волос с красивыми цветами. – С утра сшила. Тут, оказывается, есть магазин тканей, и хозяйка – жаворонок. Очень милая женщина, между прочим. Я даже обалдела, когда увидела, что магазинчик открыт так рано. Вот нашила с утра резиночек всем девочкам. Есть синие, розовые и разноцветные.

– Слушай, это такая красота. Даже представить не могла, что ты рукоделием увлекаешься. Мне тоже, кстати, по утрам не всегда жить хочется. Вот после девяти утра я становлюсь похожа на нормального человека. Представляешь, раньше у меня две ласточки в гнезде жили, а теперь у них птенцы появились. И гадят они в два раза больше. Еще и орут на меня. Нормально? Проснулся, а на тебя птицы орут.

– Смешно. Пойдем завтра вместе в этот магазинчик, раз тебе все равно птицы спать не дают. Хозяйка страдает от того, что жаворонок. Жаловалась, что весь поселок, особенно в курортный сезон, только к шести вечера просыпается, а то и позже. Торговли никакой. Клиентов нет. Она же привыкла вставать в пять утра, а в шесть вечера уже закрывает свою лавочку. Ложится спать в половине девятого. Пыталась себя перестроить, но так и не получилось. Смотри, какого цвета органзу я у нее нашла. Она мне ее почти даром отдала. Там такие ткани уникальные. Хочу еще раз сходить, купить какой-нибудь прекрасный отрез на платье. Там такой бархат, шифон всех цветов, атлас! Я ведь когда-то ходила на курсы кройки и шитья. Так сегодня чуть не умерла от счастья – сто лет таких тканей не видела! И цены смешные просто – она готова продать за полцены. Я бы у нее весь магазин купила.

– Ну да, я вот тарелки и чашки керамические покупаю везде, а ты – ткань.

– Нет, я давно не шью. Так, Кире на праздники в детском саду шила костюмы. Не понимаю даже, почему забросила, ведь даже машинка швейная есть хорошая. Может, у меня голова от этого пройдет? Сегодня с утра шила девчонкам цветы, так про голову даже не вспомнила! – Вика действительно была другой: привлекательной молодой женщиной, без надрыва, без застывшей в глазах боли.

– Слушай, а как там Светлана Михайловна? Про какой анис она вчера говорила? – вспомнила Марина.

– Про водку местную. Видимо, в соседнем отеле выпила, и ей понравилось, – рассмеялась Вика.

Дети лопали блины. Марина съела один и потянулась за вторым, признавая, что они просто отличные.

– Вик, а ты где работаешь, если работаешь? – поинтересовалась Марина.

– В банке.

– Тебе нужно менять работу. Блины просто с ума сойти!

– Вообще-то я на филфак мечтала поступить, но родители запретили. Они всегда знали, что для меня лучше. Даже замуж вышла, чтобы от родительской опеки сбежать. Сейчас часто думаю – хорошо, что мама всего этого не застала, не увидела. Она умерла, уверенная в том, что у меня идеальный брак.

На террасу вышла Светлана Михайловна.

– Как вы себя чувствуете? – хором спросили Вика и Марина. – Мы так за вас переживали вчера!

– Ну и напрасно, девочки, хотя мне приятно! Какие у нас заботливые мужчины! А чувствую я себя прекрасно! Просто замечательно! Только думаю, ну вот как я дожила до таких лет, а жизни не знаю. Это ведь так обидно! Девочки, а говорят, еще коктейли вкусные бывают. Такие, разноцветные, в красивых бокалах. Очень хочу попробовать. Вы сводите меня в бар? А как я вчера чудесно погуляла по берегу моря! А еще я хочу кальян попробовать! И в ночной клуб! Викуля, детка, какие блины замечательные!

– Светлана Михайловна почувствовала вкус к жизни, – улыбнулась Вика.

* * *

На пляже было хорошо. Марина заняла лежак на первой линии и достала книгу. Дети ныряли за ракушками. Даша со Степаном притащили здоровенный арбуз. Даша не стала нарезать его ломтиками, а разделила на четыре части и позвала детей.

– И как его есть? – удивилась Аня. – Я не буду, не люблю арбуз.

– Ха, ты просто никогда не ела правильно арбуз! – рассмеялась Даша и выдала Ане ложку.

– И зачем мне ложка? – Девочка с ужасом смотрела на Дашу. Кира тоже состроила гримаску.

– Как зачем? Самое вкусное – есть арбуз ложкой! – воскликнула Даша и показала, как нужно выедать мякоть.

Уже через минуту девочки ели арбуз наперегонки.

– Какой кошмар, – рассмеялась Марина, – никаких манер.

– Да ладно тебе! Ты-то сама как в детстве арбуз ела? – улыбнулась Даша.

– С хлебом. Как и бабушка. Только она с серым любила, а я с белым, паляницей, – призналась Марина. – И мы с ней косточками плевались, кто дальше. Никогда ее победить не могла.

– А для вас, Светлана Михайловна, у нас сюрприз. Держите, – сказала Даша, и в этот момент появился Степан с большими бумажными стаканами, в которые обычно наливают газировку.

– Не, я не люблю это, – отмахнулась бабуля.

– Это коктейль. Вы же хотели попробовать. Вот и пробуйте – на основе арбуза, – объяснила Даша, раздавая всем стаканы. – Георгий специально для нас сделал.

– Как вкусно! А что там внутри, помимо арбуза, не пойму? – Светлана Михайловна сделала осторожный глоток, а потом стала пить с удовольствием. – Мята?

– Ага, и водка, много водки! – хохотнул Степан.

– Ой, смотрите. – Даша первой увидела Стаса и Женю. Он шел впереди, она держалась поодаль, делая вид, что не имеет к нему никакого отношения. И все было бы ничего, если бы Стас не тащил за собой по песку чемодан достаточно большого размера.

– Вы куда с чемоданом? – хохотнула Вика. – Или у меня галлюцинации? Так я даже коктейль не допила.

Стас сделал вид, что не расслышал вопроса.

– Привет, мы хотим взять напрокат катамаран, – ответила Женя и попыталась улыбнуться.

– А чемодан вам зачем? Решили уплыть? Куда? В Грецию? Или в Италию? – Вика уже смеялась.

– Слушайте, может, вам трансфер по суше заказать? – предложил Степан. – Вообще-то шторм обещали.

Стас продолжал молчать. Поскольку чемодан застревал колесами в песке, он его приподнял и аккуратно нес, прижав к себе.

– Жень, а Катюша где? – спросила заботливая Даша. – Вы без ребенка уплываете?

– О господи! Катюша! – ахнула Женя и побежала назад.

Катюша тащила красивую сумочку. Сумочка спадала с плеча. Девочка останавливалась, поправляла. Из сумочки вываливались какие-то ленточки, ракушки, зеркальце и другие девичьи незаменимые вещи. Катюша собирала их и складывала в сумочку, пытаясь застегнуть молнию.

– Девочки, присмотрите за Катюшей, да? Я обещала Стасу. То есть еще в Москве обещала. Ладно? Я потом все расскажу. Хорошо? У Кати в сумке все есть – вода, очки для плавания, печенье. Мы скоро. Я надеюсь, что скоро. А что, правда шторм обещали? Нет, я просто боюсь, когда сильные волны. Так-то мне нравится – и на катере, и на корабле. Но на катамаране страшновато, если далеко заплыть. А Стас хочет далеко.

Стас оглянулся и недовольно посмотрел на жену, которая отстала и явно не спешила догонять мужа. Женя поцеловала Катюшу и на ходу упаковала свой телефон в специальный водонепроницаемый чехол. Поскольку прокат катамаранов находился дальше, скоро они скрылись из виду. Катюша бросила свою сумочку и тоже села есть арбуз.

– И что это было? – хохотнула Вика. – Наш йог окончательно сошел с ума?

– Он даже не поздоровался, – обиженно заметила Светлана Михайловна.

– Ну на меня он обиделся еще утром, – отмахнулась Вика. – Я стол накрывала к завтраку, а он на травке свои асаны делал и спросил, на сколько лет он выглядит. Я ответила честно – на сорок пять, но в хорошей форме. Он такое лицо сделал! Ну как дамочка, когда ей лет прибавили. Оказалось, что нашему йогу всего тридцать шесть! А он, видимо, убежден, что выглядит на двадцать. Впервые сталкиваюсь с мужчиной с такой больной самооценкой. Он правда как девочка. Лицо такое недовольное состроил.

– Я тоже думала, что ему за сорок, – заметила Марина.

– Только ему это не говори. А то у него депрессия начнется, ни одна йога с камасутрой не помогут.

– Только я не пойму, зачем ему чемодан на катамаране понадобился? – удивленно проговорила Светлана Михайловна. – Чемодан-то, небось, дорогой. Вон он его как к себе прижимал, чтобы по песку не возить.

– Женя вернется, спросим, – ответила Вика.

– Кеша! Кеша! – раздался крик. По пляжу металась Ира. – Девочки, привет, вы моего Кешу не видели? Я прилегла на секундочку, видимо, задремала, а его и след простыл. Ну что мне делать? Кеша!

– Иннокентий? Как Смоктуновский? – вежливо уточнила Светлана Михайловна.

– Нет, Викентий, – привычно ответила Ира.

– Застрелиться, – шепнула Вика.

– Мне кажется, у меня болезнь. – Ира чуть не плакала. – Я постоянно все теряю. Сегодня деньги не могла найти. Думала, потеряла кошелек. А там и карточки, и наличные, ну все, что с собой взяла! Слава богу, нашла. Я его на столик на балконе положила. Даже не помню, почему и зачем? А вчера вечером мы ключи от номера потеряли. Я была уверена, что на пляже. Сказала Георгию, он ребят местных собрал. Они весь пляж граблями прочесали. И где я ключи оставила? В магазине! Спасибо Луизе. Она меня здесь нашла. Зачем я ключи в магазине доставала? А у вас есть что-нибудь от головы? Я скоро с ума сойду. Ничего не помню. Почему я все теряю?

– От головы есть коктейль, – предложила Даша.

– Давайте! Мне уже все равно. На меня уже все смотрят, как на сумасшедшую.

Ира выпила арбузный коктейль и побежала искать Кешу.

Дети тоже ринулись искать Кешу. Они оббегали весь пляж, все закутки и деревья, за которыми мог спрятаться мальчик, облазили все раздевалки, но его нигде не было. Ира вернулась, села на лежак и заплакала. Дети клялись, что проверили во всех местах, где Кеша любил сидеть и ждать, когда его найдут.

– Надо вызывать полицию, – сказала Марина.

– Полицию? Да, конечно, – всхлипнула Ира. – Ну куда он делся? Может, его украли?

– Ну что ты такое говоришь? – возмутилась Светлана Михайловна. – Тут все с детьми. Ничего с твоим Кешей не случится.

– Уже случилось! И все из-за меня! – Ира уже плакала навзрыд.

С другой стороны пляжа появился Степан.

– Представляете, у них тут отвертки нет! – объявил он. – Нормально вообще? Вызвали слесаря, а он будет только через два часа. Хорошо, я с собой набор привез, на всякий случай.

– Зачем тебе отвертка? – спросила Вика.

– Да там в «Утопии» дверь в туалет надо открыть. Ребенок заперся изнутри и не может повернуть щеколду. Дашка сейчас с ним, под дверью сидит, разговаривает, чтобы он не плакал.

– О господи, час от часу не легче. – Светлана Михайловна схватилась за сердце. – Одни нервы с этими детьми. Я помню, Настюша у меня тоже в ванной закрылась. Там ведь и маникюрные ножницы, и бритва, и лосьоны с духами. Да еще и порошок, отбеливатель. А она совсем маленькая – годика два было. Как уж она защелку повернула? Хорошо, сосед помог, быстро замок свинтил, а потом завинтил. Даже зять ничего не узнал.

Степан пробежал мимо с отверткой в руках, потом убежал за отверткой другого размера. Общим решением Марина с Викой и Светланой Михайловной вызвали полицию – все-таки прошло уже больше двух часов с момента исчезновения Кеши. Ира плакала и говорила, что не знает, что с собой сделает, если с ребенком что-то случилось. И что она всегда, с детства, попадала во все неприятности. Удивительно, как вообще выжила.

– Меня брат на даче сбросил с дерева. Со старой яблони, которая посреди участка росла. Мне еще года не исполнилось, и он ревновал меня к родителям. Брат на четыре года старше. Как он сам на дерево залез, да еще и меня поднял, никто не мог понять. Я-то нормально – в одеяло была завернута и на траву приземлилась. А брат ногу сломал, потому что спуститься сам не мог и спрыгнул. Потом, когда мне три года исполнилось, мама меня на вокзале потеряла. А с папой я чуть в озере не утонула. Это уже в шесть лет. В школе, во втором классе, я из окна выпала, хорошо, что с первого этажа. Нос ломала, руки, ноги. А потом перестала падать, но стала все терять. Перед свадьбой паспорт потеряла. Неделю искала. Так и не нашла. Пришлось все переносить. Думала, вообще замуж не выйду. А перед родами обменную карту потеряла. В магазине оставила. Спасибо, вернули добрые люди. Разве это нормально? Ну ладно документы, как я могу ребенка терять все время? – Ира уже не могла успокоиться. Даша сбегала в гостиницу и вернулась с валерьянкой.

Вдруг по соседству с пляжем начались волнения. Возле кафе «Утопия» собиралась толпа. Подъехали полицейская машина и карета «Скорой помощи». Ира кинулась к полицейским, рассказывая, что у нее пропал сын. Георгий вышел и сказал, что в туалете находится маленький ребенок и Даша уже два часа сидит под дверью и успокаивает его. Да, в туалете есть освежитель воздуха, жидкое мыло, но колюще-режущих предметов точно нет. Последние полчаса ребенок молчит. Не издает никаких звуков. Поэтому и вызвали врачей. На всякий случай.

Когда было принято решение ломать дверь, эта самая дверь открылась и из туалета вышел Кеша, обмотанный туалетной бумагой с ног до головы, как мумия. Совершенно спокойный и счастливый.

– Кеша! – кинулась к нему Ира.

– Господи, Кеша, – ахнула Даша. – Почему ты со мной не разговаривал?

– Буага, – ответил Кеша и улыбнулся.

Ира пыталась содрать с сына туалетную бумагу, но он заплакал. Так что она понесла его в гостиницу прямо так. Все расходились, радуясь, что и ребенок нашелся, и другого ребенка, который, по счастью, оказался тем же самым потерянным малышом, вызволили живым и здоровым, не наглотавшимся жидкого мыла или освежителя воздуха.

Женя со Стасом вернулись после обеда. Дети были накормлены и уложены на тихий час. Катюша спала в номере Даши и Степана. Кира с Аней сидели в тени на лавочке во дворе и учились вязать под руководством Даши, у которой в запасе оказались и детские пластмассовые крючки, и клубки разноцветных ниток. Девочки пытались связать «косичку».

Вика принесла бутылку белого вина к обеду. Еще одну бутылку выставила Марина. У Даши нашелся лед. Все сидели и наслаждались видом с террасы. Прогноз погоды оправдался. Поднялся ветер, море штормило, было удивительно хорошо – слегка прохладно, не душно.

Стас появился во дворе, нежно прижимая к груди чемодан, и тут же ушел в номер. Женя пришла спустя минут пять. Ей явно было нехорошо.

– Все нормально? – спросила Даша.

– Нет, мне плохо, очень плохо, – ответила Женя и отбежала подальше. Ее вырвало под орешником.

Наконец она отлепилась от дерева, за которое держалась, и вернулась к столу.

– Нет, не могу, я сейчас.

Женя убежала в номер.

– Он мне все-таки совсем не нравится, – сказала Светлана Михайловна. – Вместо того чтобы жену под руку держать, он с чемоданом обнимается. Между прочим, когда я потерялась, Степан меня вел, а Стас даже не помог.

Наконец Женя снова появилась во дворе. Вика налила ей вина, которое та выпила, как воду. Ей тут же налили еще.

– Ну и что это было? – спросила Марина.

– На самом деле Стас очень хороший. И очень талантливый. Я правда так считаю. А моя мама говорит, что он инфантильный идиот, и не понимает, за что я его люблю и как могу с ним вообще жить. Они – мама со Стасом – все время ругаются. А я верю, что у Стаса все получится. Я же должна верить в собственного мужа, правда? И поддерживать его. Разве нет?

Женя чуть не плакала.

Оказалось, что Стас по специальности инженер. В последние годы работал техником – подключал аппаратуру на конференциях, круглых столах, свадьбах и прочих массовых мероприятиях. Работы вроде бы хватало, но были простои, когда ни копейки за месяц он не получал. В последний год он стал жаловаться, что его никто не ценит, а он достоин большего, а не только «проводочки втыкать», и решил затеять собственный бизнес. Съездил в Японию и вернулся с массой идей. Все это время Женя работала в детском клубе, преподавала оригами для малышей, вела кукольный театр для детей постарше и актерское мастерство для подростков. Соглашалась на работу аниматором на детских днях рождениях. Она зарабатывала столько, что хватало и на Катюшу, и на мужа с мамой, благо частные детские сады вошли в моду, и диплом актрисы кукольного театра вкупе с энтузиазмом и добрым нравом открывали все двери. И не важно, что по специальности, значащейся в дипломе, в настоящем театре она не отработала ни дня, да и в профессии разочаровалась. Но пока Стас вынашивал планы покорения мира, Женя, засунув подальше собственные разочарования, нарезала из тафты цветов, нашила тряпичных кукол, которые тоже, слава богу, вошли в моду как авторские работы, и стала зарабатывать деньги.

Да, ее любили дети, ценили работодатели. Женя умела придумать, показать, увлечь. В куске обычной зеленой ткани она вырезала здоровенные дырки, в которые залезали дети, а на листе картона дети же рисовали яблоки, апельсины, клубнику. Получался спектакль про гусеницу, которая ела фрукты и постепенно росла. Цветы из тафты служили головными уборами для другого спектакля. А шифон превращался то в юбочки, то в крылья бабочек для девочек. Женя быстро разобралась в ситуации, поняла, что сейчас востребовано, и освоила смежные специальности для развития творческого начала у детей – она делала бусы и браслеты из макарон, научилась валять игрушки из шерсти и в прямом смысле набила руку на изготовлении мышек, зайчиков и медвежат. К тому же у Жени оказалось уникальное свойство, столь ценимое работодателями, – она была независтлива, в склоках не участвовала, поскольку просто их не замечала, искренне любила детей и умела быть благодарной. Она не жаловалась ни на зарплату, ни на загруженность. Поди поищи сейчас такого работника.

Стас тем временем решил заняться продажей тейпов – спортивных пластырей. Поскольку он не был ни спортсменом, ни врачом, а его познания в йоге мало кого интересовали, с пластырями не получилось. Потом он увлекся идеей продажи оборудования для веревочных парков, которые вошли в моду. Но и эта ниша оказалась давно занята. Стас загорелся новым проектом – создать водонепроницаемый, жаростойкий и противоударный чемодан. Он свято верил, что его чемодан просто взорвет рынок – все захотят такой иметь. На опытный образец чудо-чемодана пошли остатки средств от продажи старенького дачного домика, оставшегося ему от бабушки. Этот самый чемодан Стас и привез на море, чтобы снять рекламный ролик и опубликовать его в соцсетях. Оператором выступала Женя. Стас не захотел топить чемодан на мелкоте. Он желал показать размах и ширь, для чего нужно было отплыть на катамаране подальше и утопить чемодан непременно в шторм. Чтобы запечатлеть волны, разгул стихии, морские брызги прямо в экран телефона и черную точку в море – его драгоценную кладь, выброшенную в набегавшую волну.

– Он ведь знал, что я боюсь, когда шторм, да и катамараны не люблю, – Женя продолжала пить вино и рассказывать, – и глубины, если честно, я тоже боюсь. Но он на меня рассчитывал.

Первые минут десять, пока они отплывали от берега, Женя получала удовольствие от морской прогулки. Пока берег был относительно недалеко, она прыгала в воду и плавала. Но Стас требовал отплыть подальше, чтобы в кадре не появились пловцы и другие катамараны. Они доплыли до острова, обогнули его с другой стороны.

– У меня ноги уже болели, – пожаловалась Женя, – я вообще велосипеды не люблю. Я хотела причалить к острову и на камнях сфотографироваться, чтобы было красиво. Ни одной нормальной фотографии из отпуска. Я везде или с детьми, или с перекошенным лицом. А красивой – ни одной. Я ведь даже купальник новый надела специально и голову с утра помыла.

Начинался шторм. Катамаран качало на волнах. Стас был счастлив и ждал, когда волны станут больше. Женю начало подташнивать от страха. Да еще и просто укачало.

– Я утром забыла поесть, вот мне и стало плохо. – Она искала себе оправдание. – Тошнота не отступала, а в желудке пусто. Меня какой-то желчью рвало. Первый раз такое. Я так испугалась. Ни разу мне так плохо еще не было.

Женя не могла держать телефон и снимать чемодан, которому были не страшны удары стихии. Она просилась назад, на берег. Стас злился. Женя выпила бутылку воды и усилием воли взяла телефон. Стас бросил чемодан в волну. Женя сняла, как чемодан всплывает, колышется на волнах и уплывает. После этого ее вырвало и на телефон, благо он был в водонепроницаемом чехле, и на катамаран, благо его тут же залило волной. Женя слышала, что Стас кричит. Но ей было все равно. Чемодан стремительно уносило в открытое море. Стас крутил педали, надеясь поймать свой ценный груз. Он хотел, чтобы Женя ему помогла, но она физически была на это не способна. Штормило все сильнее. Катамаран кидало по волнам, как… как чемодан. Женя умоляла мужа вернуться на сушу. Но Стас выбрал не плачущую от страха и боли в желудке жену, а опытный образец. Еще час они гонялись за чемоданом, который то относило дальше, то приносило ближе. Несколько раз Стас нырял за ним, но не мог справиться с волнами – плавал он так себе. Женя плавала намного лучше. И могла в три гребка нагнать чемодан. Но не хотела. Ей вдруг стало на все наплевать. Она мечтала, чтобы этот треклятый чемодан утонул, уплыл в открытое море, и она бы больше его никогда не видела. Она хотела, чем быстрее, тем лучше, оказаться на берегу, поменять билеты, вернуться домой и подать документы на развод. Она даже позвонила маме с катамарана, чудесным образом поймав сеть, и сообщила, что хочет развестись. Мама была счастлива. Стас умолял жену прыгнуть и вернуть чемодан. Женя рассудила, что перед разводом она может выполнить последнее желание супруга, прыгнула, догребла до чемодана и вернула его на катамаран. Стас обнял свой чемодан и не расставался с ним до прибытия на берег.

– Господи, кино и немцы, – вздохнула Даша.

– Стас очень расстроен, – отозвалась Женя.

– Ну еще бы, – хмыкнула Марина.

– Нет, не из-за развода. Мне кажется, он меня даже не слышал. Он расстроен, что чемодан пропускает воду. Он был мокрый внутри.

– Слушай, а почему он сам не стал снимать? – поинтересовалась Марина.

– Он отвечал за положение катамарана по отношению к чемодану. Чтобы кадр был красивый.

В этот самый момент Стас появился во дворе.

– Я тебя звал, ты не слышала, – обратился он к Жене.

– Стас, простите, а вы, наверное, не в курсе? – сказала Марина.

– Не в курсе чего? – напрягся Стас.

– Черные ящики уже изобрели. Давно.

Светлана Михайловна, Вика и Даша начали хохотать. Но смех был не радостный, а истеричный. Женя тоже смеялась. Сквозь слезы.

Стас пошел в номер.

– Интересно, как бы он проверял жаростойкость? – продолжая хохотать, спросила Даша.

– А ударопрочность? – поддержала Вика.

– Это была его мечта. Он в нее верил, – тихо сказала Женя. – Представляете, как это обидно, когда мечта рушится?

– Жень, обидно, когда твой муж идиот. И ты это понимаешь. Поверь мне. Я знаю, – ответила Вика. – Пока ты фигачишься с чужими детьми, твой муж изобретает черный ящик. Ты все понимаешь, но не можешь ему об этом сказать. Потом он тащит тебя в открытое море, ты блюешь, но ему все равно. А ты на это соглашаешься. Причем в новом купальнике.

– Зато он назвал чемодан в мою честь, – улыбнулась Женя.

– Это как? – удивилась Марина.

– Чемодан называется «Жениаль».

– И?

– Женя – мое имя. А эл – Лаврентьев.

– Но ты же вроде Морозова. А «жениаль» с французского переводится великолепный, замечательный, – сказала Вика.

– Правда? А я и не знала. Лаврентьев – фамилия Стаса, – удивилась Женя.

– И в названии чемодана кричало его раздутое самомнение, – хмыкнула Вика.

– Жень, прости, но мы на стороне твоей мамы. Нам твой муж тоже не нравится. Не обижайся. А тебя мы любим! – шутливо заметила Марина.

– Кто же послушает маму? – возмутилась Светлана Михайловна. – Меня сын не слушал, когда женился, и дочь не слушала, когда замуж выходила. Вот и получилось, что я и свекровь, и теща, а все равно плохая со всех сторон. Вот думала, к сыну ближе буду. Он всегда был ласковым, нежным, как котенок. Целоваться и обниматься лез класса до третьего. Я уже даже переживала – мальчик, а ведет себя как девочка. Боялась, что испортила его своим сюсюканьем. Ну маменькин сынок рос! А дочка себе на уме всегда. Никаких поцелуйчиков. Даже в куклы не играла. С мальчишками в футбол гоняла. Сын все рассказывал – про школу, про друзей, если кто обидел – сразу ко мне кидался. Да он в Деда Мороза лет до десяти верил! И плакал, когда узнал, что это я все подарки покупаю и под елку кладу. Дочка все в себе держала. Клещами не вытащишь. Скрытная, но умная. Все говорили, что карьеру сделает – она ж просчитает сто раз, оценит. Отличницей была круглой. Институт с красным дипломом окончила. А вот как жизнь распорядилась: замуж вышла, и где теперь ее красный диплом лежит? Под памперсами. Я спрашивала – неужели ты не хочешь работать? Говорит, всегда мечтала домохозяйкой быть. Но я ей не верю. Вот я и не знала, что так получится и я к дочке прибьюсь. Ей нужна, а сыну не нужна. Невестка так все поставила, что он мне и звонит редко, да еще и от жены втайне. Я же слышу. Из дома никогда не позвонит, только с улицы. Спрашиваю: «Почему ты мне всегда с улицы звонишь?» Он смеется – какая разница? Но я же чувствую разницу! Жену выбрал, а не мать. Перекуковала ночная кукушка дневную. Хотя я знаю, там и любви особой нет. С ее стороны так уж точно. Политика такая в семье – от лишних родственников избавляться. Что с меня взять? Денег дать не могу, помощь моя не нужна. Ну и подальше от меня, чтобы лишний раз не мешалась. А может, невестка и боится, что я один раз сорвусь да и скажу сыну все, что думаю. Ну зачем мне вмешиваться? Женился уже, сам решил, теперь пусть живет своим умом. Я так думала. Но своего ума у него и нет, не вложила. Как жена скажет, так он и делает. Я первое время просилась приехать, разрешения спрашивала. Сын напрямую не отказывал, но то они уезжают, то заболели, то еще какая причина. Вот и видимся, дай бог, два раза в год. А у невестки и мать такая, моя сватья: всех родственников со стороны мужа отрезала, как и не бывало. И дочка по ее сценарию жизнь строит. Вот, девочки, все же из семьи идет, да? Но разве я учила своих детей такому? Разве я думала, что сын с дочкой, родные брат и сестра, общаться не будут? Даже не разговаривают. Невестка что-то зятю сказала, не подумав, а тот не привык, когда ему женщины указывают. Ну и слово за слово – и всё. Скандал. Перестали общаться. Невестка настроила так, что если я с дочкой и зятем, значит, на их стороне. Ну и сын ей поверил. Решил, что мама плохая. Ну как так можно? Я же мать, не посторонний человек. У меня сердце останавливается, когда я сына вижу. Плохо выглядит. Приезжал тут накануне нашего отъезда, так у меня внутри все защемило – неухоженный, рубашка мятая, небритый. И похудел сильно. А что я могу сказать? Пусть живут, как хотят, раз им так лучше – без семьи, без родственников. Вот я слышала, американцы вообще детей раз в год видят, на Рождество. И как только ребенку восемнадцать исполняется, он уже считается взрослым и самостоятельным. Никто не живет с родителями. Девочки, это правда или всё врут? Я бы не смогла так. Ну как можно? Как не помочь, да, девочки? А кто бы с Настюшей сидел? Как я без нее? Спасибо, что дочке нужна. А про сына все время думаю, не могу принять никак, что он от меня и от сестры родной отказался. Вот как правильно, девочки?

– Если бы кто-нибудь знал рецепт счастливой жизни… – хмыкнула Вика. – Моя мама зятя любила больше, чем меня. Она всегда о сыне мечтала и просто молилась на него. А я у нее вечно была во всем виновата. Если спорили, мама всегда на его сторону вставала. Когда встречались по праздникам, мама всегда тост за зятя произносила: «Какое счастье, что у моей Викули такой замечательный муж». Как будто это счастье мне на голову свалилось, и я его не заслуживаю. Мама умерла, а мы так и не поговорили, не помирились. Хотя, в общем, и не ссорились. Сейчас мне многое у нее спросить хочется. И рассказать, каким ее любимый зять оказался… Она бы мне все равно не поверила. Или нашла бы ему оправдание. А мне вот до сих пор интересно – почему она так себя вела? Неужели ничего не видела, не замечала? Или специально? Мне кажется, мать всегда должна быть на стороне дочери, разве нет? Почему она вообще была уверена, что лучше знает, что для меня счастье, а что нет? И главное, кто это счастье мне даст? Может, если бы я вышла замуж за Мишку, который за мной в институте ухаживал, моя первая любовь, так все бы по-другому сложилось! Так нет же, мама считала, что Мишка не сделает меня счастливой. Так и говорила, ровно такими словами: «Не сделает тебя счастливой». Откуда она знала? Мишкина мама меня любила. И Мишка любил. Но я же маму послушалась. Мама же лучше знает… А теперь кто лучше знает? Мамы нет, умерла, а я не знаю.

– А моя свекровь умерла, – заговорила Даша. – Она меня толком даже узнать не успела. Мы всего полгода были женаты. Единственное, что помню, – ее пирог с корицей. Он у нее с тонкой прослойкой ровненькой получался. Очень вкусный. Она всегда его готовила к моему приходу. Знала, что я его люблю. Муж скучает по этому пирогу, а я не могу его повторить. Все рецепты пересмотрела, все равно не получается. Корица расползается, даже вкус не тот. Я уже и с сахаром корицу смешивала, и с сахарной пудрой, и в стручках брала, все равно не то.

Все замолчали.

– Вообще-то Стас уже продал один чемодан. Мужчине, который хотел драгоценности перевозить, – нарушила тишину Женя. – На случай авиакатастрофы. Очень хорошо продал.

– Ну ты сама подумай. Случись авиакатастрофа или любая другая, тебе будет не наплевать на вещи? Главное – выжить! А если ты сдохнешь, то не обидно будет, что твои цацки кому-то достанутся? – удивилась Вика.

– Я не знаю… Я уже ничего не знаю. Я же приехала отдохнуть. У меня отпуска лет пять не было. Я все время в детских лагерях. Катюша со мной всегда. Я работаю, а она рядом. Я специально искала такие лагеря, чтобы с ребенком можно на море поехать. Не все организаторы ведь соглашаются, чтобы я на собственного ребенка отвлекалась. А здесь… Я так надеялась, что будет хорошо. Мы всей семьей. Вместе. Я наконец отдохну, буду с Катюшей все время. Я и так с ней, то есть она со мной везде – и на работу, и на подработку. Вот я готовлю в клубе спектакль к Восьмому марта или к Новому году, мы репетируем, а в последний момент половина детей разъезжаются. Или кто-нибудь заболевает. А Катюша у меня все время на замене – слова быстро выучит и выходит вместо ребенка, который не смог участвовать, а у меня для него роль расписана. Хотя я знаю, что Катюше это не нравится. Терпеть не может выступать. Она меня даже ревновать к другим детям перестала, привыкла, что мама должна с чужими малышами заниматься. Поначалу ревновала, а потом ей стало все равно. Ведет себя как взрослая. Все мамочки восторгаются, спрашивают, как я ее воспитываю. А никак. Катюша знает, что надо не мешать, сидеть тихо, рисовать или читать. Если захочет есть или пить – в рюкзаке банан, яблоко и вода. А вдруг она потом скажет, что страдала от этого? От того что я другим детям больше внимания уделяла, чем ей, что я их обнимала, целовала? Ну а как иначе? У меня же малышня в основном. Катюша по сравнению со сверстниками небо и земля, конечно. Ждать научилась подолгу. Даже не капризничает. Другие дети и двух минут на месте посидеть не в состоянии, а Катя спокойно по два часа выдерживает. Достанет карандаши, листочки и сидит рисует. И транспорт любой переносит – ее не тошнит. Привыкла со мной – и в метро, и в маршрутке, и в автобусе. Разве это хорошо? Я вот слушаю других родителей, что пятнадцать минут на машине добираться до клуба – долго, ребенок не выдержит, – и удивляюсь. Сидит девочка, которой уже лет семь, и она не выдержит пятнадцать минут в машине? Но кто знает, как правильно? Как для ребенка лучше? Чтобы с раннего детства понимал – есть работа, есть отпуск, есть зарплата? Или чтобы рос под колпаком и оставался ребенком как можно дольше? У нас другая крайность – семья полная, а ребенок, получается, все равно лишен родительского внимания. Стас вообще с Катюшей не умеет играть. Не понимает ее. Я думала второго ребенка родить, но не решилась. Может, надо было? Но я не хотела, чтобы была маленькая разница в возрасте. Пусть лучше Катюша подрастет, а там видно будет. Да и двоих детей я сейчас точно не потяну.

– А Стас что думает по этому поводу? – спросила Марина.

– Не знаю. Я не спрашивала. С ним сложно разговаривать. Мама, когда я с ней поделилась планами на второго ребенка, в больницу попала. Ничего страшного, давление скакнуло, но она так плакала, что мне страшно стало. – Женя расплакалась. – Вот Светлана Михайловна говорит, что всё из семьи. Что заложишь, то и будет. Но не всегда так получается. Мои родители тоже актеры. Я за кулисами выросла, все время то с мамой, то с папой. И на гастроли ездили по разным городам, и жили в разных квартирах. Но я понимала – мама с папой работают. Меня то костюмерши кормили, то еще кто. Может, поэтому и я актрисой стала, что другого мира не видела. Для Катюши не хочу такого. Ни за что. Но я помню, что и хорошее в моем детстве было – когда с мамой на сцену выходила, когда видела, какая мама красивая в гриме и нарядах. Любовь помню. Папа меня на плечах все время носил. Еще мне нравилось, как папа с мамой уходили в ресторан – они были такой красивой парой, что я икать начинала от восторга. Даже не верила, что у меня такие родители. А они смеялись – как только им уходить, я икать начинаю. А потом я открывала шкаф и весь вечер примеряла мамины платья и туфли. Еще всегда говорила, что вырасту и выйду замуж за папу. Не знаю, у меня было счастливое детство.

– А потом что? – спросила тихо Вика.

– Ничего. Родители развелись. Но это часто бывает в актерских семьях. Так что все нормально. Я вообще не помню, чтобы страдала. А мама… Конечно, ей Стас не нравится. Он не такой, как мой отец. Не такой красивый, яркий, талантливый. Папа был будто с другой планеты. Все маме завидовали, что он ее выбрал. У него всегда было много поклонниц, так что все закономерно. Мама считалась интересной женщиной, конечно, но папа был писаным красавцем. А я на маму похожа. – Женя снова расплакалась.

– Жень, ну ты чего? Ты молодая, Катюша здорова, мама жива. Что тебе еще нужно? А муж? Ну подумаешь, муж! Вон Вика разведена. Красавица, умница, каких поискать. Я вообще в подвешенном состоянии. Светлана Михайловна, поддержите! – призвала Марина.

– Да, да. Я с мужем тоже почти развелась, – отозвалась Светлана Михайловна. – Нашел себе мой Петр Сергеевич молодуху, ну не очень молодую, под пятьдесят дамочка, а не сложилось. Объявил мне, что его на старости лет любовь настоящая настигла. Да еще такая, какой никогда в жизни не было. Я не стала возражать, конечно. Хотя все думала, ну какая любовь-то? У этой женщины и квартира своя, и никого нет – ни детей, ни внуков, вот он и ушел. Спокойной жизни, наверное, захотелось. Никаких тебе забот, хлопот, ответственности. А были бы там дети и внуки? Или если бы жилплощади не было? Стал бы он квартиру снимать да про любовь рассказывать? Да прям! А тут – на все готовое, чистенькое, никаких проблем. Женщина на пятнадцать лет младше. Маникюрчик, кудельки блондинистые. Он хвост и распушил, как павлин престарелый. Почувствовал себя этим… как это говорится… слово такое есть…

– Мачо, – подсказала Вика.

– Ну, может, и мачо, но я другое имела в виду. О, кобель! Мы расстались мирно, тихо. Люди-то уже не молодые, чего тарелки почем зря бить. Отпустила я Петра Сергеевича с миром. Даже счастья пожелала. Искренне ведь пожелала, от всей души. На развод подали – Петр Сергеевич же хотел все официально, как положено. Еще приезжал, просил помочь ему костюм на свадьбу выбрать. Ну мы же не чужие люди. А я знала его особенности – плечи узкие, руки длинные. Не каждый пиджак хорошо сядет. Я согласилась, мне не жалко. Купили ему костюм. Он еще страдал, как бы невесте соответствовать. Она-то в платье белом решила замуж выходить. И чтобы всё по правилам – медовый месяц, туда-сюда. Ну по мне так – есть деньги, так пусть развлекаются, если со мной чего недобрал. А у него тромб оторвался. За месяц до свадьбы. Ведь рассчитали, что развод, а через две недели – свадьба. У них же целое планирование было: как сделать, чтобы все успеть. Вот не успели, оказалось. Петр Сергеевич мой со своей молодухой, считай, и трех месяцев вместе не прожил. Я тогда даже не знала, то ли плакать, то ли смеяться – вот ведь ему обидно, наверное, было. Только новую жизнь начал, а тут на тебе – умер. А ей каково? Она, наверное, тоже на что-то рассчитывала, да не успела. Свадьба так и не состоялась. Билеты на медовый месяц пропали. Я по закону оставалась женой, мы не успели развестись, а она, получается, любовница. Фигульки на рогульки ей. И поди потом рассказывай, что у них любовь была, что они свадьбу планировали. Никто ж не поверит. Мне поверят – у меня штамп в паспорте. Я официальная вдова по всем документам. На похоронах такой аттракцион был! Две бабы возле гроба. Да я и не против была, чтобы она стояла. Мне не жалко. Если уж пришла, так что ее – гнать? Она так убивалась, так рыдала, что даже я прослезилась. Еще, грешным делом, подумала, что там такого в моем Петре Сергеевиче она нашла, чего я не обнаружила? Она не знала наших друзей, я не знала их знакомых. Но наших, конечно, было больше. Мы ту сторону числом задавили! Я-то думала, что все в курсе, ну его друзья, а оказалось, он никому про новую свою не сказал и про свадьбу не сообщил. Так мне еще объясняться пришлось – что за дамочка слезы над гробом льет, а я так спокойно реагирую. Все в шоке, естественно, сплетничают, шушукаются, не похороны, а бабские посиделки. Я тоже не в себе была – вместо того, чтобы мужа оплакивать, стояла и думала – ну чего ради? А потом думаю – что он в ней нашел? Ну, младше меня, ну, худая. Пионэрка сзади. Кудельки веселенькие на голове. А потом осознала – ну вот что я здесь делаю? На этих похоронах? Петру Сергеевичу моему уже все равно, а я тут стой, на вопросы отвечай, вдову из себя безутешную изображай. Ну как он мог со мной так поступить? Хоронили его, кстати, в новом костюме, который мы с ним на его свадьбу купили. Очень красивый в гробу лежал. Даже на себя был похож, не то что другие покойники. Вот мне так смешно стало, я еле сдерживалась. Это ж кому расскажи, никто не поверит. Жена купила костюм мужу на его будущую свадьбу, а он возьми и окочурься и лежит теперь в гробу, как жених. Это я к чему рассказываю… Вот поди пойми этих мужиков. Мне кажется, у моего Петра Сергеевича не только тромб был, но и в голове что-то. Ну зачем ему эта новая жизнь понадобилась? Это ж такие нервные затраты! Девочки, если вы меня так поить вином будете, я вам еще не такое расскажу про свою семейную жизнь. Дай бог здоровья моему Петру Сергеевичу. Господи, что я говорю. Царствие ему небесное. Давайте выпьем, не чокаясь.

Все послушно выпили.

– Я вот тоже замужем, а не знаю – за мужем или уже нет? И мы все – молодые, красивые, в новых купальниках, сидим здесь в сраном отеле с детьми. Потому что детям нужны море и свежий воздух. Потому что в Москве мы бы уже сошли с ума. И мне наплевать, что мой муж делает в Москве, вот честно. Главное, что моя Анька плавает, ест нормальную еду и набирается здоровья, – призналась Марина. – А я могу делать что хочу – пить, курить, ругаться матом, спать, не спать. Вот в последнее время я просто взбесилась. Ложусь спать рано – муж недоволен, почему рано легла? Ложусь поздно – опять недоволен, что поздно, бужу его. Курю много, пью много. Все не так. Или много, или мало. Я в последнее время себя настоящей алкоголичкой чувствовала, думала, действительно у меня проблемы. Оказалось, я, считай, вообще не пью. Муж говорит, я жесткая. Да, наверное. Вот вы все – когда в последний раз думали о себе? Когда жили без оглядки на кого-то – маму, мужа, свекровь, детей? Разве мы не имеем на это право? Даже здесь. Помните, с чего начиналось? Все хотели произвести хорошее впечатление при знакомстве. А зачем? Разве здесь мы кому-то должны? Почему и здесь должны изображать того, кем нас представляют окружающие?

– Марин, ты сразу сломала всю схему, – хохотнула Вика.

– И слава богу. Знаете, о чем я мечтала? Сидеть на балконе, пить кофе и ни с кем не общаться. Спать, есть, смотреть сериалы, читать. А теперь сижу с вами, пью, разговариваю и даже одну серию досмотреть не могу. Еще эти ласточки. Только у меня ласточки поселились?

– Мариночка, с ласточками будь поосторожней, – подала голос Светлана Михайловна. – Есть же примета. Если ласточка свила рядом гнездо – это хороший знак. Значит, ты честный и благородный человек. Значит, тебя ждут перемены в жизни, причем приятные.

– Светлана Михайловна, вы что, юннат? – рассмеялась Марина. – Я слышала, что все наоборот. Ласточка, если ей что-то не понравится или если ее гнездо потревожить, может и дом хозяев сжечь, принеся в клюве горящий уголек. И вообще эти птицы считаются знаком смерти. А если гнездо само упало, то точно дом сгорит.

– Откуда ты это взяла? – удивилась Светлана Михайловна.

– Бабушка рассказывала. Она родом из Сибири была и ласточек всегда боялась.

– Я про другое слышала и верю в это, – начала рассказывать Светлана Михайловна. – Не просто так ты поселилась в номере, где ласточки гнездо свили. И не просто так там птенцы завелись. Значит, тебе они больше других нужны. Вот считается, что если ласточки в доме незамужней девушки завелись, то она скоро замуж выйдет.

– Нет, Светлана Михайловна, эта примета точно мимо меня. Я уже не девушка и замужняя, – рассмеялась Марина.

– Тогда тебе точно не грозят молния, пожар и буря, пока ты тут живешь, – не растерялась Светлана Михайловна.

– Это успокаивает.

– А еще есть поверье, что если у твоего порога появится темная личность, которая захочет что-то украсть, то ласточки начнут так кричать, что у вора начнется ужасная мигрень.

– Так, спокойно, мигрень уже занята, – рассмеялась Вика.

– А если птенцы завелись, то и у молодых скоро дети появятся, – не унималась Светлана Михайловна.

– Марин, ты как на этот счет? – хохотнула Вика.

– Нет. Опять мимо. Светлана Михайловна, а другие варианты есть?

– Есть. Заветное желание сбудется. Или мечта сокровенная.

– Да, хорошо бы, – сказала Марина. – Только нет у меня заветного желания. Вообще никаких желаний. Раньше было, и много, а сейчас ничего не хочу.

– Подождите! А Даша? – воскликнула вдруг Женя. – Вы же со Степаном… Вы просто идеальная пара.

Даша не успела ничего ответить. Во дворе появился Стас. Лица на нем не было.

– Что-то случилось? – спросила вежливо Вика.

Стас дергал лицом.

– Ты ничего не сняла. Зачем ты включила вспышку? Ничего не видно! – прошипел Стас.

– Прости, я не специально. – Женя вжалась в стул.

– Все впустую. Надо снова плыть. Ты сняла скалы и остров. Чемодана вообще не видно. Зачем ты снимала церковь на острове? Я же тебя просил снять чемодан!

– Церковь красивая вообще-то, – попыталась оправдаться Женя.

Вика стала хохотать первой. Марина не удержалась и тоже рассмеялась.

– Что? – удивилась Женя.

– Это и вправду отличный конец для этой истории! – сквозь хохот сказала Марина. – Запоротая съемка!

Женя тоже начала смеяться. Стас смотрел на жену как на сумасшедшую. Наконец развернулся и ушел.

– Ну и что мне теперь делать? – сквозь смех спросила Женя.

– Выбирай, или муж с чемоданом, сельдереем и в позе лотоса с книжкой «Камасутра для ораторов» в руках, или развод, – ответила Вика.

* * *

Ближе к вечеру все собрались на пляже. Штормило. Марина сидела, накрывшись полотенцем, и читала. Вика смотрела на море и молчала. Дети прыгали на волнах. Светлана Михайловна жаловалась на расположение отеля.

– Когда поднимаюсь на эту горку, думаю, все, сердце остановится. Но ведь похудела на три килограмма. Тоже ведь хорошо? Только не знаю, что лучше – похудеть или инфаркт. Слушайте, наш йог, оказывается, еще и жмот – еле-еле у него весы выпросила. Он, наверное, думал, что я их сломаю. Смотрел на меня так, будто я тонну вешу. Ну и какие у нас планы на вечер?

– Я спать хочу, – призналась Марина, – а завтра сяду на диету. Невозможно столько есть.

– Бесполезно, – хмыкнула Вика, – я вот не ем, но пью. Калории алкоголем добираю.

– Девочки, кто хочет сладенького? – появилась Женя, держа в руках контейнер с пирожными.

– Спасибо, я только что села на диету. Вот если бы ты пять минут назад появилась, – рассмеялась Марина.

– Тебя что, мой муж укусил? Какая диета? – искренне удивилась Женя, и Марина в очередной раз позавидовала ее легкости.

– Девочки, а я хочу полетать на парашюте, – призналась вдруг Светлана Михайловна. – Как это называется? Экстремальные виды спорта?

– Может, не стоит? – забеспокоилась Женя.

– А что тогда стоит? Я вам так благодарна, вы не представляете. У меня же глаза на жизнь открылись. У меня что было? Работала, в очередях стояла, двое детей на мне, никто не помогал. Так и крутилась, не присев за всю жизнь. Теперь с внуками нянчусь. Бегаю туда-сюда. Все время для кого-то живу, а для себя, получается, и не жила. Даже пенсию не откладывала, а все дочке отдавала. Или внуку от сына на подарок тратила. У детей сейчас такие запросы! А игрушки дорого стоят. Так у меня половина пенсии на подарки уходила. Настя с мальчишками – они многого и не ждут от меня. А внук от сына избалованный и капризный. Его мать так настроила. Если плохой подарок, дешевый какой-нибудь, она сразу его на помойку выбросит. А игрушки-то сейчас такие дорогие, что не подступишься. Вот я и считаю свои пенсионные копейки – часть внукам от дочки, часть – внуку от сына. А он уже наглый. Заказывать научился. Конструкторы любит, так самые дорогие коробки выбирает. А я не удивлюсь, если специально его мать подговаривает. Сейчас, девочки, благодаря вам я для себя все делаю: ем, гуляю, отдыхаю. Вот я все сфотографировала – и отель, и номер, и море – буду пересматривать и радоваться. Девочки, ну пожалуйста. Отпустите меня на парашюте! Так хочется! Мне же этих воспоминаний до конца жизни хватит. А вдруг зять больше не отправит с Катюшей?

– Чего хочется? – На пляже появились Даша со Степаном.

– Наша Светлана Михайловна жаждет адреналина, экстрима и новых впечатлений. Хочет на парашюте полетать, – объяснила Вика.

– А что? Прекрасная идея! Полетели вместе. Я за вами присмотрю, – радостно поддержал Степан.

– О боже, послал ведь мне Бог мужа, – охнула Даша, но было видно, что она только «за». Не отправлять же Светлану Михайловну одну.

– Может, не сегодня? Ветер сильный, – заметила Марина.

– Так и отлично! Хоть полетаем нормально! – с энтузиазмом воскликнул Степан.

Светлана Михайловна и Степан отправились в сторону порта, где всех желающих цепляли к катеру и «катали» на парашютах.

– Степ, аккуратнее там, – крикнула им вслед Даша. – И попроси, чтобы катер сильно не разгонялся. Все-таки Светлана Михайловна у нас дама в возрасте.

Вечером дружно решили не пить. Марина заварила чай на всех. Из-за шторма вай-фай не работал, так что телефоны тоже лежали без надобности. Зато Женя нарезала купленную Викой органзу и учила детей делать фонарики.

Наконец на террасе появились Светлана Михайловна и Степан. Бабуля счастливо улыбалась, Степан цеплялся за рюкзак.

– Ну как полетали? – спросила Даша.

– Я чуть не обоссался от страха, – честно признался Степан, все еще цепляясь за рюкзак, будто там находился запасной парашют. – Дашуль, налей водки, мне надо срочно выпить, я там правда чуть не умер.

– Девочки, это было замечательно. – Светлана Михайловна не могла стереть улыбку с лица, но казалось, что она слегка не в себе. – А вы что пьете? Чай? Вот даже не знаю, подсаживаться к вам или нет. Дашуль, захвати стопочку и для меня!

Степан налил водки в две рюмки – себе и Светлане Михайловне. Оба парашютиста выпили залпом, даже не поморщившись. Даша лихорадочно резала дыню, чтобы было чем закусить.

– Девочки, это было восхитительно. Только я и небо. И вода под ногами, – сообщила Светлана Михайловна, подставляя рюмку, чтобы Степан налил еще.

– Слушайте, я раза три с жизнью попрощался. Даже мечтал оказаться в чемодане Стаса, как колье какое-нибудь. А Светлане Михайловне хоть бы хны. Она всех чаек распугала. Но кричала так, что не только чайки, даже я оглох.

– Разве я кричала? Не помню. Если только от восторга, – отмахнулась Светлана Михайловна. – Знаете, что я хочу сказать… Я вот всегда что думала? Мне ничего уже не надо. Прожила жизнь. Как прожила – плохо ли, хорошо ли – другое дело. Мы же, совдеповские люди, все делали как положено, как требовалось, по правилам. Против воли родителей мало кто шел. Вот я так хотела в политехнический поступить, а родители запретили. Я в педагогический пошла – мама говорила, что учителя в школе всегда нужны. Да и парней в педе мало, значит, не загуляю. Мой муж на мне женился не потому, что любил, а потому что так было положено – я у него на ночь осталась, и всё, тут же сплетни поползли, хотя у нас ничего не было. Моя мама как узнала, так нас сразу в загс потащила. Но я решила, что такая судьба. Детей родила, работала. Жила, как все. Мы ж тогда темные были, что родители в голову вдолбили, что потом в школе да в институте учителя говорили – в то и верили. Многим моим ровесникам то время нравится, говорят, что все понятно было, по правилам. А я так скажу – мне бы сейчас жить начинать. Вот сейчас сколько беременных на пляже – не стесняются, купальники красивые носят, пузо уже до носа, а плавают, наряжаются, в рестораны ходят. В наше время ходить беременной считалось стыдно. Мы животы до последнего прятали. Будто и не от мужей рожали. А те, кому мужа не обломилось, да еще и с животом, лишний раз на улицу боялись нос высунуть. Сейчас-то можно и для себя рожать, и после сорока. В наше время такого не было. Я так плакала, когда узнавала, что беременная. Нет, девочки, радуйтесь, что сейчас живете, получайте удовольствие. Вот и я хотела для сына и дочери другого – пусть жизнь увидят, поездят, поживут для себя. Узнают, чего я не знала. Сын женился в двадцать четыре – и все, как пропал. Ушел в ту семью. А дочь еще раньше оторвалась, в двадцать, родила в двадцать один и села с ребенком, Настюшей. Потом следом мальчишек родила. Я ее как могла выпихивала, она ни в какую. Вот я из дома рвалась, постоянно, мне все равно какая работа, хоть полы мыть, лишь бы в коллективе, с людьми. А дочка сутками может из дома не выходить. Ей никто не нужен. Подруг всех растеряла. Если гуляет, то только с детьми до детской площадки и назад. Я спрашиваю ее: «Тебе не скучно?» А она не понимает. Сейчас четвертого ребенка хочет рожать, потому что мой зять так решил. А я вот думаю – я для себя ни дня не жила, и она не живет, только не понимает этого. Вот я каждой минутой сейчас наслаждаюсь. И не жалуйтесь, что отель плохой. Да все хорошо! Белье белое, чистое, матрас удобный, уборщица ходит, полы моет. Ни стирать, ни застилать, ни гладить не надо. Разве не счастье? А еда? Вот вы на еду в ресторане жалуетесь. Да вам принесли, унесли, и горы посуды в раковине нет! Дома от мойки не отойдешь – то чашки, то тарелки. Только перемоешь, опять полная раковина. Откуда только берется? А напитки? Я вам так скажу. Хорошее здесь вино. Все хорошее. Я вот что ни попробую, мне все нравится. Чего, девочки, я и вам желаю! Наслаждайтесь, пока можете! И бросьте ваш чай – в Москве напьетесь и чая, и кофе. Давайте вино пить!

День четвертый

Марина застыла перед сушилкой. Судя по количеству помета, птенцы «хорошо кушали» и радовали маму с папой. Птичий помет был буквально везде.

– О господи, – вздохнула Марина.

Она собрала полотенца, сложила и уже в номере снова влетела в столбик, который держал балдахин.

– Отлично утро начинается, – заметила она, потирая лоб, и оказалась права.

– Мам, у меня чешется, – пожаловалась Аня, показывая ногу.

Вся нога была в мелких укусах.

– Мам, у тебя тоже. – Она показала на Маринину руку.

– Странно, я ведь ставила на ночь антикомариные пластины.

– А можно мы на улице позавтракаем? – попросила Аня.

Марина намазала себя и Аню кремом от укусов, пожарила омлет, сварила кофе. Она бы предпочла остаться на балконе, но Аня очень хотела спуститься во двор. Марина надеялась, что там пока никого нет – слишком рано, все спят, но ошиблась.

Вика расчесывала Киру. Кира вырывалась.

– Мам, ну хватит уже. Ты меня замучила. Сделай мне просто хвост, – канючила Кира.

– Подожди, почти всё.

Наконец Кира вырвалась и убежала на качели. Аня быстро, не жуя, запихнула в рот омлет и припустила следом за подружкой.

– Меня мама редко расчесывала, – сказала Вика, выбирая из щетки волосы. – Я так мечтала, чтобы мама расчесывала меня на ночь. Подолгу. Сто раз проводила расческой по волосам. Но маме всегда было некогда. Меня воспитательница в детском саду заплетала, но она драла мне волосы, было больно, а иногда соседка, тетя Света. Та, наоборот, еле-еле заплетала, и через час я становилась лохматая, как пудель. Я на танцы ходила, и мне педагог делала красивую шишечку и свои шпильки втыкала, у меня не было. А один раз подарила шпильку с бусинкой и сеточку для волос белую, с кружевом. Ничего красивее я в жизни не видела. Мама шпильку эту прекрасную потеряла, не могла вспомнить, куда положила. Так шпилька и пропала. Я плакала и боялась идти на танцы, думала, меня педагог выгонит и разлюбит, раз я такая растеряха и не ценю подарки. А мама так и не поняла, чего я убиваюсь, – подумаешь, шпилька какая-то. Но я так любила, когда меня подолгу расчесывали. Наверное, мне массажа головы в детстве не хватало. – Вика хохотнула. – Вот я Киру и мучаю. Хочу, чтобы она помнила, как мама ее расчесывала.

– А нас комары покусали. Или не комары, а какая-то мошка, – пожаловалась Марина. – Я вроде и пластины ставила.

– Это потому, что здесь комары другие. – Во дворе появилась Светлана Михайловна. – Доброе утро, девочки, – поздоровалась она и продолжила: – Они от этих таблеток и жидкости не умирают. Они улетают. Поэтому надо открыть балкон, чтобы им было куда улететь.

– Ну да, мало мне ласточек, которые на меня орут по утрам и гадят на мои трусы и лифчики, так еще я комарам должна балкон открывать, – буркнула Марина. – Еще я все время в эти столбики балдахиновые врезаюсь. Слава богу, что не новобрачная. Убила бы мужа в первую брачную ночь.

– А у нас опять шлепки пропали, – пожаловалась Вика.

– Доброе утро. – Во дворе появилась Даша. – Марин, ты не видела с балкона, не могу найти Колины плавки и свой сарафан. Не улетели?

Марина вернулась в номер, но улетевших вещей нигде не наблюдалось. Зато она заметила Колю, сидевшего на тропинке, которая вела к трассе, на задах отеля. Сидел неподвижно на корточках, разглядывая что-то на земле.

Марина спустилась сказать, что вещей нет, но во дворе уже никого не оказалось, кроме Киры и Ани.

– Девочки, а где все? – спросила Марина.

– Мы не знаем, – дружно ответили те и уставились в пластиковый контейнер для хранения продуктов, который держали в руках.

– А что у вас там?

– Улитки. Мы решили разводить улиток. Смотрите, какие красивые! Мы им уже и кроватки сделали из цветов, – ответила Кира.

– А где они будут жить? В смысле, у кого из вас будет стоять контейнер? – поинтересовалась Марина.

– По очереди. День у меня, день у Ани, – сказала Кира.

– Ладно, главное, чтобы они не убежали или дядя Георгий не приготовил их на обед, – пошутила Марина.

– Мам, ты что такое говоришь? Они же живые и несъедобные! И бегать они быстро не умеют, ты что, не знаешь? Мы им и имена дали! Вот – Звездочка, Ночка, Торопыжка и Ласточка.

– А как вы их опознаете в лицо? Вы им хоть метки какие-нибудь нарисуйте лаком для ногтей, – предложила Марина.

– Мама шутит, – фыркнула Аня.

Девочки принялись выкладывать в контейнере цветочки, листочки и все, что, с их точки зрения, могло понравиться улиткам.

Марина собиралась спокойно выпить кофе, наслаждаясь одиночеством и тишиной, но мимо нее пулей пролетела Даша.

– Даш, ничего не улетело, – сказала Марина, но та ее даже не услышала. Из номера выскочил сонный Степан и, даже не сказав «доброе утро», подбежал к столу, одним глотком выпил Маринин кофе и понесся в сторону главного выхода.

– Да что происходит? – удивилась Марина.

– О, хорошо, что ты здесь! Я уже была на верхней террасе под крышей, там нет, – остановилась Женя. – Давай ты беги на детскую площадку, ту, центральную, а я на дальнюю, где батут.

– Что случилось? Зачем бежать? – не поняла Марина.

– Ты что, не знаешь? Коля пропал!

– Ничего он не пропал. Сидит на тропинке и что-то на земле рассматривает. Я его с балкона видела.

– О господи, – всплеснула руками Женя. – А мы уже весь отель обыскали! Вика в соседний побежала. Надо всем сообщить, а ты давай за Колей.

Марина пошла в ту сторону, где видела мальчика. Неудивительно, что его потеряли. Ей снова пришлось пролезать под сеткой, чтобы попасть на чужую территорию.

– Коль, тебя все ищут, – сказала она спокойно, чтобы не испугать его. – Ты чего тут разглядываешь?

– Вот, муравьиная дорога. Она красивая. Смотрите, как они ходят. – Мальчик с восторгом наблюдал, как муравьи бегут по тропинке, не отклоняясь от ровной линии ни на сантиметр. – Муравейник вон там, далеко, а они не заблуждаются, – с восторгом рассказывал Коля.

– Пойдем, там тебя папа с мамой обыскались. Потом сюда еще вернешься.

– А муравьи здесь будут?

– Ну конечно. Это же их дорога. Они каждый день по ней ходят.

– А по другой не ходят?

– Нет.

– Вот здорово. Я тоже так хочу. По одной дороге ходить.

Коля позволил себя увести. Даша прижала его к груди и долго не отпускала. Светлана Михайловна обмахивалась веерами из бумаги, которые сделали Кира с Аней. Коля рассказывал про муравьиную дорогу и про муравьев, которые никуда не спешат, никуда не опаздывают, а все делают вовремя и ходят по одной и той же дороге каждый день. Не то что в человеческих семьях.

Даша заплакала. Степан, взмокший, потому что успел оббежать весь пляж, сказал:

– Коль, я просто хотел, чтобы тебе было весело. Поэтому мы каждый раз разными дорогами ходили. Чтобы тебе не стало скучно.

– Я хочу как муравьи. Можно? Мне нравится наша дорога. Я ее запомнил. А другую не запомнил. Мне не скучно, когда по одной дороге ходишь. Мне так веселее, чем если по разным. А можно я буду на муравьев ходить смотреть?

Коле, естественно, всё разрешили. Даша пообещала сыну, что они не только будут ходить одним маршрутом, но и карту поселка нарисуют. Коля обрадовался. А когда вернутся в Москву, купят специальную муравьиную ферму, и у Коли будет свой собственный муравейник.

Только все успокоились и собрались идти на море, как раздался рев. Плакали Кира с Аней, да так, что все взрослые снова сбежались, готовые к самому страшному.

– Что? Где болит? Ты упала? Ударилась? – спрашивала Марина, оглядывая Аню. Вика стояла над Кирой. Девочки рыдали в один голос, и так горько, что можно было сойти с ума.

– Успокойтесь, объясните, что случилось! – строго сказала Марина.

– Улитки. Их нет, – сказала Аня.

– О господи. Ну уползли, найдете новых. А эти на волю захотели. – Марина смогла наконец дышать и пыталась взять себя в руки.

– Нет, они не уползли. Их выбросили. То есть он выбросил. Вон. – Кира, не прекращая плакать, показала в сторону общего стола.

Все повернулись и увидели, что на столе стоит пищевой контейнер с черешней, а за столом сидит Стас, ест эту черешню и читает свою «Камасутру для ораторов».

– Это точно ваш контейнер? – спросила Вика.

– Да, с оранжевой крышкой. А вон там выброшенные листочки и цветы, которые мы для улиток сорвали.

– Стас, откуда этот контейнер? – Вика подошла, готовая на все, включая убийство, но Стас не почувствовал, что пора уносить ноги.

– Здесь стоял. На столе. А что? Там какая-то дрянь была. Я помыл. Угощайтесь. – Стас придвинул контейнер поближе к Вике.

– А ту дрянь ты куда дел? – Вика улыбалась так, что на месте Стаса любой бы уже описался от страха.

– Выбросил в кусты. А что случилось? Девчонки, хотите черешню? – Он улыбнулся девочкам, и те залились слезами с новой силой.

Вика взяла контейнер и медленно высыпала черешню Стасу на голову. Тот, обалдев, не произнес ни звука. Марина в это время ползала по кустам в поисках улиток. Девочки кинулись ей помогать. Стас опомнился и вскочил с места. Он подошел к Вике, и всем показалось, что сейчас он поднимет на нее руку. И да, он замахнулся.

– Только посмей. – Вика даже не дрогнула. Стас сразу сдулся и плюхнулся на стул.

– А душонка-то у тебя заячья, – сказала презрительно Светлана Михайловна.

– Ой, Коля! Ты нашелся! Слава богу! Ты где был? – прибежала Женя.

– На муравьиной дороге, – ответил Коля.

– Как здорово. А мне покажешь? Я в детстве тоже любила муравейники разглядывать. У бабушки в деревне был один, здоровенный, красивый. А чего вы такие странные? – Женя не знала, как реагировать. Все молчали.

– Ничего, – отозвалась Вика.

– Мам, я нашла Звездочку! – крикнула Аня.

– Все на месте! – поддержала Кира.

Девочки сложили в контейнер найденных улиток, сорвали новые листочки и цветы.

– Какие улитки! А как их зовут? Слушайте, я таких красивых никогда не видела! Вы им целый домик устроили! А чем кормить будете? – Женя тут же с восторгом переключилась на улиток.

– Пойдемте на пляж, – позвала Светлана Михайловна. – Мне кажется, всем нужно поплавать, освежиться.

Все ушли собираться. Стас молчал и держался подальше от Вики. Марина прекрасно понимала, что, если бы не Женя, Вика бы не промолчала. Она бы такой скандал устроила, что Стас надолго его запомнил. Но Женя, которая откликалась на чужие беды, радости и волнения… Вика не хотела, чтобы Жене было плохо из-за мужа, чтобы и она чувствовала себя виноватой. Марина гадала, знает ли Женя, что ее муж способен поднять руку на женщину? Заячья душа – очень точное определение.

Марине дико захотелось кофе. Из-за утренней беготни она забыла позавтракать. Оставив Аню на попечение Жени, которая решила построить не просто замок из песка, а целый Парфенон, Марина пошла в «Утопию». Кафе еще было закрыто, но на веранде сидела Луиза и пила кофе.

– Доброе утро. Вы не работаете еще? Просто очень кофе хочу, – призналась Марина. – У нас с утра дурдом.

– Заходи, конечно. Я тебе сама сварю. – Луиза пошла на кухню и вернулась с кофейником. Еще принесла тарелку с сыром и хлебом, еще теплым.

Марина не собиралась спрашивать, почему Луиза утром в кафе, а не в магазине, но та сама стала рассказывать.

– У Георгия опять бессонница. Совсем не спит. Я волнуюсь за него.

– У него что-то случилось?

Луиза пожала плечами.

– Когда сердце болит много лет, не нужно чтобы что-то случалось. У нас, у женщин, как это называется? Депрессия? У мужчин тоска. Накатывает так, что им плохо. Они не плачут, не жалуются, тоску некуда выплеснуть. Мы хоть покричать можем, а они – нет. Георгий всегда такой был – любую боль молча переносил. Тяжело знать, что жизнь прошла, а ничего не сбылось.

– У женщин тоже так бывает, – заметила Марина.

– У женщины есть дети. У меня сын есть. В нем мое счастье. А у Георгия даже детей нет. Бог не дал. Раньше легче было, а сейчас я его боль на себя переношу, принимаю. У меня начинает сердце болеть. Хочешь посмотреть? Иди.

Луиза открыла дверь и завела Марину на кухню. Марина ахнула, не зная, что сказать. Вся кухня была уставлена подносами, на которых лежали арбузы и дыни. Все они представляли собой маленькие шедевры. Арбузы превратились в птиц, дыни – в цветы. В углу кухни, на низкой табуретке сидел Георгий и тоненьким ножом вырезал очередную картину на дыне – лицо женщины, очень похожей на Луизу. Шеф-повар и хозяин кафе даже головы не поднял, когда на его кухне появились посторонние.

– Он так с пяти утра сидит, – пожаловалась Луиза. – Георгий, дорогой, хватит. – Она подошла и положила руку на плечо мужчины, которого до сих пор любила и который любил ее. Он поцеловал тыльную сторону ее запястья и вернулся к вырезанию локона на дыне.

Луиза тяжело вздохнула и понесла уже готовую работу – павлины, вырезанные на арбузе, в кафе – выставить на обозрение для привлечения клиентов.

– Он хотел стать художником, – продолжала рассказ Луиза. – Мечтал уехать учиться в Италию или Францию. Мои родители поэтому считали, что он будет для меня плохим мужем – кому нужны калякалки для туристов? Не сможет семью прокормить. И я буду жить на гроши, которые он за свои картинки еще, дай бог, получит. Георгий все-таки уехал учиться. Но вернулся. Ему было тяжело возвращаться. Все родные сказали: «Конечно, вернулся, какой из тебя художник?» И в институте ему так же сказали: «Какой из тебя художник?» Там же все гении, все амбициозные, все талантливые. Георгий обиделся. Он гордый. Если бы ему встретился учитель, который поддержал, сказал, что у него есть талант, он бы стал художником. И очень известным. Но когда он в первый раз вернулся, умер его отец, который был хозяином «Утопии». И кафе Георгию перешло по наследству. Когда умерла его мать – она всего на два года пережила мужа, – Георгий опять уехал. Учиться на повара. А что оставалось? Мать взяла с него обещание, что он не продаст «Утопию». Георгий поклялся, хотя ему и дела не было до ресторана. Но он очень ответственный. Если пообещал, обязательно выполнит. И он не мог себе позволить готовить, не выучившись. Не хотел, чтобы стыдно за свою работу было. Но он никогда не любил готовить. Ему нравилось выкладывать блюдо на тарелки, презентацию делать, подачу. Настоящие шедевры получались. Даже есть жалко. Вместо холста у него тарелка была. Ты не думай, я так говорю не потому, что им восхищаюсь. Все так говорили. Даже удивлялись – как можно так красиво еду выкладывать, а готовить – жарить, парить, смешивать вкусы – не любить. Георгий не смог, хоть и пытался. Да, делает вкусно, готовит профессионально, но без души. Блюда холодными получаются, как его сердце. В нем нет страсти. Когда ему совсем плохо становится, он дыни и арбузы вырезает. Людям-то все равно, наплевать. Он потом своих птиц, цветы и портреты нарезает и в качестве бесплатного десерта отдает. Гости радуются, если бесплатно. Они даже не замечают, какие ровные, просто идеальные куски выходят из-под ножа Георгия. Гостям все равно, какие куски. И все равно, что есть. Мало кто чувствует, разбирается во вкусах. В больших городах, в ресторанах, там да. А у нас… Георгий для детей любит готовить, но дети хотят только пасту. Без всего. Или нагетсы с картошкой фри. Но Георгий только тогда оживает, оттаивает, когда для детей готовит. Но дети есть отказываются – как можно съесть собаку из оладушек с ягодами, которая так жалобно смотрит, что ребенок плакать готов. Или принцессу, у которой платье как настоящее, а на самом деле это пудинг? Георгий из одной виноградины может такой цветок вырезать, что захочешь его в вазу поставить! А что мне остается? Я не могу ему родить ребенка, для которого он бы готовил. Я могу только сидеть здесь и смотреть, как он вырезает.

Георгий вдруг отложил дыню, так и не закончив с локоном, и подошел к плите. Ему было все равно, что плиту вечером никто из сотрудников не отмыл. Он взял тряпку и быстро, профессиональными четкими движениями привел рабочее место в порядок. Точно так же, молча, замесил тесто и начал выпекать оладьи в виде Медузы горгоны, цветка и паутинки. Георгий делал смешные рожицы, украшал все шоколадными каплями – глазами.

– Позови детей, – попросила Луиза.

Марина побежала на пляж и позвала всех в кафе. Дети уселись за столы и с восторгом стали лопать эти смешные блинчики и оладушки. Но Луиза оказалась права – Коля расплакался, потому что не хотел есть муравья, которого Георгий соорудил из оладушков. А Настя чуть не плакала над котенком. Георгий улыбнулся и вернулся к вырезанию цветов и невиданных зверей. Луиза взяла несколько уже готовых и нарезала их детям.

– Он даже не заметит, – сказала она, когда Марина ахнула, увидев, как Луиза вонзает нож в глаз птице, – как не заметит, что его су-шеф опять пережарил мясо. Сейчас Георгию так плохо, что он вообще ничего не видит и не слышит. Даже если «Утопия» сгорит, не обратит внимания. Вот смотри. Ты знаешь, где я его нашла? Здесь, на лежаке.

Луиза показала Марине чемоданчик, сделанный из дорогой кожи.

– В нем он носит свои ножи. Никогда с чемоданом не расстается. Только когда ему плохо, забывает где попало. Хорошо, все знают, что это ножи Георгия, и возвращают. Еще контейнер нашла с улитками. А зачем ему улитки, так и не поняла. Кто здесь улиток будет есть?

– Ой, улитки наши! Кира с Аней уже их сегодня теряли и плакали все утро! – ахнула Марина. – А где они сейчас?

– Как где? На кухне. Вместе с ножами Георгия. Я же не могла их выбросить!

Марина вернула контейнер на лежак, пока девочки не заметили пропажу. Луиза положила чемоданчик с ножами перед Георгием, но тот никак не отреагировал.

– Вы его по-прежнему любите? – спросила Марина.

– Конечно, люблю. Как можно не любить? – ответила Луиза, вынося на большом подносе кофе для взрослых, сок для детей. – Георгий остался таким, каким был раньше, в молодости.

– И что он делал? Дарил вам цветы? Готовил изысканный десерт?

– Нет, зачем? – рассмеялась Луиза. – Разве за это любят? Любят за то, что не можешь объяснить. За то, что завораживает и пробирает до печени. У меня так было. Всегда печень начинала болеть, когда я на него смотрела. Я даже проверялась у врача. Не сердце, не желудок. Печень. Любовь отдает не в сердце, а в печень. Смешно, да? Орган, который отвечает за токсины. Любовь – тоже токсин, получается. Георгий – я его знаю лучше, чем собственного мужа. И каждый день готова с ним проживать, как первый. Знаю, звучит пафосно, как в книжках пишут, но это действительно так.

– Удивительное чувство, – заметила Марина. – У меня такого никогда не было.

– Не у всех бывает. Но кто знает, как лучше? Дышать для себя или дышать за двоих? У многих дыхания не хватит.

– Расскажите еще про Георгия, – попросила Марина.

– Каждый вечер ровно в десять он стоит вон там, – Луиза показала на небольшой причал для лодок, – и смотрит на море, слушает шум. Десять минут, ни минутой больше. По нему можно часы сверять, как по нашей птице.

– Птице? Я думала, что тоже птиц люблю. У нас на балконе ласточки. Они много гадят и слишком громко кричат. И очень противно, кстати.

– Нет, это другая птица. Не ласточка. Мы, когда молодые были, здесь с Георгием встречались. На этом самом пляже. И ждали птицу. Она начинала петь ровно в два часа шестнадцать минут утра. Даже не петь, а стонать, будто предчувствуя, что наша любовь окажется долгим стоном. Каждый год. В определенный день, наш день. Когда началась наша любовь. А потом мы сидели на пляже, разжигали костер и ждали «нашу птицу». Ее крик казался нам счастливым предзнаменованием. Каждый год в один и тот же день она прилетала. И начинала стонать. Не в пятнадцать минут, не в двадцать, ровно в шестнадцать минут. Так до сих пор происходит, Георгий рассказывал. Хотя я ее давно не жду. Не могу. Для меня это слишком тяжело. А Георгий выходит, разжигает костер и ждет ее. Наверное, это другая птица прилетает, та давно умерла – птицы ведь не живут столько, сколько люди. И мы с Георгием тут совсем ни при чем, но он верит в нее, выходит и слушает. Я спрашивала, зачем себя так терзать? Разве можно так рвать сердце? Это ведь невыносимо – столько лет слушать птичий крик по своей любви, которая так банально закончилась. Георгий ведь даже не любил ту девушку, с которой мне изменил. Случайная знакомая. Мужчина, что с него взять. Молодость, которая сама не знает, что творит, и не ведает, чем все обернется. Минутная слабость, которая вот так вылилась в годы страданий. Слишком дорогая расплата. Если бы знать тогда… Но мне было больно, так больно, как никогда – ни до, ни после. Думала, умру от горя. Родители боялись, что я руки на себя наложу. Я хотела утопиться, но не смогла. Слишком люблю море, воду, чтобы в ней умереть. Надо было его простить, а я не смогла. Да и сейчас не смогла бы. А птица продолжает кричать.

– У вас хотя бы остались память и птица. Место. И Георгий. У многих от любви и этого не остается. Только пепелище от костра, – заметила Марина.

– Да, я понимаю. Мне бы так хотелось рассказывать эту историю про птицу нашим детям, но не судьба. Сегодня как раз тот день. Наша птица должна прилететь. Поэтому я вспомнила. И Георгий из-за этого взялся за нож и мучает себя, вырезая на арбузах и дынях. Может, мне прийти к нему сегодня? Как думаешь?

– Я бы пришла точно. Вы же и так родные люди. Ближе не бывает, – сказала Марина.

– Да, наверное, приду. Георгий с годами сентиментальный стал. Сегодня утром я видела, что он плачет и даже не замечает своих слез. Я ведь все думала, что еще год пройдет и я ему стану не нужна. Еще год, и точно он перестанет от меня зависеть. Но уже столько лет, а он без меня не дышит. Да и я без него. Мы с ним все время вместе. Как только просыпаемся, сразу оказываемся рядом.

– Это как? – удивилась Марина.

– Георгий встает ровно в шесть утра и приходит в мой сад. У меня замечательный сад. Мне нравится возиться с цветами. Когда Георгий уезжал, я занималась садом. Только это меня успокаивало и отвлекало. Меня земля любит, и цветы чувствуют. Я свою боль им отдавала, а они цвели, как ни у кого. Георгий проводит рукой по кустам, он их ласкает, как женщину, дотрагивается так, как до меня никогда не дотрагивался. Никогда не делает этого вечером, только ранним утром, когда еще роса есть. Этот ритуал – вечером море, уже грязное, штормящее, утром – тихая прозрачная роса с кустов – для него важен. Я не смею его менять, хотя иногда кричать хочется. Если бы он взял меня за руку и позволил встать рядом на пирсе, и мы бы вместе смотрели на море… Или перестал бы ходить в мой сад каждое утро. Это ведь никакое сердце не выдержит. Для меня ведь каждый цветок имеет значение. Я помню, как посадила розы, когда Георгий в первый раз вернулся. Как состригла кусты, когда он уехал, и кусты умерли. Для меня каждый росток, каждое дерево – знак, воспоминание. Я по своим цветам и деревьям могу всю жизнь рассказать. И она будет связана с Георгием, только с ним. Кроме одного куста. Лавровое дерево я посадила, когда узнала, что жду ребенка. Теперь сын взрослый, и лавр вырос крепким, большим. Такой запах у листов, будто духи нюхаешь. Я срываю листы, ветки обрезаю, засушиваю и Георгию приношу. Он говорит, с моим лавром совсем другой вкус у еды становится. Другой лавр такого аромата не дает. Мой муж, Александр, никогда не любил цветы, но все терпел – ради меня. До сих пор терпит. Мы хоть и в разводе, а живем вместе. Он не уходит, хотя мог сто раз. Не хочет. Говорит, его дом там, где я. И другую женщину мог найти, но не хочет. Ведь знает, что я здесь, с Георгием. Каждый день его из окна видит и раньше видел, ни слова не сказал, не упрекнул, скандал не устроил. Я один раз рассердилась и закричала – неужели в нем нет ревности? А муж мне сказал, что не в его власти судьбу менять. Александр – хороший человек, порядочный, но не мой. Совсем не мой. Представляешь, не умеет плавать, хотя вырос на берегу моря. Он в детстве чуть не утонул и до сих пор воды боится. Даже на катере с сыном не плавает. А мы с Георгием оба воду любим. Когда молодые были, плавали до этого острова. Муж не различает вкусов и не ценит еды. Ему все равно, что в рот класть, лишь бы съедобно. А мы с Георгием любим рецепты старые разыскивать. Его мать так готовила, как никто здесь не готовил. Она каждый кусок мяса чувствовала, каждую специю, у нее любая сковородка, считай, волшебная была. Георгий сохранил ее поваренную книгу – там уникальные рецепты. Но такой почерк! Это с ума сойти и глаза сломать. Но я разбираю потихоньку, приношу Георгию то, что смогла разобрать. Переписываю, перепечатываю. Он радуется, как ребенок. Читает и ахает: как он не догадался добавить корицу? Это ведь так очевидно. Скоро я разберу все рецепты, распечатаю и соберу в книгу – вот такой задумала ему подарок сделать на день рождения. Александр никогда не запрещал мне общаться с Георгием. И знаешь почему? Считал его больным человеком. Все художники, с его точки зрения, немного сумасшедшие. Георгий всегда считался странным, с самого детства. А за больными нужно ухаживать, присматривать. Да и не чужие они друг другу люди – братья все-таки. Но я его не понимаю. Каждый день в шесть утра видеть в собственном саду мужчину, которого любит жена. Ты можешь себе такое представить? Нет? А я могу. И вижу, какими глазами Александр смотрит на Георгия. Вижу, как ему больно. Как-то я попросила Георгия не приходить. Он кивнул и не пришел. День не пришел, второй. Так Александр сам пошел в «Утопию» узнавать, все ли хорошо или что-то случилось. Два дня брата в своем саду не видел. Ну что мне с этим делать? Все сумасшедшие вокруг. Если бы Георгий позвал меня замуж, я бы не то что пошла, побежала бы. В очередной раз решила проявить инициативу – о разводе сама мужа попросила. Он согласился, даже не спорил, почему я так решила и с чего вдруг. Думаю, догадался, тут ничего сложного. Я спросила: «Неужели тебе все равно?» Александр ответил, что примет любое мое решение и если для меня так будет лучше, то и он будет счастлив. Вот такой человек. Разве я его достойна? Он любит меня больше жизни, а я люблю Георгия. Кого любит Георгий – никто не знает. Я точно не знаю. Думала, Георгий догадается, чего я хочу, раз уж даже Александр понял, но ничего не произошло. Георгий сделал вид, что про мой развод и не слышал, хотя весь поселок только эту новость и обсуждал. Все местные ждали, когда он мне предложение сделает. Уже напрямую к нему подходили, спрашивали, когда свадьба. А он искренне не понимал, что случилось и чего от него люди хотят. Ни разу я не пришла к нему сама, хотя миллион раз собиралась. До сих пор хочу с ним быть. Прийти и остаться насовсем. Не выгонит ведь! Но я жду, когда он меня позовет. Дожила даже не до седых волос, а до ревматизма и артроза, а осталась такой же глупой и гордой. Он не зовет. Так и живем. Я с мужем остаюсь в нашем доме, Георгий здесь живет в квартире над «Утопией». И я мечусь в этом треугольнике, как мышь от норы к мышеловке. И кромсаю кусками его шедевры, вырезанные в арбузах. Георгий знает, что я его люблю. Когда он печет оладьи, я представляю, как он пек бы их для нашего сына или дочки. И каждый раз плачу от горя. Для меня Георгий никогда не готовил. Так, чтобы специально. Но я не просила, а он не догадался, что мне это нужно. Зато чужих детей он кормит так, как кормил бы своих, если бы они у него были.

Луиза встала и пошла убирать тарелки. Марина плакала, не в силах отойти от услышанного.

* * *

В пять часов вечера Марина проснулась от детского плача – пронзительного и громкого. Она выскочила сначала во двор, но там никого не было. Снова поднялась в номер и побежала на балкон, который давал круговой обзор. Там уже стояла, перевесившись через перила, Аня:

– Коля плачет. Он там сидит. Над муравьиной дорогой.

– Беги к нему, узнай, в чем дело. Я сейчас, только оденусь и умоюсь, – велела Марина.

К тому моменту, когда она выбежала из номера, на задней тропинке собрались уже все. У Коли, который не переставал горько плакать, удалось выяснить, что его муравьиную дорогу затоптал какой-то дядя, который тут бегал. Поверить в эту историю было сложно, поскольку тропа, хоть и шла в гору, никак не годилась для оздоровительных пробежек. Колю кое-как успокоили, пообещав найти новую муравьиную дорогу, если не восстановится старая. Не успели успокоить Колю, как раздались горькие рыдания Катюши. У нее пропали шлепанцы, причем любимые, с принцессами и цветочками. Облазили весь двор, шлепанцы так и не нашлись. Решили пойти на пляж и поискать там, если не унесло волной. Кое-как вышли на пляж, чтобы Коля отвлекся от своей муравьиной дороги, а Катюша – от потери шлепанцев.

– Что-то у меня опять сегодня мигрень, – пожаловалась Вика. – Может, кофе выпить?

– Или сразу вина, – предложила Марина.

– Или сок свежевыжатый? Смузи? Не знаю, чего хочу.

– Вина, – засмеялась Марина, – я бы тоже выпила. Знаешь, что-то я устала от такого отдыха. Никак не могу успокоиться после разговора с Луизой. В Москве я редко с людьми общаюсь. Можно сказать, вообще не общаюсь. Подруг вижу раз в полгода. Приятельницы какие-то случайные, коллеги. В школе – мамашки. Каждый раз не знаю, как себя вести. Аня дружит с девочкой, они хорошо общаются, а я маму этой девочки терпеть не могу. Но улыбаюсь, здороваюсь, что еще остается? Мне давно неинтересно с другими, мне самой с собой интересно. Есть книги, кино. А тут у меня передозировка живого человеческого общения.

– А я люблю на пляже наблюдать за людьми. Мне кажется, они именно здесь, на берегу, оказываются «голыми» – не в смысле в купальниках, а в смысле души. То ли море так действует, то ли эти лежаки грязные, но все сразу становится понятно про людей. По тому, как они плавают, как лежат, какие книжки читают, о чем разговаривают. Ну вот посмотри хотя бы на нашу Светлану Михайловну. – Вика показала на бабулю. – Она настоящая, понимаешь? Как ребенок! Она не способна на то, что делают друг с другом взрослые люди.

Светлана Михайловна играла с детьми. Сначала в мяч, а потом объявила:

– Так, дети, я сейчас сделаю «морскую звезду» наоборот. То есть лицом вниз. Хотя почему наоборот? Морские звезды и лежат лицом вниз. Но предупреждаю, я могу начать тонуть! Вы ведь меня спасете? Так, кто готов меня спасать, поднимите руки!

Дети дружно молчали.

– Мам, а можно я в море пописаю? – жалобно крикнул Коля.

– Конечно, нельзя! Выйди и иди под дерево пописай! – откликнулась Даша.

Бабуля легла лицом вниз и вдруг начала тонуть. Вполне убедительно. Дети стояли как вкопанные и с интересом наблюдали за тем, как Светлана Михайловна сначала просто лежала, потом хлопала по воде руками, потом кричала: «Тону, тону, спасите!»

– Ну и почему вы меня не спасли? Никто даже не попытался! – Она наконец перестала барахтаться и встала на дно. Ей было по пояс.

– Потому что бабушки – толстые и не могут утонуть. Они как поплавок, – сказал Коля.

– Ну что ж, хорошая версия, но неправильная, – ответила Светлана Михайловна. – А вы, девочки, почему не кинулись мне на помощь?

– Мы уже взрослые, – ответила Кира. – И не верим взрослым.

– Вот, пожалуйста, что я тебе говорила? – хохотнула Вика. – Я вырастила дочь, у которой в отличие от меня есть голова на плечах и здоровый цинизм. К тому же она не боится сказать, что думает. А вон смотри, парочка. Мне кажется, у них роман.

Марина посмотрела туда, куда показывала Вика, но никакой парочки не заметила.

– Да вон же. Дамочка с мозгом как у канарейки. Видишь? Купальник с цветами. С дочкой. Они здесь уже три дня.

– И как ты заметила, что у нее над купальником мозг как у канарейки? – Марина улыбнулась.

– Ну это не самое сложное, – пожала плечами Вика. – А вон мужчина, видишь? Он с сыном и тещей.

– Почему с тещей? Может, это его мама? – удивилась Марина.

– Нет конечно! Жена отправила свою маму, чтобы проследила за ребенком и заодно за мужем, – продолжала рассказывать Вика, и Марина восхищалась ее наблюдательностью. Возможно, все было совсем не так, но Вика фантазировала так увлекательно, что хотелось слушать и слушать. К их лежакам подтянулись и Светлана Михайловна, и Даша, и даже Женя со Стасом. Степан вынул из своего волшебного рюкзака вино и пластиковые стаканчики. Даша сбегала в «Утопию» и принесла ведерко со льдом.

– Не, точно теща, – рассмеялась Вика. – Жена думает, что убила двух зайцев. Как же. Теща уже давно все заметила, но будет молчать. Лишь бы дочку не расстраивать. И будет говорить, что все замечательно. Ребенок-то маленький, лет пять-шесть, не старше, а теща – старой закалки. Она сначала о ребенке подумает и о том, что зятья, пусть и гулящие, на дороге не валяются. В ее поколении было не принято мужьями разбрасываться, так ведь, Светлана Михайловна?

– Да, правда, – подтвердила та. – Мы были приучены терпеть и сор из избы не выносить. Были, конечно, такие женщины, кто сразу в профком и партком бежал, чтобы мужа пропесочили. Но так за семью боролись, за то, чтобы дети нужды не знали.

– Вот и я про то же. Бабуля эта думает не о том, что зять ее налево ходит, не стесняясь, а о том, что живут они в хорошем отеле, зять не сэкономил. Что у внука все есть. И дочка при муже. Все как у людей. Наверняка дочь домохозяйка.

– Нет, Викуль, подожди, ну с чего ты взяла, что у него роман именно с этой дамочкой? – спросила Даша.

– Она сегодня в новом платье. Не в том, которое привезла из Москвы, – ответила Вика.

– Ну это-то ты откуда знаешь? – ахнула Даша.

– От верблюда. Я заходила сегодня за фруктами и в соседнем магазине увидела платье. Вот прямо оно на меня смотрело. Манекен стоял в платье и в шляпке белой. Я именно эту шляпу последние два года искала, найти не могла. Но я же набрала – персиков, черешни, денег с собой не осталось наличных, а карточку они не принимали. А мне так захотелось это платье, до одури. И шляпку к нему. Я бы в Москве никогда такой наряд не купила, здесь же – ну вот то, что надо. Рукава-фонарики, розовое, кружавки по подолу. И шляпка с полями и лентой. И бантик сзади. Умереть, не встать. В общем, пошлятина высшей степени. Ну я вернулась в номер, взяла деньги и пошла за платьем и шляпой. И по дороге в магазин что я вижу? Идет мое платье в моей шляпе! Я решила, что манекен ожил. А нет – оказалось, эта дамочка прикупила себе платьишко и, зараза, даже мою шляпу забрала!

– Ну и что? – Даша и все остальные уже хохотали. – Если ты хотела купить это платье, у тебя тоже курортный роман?

– Нет, тут другое. Я-то платье хотела от стресса, а дамочка в состоянии романа белье бы купила, просто тут белья приличного нет. А есть – неприличное платье. И шляпа, кстати, мне больше шла, чем ей. И вообще, ненавижу таких женщин. До истерики. Мы тут ужинать ходили в кафе и сидели за соседним столом с этими голубками. Так меня аж подташнивать начало. У этой профурсетки все с уменьшительно-ласкательными суффиксами: «супчик, котлетка, рыбка».

– Викуль, это у тебя что-то личное, – улыбнулась Марина.

– Конечно, личное, – подтвердила Вика. – У каждого есть пунктик, правда? Ну из-за которого ты понимаешь, что все кончено. Просто эти суффиксы по отношению к еде меня просто бесят. Слышать не могу! Свекровь так говорила, а я аж зеленела. И еще «жадина-говядина».

– При чем здесь «жадина-говядина»? – удивилась Даша.

– Ни при чем, просто бесит. Как и «булка». Мой муж из Питера. У них же там вечность впереди, и самомнение зашкаливает. Вот вы как говорили в детстве? «Жадина-говядина – соленый огурец». Да? Или «Жадина-говядина – турецкий барабан». А он говорил – «пустая шоколадина». Там еще продолжение было, я не помню, что-то про «сосисками набитая». И «булка», блин. Я вешалась от этой «булки». Они там все сумасшедшие. Я, когда с мужем к свекрови приезжала, каждый раз хотела утопиться. Прямо с вокзала пойти и утопиться. Они даже дорогу нормально перейти не могут. Срезают между машинами. И все эти парадные… Я говорила, какая парадная? Тут засрано все по самую крышу. Но нет – все равно парадная! Свекровь моя чуть что – в слезы и убегала на кухню, сотрясаясь в рыданиях. И плечами так активно двигала, чтобы все понимали, что она плачет. Как наша Женя, которой активная мимика и жесты позволительны в силу профессии. Но свекровь-то не актриса! А я даже понять не могла, с чего она в следующий раз на кухню бросится, как нервная барышня. Как-то купила ей успокоительных. Нет, пить не стала. Обиделась. Сказала, что страдания наполняют душу. Господи, да у нее депресняк в чистом виде был и еще климакс. Я ей и таблетки, чтобы пережить менопаузу, привезла. Нет, у нее душа должна страдать и наполняться. Ой, еще вспомнила, у нас ведь ластик? Да? Всегда говорили ластик! А мой бывший муж называл стеркой. Вот стерка, и хоть тресни. А свекровь называла половник поварешкой. Ну половник же, да? Вас не раздражает? Меня просто трясти начинало. Галя, новая жена моего бывшего, тоже из Питера. Я даже не удивилась. Нет, она давно в Москве живет, еще с института, но родом оттуда. Вот поэтому моему бывшему с ней хорошо. И свекровь ее обожает. Они на одном языке говорят с одинаковой интонацией. И вечность у них впереди, и вечный срач в квартире. Зато, блин, парадная.

– Девочки, а курортный роман считается изменой? – спросила вдруг задумчиво Светлана Михайловна.

– Нет конечно! – дружно ответили все. – Гуляйте, Светлана Михайловна, сколько хотите. Мы никому не скажем!

– Ну да, я же могу, имею право. Я же вдова.

– Тем более! Вон смотрите, какой прекрасный мужчина, – показала Вика.

– Где? – Светлана Михайловна начала крутить головой.

– Вон у него парео на бедрах.

– Викуля, ну что ты мне всякое неприличное предлагаешь, – обиделась Светлана Михайловна. – Мне бы что-нибудь посолиднее. Я люблю, чтобы мужчина был с животиком, но не очень большим. И повыше. И покрепче. А этот – тощий, да еще и пигалица. Да и загорелый. А я люблю, чтобы плечи у мужчины обгоревшие были. Красные, понимаете, девочки? Мой Петр Сергеевич обгорал в первый день и страдал весь остаток отпуска. Такой становился милый и трогательный. Так мучился! А я его сметаной мазала. Тогда ж кремов этих защитных не было.

– А сейчас сметаны той, настоящей, нет, так что, Светлана Михайловна, смените ракурс! – возмутилась Вика. – Ну зачем вам наши толстопузы? Вы еще пожелайте, чтобы он пиво пил! А этот похож на европейца, вон вино пьет.

– Я ж английского не знаю! – рассмеялась бабуля.

– А мы вас научим! Быстро вам разговорник надиктуем! – Вика вошла в раж. – А вон еще парочка забавная. Мужчина в возрасте. И девушка с ним. Немая.

– Как это немая? – ахнула Светлана Михайловна. – Бедная девочка.

– Она не бедная, она умная, – продолжала Вика, – молчит и смотрит на него снизу вверх, раскрыв рот. Очень ценный навык для женщины, вы не находите? Молчит и улыбается. Представляете, какая она умная?

– Ну не знаю, Викуль. Даже я иногда смолчать не могу, – призналась Светлана Михайловна.

– А знаете, чего я хочу? – вступила в разговор Женя. – Пончиков. С шоколадом. Которые по пляжу носят. Просто умираю, как хочу.

И, как по мановению волшебной палочки, на пляже появился мужчина, который продавал пончики, уже щедро обсыпанные сахарной пудрой, и присыпал их сверху еще при клиенте. Женя купила себе два, остальные замешкались, но присоединились. Дети смотрели на родителей с ужасом. Мамы уплетали запрещенную ими самим себе выпечку за обе щеки.

– Ладно, пойдемте домой. Еще ужин готовить, – позвала Светлана Михайловна. – Давайте я на всех детей макароны сварю, что ли.

– У нас есть сосиски, – сказала Даша.

– Отлично, у меня кукуруза и сыры, – поддержала Марина.

– С меня фрукты, – отозвалась Вика.

Все стали собираться, но уходили кто как. Вика с Кирой побежали в туалет, Светлана Михайловна решила еще раз окунуться, Даша побежала купить воды.

Марина первой добралась до отеля. Откуда-то доносился запах дыма. Она решила, что где-то могут жечь траву, как делают это в Москве, и пошла в душ.

– Мам, чем-то пахнет с улицы, – сказала Аня.

– Да, я тоже чувствую. Давай балкон закроем и включим кондиционер.

Аня рисовала, Марина решила сделать легкий макияж. Потом проверила почту – вай-фай просто летал. Увидела, что начался новый сезон сериала, и уткнулась в компьютер. На балкон она вышла только потому, что захотела курить. Дымом пахло уже сильно. Марина прошла по балкону, но нигде следов жженой травы не заметила. Зато заметила собаку, еще щенка, который тащил шлепанец куда-то под дерево. Щенок ронял его, рычал, прыгал, хватал свою поноску и снова тащил. Марина подумала, что этот же щенок мог утащить и шлепанцы Катюши. Дымом тянуло так, что уже дышать становилось сложно.

Марина стояла с сигаретой и вдруг поняла, что сбывается самый страшный из ее страхов. Она боялась не затушить окурок, выбросить в мусорное ведро, которое могло загореться. Здесь, в отеле, Марина тщательно следила за чистотой номера и всегда выносила мусор в общий большой контейнер, стоявший внизу. Марина затушила окурок и на ватных ногах спустилась во двор, где Вика с Дашей накрывали стол к ужину. Марина открыла крышку контейнера и заглянула внутрь.

– Ты что там потеряла? – спросила Вика.

– Не знаю. Просто так. – Марина уже представляла, как ее выселяют из номера, поскольку в отеле курила только она и причиной пожара могла стать исключительно она. Выбросила окурки из пепельницы в пакет, пакет вынесла в контейнер, окурок там тлел и загорелся. Поэтому и дым. Но Марина себя оборвала – из контейнера дым не шел. Вообще. Значит, не контейнер. Тут ей совсем поплохело. Ветер сегодня был сильный, полотенце со стула опять сдуло. Она оставила окурок в пепельнице. Могла случайно не затушить, и окурок снесло ветром на соседний участок, где и разгорелся пожар. И опять она в этом виновата. Марина пулей кинулась в номер и еще раз осмотрела с балкона территорию. Ничего подозрительного. Никакого очага возгорания. Зато заметила, как щенок тащит еще один шлепок, а по муравьиной дороге бегает мужчина. То есть он бегает по тропинке – вниз, вверх, явно тренируется, но муравьиной дороге точно пришел конец. Коля будет рыдать. Марина заставила себя переключиться на мысль о возгорании. Она проверила мусорное ведро, пепельницы, сбегала осмотрела территорию и отобрала у щенка все шлепки, которые он успел дотащить – всего пять штук, и все разные. Вернулась в отель, вытащила из холодильника две сосиски и кусок колбасы, принесла их щенку, чтобы не очень страдал из-за шлепок. Запах дыма стал невыносим.

– Слушайте, вы чувствуете запах? – спросила Марина у Вики и Даши.

– Чувствуем. Может, траву жгут? – спокойно ответила Даша.

– Не жгут. Я смотрела с балкона. Где-то горит.

– Где?

– Не знаю. Я думала, из-за моих сигарет, но это точно не сигареты! – Марина начала паниковать. – Это из нашего отеля!

– Девочки, мы горим? Я чуть не умерла, пока поднималась! Боже, какой запах. Траву, что ли, жгут? – в отеле появилась Светлана Михайловна.

Она пошла к себе, и уже оттуда раздался крик.

Горела Светлана Михайловна. Точнее, не она, а початок кукурузы на плите в ее номере. Слава богу, плита была электрическая, а не газовая. Сначала медленно сгорела поставленная вариться кукуруза, потом кастрюля. Возгорания не случилось, но дым стоят такой, что, казалось, полыхает весь отель.

– Ну вот, сварила бабушка макароны, – ахнула Светлана Михайловна.

Весь вечер все дружно пытались отмыть номер. Дети в результате поужинали сосисками и пончиками. Из-за дыма, который успел пропитать номер, Светлане Михайловне пришлось спать в подсобке Мариетты, где нашлась раскладушка, а Настю опять уложили с Колей.

День пятый

Марина вышла на балкон и уставилась на сушилку. Все белье осталось чистым. Она подняла глаза и увидела, что гнездо опустело.

– Мам, а где птенчики? – За ее спиной появилась Аня.

– Подросли и улетели, наверное, – сказала Марина. Она не знала, сколько именно живут в гнезде птенцы.

– А новые ласточки к нам прилетят? – Аня чуть не плакала.

– Надеюсь.

– А если им здесь не понравится? Смотри, в соседнем номере тоже гнездо, туда ласточки прилетают, смотрят и улетают. Им там не нравится. Давай им хлеба или червяков оставим, чтобы они захотели у нас жить?

– Ну да, я еще риелтором ласточкиных гнезд не работала.

– Я побежала за червяками! – объявила Аня.

Марина сварила кофе и принялась ждать дочь, надеясь, что та не найдет лопату или червей и быстро вернется. Но Аня явно не спешила.

Марина спустилась во двор. Все дети столпились под большим деревом старого ореха, которое росло ровно посередине двора и создавало тень. Детям залезать на него было категорически запрещено.

– И что вы тут делаете? – спросила Марина.

– Настину панамку достаем, – ответили дети.

Марина задрала голову. На ветках ореха висела не только Настина панамка, но и одна сандалия, пластмассовая лопатка, скакалка, мяч, плюшевый медведь и шорты.

– То есть все остальные предметы вас не волнуют? – засмеялась Марина.

– Сначала там была только панамка. Настя ее случайно с балкона уронила. Потом мы думали мячом сбить, но мяч застрял, а панамка упала. Кира бросила панамку, чтобы сбить мяч, но панамка опять застряла. Мы скакалкой хотели сбить, но она тоже застряла. Зато мы сбили одну сандалию и нарукавник.

– Так вам помочь или дальше сбивать будете? – спросила Марина.

– Дальше будем, – ответили дети.

Спустя где-то полчаса их насильно усадили за стол завтракать. Есть отдельно друг от друга дети отказались наотрез. За это время они дошли до того, с чего начинали, – на ветвях оставалась только Настина панамка. Остальные предметы валялись под деревом.

– Мам, а что такое гангрена? – вдруг спросила Кира.

Вика чуть не поперхнулась.

– Гангрена – это такое заболевание, очень тяжелое… – пустилась в объяснения Даша, пытаясь рассказать так, чтобы было не очень страшно. Дети внимательно слушали.

– А что такое инфаркт? – снова спросила Кира, и все дети приготовились слушать про инфаркт.

– Ничего себе у тебя вопросы, – хмыкнула Вика.

– Наверное, врачом будет, правда, Кирочка? Ты врачом хочешь быть? – радостно воскликнула Светлана Михайловна.

– Не знаю. Пока хотела художником, – спокойно ответила Кира, – так что там про инфаркт?

Даша на доступном языке рассказала детям и про это заболевание.

– А что такое импотенция? – не унималась Кира.

Тут уже все взрослые поперхнулись кофе.

– Откуда ты вообще эти слова берешь? – ахнула Вика.

– Да, я тоже про импотенцию слышал, – поддержал Коля. – Расскажите!

– О господи, день только начался, а мы за завтраком обсуждаем болезни, – нервно хохотнула Даша.

– Это не мы, это тетя Марина, – спокойно сказала Кира.

– Да, это все тетя Марина, – поддержал Коля.

Все взрослые посмотрели на Марину.

– Что? Я-то тут при чем? Я ничего детям не говорила! – Марина начала оправдываться.

– Мам, это у тебя на пачке сигарет написано, – объяснила Аня.

– Так, дети, никто не читает, что написано на пачках, понятно? – рассмеялась Марина.

– А я и вправду подумала, что у Киры интерес к медицине. Жаль, а то могла бы стать стоматологом, – рассмеялась Вика, когда дети с новыми силами убежали сбивать панамку.

– Почему стоматологом? – удивилась Даша.

– Я вот филфак окончила, и что? Ничего. Моя одноклассница стала стоматологом. Даже не стоматологом, а медсестрой у стоматолога, за которого потом вышла замуж. Очень удачно, кстати, вышла.

– Ну если в смысле будущего счастливого замужества, то можно и стоматологом, – согласилась Даша.

– А у меня ласточки улетели. Никто не гадит и не орет. Даже скучно стало. Аня расстроилась. Теперь надо новых зазывать. Аня собиралась червяков нарыть, чтобы сделать жилье более привлекательным, – поделилась Марина.

– А у нас улитки сдохли, но Кира думает, что это они так покакали, поэтому плохо пахнут. Вот я и думаю, говорить ей правду или нет? И что делать с улитками – выбросить или похоронить? – У Вики тоже накопились вопросы.

– После гангрены и импотенции детям можно говорить правду, – засмеялась Даша. – Ну что, на пляж?

Все пошли собираться, но сборы были прерваны громким Колиным ревом. Он побежал проверять муравьиную дорогу, которая опять оказалась затоптанной.

– Тут мужик вчерашний бегает по горке. Он и затоптал, – сказала Марина. – Я его с балкона видела. И кстати, наши шлепки ворует щенок.

Колю успокоили, щенка еще раз покормили, но на пляже все дети начали дружно капризничать. Кто-то хотел пить, кто-то не хотел купаться. Никто не хотел играть и плавать до буйков. Все будто сговорились.

– Так, а я на банан! – радостно объявила Светлана Михайловна. – Настя, пойдешь со мной?

– Светлана Михайловна, ну какой банан?

– А что? Мне уже ничего не страшно! После парашюта-то!

Светлана Михайловна опросила всех детей, но на банан никто не хотел. Тогда она пошла одна, но быстро вернулась.

Слава богу, на банан не набралось достаточного количества желающих, и ей отказали в прокате. Хотя, может, хозяин банана решил не брать на себя ответственность за здоровье пожилой женщины, которая рвалась скакать по волнам.

Марина пыталась читать. Но вдруг к ней прибежала Аня. Марина знала, что дочь плачет только в исключительных случаях, она никогда не была плаксой. Значит, имелась реальная причина для слез. Марина впадала в панику, если видела слезы дочери. А то, что Аня собирается заплакать, слышала еще по голосу, когда та звонила ей из школы на перемене. И Марина тут же была готова бежать к дочери.

– Только не плачь, – говорила она Ане. – Я буду через пятнадцать минут.

– Откуда ты знаешь, что я хочу заплакать?

Анюта никогда не плакала, если падала и разбивала коленку. Она не плакала, если получала тройку. Девочка реагировала плачем только на несправедливость. Могла закипеть слезами от досады и обиды от детского предательства. Так что слезы дочери Марина воспринимала всерьез. Не ерунда.

А тут был случай из ряда вон выходящий – Аня всхлипывала, задыхалась, как бывает при истерике.

– Ты чего? Что случилось? – Марина отбросила книгу, внутренне подобралась и была готова ко всему. На всякий случай быстро осмотрела дочь на предмет ран и царапин. Ничего. Значит, что-то совсем страшное, раз Анюта не может с собой справиться.

– Рассказывай всю правду, – потребовала Марина серьезно. – Я буду на твоей стороне, обещаю. Только рассказывай все как есть.

Анюта кивнула и так дернула плечами, всхлипнув, что у Марины чуть сердце не остановилось. Дочь никогда раньше так не страдала.

Ничего рассказывать не пришлось. К их лежаку подошла девочка, по виду Аниного возраста.

– Здрасьте, – поздоровалась она.

Марина заметила, что Аня едва сдерживается. Смотрит в сторону, чтобы никто не видел ее слез. Опустила голову и будто сжалась в комочек. Отошла, невольно стараясь держаться подальше от незнакомой девочки.

– Здравствуй, – ответила Марина, досадуя, что ее отвлекают в такой важный момент.

– А у вас ласты, как у нас. – Девочка показала на ласты Ани.

– Ну, бывает. – Марина ничего не понимала. Смотрела на дочь, которая вздрагивала плечами, и это было страшно. – Мы их в местном магазине купили, как и вы, наверное. – От назойливой девочки хотелось побыстрее избавиться.

– Да, в магазине. И цвет такой же.

– И что? – Марина чувствовала, что закипает.

– Просто мы свои ласты здесь забыли. Вчера вечером. На этом пляже. Вон на том лежаке. – Девочка говорила спокойно и уверенно. Даже нагло. Обращалась к Марине, не стесняясь, не тушуясь, хотя в ее возрасте еще положено испытывать такие эмоции в разговоре со взрослыми.

– Очень жаль, что вы забыли свои ласты. – Марина все еще не понимала, к чему клонит девочка.

– А ваши ласты вам малы, – продолжала девочка.

– Да, мы действительно взяли на размер меньше, чтобы нога не выпадала. – Марина не знала, почему оправдывается перед этой наглой девицей.

– Странно. Наши ласты были такого же размера. И мне они были как раз. – Девочка смотрела прямо в глаза Марине, ожидая реакции.

– Ты сейчас что хочешь сказать? Что мы украли ваши ласты? – не выдержала Марина. – Ты нас в воровстве обвиняешь?

– Нет, просто у вас наши ласты, – объявила девочка.

– Значит, скажи об этом своей маме, и пусть мама придет ко мне. Мы разберемся, у кого чьи ласты. – Марина начала собирать сумку.

Но девочка не уходила и, ничуть не смутившись, сказала:

– А дайте мне полтора евро.

– С чего вдруг? – Марина обалдела от подобной детской простоты, граничащей с наглостью.

– Тогда я маме не скажу, что вы наши ласты украли.

Аня расплакалась горючими слезами – от ужаса, несправедливости и всей ситуации, которая и вправду была дикой.

– Так, шантажистка малолетняя, ничего я тебе не дам. Где твоя мама? Сейчас я к ней пойду и расскажу, как ты себя ведешь, – пригрозила Марина девочке.

– А мамы здесь нет. Они пошли гулять с дядей Артемом. Но они никуда не пошли, а в номере остались. В нашем. А я здесь – с сыном дяди Артема и его бабушкой. Только я есть хочу. Меня мама из-за дяди Артема забыла завтраком покормить. Пончик стоит полтора евро, – спокойно сказала девочка, ничуть не смутившись.

– Черешню хочешь? – Марина совсем растерялась: Аня плакала, а девочка говорила чудовищные вещи.

– Хочу.

Марина достала контейнер с черешней и выдала девочке. Та ела вместе с косточками, не выплевывая, заглатывая сразу по несколько ягод. Аня перестала плакать и смотрела на девочку. Потом взяла ласты и отдала ей:

– На, поплавай, если хочешь.

– Спасибо. Я хотела такие ласты, но мама себе платье купила, – ответила девочка, жадно доедая черешню.

– О господи. – Марине стало плохо, даже голова закружилась. – Ты наелась?

– Не очень, – призналась девочка.

– Светлана Михайловна, у вас ничего нет поесть? Тут девочка голодная, – крикнула Марина.

Естественно, тут же нашлись и булочка, и арбуз, и сыр. Девочка наелась и побежала плавать в Аниных ластах.

– Что же из нее вырастет? – тихо спросила Светлана Михайловна. – Бедный ребенок.

Марина шепотом пересказала историю про ласты, полтора евро и дядю Артема, из-за которого мать оставила дочь без завтрака.

– Она учится выживать, – проговорила Вика. – Скоро станет профессиональной шантажисткой. А мамаша ее – та самая, в платье. Я же вам говорила, что у нее роман с этим мужиком. Вы мне не верили. Пожалуйста.

– Да девочка-то еще дите! – Светлана Михайловна сама чуть не плакала.

– Зато ее мать так не думает, – хмыкнула Вика.

– Но почему та бабушка за ней не присматривает? – кивнула в сторону бабушки с внуком Марина.

– А зачем? Ей есть за кем присматривать. У нее свой внук. Сдалась ей эта девочка. Пока ее зятек роман крутит, она что, должна за дочкой любовницы смотреть? Не перебор ли? Зятек ее не обнаглел ли совсем? Как, кстати, зовут девочку? – спросила Вика.

– Я не знаю. Не спросила, – призналась Марина.

– Анют, как зовут эту девочку? – крикнула Вика.

– Не знаю, – ответила Анюта.

– Вы понимаете? Да? Девочка не говорит, как ее зовут, да никто и не спрашивает! Просто какая-то девочка. – Вика разнервничалась. – Разве это нормально?

– Викуль, ну при чем здесь имя? Я просто не догадалась спросить, – оправдывалась Марина. – Я же не знала, что она дочка этой дамочки. К тому же она вела себя безобразно. Между прочим, обвинила меня в воровстве не моргнув глазом! И Аня плакала, потому что в шоке была. Было бы удивительно, если бы я спросила, как ее зовут!

– Ты не понимаешь, ужасно, страшно, ненормально, когда у ребенка нет имени. Когда он боится сказать, как его зовут. – Вика говорила серьезно, с надрывом, и Марине опять стало страшно. Красавица и умница, яркая, сильная, смелая, что у нее в душе творится?

– У меня не было имени почти месяц, – продолжала Вика. – Родители никак не могли определиться. Им, видишь ли, девяти месяцев не хватило, чтобы имя придумать. Ну ладно, раньше пол не могли заранее определить, но не до такой же степени, чтобы ребенок месяц ходил, и его никак не звали! Да я в третьем классе знала, что у меня дочь будет Кира! Маме, получается, было все равно? А еще вот эту присказку ненавижу – родится, и мы на него посмотрим. Тогда и назовем. Да все дети одинаковые! Лежит комочек красный, сморщенный, и ты вдруг понимаешь, что это Света или Саша? Да ни фига ты не понимаешь! Тебе скажут, что это мальчик, а не девочка, – ты поверишь! Знаете, я ведь по паспорту Вероника. Так захотел папа. Он и записал меня как Веронику. Называл Никой, Никочкой. А мама – Викулей, Викусей. Когда отец нас бросил, я решила, что буду Викой. Но паспорт на Викторию так и не поменяла, хотя могла. Наверное, я все еще надеялась, что отец к нам вернется. В школе меня Никой звали или Вероникой. А я всем говорила, что я – Вика. Бабушка меня упорно Верой называла – она внучку Веру хотела и так и не сдалась. Я всегда с тремя именами жила. Поэтому дочь Кирой назвала, чтобы даже вариантов других не было. Кира и Кира. Полное имя без всяких производных. Моя бывшая свекровь как-то ее Кирюшей назвала, так я ее чуть не убила. Запретила категорически. Она долго изображала страдания.

– Слушай, не преувеличивай, так у всех. Меня мама всю жизнь Марусей называла. Или Машкой. Хотя я – Марина.

– Нет, ну вы посмотрите! Как можно так с ребенком? – ахнула Даша и показала в сторону водных аттракционов чуть поодаль, на соседнем пляже.

Там всегда было много народу, в основном малышня и молодежь. Парни покоряли «айсберг» – здоровенную надувную гору, у которой с одной стороны расположены выступы, как на стене для скалолазания, а с другой, пологой, можно спрыгнуть в море. Иногда на «айсберг» взбирались и девушки, которые потом с визгом сигали в воду в надежде, что их спасет принц из числа парней. Парни прыгали следом, спасали и выносили барышню из моря на руках. Продолжение вечера было предопределено. Иногда до «айсберга» доплывали и дети, которым туда было категорически запрещено залезать. Но если парни пыхтели и покоряли надувную гору с трудом, то дети карабкались на нее, как обезьянки, доводя спасателя до инфаркта. Раз в час ему приходилось плыть до айсберга, матерясь на весь пляж, и снимать ребенка с опасного аттракциона. Родителям, которые плавали рядом, спасатель обещал вызвать полицию и лишить родительских прав. Прямо здесь, в море.

Но больше всего криков и самый громкий рев доносился с мелководья, где на волнах качались надувные качели, предназначенные для самых маленьких. Качели были установлены практически у берега, но именно там толпились родители. Дети не могли поделить место на качелях – справа или слева. Если один ребенок залезал на левую сторону, то и второму хотелось сидеть слева. Они забирались, и качели тут же опрокидывались. Оба ребенка оказывались в воде, вылавливались родителями и снова боролись за право сидеть именно на этом месте. Объяснить, что если сесть с двух сторон, то можно будет качаться на волнах, еще ни одному родителю не удалось.

На самой вершине «айсберга», куда не все взрослые парни добирались, на крошечном пятачке сидела девочка, имени которой никто так и не узнал. Спасатель плыл к «айсбергу», свистел, кричал и размахивал руками. Девочка явно собиралась спрыгнуть вниз. Но под надувной горой стоял на приколе двухместный каяк. Кто уж додумался там его припарковать, неизвестно, но если бы девочка спрыгнула, то прямиком в лодку. Родители, дежурившие на мелководье, начали кричать и махать руками – сиди, не двигайся, только не прыгай. Девочка смотрела, но не понимала, что ей хотят сказать. Она встала в полный рост, едва удерживаясь на крошечной площадке, и приготовилась прыгнуть. Спасатель доплыл до надувной горы и закричал, чтобы она этого не делала. Показывал на лодку внизу. Все замерли. Несколько мужчин поплыли к «айсбергу» на помощь спасателю.

– О господи, мне кажется, она специально хочет прыгнуть, – сказала Вика.

– Похоже на то, – согласилась Марина. – Поплыли.

Они с Викой кинулись в воду и доплыли до «айсберга».

– Тебя как зовут? – крикнула Вика девочке.

Девочка крикнула в ответ, но никто не расслышал.

– Как?

– Стеша! Стефания, я боюсь прыгать.

– И не надо! Только не прыгай!

– Стеша, ты можешь спуститься так же, как поднялась? – крикнула Марина.

– Да, могу, а разве можно? – удивилась Стеша.

– Конечно, можно. Ты не должна прыгать. Если хочешь, просто спустись, держись за выступы. Внизу тебя спасатель подхватит.

– Меня будут ругать?

– Нет, обещаю. Просто постарайся спуститься.

– А вы дадите мне полтора евро? Я пончик очень хочу. Мама не разрешает.

– Дам, обещаю. Я сама тебе пончик куплю.

Стеша начала спускать, уже на середине ее подхватил спасатель. Потом ее доставили на берег. Спасатель объявил, что аттракцион на сегодня закрыт. И на завтра тоже. Возможно, навсегда.

Марина сбегала, достала кошелек и выдала девочке два евро. После чего закурила.

– Убила бы. И ее мать, и эту бабку, которая даже головы не повернула. Ну спит ее зять с кем ни попадя, неужели сложно за ребенком присмотреть? – возмутилась Вика, которая тоже никак не могла успокоиться.

– А я все скажу этой дамочке! Все, что о ней думаю! Вот пусть только появится на пляже! Как же ей не стыдно? А если бы девочка спрыгнула и головой об лодку? – Светлана Михайловна пылала от праведного гнева.

– Ну и что вы ей скажете? Думаете, она поймет? Сомневаюсь. И не поверит. Решит, что вы наговариваете. Ну мало ли куда девочка забралась. Все дети куда-нибудь забираются, спрыгивают, падают. Ничего ведь страшного не случилось. Если уж она на глазах у дочери роман крутит, то ей без толку что-то объяснять, – хмыкнула Вика.

– Господи, слава богу, все обошлось, – сказала Светлана Михайловна. – Вот с такими ничего и не случается. А будешь в попу дуть, за каждым шагом следить, обязательно что-нибудь произойдет. Так я переживаю за Настю, сил нет. У меня бы точно сердце остановилось, если бы она на эту гору надувную залезла. Я бы сама пошла и утопилась. Честно, девочки. Мне все время кошмары про Настю снятся – то я ее теряю, то ее кто-то забирает. Вот в Москве как-то отправила ее одну за кошельком, забыла деньги взять. У меня сердце прихватило – не вдохнуть, не выдохнуть. А мы с Настей в магазин пошли. Магазин прямо во дворе, два шага пройти. Из подъезда в подъезд, считай. В нашем подъезде консьержка хорошая, мы общаемся. Позвонила ей, попросила помочь – она Настю встретила, на лифте подняла, помогла дверь в квартиру открыть, закрыть, до угла дома проводила. Так я сто раз пожалела, что отправила. И так дышать не могла, а тут еще и сердце прихватило. Хоть ложись да помирай прямо на ступеньках магазина. Думала, испугается Настя или машина вдруг из-за угла выскочит. Ну взяла себя в руки и поковыляла ей навстречу. А Настя обиделась. Говорит, ты что, бабушка, мне не доверяешь? Я ее похвалила, сказала, что она молодец, бабушке помогает. Настя, конечно, от гордости отцу все рассказала, как сама в магазин ходила, а зять мне скандал устроил – я же ребенка одного отпустила. Настя ведь про консьержку не упомянула, а я про то, что мне нехорошо стало, промолчала. Дочка тоже на стороне мужа, хотя сама уже в пять лет за хлебом в булочную бегала и картошку умела чистить. Сейчас, говорит, другое время, детей воруют, на органы продают. Да раньше страшнее было. Мы и кипятком обваривались – белье ведь на плите кипятили, в баках здоровенных. И по дворам чужим бегали. И собаки нас дворовые кусали. Розетки трогали, чтобы ток проверить – тогда же не было специальных заглушек, все наголо стояло. У меня розетка над кроватью находилась, тронешь рукой, так шандарахнет, мама не горюй. Да разве это объяснишь? Страшно жили, на самом деле. Одноклассник мой от удара током умер – полез на дерево, а там провода. Подружку мама одна в поезде отправила, в другой город, так та обварилась кипятком из бойлера. На всю жизнь шрамы на руке и ноге остались. Ох, да и сейчас страшно. Все может случиться. Вон сосулька на голову упадет – и все. Тогда одни опасности были, сейчас другие. Я и сама себя тогда извела. А Насте понравилось одной ходить, самостоятельно. У нее приключение, и она не поняла, почему меня ругают. Даже защищать меня пробовала, сказала, что сама попросилась. Зять, конечно, не поверил, решил, что я Настю подговорила. Ох, думала, меня тогда вообще от внучки отлучат. Ничего, обошлось. Но там – не здесь. Как можно ребенка одного на море оставить? Это ж стихия. И люди вокруг чужие. Хорошие, неравнодушные везде встречаются, а бывает, что все плохие и всем наплевать. Вон девочка эта опять в воду полезла, а там глубоко уже. И никто за ней не смотрит.

– Мы смотрим, – сказала Вика. – А у меня была подружка по подъезду. Мы с ней в лифте вместе поднимались. На танцы ходили, и нас поодиночке лифт не возил. Мы же худые были. А потом она за лето вдруг выросла, наела попу и стала одна на лифте ездить. Я ей так завидовала. Даже когда она застряла и ее два часа вытащить не могли, я ей завидовала. С танцев ее отчислили за лишний вес, зато она стала самостоятельной.

– А я в школе о точилке мечтала. Даже не знаю, почему у меня ее никогда не было. Я так хотела такую, чтобы к столу привинчивалась. Вставляешь карандаш и крутишь ручку. На мясорубку похожа. И карандаш такой острый получается. Да у меня даже обычной точилки не было – я все карандаши ножом точила. Мама ругалась, что я опять ножи затупила. Представляете, мне восемь лет, а я здоровенный кухонным ножом точу карандаши, – рассмеялась Марина.

– О, смотрите, явилась, не запылилась! – показала Светлана Михайловна в сторону начала пляжа.

Мать Стеши шла по берегу в сопровождении мужчины. Стеша, увидев ее, выскочила из воды и подбежала. Та что-то резко ей сказала. Девочка кивнула и отошла к шезлонгу. Женщина с мужчиной пошли плавать.

– Ну и что ты ей скажешь? Кукушка! – возмутилась Светлана Михайловна.

* * *

Днем Марина уснула. Аня вроде бы рисовала. Все было тихо. Подозрительно тихо. Марина проснулась с плохим предчувствием. Но в отеле царили тишина и спокойствие. Светлана Михайловна договаривалась с уборщицей о стирке занавесок, которые все еще пахли сгоревшей кукурузой. Вика, сидя в тени, вышивала на пяльцах. Даша просила Степана сбегать за персиками – хотела к вечеру испечь детям пирог. Идиллия, одним словом. Даже сняли все вещи с дерева. Женя вынесла во двор соковыжималку и апельсины – делала для всех желающих сок.

– Не к добру все это, – сказала Марина, с благодарностью делая глоток сока.

– Ну почему? Бывают же такие спокойные дни, – улыбнулась Вика.

– В детском коллективе не бывает. В семейных отелях – не бывает. В нашем точно нет, – нервно засмеялась Марина.

На задах отеля раздался крик. Но кричал не ребенок, а мужчина. Все подняли головы, но поскольку крики взрослых, тем более мужскими голосами, матерей мало волнуют, все вернулись к своим занятиям. Однако мужчина продолжал кричать. Хуже всего, что он кричал: «Помогите!»

– Ну что, надо, наверное, пойти, посмотреть? – нехотя предложила Женя.

– Пусть мужчины сходят, – сказала Вика, не отрываясь от вышивания.

Степан, который принес персики и готов был бежать куда угодно, отозвался с энтузиазмом – хоть какое-то развлечение. Стаса Женя вытащила из номера пинками. Так что он участвовал в операции по спасению с недовольной миной. Женщины, решив, что сделали все, что требуется, вернулись к вышивке, соку и тесту. Тут во дворе появились дети и ровной шеренгой, тихо, прошествовали на детскую площадку. Младшие уселись на качели, а старшие стали их раскачивать. Никто не кричал, не орал. Все сидели и чинно качались на качелях. Вот это действительно настораживало.

– Так, и чего вы такие приличные вдруг? – первой заподозрила неладное Даша.

– Ничего, просто захотели спокойно поиграть, – ответила Кира, вежливо улыбнувшись, – а можно нам порисовать?

Женя, которая носилась за детьми с красками и кисточками, желая привлечь их к созданию натюрмортов или пейзажей, кинулась в номер и вытащила стопку бумаги и все для рисования. Дети уселись за общий стол и внимательно наблюдали, как Женя лихорадочно выставляет старый кувшин, кладет яблоко, апельсин и пытается уложить ткань красивыми складками. Дети принялись за натюрморт. Даже красками делились. Кира вежливо спросила, как правильно рисовать тень, и Женя, высунув от старания язык, бросилась объяснять. Коля, извинившись, попросил разрешения изобразить муравья, а не срисовывать кувшин. Женя, вошедшая в раж от неожиданного энтузиазма детей, предложила отрепетировать спектакль и устроить вечером представление для родителей. Дети дружно кивнули. Тут уже заволновалась Вика, Марина и Светлана Михайловна.

– Настюш, вы что-то натворили? – ласково спросила бабуля.

– Нет, бабушка.

– Ань, что случилось? – спросила Марина, зная, что ее дочь никогда не соврет.

Аня мотнула головой и промолчала.

– Девочки, это уже серьезно. Если Аня молчит, значит, все, – сказала Марина.

И тут заплакал Коля:

– Он сам виноват.

– Так, дети, быстро рассказывайте, что произошло! Мы все клянемся, что вам ничего за это не будет, – сказала Даша, – а будет персиковый пирог с мороженым.

– Обещаете? – Дети смотрели на взрослых.

– Зуб даю, – сказала Светлана Михайловна и показала, как дает зуб и перерезает себе горло.

– Мамой клянусь, – рассмеялась Женя.

– Честное пионерское. – Вика вскинула руку в салюте.

– Ань, ты меня знаешь. Я всегда на твоей стороне, – серьезно сказала Марина.

Дети, оказывается, первыми заметили, что муравьиную дорогу затоптал тот мужчина, который проводил время со Стешиной мамой. Артем – так его звали – бегал по горе, поскольку именно та гора давала необходимый уклон, который требовали тренировки. Артем не смотрел под ноги, а сосредоточил внимание на мышцах, чтобы передняя поверхность бедра прокачивалась, икры принимали нужный рельеф. И тогда дети решили спасти муравьиную дорогу. Они обложили дорогу камнями, но не крупными, а мелкими. И на всякий случай вырыли ямки, замаскировав их травой. Бегун, думая, что прекрасно изучил трассу, споткнулся о камень одной ногой, а второй попал в ловушку, неглубокую, конечно. Но ее вполне хватило, чтобы он рухнул плашмя.

Когда дети закончили рассказывать про ловушку, во дворе появились мужчины.

– Ничего страшного. Сильное растяжение связок. Перелома точно нет. Но бегать пока не будет, – доложил Степан.

– Ура! – закричали дети и начали мазать друг друга краской, вырывать листы и драться за зеленую краску, которая понадобилась всем сразу.

Но вдруг во дворе появился сам спортсмен. Он заметно хромал. Его поддерживала под руку Стешина мама.

– Это ваши дети виноваты. – Артем был настроен устроить разбирательство с громким скандалом. – Вы за ними не смотрите. А если бы у меня оказалось сотрясение мозга или перелом? Я требую, чтобы ваши дети не выходили на ту дорогу. Я занимаюсь кросс-фитом, и мне нужны тренировки!

– А вы точно видели наших детей? Кого конкретно? – вежливо уточнила Вика.

– Мне кажется, вы ошиблись. Наши дети сидели здесь и рисовали. Под нашим приглядом, – твердо объявила Марина.

– Ваши дети мешают мне тренироваться! Из-за них я нарушил график! – закричал бегун.

– Да что вы с ним цацкаетесь, девочки? Слышь, ты, молодой человек. Орать тут перестань, во-первых. Перед тобой женщины, между прочим. И детей мне не пугай, а то я сама тебя напугаю. А во-вторых, своей теще рассказывай, как за детьми смотреть, а мне не надо! – Светлана Михайловна встала и подбоченилась.

– Прежде чем чужих детей обвинять, за своими приглядывайте, – поддержала Женя. – Вот ваша дочь сейчас с кем? – Она обратилась к женщине, которая придерживала Артема под локоть. – Сегодня на пляже она была одна, между прочим. И вы даже не знаете, что с ней случилось! Скажите спасибо, что мы за ней смотрели. И мы же ее накормили! Она голодная ходила! А потом на «айсберг» залезла и хотела спрыгнуть! Да ее всем пляжем спасали! Разве ребенок от хорошей жизни захочет в море с такой высоты прыгать?

– Пойдем отсюда. – Стешина мать потянула Артема за руку.

– Что ты слушаешь этих клуш? Они ж тебе сейчас любую сказку сочинят! Сидят тут, кости всем перемывают. Я этого так не оставлю! Я жалобу напишу! Я в соцсетях про вас напишу! Что у вас тут секта! – Бегун впал в истерику.

– Давай, давай, – ухмыльнулась Светлана Михайловна. – Смотри, как бы мы твоей жене не написали, чем ты тут занимаешься. Я еще с твоей тещей подружусь! Расскажу ей, какие зятья бывают! Нормальные и честные! И женам не изменяют.

Артем посинел, позеленел и покраснел.

– Мы просто друзья! – закричал он, сорвавшись на фальцет.

– Пойдем! – Стешиной матери наконец удалось утащить Артема.

– Ну и парочка! – Светлана Михайловна никак не могла успокоиться.

– Так, кто хочет персиковый торт? – спросила Даша.

– Мы! – закричали дети, радостно отбросили кисточки и побежали раскладывать тарелки. Натюрморт был безжалостно снесен со стола вместе с кувшином, который разбился.

– Ладно, сделаем из осколков мозаику, – задумчиво сказала Женя, подбирая осколки. – А я-то думала, им порисовать захотелось.

Вечером, когда дети угомонились, все спустились в общий двор. Спать не хотелось совершенно. Вдруг во дворе появилась Стешина мать. Она уже два дня ходила в новом платье, том самом, розовом.

– Добрый вечер, – поздоровалась она и достала бутылку вина. – Простите, я хотела извиниться.

– Присаживайтесь, конечно, – доброжелательно откликнулась Женя.

– У вас тут хорошо в этом дворе. Вид красивый. И спокойно, – проговорила гостья.

Светлана Михайловна демонстративно отставила свой стул подальше.

– Простите Артема, он не такой злой, каким хочет казаться, – начала Стешина мать. – Кстати, меня Инна зовут. Дочку – Стеша.

– Мы знаем, как зовут вашу дочь, – отозвалась Марина.

– Вообще-то я Артема плохо знаю. Просто летели вместе, одним рейсом, и трансфер был общий. Он мне с чемоданами помог. Это ведь приятно, когда мужчина помогает, правда? – Инна смотрела с надеждой, что ее поймут. Но все молчали. Только Женя, которая ничего не могла поделать со своей натурой, кивнула и улыбнулась. Марина прикурила сигарету, хотя никогда не курила в общем дворе.

– А можно мне тоже? – спросила Инна. – Вообще-то я не курю. То есть раньше курила, потом бросила. Мужу не нравилось. А сейчас снова хочется.

Марина подвинула пачку и зажигалку – этика курильщика. Инна закурила.

– Я ведь и не думала, что здесь окажусь. Мне совсем не нравится, если честно. До этого мы семьей всегда на островах отдыхали. А здесь… домов недостроенных, заброшенных много. Заметили? Если идти к пляжу, то дома мертвые по дороге стоят. Не могу на них смотреть. Если бы заранее планировала, ни за что бы не выбрала это место.

– А почему тогда приехала? – Светлана Михайловна все еще злилась и спрашивала с вызовом.

– Сама не знаю. Хотела уехать. Сейчас очень домой хочу. Думала, развеюсь здесь, мозги прочистятся, а только хуже стало. Вообще не понимаю, что делать дальше.

– Все курортные романы рано или поздно заканчиваются. Скорее рано, чем поздно, – нравоучительно заметила Светлана Михайловна.

– Это вы про Артема? Нет. Это не роман. Так, истерика. Он мне даже не нравится, если честно. Не мой типаж. Он ведь как девочка. И очень мнительный. Ему важно, что о нем подумают, что скажут, как посмотрят. Я тоже такая была. А сейчас все равно. Наплевать. Я могу делать, что хочу, выглядеть, как хочу, вести себя, как хочу. Только я не знаю, радоваться этому или нет. Раньше я была нормальной, у меня всегда были приятельницы, а сейчас со мной никто общаться не хочет. Вот даже вам навязываюсь.

– А вам не стыдно? На глазах у детей? Стеша уже все понимает. Она чувствует себя ненужной. И не похоже, чтобы вам было все равно и наплевать, – заметила Даша.

– Стыдно? Нет, – ответила Инна. – А что лучше? Скрываться? Обманывать?

– Иногда лучше и скрываться, – заметила Светлана Михайловна. – Ради ребенка и не такое стерпишь. А ваша дочь страдает.

– Что было сегодня на пляже? Я так и не поняла.

Марина рассказала про ласты, «айсберг» и деньги, выданные на пончик.

Инна расплакалась. Она закрыла лицо руками и не могла успокоиться.

– Вина? Белого? – предложила Вика и, не дождавшись ответа, налила. Даша подвинулась, освобождая место за столом.

– Простите меня, и спасибо, что за Стешей присмотрели. Она добрая, искренняя. Это я виновата, что она изменилась и так стала себя вести. – Инна продолжала плакать.

У Инны все было хорошо. Просто отлично. Муж, дочь, семья, поездки на дачу, на море. Она даже подрабатывала: снимала детские дни рождения, праздники в школе – муж подарил хороший фотоаппарат, профессиональную камеру. Снимки получались яркие. Не очень большой доход и нестабильный, но ей нравилась ее работа. Она делала забавные фотографии, не красивые, не постановочные, а живые. В последнее время это вошло в моду, и Инна с удивлением отметила, что может не просить у супруга деньги на личные нужды – лишнее платье или пудру. Но даже не это было важно. В тот момент она увлеклась работой, придумывала, готовилась к каждой съемке. Стала востребованной. Художник по образованию, выпускница Строгановки, она решила пойти учиться и выбрала курсы графического дизайна. Ей вдруг стало интересно жить. Интересно учиться, работать, строить пусть маленькую, но карьеру.

Ничего бы не случилось. Они бы так и жили дальше, возможно, даже долго и счастливо, но однажды взяла телефон мужа – нужно было срочно проверить почту, а ее разрядился. Никогда раньше она не залезала в его телефон, никогда не проверяла его переписку или список контактов. Даже в тот раз она просто открыла почту, ничего больше. Но в тот самый момент посыпались сообщения в вотсапе, совершенно определенного содержания, не оставляющие простора для фантазии и оправданий. Муж, уверенный в порядочности жены, даже не стал прикрывать любовницу под именем «Леха-техцентр» или чем-нибудь в этом роде. Писала некая Иришка. Инна смотрела на эти сообщения и не знала, что делать, как реагировать.

– Я сама виновата. У мужа появилась женщина, которая от него зависела. А я нет. Больше нет. Или ему так казалось. У меня даже истерики не случилось. Какой-то ступор. И не помню, как предложила развод, в какой момент муж согласился. Потом, когда уже развелись, я сто раз пожалела. Ну кто мне мешал сделать вид, что я ничего не видела? Зачем я вообще его телефон взяла? Жила же я до этого целых два года, когда он с этой Иришкой уже встречался, и ничего. Разве мы плохо жили? Нет. Не ругались, не ссорились. У меня был хороший муж и хороший отец, даже при наличии у него Иришки. Господи, целых два года. Даже представить себе не могла. Мне все завидовали – какой у меня замечательный муж, заботливый, внимательный, цветы дарит без повода, праздники устраивает – на день свадьбы, в мой день рождения. Не муж, а подарок судьбы.

– Тоже мне, трагедия, – хмыкнула Светлана Михайловна, которая все еще была настроена против Инны.

– Да, я понимаю, что не трагедия. Не я первая, не я последняя. Просто мне не нравится, какой я стала. Раньше была легкой. Во всем. Могла сорваться в один момент, взять Стешу и улететь на море. Деньги легко тратила. Если дочь хотела новое платье или игрушку, я ей тут же покупала. Мне нравилось ездить на машине, всегда любила за рулем сидеть. Мы со Стешей все города Золотого кольца на машине объехали. Нравилось с друзьями в кафе сидеть. Учиться нравилось. А после того как я узнала про измену, меня как замкнуло. Я перестала из дома выходить. Боялась на машине ездить. Почему-то стала думать, что обязательно попаду в аварию, и Стеша останется жить с отцом и этой его Иришкой. С подругами перестала встречаться – желание пропало. Все же разговоры сводились к семейной жизни, к проблемам с мужьями, свекровями. Или к поиску любовника. У меня близкая подруга завела роман с женатым мужчиной. Она так и не поняла, почему я перестала отвечать на ее звонки.

Но даже не это самое тяжелое – я стала жадная. Вчера Стеша татуировки переводные просила купить, а я ей отказала. Сказала, что дорого. Нет, мы цивилизованно развелись. Муж каждый месяц перечисляет мне деньги на карту, оплатил нам этот отдых. Мы ни в чем не нуждаемся. Но я все равно каждую копейку считаю. Не свою. Его. Сколько он на эту Иришку тратит. Понимаете? Мне не обидно, что мой муж завел любовницу, не обидно, что сейчас с ней живет. Обидно, что он на нее тратит то, что могло бы достаться мне и Стеше. Я ведь никогда не знала, сколько муж получает, – у него подработки крупные случались. Мне всегда хватало, да еще и свои деньги появились. А сейчас хочу одного – забрать у него побольше, чтобы его любовнице меньше досталось. Чтобы он так уработался… до нервного срыва какого-нибудь. Чтобы разорвался между нами и своей новой пассией, которая оказалась не новой. Как вы думаете, я неправильно поступила, что развелась? Надо было молчать, да?

– Да мы тут все на грани развода или в разводе, – нарушила молчание Марина. – Что мы можем посоветовать?

– А еще я думаю – вдруг эта Иришка тоже свой счет ведет? – продолжала Инна. – Сколько мой муж тратит на меня и на дочку, а сколько на нее? А вдруг она решит, что слишком много на нас и слишком мало на нее? Вдруг она запретит ему давать нам деньги и он ее послушает? А если муж работы лишится, тогда что? Я боюсь. Мне стало страшно жить. Этот Артем… он просто первый, кто на меня заинтересованно посмотрел как на женщину. Вот и все. Если раньше кто и смотрел, то я не замечала, было не нужно. Наверное, у меня взгляд такой был, что никто даже комплименты не делал. Или делал, но я мимо ушей пропускала. А Артем вдруг тогда, в машине, когда из аэропорта ехали, сказал, что я красивая, яркая, что во мне есть изюминка. И я его услышала. Я же говорю, он мне даже не нравится. Но я так давно не чувствовала, что могу вызывать интерес… А может, и отомстить мужу хотелось. Если у него есть Иришка, то почему я не могу завести роман?

– Все выживали. И с двумя детьми, и с тремя. В наше время матерей-одиночек много было. И на первых попавшихся мужиков мы не кидались, – строго заметила Светлана Михайловна.

Инна улыбнулась и кивнула. Все молчали.

– Мама мне всегда говорила, – продолжила Инна, – муж дает на хозяйство, ты возьми, поблагодари, чтобы ему приятно было, да копеечку себе отложи. Спрячь подальше. Потом еще спрячь. Пусть муж даже не знает, что у тебя есть сбережения. Бери потихоньку, не наглей, чтобы не заметил. Глядишь, пригодятся. Я на маму тогда даже накричала. Ну вроде это ненормально – красть у собственного мужа, у самой себя красть? А мама качала головой, будто чувствовала, что дальше будет. Как бы сейчас эти деньги пригодились! Хоть какая-то подушка безопасности. Мама была права.

– Кто же нас, матерей, слушать будет? – заметила Светлана Михайловна. – Вы же сами умные, лучше всех все знаете. Дай бог здоровья вашей маме.

– Мама не знала, что мы развелись. Я ей так и не смогла сказать. Да и муж не хотел ее расстраивать – у них были хорошие отношения. Когда нужно было к маме поехать или она приезжала, мы создавали видимость счастливой семьи, как раньше. Не то чтобы мы ее берегли, скандала не хотели. А потом мама умерла. Муж помог ее похоронить. Денег дал. Мне даже просить не пришлось. Сам предложил. Рядом со мной был все те дни. Без него бы я не справилась. Хорошо бы его поблагодарить, а я не смогла. Не хватило духу и совести. Я ведь его, можно сказать, обворовала. Даже сейчас у него ворую. А начала именно тогда, на маминых похоронах.

– Господи боже мой! – ахнула Светлана Михайловна. – Это как же так-то?

– Сказала, что гроб и венки стоят дороже, чем на самом деле. За место на кладбище больше попросила. Мне ведь даже стыдно не стало ни на секундочку. Я все думала, что делаю так, как советовала мама – обмануть мужа, копеечку себе отложить. На поминки у него денег взяла, а ничего не устроила. Да и не с кем оказалось – у мамы никого, считай, и не было из близких. Случайные подруги по подъезду и по даче. Я позвала на похороны, так, для приличия, но никто не пришел. Сослались на дела. Тоже людей понять можно. А родственников вспоминать мне и самой не хотелось. Вроде бы тетка есть, мамина сестра двоюродная, но живет в Тобольске. Брат, тоже двоюродный, в Ставрополе. Я тетке позвонила, сообщила, что мама скончалась. Она сказала, что приедет, если я ей билеты на самолет оплачу. И гостиницу. А так не сможет, лишних денег нет. Брату маминому я даже звонить не стала. Да и какие они родственники? С мамой лет десять не виделись, не общались. Кому вообще нужны эти отпевания, поминки, сороковины? Мне точно не нужны были. Так что я сама маму помянула. Все боялась, муж приедет на поминки, но, видимо, его Иришка не отпустила. А я сидела одна и тряслась от страха – вдруг он заявится в ресторан, в котором якобы поминки проходят, и увидит, что там никого нет? Мы с ним еще поругались накануне. Он считал, что Стеша должна знать, что бабушка умерла, и быть на похоронах. Я была категорически против. Муж говорил, что Стеша уже не маленькая, а я считала, что кладбище не место для детей. Хотя она и так догадалась, даже объяснить не пришлось. Мама всегда с ней оставалась, когда я уезжала по делам. А тут я часто отлучалась, и со Стешей приглашенная няня сидела с почасовой оплатой. Я службу нашла – можно вызвать на пару часов девочку-студентку, желающую подработать. Или бабулю, которую из-за солидного возраста на постоянную работу уже не берут. Стеша сидела с посторонними людьми, которых я, как и она, впервые в жизни видела. Но что я могла поделать? Подруг близких я растеряла, мама умерла. Не одну же Стешу оставлять. Хотя она мне сказала, что лучше будет одна, чем с этими почасовыми нянями. Вот в тот момент и призналась, что знает – бабушка умерла. И мы вместо поминок учились закрывать, открывать двери. Включать, выключать плиту, настраивать душ, мыть самостоятельно голову, вытираться и расчесываться. Стеше все нравилось. Я думала, она так горе переживает, находя себе занятия. Но никак не ожидала, что она скажет. Посмотрела на меня радостно и сообщила: «Хорошо, что бабушка умерла. Теперь мне никто не будет мешать. Всегда хотела, чтобы никого не было». – Даже меня и папы?» – спросила я. «Ну папы и так уже нет. Теперь и бабушки. Только ты осталась», – спокойно ответила Стеша, и мне стало по-настоящему страшно. Знаете, у меня тогда даже слов не нашлось. Не знала, как реагировать. Я вырастила чудовище? Или это реакция ребенка на стресс? Я даже к детскому психологу ее потащила. Психолог сказала, что нормальная девочка, никаких проблем она не увидела. Тогда я поняла, что Стеша умеет произвести нужное впечатление. В том числе на врача. С ней она была милой, чудесной девочкой. А когда отец приезжает, строит из себя сиротку. Я же прекрасно знаю, что муж дает Стеше деньги втайне от меня. Когда я нашла у нее в тумбочке пять тысяч, то опять впала в ступор. Устроила мужу скандал. Поговорила со Стешей. Объяснила, сколько продуктов можно купить на пять тысяч. Попросила отдать. Но она уперлась – ее деньги, и точка. Муж тоже сказал, что это не мое дело, а его личные отношения с дочерью. Если он считает нужным давать ей на карманные расходы, значит, будет давать. Так что у Стеши сложилась своя бухгалтерия с ее отцом, а у меня своя. Вот на этот отпуск, на наши апартаменты, в которых даже не развернуться, настолько они крошечные, я попросила у бывшего мужа как на пятизвездный отель. Он дает, а я беру. Не проверяет. Спасибо ему за это сказать? За то, что откупается? Он дает деньги на одежду для Стеши, а я ей выбираю что подешевле. Все равно вырастет, через полгода все мало станет. Ничего не могу с собой поделать. Откладываю сейчас каждую копейку – на образование Стеши. На будущее. Себе вообще ничего не покупаю. Вот платье это дурацкое и шляпу здесь купила – первая покупка для себя за год. И то потому, что дешевле, чем в Москве. А шляпу продать хотела. Вам не нужна? Я дешевле отдам. Не нужна мне эта шляпа. Но как подумаю, что той, этой Иришке, меньше достанется, так совсем совесть теряю. Муж, мне кажется, все понимает, но молчит. А долго он молчать будет? Вдруг вернется? Ведь бывает так – поживет, погуляет, а потом возвращается. Он ведь нам со Стешей все оставил – квартиру, машину, взял только свои вещи. Артем этот, кстати, жадный оказался. Сначала я думала – не транжира, а выяснилось, что жадный. Мой муж по сравнению с ним – щедрый, благородный. Я всех мужчин сравниваю с мужем. Пока все проигрывают.

– Так что ты хочешь? – Светлана Михайловна пододвинула к Инне тарелку с черешней.

– Хочу вернуться на год назад. Чтобы мой телефон не разрядился и я бы никогда не увидела переписку мужа с этой барышней. Хочу, чтобы все стало как раньше. У меня была очень хорошая семья. Муж нас с дочкой очень любил. И, думаю, до сих пор любит. Только я изменилась. Все эти разговоры про сильных женщин – ерунда. Никому это не надо. И романы курортные никому не нужны. Одно разочарование. И платье это дурацкое, пошлое, тоже не нужно. Я его никогда больше не надену. А Стеша плакала, что я ей татуировки переводные не купила. Вот только это и важно. Ей много чего хочется, а я не покупаю. Она не понимает, почему все изменилось. Я за дочку боюсь. Она хитрая стала, изворотливая. Как и я. Разве я могу ее ругать, если сама такая стала? Стеша придумывает то, чего нет. Каждый раз жду, что она еще выкинет… из ряда вон. Сегодня вечером она мне отомстила. Позвонила отцу и сказала, что мы живем чуть ли не в хлеву, что у нас нет горячей воды, а я ей есть не даю. Да, я лишила ее мороженого на ужин, потому что она разбросала по номеру свои вещи. Она так плакала, что муж устроил мне скандал. Меня трясло, когда я с ним разговаривала, а Стеша смотрела и улыбалась. А потом спокойно спросила, куплю ли я теперь ей татуировки? Мне захотелось ее ударить. Больно. Чтобы на всю жизнь запомнила. Если она сейчас так выпрашивает всякую ерунду, что с ней дальше будет? Сейчас она пробует, где грань. Вот и у вас деньги выпрашивала и про ласты наврала. Я думаю, она и на эту гору надувную специально залезла, чтобы ее пожалели и сделали так, как она хочет.

Все молчали.

– Стеша знает, что у ее отца новая женщина, – продолжила Инна. – Тогда почему я должна от нее скрывать, что у меня новый мужчина? Да, я хотела бы, чтобы мы все жили во вранье, но этого уже не случится. Никогда. Спасибо за вечер. Мне пора. Стеша иногда просыпается по ночам и плачет.

День шестой

– Мам, почему к нам никто не прилетает? – Аня чуть не плакала, глядя на ласточкино гнездо, в котором пока не завелись новые жильцы. Но лучше бы они уже завелись. Марина оставила открытым на ночь балкон и с шести утра не спала – птицы орали что есть мочи, напоминая склочных соседей по коммуналке или арендаторов, которые ругаются с риелтором, думая, что им предлагают плохой вариант. Птицы прилетали, буквально на секунду залетали в готовое гнездо и вылетали, ругаясь. Марина сказала бы, что они матерились на своем птичьем языке. При этом многие успевали нагадить на сушилку, где висели пляжные полотенца.

– Хотя бы не гадили, если гнездо не понравилось, – возмутилась Марина. – Анют, я еще полчасика посплю. Есть захочешь – возьми хлопья с молоком.

Марина уснула тем сладким сном, который приходит только в шесть, семь утра и припечатывает так, что глаза не раздерешь. Сквозь сон Марина слышала, как в дверь стучали. Ей показалось, что отстукивали ритм «Спартак» чемпион, но, может, приснилось. Кто сейчас так стучит? Показалось. Но в дверь продолжали молотить что есть мочи.

– Ань, открой дверь, или я с ума сойду, – взмолилась Марина, желая продлить дрему.

– Ты же мне не разрешаешь дверь открывать, – ответила Аня.

– Или ты ее откроешь, или ее снесут.

Аня открыла, и через секунду в комнату ввалились дети.

– Пьиветики-омьетики-юлетики! – закричал Коля.

– Дети, пошли вон, что вам надо? – возмутилась Марина.

– Сегодня – День Нептуна! – объявила Кира. – Я принесла Ане морскую звезду! Если к ней прикрепить ленточки, то будет похоже на шляпку.

– Угу. Все равно пошли все вон, – рявкнула Марина.

– Доброе утро! – В номер вошла Женя.

– Жень, умоляю, уведи детей. Я спать хочу, умираю, – взмолилась Марина.

– Не могу. У нас сегодня День Нептуна. Я вечером вывешивала объявление на стенде.

– Я не видела. И вообще, у меня морская болезнь, какой День Нептуна? А тебя на катамаране рвало! Забыла?

– Мы поплывем на лодке, я с сыном Луизы, Виктором, договорилась. Всего пятнадцать минут – и поплаваем в бухте, в открытом море. Правда, здорово? Вставай!

– Жень, ты что, пьяная? – догадалась Марина.

– Держи! – Женя выдала ей стакан.

– Жень, я не буду пить! Который час? Еще восьми нет! Дети еще не завтракали! Что скажет твой муж? Он в асане застрял? Или где?

– Приветики-рулетики! – В номере появилась Вика, и Марина тяжело вздохнула. Та тоже была нетрезва.

– Вы что, в пять утра встали и успели набухаться? – уточнила Марина, заставляя себя встать.

– Мы не пьяные, а веселые! – хохотнула Вика. – У нас всего два дня отпуска осталось. Почему мы не можем напиться в столь ранний час? Кто нам может помешать? Только Стас! Но я ему сейчас напомнила про «черный ящик», поэтому он замолчал и пошел давиться морковкой. Давай, цепляй морскую звезду на голову и пошли.

– Мам, у меня волосы запутались! – закричала Аня.

Марина посмотрела на дочь. У нее в косичке торчала вилка.

– Ань, ты тоже с ума сошла? Зачем ты вилку в голову воткнула? – спросила Марина.

– Я сегодня Ариэль! А она волосы вилкой расчесывала! Разве ты не помнишь? Так в мультике было! Только наша вилка запуталась, – объяснила дочь.

В этот момент в комнате появилась Настя. Она прыгала. Делала несколько прыжков и падала плашмя, лицом вниз. Поднималась, снова прыгала и снова падала.

– Настя, ты себе нос сломаешь! – ахнула Марина.

На Насте был костюм русалки. Марина видела такие в интернет-магазинах товаров для маскарада и праздников. Требовалось просунуть две ноги в мешок, к которому был приделан пластмассовый каркас-хвост. К хвосту прилагались трусы в цвет. Верха у хвоста не предполагалось. Вместо лифчика Настя примотала бинтом на грудь две морские звезды из местного сувенирного магазина.

– Мам, я тоже хочу русалочий хвост! – закричала Аня.

– В Москве купим. Здесь нет, – ответила Марина.

– Бабуля сказала, что ждет вас, – сказала Настя и попрыгала вниз по лестнице. Пару раз, судя по звуку, она грохнулась и посчитала носом ступеньки.

– Хочу быть русалком, – объявил Коля и начал тыкать себе вилкой в голову.

– Коля, мальчиков-русалок не бывает, бывают тритоны. – Марина отобрала у Коли вилку, чтобы он не пробил себе череп.

– Хочу быть тритоном. – Коля достал другую вилку и стал втыкать ее в голову.

– Катер ждет! – услышала Марина голос Даши. – Позавтракаем там!

Марина, натягивая на себя шорты и футболку, чистя на ходу зубы, отметила, что Аня схватила ее помаду и нарисовала себе губы вполлица. Кира схватила карандаш для глаз и нарисовала стрелки.

– Ты кем будешь? – хохотнула Марина.

– Чернильницей, – объявила Кира.

– Нет такой рыбы.

– Тогда осьминожницей, – не растерялась Кира.

– Осьминоги да, плюются чернилами. А еще каракатицы, – сказала Марина.

– Не хочу быть каракатицей. Я буду… муреной!

– Нет, муреной сегодня точно буду я, – ответила Марина. – Они злые и противные. И я тоже злая и противная, потому что не выспалась.

– А у нас опять шлепки пропали! – закричала Вика. – Кто-нибудь, сбегайте на соседний участок, отберите у собаки!

Дети бросились исполнять поручение и, естественно, окончательно сорвали сетку-забор. Щенок, принявшийся было лаять, чтобы защитить свою добычу, уже через две минуты вел себя как черепашка, которую перевернули панцирем вниз. Щенок-воришка лежал на спине, а дети чесали ему пузо в шесть рук. Коля впихивал в щенка сосиски, причем прямо в горло. Щенок глотал, не жуя. Оставалось надеяться, что он не окочурится в раннем детстве от разрыва сердца.

– Дети, выходим! – позвала Марина с балкона. Минутой раньше Женя крикнула ей, чтобы собрала детей. А Женя крикнула, что почти готова. Светлана Михайловна заорала, что помимо шлепок пропало ее бирюзовое парео.

Ор в гостинице стоял такой, что и жильцы соседних гостиниц проснулись.

Парео нашли под деревом, которое щенок облюбовал для склада своей добычи. Там же нашлись и шлепки.

Кое-как все добежали до причала и погрузились на крошечный кораблик, старенький и утлый с виду. Щенок бежал следом и требовал продолжения чесания и кормления сосисками. Светлана Михайловна тут же назвала его Пиратом за темный окрас на одном глазу и за сжеванное парео.

– Нет, ты не пират, ты сволочь! Зачем тебе мое парео понадобилось? – Светлана Михайловна срывала с себя парео и тыкала им в морду щенка. Тот тут же укладывался на спину и подставлял для чесания пузо. Щенок отзывался и на Пирата, и на Сволочь. Дети в это время играли в цу-е-фа – победитель должен был стать владельцем щенка и увезти его в Москву. Пока выигрывала Катя, и все шутили про то, как Женя будет объяснять своему мужу, что поза «собака мордой вниз» не имеет ничего общего с тем, что он изображает по утрам. Пират стоял мордой вниз, как Стасу даже не снилось.

– Вы уверены, что он доплывет? – спросила Марина, с опаской поглядывая на лодку с моторчиком и самодельным тентом, которая гордо именовала себя кораблем.

– Зато какое гордое название, – хохотнула Вика: – «Эрос».

– Ой, а мне сказали, что корабль называется «Парнас». – Женя стояла в ужасе. – Я всю ночь легенды читала, чтобы детям пересказать. Гора, на которой жили греческие музы. Откуда «Эрос» взялся?

– Ты не расслышала, наверное. – Вика хохотала. – Теперь попробуй экспромтом рассказать детям про Эрос.

– Нет, я не могу, лучше я им про Парнас расскажу. – Женя все еще паниковала.

– Слушайте, ну хотя бы не депрессивное название. Не «Титаник» какой-нибудь. Если «Эрос», то куда-нибудь доплывем. Медленно, печально, но вдруг эта лодка и вправду оправдает свое название? – Марина тоже хохотала. – Ой, слушайте, это же лодка Виктора?

– Ну да, – подтвердила Женя. – Он нам скидку сделал за морскую прогулку.

– Только его лодка называлась «Призрак». Я точно помню. В первый день мне Луиза про сына и его лодку рассказывала. Я еще удивилась, что названия все странные, с трагедией. Может, мы лодкой ошиблись?

Все начали выгружаться на берег. Как только ступили на пирс, прибежал Виктор и принялся заводить детей назад, на борт своего суденышка.

– Виктор, а почему «Эрос»? Ведь был же «Призрак»! – удивилась Марина.

– Это мама попросила, – признался парень. – Она сказала, что вам не нравится название и нужно сменить. На один день. Чтобы вам было хорошо и спокойно. Я переклеил, мне не сложно.

– А почему «Эрос»-то? – не отставала Марина.

– Когда свадьбы на остров вожу, то я «Эрос». Красиво, понимаете? Свадьба, первая брачная ночь. У меня и наклейка специальная есть, чтобы переклеивать быстро.

– А наклейки «Черная жемчужина» у тебя нет? – поинтересовалась Вика. – Для семейных поездок в самый раз – детям нравятся «Пираты Карибского моря».

– Поплыли уже, – вмешалась Марина. – Ваша мама рассказывала, что вы ведете свой корабль так, что никого не тошнит.

– Да? – Виктор заметно смутился.

«Эрос», он же «Призрак», стоило назвать «Блевотина». Уже через пять минут упаковку таблеток от укачивания, которую предусмотрительно взяла с собой Даша, съели подчистую. Кораблик шел прытко, скача по волнам, как в последний раз. Марину активно и безостановочно тошнило за борт. Женя лежала пластом на лавке и тихо стонала. Светлана Михайловна прикрылась шляпой и держалась за сердце. Вика с Дашей, которых морская болезнь не взяла, бегали между детьми и взрослыми с салфетками и водой. Дети, для которых, собственно, и прихватили таблетки, радостно носились по суденышку без всяких признаков тошноты, и удивительно, что никто не свалился за борт, учитывая то, как они раскачивали этот, с позволения сказать, корабль.

– Виктор, а у вас невесту с женихом никогда не тошнило, когда вы их в церковь перевозили? – спросила Вика.

– Тошнило, – признался Виктор, который уже не знал, что делать. Он так переживал, что гости все расскажут маме… Поэтому хотел побыстрее добраться до пункта назначения.

– Если бы я умела водить катера, я бы сама села за руль, – сказала Вика.

Виктор вел свое водное транспортное средство, как водят водители машин без опыта. Только что вышедшие из школы вождения. Виктор даже от медуз шарахался, не то что от катамаранов, которые проплывали рядом.

– Виктор, а вы давно за рулем, так сказать? – уточнила Вика.

– Нет, недавно. – Парень сам чуть не плакал. – Мама всем рассказывает, что я давно вожу, чтобы клиентов привлечь. Я ее просил так не делать, но она же… мама.

Юноша уже был готов на все, лишь бы мама не узнала, какой он плохой капитан. Сначала выдал детям мороженое, которое было припасено на после обеда. Потом всех ставил за штурвал и давал порулить. Надо признать, дети вели катерок не хуже Виктора, а Кира даже лучше. Она умело обошла катамаран, в который они чуть не врезались.

– А чья была идея устроить праздник Нептуна? – уточнила Марина сквозь приступы тошноты.

– Моя, – призналась Даша, с трудом приподняв голову от скамейки.

– О господи. Я даже сейчас убить тебя не могу, настолько мне плохо, – пробормотала Марина.

Наконец кораблик причалил в крошечной бухте. Предполагалось, что все будут плавать, загорать, есть арбуз и наслаждаться видами. Выше, на горе, всех ждала площадка в тени оливковых деревьев, где можно было укрыться от зноя. Начали взбираться на гору. Сначала закричала Кира – она нашла убитую змею. Потом Аня – ей попалась сдохшая ящерица. Когда поднялись на площадку, дети уже вопили дружно – здесь висели ловушки для пчел. Пластиковые бутылки, на дне которых был налит мед. Пчелы влетали в узкое горлышко, привлеченные запахом, а вылететь уже не могли. Женя пыталась успокоить детей, рассказывая, что «это неправильные пчелы», как в мультике про Винни-Пуха, но Кира с Аней, а вслед за ними и маленькие, не собирались успокаиваться.

Детей быстренько повели вниз, избавив от жестокого зрелища. Тем более что обещанную тень создавало одно чахлое оливковое деревце. Так что тени хватало на одного ребенка, причем очень худого. Женя с Викой разрезали здоровенный арбуз, на который немедленно налетели пчелы. Дети снова начали кричать и плакать, поскольку боялись «неправильных пчел».

– Поплыли уже назад, – тихо попросила Вика.

– А вот и царь морей – Нептун! – воскликнула Женя, показывая на появившегося Нептуна.

– Это же папа, – закричал Коля. – Только в плавательных очках и с бородой, которая ненастоящая.

– Он разбросал в море подарки. Давайте будем их искать! – Женя не оставляла попыток развлечь детей.

Через пару минут Кира с Аней, ныряя около берега, собрали все «подарки» – завязанные в ткань ракушки, а младшие – Коля с Настей – плакали, что им ничего не досталось.

– Степ, а почему ты с лопатой? – спросила Марина, которая так и не могла расстаться с пакетом, в который ее тошнило.

– И где я найду трезубец? – рассмеялся Степан. Он сдвинул накладную бороду на лоб и затылок, и получилось, что у Нептуна длинные кудрявые волосы, как у Барби. Кира с Аней плели из нее косы, соревнуясь в умениях.

– Я хочу домой, на наш пляж, – застонала Марина.

Но уплыть сразу не получилось. Настя, ныряя, растеряла морские звезды со своего лифчика – когда она выплыла на берег, за ней тянулся развязавшийся бинт. Еще полчаса все ныряли, разыскивая верх от наряда Русалки. Но это было еще полбеды. Потом она пропрыгала в своем русалочьем хвосте, упала и все-таки разбила о гальку нос до крови, чего не добилась, когда скакала по ступенькам в отеле. У Даши, по счастью, нашлась перекись водорода. Насте засунули турундочки, скрученные из туалетной бумаги, чтобы не пугать младших детей капающей кровью. Даша переживала, что не взяла стерильную вату или марлевые салфетки. Однако Настя успела без турундочек допрыгать до арбуза и залить его кровью. Она попросила, чтобы ее сфотографировали с бумажными турундочками в носу и окровавленным арбузом. Уверяла, что на память. Одноклассницам покажет. Ее сфотографировали. Уже через две минуты с корабля, как ошпаренная креветка, выскочила Светлана Михайловна. Настя, каким-то мистическим образом поймав связь, которой ни у кого не было, отправила свое фото папе. А папа немедленно позвонил теще. Теща в этот момент лежала на лавочке «Эроса», пытаясь прийти в себя после увлекательной морской прогулки, и ничего не понимала про турундочки, которые зять называл затычками. Светлана Михайловна с мимическими подсказками Жени доложила зятю, что это такой костюм, что у них праздник Нептуна. И турундочки в носу – элемент наряда. Что? Кровь на лице? Нет, какая кровь? Это аквагрим! Просто жарко и краска потекла. Арбуз в крови? Это арбузный сок! Откуда там может быть кровь? Светлана Михайловна прослушала очередной вопрос от зятя, зажала рукой трубку и, округлив глаза от ужаса, спросила у всех:

– Зять спрашивает, почему Настя бинтом перемотана.

– Она лифчик из морских звезд потеряла, – честно ответила Женя.

– Она лифчик из морских звезд потеряла, – повторила в трубку Светлана Михайловна и опять застыла. Видимо, зять ничего не понимал про лифчики.

– Кто она? Русалка, конечно! – с отчаянием в голосе воскликнула в трубку бабуля. – Что она еще прислала? Какие трупы? Каких животных? Да, мы с ней в одном месте находимся. Конечно, я ее одну никуда не отправила. Она плавала, а я в теньке на корабле сидела. Да, она под присмотром все время. Почему я ничего про трупы не знаю?

Светлана Михайловна опять зажала трубку рукой и спросила у Жени:

– Какие трупы?

– Змеи и ящерицы. Видели, когда на гору поднимались, – ответила та.

– Ой, мы уже отплываем! Нас зовут на корабль! Не могу больше говорить! – крикнула бедная бабуля в трубку и сделала страшные глаза Виктору. Тот быстро сообразил, чего от него хотят, и нажал на гудок. Кораблик издал протяжный стон. Дети тут же среагировали и кинулись на корабль гудеть.

– Не могу с ним совсем. – Светлана Михайловна тяжело вздохнула и в отчаянии посмотрела на телефон. – Вот даже здесь, в этом райском месте, меня достал! Хоть убейте, не понимаю, девочки, за что его моя дочь так любит. А она его любит. Я вижу. И смотрит на него, как собачонка.

Назад плыли быстро. Всех рвало с новой силой. Питьевая вода закончилась. Салфетки тоже. Даша переживала – она так хотела устроить праздник. Все дружно обещали ее убить, если выживут. Виктор тоже страдал. Ему клятвенно пообещали, что скажут маме, которая, естественно, спросит, чем закончилась морская прогулка, что все прошло хорошо. Просто замечательно. Виктор в благодарность предложил свозить всех на остров, причем бесплатно. В любое время.

– Не надо остров, – взмолилась Марина. – Лучше рыбы налови и отдай Георгию. Он нам на ужин приготовит.

Все поддержали, хотя Виктор настаивал именно на бесплатной транспортировке до острова.

* * *

Приплыли, доползли до пляжа. Вся первая линия лежаков была, естественно, занята. Кое-как улеглись на второй, в тенечке. Дети просили мороженое. Но тут прибежала Ира.

– Девочки, слава богу, вы пришли, Кеша опять пропал.

– Ир, ну что ты опять панику поднимаешь. Здесь где-нибудь твой Кеша, – попыталась успокоить ее Вика.

– Нет, я уже все оббегала. И в «Утопии» была, и в магазине. Его никто не видел. – Ира с трудом держала себя в руках.

– Ирочка, перестаньте паниковать. Ваш Кеша – уже местная знаменитость. Его обязательно скоро приведут, – сказала Светлана Михайловна.

– Нет, я чувствую. Сейчас он вправду пропал. С ним что-то случилось. Мне сердце подсказывает. Я чувствую, с ним беда. Надо полицию вызвать.

– Ир, ну правда. Уже вызывали. Ну как ты опять могла его потерять? – удивилась Марина.

– Сама не знаю. Я стояла над ним. Никуда не отходила. Отвернулась поздороваться со знакомой, ну секунда прошла, а его уже нет! Вы его не видели?

– Нет, но мы и не знали, что Кеша пропал.

– Ир, если бы что-то случилось, уже бы весь поселок на ушах стоял, – сказала Вика.

– Это как с присказкой про мальчика и волков, да? Я понимаю. Сама об этом думаю все время.

– Ир, нет. Мы просто День Нептуна удачно отметили. Поэтому всем плохо, – объяснила Марина.

Ира убежала искать Кешу.

– Я вдруг вспомнила, как читала где-то про самые странные смерти, – задумчиво сказала Женя. – Вот в таком же поселке, как наш, случился пожар. Леса горели. Жара стояла несколько недель. И пожарный самолет летал над морем, набирал воду для тушения. И представляете, он зачерпнул воду, в такой здоровенный брезент, как ковш, и вместе с водой зачерпнул человека, который просто плыл. Вот ведь ужас, да?

– Жень, это ты сейчас к чему рассказала? – спросила Даша.

– Не знаю. Или вот умереть от укуса медузы, правда, ужасная смерть? Или если в люк на дороге провалиться… Ну совсем нелепица. Даже смешно на похоронах будет. Покойник провалился в люк. Или от гриппа, например, умереть. Тоже ведь странно.

– Так, девочки, встали и пошли искать Кешу. А то у меня сердце не на месте. Еще вы со своими разговорами, – сказала решительно Даша и первой встала с лежака.

Кеша действительно нигде не обнаруживался. Измученная, Ира сидела и плакала. К поискам подключились местные жители. Мальчика в синих плавках вроде бы видели. Или не в синих, а в красных. Да, блондин. Нет, родинку не заметили. Кеша как сквозь землю провалился. Вызвали полицию. Иру привели в отель, чтобы хотя бы знать, где она находится, а не искать ее по всему поселку. Даша бросилась за успокоительными препаратами.

– Господи, что же это такое. Что ни день, то нервы, – тихо заметила Светлана Михайловна.

– Скорее! Кажется, он! – Во двор влетела хозяйка магазина Луиза. – Мой сын относил продукты в гостиницу около порта и видел там Кешу. Туда новый лагерь заехал. Точно не мог сказать, Кеша или другой мальчик, надо проверить.

Все дружно побежали за Луизой. Кешу обнаружили сидящим во дворе за столом вместе с другими детьми, которые ели сосиски с макаронами. Какая-то женщина кормила Кешу.

– Кеша! – Ира кинулась к сыну, оттолкнув женщину.

Кеша заплакал и потянулся к недоеденной сосиске.

– Ему же нельзя! – закричала Ира. – Сосиски – это же отрава!

Женщина не понимала, что происходит. Кеша рыдал и требовал сосиску.

Когда все более или менее упокоились, женщина, оказавшаяся тренером по плаванию, объяснила, что произошло. Да, у них семейный лагерь. Дети приезжают вместе с мамами или бабушками, или даже мамами, папами, старшими братьями и сестрами, но на время занятий родители могут отлучиться. Тренер увидела ребенка, который сидел на мелководье, и решила, что мальчик из ее группы. Первый день работы, всех детей запомнить невозможно. Она посадила его на берегу и показывала, как хлопать по водичке ладошками. Когда занятие закончилось, тренер повела детей в гостиницу. Всю группу. Как и договаривалась с родителями. Не все родители вернулись из поездки в соседний городок, так что тренер и аниматор играли с ними, потом вот решили накормить ужином. Им и в голову не пришло, что мальчик не из их лагеря, а чужой. Тем более что малыш не плакал, к маме не просился, а очень хорошо себя вел, слушался.

– Кеша, почему ты меня не искал? – спрашивала, рыдая, Ира.

– Сосиска, – ответил Кеша.

Кеше выдали еще одну сосиску, и только после этого он согласился пойти домой.

– Ну что, все на сегодня? – спросила Марина. – Никаких приключений? Спать?

– О господи! Пошли мне терпения! – ахнула Даша, когда они вошли в свой двор. Посередине стоял Степан и жарил на мангале мясо.

– Кому стейки, сосиски и сардельки? – радостно объявил он.

Естественно, помимо разнообразного барбекю, у него нашлось и вино – красное и белое, на выбор. Специально для Светланы Михайловны Степан купил ликер.

Все напились в хлам. Видимо, сказались напряжение и нервы – все-таки все переволновались за Кешу. Да еще и праздник Нептуна никто не мог забыть. Или вечер был особенным. Но пили все много, в удовольствие. Даже Степан, с его отменной выдержкой, расслабился и еле держался на ногах. В какой-то момент он отлучился в туалет. Вернулся быстро. И так же быстро ушел снова.

– Дашуль, проводи меня, – попросил он, вернувшись еще раз.

– Иди под кустик, – предложила Даша, тоже пьяная.

Степан кивнул, но снова попытался дойти до номера.

Во двор выскочил разъяренный Стас. Поскольку Женя спала в шезлонге во дворе, то он накинулся на всех сразу.

– Еще раз кто-нибудь войдет в номер, морду набью, – заорал Стас.

Все смотрели, недоумевая.

– Стасик, да кому ты нужен, – хохотнула Светлана Михайловна и икнула.

– Имейте совесть. Некоторые люди спят! – продолжал Стас.

Степан встал из-за стола и снова сделал попытку дойти до туалета.

– Надо пойти с ним, – сказала Вика.

– Вот ты и иди, – ответила Даша.

Вика вернулась, держась за живот от хохота.

Оказывается, у Степана сбились настройки навигации. Он честно шел в свой номер, но ошибался дверью и попадал в номер Стаса и Жени. Быстро понимал, что ошибся, говорил «звиняюсь» и пытался подняться по лестнице в свой номер. Стас выскакивал, никого не видел, поскольку Степан успевал завернуть за угол и пытался договориться с лестницей. И так повторилось несколько раз. Стас так и не увидел, кто рвался к нему в номер. Степан стоял за углом, размышляя, как ему подняться по лестнице. Старался не шуметь, чтобы не разбудить детей. Стас выходил еще раз, обещая набить морду хулиганам. Все хохотали в пьяном угаре. Женю укрыли пледом, она спала и улыбалась во сне.

День седьмой

Марина спустилась во двор, сварив кофе в самой большой кастрюле, учитывая вчерашний вечер. И не прогадала. Все радостно подставили чашки. Только Стас – бодрый и свежий – делал асаны на коврике на травке. Дети завтракали хлопьями с молоком, поскольку сил готовить полноценный завтрак ни у кого не оказалось.

– Все, я больше не пью, – объявила Вика.

– Почему? – удивилась Женя, которая, как оказалось, так и проспала всю ночь на шезлонге. – Я так хорошо выспалась!

– День сегодня будет тяжелый, – сказала Даша.

– Это еще почему? – удивилась Светлана Михайловна.

– Кризис седьмого дня. Всегда в поездках так бывает.

– А еще какого дня бывает кризис? – поинтересовалась Марина.

– Первого, четвертого, седьмого, двенадцатого, – объяснила Даша.

– Ты случайно отдых с кризисом брака не путаешь? – усмехнулась Вика. – Вот я вне всякого кризиса разошлась, подорвав статистику.

– Так, девочки, не нагнетайте, – вмешалась Светлана Михайловна. – Чтобы не было кризиса, надо выпить, я считаю! Прямо с утра. Мне уже дочь звонила, спрашивала про вчерашний День Нептуна, так что плесните мне в кофе коньячку или что там у нас есть.

Как ни удивительно, все рано вышли на пляж. Море было спокойным и чистым. Дети не капризничали, а дружно играли и плавали. Девочки отпросились сбегать в соседний магазинчик – Аня хотела купить магнит на холодильник на память, а Кира отправилась с ней за компанию. Марина с Викой, переглянувшись, отпустили – магазинчик находился совсем рядом, на спуске к пляжу. Время было раннее, отдыхающие еще не проснулись, да и в магазине девочек знали – они там покупали то бусы, то браслеты. Девочки убежали. Вернулись быстро. Кира плакала навзрыд. Аня молчала и разглядывала собственные ноги.

– Что случилось? – подскочила Вика.

Кира никак не могла успокоиться. Вика дала дочери воды, обняла, но девочка продолжала горько плакать. Аня молчала, как партизан.

– Пожалуйста, расскажи, что случилось, – попросила дочь Марина.

– Нам сказали, чтобы мы привели родителей, – призналась Аня, – и вы должны заплатить.

– Куда привести и за что заплатить? – не поняла Марина.

Кира, едва успокоившись, снова захлебнулась рыданиями.

– Мам, это не мы сделали. Мы не виноваты. Просто мы не убежали, – продолжала Аня.

– Так, а теперь сначала рассказывай и с подробностями. В чем не виноваты и почему не убежали, – потребовала Марина.

Поскольку Кира не могла никак успокоиться – Даша побежала в номер за валерьянкой и пустырником, – все рассказала Аня. Марина видела, что дочке рассказ дается нелегко, она из последних сил сдерживается, чтобы тоже не расплакаться. Но Анюта всегда была слишком ответственной и патологически честной. Она старалась не плакать при посторонних, не демонстрировать страх или обиду. Уже потом, когда все разрешится, могла расплакаться. Тихонько, забившись в угол. Аня не умела врать. Даже если она была не права, то всегда об этом говорила. У нее был особенный взгляд на мир, на вещи, на то, что правильно и нет, чему не переставала удивляться Марина. Аня рассказывала обо всем, будто наблюдала со стороны. Не выгораживала друзей, не пыталась оправдать себя. Она описывала, что произошло на самом деле. Анюта была как скрытая камера, которая бесстрастно фиксирует все, что видит, – до мельчайших подробностей. Марина никогда не сомневалась в ее честности – если бы дочь была виновата, она бы так и сказала: «Да, это я». Марина никогда не учила дочь быть честной и справедливой – видимо, это было заложено с рождения. Ане всегда тяжело давался моральный выбор. Она не понимала, что такое ложь во благо, как можно обмануть, чтобы не сделать больно. Ей с трудом давалась литература начальной школы. Девочке все казалось очевидным – кто прав, кто виноват. Она не чувствовала полутона, не понимала, почему нужно прощать, понимать, входить в положение, учитывать обстоятельства. Марина чувствовала, что дочери будет тяжело жить с таким внутренним устройством, но поделать с этим ничего не могла. Сейчас Анюта тоже держала себя в руках. Пока Киру отпаивали валерьянкой, она рассказала, что произошло. Они зашли в магазинчик, выбрали магнитик, как и собирались, а потом подошли к полке с красивыми тарелками, чашечками и прочими хрупкими сувенирами. Там же стояла Стеша, рассматривавшая стеклянный шар с дельфинами и рыбками внутри. Если потрясти шар, дельфин и рыбки начинали плавать. Поскольку вчера Стеше дали ласты и накормили, то девочки решили с ней подружиться и показали, где можно купить магниты и какие красивые продаются браслеты.

– Мам, мы хотели с ней дружить, – прошептала Аня. – Мы думали, что ей одной плохо.

– И что случилось потом? – Марине не терпелось узнать продолжение истории.

Рыдавшая Кира закричала:

– Она специально уронила этот шар с дельфином! Специально! Я видела! Она его рукой смахнула! Он не случайно упал! Она специально это сделала! Назло нам! Разве так можно делать? Мы с ней дружить хотели и жалели!

Вика увела Киру, чтобы умыть, – девочку трясло. Даша стояла рядом, смешивая в пластиковом стаканчике еще валерьяну с пустырником.

Как рассказала Аня, шар, который смахнула с полки Стеша, упал и разбился. Как и еще две декоративные тарелки. Кира с Аней застыли от ужаса. Когда, услышав звук падающих сувениров, прибежал хозяин магазина, он застал трех девочек. Стеша показала пальцем на Киру с Аней и сказала, что это сделали они. После чего сбежала. Хозяин велел девочкам вернуться в магазин с родителями, чтобы те оплатили разбитые тарелки.

– Кто-нибудь видел Инну? – спросила Марина.

– Нет, – ответила Женя.

– Мам, мы не виноваты, правда, – сказала Аня. – Кира плачет, потому что испугалась. Она просто не знает, как можно сделать назло. А я уже знаю. Про ласты Стеша тоже ведь наврала. Назло.

– Успокойся, – сказала Марина. – Мы все решим.

Она встала и пошла по пляжу, не зная, что будет делать. И около лестницы, ведущей на пляж, ей попалась Стеша.

– Здрасьте, – вежливо поздоровалась девочка. – А можно мне взять ваши ласты на пять минут поплавать?

Марина молча схватила девочку за руку и потащила за собой. Стеша так обалдела, что даже не сопротивлялась.

– Где твоя мама? – строго спросила Марина.

– Не знаю, но я ей расскажу, что вы меня больно схватили. – Стеша попыталась заплакать, но это ей не очень удалось.

– Ты пойдешь со мной, – велела Марина.

Она силком дотащила упирающуюся Стешу до шезлонгов, где оставались Кира с Аней, и уже всех девочек потащила в магазин.

– Кто разбил сувениры? – спросила Марина на входе в магазинчик.

Девочки молчали. Стеша орала, что ей больно.

– Не прекратишь орать, вообще руку сломаю, – ответила Марина и завела ее в магазин.

Хозяин обалдел, увидев процессию, поскольку пришли все – Женя, Вика, Светлана Михайловна, Даша.

– Кто разбил сувениры? – повторила вопрос Марина.

Стеша молчала.

– Камера! У вас ведь есть камера в магазине? – обратилась Марина к продавцу.

– Каждый день что-то бьют. Приходят без родителей, руками трогают, у меня одни убытки, – запричитал хозяин. – Не надо мне денег, только пусть больше ничего не трогают.

– Запись с камеры включите, пожалуйста, – перебила его Марина.

– Какая разница, кто разбил? Кто платить будет?

– Я заплачу. – Марина положила на стол деньги. – А теперь покажите запись. Нам нужно, в воспитательных целях.

Хозяин, тяжело вздохнув, включил запись и промотал до нужного места. Было видно, как Стеша специально роняет стеклянный шар, показывает пальцем на девочек и убегает.

– Смотри, – велела Марина.

– Я случайно. – Стеша заплакала.

– Смотри. Тут есть запись. И мы покажем ее твоей маме, поняла? А теперь извинись перед девочками! Сейчас же. И больше к нам не приближайся!

Стеша пробурчала «извините».

На выходе из магазина Аня все-таки расплакалась. Горько, но уже легкими слезами облегчения. Даша, которая только убрала таблетки, кинулась за сумкой. Анюта выплакалась и успокоилась. Справедливость была восстановлена.

Девочкам купили мороженое, все легли загорать. На пляже появилась Инна под руку с Артемом, позади парочки шли теща Артема с его сыном. Стеша увидела мать и убежала за дерево, за которым любил прятаться Кеша. Она плакала.

– Бедная девочка, – сказала Светлана Михайловна.

– Мать не считает ее бедной, – хмыкнула Вика.

Инна с Артемом пошли плавать. Они целовались на глубине, теща Артема демонстративно смотрела в другую сторону.

– А вчера овцой прикидывалась, – заметила Вика. – Надо ей рассказать про Стешу.

– А смысл? – спросила Марина. – Она сделала свой выбор.

– Мне жалко девочку, – проговорила Даша.

– А мне нет, – ответила Вика. – Она вырастет шантажисткой, готовой к жизни на двести процентов. Вон смотрите, пожалуйста.

Стеша подошла к теще Артема и что-то сказала. Та выскочила на берег, покопалась в сумке, достала кошелек и выдала девочке деньги. Та убежала довольная.

– А зачем она тогда к нам вчера приходила и плакалась? Ей же этот Артем не нравился! – спросила Женя.

– Видимо, совесть у нее все-таки осталась, – объяснила Марина. – Не так чтобы замучила, но до изжоги довела.

Стеша подбежала к Кире и Ане, но девочки отказались с ней играть.

Артем с Инной прошли мимо и даже не поздоровались.

– Слушайте, а вы заметили эту яхту? – подала голос Вика. – Вон ту. Она все время здесь стоит, и на ней никто не плавает. Даже жалко. Она кажется заброшенной, как дом, в котором давно никто не живет. Но со следами былой роскоши. Может, доплывем до нее?

– Ты с ума сошла? Далековато. Даже в ластах я бы не рискнула, – ответила Марина.

– Да ладно вам, что тут плыть-то? – рассмеялась Вика.

– Зависит от того, сколько выпьешь, – сказала Даша. – Но если вы напьетесь, я вас в море не отпущу.

Отчего-то сегодня вино подвигло всех на активные действия. Спать совсем не хотелось. Наверное, потому, что отпуск заканчивался. Так бывает у подростков в пионерских лагерях, когда в последнюю ночь перед окончанием смены после прощального костра все идут вразнос – гуляют до утра, те, кто еще не успел, срочно заводят романы, впервые пробуют вино, впервые целуются и клянутся в дружбе на веки вечные и верят в клятву.

– А давайте, как в детстве, устроим ночные купания! – предложила Вика.

– Это где это ты в детстве по ночам плавала? – удивилась Марина.

– На море, где еще? Я по три смены в лагерях проводила, меня вожатые с собой всегда брали. Я хорошо плавала и держала язык за зубами. Никого не выдавала. Откуда берутся дети, я уже в седьмом классе знала. У всех плохие воспоминания о лагерях, а у меня хорошие. Я помню, как наш вожатый каждую ночь заваливал цветами кровать вожатой, в которую был влюблен. Она просыпалась вся в цветах. Это было красиво, и мы, девочки, ей завидовали. Тоже мечтали о таком поклоннике. А еще один мальчик из старшего отряда влюбился в нашу вожатую и пел ей под окном. Мы не спали, слушали. У него был прекрасный голос. И он так играл на гитаре… Мы чуть не плакали от зависти и мечтали, чтобы и нам когда-нибудь так спели. А вожатая так и не ответила ему на чувства – он ведь считался ребенком, а она взрослой. Но мы, девчонки, видели, что она тоже каждую ночь плачет от его песен. Я тоже впервые влюбилась в лагере. Мальчик из моего отряда позвал меня ночью на пляж. Как уж он все организовал и всех подговорил – не знаю. Он выложил на пляже галькой: «Я тебя люблю». И вложил в камни фонарики. Я пришла и увидела светящееся признание. Это было… по-настоящему. Так, как бывает только в юности. Когда любовь кажется бескрайней и всесильной, как море. В нашем лагере на берегу стояла заброшенная лодка, и влюбленные парочки назначали свидания на этой лодке. Почти каждый вечер на пляже собиралась целая толпа влюбленных, и все заканчивалось вечеринкой. Ребята играли на гитарах и пели, девочки танцевали. Нет, все было невинно, но я никогда больше не испытывала таких ярких чувств, как в той лодке, когда ты впервые целуешься… Для меня влюбленность – это шум моря, ночь, звезды и луна, которая тонет в море.

– Мы тоже ночью плавали, – призналась Женя. – У бабушки был домик в Феодосии, меня к ней часто отправляли. А потом вдруг перестали. Ну как вдруг? Я нырнула с пирса и голову сильно разбила о камень. Сотрясение мозга, рану зашивали. Бабушка говорила, что у меня кость была видна. Она так перепугалась, что на руках меня до больницы донесла, хотя мне уже шесть лет исполнилось, да и девочкой я была крупненькой. Еще коса была почти до попы, мама очень гордилась моими волосами, не стригла с рождения. У мамы были плохие волосы, а я в папину породу пошла – с густой копной. Ну когда зашивали, сначала выстригли клок, а потом, для симметрии, и косу отстригли. Когда мама с папой за мной приехали, я их встретила с перевязанной головой и почти лысая. Мама меня как увидела, так чуть в обморок не грохнулась. Бабушка, папина мама, пыталась оправдаться, успокоить, что, слава богу, обошлось, но маме было наплевать на мое сотрясение мозга. Она косу оплакивала. Больше она меня к бабушке не отправляла. Это ведь был не первый случай. Когда мне было года четыре, бабушка мне челку отстригла. И я стала похожа на пони. Но тогда маме было жалко не волос. С точно такой же челкой ходила первая любовь моего папы, тоже из Феодосии. Мама тогда даже смотреть на меня не могла – с ума начинала сходить. Она подумала, что бабушка это специально сделала. А я, знаете, что вспоминаю? Мидии. Меня старшие ребята брали с собой на пляж. Они разжигали костер, клали на него лист железа и бросали сверху мидии. Ничего вкуснее я в жизни не ела. Здесь в ресторане заказала мидии, так их есть невозможно.

– Да, а у меня был ухажер в институте, – начала рассказывать Даша. – Мы после третьего курса поехали отдыхать в Коктебель. Просто дружили, ничего такого между нами не предвиделось. Но он так за мной ухаживал, что я согласилась с ним поехать. Он был надежный, правильный, пунктуальный, скучный до занудства, запрограммированный на годы вперед. Как и я. Мы были похожи, так все говорили. Идеальная пара – не внешне, а по внутреннему устройству, поведению. Но оказалось, что он не умеет плавать. Я как увидела, что он гребет по-собачьи, мне смешно стало. Он тужился, пытался кролем грести, но мне его было просто жаль. Я посмотрела на него и вдруг подумала – неужели я такая же скучная и занудная? Такая правильная, до тошноты? Конечно, у нас ничего так и не случилось. Он обиделся. А я к другой компании прибилась, меня во все тяжкие понесло. Да мне было все равно с кем гулять, лишь бы от этого кавалера избавиться. В новой компании я со Степой и познакомилась. Степа плавал отлично. Он был полной моей противоположностью. Легкий на подъем, вообще легкий. Деньги швырял на ветер, что-то продавал, на всех вино покупал. Мне один раз ведро роз принес. Я опешила – никто не дарил мне цветы ведрами. И что вы думаете? Степа быстренько вынул розы и бросил их в ванну. Потому что в ведре, оказывается, не вода плескалась, а вино. Он сначала купил вина у местных, и они не придумали ничего лучше, чем налить его в цинковое ведро, которое обычно для мытья полов используется. А потом Степа увидел розы и засунул их в это самое ведро. Ну как я могла устоять? Я быстро съехала от своего ухажера и переехала к Степе, который снимал какую-то конуру. Мы ездили на дальние пляжи, которые многие местные жители не знали. Степа мог затащить меня на гору только для того, чтобы подарить цветок, который там и сорвал. Я сто раз хотела его убить. Каждый день собиралась съехать. У меня никаких сил не осталось, а он придумывал новые маршруты, походы, приключения. Мы вернулись в Москву и поженились. Я вообще не помню, как это произошло. Меня будто загипнотизировали – я шла за Степой, не в силах ему отказать и не зная, что будет через минуту. Глупость, да? Мама плакала и говорила, что я совершаю ошибку. Ей нравился мой бывший ухажер, который за месяц планировал визит к родителям, покупал цветы и торт и водил меня в театр. Степа же на знакомство с родителями ввалился пьяный, веселый, с пивом и воблой. Мама едва в обморок не упала, а папа обрадовался. Потом они с моим отцом отправились на рыбалку и вернулись через неделю. Мама чуть с ума не сошла. Она начинала нервничать, когда Степа появлялся на пороге. Он умел устраивать сюрпризы, этого у него не отнять. Я до сих пор не знаю, чего от него ждать. Но он не такой, как вы думаете. На самом деле глубокий, честный, верный. Я это точно знаю. Я в нем уверена, понимаете? Когда сложно, тяжело, его легкость мне нужна. Я бы с ума сошла без него. Коля наш сложный родился. Восьмимесячный. Недоношенный. Его держали в роддоме, выхаживали в боксе. Я плакала не переставая. Ходила к этому боксу и не знала, что делать. Боялась даже дотронуться до него – он был просто крохотный, размером чуть больше моей ладони. Такой беспомощный, такой маленький… С иглой от капельницы в голове. Как справиться? Как сказать мужу, что нашему ребенку нужна помощь, что я не смогла родить здорового мальчика, не смогла доносить? А Степа приехал, тут же очаровал всех медсестер, подружился с главврачом и получил доступ туда, куда ему вздумается. Знаете, что он привез? Шапочку с помпоном. Для Коли. Нацепил на него эту шапочку, прямо в стерильном боксе и начал хохотать. Я тоже рассмеялась. Впервые за все время. Коля и вправду был очень смешной – в памперсе, который казался огроменными шароварами на его крошечном тельце, и в шапке с помпоном размером с него. «Модный пацан», – сообщил всем Степа. Он протянул руку в бокс, и Коля тут же схватил отца за палец. Степа приезжал каждый день – привозил медсестрам тортики, цветы, втыкал бенгальские свечи в торт – он узнал, у кого когда день рождения, у кого именины. Его обожали все, включая охранников, с которыми он ухитрялся успеть выпить водки. А Коля… Степа привозил крошечную удочку, которую сам сделал, и вкладывал ее в руки Коли. Хохотал, и вслед за ним смеялись медсестры. Я стояла поодаль, и мне казалось, что Коля тоже смеется. А на следующий день Степа привозил маленький мяч и вкладывал его в бокс, где лежал Коля. Медсестры кидались с ужасом на помощь, обтирали мяч спиртом для дезинфекции, но опять казалось, что Коля улыбается. Вот говорят, что голос матери и ее руки творят чудеса, а в нашем случае чудо сотворил Степа своими выходками. Представляете, ребенок лежит в кювезе, под капельницей, а его отец поет ему песни под гитару. И не колыбельные, а какой-то рок. Рядом стоят медсестры и подпевают. Нас выписали раньше времени. Как и всех детей, кто с нами лежал. Все детки выздоравливали раньше сроков. Я выносила Колю в этой дурацкой шапке. А Степа на торжественный кружевной конверт нацепил свою кожаную куртку. Мама, приехавшая на выписку, в себя не могла прийти, когда увидела внука. Степа еще друзей позвал, так они целый концерт перед роддомом устроили. С гитарами, ударными. Все медсестры и врачи нас провожали. Я плакала. Ни на что большее не была способна. Дома Коля совсем не спал. Степа от него не отходил. Носил его на руках часами. Песни пел. Я не знала, что делать, а он искал врачей, играл с Колей. Я уже ни во что не верила, а Степа верил. И он вытащил Колю. Своей энергией. Он его то на футбол таскал, то в бассейн, то на батутах прыгать. Я хотела жить по часам, давать таблетки по схеме, а Степа рушил все, игнорировал все рекомендации врачей. Он мог сварить Коле сосиски и устроить из них рыцарский бой. Мог учить его засасывать спагетти с шумом. Они орали, кричали, шептались, прятались под одеялом, строили в парке шалаши из веток, мастерили самодельные удочки, поплавки. Только потом я поняла, что Степа все делал правильно, развивал крупную и мелкую моторику. Даже его игры с макаронами оказались похожими на логопедические упражнения. Бог мне послал именно такого мужа. Ради Коли. Степа оказался мудрее меня. Удивительно, что моя мама этого совсем не помнит. Она убеждена, что ее внук всегда был идеальным ребенком. И никакой заслуги Степана в этом нет. Она так и считает, что мой муж – мальчишка, не способный нести ответственность за семью. Она не видела, как Степа забирал Колю из кроватки и часами носил на руках, давая мне возможность выспаться, чтобы у меня молоко не пропало. Ну какой мужчина интуитивно будет знать, что молоко появится не от специальных чаев, а от того, что мать ребенка будет высыпаться? Ну вот, пожалуйста! Только Степу вспомнила – он и появился…

Степан положил на общий стол здоровенный пакет.

– Что ты опять придумал? – ахнула Даша.

– Кто тут говорил про мидии? – Степан разве что на одной ноге от восторга не прыгал. – Я достал. Георгий помог. Слушайте, оказывается, здесь мидий почти нет. Странно, да? Они здесь не водятся, им плохо, вода не подходит. Поэтому надо привозить. Вот! Я еще два дня назад заказал, сегодня доставили. Хотел вам сюрприз сделать.

– Степ, какой сюрприз? Мы только сейчас про мидии заговорили! – Даша смотрела на мужа с любовью.

– Ну хорошо, я привез мидии ради тебя. Ты помнишь, как ими отравилась? Тогда, в Коктебеле? Как я мог на тебе не жениться после того, как ты меня всего облевала? Ну не дожарили тогда.

– Ага. Это как в анекдоте. Сначала выпили вина, потом коньяк, потом кто-то сбегал за водкой, потом за пивом и портвейном, а потом я отравилась овсяным печеньем! – расхохоталась Даша.

Мидии, пожаренные Степой на мангале, оказались теми самыми, из детства. Даша показывала детям, как их «правильно» есть – брать пустую раковину и использовать ее как щипцы. Захватывать створками содержимое другой раковины, отрывать и отправлять в рот. Дети не ели мидии, но радостно пытались выудить содержимое с помощью пустой раковины.

Все сидели, разговаривали, дети ели сосиски в промышленных масштабах – Даша разрезала их на несколько частей, превратив в осьминогов, Степа пожарил на мангале, а Вика воткнула глаза из маслин.

Вспоминали лагерное детство – у каждого свое, но удивительно похожее одно на другое, смеялись, рассказывали. Пили. Вино, как и мидии, благодаря запасливому Степану, не кончалось.

Дети, наевшись, убежали играть на детскую площадку, самую большую в поселке, которая принадлежала местной начальной школе, но на отпускной сезон считалась общей. Но, как всегда, спокойного ужина не получилось. На сей раз в слезах прибежала Катюша.

– Что случилось? – кинулась к ней Женя.

– Меня мальчик ударил. Больно. В лицо. – Катюша показала скулу, на которой уже расплывался синяк. Даша сбегала в номер и притащила кусок замороженного мяса, который и приложила к Катюшиному лицу.

– Какой мальчик? – спросила Женя.

– Не знаю.

Через минуту во дворе появился Стас, который тащил брыкающегося мальчика – сына Артема. За ними, что-то вскрикивая, бежала бабушка.

– Обезьяна, – тихо сказала Светлана Михайловна.

– Кто? – удивилась Марина.

– Эта бабуля! Ничего не вижу, ничего не слышу, никому ничего не скажу. Терпеть не могу таких женщин, – ответила Светлана Михайловна.

– Вы хулиганы! Я сообщу куда следует! – закричала Артемова теща, тяжело дыша. Подъем в гору дался ей с трудом.

– Стас, что случилось? – спросила Женя, которая успокаивала Катюшу.

– Я был на детской площадке, – ответил Стас. – Катюш, иди ко мне.

Катюша, всхлипывая, подошла.

– Он больше не будет. Никогда. Да? – Стас строго смотрел на мальчика, который пытался вырвать руку.

– Да, не буду.

– Отпусти ребенка! – закричала бабушка мальчика. – Изверг! Вот я сейчас отведу его в больницу и побои сниму!

– Что снимете? – Вика аж поперхнулась.

– Что надо! Еще зятю про вас расскажу, как вы детей пугаете. Он на вас управу найдет.

Стас отпустил мальчика и взял на руки Катюшу, крепко обнял и держал, не двигаясь с места. Катюша обвилась вокруг отца, вцепившись, как обезьянка, руками и ногами.

Женя подошла и прижалась к спине дочки, которая приклеилась к отцу. Стас оторвал руку и обнял жену. Они так и замерли, стоя посреди двора, не видя никого вокруг. Маленькая семья. Эту конструкцию из переплетенных рук, когда родители с двух сторон защищают своего ребенка, невозможно сломать и разрушить. Пока есть руки мужчины, который способен обнять ребенка и женщину, ничего не страшно, ничего не случится. Магический защитный барьер. Казалось, стоять вот так, обнявшись, вцепившись друг в друга, они могли бесконечно. И в Стасе вдруг проявилось то, что никто из женщин не замечал, а Женя, наверное, заметила сразу – мягкость, и нежность, и в то же время сила, мужественность, отвага. Он был щитом, который отталкивает от себя все неприятности, весь мир, оставляя только крошечный пятачок, на котором умещались лишь трое – муж, жена и ребенок. И все сразу поверили в то, о чем твердила Женя, – Стас очень их любит. Если видит слезы Катюши, то сходит с ума от горя. Он готов на все, лишь бы Катюша не плакала. Любовь. В этой сцепке, связке этих переплетенных рук была любовь, настоящая, всепоглощающая, и никакие силы в мире не могли ей противостоять. Женя любила мужа, а он любил ее. Катюша замерла между родителями, постепенно расслабляясь и отпуская руки и ноги. Наконец она сползла на руки к Жене, потом на траву и уже через мгновение побежала играть с остальными детьми. Стас с Женей подошли к столу. Все молчали.

– Ее ударил мальчик, сын Артема, на моих глазах, – сказал Стас. – Не случайно, специально ударил. По лицу кулаком. Катюша не хотела отдавать ему мяч. Он подошел, толкнул ее и забрал мяч. Катюша расплакалась, а он взял и ударил кулаком. Это была не детская игра, мальчик ударил сознательно.

Никто не успел ничего спросить. Бабушка мальчика, теща Артема, отдышалась и требовала продолжения скандала.

– Он же маленький! – закричала она. – Вы его напугали! Да как вы вообще посмели схватить чужого ребенка! Мой зять вас по судам затаскает! А я свидетельницей буду! Мой зять связи имеет! Найдет на вас управу!

– Ваш внук должен знать, что нельзя бить девочек. Даже пальцем трогать. Он уже не такой маленький. Должен понимать. Я хотел, чтобы он извинился. Чтобы больше он никогда не смел поднять на девочку руку, – ответил Стас.

– А я считаю, это нормально! – вдруг встала в позу бабушка. – Да, я разрешаю ему бить девочек. А то вырастет тряпкой! Женится, и жена будет его колотить и издеваться над ним. Я не хочу, чтобы он вырос мямлей, который будет во всем слушаться жену или любовницу!

– Ну да. А так он быстро вмажет ей кулаком в скулу и покажет свою мужественность. – Вика встала из-за стола и подошла к Стасу и Жене, встав рядом.

– Да, и пусть вмажет! – крикнула Артемова теща. – Будет знать свое место! А так она его бить будет, а он даже сдачи дать не сможет!

– А ваш зять бьет вашу дочь? Артем ведь ваш зять, правильно? Он поднимает на нее руку? – спросила Марина.

– Какое ваше дело?

– Все, просто уйдите, заберите своего внука и уйдите, – сказала Даша. – И держитесь от нас подальше.

– Собралась тут шайка-лейка. – Артемова теща отступила. – Вот из-за таких женщин и методов воспитания потом наши сыновья и внуки страдают.

– Какой-то кошмар, – сказала Марина, когда бабушка и внук наконец ушли.

– Знаете, о чем я часто думаю? – проговорила Вика. – Когда у меня был тяжелый период, я пошла к врачу. Не к психологу, а психотерапевту. Мне нужны были препараты, я сама уже не справлялась. Кстати, таблетки хорошо помогли. А до этого одна моя подруга, мы с института дружим, дала мне совет. В сложных ситуациях нужно отойти и стать зрителем. Представить себе, что ты наблюдаешь за ситуацией. Причем сидишь не в первом ряду, а в третьем, например, или еще дальше. Подруга всегда была с жаропрочной и водонепроницаемой психикой, как чемодан Стаса, я ей завидовала. А она призналась, что всегда так делает – наблюдает, оценивает игру остальных актеров. Ей было жаль своих нервов. Жаль тратить их на других. Даже на меня, хотя мы считались лучшими подругами. Когда я пила таблетки, находилась в таком же состоянии – не включалась, была зрителем. Даже не в партере, а на балконе. Вроде бы все видно, но размыто. И мне не понравилось. Я себя тогда ненавидела. За вот такую невключенность. Лучше уж нервы в труху, но я буду жить, чувствовать… Вот как сейчас. Еще месяц назад я бы даже головы не повернула на подобный скандал, а сейчас, с вами, будто очнулась. Наверное, меня судьба к вам забросила. Чтобы я снова чувствовать научилась и полутона различать. Стас, прости, я была не права. Жень, у тебя замечательный муж, хотя за касторку я бы его все равно убила.

Женя улыбнулась.

– Вика, простите. Я бы никогда не смог. Ну вы понимаете. Не думайте обо мне так плохо, – тихо сказал Стас.

– Вы это о чем? Почему ты должна думать о нем плохо? Что-то случилось? – Женя не смогла скрыть беспокойство.

– Твой муж никак не мог простить меня за то, что рассказала ему про «черный ящик», мы немного поспорили по поводу инноваций, изобретений и доказательства теоремы Ферма, вот сейчас он признал мою правоту в том споре и поэтому извиняется, – рассмеялась Вика.

Все сделали вид, что именно так все и было.

– А можно мне выпить? Мидии еще остались? – спросил Стас.

– Ого. Жень, теперь ты скажешь, что мы твоего мужа укусили! – рассмеялась Марина.

Стас с удовольствием ел и пил.

– А я вот думаю – им не страшно? – поддержала разговор Даша. – Инне, и Артему, и этой бабушке? Им за детей не страшно? Какой вырастет Стеша, каким станет этот мальчик с такими отцом, матерью и бабушкой? Разве у них нет ответственности за собственных детей? Стеша врет, мальчик этот учится бить девочек… Артем заводит роман на глазах у тещи и плевать хотел на жену, а его сын уже в состоянии понять, что у папы появилась другая тетя, не мама. Или не понимает, а считает, что так и должно быть, раз бабушка не реагирует. Стеша видит, как мама встречается с чужим мужчиной, которого увидела в самолете. Что у этих детей будет в голове? Мне было бы страшно. За ребенка. Мы же не знаем, даже не догадываемся, что конкретно отразится на детской психике и что точно останется в памяти. Что-то сотрется, как ненужный файл, а какие-то события станут с годами выпуклыми, обрастут подробностями и деталями.

Кто первым напомнил про ночное купание? Кажется, Женя. Светлана Михайловна вызвалась остаться в гостинице и следить за детьми. Если кто проснется – успокоить. Остальные пошли на пляж. На пляже все быстро разделись. Женя смущалась и отказывалась плавать голой. Вика легко скинула сарафан. К собственному телу она была равнодушна – лишь оболочка, пусть и роскошная. После заплыва все дружно протрезвели. Степан достал из своего волшебного рюкзака вино, которое было немедленно выпито. Как они доплыли до яхты, никто не помнил. Помнили, что плыли не просто так. Кажется, Вика сказала, что в капитанской рубке непременно должна лежать бутылка виски или другого крепкого напитка. Ну просто закон такой. Когда доплыли, все принялись вставать на нос лодки и изображать сцену из «Титаника». И только после этого пошли на поиски спиртного. Женя хотела сфотографироваться за штурвалом и очень удивилась, что ни у кого нет с собой телефона. Даша, мирно гулявшая по верхней палубе, провалилась в дыру – одна доска оказалась прогнившей. Закричала. Тут же закричал Степан, который нашел бутылку виски в капитанской рубке. Заорала и Женя, которую Стас сбросил в море.

Все это время с берега за ними наблюдал охранник, дежуривший на водных аттракционах. Каждую ночь он благодарил судьбу за такую работу – следить за водными горками, которые никому не нужны и которые ни один вор в здравом рассудке не соберется красть. Из арсенала в распоряжении ночного охранника имелись свисток, который забыл утренний спасатель, и здоровенный фонарь. Собственно, ради фонаря охранник и работал. Это был уникальный экземпляр, настоящий корабельный фонарь, мощный, яркий. Прожектор, а не фонарь. Каждую ночь он включал прожектор и любовался лунной дорожкой, искусственно созданной, но не менее прекрасной, чем настоящая. Охранник мог часами смотреть на море, водя фонарем вправо и влево. Или устанавливая в одном положении. В эту ночь он, как обычно, включил фонарь и вместо привычной картины – море, луна, звезды – увидел пьяных людей, которые бегали по заброшенной яхте и орали как ненормальные. Охранник перекрестился. Местные жители эту яхту оплывали стороной. Даже не приближались.

Охранник с ужасом смотрел, как эти ненормальные люди плывут назад. Он светил своим фонарем, чтобы пловцы не заблудились, и был готов броситься в море, но, к его удивлению, все доплыли спокойно. Да еще и устроились на берегу, допивая бутылку виски, найденную на яхте.

День восьмой

Утром, когда Марина пришла на пляж и оценила расстояние до яхты трезвым взглядом, ей стало нехорошо. Как они вообще до нее доплыли, да еще ночью и пьяные, в кромешной темноте? Хотя она смутно помнила, что темнота оказалась вовсе не кромешной, было светло, как днем. Она еще удивилась, что так хорошо виден берег. Но расстояние! Да она бы трезвая ни за что не рискнула. А откуда был свет? Вряд ли от луны. Или тоже влияние алкоголя? Световые галлюцинации? Голова болела так, что хотелось утопиться. Вдруг она поймала на себе взгляд охранника, собиравшего вещи. Он смотрел на нее заворожено, с застывшими в глазах недоумением и ужасом. Как на привидение.

– Здравствуйте, – поздоровалась Марина на всякий случай.

Охранник кивнул. Пока она соображала, с чего вдруг стала объектом такого внимания, на пляж прибежали все остальные, чтобы покормить завтраком детей – Даша договорилась. Сегодня все вылетали. Отпуск подошел к концу. Надо было успеть собрать чемоданы. Георгий хлопотал на кухне над своими коронными оладушками. Луиза тоже крутилась, собирая детям в дорогу еду – сыр, фрукты.

– Не надо, мы в аэропорту поедим, – пыталась остановить ее Даша.

– Вы будете есть, что я положу! – объявила Луиза. – Или я так обижусь, что плакать начну.

Пришлось согласиться на ланч-пакеты, в которые Луиза положила еды из расчета трехразового питания и на два дня вперед.

Марина краем глаза увидела, что охранник сидит поодаль, пьет кофе и с интересом рассматривает всю компанию. Луиза, вручив всем пакеты с провизией, подошла к охраннику. Он что-то ей сказал, она ахнула в ответ и прижала руку к сердцу.

– Вы что, ночью на «Магдалене» были? – спросила у всех Луиза.

– Да, напились в хлам и доплыли. Сами не понимаем как, – призналась Марина. – Там же расстояние приличное. А Даша еще и в дыру провалилась.

– Да, теперь у меня нога распухла. Я даже в кроссовки не влезаю. – Даша показала распухшую стопу.

– А я воды наглоталась так, что у меня до сих пор соль во рту. Меня Стас столкнул в воду! – пожаловалась Женя.

– У меня просто голова гудит так, что я сейчас умру. Больше никогда, никогда пить не буду. Вы хоть помните, что в той бутылке было? Ну точно не виски! И сколько этой бутылке лет? Господи, да мы умереть могли! – Марина ужаснулась при этой мысли.

Луиза достала телефон и начала кому-то звонить.

– А что случилось-то? Мы правила заплыва нарушили? – рассмеялась Вика.

– Вы все нарушили. Теперь на вас проклятие. Надо его снять! – ответила Луиза, будто речь шла о жизни и смерти. Охранник кивнул.

– Луиза, дорогая, у нас самолет. Ну какое проклятие? Извинитесь за нас перед владельцем яхты, пожалуйста. Мы же просто пьяные были. Скажите, что можем оставить плату за бутылку виски, которую там нашли, – предложила Вика.

– Какое красивое название яхты – «Магдалена». Мы и не знали, не видели надпись. И не такое трагическое, как все остальные, – заметила Марина.

– Это про€клятая яхта. Макс, расскажи, – обратилась Луиза к охраннику. – Макс служил на «Магдалене» матросом. Он все знает про проклятие. А я пока вызову Давида.

– Луиза, какого Давида? Мы улетаем! – попыталась остановить ее Вика.

– Моего одноклассника, с острова. Я вам рассказывала, он священник в местной церкви. Сейчас за ним Виктор сплавает и привезет. Пока Давид не благословит, молитву не прочет, я вас не отпущу.

– Давид какую рыбу любит? Я забыл. – Из кухни вышел радостный Георгий.

– Запеки без специй. Только соль. И салат сделай. Простой. Лука побольше положи, – ответила Луиза.

Она убежала звонить, а охранник подсел к большому столу и начал рассказывать.

Этой яхтой владел англичанин по имени Чарльз. Он венчался в церкви на острове, Давид и венчал эту пару. В качестве свадебного подарка Чарльз подарил невесте яхту, названную в ее честь «Магдаленой». Но в первую брачную ночь, которую молодожены решили провести на яхте, Магдалена утонула. Точнее, пропала без вести. Никто ее больше не видел. Тело так и не нашли. Чарльз долго ждал ее здесь, в поселке, на яхте, а потом время взяло свое – он вернулся в Англию. По слухам, снова женился. Приезжает сюда раз в год, в два. Но яхта так и стоит на приколе рядом с островом, где прошло их венчание. Бывшая команда старается держать суденышко на плаву, но без денег это сделать сложно. А иногда яхта сама исчезает – отплывает в неизвестном направлении, и ее находят на других пристанях. Местные считают, что яхту уводит утонувшая невеста, которая за что-то мстит Чарльзу. Никто ведь не знает, что у них произошло в ту ночь.

– О господи, «Пираты Карибского моря», – рассмеялась Вика.

– Ага, яхта-призрак, которой управляет обиженная невеста-привидение, – хохотнула Марина.

Охранник обиделся и замолчал.

– А почему этот Чарльз не продал яхту? – спросила Даша, которая и в этой ситуации рассуждала как рачительная хозяйка.

– Да кто ж ее купит? Все же знают про проклятие! – удивился охранник.

– Ну продал бы тем, кто не знает, – не поняла Даша.

– Он пытался несколько раз. В последний момент все срывалось, – зловеще сказал охранник. – Последний покупатель умер за неделю до сделки. – Он обвел окружающих многозначительным взглядом. Мол, теперь-то вы поверите в проклятие?

В кафе появился священник и начал читать молитву.

Степан за это время успел принести вино и наливал всем желающим под столом, чтобы не смущать Луизу и охранника, которые свято верили, что только молитва поможет компании избежать проклятия заброшенной яхты.

Наконец священник сел есть рыбу, которую поставил перед ним Георгий.

– А давайте вы лучше обвенчаетесь! – предложила Вика, уже не вполне трезвая.

– Кто? Мы? – ахнула Луиза.

– Ну конечно! Жених есть, священник есть, свидетелей хоть отбавляй. Чего ждать-то? – поддержала Марина, которая пыталась попасть ногой в слетевшую с ноги шлепку.

Люди в легком подпитии способны на многое. Люди, толком не протрезвевшие с вечера, способны на все. Вика бросилась рвать цветы, чтобы девочки могли обсыпать Луизу лепестками. Степан отвел ошалевшего Георгия в дом и заставил надеть парадный костюм. Даша сбегала в магазинчик и нашла удивительное белое платье. Стас выставлял на столы вдруг откуда-то возникшее шампанское. Женя сделала букет невесты, обвязав красивыми лентами. Светлана Михайловна общалась со священником, чтобы тот не сбежал раньше времени, как собирался.

Вика плакала. Марина тоже. Светлана Михайловна с Дашей и Женей держались до последнего, но тоже разрыдались. Это была самая прекрасная церемония венчания, которую только можно было представить. Ошалевший Георгий произнес клятву, в которой признался, что любил Луизу всю жизнь и будет любить до конца своих дней. Да никто не помнил, кто что говорил, все плакали. Местные жители немедленно узнали, что в «Утопии» что-то происходит, пришли и радовались за Луизу и Георгия, которые столько лет должны были быть вместе, и наконец это случилось.

– Девочки, нам еще чемоданы собирать. А мы пьяные в хлам, – напомнила Марина.

– Точно, чемоданы, – ахнула Даша.

Все ушли, стараясь не портить общий праздник. Нежданная, но столь долгожданная свадьба набирала обороты – пришли музыканты, гости собрались со всего поселка. Георгий с Луизой танцевали. Поодаль стоял Александр. Марина оглянулась – Александр пожимал руку Георгию, своему двоюродному брату, близкому человеку, с которым не разговаривал много лет.

– Сейчас я готова поверить в то, что браки заключаются на небесах, – заметила Марина.

– Жаль, что в моем случае у служителей небес был нерабочий день или отпуск, – ответила Вика.

Даша ковыляла по общему двору. Женя металась рядом, предлагая эластичный бинт, мазь, обычный бинт, другую мазь.

– Ну как я полечу? – Даша чуть не плакала. – Вот зачем я вчера с вами потащилась?

– Обуй шлепки, – переживала Женя, – и у меня есть цитрамон. Хочешь, принесу?

– А таблетки от алкоголизма у тебя нет? – сердилась Даша.

* * *

Марина пошла собирать чемоданы. Она помыла посуду, вынесла мусор. В номер вошла уборщица Мариетта, огляделась, расплакалась и вышла.

– Что случилось? – выскочила следом Марина.

– Никогда такого чистого номера не видела! – Мариетта сжала Марину в объятиях и выдала на память подарки: два лимона, бутылку домашнего оливкового масла и шоколадку для Ани.

Марина вышла на балкон, чтобы снять пляжные полотенца. В гнезде появились новые жильцы – две ласточки, которые летали туда-сюда и обживали жилище.

– Анют, смотри, ласточки прилетели.

– Ага, я видела, правда, здорово? Значит, им у нас хорошо. Я вниз, шлепки собирать, – объявила Аня и убежала.

Марина смотрела с балкона, как дочь бегает по чужому участку, собирая все, что улетело, и то, что утащил щенок. Вернулась с охапкой вещей.

– Девочки, за нами придет микроавтобус! – крикнула снизу Даша, которая магическим образом даже трансфер организовала. – Не опаздываем!

Марина спустила чемоданы заранее. Во дворе обстановка была напряженной. Степан стоял над мангалом и не хотел с ним расставаться.

– Нет, мы его не повезем! – кричала Даша, сидевшая за общим столом, уложив больную ногу на стул, и отдавала указания, что в какой чемодан положить.

– Дашуль, пожалуйста. Я сейчас придумаю, как его упаковать, – просил Степан.

– Нет, я сказала.

– Мам, мой лук не влезает! – подбежал к матери Коля и показал свой деревянный лук, купленный в сувенирном магазине. Обычная деревяшка с ниткой.

– Оставь его здесь. Другим детям, – предложила Даша.

– Нет! Это мой лук! – зарыдал Коля.

– Делайте что хотите. Мне все равно, – отмахнулась Даша.

– Вот это правильно. – Во дворе появился Стас с бутылками в руках. – Ну что, выпьем за отъезд?

– Степ, это все твое влияние! – ахнула Даша. – Ты что сделал с йогом? Он уже пьет, а завтра мясо начнет есть!

Вслед за Стасом появилась Женя с пластиковыми стаканчиками.

– Я не буду, – отказалась Марина. – Мне перед серпантином и самолетом нельзя. Я и так никак не протрезвею. Вы хоть понимаете, что мы сделали? Навлекли на себя проклятие и устроили свадьбу!

– Тем более надо выпить! – отмахнулась Женя и тут же протянула ей стаканчик с вином. – Еще целый час до отъезда! А давайте выпьем за нас! Если бы не вы… в общем, за отдых в самой лучшей компании на свете!

– Да, удивительно, что мы все так сдружились, – признала Даша.

До аэропорта дружная компания доехала чудом. Марину тошнило. Микроавтобус останавливался после каждого поворота. Она едва успевала выскочить на обочину, не справляясь с приступом рвоты. Дети, упившиеся газировкой по случаю отъезда, просились в туалет. Писали они там же, где Марину рвало. Степан требовал завернуть в ресторан и съесть на дорожку морепродуктов.

Но доехали, взяли штурмом очередь на регистрацию. Зарегистрировались и пошли на паспортный контроль. По дороге Светлана Михайловна, которая писала зятю отчеты, как проходит отъезд, охнула и остановилась.

– Что случилось? – спросила Вика.

– Зять. Он просит купить шампанское. И деньги на карточку перечислил. А я думала, откуда у меня столько денег появилось? Может, дочка прислала? Я же хотела после этого отдыха в Ессентуки или в Кисловодск съездить. Дочка обещала с мужем поговорить. Вот я обрадовалась – сделали мне подарок. А это не на меня, а на шампанское. Надо в дьюти-фри купить.

– Купим, не волнуйтесь, – отозвался Степан. – Странно, что шампанское ваш зять попросил, а не вино, например. А какое, кстати, шампанское?

– Не знаю, как прочитать. Вот, Степушка, помоги.

Светлана Михайловна дала телефон Степану, тот прочел сообщение и расхохотался:

– Мое ж ты «Шандон»! Ничего себе! Сколько? Пять бутылок? А что в Москве с «Шандоном» напряженка?

– Степушка, надо купить, – попросила Светлана Михайловна. – А я ж не разбираюсь. Поможешь? А что за шампанское такое?

– Ну, по стоимости вам на Кисловодск бы хватило, еще бы на Ессентуки осталось, – хмыкнул Степан.

Тут все услышали голос Даши и громкий рев Коли. Они стояли перед рамкой безопасности, вещи лежали на ленте.

– Почему нельзя? Это же обычная деревяшка с ниткой? – возмущалась Даша.

– Не положено, – отвечал пограничник.

– Не отдам лук! – ревел Коля.

– Это же детская игрушка. Мы здесь ее купили, в чемодан не влезла. Ну просветите ее на ленте, – просила Даша, не зная, как успокоить Колю, который вцепился в лук мертвой хваткой.

Степан кинулся к сыну и жене. Сотрудник службы безопасности еще раз терпеливо объяснил, что лук надо было сдавать в негабаритный багаж, а в самолет его проносить нельзя.

– Вы шутите? – удивился Степан. – Где написано, что детский лук нельзя?

– Выбрасывайте. – Сотрудник стоял на своем.

– Да что ж такое-то? Дите рыдает, а вам все равно! – подключилась к спору Светлана Михайловна.

– А если вы бомбу провозите и у вас ребенок плачет, мы тоже должны пропустить? – возмутился охранник.

– Не кричи на бабушку! Бомбу! Да кому ваша безопасность помогла? Нашли к кому цепляться? К ребенку! Лучше бы настоящих преступников ловили! – закричала Светлана Михайловна.

– Ладно, пойдемте, не хватало еще на самолет опоздать, – упрашивала всех Даша, – Коля, я тебе дома любой лук куплю, лучше этого. И стрелы в настоящем колчане. Обещаю.

Даша ласково вытащила лук из рук сына.

– Сколько стрел? – уточнил Коля.

– Пять! – пообещала Даша.

Кое-как успокоили Колю, но тут в рамке металлоискателя «зазвенела» Светлана Михайловна.

– Ну вот, мало вам младенца, давайте еще стариков в террористы запишите! Хотите, обыскивайте! И ведь не стыдно же! – возмутилась Светлана Михайловна.

Она сняла с себя все, что могло звенеть: серьги, браслет, часы. Но рамка металлоискателя ее не пропускала.

– Может, сломалась? – спросила Даша.

– По правилам вы должны пройти на личный досмотр, – сказал сотрудник безопасности.

– Да что ж? Пошли! Давайте, издевайтесь над бабушкой. Если у меня инфаркт случится, это будет на вашей совести. Мне уже плохо. Душно. Задыхаюсь.

Светлана Михайловна и вправду покраснела, покрылась потом и стала тяжело дышать.

Все кинулись ей на помощь. Кто-то передавал воду, кто-то обмахивал книжкой. Опять заплакал Коля. Он увидел свой лук, который лежал на мусорном баке, и пожалел, что отдал любимую игрушку. Вика с Мариной объявили, что Светлану Михайловну одну не оставят и вместе с ней пойдут на личный досмотр. Вика пообещала все снять на телефон, чтобы были доказательства. Женя со Стасом, которые уже прошли проверку, обещали, что присмотрят за детьми. Они рвались назад, но их не пустили. Компания создала такую пробку на проходе, каких маленький аэропорт сроду не видывал. Коля плакал. Дети кричали, что никуда не уйдут без родителей, Светлана Михайловна тяжело дышала и просила бросить ее здесь, одну, чтобы остальные могли улететь вовремя. Вика стояла над сотрудником службы безопасности и демонстрировала декольте так старательно, что у того компьютер завис. Женя взывала к чувствам – пожалеть детей и стариков. Марина придерживала Светлану Михайловну под локоть. Остальные пассажиры достали телефоны и снимали происходящее.

Сотрудник безопасности отошел. Еще несколько собрались группкой и совещались, что делать с этими странными людьми. Наконец одна из женщин-сотрудниц подошла к Светлане Михайловне, попросила поднять руки и провела сканером, который загудел в области попы, ближе к поясу.

– Там у меня была талия! – возмутилась Светлана Михайловна.

Женщина-сотрудница провела сканером еще раз – «гудела» металлическая нашивка на джинсах Светланы Михайловны.

– Что? Снимать? Да пожалуйста! – Бабуля начала расстегивать джинсы.

– Не надо! Ну зачем вы? Спарывайте! – Женщина-сотрудница покраснела и попыталась натянуть на бабулю джинсы. – Ну просто отрежьте эту бирку!

– Интересно, чем? У меня ножницы, по вашим же правилам, в чемодане! – Светлана Михайловна подбоченилась и не спешила натягивать джинсы.

– У всех колюще-режущие предметы в чемодане, – напомнила Марина.

Сотрудник безопасности бросился к мусорному баку, откуда достал детские ножницы, розовые с зелеными ручками. Ножницы, предназначенные для детей лет трех, которыми не то что порезаться, бумагу разрезать сложно, видимо, считались таким же опасным орудием, как и детский деревянный лук. Сотрудник радостно выдал Светлане Михайловне ножницы. Марина взяла их и попыталась отрезать бирку. Естественно, попытка провалилась. Светлана Михайловна подошла к сотруднице и повернулась к ней попой.

– Срывайте, – предложила она.

Та подергала за бирку, но безуспешно. Бабуля предложила подергать другим сотрудникам, но те отказались.

– Степ, у тебя ничего нет? – спросила Даша.

– Зажигалка! У Марины есть! Можно попробовать сжечь нитки! – радостно воскликнул тот.

Когда Степан поднес зажигалку к попе Светланы Михайловны, к группе сотрудников подошел, по всей видимости, начальник. И с ужасом показал на бабулю, которую собирался поджечь Степан. Начальник кричал так, что даже заглушил Колю и остальных детей.

Наконец всех пропустили через рамки, которые звенели на все лады.

– Так, все? Пойдемте, купим детям воды. Сама пить хочу, умираю, – предложила Марина.

Они дошли до кафе, и тут застыл Степан. Он стоял над своим рюкзаком, с которым не расставался все время отпуска, и с ужасом смотрел на содержимое. Из рюкзака торчал лифчик.

– Это не мой, – тихо сказала Даша.

Степан порылся в рюкзаке и выудил несколько памперсов.

Даша ахнула:

– Не наш рюкзак. Перепутали.

Степан стоял столбом, не понимая, как в его рюкзаке оказались чужие вещи.

– Так, надо вернуться, у них должны быть записи с камер. Кто-то перепутал рюкзаки, – предложил Стас.

Степан, который всегда умел найти выход из любого положения, не мог двинуться с места. Он лишился рюкзака, в котором помещалась вся его жизнь – билеты, паспорта, кошелек, кредитные карточки, телефон, цветные карандаши и альбом для Коли, таблетки от аллергии для Даши. В Степином рюкзаке был заключен целый мир, которого хватало на всех. Не только на собственную семью, но и на друзей, знакомых, случайных прохожих. Степин рюкзак все считали волшебным. Он выуживал из него то, что было необходимо в случае стрессовых ситуаций, веселья, незапланированной гулянки, голода и стихийных бедствий. Сейчас этим миром и НЗ владел кто-то другой. А Степа с ужасом рассматривал чужой лифчик.

– Что я скажу зятю про шампанское? – Светлана Михайловна чуть не плакала.

– Так, все успокоились. – Стас взял руководство в свои руки. – Я иду со Светланой Михайловной за шампанским. Остальные ищут рюкзак.

Тот день в аэропорту будут вспоминать еще долго. Женщины бегали по кафе, магазинам, хватали чужие рюкзаки, осматривали их, бросали и кидались к другим. Стас поднял на уши все дьюти-фри. В наличии оказалось всего две бутылки. За остальными пришлось бы бежать в другие точки или на склад. Все уже поняли, что это одна компания, явно ненормальная, поскольку одна часть разыскивает рюкзак, а вторая – «Моэ э Шандон».

Наконец, все собрались на паспортном контроле. Рюкзак так и не был найден. Нашли три бутылки шампанского, но оставалась надежда на еще один магазин, уже после паспортного контроля. Сотрудник аэропорта подошел к коллеге и объяснил ситуацию – паспорт в рюкзаке, который, скорее всего, сейчас улетит. И тогда здесь останется не только одна семья, но и вся чокнутая компания. Через паспортный контроль пропустили Степана. Остальные стояли и ждали.

– Может, проклятие «Магдалены» сбылось? – спросила задумчиво Вика.

– Мне кажется, эта Магдалена сама слиняла с собственной свадьбы и живет теперь преспокойненько, – ответила Марина, – тем более над нами прочитали молитву.

Наконец Степан появился. Он прижимал к себе рюкзак – Стас так со своим уникальным чемоданом не обнимался. Уже в очереди в самолет, вылетавший в прямо противоположную от Москвы сторону, он увидел женщину – молодую мать с ребенком, которая с ужасом рассматривала содержимое рюкзака. Ребенок плакал и требовал соску. Соски в рюкзаке, естественно, не нашлось.

– Слава богу, – обрадовалась Даша.

– Так, а где дети? – Степан вновь обрел уверенность и почву под ногами.

Тут все очумело посмотрели друг на друга. Детей в последний раз видели на какой-то лавочке, но на какой именно, никто не помнил. Помнили, что их оставили кучкой. Кире и Ане как самым старшим велели присматривать за малышами. Теперь все дружно побежали искать детей. До вылета оставалось совсем мало времени. Аэропорт оглашался криками: «Аня! Кира! Коля! Настя!» Сотрудники службы безопасности шарахались от пробегающей мимо чокнутой компании, которая никак не улетит. Светлана Михайловна наткнулась на сотрудницу и смела ее с пути, пробежав в рамку и назад – дети могли пройти назад и потеряться в зале. Рамка гудела не переставая. Бабулю уже никто не пытался остановить. Дети нашлись на лавочке, которая стояла прямо после выхода с досмотра. В углу. Неприметная. Они тихо и спокойно играли в «съедобное-несъедобное», бросая друг другу Колин носок, свернутый в комочек.

Через паспортный контроль их провели отдельно. Сотрудник службы безопасности контролировал процесс. Дождавшись, когда последняя печать в паспорт будет поставлена, сотрудник помахал им рукой, как надоевшим родственникам, которые задержались в гостях. Пожелал счастливого пути, но не предложил вернуться.

– Шампанское! Еще хотя бы бутылку, – напомнила Светлана Михайловна.

– Берите виски себе. И коньяк. Или что вы хотите? Я считаю, вы это заслужили, – сказал Степан.

– Вина хочу, – призналась Светлана Михайловна, – а что я скажу зятю?

– Правду. Что вы купили себе две бутылки вина – красного и белого, потому что сил ваших больше нет, вы пережили стресс и вино полезно для здоровья, – ответил Степан, решительно укладывая в корзинку бутылки.

– А еще духи! У вас такой стресс, что без духов никак нельзя! – поддержала Даша и положила в корзинку флакон с духами.

– И шоколадки! – Настюша бросила в корзину здоровенную шоколадку, размером с кирпич.

– Как я без вас буду? – Светлана Михайловна собралась заплакать.

– Не будете! Если что – мы все быстренько соберемся! Если мы рюкзак в аэропорту нашли, что мы, с вашим зятем не справимся? – серьезно сказал Стас.

– Ох, Стасик, прости меня, я так плохо о тебе думала. – Светлана Михайловна все же расплакалась.

– Так, а теперь всем подарки! – объявил Степан и начал доставать из своего рюкзака конфеты, шоколадки, игрушки. Дети радостно подвизгивали.

* * *

– Давайте здесь целоваться и прощаться. Неизвестно, что нас ждет там, на выходе, – предложила Вика, когда все собрались у багажной ленты в аэропорту в Москве. Обнялись, расцеловались, сфотографировались на память. Светлана Михайловна расплакалась еще раз.

– А папа нас встретит? – спросила Аня.

– Не знаю, вряд ли, – ответила Марина. Она не рассчитывала, что Гриша приедет в аэропорт. Однако он стоял на выходе с букетом цветов и махал им.

– Папа! – радостно кинулась к отцу Аня.

Марина оглянулась и увидела, что Светлану Михайловну встречает зять. Настя тоже запрыгнула на руки к папе и не желала слезать. Зять забрал сумки и чемодан из рук Светланы Михайловны, поцеловал ее и попытался обнять. Бабуля вытирала слезы, что-то говорила, а потом сжала зятя в объятиях. Настюша хохотала и показывала папе здоровенную шоколадку.

Они пошли к выходу, и уже там, где начинались кафе и магазинчики, Марина заметила Степана, который что-то покупал и складывал в свой знаменитый рюкзак.

– Поехали уже домой! – причитала Даша.

Марина задержалась на минуту, рассчитывая увидеть Вику. И увидела. Вика шла по аэропорту, как по подиуму. Тяжеленный чемодан катила так, будто в нем ничего не было. Ни одной вещички. Ее никто не встречал. Вика разговаривала по телефону, а все таксисты бросались к ней и чуть ли не вырывали из рук чемодан. Марина мысленно пожелала, чтобы Кира осталась с мамой. Во всяком случае, садились они в одно такси.

Стаса с Женей Марина увидела уже на улице. Стас вез свой чудо-чемодан, упакованный в специальный чехол, и бережно приподнимал его перед бордюрами. Женя держала на руках Катюшу, точнее, на одной руке, а другой везла чемодан с вещами. На плече у нее висели детский рюкзак и компьютерная сумка. Как Женя вообще умудрялась передвигаться с такой ношей, оставалось загадкой. «Нет, все-таки он сволочь», – подумала Марина.

– Маме я звонил, у нее все хорошо, – услышала Марина голос мужа.

– Маме? – удивилась она.

– Да, твоей маме, моей теще. Она, кстати, очень переживала, что ты ей не пишешь и ни разу не позвонила. Да, и почему ты на мои сообщения не отвечала? И на звонки тоже. Я уже не знал, что думать.

Марина уставилась на собственный телефон, который вдруг подал признаки жизни и прислал все сообщения сразу. Гриша писал и звонил каждый день, минимум по три раза. На все мессенджеры.

– Не знаю, как так получилось, – искренне недоумевала Марина.

– Главное, вы вернулись, и все хорошо, – сказал Гриша и прижал к себе Аню. – Я скучал ужасно.

– Я тоже, – ответила Марина, гадая, как всего за неделю мог настолько измениться мир.

Или он всегда был таким.

Content

Маша Трауб
На грани развода

День первый

День второй

День третий

День четвертый

День пятый

День шестой

День седьмой

День восьмой