Ефимова Марина Михайловна

Мелихов Александр Мотельевич

Ливергант Александр Яковлевич

Скороденко Владимир Андреевич

Паркер Дороти

Статьи, эссе, критика

Александр Мелихов

Второсортные европейцы и коллективные Афины

Биография поэта, филолога и общественного деятеля Томаса Венцлова (не знаю, склоняется ли эта литовская фамилия) открылась мне лишь из увесистого тома «Пограничье» (СПб., 2015) его публицистики многих лет. Сын известного советско-литовского писателя, обретший в гебистском досье не лишенную остроумия кличку Декадент, он мог бы сесть не просто за правозащитную деятельность, но еще и за национализм, в старые недобрые времена именовавшийся буржуазным, поскольку национальная независимость, по марксистско-ленинской теории, требовалась только буржуям, борющимся за рынки. Макс Вебер называл национализмом стремление совместить границы государства с границами расселения этноса, однако этот гражданский национализм не мог бы существовать без национализма романтического, приписывающего нации немыслимые совершенства, да еще и объявляющего жалким и ничтожным существование человека, лишенного национального дома.

Я думаю, неслучайно романтический национализм создавали вовсе не капиталисты, но поэты и философы, склонные искать в политике то, что может дать только религия, — иллюзию красоты, мудрости, справедливости, недостижимых в нашем трагическом мире, где все идеалы противоречат друг другу: служа одной святыне, непременно попираешь десяток других. Романтический национализм и сделался земным суррогатом веры, почти утратившей свой воодушевляющий и утешающий потенциал, — этот суррогат и разрушил все империи, не сумевшие предложить более красивой и воодушевляющей грезы. Томас Венцлова же такой грезой обладал (истина и гуманность выше нации) и потому на своем общественном полуподпольном поприще немедленно столкнулся с чистопородными, так сказать, борцами за независимость Литвы. В самиздатском журнале с поэтическим именем «Заря» (по-литовски почти «Аврора», «с явными расистскими нотками. Изредка антисемитскими. Хотя, конечно, страшно антирусскими, антипольскими нередко») его упрекали за написанную по-русски статью, где он в духе Солженицына призывал литовский народ покаяться за тех мерзавцев, которые принимали участие в массовых убийствах евреев: дескать, конечно, убивать евреев нехорошо, но в тех эксцессах, что произошли в начале войны, в основном были виноваты сами пробольшевистски настроенные евреи, настолько озлобившие народ, что нашлись подонки…

За которых народ, разумеется, ответственности не несет: преступники, как известно, не имеют национальности, ею обладают исключительно герои и гении. Венцлова в этом сомневался, но полемику вел в мягком тоне, ибо в тот исторический час все были союзниками в борьбе за национальную независимость. Однако на пороге независимости поэт заговорил пожестче: «Я не очень верю, что мы станем ‘северными Афинами’ — уникальным культурным центром, мостом между Востоком и Западом или какими-нибудь другими регионами земного шара. Дай нам бог стать нормальным, скромным, цивилизованным европейским государством (которым мы не совсем успели стать в 1918–1940 годы)».

Увы, скромные государства, не наделяющие своих граждан ощущением включенности во что-то высокое, исключительное, могут существовать лишь до тех пор, пока не требуют от своих граждан совсем уж никаких жертв, не требуют даже предпочесть свое государство более благоустроенным. Но стоит разности потенциалов — разнице уровней жизни установиться в пользу соседей, как готовность обменять родной язык на хорошую зарплату начнет нарастать катастрофически, ибо для простых людей хорош тот язык, который позволяет лучше устроиться: мощнейшим орудием ассимиляции является вовсе не угроза, но соблазн. И двадцать лет спустя, когда победа была еще и закреплена вступлением в Европейский союз и НАТО, Венцлова заговорил того резче: «Важны лишь деньги. А историю приплетают как обоснование для добычи их очередной порции; если какая-то партия слишком шумит по поводу величия Литвы, это, скорее всего, означает, что она намерена выиграть ближайшие выборы и набить карманы деньгами — ничто другое ее не интересует»; «Когда в Литве боролись за независимость, то повторяли: ‘Ах, большевики уничтожают нацию!’ Но сейчас она тает гораздо быстрее. Большевики ее как раз консервировали. Лучшим способом сохранения так называемых национальных ценностей оказалась как раз советская власть — ее по заслугам ненавидели, поэтому ставили акцент на этих ценностях, клялись в верности им. Сейчас это стало скорее демагогией». Что было вполне предсказуемо: нацию разрушает не угроза, а соблазн, и советская власть ограждала от соблазна.

«Расцвет национализма был уже довольно давно, и люди подзабыли, что это такое. На эту приманку сейчас, увы, поддаются сильнее, чем на коммунистическую», — так она и проще: коммунизм еще нужно строить, а нация уже готовое совершенство. «И, возможно, для малых народов она особенно привлекательна — помогает преодолеть комплекс неполноценности, связанный именно с величиной, и превращает этот комплекс в манию величия. Это очень опасно». «Сейчас эта тенденция начинает побеждать, и вполне возможно, что об этом придется говорить очень резко и очень откровенно». Хотя куда уж откровеннее! Даже независимость уже не кажется бывшему Декаденту «лучшей гарантией, что язык и культура будут сохранены»: «Гитлеровская Германия тоже была вполне независимой. И сталинский Советский Союз тоже — попробуй ему кто-нибудь что-нибудь указать. А что в них было хорошего? Северная Корея вполне независима. Очень независимая страна — Иран, но не хотел бы я жить там, и, кстати, многие мусульмане не хотят тоже». Больше того: «Если исчезнет нормальная человеческая ментальность, то, на мой взгляд, это хуже, чем потерять язык». Но, разумеется, приговор, вынесенный Российской империи, пересмотру не подлежит. Даже и в далеком прошлом, «если бы русское национальное самосознание, отличное от имперского, своевременно и полностью сформировалось, история России и всей Восточной Европы была бы счастливее»; «все мы должны любыми возможными способами поощрять русский национализм, нормальный национализм, с которым приходит понимание собственных национальных интересов, а вместе с ним осознание, что империя только вредит этим интересам».

Это, пожалуй, главный пропагандистский успех националистов — они сумели внушить миру, что антиимперская националистическая идеология и есть имперская (либералы лишь воспользовались плодами их победы), хотя именно развитые империи ввели представление о культурной автономии национальных меньшинств, с которой национальные государства либо покончили, либо пытались и пытаются руками националистов это сделать. Национальные эгоцентрики сумели изобразить имперское сознание высшей степенью национального эгоцентризма, хотя имперский принцип, напротив, требует преодоления национального эгоизма во имя более высокого и многосложного целого.

Разумеется, отнюдь не все империи оказывались достойными этой миссии — я говорю об идеальном принципе, но он не извлечен из чистых фантазий — он многократно в той или иной степени воплощался в реальности, но его повсюду разрушали националистические амбиции, для которых невыносим ни один непокорившийся чужак.

Большего авторитета, к слову сказать, национальным меньшинствам легче достичь в более «отсталой» империи, где на продвинутые малые народы взирают со смесью раздражения и почтения, чем в «передовой» цивилизации, взирающей на новичков свысока. Империи, в отличие от наций, стремящихся замкнуться в себе, всегда были едва ли не единственным средством вовлечь народы в общее историческое дело. В тех случаях, разумеется, когда имперская власть служила величию и бессмертию имперского целого, а не националистическим химерам. Немцы в царской империи, евреи в ранней советской сделали более чем достаточно и для государства, и для самоутверждения — и продолжали бы служить тому и другому верой и правдой, если бы Сталин не принялся превращать империю в национальное государство. Конечно, его можно понять: Израиль «изменил» ему с Америкой, какая-то часть евреев «изменила» с Израилем, и вообще всегда есть соблазн ставить на самую сильную и надежную лошадь — национальную. Но для империи это шаг к распаду, а для мира шаг к войне.

Однако лично я не только поэтому остаюсь верным имперскому духу! Меня по-прежнему чаруют имена Шяуляй (непременно через «я»), Каунас, Варена, Друскининкай… Сердце сжимается совсем как в эпоху исторического материализма, когда я мысленно прогуливаюсь по дворикам Вильнюсского университета или на цыпочках, чтоб не спугнуть, приближаюсь к костелу Святой Анны, а русификация мне и тогда показалась бы бредом: меня пленял именно латинский алфавит, и назвать волшебную аллею Лайсвес аллеей Свободы для меня было бы верхом кретинизма. А беды, которые Советский Союз принес в любимую Летуву, представлялись мне (да и представляются) одной общей бедой, в которую ввергло себя впавшее в безумие человечество, — никто, например, не напоминает литовцам (и правильно!) о захвате Мемеля-Клайпеды и о запрете там немецких партий: зачем напоминать выздоровевшему человеку, какие безобразия он творил в состоянии психоза? С нежностью и печалью я вспоминаю и Алма-Ату, и Тбилиси, и Самарканд, и Киев, но все-таки я не настолько безумен, чтобы хоть на мгновение помыслить о земном воплощении своей небесной империи, — земной мир живет другими сказками, требующими ненависти и крови. Но вдруг мой постимперский синдром каким-то чудом охладит эту ненависть хоть на миллионную долю градуса?..

* * *

Я не сумел заставить себя полюбить поэзию Чеслава Милоша — очень уж он рассудочен, повествователен, сдержан, а когда художнику слишком хорошо удается сдержанность, начинает нарастать подозрение, что ему и сдерживать нечего. Не говоря уже о том, что верлибр и вообще лишает поэзию музыки. Заслуга писателя тем выше, чем меньше он обязан материалу, а у Милоша сильнее всего получается там, где речь заходит о событиях, в любом изложении производящих сильное впечатление. Впрочем, о чем, прозаик, ты хлопочешь? Суди, дружок, не свыше сапога. Лучше возьмись за «Азбуку» — одну из последних книг нобелевского лауреата (СПб., 2014). Представьте, что мемуарист, включенный в историю не менее мощно, чем Эренбург или Герцен, написал свои «Люди, годы, былое и думы» в виде словаря, расположив в алфавитном порядке людей, которых он знал, события, участником или современником которых он был, предметы или даже науки, пробудившие в нем серьезные мысли.

«Америка. Какое великолепие! Какая нищета! Какая человечность! Какое бесчеловечие! Какая взаимная доброжелательность! Какое одиночество! Какая преданность идеалам! Какое лицемерие! Какое торжество совести! Какое двуличие! Америка противоположностей может (хотя не обязательно должна) открыться перед успешными иммигрантами. Не достигшие успеха будут видеть лишь ее жестокость. Мне повезло, однако я всегда старался помнить, что обязан этим счастливой звезде, а не себе, что совсем рядом находятся целые районы, населенные несчастливцами. Скажу даже больше: мысль об их тяжком труде и несбывшихся надеждах, а также о гигантской системе тюрем, в которых держат ненужных людей, настраивала меня скептически по отношению к декорациям, то есть к аккуратным домикам среди зелени предместий».

Когда-то Алексис де Токвиль предрекал, что двум новым гигантам — России и Америке предстоит сделаться владыками мира, но Милошу довелось увидеть американское торжество. «В этом столетии ‘зверь, выходящий из моря’, поверг всех своих противников и соперников. Самым серьезным противником была советская Россия, ибо в столкновении с ней речь шла не только о военной силе, но и о модели человека». Хорошо, что это видят хотя бы поэты: борьба народов — прежде всего состязание грез, состязание воодушевляющих сказок. «Попытка создать ‘нового человека’ на основе утопических принципов была поистине титанической, и те, кто ex post недооценивают ее, видимо, не понимают, какова была ставка в этой игре. Победил ‘старый человек’, и теперь при помощи СМИ он навязывает свой образ жизни всей планете. Оглядываясь назад, следует усматривать причины советского поражения в сфере культуры. Расходуя астрономические суммы на пропаганду, Россия так и не сумела никого убедить в превосходстве своей модели — даже в покоренных странах Европы, которые воспринимали эти попытки издевательски, видя в них неуклюжий маскарад варваров».

Социальное, как всегда, уступило экзистенциальному — национальному и цивилизационному, ибо цивилизация тоже порождается уверенностью какой-то группы народов в совместной избранности, а в позднем Советском Союзе даже его лидеры уже не верили в собственную сказку и пытались состязаться в заведомо проигрышных критериях противника, в уровне и разнообразии потребления, опираясь уже не на интернациональный (имперский), но национальный принцип, требуя невозможного признания верховенства Старшего Брата.

Победа «старого человека» означала и победу национальных государств над попытками формировать наднациональные «исторические общности», которые теоретически могли бы составить новую грезу, способную успешно конкурировать с националистической. Даже советская демагогия что-то такое пыталась нащупать: «новая историческая общность», «братские народы»… Однако эта попытка была провальной, во-первых, из-за обещания земного рая, в который никто не верил, а во-вторых, из-за лидерства России, которого за пределами военной сферы никто не признавал. Империи же и в лучшие времена не ставили перед собой экзистенциальных задач; самое большее, они открывали возможности самореализации одаренным и энергичным «инородцам» и не позволяли этносам резать друг друга. И этого было едва ли не достаточно, поскольку экзистенциальную защиту осуществляла религия. Но сегодня, когда влияние религии почти декоративно, экзистенциальную защиту населения вынуждено брать на себя государство, ибо в современной Европе государство осталось единственным институтом, целенаправленно осуществляющим культурную преемственность, служащую суррогатом бессмертия.

Националисты правы, пытаясь задействовать государство в каких-то экзистенциальных целях, однако своим требованием национальной монополии они ввергают мир в вечный бой, из которого уже нет выхода, — разве что какое-то «окончательное решение» для всех народов, кроме одного (интересно, во что при этом превратился бы он сам?). Зато, по крайней мере теоретически, выходом могли бы сделаться международные союзы, заключаемые не ради военных или экономических, но ради экзистенциальных целей.

Разумеется, серьезные люди, то есть новые викторианцы, еще менее в состоянии осознать необходимость таких союзов, нежели викторианцы прежние, но, может быть, есть надежда на творян, для кого работа на вечность не высокопарная абстракция, а будничный хлеб?

«Я сознаю, что если бы остался во Франции, то не получил бы в 1978 году Нейштадтской, а затем и Нобелевской премии», — признается Милош (так вот где куются «независимые» премии — к вопросу о равенстве сильных и слабых), но кое-где у него все равно прорывается обида за славянство, за «огромные массы иммигрантов из славянских стран — словенцев, словаков, поляков, чехов, хорватов, сербов, украинцев». Сколько славянина ни корми, он будет помнить «принятые в двадцатые годы законы, ограничивающие число виз для стран второго сорта, то есть восточно- и южноевропейских». «Учитывая высокий процент славянских переселенцев, их незначительное присутствие в высокой культуре заставляет задуматься. Пожалуй, главной причиной было, как правило, низкое общественное положение семей: детей рано отправляли на заработки, а если уж посылали учиться, то избегали гуманитарных направлений. Кроме того, эти белые негры пользовались своим цветом кожи и часто меняли фамилии на англо-саксонские по звучанию, поэтому до их происхождения уже трудно докопаться». Что в очередной раз доказывает, что для сохранения национальной культуры выгоднее соседство культурно чуждого народа, присоединение к которому не представляет экзистенциального соблазна: даже делая карьеру среди «варваров», выходец из «избранного» народа в глубине души продолжает смотреть на него свысока. Другое дело, пребывание среди народа, чье превосходство и в глубине души не вызывает сомнений — тут ассимиляция практически неизбежна, если чужаки еще и не выделяются среди хозяев антропологически.

«Когда рабочие из Детройта узнали, что поляк получил Нобелевскую премию, они произнесли фразу, заключавшую в себе суть их горькой мудрости: ‘Значит, он в два раза лучше других’. По своему опыту общения с заводскими мастерами они знали, что лишь удвоенные труд и сноровка могут компенсировать нежелательное происхождение». Здесь, однако, народная мудрость не возвысилась до понимания тонкостей национальной политики: умные владыки мира всегда демонстративно поощряют отдельных любимчиков из дискриминируемого меньшинства, постоянно кишащего недовольными, чтобы лишить козырей тех смутьянов, кто станет призывать их к открытому протесту. Правда, сам Милош вряд ли мог бы соблазнить своей карьерой кого-то, кроме кучки интеллектуалов, а более всего литераторов. Он был нужен, скорее, для формирования альтернативной истории польской литературы, и в этом, судя по всему, он свою роль сыграл. И роль, несомненно, положительную, хотя мне и неизвестно, какие «автохтонные» польские поэты были заглушены нобелевскими фанфарами.

Они даже и в душе самого Чеслава Милоша, сверх самых смелых его мечтаний обласканного Западом, не сумели заглушить национальную обиду на глупость Запада: «Признаться, я страдал этим польским комплексом, но, поскольку много лет жил во Франции и Америке, все же, скрипя зубами, вынужден был научиться сдерживать себя.

Объективная оценка этого феномена возможна, то есть можно влезть в шкуру западного человека и посмотреть на мир его глазами. Тогда выясняется: то, что мы называем глупостью, следствие иного опыта и иных интересов». Да, нам всегда представляется чем-то вроде слабоумия — или уж крайней подлостью, когда другие хотят жить не нашими, а собственными интересами. Тем более, не шкурными нашими, а высокими, национальными!

«И все же глупость Запада — не только наша, второсортных европейцев выдумка. Имя ей — ограниченное воображение. Они ограничивают свое воображение, прочерчивая через середину Европы линию и убеждая себя, что не в их интересах заниматься малоизвестными народами, живущими к востоку от нее». Счастливчику Милошу такое отношение к Восточной Европе наверняка виднее, чем любому из нас, «варваров», вольно или невольно внушающих страх одними своими размерами, не говоря о тех десятилетиях, когда мы несли миру красную заразу. Правда, я уже давно не понимаю, чтó в противостоянии «двух систем» порождалось идеологией, а что геополитикой. Коммунистические грезы начали быстро оттесняться вечными задачами национального выживания, требовавшими сверхмобилизации не под теми, так под другими лозунгами: не уверен, что была возможна мирная политика среди военного психоза Тридцатилетней войны 1914–1945 (обойтись без особых зверств и подлостей удалось только тем, кто был для этого недостаточно силен). Альтернативой коммунистической воодушевляющей химере могла быть только националистическая, и вполне возможно, что Россия спасла от фашизма еще и себя самое — коричневую чуму излечила красной заразой.

Для национальной же гордости мучительнее всего попасть в число «пустых стран, не имеющих значения для прогресса цивилизации» — то есть не способных ни особенно помочь, ни особенно повредить. Только почему же Милошу кажется, что такое восприятие порождено ограниченностью воображения, а не «иным опытом», в котором эталонным европейцам от тех стран, за которые у поэта болит душа, и впрямь всегда было ни жарко ни холодно? «Исторические неудачники», — считая меня за своего, как о чем-то общеизвестном однажды обронил о славянах весьма просвещенный корреспондент одной из радиостанций, призванных нести цивилизацию в мир варваров, и, боюсь, всем обольщенным, но не обольстившим народам рано или поздно придется вслед за Милошем понять, что так называемый цивилизационный выбор невозможно сделать в одностороннем порядке: даже формальные корочки члена престижного клуба не гарантируют того, что ты и впрямь принят в него как равный. Больше века назад подобную неполноценность в европейском бомонде ощутили евреи — тогда-то и возник светский сионизм, вознамерившийся создать собственный клуб. Подозреваю, что когда-нибудь этого же пожелают и народы Восточной Европы. И если додумаются и решатся, попытаются создать какую-то мирную версию Варшавского договора.

Конечно, без России — иначе это немедленно будет воспринято попыткой восстановить ее сферу влияния, тогда как этот договор, напротив, должен защитить слабых от культурного поглощения сильными, которое вполне возможно и при наличии формальной независимости. Ведь не только о силовом, но, что гораздо важнее, о культурном равенстве сильных и слабых сегодня не может быть и речи: достаточно посмотреть, в какой пропорции славянские литературы представлены на англосаксонском рынке, и наоборот. Можно, конечно, предположить, что братья-славяне недостаточно хорошо пишут и проигрывают в честной конкуренции, но ведь они проигрывают и в силовой конкуренции, однако это не считается достаточной причиной для силового поглощения. Национальная литература это зеркало, в котором народ видит себя перед лицом вечности, и если это зеркало вытеснено пусть гораздо более качественным, но таким, в котором народ себя просто не находит…

Это серьезный шаг к его реальному растворению.

Ну а в самом массовом из искусств — в кинематографе — дело обстоит еще более безнадежно. В нем, подозреваю, даже эталонные европейцы могут разглядеть себя не без усилий. А вот я и все мои друзья так когда-то обожали польское кино, литовских актеров, помню, ездили черт-те куда, чтобы посмотреть «Никто не хотел умирать» — до сих пор стоит перед глазами наивная деревянная фигурка Христа…

И такая нежность к литовскому народу меня охватывала, что даже и сейчас не отпускает.

Ничто так не сближает нации в единую цивилизацию, как наличие общей опасности. Варшавский договор был направлен против военной угрозы, которую никто не воспринимал как реальную, и потому он ощущался ненужной обузой даже в России, если говорить о наиболее «модернизированной», то есть вестернизированной части ее населения. Но сегодня у «второсортных европейцев» не может не нарастать ощущение исторической ущербности, для противостояния коему требуется не оружие, но прорыв в созидании чего-то небывалого. Страны, составляющие ядро европейской цивилизации, всегда будут смотреть на новичков свысока, как на своих учеников, покуда те лишь повторяют, пусть как угодно блестяще, их уже известные достижения. Именно поэтому странам «полупериферии» необходимы прорывы, способные удивлять мир, расширять его представления о человеческих возможностях. Для этого же необходимы объединенные усилия в научных, культурных и технических проектах, поднять которые поодиночке им не по силам.

Объединятся ли они на такую борьбу или так и будут «рано отправлять детей на заработки» в погоне за званием «нормальной европейской страны», то есть никому не интересной копии господствующего эталона? Поймут ли, что давно назрела острая нужда не в геополитических или экономических, но в творческих союзах, нацеленных на решение проблем экзистенциальных, обострение которых любое вино материального процветания превращает в уксус тоски и униженности. Не сумев утвердиться на творческом поприще, малые нации обречены служить чьими-то сателлитами или яблоками раздора, а чаще и тем и другим.

Невоспитанные же люди могут выразиться совсем грубо: шестерками или подстрекателями. Сделаться субъектами истории малые народы могут исключительно на творческом поприще. Отказавшись или предельно ослабив свое участие в силовой грызне даже в мечтах и сэкономив этим массу сил, средств и грез, они и в самом деле могут предложить миру новую модель государственного бытия, в котором главная роль отведена не оружию, а человеческому гению; они и впрямь могут стать своего рода коллективными Афинами под боком у наций-гигантов, обреченных служить силовому равновесию.

Вергилиевские римляне и не претендовали на первенство в делах искусства и науки: «Смогут другие создать изваянья живые из бронзы, / Или обличье мужей повторить во мраморе лучше, / Тяжбы лучше вести и движенья неба искусней, / Вычислят иль назовут восходящие звезды, — не спорю». Вот этим и могут заняться малые народы на том единственном поприще, на котором нет слабых: единственный гений, какой-нибудь Нильс Бор, даже будучи евреем-полукровкой может превратить маленькую Данию в великую научную державу. Вкладывать средства и мечты не в вооружение, но в элитарные школы, академии и университеты, а также во всевозможные научные и культурные проекты, в которых талантливые люди могут реализовывать свои дарования, — их успехи создадут неизмеримо более прочную экзистенциальную защиту, чем любые чужие ракеты, которые от чувства собственной малости защитить все равно не могут.

Шум, гром и наглость военных и экономических союзов пока что заглушают необходимость союзов экзистенциальных, творческих: все норовят примазаться к сильным, забывая, что сильные нуждаются только в прислуге. Однако почему бы не помечтать о союзах слабых против сильных? Вернее, союзов тех, кто слаб на земле, но вполне способен побороться за место в вечности?

Я понимаю, что, покуда миром правят серьезные люди, ведущие нас от катастрофы к катастрофе, шансов у творческих межгосударственных союзов практически нет, но почему бы не помечтать? Мечты украшают жизнь, если даже из них ничего не получается. Но хоть что-то обычно все-таки получается. А как говорил старик Конфуций, лучше зажечь маленькую свечку, чем всю жизнь проклинать темноту.

Дороти Паркер

Рассказы и афоризмы

©Перевод А. Авербух

Юная дама в зеленом кружеве

На многолюдной вечеринке молодой человек в наимоднейшем смокинге пересек комнату и остановился перед юной дамой в зеленом кружевном платье и, возможно, в жемчугах. Был он, как вы бы сказали, с воображением, целеустремленный, обладал приятной склонностью к новшествам, ибо подобный наряд сам собой ни у кого не появится. Его надо подобрать, а для этого нужна работа мысли и время, да к тому же и определенная уверенность в себе. Особенности характера молодого человека по одежде определялись гораздо яснее, чем по ладони. Смотревшие в разные стороны лацканы смокинга указывали на эксцентричность, сдвоенная шеренга пуговиц свидетельствовала об уравновешенности, сонная синь весенней полуночи — цвет материи — говорила о глубине чувств. Лицо над смокингом, опрятное и худощавое, в описываемый момент выражение имело умоляющее.

— Добрый вечер, — сказал молодой человек. — Я, по крайней мере, прошу прощения. Может, позволите, по крайней мере, рядом с вами присесть?

— Но конечно, — сказала молодая женщина, ибо лишь недавно вернулась из Франции. — Но разумеется.

Бледная и томная, она подвинулась, освободив ему рядом с собой часть диванчика, куда он не без труда поместился. Взгляд его был прикован к ее лицу.

— Знаете, ужасно мило с вашей стороны мне позволить, — сказал он. — То есть я хочу сказать, я боялся, вы не позволите.

— Но нет! — сказала она.

— Видите ли, — сказал он, — смотрю на вас весь вечер. По крайней мере, не могу оторваться. Честно. Едва вас увидел, хотел просить Мардж меня вам представить, но она так занята напитками и всем прочим, что к ней не протолкнешься. А потом я увидел, как вы сели здесь одна, и вот набирался храбрости подойти и заговорить. Я подумал, может, вы чем-то расстроены или еще что-нибудь, по крайней мере. Иду и думаю: «Такая милая и красивая, сразу меня отошьет». Мне показалось, вы чем-то огорчены или что-то в этом роде, а тут еще я без представления.

— О non[1], — сказала она. — С чего вы взяли? Я и не думала расстраиваться. Как говорят, знаете ли, за границей, крыша и есть представление.

— Прошу прощения, не понял, — сказал он.

— Так за границей говорят, — сказала она. — Ну, в Париже и других городах. Просто идете на вечеринку, и ее хозяин никого никому не представляет. Все понимают, что можно разговаривать с кем угодно, поскольку собрались друзья и друзья друзей. Comprenez-vous?[2] О, простите. Сорвалось. Надо мне перестать говорить по-французски. Только так это тяжело, ведь привыкаешь на нем тараторить. Я хочу сказать… понимаете, что я хочу сказать? В общем, я уж и забыла совсем, что на вечеринках людей друг другу представляют.

— Что ж, я очень рад, что вы не расстроены, — сказал он. — По крайней мере, для меня это замечательно. Только, может быть, желаете побыть здесь в одиночестве?

— О non, non, non, non, non, — сказала она. — Да нет же, Боже мой. Я просто сидела, всех разглядывала. С самого возвращения у меня такое чувство, что я тут ни души не знаю. Но так интересно просто сидеть, разглядывать всех, одежду и прочее. Такое чувство, будто с луны свалилась. Ну, вы же знаете, как это бывает после возвращения из-за границы, не правда ли?

— Никогда не бывал за границей, — сказал он.

— О Боже! — сказала она. — О, là-là-là![3] Неужели? Ну, слушайте, вам обязательно надо съездить, как только представится возможность, в первую же минуту. Будете в восторге. Совершенно точно, я это по вам вижу, будете просто без ума.

— И долго вы там были?

— В Париже больше трех недель, — сказала она.

— Вот в Париж бы я в первую очередь съездил, — сказал он. — Здорово, наверно.

— О, не говорите! — сказала она. — Меня так туда тянет, что просто свет не мил. О Paree, Paree, ma chère, Paree[4]. Просто чувствую — это мой город. Честно говоря, даже не знаю, как жить без него. Прямо сию бы минуту туда вернулась.

— Э, слушайте, не говорите так, — сказал он. — Вы нам тут нужны. По крайней мере, будьте добры, не уезжайте еще некоторое время. Мы же с вами только познакомились.

— О, как мило с вашей стороны, — сказала она. — Боже мой, американские мужчины так редко умеют разговаривать с дамами. Мне кажется, они все слишком заняты или что-то в этом роде. Здесь все так спешат, ни у кого ни на что нет времени, одни только деньги, деньги, деньги. Что же, c’est ça[5], я полагаю.

— Мы бы и для другого время нашли, — сказал он. — Можно было бы повеселиться. Тут в Нью-Йорке, по крайней мере, развлечений достаточно.

— Ах, этот старый Нью-Йорк! — сказала она. — Не могу представить, что когда-нибудь к нему привыкну. Делать здесь нечего. А в Париже все так живописно и так далее, грустить нет времени ни секунды. И все эти прелестные местечки, куда можно пойти и выпить, как только захочется. О, Париж удивителен!

— Я вам здесь сколько угодно прелестных местечек покажу — тоже можно зайти выпить, — сказал он. — За десять минут в любое могу доставить.

— Ну, это будет, не как в Париже, — сказала она. — О, всякий раз, как о нем подумаю, так сразу становится terriblement triste[6]. Вот черт! Ну опять. Да когда ж я запомню, что пора перестать?!

— Так, послушайте, — сказал он, — может, принести вам выпить сейчас? Вы же, наверно, еще совсем ничего… Чего бы вам хотелось?

— О mon Dieu[7], ну, не знаю, — сказала она, — я так привыкла к шампанскому, что просто… А что тут есть? Что тут вообще пьют?

— Ну, скотч с джином, — сказал он. — И потом в столовой хлебная водка должна быть, так мне кажется. По крайней мере, может быть.

— До чего забавно! — сказала она. — Забываешь об этих ужасных вещах. И чего только люди не пьют! Вот в Риме… Давайте джину.

— С имбирным элем? — спросил он.

— Quel horreur![8] — сказала она. — Нет, просто джину, так я думаю, — как это у вас говорится? — чистого.

— Сию минутку, — сказал он, ушел, быстро вернулся с двумя наполненными стопками в руках и одну осторожно поднес ей.

— Merci mille fois[9], — сказала она. — О черт меня подери! То есть спасибо, я хотела сказать.

Молодой человек снова сел рядом, он пил, но смотрел не на стопку, которую держал в руке, а на юную даму.

— J’ai soif[10], — сказал она. — Mon Dieu. Надеюсь, вас моя брань не ужасает. Я так к ней привыкла, что даже не замечаю, что говорю. А по-французски-то… они, знаете ли, об этом вообще не думают. Все так ругаются, что это даже и на ругань не похоже. Уф. Бог ты мой, крепкая штука.

— В самый раз, — сказал он. — У Мардж хороший поставщик.

— Мардж? — сказала она. — Хороший поставщик?

— По крайней мере, пойло не разбавлено.

— Пойло? — сказала она. — Не разбавлено?

— У нее хороший бутлегер, по крайней мере, — сказал он. — Не очень удивлюсь, если прямо с корабля.

— О, пожалуйста, не надо об этих кораблях! — сказала она. — Как услышу о них, так в Париж хочется, просто беда. Сразу начинает хотеться прямо на корабль.

— Ах, оставьте! — сказал он. — Дайте мне ничтожный шанс. Господи, подумать только, а ведь я едва не пропустил эту вечеринку. Честно говорю, сначала не хотел идти. А пришел, и в ту же минуту, как увидел вас, сразу понял, что никогда еще в жизни не поступил вернее. По крайней мере, увидел, как вы там сидите, это платье и все такое…. Прямо обалдел, вот и все.

— Что, это платье? — сказала она. — Да оно старо как мир. Купила еще до отъезда за границу. Сегодня как бы не хотелось надевать мои французские туалеты, потому что… ну, разумеется, там-то ими никого не удивишь, но, я подумала, может, здесь, в Нью-Йорке, местные жители сочтут их слишком рискованными. Ну сами знаете, каковы парижские наряды. Они такие французские.

— Хотелось бы взглянуть на вас в них, — сказал он. — Господи! Да я бы… Слушайте, у вас уж ничего не осталось. Позвольте вам услужить. И не шевелитесь, ладно?

Он снова ушел и вернулся, и снова со стопками, полными бесцветной жидкостью, и снова стал смотреть на юную даму.

— Ну, — сказала она. — À votre santé[11]. Бог ты мой, как бы мне хотелось, чтобы не проходило. Я хотела сказать — везение.

— Я это понял, — сказал он, — как только вас увидел. Хотел бы я — по крайней мере, хотел бы я отсюда сбежать с вами куда-нибудь. Мардж говорит, сейчас ковры снова скатают и будут танцевать. Все захотят танцевать с вами, мне тогда и надеяться не на что.

— О, я не хочу танцевать, — сказала она. — Мужчины-американцы так плохо танцуют, почти никто не умеет. Как бы то ни было, не хочу заводить много знакомств. Ужасно тяжело с ними говорить. С самого возвращения не могу притворяться: не понимаю, что они толкуют. Наверно, думают, их жаргон забавен, но я этого не нахожу.

— Знаете, что можно сделать? — сказал он. — Если бы вы пожелали, по крайней мере. Можно дождаться начала танцев и улизнуть. И заняться городом. Что на это скажете, по крайней мере?

— А, знаете, это могло бы быть забавно, — сказала она. — Я бы с удовольствием посмотрела эти ваши новые маленькие bistros — как это у вас называется? — ну, вы же понимаете, о чем я… Где незаконно торгуют спиртным. Говорят, некоторые действительно чрезвычайно интересны. Эта штука, конечно, крепка, так я полагаю, но мне, кажется, от нее не тепло — не холодно. Так и должно быть, потому что я ведь привыкла к этим замечательным французским винам, все остальное для меня непривычно.

— Позвольте принести вам еще? — сказал он.

— Что ж, — сказала она, — разве что самую малость. Каждый должен делать то же, что и другие, как вы считаете?

— Повторим? — сказал он. — Чистый джин?

— S’il vous plaît[12], — сказала она. — Но да.

— Женщина, — сказал он, — ну, вы сильны! Ну, мы и повеселимся!

В третий раз он ушел, и вернулся, и в третий раз пил, не сводя с нее глаз.

— Ce n’est pas mal[13], — сказала она, — pas du tout[14]. Есть у них одно местечко на Boulevards[15] — это такие широкие проспекты, — там тоже подают своего рода ликерчик, на вкус почти в точности, как этот. Бог ты мой, хотела бы я там сейчас оказаться.

— О нет, зачем же? — сказал он. — Ну ничего, скоро вам, в любом случае, расхочется. Есть у нас тут одно местечко на Пятьдесят второй улице, вот я вас туда для начала доставлю. Слушайте, как начнут танцевать… берите пальто или что там у вас, по крайней мере, и встретимся в прихожей. Что на это скажете? Прощаться с хозяйкой нет никакого смысла. Мардж ни за что не заметит. Могу вам показать два-три таких места, что сразу Париж позабудете.

— О, не говорите так, — сказала она, — пожалуйста. Разве смогу я когда-нибудь позабыть мой Париж! Вам просто не понять, чтó он для меня значит. Как услышу «Париж», хочется рыдать и рыдать.

— Можете и порыдать, — сказал он, — по крайней мере, у меня на плече. Оно ждет вас. Ну, может, начнем, крошка? Ничего, если буду звать вас «крошка»? Сходим, пропустим по паре рюмочек. Как там у нас дела с джином? Готово? Вот молодец, девочка. Как насчет того, чтобы отправиться сейчас же и как следует надраться?

— Но хорошо, — сказала молодая дама в зеленом кружевном платье. И оба направились в переднюю.

Нью-Йоркер, 24 сентября, 1932 года

Ничего такого не делал

Бледный молодой человек осторожно опустился в низкое кресло, склонил набок голову и прикоснулся виском и щекой к прохладной глянцевитой обивке.

— О Господи! — сказал он. — О Господи, Господи, Господи!

Ясноглазая девушка, прямо сидевшая на краешке кушетки, ласково ему улыбнулась.

— Нехорошо тебе? — сказала она, вся светясь.

— Да нет, прекрасно, — сказал он. — Изумительно. Знаешь, во сколько сегодня встал? Ровно в четыре дня. Все пытался проснуться, но только приподниму голову с подушки — откатывается под кровать. Та, что сейчас на мне, — не моя. Эта, кажется, раньше принадлежала Уолту Уитмену. О Господи, Господи, Господи!

— Может, выпить? — сказала она. — Полегчает.

— Шерсть мастифа, который меня укусил? — сказал он. — О нет-нет, покорно благодарю. Пожалуйста, не надо об этом. Все. С выпивкой навек покончено. Взгляни на руку — тверда, как колибри над цветком. Что я натворил? Что-нибудь ужасное?

— О Боже, — сказала она. — Вчера все изрядно набрались. А ты — нет, ничего такого не делал.

— Ага, — сказал он. — Держался, должно быть, как денди. Что, все разобиделись?

— Да нет, Бог ты мой, — сказала она. — Сочли тебя ужасно забавным. Джим Пирсон за ужином, разумеется, на минутку надулся. Но его как бы удержали на стуле и успокоили. За другими столами вообще вряд ли что-либо заметили. Так что никто не видел.

— Он что, врезать мне хотел? — спросил он. — О Господи. Что я ему такого сделал?

— Да ничего ты ему не сделал, — сказала она. — Ты-то как раз вел себя вполне прилично. Но ты же знаешь, как Джим дуреет, когда у него на глазах слишком увиваются за Элинор.

— А я что, приударил за Элинор? — поинтересовался он. — Правда, что ль?

— Да нет, конечно, — сказала она. — Дурачился, только и всего. Ей это казалось ужасно забавно. Веселилась от души. Только разок немного огорчилась — ты ей сок из моллюсков на спину вылил.

— Боже, — сказал он. — Сок из моллюсков на такую спину! Каждый позвонок — маленький Кабо[16]. Боже милостивый! Что же мне делать?

— Да не переживай из-за нее, не беда, — сказала она. — Пошли ей цветочки или что-нибудь такое. Не волнуйся, все это пустяки.

— И в самом деле, что волноваться?! — сказал он. — Я беззаботен, как птичка. Все нормально. О Господи, Господи. Это все или за ужином еще что-то было?

— Ты вел себя прилично, — сказала она. — Нечего переживать. Понравился всем безумно. Метрдотель, правда, немного тревожился — ты пел не переставая. Впрочем, он на самом деле не возражал. Опасался только, что из-за такого шума заведение, пожалуй, снова закроют. Но самого-то его пение нисколько не беспокоило. Мне кажется, он даже рад был, что тебе так весело. Ну да, ты пел примерно час. Нельзя сказать, чтобы оглушительно. Вовсе нет.

— Так я пел, — сказал он. — Доставил публике удовольствие. Пел, значит.

— Не помнишь? — сказала она. — Одну песню за другой. Собравшиеся слушали. Всем нравилось. Правда, ты все порывался спеть о каких-то стрелках, тебя урезонивали, но ты начинал снова и снова. Был великолепен. Пытались заткнуть тебя хотя б на минуту, чтобы ты чего-нибудь поел, но ты и слышать о еде не хотел. Да, повеселил ты нас.

— Я ничего не ел за ужином? — сказал он.

— Ни крошки, — сказала она. — Официант тебе что-то предлагает, а ты ему сразу обратно, потому что, как ты объяснял, он — твой давно потерянный брат, вас цыгане из табора подменили еще в колыбельке, так что все, что теперь есть у тебя, — его. До того дошло, что он уж рычал на тебя.

— Точно, — сказал он. — Всех потешал. Выступал любимцем общества. А что потом, после ошеломительного успеха с официантом?

— Да ничего особенного, — сказала она. — Невзлюбил ты одного седовласого джентльмена, тот сидел в другом конце зала. Не понравился тебе его галстук, и ты решил ему об этом сказать. Но тебя успели вывести, пока он не взбесился.

— О, вывели! — сказал он. — Я, что же, шел?

— Шел! Конечно, шел, — сказала она. — Ты был совершенно как обычно. Но на тротуаре попалось обледеневшее место, так ты там сел, ужасно треснулся, бедняжка. Но, Бог ты мой, такое с каждым могло случиться.

— Это точно, — сказал он. — С Луизой Олкотт[17], да и вообще с кем угодно. Так, я упал на тротуар. Теперь понятно, что у меня с… Да. Понимаю. А потом что? Надеюсь, это ничего, что я расспрашиваю?

— О, Питер, ну, что ты! — сказала она. — Неужели не помнишь, что было после? Ни за что не поверю. Мне показалось, во время ужина ты держался, может быть, немного скованно, хотя было видно, что тебе очень весело. Но после падения стал такой серьезный — таким я тебя раньше не знала. Сказал мне, что тебя, настоящего, я еще не видела. Неужели не помнишь? О, Питер, я просто не вынесу, если не вспомнишь эту нашу с тобой долгую поездку в такси. Уж ты, пожалуйста, вспомни. Помнишь? Если не вспомнишь, меня это просто убьет.

— О да, — сказал он. — Ехали в такси. А, да, конечно. Довольно долго ехали, да?

— Объехали раз вокруг парка, потом еще и еще, — сказала она. — Деревья так и сияли в лунном свете. У тебя и в самом деле есть душа, признался ты мне, раньше ты этого не сознавал.

— Да, — сказал он. — Такое я говорил. Это был я.

— Такие чудесные слова говорил, — сказала она. — А я ведь все это время не знала, что ты ко мне чувствуешь. И не смела показать, какие чувства испытываю к тебе. И вот вчера — о, Питер, дорогой, по-моему, эта поездка в такси стала самым важным событием в нашей с тобой жизни.

— Да, — сказал он. — Наверно, стала.

— И мы будем так счастливы, — сказала она. — О, так хочется всем рассказать! Но не знаю, — может, будет лучше оставить это пока между нами?

— Да, так, пожалуй, лучше, — сказал он.

— Как чудесно! Правда? — сказала она.

— Да, — сказал он. — Потрясающе.

— Чудесно! — сказала она.

— Послушай, — сказал он. — Я, пожалуй, выпью. Не возражаешь? В медицинских целях, понимаешь? Завязал на всю оставшуюся жизнь, так помоги мне. Чувствую, приближается полный упадок сил.

— Тогда выпивка — на пользу, — сказала она. — Бедный мальчик, такая досада, что тебе нехорошо. Сделаю виски с содовой.

— Честно, — сказал он, — не понимаю, как ты еще со мной разговариваешь после вчерашнего. Надо, пожалуй, уйти в какой-нибудь тибетский монастырь.

— Ненормальный! — сказала она. — Как будто я тебя куда-нибудь отпущу! И хватит об этом. Вчера все было чудесно.

Она вскочила с кушетки, мимоходом поцеловала его в лоб и выбежала из комнаты. Бледный молодой человек посмотрел ей вслед, долго и медленно качал головой, потом закрыл лицо влажными трясущимися ладонями.

— О Господи, — сказал он. — О Господи, Господи, Господи.

Нью-Йоркер, 23 февраля, 1929 года

Афоризмы

Хотите знать, что Бог думает о деньгах, — посмотрите на тех, кому он их дает.

Поутру первым делом чищу зубы и затачиваю язык.

Не смотри на меня таким тоном.

Писать ненавижу, но очень приятно, когда все уже написано.

Люблю выпить мартини, самое большее — две рюмочки. После третьей — я под столом, после четвертой — под хозяином дома.

Лекарство от скуки — любопытство. От любопытства же лекарства нет.

Мне безразлично, что обо мне пишут, покуда это правда.

Мужчина должен быть красив, беспощаден и туп.

Она говорит на восемнадцати языках — и ни на одном не может сказать «нет».

Возьми меня, или покинь меня, или, как это обычно бывает, и то и другое.

Если носить достаточно короткую юбку, хороший жених придет сам.

Чем слаще яблоко, тем темнее сердцевинка. Поскребите любовника и обнаружите врага.

Краткость — душа нижнего белья.

Два самых прекрасных слова в английском языке — «чек прилагается».

Любовь подобна капле ртути на ладони. Не сжимайте кулак, и она останется на месте. Сожмите — и она ускользнет.

Заботьтесь о роскошествах, а нужда позаботится о себе сама.

Дело не в заработной плате. Но должно хватать, чтобы тело и душа были порознь.

Деньгами здоровья не купишь, но я бы согласилась на усыпанное брильянтами кресло-каталку.

Так мне и надо: держала все свои яйца в одном ублюдке.

Я что, похожа на человека, который может свергнуть правительство?!

Марина Ефимова

Дороти Паркер

Robert Gottlieb Brilliant, Troubled Dorothy Parker // New York Review of Books. 4/7/2016

Американскую писательницу Дороти Паркер строго воспитывали в семье: нельзя было перечить взрослым, шутить над ними или отпускать язвительные замечания. И Дороти научилась бормотать («бормотанье — лучший друг девушек», — говорила она). Когда она стала театральным критиком в нью-йоркском журнале «Vanity Fair» и они с коллегами собирались на ланчи за круглым столом в ресторанчике «Алгонквин» на 44-стрит, Дороти не вступала в общий разговор, а бормотала свои реплики — так, что слышно было только соседу. И весь стол кричал: «Что она сказала?» Эти (ставшие легендарными) ланчи, на которые собирались все нью-йоркские литературные знаменитости, описал (среди прочих авторов) биограф Джон Китс в книге «Жизнь и времена Дороти Паркер». Приведу отрывок:

Люди боялись отойти в уборную — чтобы не пропустить острóту Дороти или боясь, что вслед им будет сказано что-нибудь вроде: «Хелен — чудо! И как образованна! Владеет восемнадцатью языками, и ни на одном не знает слова ‘нет’». Про новую актрису: «Талантлива, и диапазон! — от А до Б». Про даму, вслух объявившую, что она пошла в уборную, Дороти пробормотала: «Ей просто надо было позвонить, но она постеснялась сказать».

Статью «Блистательная, беспокойная Дороти Паркер» в апрельском номере «Нью-йоркского книжного обозрения» ее автор — редактор издательства «Саймон и Шустер» Роберт Готтлиб — написал к выходу очередных переизданий писательницы. Литературное наследие Дороти Паркер невелико: томик ироничных стихов, томик ядовитых и блистательных критических эссе и томик рассказов. Среди них: «Крупная блондинка» (признанный критиками самым значительным), душераздирающие рассказы «Я живу твоими визитами» и «Телефонный звонок» (незабываемо сыгранный в одноименном фильме актрисой Лив Ульман) и «Чудная увольнительная» — пронзительная история о любви и войне.

Фундаментальная статья Готтлиба демонстрирует прекрасное знание автором жизни и творчества Дороти Паркер, но также и заметное отсутствие любви к ее странному, единственному в своем роде, таланту. Статья начинается (и кончается) осуждением преувеличенных похвал творчеству Паркер, на которые не скупились прежние биографы, сравнивавшие ее с Хемингуэем и Фолкнером:

Все эти сравнения — лестные преувеличения. Сама Паркер понимала горькую реальность своей судьбы. Что было бы, если бы ей достался талант Хемингуэя, если бы она не соблазнилась заработками сценариста в Голливуде, если бы написала роман, если бы не была алкоголиком?.. Дороти Паркер была слишком умна, чтобы поддаться ностальгии, но она знала, что не сумела использовать все свои потенциальные возможности.

Подход автора статьи напомнил мне рассуждения многих критиков о Сергее Довлатове, который тоже не написал романа, тоже пил и не дотянул до величия. Но какое дело нам, читателям, до таких рассуждений, если фразы обоих этих авторов, их шутки и истории мы помним наизусть; если их тексты растащены народом по фразам для ежедневного пользования и множество их выражений стало фольклором: у Довлатова — русским, у Паркер — американским.

В статье Готтлиба «Блистательная, беспокойная Дороти Паркер» подробно описаны жизнь и карьера писательницы, включая ее многочисленные неудачи:

В 1920 году Паркер уволили из журнала «Vanity Fair» по настоянию влиятельных продюсеров Бродвейских театров — за обидные рецензии. Все сотрудники были возмущены, а один даже сам уволился в знак протеста. Но Дороти сразу подхватил другой журнал — «Ainslee’s». Кроме того, стихи и рассказы Дороти Паркер продолжали публиковать все, даже журнал «Vanity Fair», где ее предпочитали иметь автором, а не сотрудником. Но надо признать, что Паркер (критик справедливый, хоть и недобрый) оценила по достоинству все значительные театральные достижения своего времени.

Рецензии Дороти Паркер и правда были ядовитыми: «На этот спектакль, — писала она, — захватите с собой книгу (если у вас нет вязания)». Она была порождением Нью-Йорка, и «ревущие 20-е» иногда ревели ее тихим, ироничным голоском. Когда умер немногословный президент Калвин Кулидж, какой-то репортер забежал в редакцию и крикнул: «Сообщили, что Кулидж умер». И Дороти промурлыкала: «Интересно, как они заметили разницу?» Пикантную, миниатюрную, ироничную Дороти Паркер называли «нью-йоркской бэби» — сперва в любовном смысле, потом — символически. Готтлиб пишет:

Ее популярности, как можно догадаться, не мешали красота и сексапильность. Совсем юной она вышла замуж за милого, но мало интересного представителя американских аристократов — Эдвина Паркера. В 1917 году он поступил в армию, и она ездила за ним на военные базы, ждала его возвращения с фронта. Но он вернулся с войны морфинистом, и они вскоре разошлись. После этого у Дороти было множество любовных связей, все — катастрофические и все, позволявшие ей в прозе и стихах представлять себя женщиной одинокой, с израненным сердцем и тоскующей душой.

Но — добавим — представлять себя с неизменной самоиронией. Даже в молитве, в рассказе «Телефонный звонок»:

Господи! Сделай так, чтобы он мне позвонил. Да, я знаю, что это кощунство — обращаться к Тебе (!) с молитвой о телефонном звонке. Но как объяснить? Ты так белоснежен, так стар, Ты — в такой безопасности… Окружен ангелами… Никто не может схватить в руку Твое сердце и сжать.

Только в сорок лет Дороти Паркер улыбнулось счастье. Актер Алан Кемпбел встретил ее на вечеринке и не захотел расставаться. В статье «Блистательная, беспокойная Дороти Паркер» Готтлиб отзывается о Кэмпбеле довольно пренебрежительно, упоминает слухи о его гомосексуализме. Но читаем в книге Китса:

Дороти, наконец, нашла человека, в котором так нуждалась. Алан захотел взять на себя заботу о ней: он покупал и готовил еду, следил за оплатой счетов, устраивал развлечения, веселил ее, обожал ее. Он нашел для них обоих работу сценаристов в Голливуде, и за один сценарий (фильма «Рождение звезды») они были номинированы на «Оскар». Кончилось, наконец, ее плавание без руля и без ветрил. «Какой у вас молодой муж», — язвительно говорили ей ровесницы, и Дороти бормотала: «Да, когда он вырастет, я отдам его в военную школу».

Разумеется, жизнь с Дороти Паркер не могла быть безоблачной, они даже однажды развелись, а потом снова поженились. Но зимой 1963 года они были вместе, когда после очередной голливудской попойки уснули, наглотавшись снотворного, а утром она проснулась рядом с трупом. Алану было всего 58 лет. Дороти не могла простить себе, что спала, когда он умирал.

Последние четыре года жизни (она умерла в 1967-м) Дороти похоронила себя заживо — ее почти никто не видел. О ней настолько забыли, что в 1966 году кто-то устроил в Нью-Йорке «Вечер памяти Дороти Паркер», не зная, что она еще жива и живет в Ист-Сайде. В 1994 году, через четверть века после ее смерти, вышел художественный фильм о ней с Дженнифер Джейсон Ли в главной роли — «Дороти Паркер и порочный круг» (так она называла свое блистательное окружение во времена «Круглого стола» в ресторане «Алгонквин»).

В американских учреждениях, где идет ремонт, вывешивают таблички «Извините нас за пыль» — «Excuse our dust». Дороти Паркер еще в молодости придумала надпись на своей будущей могиле: «Excuse my dust» — «Извините мой прах». В Нью-Йорке в 2005 году вывесили мемориальную доску с памятной надписью. К сожалению, авторы текста не были так восхитительно лаконичны и обошлись банальным описанием заслуг Дороти Паркер перед отечественной словесностью.

Александр Ливергант

Искусство или автомобили?

Британский десант в Ясной Поляне

Распорядительности и политкорректности Британского Совета можно позавидовать. Пять британских писателей, приехавших в сентябре этого года в Ясную Поляну на литературный семинар, проводившийся в рамках Года языка и литературы Великобритании и России, выбраны безупречно. Они представляют и разные жанры, и разные литературные и жизненные позиции, и самые разные — нередко контрастные — человеческие типы, и даже разные «нацменьшинства».

Лауреат премии журнала «Гранта» за 2003 год, которой награждают лучшего молодого писателя года, а также Дублинской литературной премии за роман «Широко открытый» («Widely Open»), Никола Баркер в детстве и отрочестве жила в Южной Африке, тогда еще «апартеидной», в Англию переехала только пятнадцати лет и, по ее словам, до сих пор чувствует себя не более чем «почти англичанкой» — если слегка видоизменить название последнего романа ее коллеги Шарлотты Мендельсон.

Шарлотта Мендельсон, чей последний роман «Почти англичане» («Almost English») в этом году уже опубликован по-русски в издательстве «Эксмо» и вошел в длинный список Букеровской премии 2015 года, а предыдущий «Когда мы были плохими» («When We Were Bad») был признан книгой года сразу «Обсервером», «Гардиан», «Санди таймс», «Нью стейтсменом» и «Спектейтором», — происходит из семьи венгерских евреев, перебравшихся в Англию перед войной.

Санджив Сахота, один из финалистов Букеровской премии прошлого года, признанный в 2013 году все тем же журналом «Гранта» лучшим молодым писателем своего поколения, — сикх, уроженец Пакистана. Родился Сахота в графстве Дербишир, но его семья всего за несколько лет до его рождения эмигрировала в Англию, причем нелегально, из Пенджаба.

Романист, поэт и драматург Оуэн Ширз, чей поэтический сборник «Скиррид-хилл» («Skirrid Hill») удостоился премии Сомерсета Моэма, а поэтическая драма «Розовый туман» («Pink Mist»), вошедшая в десятку лучших пьес 2015 года по версии газеты «Гардиан», — медали Hay Medal for Poetry за 2014 год, — валлиец (хотя, как сам признается, валлийским, в отличие от родителей, почти совсем не владеет).

Луиза Уэлш, обладательница нескольких литературных премий, автор шести романов, биографии Кристофера Марло и антиутопической трилогии «Время чумы» (прямого следствия давнего увлечения писательницы Средневековьем, в особенности «черной смертью»), — шотландка, живет в Глазго. И, как шотландке и полагается, носит платья и свитера в крупную шотландскую клетку.

Несхожа и литературная поступь представителей «великолепной пятерки». «Цветная капуста» Николы Баркер — жизнеописание индийского мистика XIX века Рамакришны, которое, впрочем, своей фрагментарностью и экспериментальным характером прозы подрывает устои жанра литературной биографии, а заодно и исторического романа, в который, по меткому выражению критика Стюарта Келли, писательница «бросает литературную ручную гранату».

«Почти англичанка», венгерская еврейка (как и ее создательница) Марина Фаркаш из одноименного романа Шарлотты Мендельсон, пытается найти себя в чужеродном английском обществе, «полной англичанкой», однако, так и не становится. Кризис идентичности тяжело дается героине, читателю же этого трагифарса, в котором местечковый еврейский быт описан язвительно и тепло одновременно, доставляет немало приятных минут: Шарлотта Мендельсон умеет позабавить читателя в лучших традициях английской комедии положений.

В «Розовом тумане» Оуэн Ширз описывает незавидную судьбу трех друзей из Бристоля, в чем-то напоминающих ремарковских «Трех товарищей». Они отправляются воевать в Афганистан, в результате чего один лишается обеих ног, второй — душевного покоя, а третий — жизни. Драматическая поэма Ширза строго документирована: в процессе работы над ней Ширз взял интервью у нескольких британских солдат и членов их семей.

И в первом («Улицы принадлежат нам»), и во втором («Год беглецов») романах Санджив Сахота верен своей уже устоявшейся теме: беженцы, нелегальные эмигранты, исламский экстремизм, террористы. И тему эту (весьма вероятно, что Сахота «автором одной темы» так и останется) писатель развивает не только с завидным постоянством, но и, несмотря на юный — по писательским меркам — возраст, с несомненным мастерством. О чем свидетельствует прошлогодний «шорт-лист» Букера, а также — похвала живого классика Салмана Рушди. «Вам остается только подчиниться его силе и получать удовольствие», — написал о «Годе беглецов» знаменитый соотечественник Сахоты, который, судя по всему, принципом из грибоедовской комедии не руководствовался: «Ну как не порадеть родному человечку!».

Что же касается Луизы Уэлш, то эта веселая, смешливая, похожая на нашего «Колобка» шотландка владеет — единственная из пятерки — столь востребованным во все времена искусством пугать читателя. В ее «страшилках» из современной жизни и из жизни столь любимого ею Средневековья редко встретишь главу, где бы ни совершались самые тяжкие, со смаком описанные преступления, ни орудовали безжалостные маньяки и серийные убийцы. Впрочем, убеждены критики, ее crime novel, как правило, социально мотивирован…

Разнится и жизненная, не только литературная, «поступь» английских писателей, впервые приехавших в Россию. Шарлотта Мендельсон до недавнего времени работала в издательстве, она, выпускница Оксфорда, преподает в университете историю. А еще («это моя главная страсть в жизни!») разводит цветы и увлеченно пишет о своем «цветочном наваждении» — ведет флористическую колонку в «Гардиан» и совсем недавно даже выпустила книжку «Рапсодия в зеленом цвете», посвященную любимому досугу.

Луиза Уэлш тоже преподает в университете и, человек энергичный, общительный, открыла в Глазго литературное кафе, ставшее своеобразным дискуссионным клубом. Учит студентов и Оуэн Ширз: делится с ними секретами литературного мастерства и делает это, судя по его ярким, эмоциональным выступлениям в Ясной Поляне, увлеченно и не по шаблону; creative writing и шаблон — вещи, впрочем, несовместные. Никола Баркер писать начала с детских лет, окончила философский факультет университета и довольно долго совмещала сочинительство «в стол» с работой в детской больнице. Санджив Сахота получил техническое образование и на вопрос, кем бы он хотел быть (если б не писал), отвечает несколько неожиданно — лингвистом.

Многообразны у пятерых британцев и вкусы. Никола Баркер любит пьесы Пинтера и телесериалы. Луиза Уэлш — шампанское и Стивенсона; в своем выступлении припомнила леденящую кровь сцену из «Острова сокровищ», когда слепой Пью вручает капитану черную метку. Оуэн Ширз — театр, поэзию Шеймаса Хини, плавание и бег; вид у валлийца и вправду спортивный, подтянутый. Шарлотта Мендельсон любит сестер Бронте и Айрис Мэрдок, «Холодный дом» и, конечно же, свой крошечный садик на севере Лондона. А еще — криминальные романы (не те ли, которые сочиняет Луиза Уэлш?). А Сахота, скромный, неразговорчивый, неулыбчивый пакистанец, — жену и детей. И не любит своих героев: «Чем дольше с ними живу, тем больше они мне надоедают».

Есть, однако, и то, что объединяет всех пятерых, да и вообще англосаксов, — чувство юмора. И в лекциях, и в беседах, и в интервью все пятеро много и по разным поводам смеялись, демонстрировали неизменную самоиронию, веселое (но не легкомысленное) отношение и к жизни, и к самим себе, и к своему творчеству. То, что, к слову, так не хватает многим нашим литераторам, не желающим посмотреть на себя со стороны. Отрадно сознавать, что и новое поколение британских писателей сохранили качества, издревле свойственные «отечеству карикатуры и пародии», как назвал Англию Пушкин. Для Луизы Уэлш — при всей беспросветности ее макабрической прозы — главный источник вдохновения — «смех, шампанское и кабаре». А самое большое удовольствие — читать в постели: «А чем еще можно в постели заниматься?!» Никола Баркер признается, что католическая вера «нисколько не упрощает моей жизни». Шарлотта Медельсон, еле сдерживая смех, рассказывает, что все рецензии на «Почти англичане» были хвалебными, кроме одной — в еврейской газете. Поистине нет пророка в своем отечестве. А на вопрос, почему она не пишет рассказы, отвечает: «Я слишком болтлива, чтобы писать короткую прозу». С ее «длинной» прозой, послушать ее, тоже не все ладно: «Я пишу много слов, но как же их ненавижу!» И ведь не скажешь, что рисуется.

Объединяет всех пятерых и отчужденность от общества — черта у настоящих писателей, тем более последнего времени, можно сказать, профессиональная. Тут у этих столь непохожих людей и авторов — полное единодушие. «Только литература дает нам ощущение сопричастности», — выражает общее мнение Луиза Уэлш. А Шарлотта Мендельсон уточняет: «Литература, книга — наш общий дом». В ответах наших гостей на многочисленные и порой довольно искусственные, нередко даже вымученные вопросы ведущей круглого стола («Как писать, чтобы не обидеть родственников?», «Кто, на ваш взгляд, является идеальным писателем?», «Ваш рецепт борьбы с депрессией?», «С кем бы вы хотели вместе писать?») то и дело звучало трудно переводимое английское выражение «fit in». «Чувство ‘fit in’ дает нам литература», — убеждена Никола Баркер. «Мы все не чувствуем себя ‘fit in’», — соглашается Луиза Уэлш. И никто — забавная подробность — ни разу не вспомнил про «Brexit», не до него было.

А еще — любовь к России. Никола Баркер, выразившая свое впечатление от семинара и Ясной Поляны двумя словами — «культурный шок», любит Набокова и «Войну и мир»; «мир», правда, — больше «войны», признается, что всякий раз пропускает батальные сцены. Оуэн Ширз — русскую баню и водку (которой он, по моим наблюдениям, отдал должное). «Русская душою» Шарлотта Мендельсон — березки и гречку; увлечение, надо признать, не слишком оригинальное — кто из иностранцев не падок на то и другое? Полюбился ей и великолепный цветник в толстовском поместье, который был сфотографирован Шарлоттой многократно и во всех ракурсах. Луиза Уэлш заявила, что очень устала, зато «зарядилась энергией на годы вперед».

Мы жалуемся, что у нас в России перестали читать, а британцы, представьте, ставят нас в пример, и это притом, что тиражи английских книг намного превышают наши. Шарлотта Мендельсон: «Россия испытывает уважение к искусству, а Британия — к автомобилям». Она же: «Какие же русские увлеченные (engaged) люди!» Никола Баркер: «Как русские хорошо знают английский!» Оуэн Ширз: «Вы знаете английскую литературу гораздо лучше, чем мы — русскую». И все это говорится искренне, вряд ли из исконно британской вежливости.

Шарлотта Мендельсон погорячилась: не все наши соотечественники предпочтут искусство, литературу автомобилям. А вот с утверждениями Николы Баркер и Оуэна Ширза, действительно, не поспоришь.

БиблиофИЛ

Среди книг с Владимиром Скороденко

Архипелаг Елены Суриц

«Лысая певица» и другие переводы Елены Суриц. — М.: Центр книги Рудомино, 2016. — 542 с.

Елена Суриц — звезда первой величины на небосклоне отечественного художественного перевода. Собрание сделанных ею переводов по объему можно сравнить с собранием сочинений иного зарубежного классика. По охвату стран оно занимает на литературной карте мира немногим меньше места, чем в свое время занимала на географической карте Британская империя. По жанровому многообразию ее переводы — роман и повесть, рассказ и очерк, эссе и этюд, пьеса и киносценарий, статья и адаптированный текст для детского чтения — охватывают едва ли не весь спектр художественной прозы. Мастерство же, в них явленное, делает их образцом и учебным пособием для изучающих тонкости ремесла. Поэтому выход посвященного ей тома в серии «Мастера художественного перевода» — событие более чем правомерное и долгожданное.

Вероятно, составить сборник, призванный быть своего рода визитной карточкой, требует от переводчика жертв, при том, что он лучше любого читателя понимает сравнительную и абсолютную ценность им созданного. Да и соблазн отобрать из наработанного побольше имен и произведений велик. Елена Александровна ушла от соблазна и предложила переводы семи произведений шести авторов, каждый из которых достойно представляет свою страну, ее язык и литературу, а переводчику дает возможность в полной мере явить свое мастерство и дар перевоплощения.

В переводах небольших романов австрийского поэта и прозаика Райнера Марин Рильке «Записки Мальте Лауридса Бригге» (1910) и норвежца Кнута Гамсуна «Пан» (1894) вместе со служащей ему эпилогом новеллой «Смерть Глана» этот дар представлен со всей убедительностью. Повествование ведется от первого лица: записки обнищавшего потомка славного датского рода, Воспоминания лейтенанта Томаса Глана и (в новелле) злобно-хладнокровная исповедь его убийцы. В русских текстах это три разных, но безошибочно мужских голоса, и за каждым открывается своя вселенная. Разъятая на фрагменты, не желающие слагаться в единое умопостижимое целое, — у Рильке; гармоничная в естественном своем состоянии, но оскверняемая несовершенством человека красота мира — в «Пане»; окрашенная злобой и завистью — в «Смерти Глана».

Говоря о переводах Елены Суриц, ловишь себя на том, что невольно сворачиваешь к разбору литературного оригинала. Происходит это как-то само собой — и это, быть может, нагляднее всего подтверждает искусство переводчика: чужое начинает восприниматься через свое — и уже как свое. И у Ионеско в «Лысой певице» (1950) вполне тотальный абсурд во французской его разновидности, естественно — простите, противоестественно, конечно, раз это абсурд — заявляет о себе по-русски: «Я иду по ковру» — «Ты идешь, пока врешь»; «Не жалей свою шаль». — «Не шалей свою жаль» и т. п.

Русский язык переводов органично воссоздает сложнейшие стилистические и повествовательные структуры оригинала. Так, в «русском» тексте повести Вирджинии Вулф «Флаш» (1933) с озорным подзаголовком «Биографический очерк», потому что сюжетно она представляет собой «жизнеописание» коккер-спаниеля английских поэтов XIX века Элизабет Барретт-Браунинг и Роберта Браунинга, с блеском, словно играючи, передана поэтика ее английского текста. Здесь перемежаются, сливаясь и взаимопроникая, три пласта — косвенная внутренняя речь собаки, подлинные документы Браунингов и проникнутый незлой иронией рассказ от первого лица. А в книге датчанки Карен Бликсен «Семь фантастических историй» (1935; одна из них, «Обезьяна», включена в настоящий сборник) сколько повестей — столько и, по определению М. Бахтина, хронотопов. При всей своей условности они незримо сопряжены с человеческими жизнями, в которых реальное переплетено с фантастическим, и за гротесками судеб действующих лиц проступают размытые контуры места и времени. Эта пестрая разновеликая мозаика складывается в прихотливый рисунок, который в русском переводе сохраняет присущую ему двойственность и первозданное волшебство.

Книга, вобравшая лишь очень малую — в количественной, но не в качественном отношении — часть переводов Елены Суриц, свидетельствует о ее погруженности в мировую и отечественную культуру и остром чувстве языка и живой речи — своего и чужих наречий. Без всего этого едва мог бы появиться поистине блистательный перевод «Записок Мальте Лауридса Бригге», конгениально раскрывающий двоякую природу несостоявшегося самовоспитания героя, как оно показано Рильке, героя, пытающегося найти конечные ответы о смысле жизни и смерти через осмысление судеб многих легендарных и исторических личностей, от Блудного сына и Юлиана Странноприимца до герцога Карла Смелого, короля Христиана IV или короля Карла VI Безумного. Перевод соответствующих эпизодов точно соответствует реалиям и смыслу письменных источников. Знание истории, помноженное на творческую интуицию, возможно, побудило ее прописать в переводе мотив безумия шведского короля Эрика XIV более внятно — в драме Августа Стриндберга (1899) этот мотив звучит несколько приглушенно. Этим текстом завершается сборник.

Состав его видится не просто продуманным — жестко обоснованный логикой многолетнего труда переводчика, ее самооценкой, личным вкусом и многими другими соображениями субъективного характера. Это совсем не значит, что он бы не мог быть другим. Кто-то, скажем, предпочел бы найти в нем перевод не Ионеско, а пьесы Сэмюэла Беккета «Эндшпиль» (1957). Кто-то отобрал бы вместо «Обезьяны» какую-нибудь другую фантастическую историю Карен Бликсен. Кто-то еще заменил бы «Эрика XIV» Стриндберга на перевод его же «Сонаты призраков» (1907). Пишущему эти строки показалось бы выигрышней представить Швецию вообще не Стриндбергом, но повестью мифотворца Пера Лагерквиста «Мариамна» (1967) или киносценарием Ингмара Бергмана «Земляничная поляна» (1957) — Но переводчик решил так, а не иначе. Как сказано у Шекспира, а много позже у Ницше — «Таков мой вкус». И вкус Елены Суриц достоин восхищения и благодарности.

Остается добавить, что каждый уважающий себя переводчик стремится переводить близкого себе по духу или хотя бы не вызывающего неприятных чувств автора (другой вопрос, что это не всегда удается). Бывают, однако, особые случаи «резонанса» миропонимания, чувства, мысли и творческого импульса, когда переводчик ощущает: это — мое, у меня получится воссоздать этого автора (это произведение) на моем языке. Дополнительная ценность этого собрания — мастер перевода рекомендует нашему вниманию нескольких «своих» мастеров слова, а что они как раз «ее», становится ясным с самого начала, когда уже первые фразы задают высоту и естественное течение повествования. «Сюда, значит, приезжают, чтоб жить, я-то думая, здесь умирают. Я выходил. Я видел больницы. Видел человека, который закачался, упал» (Рильке). «Последние дни мне все думается, думается о незакатном дне северного лета. Все не идут у меня из головы это лето и лесная сторожка, где я жил, и лес за сторожкой, и я решился кое-что записать…» (Гамсун). И тот и другой безоговорочно ее писатели, как и Вирджиния Вулф с Карен Бликсен, как не попавшие в сборник Лагерквист и Томас Лав Пикок и ряд других. Кое-кому из них Елена Суриц доводится литературной крестной, в первую очередь Вирджинии Вулф, которую мы без ее помощи не узнали бы; по крайней мере, не узнали бы так глубоко и близко, ведь практически вся «русская» Вулф переведена ею — классические романы «Миссис Деллоуэй», «На маяк», «Волны», «Орландо», рассказы, «Флаш». Другие ее крестники — Карен Бликсен и американец, мастер гротеска Сэм Сэвидж.

Можно видеть, что соблюдать границы этой своеобразной антологии никак не получается по одной простой причине: ее назначение, среди прочего, — переадресовать читателя к тем переводам, какие остались в нее не включенными. Представленные на ее страницах — как ближайшие острова архипелага, другие — всего лишь скрыты в дымке за ними, но вполне доступны. Острова разные, одни больше, другие меньше, у каждого из них свое имя. Некоторые имена уже названы, в числе других такие значительные, как Джейн Остен и Шарлотта Бронте, Г. К. Честертон и Дилан Томас, У. Б. Пейте и Флэнн О’Брайен, Мюриел Спарк и Уильям Голдинг, Роальд Даль и Джон Фаулз, Берил Бейнбридж и Роберт Най, Джон Бэнвилл и Джойс Кэри, Э. А. По и О. Генри, Уильям Сароян и Джон Стейнбек, Сол Беллоу и Трумен Капоте…

Архипелаг носит имя Елены Суриц.

Информация к размышлению

с Алексеем Михеевым

Этот обзор — не совсем обычный. Прежде всего, здесь не будет привычных переводных книг: все три написаны российскими авторами. А во-вторых, их жанр — не совсем non-fiction или же вообще не non-fiction. И именно эти жанровые нюансы и станут главной темой анализа.

Чистый non-fiction — это сборник текстов литературного критика и обозревателя Льва Данилкина Клудж (М.: РИПОЛ классик, 2016. 384 с. — Лидеры мнений). Любопытно, что две другие одновременно вышедшие в этой серии книги (Сергея Чупринина и Валерии Пустовой) — это сборники тематически однородные, посвященные собственно литературе (и литературной среде); у Данилкина же получился слоеный пирог, где литература — далеко не главный предмет интереса. Собственно, об этом можно судить уже по подзаголовку: Книги. Люди. Путешествия. Да и по вынесенный на обложку цитатам: на лицевой, прямо над названием, — «Вообще это такое писательское дело — любопытство», а на оборотной — «…от книг следует держаться подальше. Я и держался — ну старался, по крайней мере».

На обложку вынесен также и рекламный слоган «Афиша-daily» рекомендует. Известность Данилкину как раз и принесла работа в бумажной еще «Афише» постоянным книжным обозревателем — для многих его рекомендация была самым убедительным аргументом для того, чтобы купить и прочесть новинку. И отчасти благодаря Данилкину сложился жанр рецензии, в которой главное — не сама книга, а ее воздействие на читателя (соответственно, вначале — на обозревателя): личностные ассоциации, которые книгой порождаются, и элементы персонального опыта, которые под влиянием чтения актуализируются.

Собственно, этот тренд расширенного толкования литературы (которая представляет собой не изолированный объект восприятия, а фрагмент общей динамической картины мира) и реализован в «Клудже», где больше половины из почти четырех десятков текстов посвящены путешествиям: от Англии и Швеции до Китая, Японии, Ирана, Эфиопии и Йемена. А смысловой камертон книги обнаруживается в самом последнем тексте под названием Как у Черчилля. С целью «показать мир» автор возит малолетнего сына по разным экзотическим странам — и после нескольких таких поездок неожиданно обнаруживает, что ребенок видит в этих поездках совсем не то, на что пытается обратить внимание отец. Следуя цитате из Черчилля — «История окажется благосклонной ко мне, если я сам займусь ее сочинением», Данилкин умозаключает: «Пространства, экзотика, кругозор, география, списки — все это в конце концов забудется; что останется, так это истории про нас самих…».

Как чистый non-fiction заявлена и еще одна книга, во всяком случае, об этом говорит вынесенное на обложку название серии «100 %.doc»: Владимир Динец. Песни драконов (М.: Издательство АСТ: CORPUS, 2015.  496 с.). Подзаголовок настраивает на несколько иронический лад: Любовь и приключения в мире крокодилов и прочих динозавровых родственников. И в нем отчасти кроется ключ к восприятию этого на самом деле не поддающегося строгой жанровой классификации текста.

С одной стороны, поскольку речь здесь идет о полевых биологических экспедициях, книгу относят к научно-популярной литературе: в конце 2016 года она попала в шорт-лист премии «Просветитель». С другой стороны, книга представляет собой прежде всего травелог: автор описывает свои многочисленные поездки по местам обитания крокодилов (включая не только Африку и Америку, но и такие экзотические точки, как Чукотка — глава Крокодилы в мерзлоте), причем рассказы о разного рода приключениях превращают собственно «научную» часть в некий вспомогательный фон. Ну а с третьей стороны, параллельно с «Просветителем» книга вошла в короткий список претендентов на «Большую книгу» — премию, которая обычно присуждается за художественную литературу; во всяком случае, никакого «научпопа» за десять лет существования премии в списках финалистов не встречалось.

Лично для меня жанр этой книги так и остался мерцающе-неопределенным. Здесь, конечно же, присутствует документальная основа. Однако совершенно очевидно, что автор слегка приукрашивает свои приключения — с понятной целью сделать их как можно более интересными и захватывающими. При этом где проходит граница между сухим 100 %. doc и вымыслом, fiction, указать крайне трудно; похоже, ее просто нет. Временами же текст вообще выглядит самопародийным: начинаешь задумываться, а может быть, автор сознательно выстраивает повествование так, что вначале ловит читателя на крючок документальности, затем закрепляет эффект увлекательным «экшеном», а затем начинает как-то слегка подмигивать: «А вот еще такое было — и этому тоже поверите?». И если воспринимать текст именно так, в слегка ироничной настройке, можно как-то объяснить причины его попадания в короткий список «Большой книги» — ведь приключения Мюнхгаузена туда бы тоже включили?

А в еще одной книге, романе Небесный Стокгольм Олега Нестерова (М.: РИПОЛ классик, 2016.  480 с. — Редактор Качалкина), вымысел и документ друг от друга строго отделены. По словам автора (лидера известной музыкальной группы «Мегаполис»), персонажи книги — «порождение моей фантазии», хотя «некоторые из них имеют связь с реальными людьми». Тем не менее книга читается как квазидокументальная — прежде всего, благодаря вынесенным в конец комментариям, занимающим почти четверть объема и содержащим массу интересных фактов из советской жизни 60-х годов ХХ века. Роман этот — о несбывшейся истории, о романтической эпохе слегка наивной веры в светлое будущее и о том, почему надежды на него рухнули, а словосочетание «светлое будущее» осталось казенным идеологическим штампом.

Здесь смысловым камертоном становится рассказ о поездке Хрущева в Швецию, где он увидел работающую на практике модель «реального социализма» и вознамерился как-то использовать этот опыт; но дело ограничилось тем, что решено было, как в Стокгольме, сломать часть старого города и построить на его месте ультрасовременный (по шведскому образцу) проспект Калинина. Герои же постепенно понимают, что вариант построить в Москве аналог Стокгольма заведомо обречен, однако в некоем высшем смысле, в каком-то не материальном, а метафизическом измерении получается, что оставшаяся в «темном прошлом» Москва 60-х представляет собой воплощение мечты об альтернативном «небесном Стокгольме» — по аналогии с «небесным Иерусалимом».

Примечания

1

Нет (франц.). (Здесь и далее — прим. перев.)

2

Понимаете? (франц.)

3

Вот так раз! (франц.)

4

О, Пари, Пари, моя дорогая, Пари (франц.) — героиня на французский лад произносит «Париж».

5

Правильно (франц.).

6

Ужасно грустно (франц.).

7

Бог мой! (франц.).

8

Какой ужас! (франц.).

9

Тысячу раз спасибо (франц.).

10

У меня жажда (франц.).

11

За ваше здоровье (франц.).

12

Пожалуйста (франц.).

13

Неплохо (франц.).

14

Ничуть (франц.).

15

Бульварах (франц.).

16

Скорее всего, Кабо — фамилия, которую носили представители известной в Бостоне семьи богачей; здесь намек на высокое социальное положение Элинор.

17

Луиза Мэй Олкотт (1832–1888) — американская писательница, прославившаяся изданным в 1868 г. романом «Маленькие женщины».

Content

Ефимова Марина Михайловна и др Статьи, эссе, критика

Александр Мелихов Второсортные европейцы и коллективные Афины

Дороти Паркер Рассказы и афоризмы ©Перевод А. Авербух

Юная дама в зеленом кружеве

Ничего такого не делал

Афоризмы

Марина Ефимова Дороти Паркер

Александр Ливергант Искусство или автомобили? Британский десант в Ясной Поляне

БиблиофИЛ Среди книг с Владимиром Скороденко Архипелаг Елены Суриц

Информация к размышлению с Алексеем Михеевым

Примечания