Тур — воин вереска

Большое начинается с малого —

с первого и единственного слова.

Начнём же дело, прилежно помолясь,

и да поможет нам Господь!

А первое слово возьмём — вечное...

Вечное

Из семени, павшего в землю тысячи лет назад, взросло древо. Оно поднималось, радуясь свету и теплу, впитывая их, радуясь ясному дню и тёплой ночи, претерпевая невзгоды и непогоды, страдая от зимней стужи, прорастая землю могучими корнями и всасывая животворные соки, и за сотни лет великолепно, буйно разветвилось, и на бесчисленных вечных ветвях его из года в год множились листочки. Тысячи и тысячи листочков. Вроде одинаковые все, но присмотришься — разные; не отыскать двух совершенно схожих. И на каждом — мудрость, или имя, которое помнят, а может, уже запамятовали, или чьё-то деяние, злое иль доброе, или событие, ставшее легендой, а то и забытое за бесконечной давностью лет, канувшее в Лету, или лик — чёткий иль расплывчатый... Пришла новая осень и моя вместе с ней, и опали с того древа все листья, и подхватил их ветер, и закружил; оттого будто вырос в воздухе храм, тот, что был когда-то из камня, но в этот миг — храм, сложенный из парящих, взвившихся под небеса листьев... А как ушёл ветер, так и рассыпался храм. Тогда я собрал все листья и разложил на земле так, как лежать они были должны — так разложил, чтобы мудрость легла к имени, а имя — к деянию, а деяние — к высокому смыслу, а чёрное деяние — к достойному возмездию, а радость — к веселью, а печаль — к унынию, а настоящее — к будущему, к ясному светлому дню, к подлинному счастью... Нелегко это было, и плакали мы, и смеялись, и грустили, и томились, и подгоняли себя, заглядывая наперёд, и ждали, набравшись терпения, и брались за работу вновь, и на это ушли целые годы; за трудами не заметили, как прибавилось седин и убавилось сил...

Но составилось наконец единое целое.

Слава тебе господи! Я справился. И теперь лежит на земле у ног моих бесценное сокровище, о котором думали, что оно исчезло навсегда, и что уж ни тех имён, ни тех деяний, ни высоких помыслов и ни высокого смысла их, ни лиц досточтимых, коим самое место — в памяти народной, — восстановить нельзя...

Садись, мой милый друг, берись за первый листочек, потом за другой и далее, перебирай их, и ты, быть может, прослезишься не раз там, где у нас с ресницы скатывалась слеза, и улыбнёшься нашей улыбке, и погрустишь с нашей грустью, и потомишься, как мы в эти годы, и к тому времени, как до последнего листочка доберёшься, восстанет в мыслях твоих, в душе и в сердце тот храм великолепный, живой, нерукотворный, но сотворённый мыслью, храм, сияющий чудным блеском, храм вечный, ибо мысль вечна, храм, который наполнит тебя чистотой и светом, как наполнил уже нас...

Истина — это твоё убеждение,

с которым согласен твой враг.

А другая истина — это убеждение

твоего врага, с которым согласен ты...

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Тур

Я огромен, я — мощь, ибо грудь моя — скала, а хребет мой — горная гряда, а ноги — столбы каменные. Нет сильнее меня во всей округе. Я добр и я свиреп, я благодушен и я неукротим в гневе, я упрям и я уступчив, как малое дитя. Величава, царственна и неспешна поступь моя. И земля, по которой я ступаю и которая дрожит от поступи моей, не мать мне, а сестра, ибо я так же вечен, как она вечна. И повсюду, где есть она, землица, поросшая вкусной и сочной травой, был я и были братья мои. Я — тур, я бык, я властелин в своём краю, необозримом оком под ясным небом, неохватном мыслью, необъятном под небом звёздным. Копыта мои тверды, как железо, крепка шкура моя, чёрная, как ночь, рога мои остры, как меч; остёр взор и чуток слух. Кто хочет содеять мне зло, кто хочет отнять моё, враг мой, самый сильный, самый лютый, берегись попасть под копыта мне, сомну, берегись на рога попасться — проткну...

Так я думал. Но однажды пришёл враг, много врагов — и с севера, и с запада, и из иных краёв собрались, дальних и близких. Лютые волки, огромные волки — мощь и коварство, жадность и упорство, великое терпение и хитрость, хитрость... Грудь у каждого — скала, а хребет у каждого — горная гряда, а ноги у каждого — столбы каменные.

Я принял бой. Но взяли меня со всех сторон могучие, вцепились в бока, и в шею, и в спину острыми клыками. Я сражался, расшвыривал их на стороны — откуда пришли, топтал стальными копытами, пронзал рогами-мечами, убивал мощными и точными ударами ног; но было их много, слишком много для меня одного. Я стонал, я мычал, а они рвали меня — живого на части, брызгала наземь кровь. Далеко разносилось их злобное рычание. И вот я пал, ибо силы мои иссякли. Возликовали они, безумным воем отпраздновали победу свою. Взор мой угас навсегда...

Казалось, навсегда. Но нет! О радость!

Пришёл человек однажды и поднял из травы мой череп — с рогами острыми, как меч. С любовью огладил он череп, и молвил добрые слова, и долго над черепом трудился — то сталью его усердно резал, то о камень точил исправно. И изготовил шлем. Потом ходил он к старому кузнецу, который жил отшельником, мастер, который, говорили, и Судьбу мог выковать, и он выковал маску на шлем, грозную «личину» выковал из крепкого шведского железа, и отделал её искусно серебром.

О счастье! Я снова поднят на плечи, могучие, как горная гряда, и грудь подо мной — опять как скала, и смотрят из новых глазниц зоркие, умные глаза, а руки, что меня так высоко вознесли, — твёрдые, подобно камню! И теперь снова я могу сражаться!..»

Прекрасный край

Литва, Белая Русь, милая сердцу земля. Хотя нет здесь высоких, снеговых гор, подпирающих купол небесный, нет морей и океанов с вечным пенистым прибоем и острыми скалами, грозой кораблей, но есть много озёр и рек, щедро питающих природу, есть без счёта родников, дарящих миру чудодейственную живую воду, и есть просторные равнины, только кое-где пересечённые грядами холмов, равнины с дремучими, мшистыми лесами и неоглядными, как степь, полями, радующие взор, с можжевеловыми пустошами и цветущим к осени вереском — пышным ковром, лилово-розовыми волнами, — сладкий дух которого так и витает над полянами, и тихим голосом который — прислушайся только, закрой глаза — будто нежную песню в ветерке поёт, древнюю, как этот край... и об этом крае. А как красивы извилистые реки и речушки, как живописны берега их, поросшие лозняком и мятой, и сколь таинственны и притягательны тёмные уголки под раскидистыми ивами, что мочат свои корни и ниспадающие гибкие ветви в быстрой воде!.. Кажется, приди сюда в ясную лунную полночь — и увидишь русалок или встретишь юную красавицу-колдунью, что заворожит тебя, приворожит и безвозвратно погубит, овладев твоими очами и губами, выпив дыхание твоё, завладев твоим жаждущим любви сердцем... Пройдёшь по бережку — там неказистый мосток, и в этой его неказистости, в обветшалости — неизъяснимое благолепие; а там камень-валун, веками обтекают его журчащие, прозрачные струи; а здесь, под бережком — притопленные старые лодки. В сторону отойдёшь, пройдёшь тропинкой или полем, лугом, льном, увитым с краю повиликой, сладкий дух лета вдохнёшь, увидишь покосившийся на могилке крест, ветхий, истлевающий от солнца и небесных вод, а там беловолосый мальчик, пасущий коз и играющий на свирели простенький мотив... купается в щедрых солнечных лучах. Поднимешься на взгорок... Иисус Всемогущий!.. Какой дивный простор! Отрада глаз! Далеко-далеко, за лесочком, за овражком, за сочными луговыми травами, отрадой скота, медленно ворочают крыльями величественные ветряки.

Возвышается, царит над полем дуб-господин, а на лесной опушке, среди дубков и ёлочек — таинственный граб с искривлённым, извитым стволом; под ветвями его купается утром в росе молодая гнедая кобылица. В стороне — сосновый бор сплошной синей полосой вечерами и медово-янтарный среди солнечного дня; можжевельник подлеском — символ вечной жизни. Ласковый ветерок приносит с лугов нежный дух разнотравья — зверобоя, тимьяна, душицы, а с болот — багульника и аира едва уловимое благоухание, из дубрав — запах барбариса; сладкий и благородный тянется над землёй фимиам цветков лип... Марево струится вдали... В том покое, что, кажется, веками царит здесь, усталый путник, мятущаяся душа, не иначе, обретёт отдохновение и утешение.

Живёт в этих дивных местах замечательный народ — литвины[1] — совестливый народ, сердечный и простой. И тёмный, однако, народ, суеверный. В церковь ходят, а как тысячу лет назад верят в мавок и мар, в навьих и волкодлаков, в лихорадок, в леших и лешачих, в лесных девок, Болотов, в колдуний-мокошей, в сказочную силу ворожей[2]. Из поколения в поколение они поверяют друг другу наивные побасёнки незатейливого крестьянского ума. Оно понятно: от неграмотности и от нелёгкой жизни, от многих страданий суеверие его. Примученные многими поборами господ-панов, головы не поднимают, по земле босыми ногами ходят, жалкие крохи едят, на соломе спят, в сермягу, в крапиву одеваются, дырявым армяком укрываются... Старое недолго помнят, о новом недалеко мечтают. Но едва заиграет скрипка — весело и забористо, — вот уж и воспрянула, распахнулась душа, вот уж и забыл добрый литвин о невзгодах своих и печалях и, видавшую виды шапку заломив, пустился в пляс — держитесь, лапти, крепитесь, онучи... К чести его надо сказать, что не раболепный это народ, сильный духом и несгибаемый, хотя тяжёлые, очень тяжёлые времена этот народ не раз переживал — времена, в какие иные народы сломались бы, чёрные времена, когда вымирало или было вырезано до половины всех людей...

С гостем и стариком литвин наш добр и уважителен, с обидчиком свиреп, с ближним, а особенно со слабым, благодушен и милосерден и открыт перед ним; недруг знает, что он неукротим в гневе, друг же знает, что бывает он упрям, а с тем, кого любит, уступчив, будто малое дитя. Он зеркало (что может быть справедливей?): добро в него заглянет — и отразится добро; а зло в него посмотрится — и увидит в нём зло.

Разорение

Раскинув могучие крылья, аист парит над долиной. И видны ему возвышающиеся вдалеке на западе гордые старинные замки и крепости с величественными башнями, с неприступными стенами, видны многочисленные города, большие сёла с каменными храмами и фольварки, уютные хутора. Удивительно красивый край!..

Да, видно, страшный ураган над ними прошёл. И принёс разрушение. Замки старинные и башни крепостные не так уж и величественны, как, верно, некогда были, и стены, если присмотреться, вовсе не неприступны, не стены это даже, а более развалины. И города, и сёла, когда-то многолюдные, а ныне почти пустые, и фольварки с хуторами, когда-то ухоженные, обласканные умной хозяйской рукой, теперь всё больше разорены. Окна в домах — пустые глазницы, ворота разбиты, изгороди покосились; от каких-то домов остались лишь стены, а иных домов и вовсе нет — голо и уныло стоят закопчённые печи и вокруг всё черно от угольев и серо от пепла...

Но не о них, не о западных землях у нас пойдёт далее сказ, потому оставим их для другого рассказчика и для другой истории и взор свой обратим на восток, на Днепр и за Днепр, на древний город Могилёв и на повет Оршанский[3]. Тут под самым аистовым крылом похожая картина разорения, запустения и нищеты. Кое-где остались ещё хатки, крытые соломой или тростником; бедные, убогие хатки, хотя и очень живописные, романтического вида... Унылыми проплешинами среди дремучих лесов — сожжённые деревни. Страшными чёрными пятнами — выжженные поля, некогда ухоженные и плодородные. Там, где были мосты через реки, ныне только обугленные сваи торчат, сады и огороды заросли бурьяном, коренастым и крепким, в коем и малой птахе божьей не пробиться, а только подлой змеюке проползти, людские тропы стали волчьими путями, а где были сенокосные луга, где шёлковые травы радовали глаз, — теперь белые косточки лежат; тут не крестьянин добрый с неутомимой косой трудился, а известная старуха в саване собирала свою жатву, и в местах этих, верно, себе смертушка надолго гнездо свила. Была жизнь, плескалось море, но жизнь ушла, и теперь, куда ни глянь, — всюду чёрная яма...

Северная война

Началась Северная война за восемь лет до тех событий, к которым мы уже скоро обратимся. Причиной войны было усиление могущества Шведского Королевства. В шведские территории включались Лифляндия, Эстляндия, Карелия, земли в Северной Германии, проще говоря — практически всё восточное побережье Балтики... Швеция стала одной из наиболее мощных держав Европы. В ней процветали ремесла и торговля, как на дрожжах росла промышленность; ни в одной стране не отливалось столько пушек, сколько в Швеции, и ни в одной стране не строилось столько кораблей — торговых и военных. Из Лифляндии и Эстляндии Швеция получала дешёвые хлеб и продовольствие, а германские государства, как то Саксония, Бранденбург или Курляндия, были полузависимыми от Швеции, и работали на её нужды, и подчинялись её требованиям. Шведское Королевство, обладавшее колоссальным флотом, полностью контролировало мореходство и облагало чужих купцов-мореходов пошлинами, оно давило на Данию, владевшую проливами Зунд, Каттегат, Скагеррак и другими, и по праву сильнейшего хотело диктовать свои условия...

Вечные соперники Швеции — Россия и Дания — не могли этого долго терпеть. Русские государи давно мечтали о выходе к Балтийскому морю и не раз предпринимали попытки эту мечту осуществить. Дания не могла позволить господства Швеции на Балтике и с тревогой и ревностью следила за успехами своего северного соседа. И в конце XVII столетия сложился военный союз против Швеции. К этому союзу скоро присоединились Саксония и Речь Посполитая, которые, со своей стороны, тоже устали от диктата Швеции и желали отрезать себе кусочек пожирнее от лакомого ливонского пирога. В те годы саксонский курфюрст Август II одновременно являлся польским королём. Подписав в 1699 году тайный Преображенский договор с Россией, Август II весьма усилил Северный союз, поставивший себе целью ослабить Швецию и ликвидировать её лидерство на Балтике.

В начале 1700 года саксонцы без объявления войны вторглись в Лифляндию и осадили Ригу, а датчане летом этого же года захватили герцогство Гольштейн. Тогда юный шведский король Карл XII, до тех пор ведший разгульную светскую жизнь, а теперь потрясённый внезапным началом войны, совершенно переменился. Это и неудивительно: в лихую годину юноши быстро взрослеют и мужают. Карл отказался от забав и развлечений, свойственных его возрасту (на тот момент ему было 18 лет), отказался от вина, роскоши, общения с прекрасными женщинами и, переодевшись в платье простого солдата, начертав девиз на знамени своём: «Med Guds hjälp»[4], занялся войной. Шведские министры, перепуганные возникновением союза нескольких могучих держав, предлагали королю вступить в переговоры и подкупами и уступками избежать краха. Но Карл в юношеском задоре посмеялся над ними и сказал, что разгромит противников одного за другим. Заручившись поддержкой голландцев и англичан, не желавших, в свою очередь, усиления Дании, шведский король взял в осаду Копенгаген. Напуганные этой неудачей, датчане вышли из Северного союза. А российский царь Пётр I, бывший не намного старше шведского короля, вскоре проиграл шведам сражение под Нарвой — несмотря на значительное преобладание в числе русских войск. Далее Карл, проявивший себя талантливым полководцем, принялся за саксонцев. И в 1701 году наголову разбил под Ригой саксонское войско. Закрепляя успех, шведы вступили в земли Речи Посполитой, где задержались на пять лет.

Русский царь, быстро оправившийся после нарвского поражения, воспользовался тем, что шведские войска ушли на юг, и занялся укреплением армии. И преуспел в этом настолько, что уже в 1702 году возобновил военные действия против шведов. В течение ближайших двух лет русские войска захватили крепости Нотебург и Ниеншанц (шведская крепость, которая являлась главным укреплением города Ниен на Охтинском мысу на берегу Невы — возле современной Красногвардейской площади в Петербурге; основана была крепость в 1611 году на землях, отнятых у Новгородской республики, на месте торгового поселения Невский городок), что дало им возможность закрепиться на берегах Невы; потом заняли Ямбург и Копорье, Дерпт (бывший русский город Юрьев), а также Ивангород и Нарву. Так русским удалось отбить у шведов Ливонию и основать на вновь обретённой территории твердыню Санкт-Петербург, куда тут же была перенесена российская столица. Тем временем шведский король захватил такие крупные города, как Вильня, Гродно и Варшава. Саксонские и польские войска терпели поражение за поражением. Наконец, в 1706 году курфюрст саксонский и король польский Август II подписал позорный Альтранштедтский мирный договор и сложил оружие. По этому договору Август II отрёкся от польского престола, отказался от союзных обязательств перед Россией, был обязан отозвать с русской службы всех саксонцев и выдать шведам всех служивых русских, какие находились в то время в Саксонии. Кроме того Август II сдал шведам Краков и другие польские крепости со всеми пушками и припасами и впустил в саксонские города шведские гарнизоны. Этот договор отдал в руки шведов всю Польшу и развязал им руки для наступления на главного противника — Россию. В планах у шведов было навсегда отнять у русских города Новгород, Псков, Архангельск, Олонец, Каргополь. Швеция, таким образом, намеревалась отодвинуть Россию подальше вглубь континента, отбросить опасного соседа от своих владений на Балтийском море и сделать это море совершенно шведским; одна из целей — уничтожить русскую торговлю через Архангельск и тем самым устранить торговых конкурентов...

Оставив Россию без союзников, венценосный шведский полководец двинулся на неё через земли Литвы... Для последней это стало настоящей катастрофой. В послании к одному из своих генералов король наставительно писал: «Все, кто медлит с доставками или вообще в чём-нибудь провинится, должны быть наказаны жестоко и без пощады, а жилища их — сожжены...», «...поселения, где вы встретите сопротивление, должны быть сожжены, будут ли жители виновны или нет». Об этом же Карл писал и другим своим генералам: «Если враг не оставляет вас в покое, господа, тогда вам следует опустошать и выжигать всё кругом, короче говоря: так разорить страну, чтобы никто не мог и рискнуть к вам приблизиться». Сомневающихся в необходимости жестоких мер Карл поддерживал собственным примером: «Мы сами стараемся изо всех сил и также разоряем и выжигаем каждое местечко, где появляется противник. Недавно я сжёг таким образом целый город...»

Ланецкие

Старый шляхтич Ян Ланецкий по молодости лет был истинным украшением местного шляхетства. Высокий, статный, с красивыми правильными чертами лица, умный, деятельный. И слово его — меткое, взвешенное — в собраниях много значило, и на поступки его равнялись; и во всём доверяло ему шляхетство, полагалось на его ум и удачливость, не раз направляя послом-депутатом в Оршу, на поветовый сеймик, и прочили ему другие шляхтичи, что скоро он, достойный из достойных, станет поветовым маршалком[5]. Кровь молодая бурлила, на месте не сидел. Родил идеи и брался за разные гешефты (иные, впрочем, не достаточно продуманные, но от честного сердца и добродетельной души), желая укрепить положение шляхетства и по возможности облегчить жизнь крестьянства после Русско-польской войны[6], ввергнувшей Литву в тяжелейшее бедствие. Но с возрастом поостыл наш добрый шляхтич, ибо убедился, что мир не переделать, поскольку нет возможности переделать само человечество. Действительно, по молодости лет многие тешат себя иллюзией — будто могут изменить мир; но проходит жизнь, и ничего не меняется — разве что только меняются те, которые пробовали мир изменить... Хотя кое-что из задуманного Ланецкий успел и потому пользовался уважением и доброй славой как среди шляхтичей, так и среди простых людей.

Лет после тридцати Ян Ланецкий занялся делами имения и хозяйства. И скоро обнаружилось, что ему более следовало бы родиться купцом, чем шляхтичем, ибо отличался он сметливостью, прозорливостью, очень нужными тем, кто промышляет куплей и продажей, умением убеждать — весьма важным свойством для негоцианта, и многого достигал переговорами, имел верный хозяйский глаз, и когда другие шляхтичи бедствовали, разорялись и не знали, чем кормить собственных детей, он даже приумножал своё состояние. В Могилёве у Ланецких был большой каменный дом на два этажа и с подклетями, а при доме просторный двор и склады, два экипажа; могли бы Ланецкие и больше экипажей себе позволить, да в тех не было нужды. Но этот дом — приобретённый торговым счастьем шляхтича-купца, а вот родовое гнездо Ланецких — было большое имение Красивые Лозняки верстах в сорока юго-восточнее Могилёва, недалеко от городка Пропойска. Сады, огороды, поля, пасека, усадебный дом и несколько изб — такому имению и иные из русских бояр могли бы позавидовать, а уж русские-то бояре — богачи и воротилы известные. И Ян Ланецкий в имении своём души не чаял, всё перестраивал его и благоустраивал... Однако с возрастом, с приходом хвороб Ян и к делам, и к имению стал терять интерес, поубавилось в нём шляхетской гордости, но прибавилось стариковской мудрости. Сказал своим, что в доме могилёвском и в имении лозняковском он будет «тихо жить, стареть и умирать», и, хотя не был ещё безнадёжно стар и рановато ему было помышлять о переходе в мир иной, тем более готовиться к нему, начал постепенно передавать кое-какие навыки и бразды правления своему старшему сыну, в коем видел и находил уже надёжную опору.

Если принять во внимание семейные предания, Ланецкие в могилёвских землях жили всегда, хотя фамилия их имеет скорее малороссийские корни, чем литвинские. О происхождении фамилии стареющий Ян любил порассуждать в часы досуга за кружкой доброго пива в кругу семьи или сердечных друзей. Домашние слышали его учёные витийства уж много раз и знали основные «положения фамилии» наизусть.

Самое простое — возвести фамилию к названию животного «лань». Это положение имеет право занимать в рассуждениях первое место потому, что весьма и весьма многие славянские фамилии происходят от названий животных; это очень древние фамилии, быть может, самые древние из всех, ибо восходят к родовому имени и указывают на зверя, на тотем, которому весь род как божеству поклонялся.

Второе положение крепко связывалось с русским словом «лан», означающим «поле», «нива», «пашня». Нет необходимости в большой смекалке, чтобы догадаться: Ланецкий — это «хозяин поля, нивы, пашни».

Третье положение: у малороссов «ланец» означает «цепь». Это положение очень нравилось патриоту Ланецкому, и он говаривал, что род его действительно крепок, как цепь и как тот кузнец, что цепь ковал, и род ещё покажет себя в трудные времена — когда везде и всё будет рушиться и рваться, и только Цепь-Ланецкие останутся сильны и неразрушимы — неразрываемы.

Четвёртое положение: у тех же малороссов «ланец» значит и «старец», «мудрец». Понятно, что и это приятное, лестное значение не могло не нравиться Яну. С одной стороны, явно был у него в предках некий мудрый старец, давший прозвание семье, а с другой стороны, разве не мудро Ланецкие всё устроили у себя в хозяйстве? разве не дельно они своим хозяйством управляют? и разве нет в них ныне согласия с древней фамилией?..

Но всякий раз, когда он в рассуждениях своих добирался до «лань-мудреца», до мудрого управления и до примеров этого управления, пиво уже плескалось едва на донышке кружки (а то и второй-третьей по счёту), и добрый шляхтич несколько утрачивал в своих заключениях необходимые последовательность и ясность или вообще терял нить разговора, отвлекался на что-нибудь иное, более живое и интересное, чем хождения в тёмные глубины родовой истории. И потому ни домашние, ни друзья шляхтича Ланецкого не знали, были ли у него ещё в запасе фамильные «положения». Но мы откроем: были. Он мог ещё глубже копнуть — во времена язычества, когда в славянских землях весьма часто можно было услышать имя Ланец; так называли мальчиков, что «родились в прошлом году». Какой смысл в это имя вкладывался, теперь трудно сказать — за давностью времён...

От жены Алоизы, любимой райской розы, у Яна Ланецкого были трое детей: старший сын Радим, дочь Люба и младший сын Винцусь.

Про Любу, Любашу, мы подробнее скажем ниже. Про младшего ещё вообще мало что можно сказать — слишком юн он был летами, в отроческом возрасте пребывал, полном прекрасных заблуждений и чистых мечтаний, и никак не проявил себя. А вот про старшего — у нас выйдет обстоятельный сказ.

Радим

Рассказывали, что когда мать Алоиза была беременна Радимом, ей приснился сон, будто она спала у себя в уютном алькове и будто почувствовала прикосновение к животу чьих-то тёплых рук, и она будто открыла глаза и увидела старца, положившего ей руки на живот. Она совсем не испугалась этого чужого старика, появившегося в доме неведомо откуда, а только немного удивилась — как его никто не остановил по пути к ней в спальню. Старик будто не заметил, что она проснулась, и Алоиза опять прикрыла веки и только из-под опущенных ресниц тихонько следила за ним. А он как бы весь светился радостью, этот необычный старик, потом, склонив голову, приложился ухом к животу, прошептал единственное слово «меллон» и исчез — словно растворился в воздухе.

Здесь Алоиза и в самом деле проснулась и огляделась в алькове, но была она тут совершенно одна, хотя явное оставалось ощущение, что кто-то вот только-только прикасался к её животу, и слушал его чутким ухом, и скорым шагом вышел вон — лёгкая кисейная занавесь ещё как бы колыхалась, и незнакомое слово «меллон» явственно звучало у Алоизы в ушах. Она подумала: может, это приходил Ян, который любил вот так послушать у неё живот...

В тот же день Алоиза спросила у Яна, не заходил ли он к ней. Он ответил, что не заходил. И никто из хозяйских женщин не заходил, и не видели в доме никакого старика. А одна молодка из дворовых, Ганна, которая тоже ждала ребёнка и была уж на сносях, сказала, что это, верно, был непростой старик, что приходил это Николай-угодник. И радовалась молодка за пани, говорила — хороший знак — крепкий и здоровенький родится ребёночек, и этого ребёночка она поможет пани вскормить.

Никто в имении не знал, что означало слово «меллон», между тем Алоиза хорошо запомнила — слышала она именно это слово. Она спрашивала у Яна, тот плечами пожимал; потом он сам спрашивал у других шляхтичей — и у соседей по имению, и в Могилёве, — что за слово такое. И те не могли сказать, разводили руками; предполагали: похоже, что греческое слово. Рассудили разумно: ежели Чудотворен был грек, то, верно, и говорил он не по-халдейски, не по-иудейски и не по-персидски, а по-гречески. Но не было у них книг, чтобы посмотреть.

Подумали тогда Ян и Алоиза: у них хороший был священник в селе и много имел книг, и говорили о нём прихожане не только как о добром пастыре духовном, но и как об учёном муже, и он вполне мог знать, что это за вещее слово. А тут ребёночек и родился, к самой разгадке поспел, и Ланецкие спрашивали у священника, учёного мужа, когда тот новорождённого крестил, что за слово такое «меллон»? Даже не заглядывая в книги, ответил православный священник, что это слово греческое μελλον и означает оно — «будущее»...

Алоиза и Ян весьма обрадовались известию. Действительно, хороший это был знак. Чудотворец приходил, Чудотворец сердечко слушал и радовался, Чудотворец, покровитель детей, будущее возвестил. Видно, новорождённому мальчику, славному Радиму, долго и счастливо предстояло жить, много хороших дел сделать, добрую память о себе оставить. Ян за кружечкой пива так размышлял: и он сам, и Алоиза, и другие все домашние — дети настоящего, а Радим, сын его плоть от плоти, кровь от крови, — дитя будущего; тому свидетель есть весьма высокий...

Ганна, которую с рождением господского младенца взяли со двора в дом, со всем хорошо справлялась одна — не только кормила малыша и ещё своих двоих близнят (в роскошных крестьянских персях её даже после всех кормлений оставалось молоко), но и сидела с ним, бдела и радела над ним чуть не больше матери, и не было необходимости в каких-то ещё мамках и няньках. Ганна, добрая душа, чистое открытое сердце, скоро и для Алоизы стала незаменимой — из пособницы, сама о том даже не помышляя, угодила прямиком в подружки; великая честь для простолюдинки — госпоже напёрсток подавать, в иголку ей нить вдевать и откровения её за рукоделием слушать... Панского малютку Ганна любила едва не больше своих двоих, а уж времени с ним проводила — точно больше. И постоянно пела ему, голос у неё был неплох. Уже потом, много лет спустя, Ганна частенько говорила, что пела песню, когда Радим рождался, она пела песню, когда убаюкивала его, и когда он пошёл впервые, пела; и когда он сказал первое слово — это слово было из её песни. И когда он болел, она пела ему. И когда он найдёт суженую свою и будет жениться, Ганна споёт ему венчальную. А если его ранят, она песней его излечит, ибо песенное слово очень сильное зелье — лучше всяких пластырей и декоктов лечит. Много песен знает кормилица и няня Ганна...

Поскольку мы рассказали выше во всех подробностях о происхождении фамилии Ланецких, пристало бы нам сказать ещё несколько слов о происхождении доброго имени Радим. Учёные мужи, знатоки родословных, фамилий и имён, утверждают, что имя это очень древнее. В одной из наиболее старых славянских летописей говорится, что жили некогда два брата — князья Радим и Вятко. Вышли они «из ляхов» и поселились со своими племенами — один на берегах реки Сож, другой — на Оке. Вот те, которые сели по Сожу, и прозвались по имени своего родоначальника Радима — радимичами. Народ это всё был рослый, красивый, свободолюбивый и гордый именем своим. От брата Вятки пошли вятичи. А ляхами в давние времена именовали не только полян, предков нынешних поляков, но и поморян, мазовшан, лютичей и иных славян, живших на западе, в частности по южному берегу Балтийского моря... Немало среди учёной братии и тех, кто считает, что Радим — это сокращённое славянское имя Радимир — то есть Радеющий О Мире, или Радующийся Миру. Мы себя к большим знатокам имён не относим, а скорее видим свою персону в стае скромных книжных молей, поэтому соглашаемся и с одним предположением, и с другим, тем более, что оба они нашему сердцу симпатичны и милы и вполне соответствуют замыслу затеянного нами труда.

Волчий Бог

Как и многие дворянские дети, Радим получил достаточно глубокое по тем временам образование. Захаживали в имение к Ланецким странствующие учителя, которые за тёплый угол, за хлеба кусок и за чашку похлёбки обучали всех желающих грамоте и самому простому счёту. Не бог весть какие учителя, всё сами самоучки, не знающие дальше скромного клочка бумажки, завалявшегося на дне дорожной сумы, не знающие дальше старой аспидной[7] доски, но это ведь только начало было для ищущего света юного ума. Потом, подросши и войдя в самый возраст учения, мальчик года два ходил в православную братскую школу в Могилёве при монастыре, в коей со всей прилежностью изучал арифметику, геометрию, географию, астрономию, диалектику, риторику, музыку и языки — греческий, латинский, белорусский, польский и другие. Уже и этих знаний ему было бы для жизни — просвещённой и наполненной, осмысленной жизни — вполне достаточно. Но отец его Ян не думал так и на учение старшего сына, равно как и на учение других своих детей, средств не жалел.

В качестве воспитателя и наставника детей у Ланецких в имении года три прожил некто Иоганн фон Волкенбоген — отпрыск обедневших баронов откуда-то из Шведской Ливонии, личность замечательная во всех отношениях — как во внешнем виде красавчик из красавцев, так и щедро наделённый Господом внутренне — одухотворённый весьма богатым духом, но, увы, духом мятущимся, непостоянным. Судьба его, вне всяких сомнений, достойна отдельного описания, судьба романная, полная происшествий, мечтаний, обманов и несбывшихся надежд (как у всякого авантюриста), но поскольку мы стеснены рамками нашего сочинения, ограничимся только кратким его жизнеописанием.

В своё время юный Волкенбоген, скорее рыцарь чести и шпаги, чем салонный шаркун, скорее богач, чем бедняк, так как имел он полную шляпу мечтаний... нарушив какие-то законы (мы можем с немалой долей достоверности предположить, что он, потомок ливонских баронов, был бы не против служить на войне под знамёнами шведского короля, но не за то до обидного малое жалованье, что ему предложили вербовщики, и по этой причине он впал в немилость одной из влиятельных шведских персон), сбежал из Риги в Москву. Но, дуэлянт и волочила, не прижился Волкенбоген и в белокаменной, тоже где-то изрядно начудил и из Москвы тайно поспешил в строившийся Петербург, надеясь, что иные из его талантов и прожектов в этом городе на что-нибудь сгодятся и не дадут ему пропасть. Да слышал он ещё, что потянулись в Петербург немало голландцев, датчан, немцев, и был расчёт, что братья по германскому племени ему, немцу, всегда чем-нибудь пособят, помогут устроиться на службу к какому-нибудь богатому и щедрому русскому вельможе. Но и в Петербурге он не надолго задержался; проткнул на дуэли какого-то молодого влиятельного графа, был арестован, но из-под стражи сбежал и, проклиная свою злокозненную судьбу, направился прямиком в Литву... Мы должны здесь заметить, что сей герой наш, конечно же, не относился к тем, кто всерьёз считают, что прежде чем подняться в высь и достигнуть совершенства, нужно пройти, как через ряд испытаний, через все злачные места (грубее, но точнее говоря — через клоаки). Однако так уж у него в жизни большей частью выходило в силу (или в слабость) вздорного характера, горячей натуры...

В городе Могилёве в странноприимном доме наш Волкенбоген тоже не отлёживался на топчане, он в пух и прах проигрался в кости такому же авантюристу, каким был сам; стерпеть потери всего имущества, понятно, не захотел, потому придрался к удачливому игроку за какую-то мелочь, хотел отомстить за проигрыш на поединке, но тот, ловкач во всяких мошеннических проделках, был настороже и очень вовремя дал тягу в неизвестном направлении. И тем поставил нашего героя в совершенно безвыходное, отчаянное положение.

Иоганн Волкенбоген несколько дней страдал от голода; заглядывал на полку, где некогда у него ситный хлеб в рушнике лежал; но не было там более ни хлеба, ни рушника, а было только то, что мыши нагадили, и ничем порадовать бедняга свой истомившийся по снеди желудок не мог. На другой полке шарил рукой, где у него когда-то бутылка славного вина была припасена, но обнаружил, что уж пуста эта бутылка и выглядывают из неё тараканы... Охваченный тяжкими думами о своей несчастливой фортуне, он мерил шагами комнату с пауками и тенётами по углам, бессмысленно считал скрипящие половицы, с тоской поглядывал в мутное слюдяное оконце на свет божий, который, оказывается, и не свет вовсе, когда на душе темно, который, выходит, с овчинку, если у тебя никого нет, и некуда идти, и некому преклонить на колени своё горемычное чело, и не от кого услышать доброго слова, которое услышать так хочется иногда... Пришёл час, и от голода у господина Волкенбогена совсем подвело живот, и он, гоня докучливые мысли о своём почти совершенно безвыходном положении и всё строже укоряя себя за пьянство и волокитство, пытал счастье в ближайшей лавчонке: пробовал продать подслеповатому еврею свою видавшую виды шляпу с захватанными полями.

Тут-то его и встретил старик Ян Ланецкий, благочестивый муж. Разговорились. Ланецкий угостил своего нового знакомца вкусным обедом, не поскупился и на пиво, и на трубочку табаку. И не без интереса выслушал пространную повесть о мытарствах юного героя, рыцаря чести, о похождениях его и неудачах последних лет. Искренностью своей новый знакомец сразу старому шляхтичу полюбился. Вникнув в обстоятельства барона, которому по капризу судьбы даже нечего было снести в ветошный ряд, и составив на этого, — по всему судя, доброго, но несчастливого, — человека кое-какие виды, а именно предложить ему обучение детей, Ланецкий пригласил его к себе в имение. Разумеется, фон Волкенбоген сразу согласился, поскольку предложение это было явно лучшее из всех, сделанных ему со дня отъезда из славного города Риги. А чтобы добрый шляхтич, не дай бог, сейчас не передумал (ибо об обещанном за кружкой пива порой жалеешь за чашкой чая), барон признался, что он не только весьма грамотный аристократ, но и врач с некоторым опытом и сможет не только штудии юным господам делать, но и оказывать ещё лекарскую помощь; с улыбкой в задумчивости молвил он, что, во всяком случае, пиявок припустить и дать какому-нибудь негодяю проносное зелье — ему вполне по силам. Был фон Волкенбоген врачом или не был, вряд ли во всём Могилёве это кто-нибудь мог подтвердить или опровергнуть, однако некоторые познания в области медицинской науки он то и дело обнаруживал — старик Ланецкий обратил на это внимание ещё при беседе за обеденным столом.

В Красивых Лозняках молодой барон день-другой осматривался и вёл себя достаточно скромно, но, несколько пообвыкнув, приведя в порядок своё платье, локоны завил, пёрышки почистил и принялся волочиться за всеми девками подряд и тем наделал в прекрасном царстве немалого переполоха.

Крестьяне, которым имечко Волкенбогена давалось в произношении нелегко, скоро окрестили его прозвищем Волчий Бог. Иные мужики, обиженные на барона женихи, прежде других подхватили это прозвище; именно они и постарались, чтобы обидное прозвище за немцем закрепилось. Нрав у этого Волчьего Бога был горячий, необузданный, даже драчливый; особенно необузданность проявлялась, когда «наставник и врач» бывал в состоянии подпития; тогда только Ян и Алоиза могли его остановить; все остальные — домашние, дворовые, заезжие, захожие и прочие, и прочие — либо в страхе бежали от него, либо из уступчивости ему потворствовали. На трезвую же голову барон Волкенбоген вполне походил на доброго человека и даже становился поистине как lux in tenebris, то есть «свет во тьме»: он и старого шляхтича развлекал, повествуя о столичных происшествиях — при дворах и в войсках; и мать семейства, почтенную Алоизу, радовал историями из светской жизни, подчас легкомысленными или двусмысленными, однако интересными и порой даже захватывающими; и для дворни находил презабавные и поучительные побасёнки, особенно для девок, которые за сладкий слух все чувства променяют и себя отдадут (за словцо приятное и ослепнут, и онемеют, и не заметят движения шаловливой кавалерской руки); и, что более всего от него требовалось, толково преподавал чадам основы некоторых наук — большей частью тех из естественных наук, какие имели отношение к уважаемому лекарскому мастерству — химии, физики, биологии.

Из детей Ланецких «наставнику» особенно приглянулся Радим — должно быть, потому, что из всех троих он был старший и, уже учившийся в братской школе, более других знал, быстрее других во всё новое вникал и задавал совсем неглупые вопросы. С Радимом Волкенбогену было легко, а порой и просто интересно. Сам ещё весьма молодой человек, однако уже достаточно тёртый калач, поколесивший по городам и весям и не раз видавший жизнь с изнанки, потому проницательный, как иные домоседы — в более почтенные годы, Волкенбоген быстро разглядел Радима и как-то сказал о нём коротко и точно: «У юного господина есть Царь в голове и Бог в сердце». По некотором раздумьи пояснил: «Царь в голове — это ясность мысли, Бог в сердце — это доброта и любовь...» Будучи трезвый, барон разглагольствовал о греческом и латыни, об истории и философии, причём сверялся порой с братскими учебниками, какие имелись в доме, и весьма хвалил их; он рассуждал также о свойствах природы, коих несомненный авторитет Волкенбогена — величайший из сапожников Якоб Бёме[8] насчитывал семь, — и утверждал, что они есть ключ ко всем таинствам её. Но после кружки вина его уносило туда, куда в компании с юношей нежного возраста ему лучше было бы вовсе не ходить; другими словами, он пускался порой в воспоминания об иных своих авантюрах, в коих он всегда был герой, но из-за которых он нигде не мог прижиться; так по похождениям своим, по частым переездам он преподавал юному шляхтичу науку географию. Также будучи во хмелю, он любил взяться за клинок. И между кружками вина и пива научил Радима, как правильно шпагу держать, как правильно — сабельку, как наносить удары и отражать их, как ловчее уходить от выпадов противника и вернее его обманывать...

Радим всё схватывал на лету — и греческий и латынь, и историю с философией, и науки естественные, и всего за несколько уроков весьма сносно усвоил науку владения шпагой; потешные схватки закончились на третьем занятии; в последующем поединки были всерьёз; на пятом или шестом уроке на солнечной лужайке Радим провёл столь удачную атаку, что вынудил наставника своего Волкенбогена отступать, едва не выбил у него из руки шпагу и оцарапал ему плечо. Наставник, по обыкновению между боями пригубливавший того или иного хмельного напитка, в этот памятный день уж о кубке с напитком позабыл, мигом протрезвел и приложил немалое старание, чтобы выйти из поединка с учеником, не уронив престижа учителя. И это ему далось с трудом. Когда клинки были вложены в ножны, Волкенбоген утёр пот с несколько побледневшего лица, перевёл дыхание и молвил Радиму: «У тебя тяжёлая рука, мальчик, и быстрый глаз. Думаю, недолго ты будешь у меня учиться».

Не много времени прошло, и выяснилось, что лекарем Волкенбоген действительно был — и неплохим. Кровь отворять умел не только остриём шпаги, но и ланцетом. И не раз это проделывал. Однако не одним кровобросанием он был силён; ещё он быстро и почти без боли вправлял вывихи, вскрывал нарывы, делал перевязки. Он сам готовил для больных снадобья. За этим делом много раз сетовал о потере своего лекарского ларца, ворчал на жулика, обыгравшего его в Могилёве и уведшего ларец вместе с другим имуществом. Волкенбоген рассказывал, что в ларце у него в небольших ящичках хранились и склянки, и ложечки, и серебряная ступка с серебряным же пестиком, и мелкое ситечко, и иные предметы, без коих доброму лекарю при приготовлении снадобий никак не обойтись; и были в ларце у него квасцы и купоросы, и нашатырь, и камфара, и мышьяк, и каломель, и адский камень, и камень иудейский, салеп, магнезия и белладонна, какие сами по себе или по смешении являли добрые лекарственные средства, и фляжечка с готовым уж териаком была о сорока ингредиентах — от сорока, если не более, недугов (как не согласиться! было о чём пожалеть человеку, в медицине сведущему, в чьих руках всё вышереченное — истинное сокровище!)... Мужики и бабы к нему за кровобросанием толпами шли. Бывало придут, соберутся в сторонке и ждут, пока немец не смилостивится и их не подзовёт. Прозвище этого человека, ими же данное, звучало у них в устах при этих обстоятельствах презабавно и даже трогательно:

— Пан Волчий Бог! А пан Волчий Бог!.. Отвори мне кровь...

И Волкенбоген, аристократ и доктор, не цирюльник какой-нибудь бродячий, с чёрными пятками и нестрижеными ногтями, отворял им, простолюдинам, «дурную кровь», не помышляя о плате и подарках, ибо понимал, что этим нищим людям, с рождения пребывавшим в темноте невежества, заплатить ему нечем (хотя те и пытались отплатить добром всяк по-своему: один яблочко наливное принесёт, другой куриное яичко в руку сунет, третий одарит крынкой молока, четвёртый туесок с земляникой поставит на крыльцо, а пятый... пятый просто в ножки поклонится). Заметим к месту, что пускал он кровь не только хворым, но и тем, кто вечно был угрюм и желчен, кто и под радугой, раскинувшейся в небесах, вздыхал о гробе и могиле, то есть, как он сам говорил, «настроен был меланхолически».

Потом жизнь в имении, в глуши, вдали от высшего общества, полного искушений и всякого рода утончённых приятностей, видно, Иоганну Волкенбогену наскучила, и он, хотя и искренне семейство Ланецких полюбил, подался в большие города. Говорили, что его одно время видели в Вильне в качестве весьма уважаемого и востребованного, а потому и преуспевающего доктора. А позже он как будто вернулся в Ригу.

Люба

Поскольку была Люба редкая красавица да по годам на выданье, не знала она отбою от женихов. Брат Радим очень ревновал её и женихов от неё гонял всех без разбору, одного за другим отваживал от дома. Но приходили новые. И тех гонял. Приходили со сватами. И со сватами вместе гонял Радим женихов. Хитрые женихи пробовали через Яна и Алоизу втереться в приязнь, и им заступал дорогу грозный Радим. Жаловались обиженные женихи родителям Ланецким, но Ян всё отмалчивался, ухмылялся в усы, а Алоиза отводила глаза и вздыхала — верно, не прочь была бы она и приветить иных из женихов, да в доме принято было слушать мужское слово. Ещё боле хитрые женихи пытались через самого Радима к красавице-панне подкатить; но на каждого из хитрецов был у Радима один сторожок — глаз зоркий; видел брат, что ни хитрые, ни простые, ни молодые, ни старые, ни удалые, ни богатые, ни высокородные, ни грустные, ни смешливые Любаше как-то не кажутся. Вот и отваживал: кого хмурым взглядом, кого неласковым словом, кого угрозой, тех, кто попроще, — и кулаком, а кого и стращал саблей. Было одному купчику Могилёвскому, который с младенчества ни в чём отказа не знал и тут — в женитьбе на первой красавице, — думал, сразу выгорит (заплатил — вынь да положь), Радим сабелькой бровь и щёку рассёк, всё лицо залил ему кровью. Уж очень купчик настойчив был. А как пощады запросил, именем Искупителя взмолился, так Радим и отпустил его. Гроза был парень, и сестру свою любил нежно, берёг пуще, чем родители. Она с ним была словно за каменной стеной. Но и вздыхала Любаша за надёжной спиной у брата: времечко шло, а никто ещё не привлёк её сердце, не очаровал разум; не то чтобы чересчур переборчивая девица она была — просто у Любаши не складывалась любовь. Радим это видел и понимал, что ни один из женихов ещё не показался Любе, в сердце ей не запал, души не смутил; только поэтому он их и отваживал и их охаживал. А кабы запал бы кто, кабы мысли девичьи встревожил, кабы сон её забрал... Искали дураки её руки, а доискиваться надо было сердца.

Красивые Лозняки

В начале 1702 года шведы вошли в Вильню, заняли Гродно и Варшаву. Потом в течение ещё нескольких лет нанесли войскам союзников — саксонцев, поляков и русских — целый ряд поражений. Но развивались эти военные события весьма далеко от восточных литовских земель, и грохота войны в Оршанском повете долго не слышали. Хотя и мирным местной шляхте назвать это время было не с руки: по большаку проходили на запад русские конные и пешие отряды, громыхали на ухабах колёса орудий, тянулись обозы, скакали туда и сюда вестовые; останавливались на постои, что-то у местных жителей покупали, но больше брали, не спросясь, а кто своего не отдавал, у того отнимали и без лишних слов — кулаком в зубы. Терпели мужики, скрипела зубами шляхта. Бывало, что и нападали на небольшие отряды русских, отнимали награбленное.

Тем временем слухи самые разные ползли и с востока на запад, и с запада на восток. Говорили: русская армия, как никогда, сильна; ибо Пётр I после всех поражений армию свою заново создал, и ещё он будто принялся строить и покупать корабли, чтобы бить шведа и на море, и с моря. А с запада вести иные доходили: что будто разгорелась в княжестве «магнатская» война, и скрипят друг на друга зубами высокородные Сапеги, Вишневецкие и Радзивиллы, и бряцают оружием, что Сапеги все в сторону Карла глядят, а Огинские и Вишневецкие норовят договориться с Петром, однако будто скоро наступит конец и Петру, и войску его, и кораблям новым, и граду на Неве; ибо разгромил Карл всех его союзников и, ловко расправившись с саксонцами и поляками, заключил позорный для них договор[9], и теперь русскому царю более опереться не на кого, и будто двинул Карл свои полки на восток, направил свой военный гений против России... Вот это самое «двинул полки на восток» смутило многие шляхетские проницательные умы; и то верно: весьма неуютно себя ощутишь, когда представишь только, что возле самого дома твоего вот-вот загрохочут пушки, и пули полетят через твой палисадник, через твой сад, сшибая ветки и плоды, и гранаты разорвутся у тебя над головой и над головой твоих детей, отрады глаз и смысла жизни, когда представишь, что враг будет хозяйски расхаживать по твоей улице, когда, нагло войдя в твой дом, он запустит загребущие лапы в твои сундуки, в твои закрома и обмаслит похотливым взглядом твою женщину... от слухов этих нехорошо, холодно повеяло дыханием войны, и тревожно стало в тех землях, которые большая беда пока обходила стороной.

Летом было некоторое затишье. Старшие Ланецкие и Радим, надёжная опора отца, остались в Могилёве. Ян опасался в эту лихую годину оставлять свой городской дом со всем имуществом на попечение прислуги. Да и были ещё у старого шляхтича в городе кое-какие дела. А Любу с Винцусем отправили в имение. Надеялись так уберечь детей от тягот войны. Расчёт, по всему судя, правильный, поскольку все знакомые шляхетские семьи поступали так — отправляли чад куда-нибудь в глушь. Но был сей расчёт не только на то, чтобы обезопасить дочь и младшего сына. Ян наказывал им, чтобы время попусту не теряли, а наделали в лесу тайников да спрятали в них побольше всяких съестных припасов — зернового хлеба, круп, сушёных ягод и грибов, мёда, орехов, и дал детям в помощь старика-приказчика Криштопа, а тому велел подобрать из дворни для этого серьёзного дела троих-четверых надёжных, смекалистых, преданных мужиков, умеющих работать лопатой и держать язык за зубами. И детям, и приказчику советовал Ян не забывать о добродетели бережливости, тем более важной в этот тяжкий час, который, может, много больше, чем час, который, не дай бог, и годом обернётся, а то и не одним.

Так и приехали налегке в одной коляске в Красивые Лозняки Люба, Винцусь и приказчик Криштоп.

В прежние времена Люба охотно проводила время в имении. Милы сердцу её были прогулки среди дикого шиповника и полевой мяты у журчащих ручьёв, под звуки пастушеской свирели, доносящиеся с просторных лугов; были милы девичьи юные мечтания на солнечной лужайке под натруженное гудение шмелей и пчёл, под райское пение птиц из глубины леса, под прохладные и ласковые дуновения и касания ветерка; были милы минуты созерцания природы, при котором, кажется, чуть внимательнее осмотрись вокруг себя, всмотрись в эти исполинские деревья, замершие в величественном покое, в эти шёлковые травы, с немой любовью обнимающие тебе ноги, в эти чудные облака, проплывающие в синеве небес великолепными, недосягаемыми кораблями, и откроешь Великую Тайну, какая объяснит тебе смысл всего — и прекрасного и неприглядного, и мудрого и неразумного, и радости и печалей, и жизни и смерти, и веры, и надежды, и любви, и объяснит смысл самого рождения твоего — тот смысл, что вложил в тебя некогда с упованием Творец, но которого ты ещё не разглядел в себе и не явил этому прекрасному миру... Любашу наполняли умиротворением и вдохновением на добрые дела, на добрые чистые чувства, на благотворение и милосердие гуляния по живописным лугам, где, кажется, прислушавшись в знойный полдень, когда замирают поля и леса, услышишь нежную флейту Пана, язык древних, как мир, богов, гуляния по полям ржи и пшеницы, полям цветущего льна, прорезанным уютными тропинками, и отдохновения в тени роскошных садов, неумолчно шелестящих листвой, с ласковым ягнёнком на руках, за чтением од, пасторалей и элегий в каком-нибудь тихом, уютном уголке.

Располагалось имение на берегу речки Прони, возле высоких ив, склонивших ветви к самой воде. Место было весьма приятное взору: бережок, где-то высокий, где-то отлогий, нежным песочком уходил подчистую, чуть зеленоватую воду. Старые ивы укрывали бережок густой тенью, в которой даже в самый жаркий день царила благодатная прохлада. На взгорок поднимались два ряда столетних лип — вот среди них-то, среди великанов, под сенью их развесистых ветвей и раскинулось привольно имение Красивые Лозняки — двухэтажный деревянный господский дом, кругом него — службы и несколько хат. Защищено было имение высоким бревенчатым тыном с крепкой дубовой брамой на две створы. При многочисленной дворне, умеющей держать оружие, а не только пресловутое дубьё, имение это могло бы быть настоящей крепостью.

От ворот имения вилась дорожка берегом реки мимо села Рабовичи — прямиком к городку Пропойску, самому крупному из ближайших селений, к центру Пропойского староства...

Поскольку городок этот мы в нашем повествовании помянем ещё не раз, то надобно здесь оговориться: из неблагозвучного названия сего вовсе не явствует, что в этом древнем городке, расположенном при впадении речки Прони в Сож, жили исключительно те, кто в доме у себя в красном углу вместо досок со святыми ликами, вместо чудотворных образов помещал презренного идола Бахуса и денно и нощно ему молился, пропивая всё и вся, обрекая на страдания и нищету несчастных жён и чад, но щедро окропляя ножки языческому божку то бражкой, то мёдом, то водкой и вином... совсем нет. Всё дело в том, что в месте столкновения и соединения двух мощных водных стремнин Прони и Сожа постоянно образуются опасные водовороты, могущие утянуть на дно не только неосторожного пловца, но даже и лодочника с лодкой, и в местном говоре такие воронки-водовороты называются «пропоями». Вот именно от этих пропоев название города и произошло — как предостережение тем, кто путешествует по воде и, любуясь красивыми берегами, новыми просторами, открывающимися за каждым поворотом русла, даже помыслить не может, что вот-вот, через два, через три взмаха весла его поджидает смертельная беда. И многие столетия назад, когда не было ещё и в помине многих великих столичных городов, влияющих на судьбы мира, на ход времён, городов с весьма благозвучными и гордыми именами, его уже знали, этот милый городок, а скорее даже и не городок, а всего лишь местечко, как Прупой, Пропошек или Пропошеск...

Грозовая туча не прошла стороной

К концу лета на шляху, что связывал Могилёв и Пропойск, и на иных — меньших — дорогах стало много оживлённей. Опять появились многочисленные русские отряды. Но теперь они продвигались в обратном направлении — на юго-восток и на восток, как бы откатывались под напирающей с запада несокрушимой шведской силой. Пешие и всадники, а также обозы то совершенно заполоняли дороги, то на какое-то время пропадали. Скакали туда-сюда вестовые, нещадно нахлёстывая взмыленных лошадей. Опять начались поборы и откровенные грабежи, и обирали крестьян не только русские военные, но и все, кому не лень, все, за кем стояла хоть какая-то сила, — разбойники, бродяги и побродяжки, проезжие купцы, беглые солдаты и другие искатели наживы, а также мужики и шляхта из других поветов и староств, пытающиеся хоть таким способом поправить свои дела, — их обирали, и они обирали; если не отнимали, так воровали. Старая истина: войны и разрухи всегда сопровождаются воровством, разбоем и грабежами. Из этого закона исключений ещё не бывало.

Стали чаще захаживать чужие люди и в Красивые Лозняки. Многие заходили во двор и, стуча палочкой по камешкам, просили подаяния именем Христа — хлебушка, водички, старой вещички. Днём христарадничали, высматривая быстрым, цепким взглядом, где что лежит, где что не заперто, а ночью являлись как тати — ломали, оголодавшие и отощавшие, наглые и злые, в садах ветки, валили на огородах плетни, отрывали от сараев доски. Криштоп, добрый старик, а и он такого безобразия не выдерживал: поднимал дворовых мужиков; ловили воров и до крови, до хруста костей их бивали.

Ещё побаивался Криштоп, что вызнают эти многочисленные бродяги и воры, по которым железный ошейник и позорный столб плачут, про тайники в лесу и ограбят их, и придумал спрятать все тропки и дорожки, ведущие к имению. Для этого нарезали дёрна в разных местах и «застелили» им тропки; также кое-где насадили кустарников, сделали завалы из брёвен и сучьев, проторили ложные троны, ведущие в никуда — в чёрный овраг, в колючий ежевичник, в лесной камень или пень. И меры эти скоро возымели действие: пришлых людей в Красивых Лозняках сразу стало поменьше.

Между тем грозный, убийственный вал военного лихолетья был к нашим юным героям — Любе и Винцусю, оставшимся в силу обстоятельств без поддержки отца и матери, без поддержки старшего брата Радима, — всё ближе. Вестовых в имение никто не присылал, потому юным Ланецким приходилось довольствоваться тем, что до них доносила всеведущая народная молва.

А молва доносила про то, что шведы будто сокрушили русских при Головчине[10], будто ночью в дождь и туман обошли русских болотом и неожиданно ударили по ним, и было отчаянное дело, и много осталось на поле побитых с той и другой стороны. Русские откатились к Шклову и Горкам, а шведы заняли Могилёв. Говорили, что Карл потом целый месяц сидел в городе, так как войско его нуждалось в отдыхе, а многочисленные раненые и больные — в лечении. Раненых после сражения было немало. И множились больные от нелёгкой, полуголодной походной жизни. В народе к этим вестям относились по-разному: одни радовались поражению русских, смеялись над взаимным недоверием, ревностью к первенству их полководцев, потирали руки; другие всё более тревожились — лучше бы русские остановили шведа под Могилёвом, не быть бы теперь ещё большей беды; третьи припоминали давнюю мудрость: радуйся, когда враги твои бьют друг друга. Всякого рода умники могут сколько угодно смеяться над раздорами и несогласием среди русских военачальников[11], но русские солдаты драться умеют, и то, что швед так долго «зализывал раны» после победы, — вернейшее тому свидетельство. Беженцы из Могилёва рассказывали, что шведы будто не очень веселы, и даже скорее злы и мрачны, и всяких трудностей у них — как у собаки блох: и раненых лечить, и умерших хоронить, и мундиры чинить, и лошадей кормить, и припасы собирать... и многие тяготы свои они перекладывают на плечи горожанина, — со всей-де округи собирают плотников, портных, шорников, скорняков, седельщиков, кузнецов, башмачников, шляпников, бочаров и прочих ремесленников и с ними не церемонятся, на улице не раскланиваются, на балы не зовут — надевают ярмо и знай себе нахлёстывают, погоняют, выжимают из них все соки. Потом были новые вести: что вышел Карл из Могилёва и направился на Чериков и Стариши. А могилевчан перед тем основательно пограбили... Слушая обо всём этом, Люба и Винцусь тревожились о родителях и брате, что остались в Могилёве, известий от них всё ещё не было никаких. Разные нехорошие, самые страшные мысли настойчиво лезли в голову. Гнали эти мысли сестра и младший брат, отводили друг от друга глаза. Люба, девушка умная, понимала, что слухи слухами, описания описаниями, а действительность, наверное, много хуже и тяжелее, чем рассказывают; ибо хорошо про войну слушать и читать, да страшно войну наяву видеть.

А ещё вдруг пошли среди крестьян толки, заслуживающие как внимания Любы с Винцусем (и, разумеется, нашего), так и удивления их и, может, даже большой приязни, восхищения, про некоего человека по имени или прозвищу Тур, который якобы, все опасности поправ, все корысти презрев, пренебрёгши личным, вступается за слабых, обездоленных и безвинно обиженных и будто спуску не даёт, всегда наказывает обидчиков сей герой, наказывает честно — по мере содеянного зла, по степени нанесённой обиды. Толки эти как-то исподволь пришли, почти незаметно — сначала как бы намёками, что вот, дескать, есть правда на свете, есть возмездие, вершащееся не только Всевышним, но и людьми, человеком, честным и непогрешимым, а может, и сказка то, и нет под солнцем такого человека, выдумка это, желаемое, выданное за действительное... однако позже уже уверенней людьми говорилось: есть, есть такой человек; вот тебе Крест Святой — словам порукой! И того человека кличут Тур, а он отзывается. А почему Тур?.. Прятали хитрые глаза: как увидишь, так сразу и поймёшь. И наконец совсем уверенно заговорили, громко, не пряча глаз; похоже, к тому времени его уж многие видели — ох, есть Тур, бойтесь, страшитесь его, душегубы, тати и лихоимцы, ходит Тур по земле, ходит светлый герой, вершит славные дела справедливости и чести, надейтесь и верьте, слабые, бегите, драпайте, ворье и головорезы! и на вас, злые разбойники, есть добрый разбойник!..

Проповедь

Как-то утром Люба и Винцусь, сопровождаемые Криштопом и двумя мужиками, ехали в Рабовичи, где был большой православный приход, на обедню. И встретили на шляху многочисленный русский конный отряд, целое войско — пять-шесть сотен. И пропустили всадников вперёд, дожидаясь на обочине, пока не проедут. Стояли, смотрели. Следом за офицерами ехали казаки — сильные, весёлые, озорные, на Любу глазами постреливали, оглядывали её жарко, жадно; это замечая, старик Криштоп тронул поводья и поставил свою лошадь так, чтобы юную панну от чересчур вольных взоров заслонить. Но были казаки при офицерах смирны, даже лишнего слова себе не позволяли, между тем как обычно они ко всем цеплялись, со всеми задирались, чуть что им не по нраву, хватались за саблю, и за скабрёзным и за бранным словом, за грубой сальной шуткой в карман не лезли. Ехали казаки на невысоких, тощих лошадках. Как приметил Винцусь совсем не на таких, какие повсюду в Литве. Местные кони большие, добротные; как идут, вздрагивает земля. А у казаков были некие степные. Да у каждого по две: на одной ехал казак, другую, вьючную, вёл на поводу. И сёдла у казаков необычные — с очень высокой лукой. А особенно любопытно было мальчику смотреть на казацкое оружие: сабли на боку большие, кривые, с серебряными рукоятями, торчащими из-под кафтанов-чекменей, также пистолеты за поясом, длинноствольные ружья, притороченные к сёдлам, — турецкие ружья, — и грозные длинные пики... Потом ехали калмыки, смуглые и скуластые, кривоногие сыновья Востока, в старинных панцирях и латах, в волчьих шкурах, с большими гнутыми луками и с колчанами стрел, с виду равнодушные ко всему, как бы отстранённые, погруженные в свои думы, но чёрные глазки их, маленькие, узкие и быстрые, явно не упускали ничего из того, что делалось вокруг.

Когда по дороге потянулся обоз, тогда и наши герои продолжили свой путь. Так, с обозными, они в Рабовичи и прибыли.

Русские уже как раз располагались на отдых — прямо возле церкви, где была небольшая, но весьма подходящая для стоянки лужайка. Верно, суровый начальник был в этом войске, никто из русских и калмыков не своевольничал, не безобразничал; опасались; рассёдлывати лошадей, доставали питьё и немудрящую снедь из перемётных сум, садились на землю, на траву и тут отдыхали. Рабовичских не грабили казаки, как до этого грабили не раз; не тронули церковь калмыки-басурманы, только подковыляли некоторые ближе к паперти и, бритые головы запрокинув, утирая платками потные лбы, дивились нехристи на ажурный медный крест и на край колокола, что был виден снизу. И никто не думал обижать престарелого священника, который вышел к прибывшим на крыльцо.

— Времена тяжёлые пришли, времена испытаний! — он сурово и открыто посмотрел в глаза офицерам. — Все мы братья православные. Но много несогласия между нами — на радость врагам. Ибо нет будущего у недружной семьи, нет пути у идущих вразброд, нет смысла у пекущихся лишь о себе. Вспомните отца Афанасия, добрые паны, игумена, преподобномученика[12]. Почти уж сто годков минуло, как был он на Москве и просил у россиян заступничества от засилья римских католиков, от униатов. Да что-то не спешит с помощью горняя Россия... С верой единой, братья, станем едины. Войдём в храм и помыслим с чистым сердцем друг о друге. В чём да поможет нам Господь!..

Офицеры вошли в храм помолиться. Молча и чинно они преклонили колени перед иконой Пресвятой Богородицы и стали молиться каждый о своём.

Люба рассматривала их некоторое время с интересом — старого седовласого и троих молодых — розовощёких, плотных, с чёрными усами, в новеньких кафтанах, с саблями на боку в богатых ножнах. Ибо не много у неё было в здешних местах, в глуши, развлечений; каждый новый человек был здесь для юного сердца, жаждущего новизны и разнообразия, истинным развлечением; особенно человек благородных кровей, человек важный и состоятельный, могущий влиять на людские судьбы, человек высоких помыслов — уж коли в храм спешит. И каждый выход в церковь был для неё не только святым долгом и необходимостью и подчинением зову души, но одновременно и способом развеять скуку... Как вдруг заметила в слабо освещённом уголочке, сразу за деревянной колонной, возле аналоя девушку... красивую девушку. И не сразу узнала её. А как узнала — Марию, Марийку, дочь священника, — так и удивилась, как она стала хороша. Люба не могла бы сейчас сказать, когда в последний раз видела её. Но хорошо помнила, что была она тогда ещё девочка. Обе они были девочки ещё. Да, с тех пор много времени прошло. А когда-то в детстве даже играли вместе. Марийка очень изменилась. Люба даже подумала: будь она одним из этих молодых офицеров, непременно Марийкой бы увлеклась, и трудно было бы ей сейчас сосредоточиться на молитве.

Тут и Марийка подняла на неё глаза и тоже узнала — тихая, вежливая улыбка тронула уста. И от некой тайной мысли вдруг дрогнула её рука, ставившая поминальную свечу на подсвечник, колыхнулся язычок пламени. И отступила девушка в полумрак храма, пряча вдруг зардевшиеся щёки. От внимания Любаши не укрылся этот внезапный румянец и немало её удивил. И немало же Любаша сейчас бы отдала за то, чтоб дознаться той тайной мысли, что заставила дрогнуть руку Марийки и что вдруг смутила подругу давних детских лет.

Тем временем офицеры просили помощи у Господа, у Пресвятой Богородицы и... прощения у священника. И потом просили они еды для солдат и корма для лошадей.

Священник, обращаясь к ним и ко всей собравшейся пастве, сказал проповедь, в которой были такие слова:

— Не ищите, дети, богатств земных, а ищите Господа и любовь и обретёте спасение. Что же до богатств мира сего — они только блеск слепящий; сегодня они есть, а завтра — потонули во мраке и никто не вспомнит о них... И тридцать сребреников, за которые Иуда Искариот продал первосвященникам своего Учителя, и тридцать тысяч золотых дукатов, которые сулили иудеи королю арагонскому и кастильскому[13], — даже не суть копейка, не песок и не вода, что у нас под ногами, не блеск и не тень, что у нас за спиной, не бисер и не мишура, прельщающая дикарей рода человеческого, и даже не пыль в глазах Создателя, а полнейшее ничто, которое не должно ни заботить, ни тревожить помыслов мудрых, истинно верующих христиан...

Помолчав с минуту, оглядев паству отеческим взором, священник продолжил:

— Задумайтесь сейчас: что мы принесём к престолу Господа и положим к ногам Его? Какие свои печали? Какие свои богатства? Я скажу вам: только свои многие прегрешения и малые добродетели. Даже самый богатый из людей — владеющий казной, какой владел Крёз, царь лидийский, — даже самый могущественный, купающийся в роскоши и не знающий ни в чём нужды, — даже тот, тело кого поместят навеки в золотую гробницу, тот, прах которого обрядят в парчу и бархаты и засыплют изумрудами, агатами и кораллами, алмазами и жемчугами, предстанет перед очами Божьими, перед сияющим заоблачным ликом Его нагой и мертвенно-бледный и неимущий, как последний из несчастных нашего бренного, серого мира. И знайте, что самый добродетельный из нас премного, премного грешен и должен страшиться гнева Господня и искать прощения Его, ибо самый малый наш грех — есть самый большой грех, а самое большое благое дело — есть только малое благое дело; великий грех сомнения приведёт его к гибели. И помните, что самый грешный из нас может надеяться на прощение, если в странствиях своих и в самых тёмных заблуждениях однажды прозреет в истинной вере и по-настоящему обретёт Господа и любовь; великая сила веры направит его на истинный путь и раскаяние в глубине чистого сердца приведёт его к спасению. Верх мечтаний наших — одним глазом взглянуть на божественные колени, не на плечи даже, что поистине было бы дерзновенно, и уж тем более не на лик Его, что всегда сокрыт от нас облаками — грозовыми ли, наказующими громом, или благодатными, питающими землю влагой; вожделение наше денное и нощное — с благоговением, граничащим с погибелью, прикоснуться к божественным онучам, обнять ноги Господа, что выше высокого, прекраснее прекрасного, святее святого, и обрести тогда в благости и просветлении, в познании вселенской тайны жизнь вечную...

Однако прихожанам своим велел собрать, что просили гости, не пожалеть того, что у кого залежалось. Понятно, что у местных бедняков «залежалось» не много, но исполнили христианский долг, поделились кто чем мог — с теми поделились, кто не отнимал, а просил.

Люба пробовала после службы отыскать Марийку, чтобы пригласить по старой памяти в имение, порасспросить о новостях, порассказать о своём, поделиться сомнениями и тревогами, посудачить о делах насущных, житейских, потолковать об опасностях, превратностях войны, что вносила в тихую жизнь в глуши всё более тяжких обстоятельств, вместе почаёвничать и порукодельничать, посумерничать и так возобновить прерванное несколько лет назад знакомство, но хрупкая дочка священника затерялась в толпе прихожан, среди коих высоких мужиков было — как в бору сосен.

Мародёры

Спустя пару дней шведские мародёры ограбили и дом священника, и храм — варварски ободрали скромный сельский иконостас и даже подняли грязную грабительскую руку на престол, почти всё с него унесли — и антиминс, и Святой Крест, что есть меч Божий, коим были побеждены дьявол и смерть (по не алчные пришлые лютеране в обличье шведских солдат), и дароносицу, и дарохранительницу; только Евангелие оставили, сняв с него, однако, позолоченный оклад. И Господь, что невидимо и таинственно присутствовал на престоле, в этом святотатстве не препятствовал ворам — быть может, испытывал подлых, искушал, чтобы после, когда придёт время, воздать им по их делам, по их прегрешениям и заблуждениям, по их корысти...

Поскольку мы с мародёрами в нашем повествовании ещё встретимся не раз, то должны сказать о них хоть несколько общих слов — об этом подлом племени, сколь бессердечном и лютом, столь и трусливом (хотя трусость их за их алчностью и за их наглой уверенностью в безнаказанности редко бывает видна).

Говорят, что имя их «мародёр» заимствовано из французского языка, в котором maraudeur, или «грабитель, воришка», — есть производное от maraud, или «мошенник, жулик». Но есть и предположение, что имя это берёт начало от имени собственного Меродёр — будто был некогда такой солдат или офицер, который настолько преуспел в чёрном ремесле грабежа живых и обирания мёртвых, что стало его имя нарицательным (а может, и наоборот, нарицательное имя стало однажды собственным — тут уж истины не дознаться за давностью времён и за скудостью сведений); и тогда правильнее было бы говорить не «мародёрство», а «меродёрство», и не «мародёр», а «меродёр», и у некоторых старинных литераторов мы такую форму встретить можем; хотя, конечно, это не означает, что грабежа, насилия и воровства на войне не было до него, до Меродёра; нет, напротив, мы можем с уверенностью сказать, что сколько веков и тысячелетий велись войны, столько веков и тысячелетий на этих войнах процветало и мародёрство. Нисколько не сомневаясь в том, что эти предположения имеют полное право быть, мы выскажем ещё собственное. И вряд ли у кого найдутся основания возразить, что слово «мародёр» или «меродёр» можно возвести (а точнее — низвести) к грубому, опять же французскому словцу merde, означающему «дерьмо» и только «дерьмо», но в разных вариациях, которые мы здесь не станем приводить из вполне понятных этических соображений.

В атаку мародёры не ходят, сказываются хворыми или увечными либо ослабевшими с голодухи, а то и вообще никак не сказываются, а просто накануне сражения необъяснимым образом бесследно исчезают из рядов честных и доблестных солдат, предоставляя возможность другим проливать кровь и гибнуть, и шагать с храбростью и достоинством под барабанный бой и пронзительные звуки труб к бессмертной славе, и ценой своей жизни достигать целей, поставленных военачальниками. Однако за жалованьем и за солдатским пайком являются исправно и в срок, и даже чуть ранее срока, чтобы беззастенчиво получить жалованье и паек в числе первых — пока истинные герои залечивают раны и штопают дыры в мундирах, оставшиеся от вражеских штыков. Но жалованья им мало, поэтому они не упускают случая воровать у своих же: и в кисет залезут, и в кошель, и уведут лошадь, чтобы где-нибудь продать, и седло, дабы где-нибудь обменять; с сонного снимут кольцо, а с больного — подаренный матерью крест.

Эту шатию-братию можно встретить и впереди армии — постыдным авангардом, но только в тех случаях, когда они, держа нос по ветру, пребывают в уверенности, что противник уже ушёл и не пошлёт в них пулю, не проткнёт пикой; можно их встретить и позади армии — позорным арьергардом, и, по правде сказать, чаще всего именно позади армии они и идут, и грабят, и насилуют, и глумятся над слабыми, беззащитными, и жгут деревни и хутора — где из озорства, где из вредности, а где и с умыслом — подожгут и спрячутся, ждут, пока хозяин, отчаявшись с горя, не кинется к тайнику, где спрятана у него заветная мошна с казною; и кормятся от чудовищных злодейств, и нагружают свои тележки, и телеги, и наконец фургоны провиантом и имуществом, и собирают всего столько, сколько нет и в обозе у полковников и генералов. А ежели какой офицер возьмёт такого вояку за воротник, поймает за руку, тот клянётся и божится, что вовсе не грабитель, не мародёр, и вовсе он не зловонное merde, а самый обыкновенный фуражир, и то, что бьёт мужика кулаком в зубы, а бабу его заваливает на столе, — так это необходимо, потому что хитрый мужик ни за что не желает со своим барахлом расставаться, а баба, вражина, его ложь покрывает (и ни один «фуражир» не признается: война, поход, скука, тоска по своей женщине и гонка за чужой)... Зачастую следуют мародёры и но бокам армии — тут они, где до них не хаживал ни один с загребущими липкими лапами, попросту жируют, смакуют свою грабительскую безбожную жизнь, хотя, конечно, и рискуют больше; бывает, в жадности своей весьма от армии отдаляются или не замечают, увлёкшись разбоем, что армия отдаляется от них, и тогда разобиженные мужики, почуявшие слабину обидчиков, нещадно их бьют и даже убивают. Не любят их и свои и частенько случается, что, по вполне понятному и честному солдатскому обычаю, очень жёстко призывают их к ответу, устраивают скорый и справедливый суд. Тут, конечно, мародёры изворачиваются, как могут — и угрём, и змеёй, и жалким червём, — и плачут, и рыдают, и бьют себя кулаком в грудь, и пускают слюни, раззявив грязный рот, и готовы дать самые страшные ложные клятвы (и честным именем родителя, и именем Господа Вседержителя, Иисуса Искупителя, и священным Евангелием поклянутся, сволочи, что чисты, как крылья агнцев), и побожится, что вот-де пуля вбита в ствол — и могу сражаться, и готовы они подлейшим образом обмануть, и оговорить безвинного... — всякая низость возможна, когда в человеке нет совести и чести и когда человек, погрязши в пороках, не уважает себя. Мы говорили уже, что мародёр ещё и трусоват; не станет он, конечно, бегать от цыплёнка, но если ему дают достойный отпор, он скоро принимается озираться, искать взором кусты погуще — наверное, потому, что вороватость, подловатость и трусоватость есть близнецы-братья и крепко держатся они один за одного.

Истинный рай для мародёра — поле битвы. Место, ставшее для героев местом гибели и бессмертной славы, мародёру — нива, самая щедрая из нив, дающая возможность скоро разжиться всяким добром. Ночь, самая чёрная из ночей, — треклятое время его. Переждав в непролазных кустах горячее дело — дело, в котором гордые и благородные, отважные сердцем и духом выковывают подвиги и вечную память по себе, переждав, пока Безносая и Безглазая (но очень зоркая) махнёт косой и, звякнув своими склянками, соберёт жатву, выходит, выползает мародёр, подлое племя, за своей жатвой. В грязи и крови, озираясь на небо, затянутое тучами, и радуясь, что не видны ни луна, ни звёзды, радуясь адову мраку, он ползёт от тела к телу, обшаривает у солдата, у офицера уже охладевшую грудь, рвёт с мундира серебряные и золотые пуговицы, вытряхивает сумы и ранцы, обчищает карманы, стаскивает кольца с перстов и радуется, радуется лёгкой поживе и, набивая монетами да перстнями пояс, напихивая золото в седло, грызётся, как шакал, как гиена у трупа, с другим, с таким же наглым и подлым собратом, готовым запустить свою жадную и быструю лапу даже к нему за пазуху — в святая святых.

И в райскую обитель порой приходит беда

Мародёры — это беспощадное поветрие, эта всепроникающая чума, сущий кошмар — вдруг растеклись по всей округе, по всему повету неудержимой приливной волной, лучше всяких слов говорящей о том, что грядёт, грядёт неумолимое безбрежное море — армия шведского короля — и вот-вот всё здесь затопит и никому не будет спасения. На всех дорогах и дорожках, на тропах и тропках оставили следы, не обошли стороной ни один крестьянский двор, и в непролазные дебри, и в глубокие овраги заглянули, и справа, и слева от шляха душегубы наследили — мрачными пепелищами, полным разорением, болью, кровью, стенанием, смертью. Истязали бедный люд, пытали и убивали, а трупы этих бедняг, умерших нераскаянными, рассаживали вдоль больших дорог в наказание и назидание страшными, смердящими, чёрными куклами, облепленными тучами мух и мошек, обкусанными одичавшими псами.

Набрели как-то мародёры и на Красивые Лозняки, не обманули их ухищрения Криштопа, не увели в никуда обманные тропинки. Нюх у мародёров был отменный — на дым, на запах кухни шли. И вышли-то воры аккурат с подветренной стороны. Уж как ни хитёр и опытен был старый Криштоп, уж как ни старался опустить все концы в воду, а этой мелочи не учёл: далеко была слышна панская кухня... Потом из лесу, укрываясь за толстыми стволами, долго наблюдали за жильём мародёры; жадные и голодные — не побрезговали бы и церковной крысой. Сторожили, высматривали — сколько в имении человек и откуда в имение ловчее проникнуть. Нашли слабое место, прокрались садом — там, где мальцы, поставленные сторожить, лузгали семечки и грели на последнем летнем солнышке животы. Трубил в трубу, кричал им ангел-хранитель: держите, дети, ухо востро!.. Не слышали ангела-хранителя, не слышали шагов шведских солдат, подлого мародёрского отребья, прошедшего совсем близко за старыми яблонями, за смородиновыми кустами. А те быстро к тыну имения подошли да во двор в мгновение ока и перемахнули.

Люба была в горенке своей, наверху, когда раздался во дворе страшный крик. Выглянула в оконце, видит: на траве лежит мужик из дворовых, недвижный лежит, в белой рубахе, которая быстро напитывается кровью. Подумала: случайно упал, поранился, убился, надо скорей ему помочь, как вдруг увидела чужих людей, шведских солдат, которые разбрелись уж по двору и, размахивая шпагами, что-то злобно крича по-своему, гнали дворовых к дому; среди мужиков, притихших, перепуганных, был и Криштоп — выделялся седой головой... Люба прикрыла в страхе ладошкой рот, из которого уж готов был вырваться крик. А тут Винцусь верхом на своём коньке вылетел пулей из конюшни да прямиком — к калитке сада и был таков; грохнул мушкет, но пролетела мимо пущенная вдогонку пуля. Люба видела сверху, как братик, пригнувшись низко к холке конька, перескочил порыжевший малинник и погнал галопом через лужок к ближайшему лесу...

Истошно заголосила над окровавленным телом молодая жёнка; слезами, бедная, умывалась, кричала, что вот, подождите, нагрянет славный Тур, и будет вам, ворам, плохо, подождите-подождите, придёт Тур по ваши подлые души, и спросится с вас, и ответите кровью... Один из солдат стукнул её эфесом шпаги в висок, и баба замолчала, повалилась на тело мужа. Озираясь вокруг, этот солдат поднял глаза на окна...

И Люба в страхе отпрянула вглубь горенки. Потом услышала, как захлопали внизу двери, раздались топот и крики, которые были всё ближе; что-то падало на пол с громким стуком, затем что-то рассыпалось и покатилось. Вот заскрипела лестница. Испуганно просил о чём-то шведских солдат Криштоп.

Люба заметалась по комнате, но бежать было некуда и негде в горенке было спрятаться. Лезть под кровать с расшитыми занавесями юная панна и не подумала — недостойно для дочери уважаемого шляхтича искать убежища возле ночного горшка. Разве только стать под образами, чтобы охранили, не позволили обидеть, похитить, убить. Так Любаша и сделала: вжалась в красный угол под святыми ликами, взволнованно глядя на дверь.

Тут дверь распахнулась. Это старик Криштоп вошёл в неё спиной. А сразу за ним ввалились двое солдат. Огромные — на голову выше Криштопа. Рожи красные, злые, глаза навыкате. Шпаги наготове, острия грозно сверкают, упираются верному Криштопу в грудь. И тот всё отступает, отступает, пятится. Кричит им:

— Панове! Панове!.. Что вы хотите? Ежели покушать что — то кухня внизу. Пойдёмте, я покажу вам...

Увидели здесь шведские солдаты Любу, остановились. Переглянулись между собой. Потом один, всё ещё направляя шпагу Криштопу в грудь, сказал ему:

— Silver, guld har? Där?[14]

Криштоп, конечно, не понимал, о чём его спрашивают, но всё равно зачем-то помотал головой. Он был очень напуган, но скорее не за себя, старика, боялся, а за свою молодую госпожу. Всё старался загородить её спиной, защитить.

Не поворачиваясь к Любе, он сказал:

— Панна, милая панна, я никак не возьму в толк, что он хочет от нас.

Солдат, подняв остриё шпаги выше, к горлу Криштопа, повторил:

— Silver, guld har?

Любаша, разобрав знакомое слово, молвила тихо:

— Они, кажется, деньги ищут.

— Деньги есть! Есть деньги! — обрадовался Криштоп и вытянул у себя из-за пояса тощий кошель; высыпал на ладонь несколько медяков. — Вот тебе, пан, деньги! — и он протянул их мародёру, тычущему в него шпагой.

— Silly man![15] — презрительно усмехнулся солдат.

Криштоп всё совал ему медяки, но тот не брал, потом ударил старика по руке, и медяки со звоном раскатились по полу. Глаза этого мародёра тут обратились к Любе и нехорошо заблестели.

Криштоп, сообразив, что дело совсем плохо, что панну надо спасать, заговорил с жаром:

— Добрый пан пусть послушает меня. В доме никаких богатств нет. Но есть тайники в лесу. Там много-много всего припрятано! — и он показал на окно. — Пойдём! Я покажу. Я вам все тайники открою. Что уж!.. Раз такое дело... — он всё показывал на окно, на лес, потом на дверь.

Мародёр, похоже, решил, что его выпроваживают, и совсем рассвирепел и с такой силой ударил Криштопа кулаком в глаз, что тот, тонко, по-стариковски, охнув, кубарем полетел под лавку, где распластался и затих в беспамятстве.

— Dum gubbe! Skjuter jag dig!..[16] — прорычал швед и выхватил пистолет из-за пояса.

Люба, только что насмерть перепуганная, увидев, какая опасность угрожает Криштопу, позабыла свои страхи и кинулась к мародёру:

— Нет, пан солдат! Не трогайте его! Он — просто верный слуга, защищающий хозяйку.

Солдат схватил её крепко; горячей, могучей, широкой рукой прижал к себе — не вырваться, даже не шевельнуться, даже дышать стало трудно. Прижал и оглядывал липким, масленым взглядом. И, кажется, с наслаждением вдыхал запах, исходящий от её растрепавшихся волос.

Второй солдат тем временем раскрывал один за другим сундуки и ларцы, укладочки и поставцы, со стуком откидывал крышки и шпагой выбрасывал вон Любашины наряды, скатёрки, платки и рукоделия. Летело на пол бельё тончайшего полотна, обшитое кружевами не хуже голландских, летели салфетки и чулочки, флёровые чепцы, покрывала, рушнички и рубашки, нежные фаты, а этот варвар всё копал и копал своей шпагой, всё тыкал и тыкал, всё рвал и выбрасывал сказанные сокровища вон, пытаясь докопаться до самого ценного, что, как он полагал, пряталось в самом низу, и топтался он по белью, по кружевам да девичьим тонким рукоделиям. Потом перешёл он к кровати и взялся шпагой рвать перину и вытряхивать наружу пух...

Люба задыхалась от мёртвой хватки мародёра, голова кругом шла, и голос стал неким чужим — прерывистым и хриплым:

— Вон в той шкатулке, что у окна, есть жемчуг... — и она указала глазами на шкатулку.

Солдат оттолкнул девушку и шагнул к окну, к шкатулке. А Люба, устоявшая на ногах и увидевшая, что никто более не препятствует ей на пути к двери, вдруг обнаружила в себе великие силы и бросилась бежать. И хотя ей казалось, что бежит она медленно, что ноги её будто налиты водой или насыпаны песком, бежала она стремительно; она как птица, как пущенная стрела стала. В мгновение ока перелетела девушка через порог и кинулась вниз по лестнице...

Однако солдат, большой и костистый, представлявшийся ей неповоротливым, оказался много проворнее её. Он только сейчас рычал что-то у неё за спиной, но вот уже перемахнул через перила, спрыгнул с лестницы и встретил Любу на нижней ступеньке. Могучей пятерней ухватил за шею, другой рукой — за волосы. Огляделся и потащил под лестницу, в полутьму, где стоял топчан для слуг.

Люба плакала и вырывалась, Люба упиралась ему руками в грудь. А он смеялся возбуждённо и страшно, и жарко дышал ей в лицо, и ловил шершавыми губами её уста. Дыхание его было зловонно, и платье его пахло дымом и кровью, и были липкие грязные руки, и колючая, обветренная рожа вызывала страх и омерзение.

— Söt flicka[17]! — смеялся он и тянул её сзади за волосы, запрокидывая голову назад и целуя ей открывшуюся белую шею. — Söt flicka!..

Он бросил её на топчан и навалился сверху. Возжелал её девственность, её бережёную девичью честь, чистоту её незапятнанную, Богородицей хранимую, обратить себе на похоть, на низкую и грубую усладу вора, на позорище воина. Он исколол ей усами и небритым подбородком шею и рвал уже платье на груди, и трещала ткань, и горело тело, и щёки пылали у Любы от стыда и горя. Она кричала и рвалась, боролась из последних сил. Слёзы стояли в глазах, и оттого всё во взоре у неё расплывалось. От волнения и страха, от пронзительного чувства свершившейся уже беды, а может, от непосильной борьбы с этим медведеобразным солдатом у девушки остановилось дыхание, или он так сжал ей грудь в своей звериной «ласке», что она не могла дышать.

Сознание Любы помутилось. Меркнул свет. И в этой быстро сгущающейся полутьме она увидела некий силуэт за спиной у мародёра. Мелькнула мысль, трепыхнулась слабая надежда, что этот силуэт, это призрачное видение — Криштоп, который очнулся и теперь сошёл вниз и, возможно, спасёт её, хотя бы попытается спасти, сумеет хотя бы отдалить на минуту час её позора... верный старый Криштоп... Но так медленно этот силуэт приближался, а подлые руки, мерзкие лапы мародёра были так быстры и уверенны — так и лезли повсюду, будто было их не две, а четыре и все восемь, как лап у паука, и не было от них никакого спасу... Люба силилась разглядеть, что там за силуэт так медленно приближается. Но слёзы озёрами застилали глаза, и всё плыло над нею, медленно колыхаясь... Люба вспомнила: может, это Тур — тот Тур, о котором все в округе говорят и о котором кричала жена несчастного дворового хлопа, что убитый или раненый лежит сейчас на траве, тот Тур, который вступается за слабых и обиженных... Люба сама понимала, что мысль эта безумная и нет у этой мысли, у этой надежды ничего общего с действительностью, но сознанием своим, готовым уж ускользнуть, едва удерживавшимся на грани обморока, она цеплялась, всё цеплялась за эту мысль — за малую соломинку.

А тут выкатились слёзы из глаз, и Люба увидела, разглядела: нет, не Криштоп, не верный старый слуга это был, и никакой не Тур, сказочный спаситель, а такой же шведский солдат, какой только что затащил её сюда, в темноту под лестницу, на старый скрипучий топчан, на ложе насилия и позора...

Тут не выдержало крепкое платье, пошло рваться по швам. Торжествующе зарычал мародёр, отпустил Любе волосы и уж нацелился вцепиться лапами в белую девичью грудь... как его, мародёра этого, подлейшего из подлых, тяжёлого, как скала, с Любы будто ураганом сорвало — сорвало и швырнуло в угол. Тяжко пал во тьму мародёр, будто бы даже послышалось Любе, что затрещали у него кости или, падая, он раздавил что-нибудь, горшок или крынку.

Охнув и дико взвизгнув, мародёр стал подниматься. Голова его, страшная рожа с всклокоченными волосами, с окровавленным ртом показалась из тьмы. Вот уж и плечи показались, и покатая спина. Но удар могучего кулака опять опрокинул убийцу и вора во тьму — туда, где ему во веки вечные и надлежало пребывать. От этого удара мародёр уже не оправился. Во тьме затих.

Люба перевела глаза на своего спасителя — рослого и плечистого. Свет от двери падал на него сзади, и Любаша не могла разглядеть черты этого человека — видела лишь силуэт его, очерченный светом (наверное, именно так должен выглядеть молодой Бог, приносящий на бренную землю избавление от страданий!), — это был шведский солдат, нет, скорее офицер, что-то у него в платье было такое, отличное от платья простого солдата. Впрочем, Люба мало в этом понимала — солдат или офицер — и не это было важно сейчас, а то, что он выручил её из беды, возможно, спас не только от позора, но и от смерти, и то было важно, что он сейчас что-то говорил ей. Люба спохватилась: он ей что-то важное говорил, а она прослушала. У неё гудело в голове. Она сообразила: даже если бы слушала, то не поняла бы, ибо он говорил с ней по-шведски. А он показывал в угол, на поверженного мародёра, и успокаивающе улыбался. И продолжал что-то говорить, спокойно и ободряюще, и среди слов его пару раз прозвучало ordning; Люба вспомнила тут Волкенбогена, от которого слышала не раз немецкое Ordnung, что означает «порядок», и догадалась, что речь сейчас идёт о порядке, который он, этот справедливый и сильный человек, славный воин с сострадательным сердцем, здесь наведёт...

Ни слова не сказав своему избавителю, она запахнулась, соскочила с топчана и кинулась по лестнице вверх — в свою горницу.

Там она увидела, что верный Криштоп по-прежнему распростёрт на полу. Другого мародёра в горенке уже не было. А беспорядок, что в комнате царил, требовал исправлений не одного дня. Люба не знала, что в это время происходило во дворе, хотя слышала какие-то крики; она занята была Криштопом. Тот не оставил её в беде, и она его не оставляла: пыталась привести старика в чувство — и тянула его за руки, и приподнимала голову ему, и звала и опрыскивала водой — чтобы потом, когда он придёт в сознание, за шумом этим потихоньку бежать от разбойников куда-нибудь подальше в лес.

Наконец Криштоп очнулся и сел на полу.

— Страсти Христовы!.. — только и молвил он, глядя на юную панну осоловелыми глазами.

Между тем шум возле дома усиливался, и Любаша, привлечённая им, подошла к окошку и осторожно выглянула наружу. Из своих никого не было видно во дворе. Там ссорились между собой шведские солдаты; верно, не могли поровну разделить добычу; как говорят, маленькая добычка, но большой делёж. Люба подумала: самое время приспело бежать; пока солдаты заняты ссорой, они — как глухари на току; они там из-за гроша ссорятся, а пока кричат да руками друг на друга машут, пока глотки лужёные дерут, мимо них сорок мышей легко пронесут сорок грошей... Всё ещё сторожко выглядывая в окно и тихим голосом поторапливая Криштопа, чтобы скорее приходил в себя, Люба вдруг поняла, что это вовсе не ссора во дворе между мародёрами, дорвавшимися до чужого добра, нет, она заметила, наконец, что за воротами стоят лошади и возле них караулят всадники, хорошо вооружённые, в новеньких чистых мундирах, и такие же солдаты, увидела, как выводят из дома и из хлева и из амбара выгоняют, награждая изрядными пинками и тумаками, угощая щедро весьма звонкими затрещинами, мародёров — пообносившихся, небритых, неопрятных, со спутанными волосами. И того Люба среди мародёров увидела, что столько ужаса на неё нагнал, что облапал её восемью лапами и облобызал всю бесчисленными зловонными лобызами, обслюнявил и едва не задушил и растерзал бы, как коршун куропатку; «герой» и неодолимый великан на топчане под лестницей, на девичьих персях и чреслах сейчас во дворе под строгими окриками явившихся неизвестно откуда (но очень вовремя) солдат выглядел жалким, подавленным и даже неким сдутым — опали его меха, ослабел голосок, потускнели глазки; брёл, понукаемый, по двору, подтягивал повреждённую ногу. Их, пятерых мародёров, солдаты собрали посреди двора, накрепко скрутили им руки за спиной и погнали из имения прочь. Цепким торопливым взором Любаша оглядывала всадников, которые вот-вот должны были скрыться за высокой крышей овина, одного всадника, второго, третьего — на чёрном коне, на сером коне, на гнедом коне... Вот он! Кажется... Вот он — на коне белом. Как видно, офицер. Во главе отряда едет, уверенной рукой к выгону правит; остальные послушной рысцой тянутся за ним...

— Страсти Христовы! — воскликнул за спиной у Любы Криштоп уже более осмысленно. — Какого ангела послал к нам с небес Господь, чтобы избавить от этих воров?..

Капитан Оберг

Едва последние строения поместья скрылись за разлапистыми елями, за высокими соснами, офицер стал внимательнее приглядываться к деревьям, какие обступали дорогу. Найдя то, что ему было нужно, он дал команду отряду всадников, и процессия остановилась. Офицер спешился, оглядел вековой дуб, стоявший при дороге, достал из перемётной сумы Библию, лист бумаги, оловянный карандашик, сел на мшистый пригорок в тени этого мощного дерева и принялся что-то писать.

Солдаты тоже спешились, велели мародёрам лечь на обочине ничком, рядком, а сами раскурили свои глиняные гаудские трубочки[18] и, негромко переговариваясь между собой, ожидали от начальника новых приказаний...

Мы должны теперь познакомить глубокоуважаемого читателя, если он до этих пор не утратил интереса к нашему неспешному повествованию и готов далее сопереживать судьбам добрых героев, оказавшимся во власти непредсказуемых перипетий и случайностей войны, ещё с одним персонажем, сколь приятным внешне, сколь обладающим сострадательным и справедливым сердцем, готовым выручить из беды несчастную милую деву и её притесняемую грабителями дворню, столь и вызывающим наши личные симпатии, уважение и совершенное авторское расположение. Пусть он пока себе пишет, а мы тем временем расскажем о нём... а также немного о генерале и короле (согласитесь, любезный друг, весьма подходящая компания для любого героя)... Итак, мы говорим о славном шведском капитане. Это Густав Магнус Оберг, уроженец города Уппсалы, адъютант весьма известного и влиятельного в Шведском Королевстве генерала Адама Людвига Левенгаупта. Адъютантом Левенгаупта Густав Оберг стал почти в самом начале войны, когда тот поступил на службу в шведскую армию на должность командира полка. В 1706 году Левенгаупт получил звание генерал-лейтенанта и был назначен военным губернатором Лифляндии и Курляндии. Верный адъютант — образованный, умный, расторопный — всегда был при нём; и не однажды случалось, что генерал, будучи в затруднении, какое решение принять — то или иное, правильное или лучшее, сулящее славу или приносящее выгоду, — советовался с Обергом как с человеком проверенным, доверенным, мыслящим трезво и проницательно, говорящим коротко и дельно, опытным, хотя и молодым.

Родители Густава Оберга жили в Уппсале. Отец его был достаточно известным в северных краях живописцем и виноторговцем. Хотя и весьма талантливый, отец Оберга в молодости едва сводил концы с концами, ибо от живописи богатым не будешь (разве что только тебе очень повезёт и ты найдёшь себе могущественного покровителя или станешь придворным живописцем); может быть, лишь тем, кто едва ступил на стезю искусства, не известна эта истина; быстро и верно обогатиться можно от ростовщичества (но лихарю не обойтись без нюха и фарта, не обойтись резовщику без определённой бессовестности, какой у людей высокой художественной натуры в помине не бывает), от мошенничества, от войны, наконец, но никак не от свободного искусства. С холстов, кистей и красок большую семью не прокормить; иной раз в кошельке густо, но чаще пусто, а кушать хочется каждый день. Торговля же вином всегда давала старому Обергу верный, надёжный заработок.

В одном из старейших европейских университетов — Уппсальском — юный Густав несколько лет изучал право. С началом войны, когда увидел, сколь много врагов у его обожаемой родины, у Швеции, он, патриот, записался в военную службу, дабы лично сделать всё возможное и невозможное, дабы саму жизнь отдать, но не позволить восторжествовать многочисленным неприятелям отечества. Скоро, как исполнительный и толковый младший офицер, он был замечен высоким начальством, оказался в адъютантах у Левенгаупта и далее уже быстро рос — вместе с быстрым карьерным ростом самого Левенгаупта. Непосредственный начальник особенно стал отличать Оберга от других офицеров, среди которых было немало и исполнительных, и толковых, и по всем иным статьям и статям достойных должности адъютанта, когда узнал, что они с Густавом Обергом, хотя и в разное время, сиживали на одних университетских скамьях и в стремлении за знаниями переступали порог одного здания, величайшего из светочей — Academia Carolina[19], и, слушая профессоров, поглядывали на внешний суетный мир через одни окна. Капитан Оберг, любимчик из любимчиков, был вхож в большой и уютный рижский дом генерал-губернатора. Нередко бывало, что они вдвоём нескучно проводили вечера за стаканчиком вина и за неспешной беседой о вечном и высоком, об искусстве и науках, о войне и всякий раз — об уппсальских университетских днях, Левенгаупт о своих, Густав Оберг — о своих; и даже несколько общих профессоров было у них, которых они уважали или только выражали в их адрес долженствующее почтение и о которых рассказывали друг другу занимательные истории, какие иначе как анекдотами и не назовёшь. Кто был в лучшую пору своей жизни школяром, тот знает таких историй немало.

Как правовед с академическим образованием капитан Оберг подходил к делу написания приказов со всей основательностью, приказы его, более пространные, чем у других офицеров, и менее понятные непосвящённому в тонкости права человеку и кажущиеся сухими тому, кто привык к обращению с живым словом, отличались, однако, юридической правильностью, и ни один судейский крючок из generalkrigsratt[20] при всём желании ни к какому слову, ни к какой фразе не мог бы придраться: приказы свои он весьма тщательно продумывал и обосновывал. И выходило так, что если капитан Оберг нечто приказал, то тут уж ни один полковник, ни один генерал из помянутого трибунала и ни один въедливый чиновник из Военной коллегии шведской короны с высоким самомнением или без не смог бы ничего поправить — ни добавить и ни отнять, — разве что отменит приказ сам король.

Приказы последних дней, красивым почерком написанные и ровным голосом зачитанные, капитан Оберг вкладывал в свою походную Библию. И было их уж несколько...

— Herren är min herde...[21] — тихо начал молиться один из мародёров, вывернув голову и со смертной тоской глядя на капитана, сосредоточенно пишущего приказ; серьёзность капитана и даже некоторая его мрачность не обещали мародёрам ничего доброго.

Другие мародёры жаловались солдатам на свою беду, на незаслуженное бесчестье, поносили последними словами несчастливую Фортуну; потом весьма негромким голосом, чтобы не услышал офицер, намекали тем же солдатам, что водятся у них денежки, которые очень легко поддаются дележу. Однако солдаты оставались к их прозрачным намёкам глухи.

...несколько приказов уж было между страницами священной книги.

Когда генерал Левенгаупт получил от короля приказ собрать обоз с достаточным количеством пропитания, воинского платья и боевого запаса, то немало забот легло именно на плечи опытного и смекалистого адъютанта. Если бы не участие капитана Оберга, если бы не помощь его советом и делом, обоз не скоро бы вышел из Риги, хотя он и без того припозднился, и вышел бы он не в том составе, а в существенно меньшем. Поиски и починка телег и фур, наём возниц, покупка части припасов[22], заключение договоров с рижскими купцами и поставщиками, среди которых в большинстве были пройдохи-евреи, так и норовящие обмануть словом или делом — недодать, подменить, завысить цену, а то и попросту при первой же возможности украсть или ещё как-то иначе объехать на кривых, — всем этим довольно успешно занимался адъютант. А когда обоз наконец вышел из Риги и медленно потянулся на юго-восток, генерал поручил капитану Обергу новое весьма ответственное дело...

Здесь мы должны сказать, что молодой шведский король, не обладавший в начале войны достаточным опытом военачальника, введя свою доблестную, хорошо вооружённую армию в чужие земли, рекомендовал подчинённым не церемониться ни с мирным населением, ни с захваченным имуществом врага, ни с попавшими в плен неприятельскими гарнизонами: никого и ничего не щадя, жечь и крушить всё и вся, наказывать смертью за малейшие провинности и даже за подозрение в злоумышлении, короче говоря — двигаться быстро и уверенно и оставлять за собой мёртвую пустыню. В одном из приказов Карла предусматривалось: «Контрибуцию взыскивать огнём и мечом. Быстрее пусть потерпит невиноватый, чем ускользнёт виноватый... Было бы лучше, чтобы все эти места были уничтожены грабежами и пожарами и чтобы все, кто там живёт, виноватые или невиноватые, были истреблены». А в другом приказе Карл наставлял своих солдат: «Жители, которые хоть сколько-нибудь находятся в подозрении, что оказались нам неверны, должны быть повешены тотчас, хотя улики были бы неполны, для того, чтобы все убедились со страхом и ужасом, что мы не щадим даже ребёнка в колыбели...» В этом он, надо думать, равнялся на кумира своего, Александра Великого, у которого тактика поголовного истребления населения, полного уничтожения городов и сел была излюбленная и который, прибегая к этой жестокой тактике, единственный из полководцев, что были до него и были после, сумел захватить Согдиану и Бактрию[23] и сломить гордый, свободолюбивый дух населявших их племён. Однако спустя некоторое время короля Карла стали посещать сомнения: быть может, по неопытности он ошибался, и совсем не разумно это — оставлять у себя за спиной страну обиженных и обозлённых, оставлять побоище на побоище и пожарище на пожарище. Другое было время, другое место, другие обстоятельства. Быть может, и достославный Александр, царь Македонский, оказавшись в нынешних обстоятельствах и в здешних местах, стал прибегать бы к иной тактике?..

И явным свидетельством того, что Карл XII решил взять на вооружение иную тактику, может послужить случай, произошедший с королём на одном из Могилёвских мостов[24]. Однажды Карл, лично проверив посты, ехал через восстановленный мост. Вдруг конь под ним заволновался, резко остановился и испуганно попятился. Король едва удержался в седле. Удивлённый, он велел осмотреть мост. Когда солдаты из охраны подняли доски, они увидели, что на одной изображён лик Спасителя, а на другой — лик Божьей Матери. Карл приказал поднять эти иконы и отставить их в сторону. Он ещё больше удивился, когда конь сразу же двинулся по мосту. Король велел расследовать это дело. Установили, что при постройке моста были использованы иконы из буйничской церкви. Все найденные иконы вернули в пустой монастырь. А виновников — двоих чересчур усердных шведских солдат — за насилие над монахами и за святотатство в тот же день повесили по августейшему приказу...

Генерал Левенгаупт, человек дотошный, исполнительный и умеющий подчиняться, знающий приказы короля (но не знающий ещё о его сомнениях), имел, однако, своё мнение относительно сношений с населением завоёванной страны. Перед ним была поставлена весьма трудная задача — провести огромный обоз через обширную вражескую территорию, причём провести с возможно меньшими потерями и по возможности скорее; не в его интересах было озлоблять население и не в его характере было прибегать к карательным мерам, тем более — без особых на то оснований. Вот и велел хитрый старый лис Левенгаупт любимчику адъютанту своему капитану Обергу ехать с небольшим отрядом далеко впереди обоза и ловить и наказывать — безжалостно, на месте, без лишних следственных и судейских проволочек — мародёров, пойманных за руку, эту сволочь, шатунов и негодяев, и тем самым демонстрировать местному населению сострадательное и справедливое шведское сердце. Как поверят литвины шведу, так, глядишь, и обоз без осложнений и лишних забот пройдёт через земли литвинов. В какой-то мере, конечно, наивно было рассчитывать убедить местное население в том, что все шведы хорошие, но вполне можно было надеяться убедить местное население в том, что не все шведы плохие. Тем более, что это была только одна из мер, придуманных генералом. Как показало дело, все меры, вместе задействованные, неплохо способствовали продвижению обоза, хотя, конечно, без стычек с местным населением на долгом пути не обошлось, но это все были мелочи терпимые.

Другое задание, данное Левенгауптом капитану Обергу, не менее важное, чем первое, — разведка. Король со своими войсками, не знавшими поражений, ныне попал в своего рода западню. При всём его воинском таланте, при мужестве солдат и офицеров, при опытности их, им не хватало ни провианта, ни амуниции, ни боевых припасов, и поэтому шведская армия не могла продолжать наступление на восток — на Смоленск и на Москву. Но и опасно было топтаться на месте, ибо царь Пётр не спал на печке и не вирши лирические писал, а писал на все стороны весьма разумные приказы и отовсюду собирал войска, усиливал свою армию. С другой стороны, Карл не хотел и обоз Левенгаупта бросать, столь большой, сколь и необходимый, и, увы, двигавшийся очень медленно. Обоз охранялся весьма небольшим соединением, и русские в любой час могли напасть на него, остановить и расправиться с ним. Уж миновали все сроки. Король ждал обоза, король нервничал, король кусал ногти, поглядывая на пустынную дорогу, на которой вот-вот должен был появиться Левенгаупт, но всё никак не появлялся... Наконец Карл принял решение: не идти на Смоленск, где русские всё уже разорили и выжгли, а повернуть в Малороссию — хлебную, изобильную. И к Адаму Левенгаупту прискакал гонец с приказанием — срочно двигаться для соединения с главными частями армии в Стародуб. Капитан Оберг, приструнивая мародёров и наводя добрые связи с местным простым людом, с мелкой и средней шляхтой, одновременно собирал сведения об имеющихся дорогах до Стародуба, о мостах и бродах, об удобных местах для стоянок, о возможностях использования особенностей местности — лесов, холмов, рек, болот — для защиты от нападений русских.

К тому времени, как капитан Оберг закончил писать приказ, солдаты его выкурили по трубочке, сделали по глотку вина и, облюбовав подходящую ветвь на дубе, под которым всё это время отдыхали, примяв кустарник под ветвью, срубили козлы, хотя и шаткие (но что ещё нужно для этого дела!), перебросили через ветвь несколько верёвок и принялись ловко вязать петли. Мародёры, видя эти приготовления, помертвели от страха, притихли. И с мольбой и с тоской поглядывали они на солдат и пишущего капитана. Они ещё надеялись, что этот капитан, белая косточка, чистенький мундир и с виду человек милосердный и образованный, с манерами, не дикарь какой-нибудь, просто запугивает их ради внушения и до собственно повешения дело всё-таки не дойдёт; пристально следили за выражением лица офицера; но выражение не менялось: были плотно, решительно сжаты губы, в напряжении мысли сдвинуты брови, слегка наморщен лоб — каменная маска, а не лицо; всё, что было в эту минуту в капитане живого, — это искры справедливости и чести в глазах.

Вот капитан поднялся, вот он зачитал свой приказ — ровным бесстрастным голосом. Мародёры охнули, услышав, что с ними тут не шутки шутят и не комедии ставят, и, сообразив, что пощады не будет, вполне чистосердечно опечалились... Вот двое солдат, как уж, видно, у них было заведено, поставили свои подписи возле подписи офицера. И капитан, аккуратно вложив лист приказа в Библию, негромко бросил солдатам:

— Gör vad du maste...[25]

Офицер и солдаты, занятые приведением приговора в исполнение, не видели, что у действа, какое они при дороге развернули, есть зритель. Лишь один из приговорённых, уже поставленных на козлы, увидел мальчишку в лесу, скрывающегося с лошадкой своей в молодом ельнике, и хотел мародёр офицеру что-то сказать и уж указывал глазами на ельник, как ударили ногами по козлам двое дюжих солдат, и захлестнулись жестокие неумолимые петли, впились в кожу, безжалостно сдавливая, сминая, ломая хрящи в горле, и дрогнула под тяжестью дубовая ветвь, затрепетали листочки. И увидел гот приговорённый и уж казнённый, что был у его беды, у свершённого возмездия ещё и другой зритель — Всевидящий, Всемогущий, Всемилосердный, Всесправедливый, Всесветлый, который, нет, не остановил пишущую приказ десницу капитана Оберга... Господь Бог в небесах.

Бремя тяжких испытаний

Мы не можем тут сказать простого — что одна армия, русская, ушла, а другая армия, шведская, ещё не причту шла. С одной стороны, вроде бы так оно и было; но с другой стороны, продолжались стычки тут и там — при дороге, в полях, в лесах, в селениях; сновали через повет небольшие отряды, устраивали засады, встречались, сшибались — то схватывались насмерть, щедро проливая кровь и ломая кости, то уходили один от другого, сотрясая землю в безумных погонях. То и дело слышны были крики и звон сабель и ружейная трескотня, и вдруг заглушались они грохотом пушек. А потом наступала тишина, хотя и кратковременная. И всё начиналось вновь: крики, звон сабель, выстрелы, пушечные громы — уж при другой дороге, при другой переправе или засеке, в другом горящем углу.

То шведские отряды скакали, видели их на шляху, то отряды казаков и калмыков пролетали как ветер; вроде, узнавали и поляков. В местах стычек — кровь на траве, а ещё более — в земле. Глянешь — не увидишь; а наступишь — так кровь и поднимется, и на глазах становится земля как кровавая каша. Тут же — наспех погребённые трупы; неглубоко — на два, на три штыка. Свежие холмики. Из одного рука торчит, там проглядывает нога. А в иных местах и вовсе не погребённые — страшные, лежащие по нескольку дней и более, вздутые, облепленные мухами, обобранные крестьянами (не пропадать же добру!). Не редкость были и тела, обглоданные зверьми, с выеденными печёнками-кишками, белеющие костьми. Там, где были очи ясные, отражающие свет души и некогда на мир взирающие с восторгом, деловито копошились во множестве жужелицы, а где билось горячее сердце, где трепетало оно в радости и плакало, останавливалось в горестях, где оно чутко слышало мать и отца и где лелеяло любовь, — теперь вили себе гнёзда подлые мрачные аспиды...

Иные крестьяне даже не добивали тех раненых, на каких набредали в лесу или в поле, не хотели брать на душу грех смертоубийства, а ходили за ними, скрадывали их, или приставляли мальца — сторожить; сидели в сторонке, пощипывая корочку хлеба, пожёвывая травинку, ждали, когда те сами богу душу отдадут — от потери крови, жажды, голода, ночного холода... и тогда забирали с мёртвого тела всё, что хотели, что себе давно наглядели.

Думается нам, что эти крестьяне, по сути мародерствующие, никак, однако, не могут быть отнесены к числу мародёров, этого подлого, вороватого и жестокого племени, поскольку крестьяне (да не заподозрят нас в лукавстве!) скорее берут с поля боя своего рода контрибуцию, нежели занимаются грабежом в его самом неприглядном виде, — контрибуцию за полнейший хаос, внесённый в их и без того нелёгкую жизнь, за разрушенный быт, за голод и болезни, за грабёж фуражиров и иных разбойников в мундирах, за страдания их самих, а также стариков и детей, и за разгул смерти в попранной врагами стране. Бедным крестьянам, о которых забыли правители их, от которых, быть может, за грехи их отвернулся сам Господь Бог, нужно выжить — выжить любыми способами, с честью или без чести (не слишком ли дорого стоит для крестьянина, зависимого от пана, от панов, честь?), с гордостью ли или без оной (пристало ли крестьянину с чёрными пятками и потресканными ногтями иметь такое высокое удовольствие — гордость?), в рубахе или без рубахи, без порток и без лаптей.

Война у них всё отнимала, но поля сражений и места кровавых стычек, смертельных схваток кое-что им возвращали. Это кое-что — ремни, шляпы, сапоги, оружие, кафтаны, сумки, сёдла, ножи, огнива, уздечки, колёса и телеги, мешки, полосы железа и гвозди, ковры и сундуки, шатры, фляги и фляжки, резные табакерки, съестные припасы, пиво и вино, заморский табак... и много-много всяких мелочей, быть может, не пригодных в крестьянском хозяйстве, но дорогих и милых сердцу, мелочей, какие скрываются от посторонних глаз у всякого солдата в бездонных карманах и хитрых карманчиках, в пистонах, кошелях, в поясах и под ремнями, в кисетах по соседству с верными подружками трубками, в расшитых ладанках, в портянках, за обшлагами и подкладками, вместе со вшами, под стельками или тульями, где обычно пасутся блохи, в голенищах и каблуках, в иных потаённых местах, о коих не знают даже авторы всеведающие — вроде нас, и о коих даже не подозревают те, кто никогда ничего не прятал...

Горели деревни и хутора, горели поля и заготовленное сено; втаптывались в грязь собранные плоды. Это свирепствовали казаки и калмыки — и те и другие проклятое племя. Они выполняли варварский приказ царя Петра — выжигать и любыми иными способами уничтожать всё ценное, за что ни зацепится око, дабы не досталось шведам. О, эта вечная, как мир, как война, страшная тактика выжженной земли!.. Дымы от сожжённых полей и селений то столбами упирались в небеса, то стелились по земле, выедая глаза. Бог отвернулся от несчастной земли, и пришёл новый мессия, имя которому Зло, и явились с ним и царили повсюду его апостолы: зависть, подлость, жестокость, ложь, предательство, блуд, клятвопреступление, наговор, насилие, грабёж, расправа, воровство, убийство. Ни дорогой, ни тропинкой нельзя было пройти честному человеку, полагавшему в чести своей себе законом — не оставлять без помощи унижаемого и угнетаемого, ибо везде, на каждом перекрёстке, в каждом доме творились насилия, истязания, убийства, и посреди этого царства зла и несправедливости, посреди ада разорения не оставалось места благородному сердцу, дерзавшему одному против тысячи; из чёрных логов, из-под валежин тёмных и мрачных, из топких болот выходили чудовища в человеческом облике и заступали честному путь и вырывали из груди кровоточащее сострадательное сердце.

Кто-то из крестьян прятался в лесах, закапывался с чадами в спасительную землю; кто-то уходил в самую глушь — к русским раскольникам забирался в скиты; кто-то, сохранив только жалкое рубище, пополнял число беженцев: одни бежали в Россию, другие надеялись найти спасение в Вильне, в Польше, на Украине. Народ голодал и умирал тысячами; брели по дорогам и отдавали богу душу при дорогах, свалившись на обочине без сил. Обыскивали брошенные деревни и хутора; вламывались в хаты, заглядывали в курятники и клетки в поисках птицы, обшаривали давно остывшие печи, ковыряли всякий хлам в разбитых сундуках; братом им был сквозняк, такой же голодный и унылый, гудящий в чёрных трубах и в пустых, слепых окнах. Попробуй отыщи на столе или под столом хоть что-нибудь достойное бросить на зубок и чуть-чуть смягчить адские муки голода, хоть крошку, мимо которой пробежала мышь (ах, проглядела, пи-пи!), хоть корку хлеба, заплесневевшую и окаменевшую, на какую не позарилась и божья птаха (ах, не расклевать, чирик-чирик!), хоть зёрнышко в рассохшемся сусеке, щепоть муки в дырявом котелке, горошину, когда-то закатившуюся в подпол, если до тебя здесь прошли и шарили быстрыми руками и один, и второй, и третий, и десятый, и тысячный... такие же горемыки, как ты, с голодными глазами, большими ртами на измождённых лицах и с подведёнными животами. Попробуй отыщи хоть почерневшую луковицу в земле, какой можно заткнуть орущий рот твоему опухшему с голодухи ребёнку. Борщевиком и марью да крапивой с лебедой сыт не будешь. Этим бы людям, томимым голодом, крылья пошире да посильнее — чтобы взлететь повыше, чтобы ловить в самом поднебесье пролетающих на юг жирных диких гусей... Тела умерших — и хозяев, и пришлых, однажды понявших, что нет разницы, где умирать — здесь или тремя вёрстами далее, и потерявших волю к жизни, лежали в домах вповалку. Так в иные селения пришла чума — щёлкая чёрными зубами, поводя лютыми бельмами-глазами и хватая всех и каждого костлявыми лапами... В лесах волков развелось — тьма. Ни в кои веки их здесь столько не водилось. А ночи становились черным-черны, никогда здесь чернее не бывало. И выли волки в чёрную прорву неба. И не радовала глаз ни одна звезда. По всему было видать, что близился, уж близился конец света.

Под шум и неразбериху войны многие крестьяне сами занялись разбоем — не столько на дорогах, сколько в усадьбах своих господ; вымещали старые обиды — барщину, оброк, неслыханное податное обложение и прочие беспощадные поборы. Днём хорошо помнили своё место — навозный угол в хлеву, а ночью чувствовали себя господами — сдвинув шапку набекрень, сами судили, сами рядили, сами наказывали. Но и шляхта не оставалась в долгу: вооружившись до зубов, нападали на своих обидчиков крестьян, что днём на них спину гнули, безропотно сносили все унижения и побои, а ночью, нечестивцы, так неблагодарно, так подло разбойничали. Резали и вешали без пощады, знали этих ночных мстителей наверняка и доказывать им ничего и никому не нужно было. Случалось, и между собой люто враждовали шляхтичи, устраивали друг другу кровавую баню; то были явно отголоски непримиримой «магнатской» войны: кто-то в один голос с Сапегами хвалил короля Карла и готовился встретить шведского монарха хлебами на рушниках, а другие заодно с Огинскими и Вишневецкими верили в выгоды союза с Петром и, хотя теряли немало в пожарах и грабежах, поддерживали действия русских. Всё так быстро меняется в жизни; кажется, так же восходит и заходит солнце, так же зима сменяется весной, так же падают звёзды, так же рождаются дети и умирают старики, но оглянешься однажды — ан времена уже не те... На клавесинах в поместьях уже не играли, маскарадов и ассамблей не устраивали и друг перед другом с деликатностью не расшаркивались — угрюмо проезжали мимо, едва кивнув, зыркнув напряжённо очами; кажется, на веки вечные ушла в прошлое сладкая мирная жизнь...

В своей беде, в своих страданиях многие крестьяне и ремесленники из местных и чужих, проходящих шляхом в поисках спасения, приходили в Рабовичи за советом, за помощью к священнику. Отец Никодим собирал их в церкви и, возвышаясь на амвоне, читал им проповеди, с любовью доброго пастыря называл их бедными, заблудшими овцами, призывал к терпению, напоминал о муках Христа, говорил о промысле Божьем, о Вседержителе, который всё видит и посылает на людей испытания неспроста. Лик священника был светел, когда говорил пастве отец Никодим:

— Мучаясь во мраке, будем полны, дети, радостного упования на грядущее... Обратим очи к звёздному, намоленному небу, поскольку там Господь, и отвернём глаза от бренной истоптанной и политой кровью земли, той земли, что засеяна ныне семенами весьма дурной травы, имя которой зло. Возвысим голос для раскаяния, возопиём, ибо согрешили, мало верили, попирая божественное, и теперь — до прощения — будем попирать и укорять себя, своё вечное неразумие. Молитесь, молитесь, дети, от самого сердца, от чистоты, сокрытой в нём, молитесь, пока молитва ваша не станет божественной песней — стихирой ясной, как свет вечерней звезды, как луч закатного солнца, как первая любовь, как неподкупный взор ангела, высокой и прекрасной, усладой и отдохновением души, очищением разума, и да простит вас Господь!..

И, как Иисус, раздавал отец Никодим людям хлеб, пятью хлебами и двумя рыбками он спасал тысячи. Боялись поднять на отца Никодима глаза прихожане, боялись, что глядя на них сверху, с амвона, с грустью взирая, он скажет, что кончился хлеб и нечего уж дать тебе, православный, вот сейчас — именно на тебе — он и кончился. И, страждущие, притихшие, опуская глаза долу, тянули дрожащие руки выше, в надежде на чудо, в святой вере в то, что лучшее будущее, несмотря ни на что, ни на какие лишения и испытания, ни на какие утраты, грядёт... и получали свой хлеб, который не кончался, не кончался... Шептались потом: откуда этот хлеб у отца Никодима, кто поддерживает его и вместе с ним их? И слышали о чуде, какое свершалось каждое утро: едва свет отворял священник дверь своего дома, выходил старец, пригнувшись под низкой притолокой, и видел хлебы в корзине и рыб в бадейке, волшебным образом появляющиеся у него на крыльце — с первым светом, с весёлым птичьим гомоном, с утренней молитвой.

Ах, далеко! Ах как далеко было до мечты — чтобы хлева полнились скотиной, а закрома ломились от хлеба, чтобы от уток и гусей было бело на мужицком дворе, а в курятниках было кур не сосчитать, чтобы сердце ликовало у крестьянина, идущего за плугом, а душа отдыхала у него, сидящего в саду меж плодовыми деревьями и кустами, и чтобы после дневных трудов в довольстве и сытости, усталые руки сложив и добрую чарочку пропустив, безбоязненно мог думать человек о завтрашнем дне!..

И с каждым днём становилось до мечты всё дальше.

Беспощадно обирали народ команды фуражиров: то русские всё отнимали, лопатами гребли из закромов, увели лошадей и скот, забили птицу, теперь шведы всё подчистую мели; во все уголки заглядывал их острый глаз, всюду побывала ухватистая рука. И не убежать было, не скрыться от этих ушлых грабителей. Для лучшего фуражирования войска проходили сразу несколькими дорогами — дабы сделать пошире охват. Если подозревали, что хитрил крестьянин, что припрятал он еду и фураж, угрожали ему, хватали за грудки, а коли и далее молчал — били в морду. Крестьяне крепились, как могли: лучше получить в морду, нежели с голодухи подыхать. И терпели, утирая с лица кровь и горькие слёзы. А хлеб они прятали по-всякому: и в глухой чаще, в непроходимом кустарнике, в колючем ежевичнике, и в подполе, и на чердаках, но главным образом зарывали в землю. Фуражиры сначала мучили крестьян, устраивали им дознания не только с мордобитием, но и с пытками, но потом научились быстро находить спрятанное, ибо прятали хозяева хлеб большей частью недалеко от дома; фуражиры пробовали землю штыками — во дворе, в саду, в погребе — и довольно легко находили тайники.

Когда фуражиры забрали, что могли, что нашли, стали всё чаще наведываться мародёры. И если первые только спрашивали и били, то вторые готовы были, не спрашивая, убивать. Кабы не это, то фуражиров трудно было бы отличить от мародёров, а мародёров от фуражиров. Мародёры хозяйничали во дворе и в доме, рыскали по пустым амбарам, скребли по сусекам, нюхали в печи; орали друг на друга и драли глотки на хозяев, гремели пустыми котелками и подойниками, пинали оловянные миски, какие сами же сбросили с полок; смотрели за поясом у мужиков — не набилась ли под пояс мука, смотрели под ногтями у женщин — не налипло ли там тесто... И снова хватали несчастных за горло, выспрашивали, били, резали, кололи, рвали ногти и волосы, лили вонючую навозную жижу в рот и смеялись: по вкусу ли тебе, мужик, этот чудный шведский эль?

Тяжкие времена, тяжкие испытания. Страна не залечила раны ещё от прошлой войны[26], — но возможно ли вообще залечить такие раны, когда гибнет половина населения, когда цветущий край, могущий быть под благодатными небесами и щедрым солнцем счастливейшим из счастливых, богатейшим из богатых, обращается в пустыню и пеплом и смертью засеваются его поля? — а тут новые раны, столь же глубокие и болезненные. Не иначе со всех сторон, дальних и близких, налетели вороны, стая черна и несметна, и сели на церквях, на домах и на деревьях, и зловещим граем своим, как заклинанием, как проклятием, привлекли на земли, кажется, благословенные самим Богом на счастье, на добро, на благоденствие, тучу гибельных бед. Грает ворон на церкви — быть покойнику на селе, на крыше дома ворон каркает — быть покойнику в доме, а на дереве каркает ворон — быть покойнику в лесу. Сидели бессчётные повсюду, из-за гроба по ветру, но свету и по тьме пускали голоса, лихие беды по миру рассыпали, смотрели, головы считали — какие поклевать...

Всё гибнет и даже нет смысла трудиться, и опускаются руки, и гаснет надежда во взоре, и воли больше нет в сердце, и пресекается путь уже у порога — дошёл до завалинки, дальше некуда идти. Сел крестьянин, чёрные руки на коленях сложил, вздохнул и сам себе молвил:

— Утром просишь, чтобы настал вечер, а наступил вечер — не дождёшься утра...

Тяжкую думу думал. С какой стороны к этой думе ни подступись, а всё одно — без просвета.

Недолго он сидел один на завалинке. Сел рядом жид[27], руки белые на коленях сложил и с тоскою молвил:

— Тяжко. Утром просишь, чтобы настал вечер, а наступил вечер — не дождёшься утра...

Spioner

унижали, и за людей не считали, и обманывали, и обирали, и насиловали, и истязали, и убивали. Семь бед. Пришла и восьмая беда, не задержалась — всячески использовали, впрягали в ярмо. Поклажу таскать, поломки чинить, за тем сбегать, за этим слетать, то поднести, это унести, выкопать, выковать, вырвать, подставить... да, Боже милосердный! всего не перечесть. А тут, когда движение короля Карла на восток приостановилось, когда в ожидании подкрепления шведское войско более топталось на месте, чем шло, и более назад поглядывало, нежели вперёд, ещё похитрее стали использовать местных: русские брали их в разведчики, а шведы — в spioner, то есть в шпионы. Но чаще, конечно, шведы, ибо у русских в войске было немало казаков и калмыков — прирождённых разведчиков — сметливых, опытных, неутомимых, хорошо умеющих прятаться, быстрых и с острым глазом... Надо нам здесь заметить, что в той полнейшей неразберихе, когда никто, даже высшие военачальники, толком не знал, где стоит лагерем, а где движется неприятель, и где имели место стычки, и с чьим успехом, и чей там отряд через дебри ломится, и чей намедни в болоте увяз и тянет теперь греблю, кто в тылу поджигает деревни, куда подевался обоз с фуражом, что там за лесом за грохот (действительно ли дерутся или только пугают?), где и кем наводится переправа и т.д. и т.п., — сведения о противной стороне и о передвижениях и действиях своих разрозненных отрядов были крайне необходимы и потому очень ценны.

И русские, и шведы использовали литвинов и евреев не только для разведки, то есть для собственно сбора сведений, но и для распространения обманных сведений, ложных слухов, способных смутить малодушных в стане противника, а то и вызвать панику во вражеских войсках. Шведы брали в заложники семью и посылали мужика к русским. Так и с евреями, коих немало было в тех краях, в иных местечках — едва не больше, чем самих литвинов. И шведы, и русские знали, что у евреев была своя «почта»: если один еврей что-то важное узнавал, то бежал сам (иногда за несколько вёрст) или посылал сына, зятя, работника, более лёгкого на подъём, к своим знакомым евреям, к родственникам, а те в свою очередь гоже быстро передавали весть дальше. Случалось, что гонец, посланный с вестью королём, князем, маршалком, шляхтичем, ещё в пути, а весть, передаваемая по эстафете еврейской «почтой», уже далеко опередила его и достигла места назначения и в месте том ко времени прибытия гонца уж далеко не новость. Шведы, бывало, выпытывали — в прямом смысле слова — у евреев, что они знают о передвижениях русских. Иногда, запугав и ограбив, засылали еврея к русским в качестве мелкого торговца — вином, табаком или потаскушками с грязным подолом. Тот, однако, не будь дурак, явившись в русский стан, сразу объявлял, что заслан шведами, что вовсе он не spion, а совсем свой, и всё русским про шведов рассказывал; и молил об одном — чтобы его не выдали; русские, весьма довольные, иногда даже награждали такого «шпиона» каким-нибудь дорогим подарком и посылали его обратно с наказом передать ложные вести. Еврей наш, пейсики накрутив, глазками но сторонам стрельнув, возвращался к шведам и как на духу выкладывал им всё о русских — и правду, и неправду (о полученных подарках, разумеется, помалкивал), а более, конечно, неправду, поскольку у страха глаза велики да хочется побольше насказать в надежде, что и тут на награду не поскупятся, не обеднеет шведская казна; да ещё нам нельзя сбрасывать со счетов обычную человеческую слабость всё в своих повествованиях приукрашивать, преувеличивать, домысливать (мы избегаем из последних сил словечка «привирать»). Можно сказать, что «шпионы» более вводили противников в заблуждение, нежели проясняли ситуацию. Поэтому не удивительно, что русские и шведы старались полученные сведения проверять — посылали на старые тропы новых «шпионов». Но те, в большом усердии стараясь угодить, боясь в нерадении навредить милым сердцу своему заложникам, городили новую городню, очень старались, чертили такие планы на песке, что русские и шведы хватались за головы, и военачальники, бывало, совершенно сбитые с толку, обескураженные, впадали в сильный гнев, бранились самыми последними словами (рожа твоя — задница!., да ходил ли ты вообще? что за тупое свиное рыло!., куриные мозги!..) и даже прибегали к розгам.

Очень тяжёлые были времена.

Рыцарь Тур во языцех

В силу того же естественного свойства простолюдинов, о коем мы только что говорили, все в своих повествованиях и ради красного словца, и ради вящего впечатления преувеличивать, приукрашивать, додумывать поверяли друг другу бедные литвины — не единожды обобранные фуражирами, многажды ограбленные дезертирами (что суть одно и то же), обворованные пришлыми татями, бессчётно раз оскорблённые и бессчётно же раз доводимые до самого что ни на есть скотского состояния — волшебные сказания о некоем Туре, о защитнике, о благодетеле, о радетеле народном, о всаднике-великане в дивном шлеме с турьими рогами, об истинном герое, что за каждого безвинно униженного, бессудно наказанного поднимает свой неотвратимый меч. Об этом Туре и русским, и шведам, понятно, тоже доносили разведчики и spioner, но русские и шведы, кривя насмешливо губы, отмахивались — сказки, празднословие людей тёмного ума. Никаких подробностей русским и шведским военачальникам, ясно, не передавали, лишь слегка приподнимали рогожу, объяснялись таинственными обмолвками; не могли же, в самом деле, рассказывать тем и другим, что тех и других славный Тур всё чаще и очень справедливо бивал!.. А уж когда далеко были русские и шведские уши, тут они, люд простой, незатейливый, друг дружке всё выкладывали, что знали, чему в последнее время радовались от души, с чем связывали надежды, — только успевай, брат, слушай...

Великан этот Тур невиданный — в два человеческих роста; так гласила всеобщая молва; одной рукой легко поднимает годовалого бычка, а на простого коня сядет — тут ему и хребет сломает; потому особенный у него конь — ему самому под стать; в его ручищах молот — что в руках у кузнеца молоток; а крестьянские вилы возьмёт — это как для пана вилка, столовый прибор. В повете он появился недавно — всадник-великан — без имени, без роду и даже без лица — Тур он и есть Тур. Крутые каменные плечи, косогор-грудь, ручищи-ухваты — дубовые корни... из леса вышел, в коем был всегда, в коем со времён старинных, легендарных, только ждал своего часа; оттого и обличье у него необычное — он будто призрак с крыльями незримыми, нетелесными, добрый гений из прошлых веков, из тумана неожиданно появляется и с клочьями тумана над землёй плывёт, вроде медленно, да не догнать; а в другой раз Тур, дитя самой матушки-земли, ею рождённый, ею в камень воплощённый, неизмеримо тяжёлый, как скала, проедет стороной, ввергнет в ужас лихих людей и исчезнет — там, где вроде исчезнуть-то и негде, будто, из земли произошедший, в землю и войдёт. Гоняет Тур по округе и русских, и шведов, бьёт шляхтичей ляхов, бьёт презренных жидов, берущих лихву[28] да жестоко обирающих народ в корчмах, гоняет хитрых иезуитских проповедников, дурманящих людям головы, смущающих веру их. Любого ярмарочного силача, если надо, вмиг прикончит раздавит, как клопа, и, как вошь, между пальцами разотрёт... И так он грозен, и с врагами так бывает суров, что даже те, за кого он вступается, его боятся.

И есть дружина при нём — может, несколько всего человек, а может, тьма, будто ёлок в лесу, которых никто не считал. Злы они; как видно, настрадались от бед, от врагов-насильников: кого не зарубят, того повесят, а кого не повесят, тому кости переломают; а кто от них убежит, уж больше не вернётся, ибо возвращаться очень далеко и страшно. В дружине его и крестьяне есть, местные и захожие, и горожане, мастера с подмастерьями, коих сорвала с их мест, с цехов их война, и беглые наёмники (как из шведского войска, так и из русского), и православные шляхтичи, и бродяги всякие без роду без племени — богомазы и цирюльники, коробейники без коробьёв, попы-расстриги без крестов, чернецы-монахи без покаяния и прочая, и прочая... отщепенцы.

А он, буй-Тур, над ними — всевластный правитель. Из рыцарей рыцарь. На хоругви[29] его начертан благородный гордый бык. Слово его короткое для всех закон. Да немного у него законов — скуп Тур на слова. Один закон — справедливость; второй закон — правда; третий закон — пойди спроси у ветра, он, вроде, слышал, и он по лесам, по долам сей закон понёс... Но, говорят, скупой на речи, щедр Тур на добрые дела. Он дела свои делает умело и умно. Как решит, как отрубит — уж не сделать лучше и не изменить. И саблей владеет — никому с ним не совладать. Льёт герой по родной земле окаянную вражью кровь, а на тропах, где ходит, он горстями разбрасывает, сеет серебро — чтобы дало оно изобильные серебряные всходы и невиданным, благородным, волшебным цветом зацвёл однажды — после всех бед и отчаянной нужды — родной край.

Тур появляется внезапно и исчезает в никуда. Никто не знает, откуда он приходит, на чей клич отзывается, на чей плач, где его дом и есть ли тот дом вообще — быть может, это логово, как у зверя лесного, под камнем, что лежал на своём месте всегда и помнит, как начиналось мироздание, под вековой валежиной, затянутой мхами, серыми и зелёными, бледными и яркими, нежными и косматыми, пушистыми, ветвистыми, кожистыми, быть может, его пристанище и логовом не назовёшь — просто место, как у языческого божества, просто лужок у высокого жаркого костра под звёздным куполом небес или, напротив, над бессчётной бездной звёзд. Где остановился Тур, там и дома...

Можно было бы согласиться: что и действительно всё это сказки — про Тура-призрака, про Тура-человека, про Тура-рыцаря, защитника, праведного судью и последнюю надежду поруганного простолюдина, — да недавно видели его воочию беженцы — не один и не два, в свидетельствах коих можно было бы усомниться, а десятки беженцев, уважаемых мужей, честных набожных матерей и достопочтенных старцев, слово которых твёрдо, а речи мудры и прозрачны, как родник, и в правдивости которых нельзя сомневаться, как нельзя усомниться в силе крестного знамения... Он стоял на холме и смотрел на дорогу. Недвижный и величественный. Хозяин здешних мест показался. Лесной бог, знающий тут наперечёт каждый камешек, каждую былинку, благословивший на жизнь, на расплод каждую живую тварь и по каждой живой твари, отец, слезу проливший. Сам Велес, «скотий бог», оставивший капище своё, высокий покровитель сказителей и поэзии... Или оборотень? Сын древнего турьего рода, брат туров могучих, гуляющих привольно по бескрайним литовским равнинам, по тёмным тысячелетним лесам, ровесникам библейского ковчега?..

Под шлемом дивным лица не увидать. А шлем сей Тур на людях не снимает. Почему — о том никому не известно. Кажется, нет нужды скрывать лицо тому, кто творит добро и не отступает от неписаных законов справедливости. Но не кажет он лица. Те, кто Тура ближе видел, кто малодушие своё превозмог и дерзнул полюбопытствовать, поднять глаза, рассмотрели его шлем: из турьего черепа искусно выточен, искусно же турьей кожей оклеен — ни саблей, ни нулей его не пробить; сделаны в кости узкие прорези для глаз, а по низу, по кромке, да по краям глазниц — отделан этот шлем серебром...

Здесь, да простит нас читатель, мы не можем отказать себе в удовольствии совершить небольшой экскурс в область истории шлема воинского, рыцарского и шлема ритуального. Тем более что экскурс сей тут будет как бы и к месту и со всей очевидностью покажет, сколь скромен, незатейлив был шлем, надёжно защищавший нашего героя, и в то же время сколь древние традиции этот предмет имеет. История знает воинских шлемов множество: разных форм — бочковидных, горшкообразных — грейтхельмов, или топфхельмов, каркасных, клёпанных и литых, с забралами и без, бронзовых и медных, костяных, железных шляп, арметов, бургиньотов, или штурмаков, бауннетов, или «собачьих морд», морнонов, саладов, кабассетов, «жабьих голов» и прочих и с невероятным разнообразием нашлемных фигур, называемых также клейнодами, какое только может позволить себе человеческая фантазия. Наиболее часто встречавшееся украшение шлемов — рога. Ослепительно сияли в солнечных лучах спиралевидные золотые рога на шлеме у Юпитера Аммона; рога его считались эмблемой прибывающей божественной силы. Золотой шлем у Александра Великого, которого подвластные ему народы ещё при жизни возводили в степень божества, был украшен рогами овна. У остготского короля Германариха на шлеме красовались толстые воловьи рога. Бараньими рожками украшались шлемы этрусских воинов. У немецких рыцарей-крестоносцев — тевтонцев, ливонцев, равно как у крестоносцев английских и французских, не только рога на шлемах были, но и птичьи перья, и крылья, и сами птицы, орлы или лебеди, и крылатая богиня Ника, дарующая победу над силами зла и приобщающая героя к бессмертию, к вечности, и стрелы арбалетные, и громовые стрелы, а также благословляющие руки, гребни, шипы, виноградные гроздья, личины драконов, пегасы, сирены, сфинксы и прочие фантастические существа. Эти нашлемные фигуры служили не только для защиты головы и для устрашения противника, но и в качестве амулета, защитника от несчастий и колдовства, залога успеха, залога победы, а впоследствии, когда вошли в моду рыцарские турниры, становились определённым условным знаком между рыцарем и прославляемой им дамой.

Очень древние шлемы, имевшие не воинское, а ритуальное значение, носили друиды кельтов, жрецы германцев и волхвы славян. Как и у Тура нашего, они были умело сработаны из черепов животных; их чаще украшали ветвистые оленьи рога, реже — рога лосей, зубров, быков. Эти рога крепились так искусно, что представлялись единым целым с человеком; они делали его выше ростом, величественнее, значительнее и как бы наделяли мощью, мудростью и отвагой того зверя, которому принадлежали ранее. Они связывали человека с тем зверем, которому человек поклонялся и от которого вёл счёт своих предков. Они как бы позволяли человеку пользоваться мистической помощью того могучего животного, частью которого венчали себя.

Пепел Могилёва

Правдивые или нет, но новые вести дошли до имения Ланецких, скорбные вести, и очень встревожили они и господ, и их крестьян, и всех окрестных жителей — будто Могилёв, город старинный и богатый, город торговый и ремесленный, наделённый известным Магдебургским правом[30], нравом на самоуправление, на иные привилегии, сожжён...

Эти тревожные вести несли и передавали, конечно же, беженцы: что шведы из Могилёва ушли, но с тем не кончились напасти, так как сразу же в Могилёв вернулись русские; бежали горожане от шведов, потом от русских бежали — хрен редьки не слаще; а недавно будто русские город и подожгли. Ещё Люба узнала, что о том один мужик из Рабович рассказывал, у него будто бы родственник в Могилёве...

Люба велела Криштопу этого мужика позвать.

Привёл Криштоп мужика пред ясные очи доброй панны, и тот поведал о большой беде. Своего родственника Могилёвского он встретил на днях на шляху. Бежал тот со всем семейством, голоден и наг, растеряв но пути и имущество, и скот, намеревался искать спасения в Малороссии — там теплее, спокойней, сытнее. А город — да, истинный Крест! — русские сожгли. На это будто было повеление самого государя Петра. Мужик кланялся Любе; говоря о сожжённом красавце-городе, часто крестился и говорил, что большую глупость сделал царь: он народ обозлил этим чёрным деянием. Народ-то и прежде не сильно жаловал любовью русских (равно как и шведов, и поляков, и немцев), но были и те, которые сомневались, — понимая, что война затронет всех и в стороне никому не отсидеться, когда пошла такая драка, не могли решить, чью сторону принять; как среди магнатов, как среди шляхты, средней и мелкой, не было единства, так не было единства и в простом народе. Теперь же, после разрушения Могилёва, число людей, радеющих за успех короля Карла в войне против русских и поляков, так возросло, что уж с противной стороны голос никто не подавал и вовсе...

Слушая этого неглупого, возможно, даже грамотного, мужика, всё более тревожась о судьбе родителей, оставшихся в несчастном городе, но убеждая себя мысленно, что помочь им сейчас она никак не сможет, ибо она всего лишь пташка малая, кружащая у пожарища, Люба задала мужику вопрос, который был неожиданный даже для неё самой, вопрос этот будто сам собой сорвался у неё с языка:

— А чью сторону выбрал Тур?

— Наш Тур, как и прежде, панна, с народом, — негромко, но твёрдо, с вежливым поклоном ответил мужик.

Отсчитав на водку, Люба отпустила мужика, позвала Криштопа; но не могла вспомнить, зачем звала его — в такой была растерянности, беспомощности. Велела что-то для отвода глаз. А он, добрый, проницательный старик, кивал, вздыхал и всё её успокаивал: ежели давеча уберёг Господь, когда уж, казалось, сама смерть вломилась в двери, то убережёт и завтра, не позволит лишиться последней рубашки.

От предчувствия новой беды у Любаши и Винцуся сжималось сердце. Среди дня за хозяйственными заботами да домашними делами, за солнечным светом и пением птиц как-то ещё не томили тревоги, но ближе к вечеру, когда начинали сгущаться сумерки, когда замирала природа и из синих и свинцовых низин выползали промозглые туманы, приходили незваные всякие мысли, одна другой хуже, тревожней, и от дурных предположений — неизбывных, навязчивых щемило, тяжко было на душе. Как там старики-родители? где они? и живы ли они вообще?.. Хоть какую-нибудь подали бы о себе весточку.

Днём Люба крепилась, ночами плакала. Поглядывала на Винцуся, который хоть и слова не говорил, но явно тосковал по родителям и брату. Не раз видела сестра, как выходил Винцусь из ворот имения, садился на камень при дороге и долго-долго в конец этой дороги смотрел; скучал сердечный мальчик, ждал родителей, Яна и Алоизу, ждал брата Вадима.

И здесь, будто по волшебству, родители Ланецкие явились... Прекрасный это был день — солнечный и тёплый, тихий денёк посреди осени, один из последних погожих. Пришли Ян и Алоиза пешком, только вдвоём, ибо всех слуг своих могилёвских ещё в городе потеряли и не знали их судьбы, пришли неимущими странниками с посохами, с жалкими котомками, поддерживая друг друга рукой, плечом и словом. Исхудавшие, оборвавшиеся, простуженные, с чёрными лицами — их насилу узнали, приняв сначала за нищенствующих побродяг.

Ах, сколько же было радости!..

Тут и услышали о могилёвском бедствии из первых уст. Поведали Ян и Алоиза, что в начале сентября русские войска вошли в город и, хотя раньше они уже в Могилёве стояли, теперь их было не узнать. Вдруг кинулись по дворам грабить и разграбили всё, что осталось от шведов; народ выгоняли из домов, не давали времени на сборы; если кто сопротивлялся — били. И потом город подожгли, чтобы не достался он более шведскому королю. По приказу Петра два полка, калмыцкий и татарский, бесовское племя, поджигали Могилёв с разных сторон[31]. Тысячи, тысячи жителей остались без крова, без имущества, без пропитания, без зелёного медяка. Иные горожане в беде своей, в отчаянии схватывались с налетающими, бесчинствующими азиатами, но гибли на месте. Полыхали дома, пылали церкви, от ужасного жара плавились колокола, как свечи, горели золочёные маковки. Жители, кто ещё в городе оставался, кричали, как оглашённые, бегали без смысла от колодца к колодцу, пытались хоть что-то взять из своих жилищ и страшной смертью погибали в пламени...

У Ланецких в городе сгорело всё — и дом с железными дверьми, и службы со всем скарбом, и все ларцы с Любашиным приданым и нарядами, и мамины меха, и шерсть аглицкая, и полотно немецкое, и мука, и меды, и вина французские и венгерские, и прованское масло, и ящики с изюмом, и бочки с оливками, и мускус с благовонными маслами, что так любили состоятельные горожанки использовать при мытье, и ковры с гобеленами, и всякое иное рушимое добро — до последней овчины, до последнего стёртого хомута; дырявой ветошки не осталось. В чём хозяева были, в том ушли и тому ещё радовались...

Все жители разбежались: кто в литовские города к родне, в Вильно и Ковно, в Вилкомир, Поневеж, в Витебск и Гродно, кто подался на юг; у кого не было родни и собственности ни на западе, ни на юге, нашли прибежище в предместье Луполово — его русские не смогли сжечь, так как не нашли лодок; третьи обрели приют и кое-какое пропитание в монастырях — православных и католических; а иные, недалеко от несчастного города отойдя, устроились временно в шалашах и кормились именем Христовым.

Старики Ланецкие вздыхали, качали головами: теперь они будут больше верить в народные приметы, чем когда-либо. Говоря т в народе, мыши и тараканы исчезают из дома, которому угрожает пожар. Разве это не вздор? Разве это не измышление скудоумных для потехи неразумных?.. Но так всё и было. Мыши и тараканы незадолго до трагедии убегали из города. Откуда они могли узнать? как, бессловесные твари, смогли передать друг другу весть о том, чего ещё не было? Они лавиной бежали но улицам, смущая и пугая прохожих. Иные прохожие сторонились в неприязни, а другие давили их... Вот мыши и тараканы, твари примитивные, знали, чуяли беду и бежали, а люди — совершенные творения Создателя по образу и подобию — не знали, даже подумать не могли, они не могли допустить такого ужаса в мыслях, что город, любимый их город, красавец-город, гордость их и отрада глаз, оплот веры православной о двенадцати престолах, будет в одночасье уничтожен, сожжён. Хотя в народе было некое смутное брожение; задним-то умом уже говорили, что были, были весьма ясные знамения предстоящей беды: икона Богородицы в Богоявленском храме как бы заволоклась пеленами, а пелена те будто переливались всеми цветами радуги; ещё родник близ города, святой целебный источник, кровью потёк, а река по ночам... стонала — натурально стонала, как человек, обуянный горем (а думали: плакала по утопленнику жена). Однако этих знамений могилевчане не поняли. Кабы поняли, схоронили бы богатства свои где-нибудь подальше и понадёжней.

В усадьбу шли старики Ланецкие пешком, больше ночами, а днём отлёживались в каком-нибудь шалаше или в копне сена; боялись ходить дорогами, опасались разводить огонь, на сучок в лесу избегали наступить, дабы не щёлкнул, ибо кругом были враги — и чужие, и свои; грабили всё и всех. Ян и Алоиза не раз слышали крики на дороге, призывы и мольбы о помощи, но уходили от большей, от горшей беды, так как ничего не мог поделать Ян, человек ещё весьма не слабый, один против дюжины. Где-то возле Вильчич помирали от голода и холода; ночка выдалась дождливая, только и спаслись тем, что сидели под елью обнявшись, — сберегли тепло. Потом подавили в себе гордость — побирались по домам, как и многие другие побирались до них и после. Иногда перепадала скудная пища. Но всё больше кормились улитками и речными ракушками. Народ, замечали, всё чаще добавлял в хлеб сушёную репу — толкли репу в порошок и примешивали к тесту; так пекли хлеб; день ото дня хлеба в хлебе становилось всё меньше, а репы больше. Повальная голодуха была не за горами. На чёрных, сожжённых полях разложила свои кости голодная смерть... Забрели как-то на хутор. Там сердобольная вдова пустила их погреться на печку; а на печке у неё — с десяток ребятишек, мал мала меньше среди овчин и гарбузовых семечек. Может, сутки у этой вдовы отлёживались, может, благодаря ей и живыми остались — к тому времени уж совсем выбились из сил. То, что накануне насобирали милостью Божьей, почти всё отдали вдовьим детям.

Радость от встречи, от окончания тяжкого путешествия совершенно погасла, когда Ян и Алоиза узнали, что старшего их сына Радима нет в Лозняках. Старые Ланецкие переменились в лице. Радим уехал в усадьбу ещё задолго до сожжения Могилёва. Они были уверены, что Радим с другими детьми ждёт их здесь. Мысль, что дети живут в усадьбе, далеко от войны, что они защищены от невзгод стеной глухого леса, а от татей и шишей высоким забором, крепкими воротами и злыми дворовыми мужиками с рогатинами и косами, поддерживала родителей в последние дни. В упавших чувствах они не обратили внимания на трогательное замечание самого младшего, Винцуся, на несогласие его: «Мы уже давно не дети». А Люба думала о том, что не следует ещё более расстраивать бедных родителей рассказом о недавнем происшествии: не такой уж и глухой у них лес, и не спрятать тропинки в этом лесу, и забор у них не вполне высок, и не весьма крепки ворота да и мужики дворовые не настолько злы, чтобы справиться с несколькими мародёрами. И ещё Люба думала сейчас, что надо бы предупредить приказчика Криштопа и дворовых, чтобы о том случае помалкивали... О Радиме и Винцусь затосковал. Как же ему теперь быть без Радима? Ведь Радим для него — свет в окошке. Каждое слово старшего брата ловил, в каждом его деле участвовал.

— Где же наш Радим? — со слезами на глазах спрашивала Любу Алоиза, как будто Люба могла это знать или как будто она могла держать ответ за судьбу старшего брата. — Может, уж и нет его на белом свете?

Старый Ян при этих словах бодрился:

— Ты сразу о самом дурном! Не накличь беду. Дай ему срок, мать. Придёт. Он крепкий у нас.

Но Алоиза уже не сдерживала слёз, так как было это ей не по силам; стояла в Могилёве над родным пепелищем, не плакала; столько дней шла через войну, крепилась; от голода и холода помирала, ни слезинки не пролила; и вот новая беда: не видит она вблизи себя дорогого сердцу первенца, и дрогнула душа.

Алоиза посмотрела на Яна с укоризной:

— Ты сам видел, муж, что делается в свете. Кажется, что весь мир в огне. Повсюду царит зло, будто распахнулись адовы ворота. Радим наш человек прямодушный и честный. Если что не по справедливости где делается, он не покривит душой, не смолчит. И за слабого, и за обиженного непременно вступится. Себе на беду...

Ян с мрачным видом молчал. Видно, согласен был с женой.

Алоиза продолжала:

— Вот ты на дороге слышал мольбы. Но не вступился один против дюжины...

При этих словах Ян вздрогнул и протестующе взглянул на жену; от обиды он даже как-то выпрямился, стал будто пружина, словно намеревался доказать, что не за себя он испугался да и не испугался вовсе, а только выбрал меньшее из двух зол, душевные муки... Но смолчал.

— А Радим наш и против дюжины пойдёт, не оглянется.

— Да. Он справедливый, — хмуро кивнул отец. — Поэтому его не оставит Господь.

Утирала Алоиза слёзы:

— Таким, как он, и в добрые времена приходится трудно, а уж в лихолетье. Несчастливый жребий. Не за этим поворотом, так за тем углом... Лежит где-нибудь под кустом то, что осталось от нашего Радима, а мы и не знаем... только волки знают...

— Вздор городишь, жена! — сурово взглянул на неё Ян. — Не ровен час, беду накличешь. Лучше помолчи. Радим наш сильный, выдержит всё...

Родители долго и тяжело болели. То одного, то другого мучили лихорадки, ломило в костях, то и дело являлись ночные поты, от которых приходилось менять постель и переворачивать подушки; не отпускала слабость, которая оказалась сильнее всякой силы (уложила даже силача Яна). И всё-то, может быть, они давно превозмогли, кабы не постоянные тревоги о судьбе ненаглядного первенца Радима.

Призывали к ним знахарку по имени Старая Леля. Была ещё в тех краях Молодая Леля, но она давно умерла, так давно, что многие её уж и забыли, а Старая Леля всё жила да жила, и никто не знал, сколькой ей, старой, лет — наверное, потому, что она и сама этого не знала, и не осталось в живых ни одного её ровесника, какие могли бы сказать, сколько ей лет. Вероятно, так и положено всякому знахарю жить долго, ибо лучше других знает он, как долго прожить... Посмотрев на родителей Ланецких, Старая Леля покачала головой и сразу повернулась к ним боком и сказала, что куда она теперь смотрит, туда их хвори и уйдут; а смотрела знахарка прямо за окно. И потянулись за окно их хвори, потому что Ян и Алоиза сразу почувствовали себя несколько лучше — только от одних её слов. Да, хорошая была знахарка Старая Леля. Она дала слугам корешков и сушёных листочков, научила, как заваривать снадобье. Ещё велела пить горячее молоко с шафраном. Подсказала, какие молитвы читать по сю сторону стены, и какие по ту, и какой заговор при этом в уме держать. В самую суть бабушка зрила: сама-то простуда не тяжёлая, отпустила бы от одной баньки, а вся хвороба докучливая — от слабости, от голодухи и от плохих мыслей; если много лежать, много кушать и маленько приструнить действие ума, всё без следа пройдёт.

За пропойским лекарем не стали посылать, так как лучше всякого лекаря помогла Леля. Много лежали, много кушали; только действие ума никак не могли приструнить, поэтому старались думать о высоком — о Боге, о лучшем грядущем, о семье. Старикам много не надо. И малым они удовлетворятся в многотрудные времена и рады будут. Ян и Алоиза мечтали только о тихом семейном счастье. В камине огонь уютно загудит, в ногах тёплый котик замурлычет, внучок засмеется, и будет рай...

Обоз Левенгаупта

Вдруг появился на шляху большой обоз... Сказать «большой обоз» — значит, однако, не совсем верно сказать, как бы недосказать, не отразить вполне действительности. Это был фантастически большой обоз, циклопический обоз, архивеликий обоз; это был такой обоз, что не только в здешних местах, но и вообще ни в одном уголке мира, ни в одну эпоху, ни в одну войну таких огромных обозов не видывали. Фуры, фургоны, возы и телеги, брички, фурманки, кибитки, тарантасы, коляски, двуколки и даже кареты... несомненно, один экипаж чем-то отличается от другого — формой, размерами, назначением, наполнением; и они в обозе были представлены, как были представлены все твари в библейском ковчеге, ибо генерал собрал колёса едва не со всей Лифляндии и с Курляндии. Начнёшь считать их, стоя на обочине, со счёту собьёшься — не на первой сотне, так на второй, не на второй — так на третьей. А всего было в этом обозе транспортов — не менее семи тысяч, и тащили их восемь тысяч лошадей. Даже сотня подвод — уже обоз немалый. Но обоз из семи тысяч подвод... История такого ещё не знала. Воинских припасов (амуниции, пороха, пуль, гранат и картечи), и пропитания, и корма для лошадей в нём было столько, чтобы хватило корпусу генерала графа Адама Левенгаупта, он же начальник обоза, на три месяца да ещё на полтора месяца — основным шведским войскам, что поджидали это подкрепление. Корпус Левенгаупта насчитывал шестнадцать тысяч солдат и офицеров[32], основные силы шведов под началом короля — около тридцати пяти тысяч человек.

На много-много вёрст растянулся шведский обоз. Последние телеги сегодня скрипели там, где вчера катились первые. Вперемешку с транспортами шли стада. Более тысячи голов рогатого скота вёл Левенгаупт к королю Карлу. И впереди обоза, и позади, и по обочинам, и по ближайшим к тракту дорогам и тропам двигались сопровождающие войска — кавалеристы, пехотинцы, артиллерия. Там и сям горделиво развевались над обозом знамёна — величественные, славные знамёна, не склонившиеся ещё ни перед одним противником, победоносные знамёна-вексиллы с именем королевским, с лаврами и львами, с ягнятами как символами преодоления сил тьмы; своенравная и надменная птица победа сидела на них и зорко смотрела вперёд — в великое шведское будущее, в славное будущее имперское. Пестрели значки полков, хоругви. Ежели но ним судить, то были в корпусе Левенгаупта не только шведы; видели и роту поляков, были и финны и много-много наёмников-немцев.

Играли волынки, для множества наций (не иначе, для всех европейцев) инструмент родной, пособляющие держать шаг, укрепляющие дух и поднимающие настроение, будто подбавляющие перца в кровь пронзительным пиликаньем, задиристым сопением и неумолчным неким бравым гудом, добавляющие огня в серую обыденность войны; то и дело подавали протяжные сигналы трубы, выстукивали отчаянную дробь барабаны. Так застучит барабан во главе обоза, а ему уж вторят другой и третий — и понеслось, всё далее барабанщики передают приказ, — и так прокатывается барабанный бой раз за разом, волна за волной, верста за верстой, от селения к селению, от реки до реки, раскатами, рокотом.

Не обоз это был, а море разливанное, действо, поставленное но величайшему, хотя и простейшему из сюжетов, аллегория земного бытия, движения истории, невиданное зрелище. Недаром крестьяне стояли у дороги и глядели на него, разинув рты, заломив шапки, почёсывая в изумлении затылки. В жизни своей они ничего подобного не видели и не слышали, поскольку даже самая захудалая из трупп не завозила в их глушь своих подмостков. Множество лиц и языков, разнообразие платьев, смех и ругань, улыбки и жесты, крики и песни. Это был настоящий Вавилон на колёсах, непонятными происками судьбы, судеб оказавшийся посреди вековых дебрей, в коих и один перехожий странник в праздничный день — событие...

На солдатах и офицерах были синие и серые кафтаны, треугольные шляпы чёрного войлока, кожаные камзолы, панталоны и чулки. Новенький у всех наряд, с иголочки, кровью не замаранный, в земле не выпачканный, штыком не порванный. Пряжки и звёзды, ремешки и застёжки, напудренные завитые парики — чудо из чудес — уж не чудесней ли хвостов павлиньих?.. Небывалые для здешних глухих мест франты. Что ни солдат в мундире с оловянными пуговицами — то пан; а уж офицер с пуговицами золотыми да с блистающей вензельной горжетой на груди да в камзоле, расшитом золотым галуном, — сиятельный граф, молодой генерал, королевич, а может, и того выше — не сам ли это король?

И совсем уж диво дивное: шведы тащили с собой... мост. Этот мост был истинной гордостью шведских военных инженеров. Левенгаупт хорошо понимал, что вести обоз ему придётся через страну речек и рек, по дорогам, не мощённым камнем, на которых в непогоду лужи становились озёрами, а канавы — рвами, по бездорожью вести — через овраги и балки, рытвины и кочки, а где-то и напрямик — через топкие болота; понимал он и то, что шпионы русского царя или вездесущие казаки, татары и калмыки постараются, уходя, сжечь, разрушить за собой все мосты. И с предусмотрительностью, достойной всякой похвалы, несли с собой шведы мост, разобранный на части. Между собой эти части крепились кожаными ремнями. Каждую часть, обливаясь потом, несли на руках пехотинцы. Части моста были облеплены пехотинцами, словно кусочек сахара — муравьями. Шлёпали по лужам, расплёскивая грязь, бранились, дымились паром под мелким нудным дождиком, тащили солдаты свой крепкий, надёжный шведский мост...

Нарядный пожилой швед ехал впереди — сам herr Lewenhaupt[33], в переводе «Львиная голова»; надо заметить: весьма подходящее имя для генерала шведской армии — армии королевства, в гербе которого два могучих льва, стоящие на задних лапах, поддерживали корону. Красивый мундир, расшитый золотом и серебром, что было в те поры в обыкновении у высших офицеров, дорогая шляпа, а сапоги... на сапоги особо обращали внимание простолюдины, стоящие на обочинах дорог... сапоги — загляденье и ценность, которую трудно переоценить; в таких сапогах будешь день но болоту ходить, и ноги не намокнут. Этот человек, генерал-губернатор Лифляндии и Курляндии, великий талант и умница, отважный исполнительный офицер, славный военачальник и надёжная опора короля Карла, был прирождённым военным в прямом смысле слова, поскольку за сорок девять лет до описываемых событий, на счастье его или нет, но на судьбу — это точно, угораздило его родиться в шведском военном лагере вблизи Копенгагена в самый разгар войны между Швецией и Данией. И наверное, мы можем здесь сказать, что войну он вкусил вместе с молоком матери — под грохот орудий, под звон тысяч шпаг, под крики героев, идущих на смерть, под стоны раненых, принесённых с полей сражений, и барабанный бой, эти стоны заглушающий; запах порохового дыма и запах крови, пота, запах дыма бивачных костров он узнал одновременно с едва уловимым ароматом тех полевых цветов, нежных галантусов, что принесли разрешившейся от бремени именитой его матери боевые шведские офицеры.

Солдаты обожали Левенгаупта за простоту обращения, за заботу, как о детях своих, и за отчаянную храбрость. Он никогда не прятался от пуль и никогда не жаловался на судьбу, на трудности и неудобства похода; если мёрзли солдаты, мёрз и он, кровный родственник королей, если солдаты голодали, он делился с ними пищей со своего генеральского стола. Адам Левенгаупт, любимец Карла, не проиграл ни одного сражения. Сколь мало ни было бы солдат под его началом и сколь ни грозен был бы неприятель, он мужественно вёл полки в бой на превосходящего противника, он строил солдат своих в чёткие шеренги, разворачивал флаги и под рокот барабанов, под злой свист пуль шёл на крепости, на неприступные бастионы, и побеждал, и водружал на поле боя или на высокой башне, откуда, может, родина была видна, шведское знамя, и восславлял шведскую корону. Бивал он не однажды и турок, и поляков, и русских. И, педант из педантов, можно даже сказать, человек болезненно дотошный, всегда исполнял в точности данный ему приказ — от первой буквы до последней точки (а ежели в деле нужна была запятая, он ставил и запятую, от которой противнику становилось тошно), доводил до конца возложенное на него дело, каких бы усилий ему это ни стоило...

Однако не на сей раз.

Забота, возложенная на плечи его королём, — пройти за два месяца 400 миль, отделявших Ригу от Могилёва, — оказалась ему не по силам. С весьма большим опозданием генерал смог собрать обоз. И в тот день, когда генерал со своим корпусом должен был по плану уже соединиться с основными силами Карла, его обоз прошёл всего 150 миль и находился несколько севернее Вильни, едва оставив у себя за спиной жмудские земли, иными словами, короля и Левенгаупта разделяли на тот момент более чем 250 миль.

А ещё Левенгаупт не в силах был повлиять на небеса, чтобы даровали они хорошую погоду, не мог повлиять на ветры, дабы унесли они прочь серо-свинцовые хмари, собравшиеся над Литвой, казалось, со всей Европы, и молитв его не услышал Господь. Солдаты обращали к небесам свои измождённые, почерневшие лица и пели нестройным хором «I himmelen, i himmelen, där herren gud själv bor...»[34], но глух был Всевышний и их усталых голосов не слышал. От дождей, что лили или моросили последние недели две, развезло все дороги, и реки стали полноводны, быстры и желты от грязи, и земля везде хлюпала, куда ни наступи; даже негде было раскинуть шатры и поставить палатки и только чудом удавалось на привалах развести костры — такая сырость царила повсюду... Телеги по ступицу уходили в колею, колёса вязли в грязи; лошади падали от напряжения, солдаты и возницы выбивались из сил.

Король ждал, а его самый любимый, самый надёжный генерал, увы, не справлялся.

Полагали, предстоит им только идти, преодолевать расстояние, но в иных местах приходилось прорываться, созывать кавалерию трубным гласом и барабанным боем, подгонять и разворачивать пушки. И чем ближе были к основным войскам, к нетерпеливо поджидавшему Карлу, тем тяжелее становилось.

Прежде всё мелкие разбойники и воры тревожили обоз, и больше ночами, а тут вдруг некий Тур ударил дважды среди белого дня, и силой удара, и отчаянной смелостью, внезапностью, злостью, и, что примечательно, необычной наружностью своей, наружностью беспощадного воина из очень давних, ещё языческих, времён, смутил он многих из обозных — не военных, а цивильных малодушных прилипал, подлых маркитантов, не ищущих от войны ничего, кроме собственной выгоды, — страху на них нагнал. Как порождение здешней земли, он будто из земли и вырос перед обозными, а с ним и дружина его; наделал переполоха, крови много пролил, ударяя на все стороны саблей, одаряя смертью, и в землю же со своим воинством как будто ушёл. И хранила его земля: карельские драгуны, опомнившись, кинулись в погоню, но не сыскали следов. Ловили шведы местных мужиков, спрашивали: что за Тур? откуда взялся?.. Те разводили руками, а сами прятали ликующие глаза.

Теперь, ближе к Пропойску, стали просто неотвязны русские. Если несколько дней назад они только следовали за обозом, высматривали, вынюхивали и изредка показывались впереди или позади, или в кустарниках послышится хруст веток и мелькнёт серый башлык, или вдоль лесной опушки стремительной тенью проскочит всадник, или в чёрной балке ружейный ствол блеснёт, то после переправы через Днепр поведение их изменилось: то проскачут в открытом поле, пальнут, посмеются, то предпримут внезапный наскок, но в упорный бой не ввязываются, то обстреляют из пушек хвост, отобьют и разграбят несколько подвод.

Капитан Оберг, что ходил лесами и не раз жестоко с казаками схватывался, доносил генералу, что тревожим обоз корволантом — летучим отрядом[35], созданным царём Петром именно для стремительных рейдов по тылам, для внезапных атак, истребления фуражиров и для всякого рода беспокойства. От того же Оберга генерал Левенгаупт знал, что командует корволантом сам царь и что у него до семи тысяч человек конницы и около пяти тысяч пехоты, и отлично понимал генерал, что уж если сам Пётр стал во главе летучего отряда, то дело серьёзно: русский царь ситуацию понимает, намерения противника видит ясно, так как все нити держит государь, и сделает всё, чтобы не допустить соединения корпуса Левенгаупта с основными силами Карла, и в самое ближайшее время — не сегодня, так завтра — надлежит Левенгаупту ждать очень решительных действий со стороны русских. И генерал готовился к баталии: слал разведчиков вперёд — для наблюдения за русскими и изучения местности, пригодной для сражения или непригодной, слал нарочных назад — подгонял хвост обоза; слал он и вестовых к Карлу, чтобы король поддержал в случае нужды; а тем, кто шёл или ехал рядом с ним да зорко поглядывал вокруг, советовал держать порох сухим и по ночам спать только вполглаза.

Маркитант

Свой грандиозный обоз граф Адам Левенгаупт собирал в Риге и, подгоняемый королём, принуждён был делать это второпях, ломая дотошную натуру свою и своё известное обыкновение любое дело делать не спеша, основательно, по плану, то бишь продуманно; наученный непростой жизнью, всегда предпочитал он подготовиться к делу с избытком, а там уж как решит и как допустит Господь...

В поставленные Карлом жёсткие сроки он никак не укладывался, и, сумев с великим трудом собрать достаточное количество экипажей, он не смог, однако, собрать достаточно быстро необходимое число обозных возчиков. Те же, кого удалось Левенгаупту собрать, являли собой возчиков весьма сомнительного свойства, а точнее говоря, это был совершенный сброд — авантюристы и искатели приключений всех мастей, занесённые в Ригу и вообще в ливонские края неизвестно какими ветрами, неизвестно под чьими парусами и флагами. Помимо собственно курляндских, семигальских, латгальских, эстляндских и прочих лифляндских выходцев — остзейских немцев, латышей и чухонцев, — были здесь и поляки, и датчане, и венгры, и евреи, и даже турки. И хотя было обещано неплохое вознаграждение, поток «возчиков», желавших пуститься в долгий и полный опасностей путь в Литву и Россию, довольно быстро превратился в ручеёк и скоро совсем иссяк. Пришлось Левенгаупту прибегать к новым посулам и даже к угрозам, но никакого действия это не возымело. Генерал некоторое время пребывал в растерянности, пока не придумал он, как на это пёстрое, латаное-перелатаное одеяло нашить недостающую последнюю заплату. Генерал отсчитал на плацу полторы тысячи шведских солдат родом из деревень, солдат, способных отличить конский хвост от гривы, а уздечку от подпруги, и велел им, отложив в сторону ружья и шпаги, взяться за вожжи... Так обоз отправился наконец на восток.

Мы уж поминали выше маркитантов, что во все времена прибиваются во множестве к воинским обозам. Так и к этому обозу их пристало немало — и в самой Риге, и вскоре после выхода из неё. Предприимчивые лифляндские немцы были среди них, смекалистые, расчётливые шведы, молчаливые эсты и финны, знающие толк и себе на уме, но более всего было жуликоватых маркитантов еврейского племени. В фургонах своих, что легко переделывались в прилавки, везли они вино и водку, пиво и табак, старую селёдку и ещё держали они самый сладкий для солдата товар — куртизанок и гризеток с намалёванными прекрасными глазами, благородными бровями, демимонок и гетер с нарумяненными щеками, лореток и кокоток с пухленькими, медоточивыми устами, нежнотелых, пышногрудых камелий и магдалин, а в просторечии — шлюх и грязных уличных девок (каково бы ни было хорошо название, суть одна — от товара, что она даёт, проклятый фургон весь скрипит и раскачивается, а неделю спустя уже ты скрипишь зубами и раскачиваешься, когда мочишься с утра). Всё это были дамы молодые и не очень, миловидные и страшненькие, весёлые, полупьяные, крикливые, не только отовсюду доступные, но и со всех сторон прилипчивые и даже неотвязчивые — как, впрочем, и сами маркитанты. Когда солдаты на бивуаках им пересчитывали юбки, они соглашались, что падшие, но, припрятывая в этих же юбках очередной серебряный талер, потерянными себя отнюдь не считали.

Война для маркитантов — время золотое, время втридорога сбывать свой товар, и не просто сбывать, а спихивать его, сплавлять, сбагривать, впаривать, втюхивать, притом самый дерьмовый товар, который в мирное время даже не довозят до ярмарки, а сваливают на обочине, скармливают свиньям и псам; война для них, подлецов торгашеского племени, время ковать огромные деньги, делать баснословные состояния, а обоз — место, самое бойкое из всех возможных мест. Если можно так выразиться, воинский обоз — торговая площадь на колёсах, мечта любого неглупого негоцианта. Ибо «площадь» эта всегда в центре, хоть посреди большого города обоз станет, хоть возле малой деревушки или хутора, а хоть и в поле, где вовсе нет жилья... поскольку обоз непременно оказывается в центре огромного скопища солдат и офицеров, у каждого из которых вечно жаждущие уста и неизменно ненасытный желудок, при всегдашнем желании расслабиться, отвлечься на удовольствие от тягот войны, трудностей похода, и главное качество каждого из которых не мушкет в руках, и не шпага в ножнах, и не храбрость, и не любовь к родине, к командиру и королю, не верность присяге, а прицепленный к поясу кошелёк, быстро пополняющийся из королевской казны или от повседневных грабежей, и, помноженные на нудное, проклятое время воинских трудов, жажда, голод и плотская страсть (очень точно именуемая плотоугодием), делающие из многих сильных и гордых мужчин, истинных героев в бою, кротких агнцев — покажи ему только желаемое издалека, помани его пальчиком, тут и на верёвочку красавца бери.

Стояли крестьяне у дороги, у которых уж отняли всё, и от безделья часами глазели на дивный обоз, на возы и поклажу, на чужих людей, на эти новые лица, за каждым из которых своя судьба, своя повесть, только останови, только расспроси и выслушай. И из бесконечного потока выхватывали лица — то русоволосого немца, то светлоголового ревельского эста, то веснушчатого рыжего финна.

А вот один с сильно выраженными восточными чертами, явно иудей, оставивший корни свои далеко-далеко, на пустынных холмистых берегах Леванта, где предки его под палящим солнцем веками пасли овец и давили оливки, там его родовое древо, которому, может, не одна тысяча лет, а он, мелкое семя, влекомое ветром, ветрами, пристанища себе никак не найдёт; вот и сейчас, когда-то пастух, а ныне маркитант, идёт он, бесприютный, по бесконечной северной дороге.

Чем-то необычным он взоры досужих мужиков привлёк... Волосы длинные, крупноватый нос. Чуть седоватый, вроде не молодой, но и не старый. Трудно было бы сказать, сколько ему лет, — в этом, должно быть, видели его необычность... Ближе подойдёшь, посмотришь — кожа у него на лице, будто пергамент, желта и груба и как бы помятая; лет сорок, пожалуй, ему — старик. Но издали глянешь, когда он с подводы легко спрыгнет и рядом идёт, или сзади бросишь взгляд — фигура у жида совсем молодая; высок, строен, красив, быстр, лёгок шаг — нет, не дашь ему и тридцати. А если кто совсем рядом случится да в глаза ему невзначай заглянет... тот сразу и отшатнётся — такая тоска в глазах, такая тяжесть, и в то же время такая глубина, такая бездна, в которой, кажется, может поселиться, да и поселилась уж, сама вечность — вон там, сразу за зрачком, как за порогом, — пропасть-прорва — целую жизнь в неё падать и до смерти не упасть; верно, лет под сто этому человеку, и одна нога его уже на краю могилы, вот-вот сорвётся, оттого и тоска, что завтра дёрном накрываться... Нет, трудно сказать, сколько этому маркитанту, скитальцу этому лет. Где миля, где; верста, где день, где ночь, где корысть и преступление, где сожаление и расплата, стремление или бегство к благодати или от палача, от судьбы, от самого себя или к высокому от низкого — пойди разбери... жизнь его — дорога.

Один мужик на обочине сидел, малую трубочку покуривал, сизым дымком попыхивал; зацепился глазами за взгляд скитальца, нехорошо улыбнулся себе, некоей мысли своей, в бороду, в усы:

— Откуда идёшь, мил-человек?

— Из Риги иду.

— А куда идёшь?

— Не знаю. Это важно ли?

— Как же иначе!.. — мужик едва трубочку не выронил из рук.

Тогда сама бездна как будто обратилась к нему:

— А зачем живёшь — знаешь ли?..

Дорога — мир бесконечный

Между Радимом, Любой и Винцусем с детских лет было заведено, что Радим, старший из детей, — брат; а Винцусь, который самый младший, — братик. Коли речь заходила о брате, все понимали, что — о Радиме речь; а если же о братике — то, значит, о Винцусе. О Любаше и брате мы уже говорили немного; в этой же главке обратим, наконец, более пристальный взор на братика, тем более что юный герой наш, чистая душа, доброе и отважное сердце, этого заслуживает и давно своего часа ждёт...

Братику Любы было трудно дома усидеть. Оно и понятно: в его-то годы! Какие бы тяжёлые времена ни были, а весь мир перед тобой и, кажется, — вся жизнь без конца и края... И четыре стены — постылая клетка для птички, уже ставшей на крыло. Дома сидеть — при болеющих родителях, пьющих по ложкам горькие декокты и по каплям ещё более горькие микстуры, охающих, вставая, и ахающих, ложась, при сестре, вечно погруженной в свои девичьи мысли (темна голова у девушки на выданье), — скука смертная и праздное томление. Звала на волю, стучала в молодом упругом теле горячая кровь. Вокруг столько событий! Усидишь ли у печки? А даже и возле калача, помазанного мёдом, возле паточного пряника, обсыпанного сахаром да цукатами?..

И Винцусь, что ни утро, велел седлать своего любимого конька и пропадал целыми днями в таких местах, в какие других юных шляхтичей, его сверстников, сама нечистая сила не носила. И все горки по пальцам он знал, и на всех побывал он болотах, и в овражные разлоги, в темень папоротников и лопухов не раз нырял, плавал в старицах на плоту, обустраивал гнёзда на исполинских соснах; куда выдумка его вела, туда и шёл без опаски. А в последние дни, как и многие из местных, приохотился Винцусь смотреть на дорогу. Так много людей по ней ныне ходило и ездило. Он стольких людей даже в Могилёве не видел, даже в самой Вильне, где бывал пару раз с отцом и братом... Целый мир! И совсем не детская посещала мальчика мысль: как нигде не кончается мир, так нигде не кончается и дорога — и по земле, и по жизни.

Если мужикам, убивавшим время на обочине, были интересны возы да телеги, кони да скот, что прогоняли мимо стадо за стадом, а шляхтичу — новые лица да чужая речь, то мальчишке Ланецкому было страх как любопытно поглазеть на ружья и шпаги, на мундиры и пики, на шпоры серебряные, на пистолеты и ножи, на пузатенькие пороховницы и вообще на воинство — как едут, парами или тройками, как говорят, как поют, как отдают команды, как смеются и бранятся, как отдыхают и что в котлах своих варят... Вот поравнялся с ним отряд пехотинцев. Все были рослые и плечистые чужеземцы, как на подбор — словно в одной форме отлиты и одним мастером подправлены. На всех новенькие синие кафтаны, сапоги и треугольные шляпы, у всех мушкеты на плече; у кого-то ручные мортирки; на боку — тяжёлые сумки с патронами и гранатами; на другом боку — шпаги в ножнах чернёной кожи; у всех галстуки, вот ведь диво, франты как есть... и красивые оловянные пуговицы. Ах, такие бы пуговицы на жилетку да на рукава — стал бы Винцусь всем панам пан, сразу так и записывай его в маршалки...

А тут как начали шведы песню, так наш Винцусь и заслушался. Песни он любил, но шведских песен ещё не слышал... Сначала из шума движения колонны, из дружной поступи солдат словно вынырнул высокий и чуть хрипловатый голос запевалы. Потом как бы исподволь, будто издалека, раздались другие голоса, подключились, набрали силу, выстроившись в мощный хор, и все уже грянули протяжные строки, хитрой вязью сплетённые слова — чужие для Винцуся слова, но так затейливо перетекающие из одного в другое и как бы одно через другое переваливающиеся, что будто солдаты эти все набрали галек в рот и их языками ловко перекатывали. Чудна была чужая речь, а в песне — узорчата.

— Bittida en morgon innati solen upprann

Innan foglama började sjunga

Bergatroliet friade till fager ungersven

Hon hade en falskeliger tunga:

«Herr Mannelig herr Mannelig trolofven i mig

För det jag bjuder sa gema

I kunnen väl svara endast ja eller nej

Om i viljen eller ej...»[36]

А с припева «Herr Mannelig herr Mannelig...» вдруг дудки подключились да некие сопелки, что достали солдаты из рукавов, из-за обшлагов, а за ними запели и волынки — так натужно раздували меха волынщики, что раздавались на стороны круглые щёки и лезли на лоб глаза, но так нежно, любовно обнимали они полные меха, и с такой пронзительной грустью добрые волынки звучали... И тут опять как бы издали — сначала едва слышно, намёком одним — зачастили барабаны: то дробью, то волнами наплывали, подчёркивали они песню, и после катились они за песней мужественными перекатами...

От песни этой так и повеяло силой, и старыми победами, и достоинством великим — не на грош, а на золотой, — и некоей даже свежестью, какая бывает при подступающей грозе. Держись теперь, русский царь!

А тут вдруг обоз появился. И раньше обозы шли — не велика невидаль — то русские, то шведские. А до того купеческих обозов Винцусь перевидал немало, и здесь, и в Могилёве, и с отцовским обозом даже в Вильне бывал, знал, что это такое. Но это всё были мелочь — не обозы. А тут обоз — так обоз!.. Это целая река была, а не обоз; целый Сож... да что там Сож! больше... целый Днепр потёк посуху. Как с утра первые телеги пошли, так и тянулись — и до полудня, и до вечера. И не было им конца.

Мужики, что стояли с Винцусем рядом да глазели на дивную «реку суходвижную», все прищёлкивали языками и в изумлении качали головами, показывали пальцами:

— Глянь-ка! Кузня у них на колёсах!..

— А тамо-то-ка!.. Целый воз харчей!..

— Гляди-ка ты! Кашевары с котлом!..

А тамо-то-ка!.. Фуры лазаретныя! Аптека немецкая...

А ещё Винцусь наш не только смотрел на обоз, на дорогу, но и мечтал: как если бы по этой дороге он сам, вот прямо сейчас — сел на конька и пристроился в хвост кавалерии, отправился бы в путешествие в другие края, в такие дальние страны, о которых даже не слышал и не читал, отправился бы в путешествие на всю жизнь. И много трудов бы положил, созидая прекрасное, украшение рода человеческого, и много невзгод превозмог бы, достигая высокого — возвышенного и из-под небес обозревая гордым оком необъятное — дорогу, дороги, мир. И в великих битвах стяжал бы он, удалец, ратную славу и восславил бы имя своё, породнился бы с неслыханными почестями. И спросили бы его потрясённые люди на пике славы: откуда ты, Герой? И он бы ответил: Литва родина моя. И, вспомнив родные просторы, нежный аромат луговых трав, журчание вод родниковых и плеск озёрной волны, заскучал бы рыцарь, и, убелённый сединами, умудрённый годами скитаний воинских, вернулся бы однажды к себе в отечество, великан духа, апостол совести и чести, и спел бы сестре и брату, и дорогим родителям спел бы героическую песню свою, поведал бы о настоящей жизни...

Увлечённый мечтами, Винцусь и правда взялся рукой за луку седла, будто и впрямь собрался взобраться он на конька и податься туда — на восток, на Россию, огромную и таинственную, куда протопали давеча под знамёнами бравые шведские солдаты, расплёскивая грязь и распевая бесконечные куплеты под сопение дудок и рокот барабанов, и куда сейчас упорно тянулся, проползал фантастическим змеем невиданный обоз.

Вдруг на фуре лазаретной, где на мешках, набитых сеном, лежали несколько больных, увидел мальчик знакомое лицо.

— Господин Волкенбоген!.. — сказал негромко, так как был не вполне уверен, что видел именно его лицо, и уже громче повторил: — Пан Волчий Бог!..

Знакомое Лицо (или показалось?) голоса его за шумом, за гвалтом не услышало, отвернулось, склонилось зачем-то над одним из больных. А спустя пару мгновений некий скрипучий казённый фургон с высоким верхом закрыл от Винцуся и Лицо, и его согбенную спину, и саму лазаретную фуру.

Обоз то двигался, то останавливался, и все обозные тогда начинали озираться, вставать на возах и с надеждой и раздражением смотреть вперёд и перекликаться — отчего остановка, где затор и куда смотрит начальство. Потом где-то сзади послышалась отчаянная стрельба, и обоз окончательно стал, хотя, логике следуя, должен был двинуться быстрее, подгоняемый наседающими русскими. Никто ничего не понимал, приближалась ночь, в обозе росло напряжение...

Винцусь, не дождавшись конца обоза, в сумерках уже уехал домой, но не сомневался, что и ночью тянулся этот бесконечный обоз, что и утром он увидит его.

Рыцарь Тур наяву

И вовсе не каменные у него были плечи, не скалы, о коих гласила молва, хотя и правда крепки, как литые из железа, и грудь его никогда не была косогором, поросшим земляникой-травой, и руки его, белые, крепкие, с цепкими жилистыми пальцами, не были ручищами-ухватами, не были дубовыми корнями, прораставшими землю отеческую и вглубь, и вширь. Обыкновенный это был человек, молодой и красивый; и верно: сильный, редко встретишь такого, а встретишь, удивлённый мимо пройдёшь да ещё и оглянешься.

Мы это видим, поскольку смотрим сейчас на него.

Вот он! Не сказанный словами, а наяву перед нами. Мы птичкой маленькой с сереньким брюшком вьёмся над ним и вокруг него, птичкой юркой с маленькой головкой и блестящими быстрыми глазками облетаем и справа, и слева тот холм над бесконечной дорогой, на котором наш Тур сидит.

Снял он шлем свой дивный, положил на колени и опёрся на него, на крепкий лоб былинного тура-быка. И сидит в одиночестве витязь, защитник народный, смотрит на реку, на закат, на дорогу. Он царит здесь. Он здесь хозяин. Это его любимое место, это его земля.

Мы птичкой маленькой, скромной птичкой с сереньким брюшком и хохолком, с быстрыми крылышками птичкой вьёмся над героем и спешим заглянуть ему в лицо. Красивое благородное лицо с медным отливом в лучах закатного солнца, с золотою искрой в зорких глазах, со спокойной силой, с гордостью во взоре, с некоей природной величавостью в осанке. О прекрасноликий, кто, если не ты, дитя добродетели, брат чести, герой из героев, достоин поклонения и любви народной?..

Внизу, за соснами столетними, прямыми, как стрела, за соснами корабельными, тянувшими пышные ветви свои вверх и вверх, к ногам рыцаря Тура, сидящего на холме, по дороге, проложенной предками многие века назад, всё тянулся и тянулся бесконечный обоз генерала Левенгаупта...

Мистерия смерти

Быть может, читатель уже несколько устал от описания этого огромного обоза, но, добрый господин, мы, положа руку на сердце, смеем заверить — такой он и был, обоз Левенгаупта, следующий из Риги, обоз бесконечный, и значение его было так же велико, как и нужда в нём, а скорее ещё более, нежели нужда, поскольку в судьбе обоза заключалась судьба всей войны, и значит — судьба всего тогдашнего мира. А вас, великодушный государь, готовый простить нам нашу слабость к велеречию (но без особых приукрас и, конечно же, без привираний, которыми даже многие серьёзные авторы грешат), попросим: крепитесь, крепитесь... уж не долго осталось терпеть, ибо не на этой, так на другой странице мы с сим обозом благополучно расстанемся; тем более — прислушайтесь, добрый друг, — всё ближе, всё ближе подходит славный петровский корволант...

Утром Винцусь, тяготившийся скукой в стенах поместья, маявшийся от одиночества (крестьянские мальчики не в счёт; Винцусь в заоблачных высотах парил, а они «а-бе-ве-ге-ду» не знали, и катехизис им был тайной за семью печатями), опять приехал на прежнее место. По пути он слышал оживлённые толки и пересуды крестьян, из которых понял, что далее по тракту — как раз там, куда направлялся обоз, — в широком поле у деревни Лесная со вчерашнего дня накапливаются войска — и шведские, и русские, — и будто выстраиваются они друг перед другом, и пушки разворачивают, и дразнят друг друга, и это значит: вот-вот начнётся большая драка, такая большая, каких в здешних местах никогда не бывало.

Пока мальчик обдумывал услышанное, показалась и дорога — глухая лесная дорога, на которую обоз свернул со шляха, чтобы сократить путь к Пропойску. Как и накануне, обозу не видно было конца.

Ночью дождик прошёл. Дорога была в иных местах изрядно разбита. Хорошо — песок. А кабы глина или суглинок!.. Застрял бы обоз безнадёжно. Шведы, солдаты и обозные, чинили дорогу. Укладывали жерди и брёвна, охапки веток, вязали фашины, сыпали песок, бросали камни, собранные на полях. Ругались, дрались, смеялись, перекрикивались... Где-то дорогу разбили так, что не только повозке проехать — всадник застревал, а конь его терял подковы. Повсюду вдоль обочин валялись сломанные колёса. Они часто ломались потому, что не были окованы. В каждом городке, в каждом селении шведы требовали у жителей пары колёс и настаивали на окованных, забирали у крестьян телеги и бросали свои, разбитые[37]. Чтобы оковать колёса, выискивали среди жителей кузнецов, сулили деньги немалые (как в присказке: что стукнул, то гривна), но все кузнецы давно сбежали. Были в обозе свои кузнецы, однако они никак не справлялись. Для них требовали у крестьян угольев.

Было увлёкся Винцусь простенькой игрой: услышит от кого-нибудь из обозных шведское слово и сравнивает его с немецким, коих от учителя своего барона Волкенбогена слышал немало; сопоставляя знакомые немецкие слова, начинал мальчик понимать, о чём в обозе говорилось; так развлекался он и за развлечением этим не сразу обратил внимание, что на юго-востоке появилось некое погромыхивание, как бывает слышно летом, когда гроза проходит стороной. Только заметил Винцусь, что обозные вдруг как-то побледнели, попритихли и уж не произносили более ни шведских, ни немецких, ни чухонских и ни каких-либо ещё, равно как и иудейских, слов, а лишь встревоженно крутили головами.

Наконец, и Винцусь услышал: пушечные выстрелы, а вовсе не гроза, одиночные, редкие, раздавались то впереди, по ходу движения обоза, то будто где-то в стороне, но тоже на юго-востоке, возможно, где-то вблизи Рабович. Для него отдалённый грохот пушек не был великой новостью, но на некоторых из обозных этот грохот, а точнее только его отголоски, производил весьма неприятное впечатление... Потом в какой-то момент грохот пушек усилился. Да быстро так. То одиночно ухали, а теперь зарядили один за одним, и вдруг в единый гул слились, тревожный, суровый гул, неумолчный надрывный стон сказочного великана, титана, или рычание циклопического чудовища, от которого ощутимо задрожал воздух и с ветвей деревьев, также мелко дрожащих, снялись переполошённые птицы. Гул не только усиливался, но и становился ближе и как бы охватывал обоз — тяжело, неумолимо, справа и слева. К орудийному гулу присоединилась ружейная пальба. Она слышалась и спереди, и сзади. Порывы ветерка принесли запах пороха, который ни с каким иным запахом спутать нельзя...

По обочине дороги мимо обоза поскакали всадники — туда и сюда. Отряды — в одну сторону, курьеры — в другую. Уже не только волновались, но и переполошились обозные. Часть маркитантов и шлюх попрятались в своих фургонах и бубнили там на разные голоса: «Pater noster, qui es in caelis.,.»[38], а часть — соскочили на землю и поглядывали на ближайшие кусты, готовые при первой же опасности туда нырнуть, бросив всё на возах. Солдаты перестали заниматься починкой дороги. Предпочитали объезжать трудные места или преодолевать их, погружаясь в грязь по ступицу, ломая колёса, оси. Орали друг на друга, на лошадей, нахлёстывали до крови бедных животных, вытягивая из них жилы. И порой друг друга охаживали обозные злыми длинными кнутами...

И вот совсем рядом, с южной стороны, за ближайшим лесом так отчаянно загромыхало, что Винцусь наш, прятавшийся в кустах, невольно втянул голову в плечи. Он видел, что, кроме него, в кустарниках прятались и другие местные, и не только мальчишки. Взрослые мужики с любопытством поглядывали на дорогу, на встревоженный обоз, почёсывали бороды. Горели у них глаза: вот кабы разбежались сейчас все, перетрусив от канонады, — ох, было бы что тут взять, чем поживиться!.. но и боязно уже стало им тут оставаться — ежели казаки вихрем налетят, они всех порубят без разбору.

И канонада была много ближе, и тут прямо из обоза пушчонка пальнула, за ней другая огрызнулась — послала бомбу в лес, во тьму, в никого, в деревья (верно, пушкарю привиделся страшный калмык в чаще). Для многих малодушных это была как последняя капля в блюде терпения: кинулись некоторые наутёк и скакали, как зайцы, в кустах, придерживая шапки и тугие кошели с деньгой. За ними и местные прочь потянулись, дети и подростки с измождёнными зелёными лицами вспомнили дорогу домой. А Винцусь, хоть и трепетало его сердце, хоть и сжалось оно в совсем малый комочек и упало куда-то вниз, может, в самые пятки, двинулся, однако, на шум — так мотылёк летит во тьме на пламя свечи. Страх — страхом, а любопытство у нашего юного шляхтича было явно сильнее. И потянул он за собой конька, и продирался по кустарникам и молодым ельникам вдоль дороги на восток — прямо туда, где всё гудело и рвалось, ухало и сотрясалось, стонало, кричало, орало, палило... Прямо с ума сошёл малец!., трещало, скрежетало, лупило в барабаны, взрывалось и... умирало.

Знал Винцусь в здешних местах все тропинки наперечёт. Выйдя на одну из них, он вскочил на конька и поскакал по лесу, склоняясь низко к холке конька и уворачиваясь от нависших над тропкой веток. А впереди и справа всё грохотало, не ослабевая ни на миг, и уже в лесу между стволов, цепляясь за подлесок, за поваленные деревья и пни, стелился слоями синий пороховой дым... Быстро проехав лес и привязав конька к стволу сосны, Винцусь выбрался на опушку. Он именно выбрался, потому что так грохотало да пули то и дело свистали, зло щёлкали, ударяя в стволы и сшибая ветки, что боязно было стоять в полный рост, тело, не защищённое никакими бронями, вдруг стало неким тяжёлым и ощущалась в нём каждая клеточка — живая, живая ещё, — и хотелось поскорее лечь на землю. На четвереньках мальчик пробился через довольно густые заросли лещины (и при этом радовался, что они густые, и его, значит, не заметят) и оказался... на краю овражка.

А за овражком раскинулось поле, слегка всхолмлённое. Вдали и чуть слева деревенька; перед ней — некое нагромождение... Винцусь присмотрелся... нагромождение повозок. А по всему полю войска, войска, всадники, пешие, русские в зелёных кафтанах, шведы — в синих и серых, с ружьями наперевес, со шпагами и пиками, с флагами и барабанами, с бунчуками на древках.

Эхма!..

Пушки палят, окутанные клубами дыма, изрыгают снопы огня; подскакивают и откатываются и грохочут так, что закладывает уши. Им ружья вторят — трещат; так горох сыпется на пол: просыпался и трещит, скачет на половицах. Пушки громыхнут, ружья залпом ударят, швырнут, метнут смерти горох, и народ валится снопами — ряд зелёных, синих ряд, ряд серых, опять зелёных... Кричат, лежат, ползут, тянут руки, поднимаются, надламываются, снова падают, борются, ревут и орут, опять куда-то ползут, вонзая в землю ножи и кинжалы... Взметается к небу белый и жёлтый дым, а от деревни чёрным дымом потянуло — от нового пожарища. Перепуганные, суматошные птицы летят, скачут конницы, серебром блистают сабли и шпаги, брызжет на землю кровь, и некий кровавый пар поднимается всё выше. Лёгкие порывы ветерка сносят пороховой дым и кровавый пар к лесу, на Винцуся, но новые залпы ударяют, и поле битвы снова окутывается разноцветными зловещими клубами... От непрестанного грохота пушек, от гула этого, от проносящихся по полю конниц дрожит земля — ну точно живое существо.

Страшно...

Винцусю было страшно, как, пожалуй, никогда в жизни страшно не бывало. Но он крепился, не уходил. Зажмуривался, в траву осеннюю, холодную и мокрую от дождей, пальцами впивался, в землю грудью вжимался, но не уходил. Потом от ещё большего страха глаза открывал и опять смотрел. И не помнил он, что от жути такой, от ужасного зрелища кровавой баталии, этой кровавой бани, не раз крестился — само собой как-то получалось, от перепуганного сердца, от смятенной души, от заледеневшей в жилах крови. И молитвы он какие-то шептал — и «Отче наш», и «Погуби Крестом Твоим борющие нас», и сам придумывал молитвы, потрясённый тем, что видел, и поражённый действом чёрным, дьявольским наваждением, и новые молитвы, короткие и сильные, прорывались из груди, срывались с искусанных губ, но не были они словами, а были кровью и текли на подбородок... за громоподобным грохотом не слышал их Винцусь и, кажется, плакал навзрыд, размазывая по грязным щекам слёзы, — да разве упомнишь, когда у тебя только слёзы, мелочь, вода, а там... Смерть!..

Смерть там правила своё действо — свой спектакль и свой бал, всё новые сотни и сотни солдат и офицеров Она прибирала к костлявым рукам и посвящала в своё великое таинство, бесчисленными поколениями познанное, но никем не изъяснённое, никем не выданное таинство — что такое она есть, смерть, и что там... там... за последним вздохом, за гробом. Для них, для них, ступивших на подмостки древнейшего из театров — театра Смерти, — проткнутых шпагами или пиками, разрубленных саблями, обожжённых выстрелами в упор, разорванных ядрами, искромсанных осколками бомб, задушенных, застреленных, отважных и честных героев, актёров своей судьбы, вчера ещё рыцарей духа, а ныне рыцарей ордена Вечного Упокоения, была сия мистерия...

И у шведского солдата есть предел стойкости

Здесь мы должны сказать, что мальчик, взирающий из кустов на поле битвы, окутанное пороховым дымом, глядящий издалека да не с самого удобного возвышенного места, с не весьма широким обзором, мальчик, хоть и рисковый, но более жавшийся к земле под свистом пуль, нежели решавшийся поднимать голову, видел не всё и уж тем более не много из виденного понимал. А мы приподнимем завесу порохового дыма и несколько возвысимся над местом баталии, ибо автор в своём сочинении Творец и Господин и многое может себе позволить из ряда идей, и скажем для тех, кто интересуется военным искусством, кому любопытны тактические действия противников (впрочем, и самой широкой публике почитать это будет небезынтересно), явно достойных друг друга, как это показал ход истории, скажем, что на поле этом сошлись наконец корволант, летучий отряд петровский, и корпус Левенгаупта, ведущий для короля Карла необычно большой, неповоротливый и крайне необходимый обоз. Русских было сначала немного, но в течение битвы прибыли подкрепления, и число их достигло двенадцати тысяч человек — пехотинцев, кавалеристов, пушкарей, а у Левенгаупта — шестнадцать тысяч[39].

Ещё накануне (утром 27 сентября) передовые отряды русской кавалерии настигли обоз и атаковали тыловое охранение. Генерал Левенгаупт понял, что основные силы русских уже близко и сражения не избежать. Подыскав при дороге подходящее для обороны место, он, верный своему характеру (вломить противнику по зубам и спокойно двигаться дальше), велел обозу продолжать движение, а сам построил пехоту и кавалерию в боевой порядок, чтобы дать русским достойный отпор. Но русские нападать не спешили, и войска Левенгаупта простояли в ожидании дела полдня. Когда уже стало вечереть, генерал велел отступить своему корпусу ещё на несколько миль и опять выстроиться в боевой порядок. Но русские и тут не стали нападать, а только налетали на шведов небольшие конные отряды, и не столько дрались, сколько беспокоили противника. И целую ночь стоял корпус Левенгаупта, готовый к бою. Ночью русские опять же только тревожили шведов, изредка постреливали в них, проскакивали галопом рядом, в темноте, освистывали и обсмеивали — куражились.

Утром следующего дня (28 сентября), видя, что атаки не будет, Левенгаупт велел корпусу сняться и продолжить движение. Капитан Оберг, адъютант, отлично понимавший ситуацию, доложил, что по пути следования есть весьма подходящая позиция, заняв которую можно и русских малой кровью остановить, и дать возможность обозу переправиться через речку. Эта позиция — у деревни Лесной. Скоро Левенгаупт и сам оценил преимущества, какие могли обеспечить ему некоторые особенности местности, займи он верную позицию. И он, не теряя времени, со знанием дела расположил свои войска[40].

Деревню он оставил у себя в тылу, прикрыл её с северо-западной стороны цепью повозок с брёвнами — вагенбургом; причём оба края этого вагенбурга, этой укреплённой дуги, удачно упирались в берега болотистой речки Леснянки, потому обойти вагенбург с флангов и сзади было просто невозможно. Через поле впереди себя, в небольшом перелеске шведский генерал расположил шесть батальонов — как передовой отряд, а непосредственно перед вагенбургом он собрал основные свои силы. Значительную часть обоза он направил на Пропойск под защитой трёхтысячного отряда.

Русский корволант не заставил себя ждать. Двумя колоннами с северо-западной стороны русские двинулись на перелесок, в котором их поджидали шесть шведских батальонов.

Когда колонны приблизились и начали перестраиваться к бою, шведы ударили из засады по левой колонне (Ингерманландский и Невский полки), которая перестроиться ещё не успела, и действия шведов принесли бы русским большой урон, если бы не своевременный и мощный удар правой колонны (Семёновский и Преображенский полки). Шведские батальоны, словно ураганом, опрокинуло, и они, неся изрядные потери, откатились к основным позициям. Пушкари в это время старались; орудия грохотали с обеих сторон, к раскалённым стволам невозможно было прикоснуться; пороховой дым стелился по земле, выедая дерущимся глаза, покрывая поле битвы мраком.

После того как шведский авангард бежал, русский корволант вытянулся в две линии. 13 середину первой линии поставлена была пехота (Семёновский, Преображенский гвардейские и Ингерманландский пехотный полки), а по краям от неё — два полка драгун; вторая линия также состояла из нескольких батальонов пехоты и из конницы. Фланги усилили несколькими ротами гренадеров.

Вскоре после полудня русские пошли в атаку. Корпус Левенгаупта встретил неприятеля с достоинством. Шведы не только не дрогнули, но многократно пытались сами атаковать. Час шёл за часом, кипели по всему фронту рукопашные схватки, лилась кровь, росли груды мёртвых тел, стенали раненые, грохотали пушки и ружья, заглушая всеобщий стон, причём цепи солдат стреляли друг в друга залпами почти в упор... но ни одна из сторон не уступала. Сражение продолжалось с огромным, с невероятным упорством. Играла военная музыка, развевались знамёна на ветру. Кричали командиры, указывая шпагами направление боя. Но время шло, и в таком накале сражение не могло длиться бесконечно. От бессилия у солдат уже опускались руки, почти не держали ноги, и противники уже не могли один другого точно и смертельно разить. Тогда остановились они, тяжело дыша, и, не сговариваясь, сели на землю, где стояли; и военачальникам пришлось слать друг к другу курьеров — чтобы дать войскам отдых.

Сражение прекратилось на два часа... Царь Пётр потом отмечал в своём журнале: «...враг у своего обоза, а наши на боевом месте сели и довольно долго отдыхали на расстоянии в половине орудийного выстрела полковой пушки или даже ближе».

Уже вечером подошли из Кричева ещё восемь кавалерийских русских полков — кавалерийский корпус под командованием Боура[41]. Передышка окончилась.

Намереваясь занять мост через речку Леснянку, от которого дорога шла прямиком на Пропойск, Пётр ударил свежими силами на левый фланг Левенгаупта. Опять завязалось весьма упорное противоборство, но скоро шведы не выдержали, и русские заняли мост, тем самым отрезав Левенгаупту путь к отступлению. Однако русские военачальники торжествовали недолго. Едва они поздравили друг друга, на помощь Левенгаупту подоспел от Пропойска тот самый трёхтысячный отряд, что был отправлен для сопровождения подвод. И русских выбили с моста...

Несколько забегая наперёд, мы скажем: этой ночью, под прикрытием темноты, генерал Левенгаупт оставил обоз и раненых, оставил тысячу голов рогатого скота, бросил артиллерию — пушки, снятые с лафетов, зарыли в землю, чтобы не достались русским, — и ушёл с остатками своих полков к Пропойску, где рассчитывал переправиться через реку Сож по мосту. Погода способствовала его бегству, ибо вдруг началась снежная метель — удивительная для ранней осени; раскрутилась круговерть, осыпала дождём и снегом головы и плечи, ударяла в лицо, колола глаза. И если прежде Левенгаупт сетовал на небеса, то в эту ночь он благодарил их. Дабы обмануть русских, несколько оставленных шведских солдат до утра жгли в вагенбурге многочисленные костры. Казаки, впрочем, не попались на уловку и преследовали отступающих шведов, истребляя их нещадно. Шведы огрызались и отбивались, как могли. Шведские солдаты, страдая от усталости, ран, холода, мук голода, грабили свои же возы, отнимали у денщиков офицерские пожитки и хлестали из горла водку — единственно в которой видели сейчас своё спасение. Мост через Сож оказался разрушен русскими, и Левенгаупту не удалось переправиться на левый берег реки; к тому же на том берегу уже поджидали гарцевали русские драгуны. Понеся огромные потери, бросив остатки обоза, забрав только самое ценное, а остальное предав огню, пересадив пехоту на выпряженных обозных лошадей, шведы бежали к Глинску, где впоследствии и соединились с Карлом.

В том сражении Левенгаупт потерял едва не вдесятеро более, чем русские[42]. Многие раненые шведские солдаты и офицеры, брошенные на поле битвы, не желая оказаться в плену, искали укрытия в лесу, в болотах, в оврагах и канавах, и в значительном числе боеспособные солдаты при поспешном ночном отступлении просто заблудились (хитрый и дерзкий русский царь так вломил по крепкому шведскому горшку, что осколки того горшка далеко разлетелись по лесу); одни из них пытались пробиваться на юго-восток и юг группами или поодиночке, другие предпочли остаться, не имея более ни желания, ни сил куда бы то ни было идти вообще, и не могли не заняться грабежом местного населения; иными словами, они пополнили ряды мародёров и постоянно схватывались с мужиками за еду, за тёплую хату, за хутор в лесу, за берлогу и, греясь ночами у костров, горько о своей доле шутили: «У нас есть теперь три доктора: доктор-водка, доктор-чеснок и самый главный доктор — Смерть»... Более тысячи человек пустились в обратный путь; им удался этот марш; пройдя через всю Литву, претерпев немало лишений и бед, растеряв по пути многих товарищей, они, измождённые и оборванные, вернулись в Ригу.

29 сентября царь Пётр велел отслужить на месте сражения благодарственный молебен...

Про волшебника Брюса

Мужество и отвагу проявили воины с обеих сторон, и с обеих же сторон были талантливые полководцы, и нашла коса на камень, и противоборствовали упорно, тяжело, до полнейшего изнеможения, до последней капли крови, и Пётр был умница, и Меншиков, хитрец, и удалец Боур, и князь Голицын молодец, но русские в сей баталии не смогли бы одержать виктории совершенной, кабы не было с ними крепкой веры православной и... волшебной силы — славного генерала Брюса, который командовал артиллерией и левым флангом и сумел весьма изрядно проредить шведские шеренги и во многих местах повредить вагенбург. Мы не будем перегружать наш труд героическими описаниями русского царя и Меншикова; их портреты читатель легко найдёт во многих других книгах, у многих других достойных авторов, тем более, что в нашем романе эти великие исторические деятели только показываются едва, как бы проходят по нолю краем, и не о них в сочинении речь. Но вот генерал Брюс[43], незаслуженно остающийся словно бы в тени названных выдающихся личностей, не очень нашему современнику известен, и мы хотели бы эту несправедливость слегка поправить.

Человек этот, старинных благородных кровей, кровей голубых августейших, блестящий учёный-самоучка, собиратель книг и редких, занимательных вещиц, пользовался в своё время немалой славой и был столь замечателен, что мы никак не можем отказать себе в удовольствии сказать о нём хоть несколько слов...

В те поры мода на занятия алхимией и астрологией, властно занимавших учёные умы Средневековья, не только не отошла, а напротив, достигла своего апогея (во все века людей привлекало всё таинственное таинственные занятия химией и физикой, естественной историей, всякого рода волшебство, тайные общества посвящённых и пр.); причиной тому — дальнейшее и быстрое развитие знания; полагали: то, что было невозможно для учёных-алхимиков двести-триста лет назад, стало вполне по силам учёным нынешним, поскольку далеко шагнула наука, раздвинулись горизонты, многое необъяснимое объяснилось, многое, прежде недосягаемое, далось в руки, и мечта уже не виделась призрачной сказочной птицей за многими небесами и туманами, она обретала всё более реальные очертания. И образованным людям казалось — будь у них чуть больше образования, и ухватят они вожделенную птицу-мечту, и явится в руке пресловутый магистерий, жизненный эликсир, излечивающий все болезни и дающий бессмертие, или lapis philosophorum, философский камень, обращающий в чистое золото любой металл. Только надо найти недостающее знание, совсем уж небольшое осталось знание, сделать маленький по существу шажок — всего лишь птичке подпрыгнуть.

Таков был и Брюс. Военный, учёный, алхимик, астролог, философ — во всём являл он талант. Не пропускал ни одной книги, ни одного явления не оставлял без внимания, ни одного учёного не отпускал без беседы. Но всегда мало в свете было образованных людей и всегда было много тёмных, суеверных. И эти тёмные люди про Брюса говорили, что он не расстаётся с чёрными книгами и возит их за собой повсюду целый сундук; а в другом сундуке у него всяких зелий да камней видимо-невидимо, по мешочкам и ящичкам всё разложено, а в особом ларце склянок тьма — воронки и мензурки, колбы и реторты, также ступки серебряные и медные с пестиками и спиртовая лампа с таганчиком; а в палатке у себя вечерами и ночами он будто бы занимается колдовством... Иной раз солдаты, стоявшие в лагере на часах, невольно крестились; то сквозь ткань палатки Брюсовой просочится необычный синий или фиолетовый свет, то послышатся из палатки змеиное шипение или уханье филина, то раздадутся мерные пощёлкивания и потрескивания, тихое лязганье неких железных механизмов или тиканье вечных часов, а то вдруг ворон, каркая, как оглашённый, теряя перья, вылетит из палатки вон — во тьму, в ночь, в высь-пропасть, и мимо тебя, часового, пронесётся, едва не задев острым, жёстким крылом; он и над Москвой, говорили, вороном летал, а любимый насест у него был на самом верху Сухаревой башни... а то потехи ради выползет медноголовым змеем или выбежит скороножкой-ящерицей и быстрее пули юркнет в траву, выволочится на свет божий немощным старцем — согбенным, с трясущимися членами, седыми космами волос до пояса и с слуховым рожком в ухе... А то вдруг оставит всё колдовство своё, выйдет из палатки и часами в звёздное небо глядит, никому слова не скажет; ты отвернёшься на миг всего, часовой, глядь опять, а Брюса уж на месте нет — не иначе он чёрным стремительным вороном уносится, ввинчивается в небо и там, высоко-высоко, одинокий и гордый в ночи, считает-пересчитывает звёзды... Всё это Брюс — чародей и чернокнижник, на выдумки большой мастер, штатный колдун Петра.

Мы не знаем наверняка, сколь большим даром полководца обладал Брюс, но слышали от многих и в наше просвещённое время, что был он весьма искусным военным волшебником. И не только враги, но и многие друзья его побаивались.

Нет, никак бы русским не одолеть Левенгаупта, мудрую и мужественную Львиную голову, кабы не ревновал успехам их Брюс-волшебник...

Когда стреляли пушки Брюса, на поле словно бы возникала невидимая стена; перед стеной этой останавливались шведские пехотинцы и кавалеристы; упирались в неё в недоумении и в ярости, бились в неё грудью, но не могли идти вперёд, а лошади не слушались всадников. Разве это не волшебство?.. А как точно разили пушки! Каждый заряд находил себе жертву. К ночи, в полумгле уже, русские орудия громили противника с невероятной свирепостью. У шведов были от Брюсовых картечей, словно заговорённых, ужасные, невосполнимые потери; а от ядер Брюсовых позиции шведов, клочок земли, за который они держались, были перепаханы вдоль и поперёк — будто великаны своими великанскими плугами тут прошлись; разбиты были в щепки повозки и брёвна вагенбурга, перевёрнуты, отброшены в болото зарядные ящики, изорваны палатки и знамёна, сломаны штандарты, а многие шведские герои обращены в кровавое месиво... И наволховал, наворожил Брюс: за залпами орудий его, за дружными атаками его солдат, что были как ураганный ветер, пришёл природный ветер — и повеяло вдруг могильным холодом, и села на землю тяжёлая чёрная туча, и завьюжило, и завьюжило... метель со снегом ударила шведам прямо в лицо, снег колол им глаза, чтобы не видели шведы русских атак и чтобы, ослеплённые, гибли во множестве под русскими штыками.

Это уж было явное колдовство — такая свирепая, такая холодная и многоснежная метель ранней осенью; она многих местных удивила. Грохотали Брюсовы пушки, и вместе с ветром летела на вагенбург злая картечь. Потом взметнулись к небесам снежные вихри, закрутились в чёрной выси гигантской воронкой, и вдруг из воронки этой, как из снежной норы, выглянуло, оформилось, родилось огромное, в полнеба, лицо — лицо чернокнижника Брюса. Холодно смотрели вниз синие глаза, кривились в усмешке тонкие губы; что-то сказал он громовым голосом или пропел, просвистел метелью, но этого не слышно было за грохотом орудий. Поднялись от леса, от перелеска или от чёрных болот огромные, снежные, вьюжистые руки, и сложились ладони у рта рупором, и через рупор этот холодом дохнул колдун Брюс на шведские полки, ввергая их в смятение, в ужас, сбрасывая их с повозок, которые они из последних сил защищали.

Нет, никак бы русским не одолеть Левенгаупта без волшебника Брюса...

О чём может поведать нам казацкая сабля

Во все глаза смотрел на баталию юный Винцусь: как выстраивались войска то в колонны, то в цепи, как шагали они в атаку под тревожный барабанный бой, как становились друг против друга и стреляли из ружей, из мушкетов едва не в упор, и как под пение трубы налетала на противника сплошной лавиной кавалерия, как знамёна развевались на ветру, как клонились они и падали, но, подхваченные новой крепкой рукой, взметались над атакующими, как разили смертельно шпаги и сабли, как залпами ударяли пушки и снопами валила героев картечь, как скакали туда-сюда по полю перепуганные, опростанные кони, как за иными волочились по траве мёртвые всадники, запутавшиеся в стременах.

За зрелищем этим — страшным и в то же время захватывающим, от которого не найти сил оторваться, — не заметил мальчик и дождика, что принялся, и того, что вдруг похолодало и быстро потемнело, и снежка не заметил, что было посыпал, и усилившегося ветра, что гнал по небу рваные облака и тяжёлые тучи. Казалось, смотрел минуту всего, от силы полчаса, а вышло — целый день. Опомнился Винцусь, когда начало вечереть и сгустились сумерки.

Он, впрочем, и ещё поглядел бы — такое захватывающее было зрелище. Ведь и ни отец, и ни брат такого в жизни не видывали, а то бы непременно рассказали про баталию. А он — Винцусь — видел!.. И будет ему что порассказать: и отцу, и брату, и Любаше, и детям своим, когда они у него появятся, и внукам, и ещё... Винцусь, может, и далее внуков дерзнул бы сейчас в гордости своей заглянуть, да потерял нить сего глубокого (не по-детски) размышления, поскольку увидел, что русские в одном месте поднажали, и шведы этого напора не выдержали и врассыпную бросились бежать к лесу... да как раз к тому самому месту, где прятался наш Винцусь. У него от страха всё тело похолодело. Надо было вскакивать и поскорее уходить, а он на ноги подняться не мог — те будто одеревенели, будто корни пустили, пока он здесь лежал.

Хорошо, овражек был на пути у бегущих шведов. Они посыпались с обрыва вниз — трое, пятеро, семеро... Винцусь видел, что они все в крови, в рваном платье, без шляп, с мокрыми слипшимися волосами, с сумасшедшими глазами и разинутыми в крике ртами. Многие, кажется, были ранены, но в горячке боя, видно, ран не замечали. Тут всё дымом накрыло, что принёс порыв ветра. А уж через секунду из клубов порохового дыма вынырнули ещё бегущие шведы — чёрные от этого дыма, и от пороха, и от земли — сущие бесы. И за ними русские — казаки и калмыки — бежали, взмахивая саблями, и кричали страшно, рубили, рубили, веером разбрызгивая кровь... Вот из овражка прямо перед Винцусем выскочил усатый швед; глаза от страха слепые, не столько вперёд, сколько, кажется, назад глядят, где бежит за ним, догоняет кошмарно страшный казак.

— Hjälp mig, Jesus![44]

Винцусь увидел сначала саблю — тяжёлую кривую казацкую саблю, саблищу, едва не в сажень, — которая молнией взметнулась над шведским солдатом, а за ней возник из оврага и сам казак, едва не пал коршуном бегущему на плечи, — глазищи злющие, огнём горят, прямо прожигают, сам плечистый, кряжистый, ручищи — узлами... Невольно перекрестился Винцусь: от дикого образа такого не повредиться бы в уме!.. Коротко свистнула сабля, обрушилась на голову бегущему шведу, и раскололась несчастная голова, словно орех; так и брызнула на стороны кровь. Казак здесь взглянул на Винцуся, будто сама смерть взглянула, черно, тяжело, пристально... а тот уж и с жизнью простился.

— А! Гадёныш!.. Чуть под руку не попал!.. — и побежал казак дальше в лес.

Откуда ни возьмись, вдруг вернулась прежняя прыть. Как испуганный заяц, метнулся мальчик прочь — в лес, к коньку. Не заметил Винцусь, как и в седле оказался... Умный был конёк, быстро нёс до дома юного седока. Винцусь же ни конька, ни леса самого не видел, а всё стояла у него перед глазами, как будто нависла над ним, окровавленная казацкая сабля, которая любого смертного могла запросто распотрошить.

Хорошо, когда в приятелях у тебя удача

Всю ночь снилась Винцусю эта ужасная сабля. Поутру он проснулся весь мокрый от пота и без сил и подумал, что вчерашнее созерцание баталии было безрассудной глупостью с его стороны и то, что он остался жив, — поистине чудо, какое явил ему Господь Бог, чтобы не сомневался младенец в вере и в «Иже еси на небесех», и ещё он подумал, что не следует наперёд столь искушать своё счастье, ибо оно переменчиво (так все говорят, кто бывал хоть однажды счастлив!) и может закапризничать, и решил Винцусь, что в жизни своей больше не отправится на то место, где видел, как сабля казацкая обрушилась на голову несчастному шведу...

В усадьбе только и разговоров было, что о вчерашнем сражении. Мужики ходили кое-что разведать спозаранок и рассказывали, что швед ночью снялся и тихонько ушёл за Леснянку, но часть русских отправилась за ним следом, и на юге, на дороге к Пропойску, битва продолжается — выстрелы всё ещё слышны. А в большинстве своём русские остались у Лесной и празднуют викторию, водку льют по кубкам и кружкам — вёдрами её меряют, а пиво не пьют, пивом они кубки споласкивают. И тискают шлюх. Добра им досталось много — считай, весь обоз одёжи, пороха, еды, да весь скот, да пушки закопанные нашли, да барабаны, да знамёна — шелка и бархаты (можно на платье пустить!); опять же — телеги, фургоны да тарантасы и целое море колёс... А пленных шведов тьма — на поле толпами сидят, понурив головы, безмолвные; калмыки их сторожат — зыркают чёрными глазищами. По лесу до утра сбежавших шведов гоняли казаки, коим сам дьявол не брат: кого назад вели на аркане, кого на месте зарубили, закололи. Да всех не догнали. Их много теперь прячется в чаще — перепуганных, преисполненных отчаяния.

К полудню уже Винцусь передумал. Забылся ночной кошмар, ослабели страхи. И, как обычно, никому ничего не сказав, мальчик взнуздал и оседлал конька и бережком речки Лужицы (Чистая Лужа) отправился в сторону Лесной. Любопытство — великая сила. Ехал Винцусь осторожно, готовый в любой момент ударить пятками конька и ветром унестись от опасности прочь: он помнил, что рассказывали мужики о шведах, прячущихся в лесу. И действительно: у него постоянно было ощущение, что он не один в чаще, что кто-то будто прячется рядом — вон за тем лозняком, вон за теми сосенками и вон за тем пнём как будто притаился. Он приглядывался настороженно, но никого не видел; а если, набравшись храбрости, к тому лозняку, к тем сосенкам подъезжал, за тот пень заглядывал, то никого там не обнаруживал. Ехал медленно — то по тропе, то на время сворачивая с неё. И опять же не оставляло его чувство, будто кто-то едет рядом — и гоже то по тропе, то возле. Винцусь озирался, но никого не видел. Потом догадался: это рядом двигалась удача. Или ему хотелось так думать, в это верить.

От вчерашней снежной вьюги, от непогоды не осталось и следа. За ночь растаяли снеговые языки, заползшие в низины, в канавки и овражки, и вернулась красивая ранняя осень с багряными и жёлтыми листьями, с очень синими прозрачными небесами и каким-то сытым, спокойным пением птиц.

Недалеко от места баталии в лесу мальчику попались два убитых шведа. Трупы лежали ничком, поэтому лиц их, обезображенных смертью, Винцусь, слава богу, не видел. Тела уже обобрали и даже почти совершенно раздели — возможно, даже те самые мужики из имения, из дворовых, которые ранним утром сюда наведывались.

Оставив конька там же, где оставлял вчера, Винцусь прокрался на прежнее место, но уже ни мёртвых шведов в овражке, ни даже крови шведской на траве не нашёл. Тела, как видно, унесли русские, а кровь смыло ночным дождём.

Да, русские собирали тела убитых. Винцусь это увидел, едва поднял голову из травы. Одних, захлестнув аркан за ногу, волочили по нолю всадники, других тащили на волокушах. Собирали их в двух местах. Русских в одно место, шведов в другое... Шведов, кажется, жгли. А где-то и правда победители пировали. Поставили шатры и палатки, развели костры, подвесили большие казаны; рядом разделывали туши; варили мясо... Смотреть тут было больше нечего.

Возвращался Винцусь другой дорогой, чтобы не смотреть опять на те мёртвые тела. Но тут он наткнулся на третье мёртвое тело.

Или не мёртвое?..

Винцусь присмотрелся. Это «тело» не было раздето, в отличие от первых двух, и, кажется, «тело» дышало. По мундиру судя, это был шведский офицер. В полном беспамятстве, весь в крови, с белым как бумага лицом, и дыхание его было настолько слабым, что Винцусь, минуту за минутой глядя ему на грудь, долго сомневался — дышит ли тот вообще или ему с перепугу только показалось; впрочем, только что, может, он и дышал, а теперь, вот прямо сейчас, отдал богу душу, и отлетела его шведская душа вон и по неловкости задела те редкие листочки, что ещё не опали с берёзки, и листочки затрепетали... Человек этот не то чтобы лежал, но он и не сидел. Он лопатками упирался в камень, а затылком привалился к чёрному комлю берёзки. Как будто опасался, что если совсем ляжет, то уж больше и не поднимется... или он не хотел терять возможность обзора.

Долго Винцусь смотрел из укрытия на раненого шведа. Мальчик уже понял совершенно точно, что швед ещё живой. Но опасаться его было глупо, поскольку был он явно при смерти. Та дама, что никому не нравится, но всем суждена и приходит однажды за всеми, возможно, была уже здесь, возможно даже, она возлежала сейчас рядом с этим умирающим и заглядывала умирающему в очи, но Винцусь, ещё очень живой, её не видел, не положено было ему видеть.

Выйдя из укрытия, мальчик неслышно подошёл к раненому. Нога в крови, прострелено бедро; и грудь в крови, прострелена грудь. Кровавый след на земле. Винцусь проследил глазами — тянулся к полю след. Оттуда, понятно, и приполз этот раненый солдат... офицер.

Очень красивая золочёная пряжка на поясном ремне понравилась Винцусю. Вот бы ему такой ремень и с такой пряжкой; все бы другие шляхетские дети ему позавидовали!.. Приехал бы он в Могилёв, прошёлся бы по улице... Тут мальчик вспомнил, что ни улицы той, ни самого Могилёва уже нет. И он оставил эту мысль. А ещё ему приглянулись золотые пуговицы с кафтана и камзола. Расчудесные это были пуговицы — для любого шляхтича украшение; хоть на армяк нашей, а всё красиво будет. И тут он заметил в руке у раненого нож. И нож у этого шведа был — загляденье. Настоящий нож, крепкий, голубая сталь. Такой обретёшь — и будет тебе на всю жизнь друг. Винцусь, позабыв обо всём на свете, потянулся к ножу... Но страшно стало: а вдруг раненый швед как раз сейчас и очнётся?.. И почему у него в руке нож? От зверей, что ли, приготовился отбиваться?.. Пересилив страх, мальчик тихонько взялся за лезвие ножа и осторожно, глядя пристально и напряжённо в бескровное лицо раненого, потянул нож к себе. Тот легко выскользнул из руки шведа.

Когда Винцусь завладел ножом, раненый вдруг пришёл в себя, открыл глаза, шевельнул рукой, в которой уже не было оружия.

Мальчик так и отпрянул от раненого. Спрятав нож за спину, он в растерянности стоял в двух саженях от шведа и не мог решить, что будет делать, если швед сейчас встанет, — бросится бежать или попытается защищаться...

Но у раненого, кажется, не было намерения нападать; у него даже не осталось сил поднять руку. В глазах явилось страдание; видно, раны доставляли ему отчаянную боль.

— Pojke... Ser inte... Vara borta!..[45]

Услышав хриплый, слабый голос раненого, Винцусь отступил ещё на пару шагов. Тут над ним внезапно затрещала сорока, и Винцусь, бывший до этих пор в сильнейшем напряжении, вздрогнул и, будто в нём некую пружину спустили, кинулся бежать.

В глазах у раненого угасала последняя надежда, когда он смотрел убегающему мальчику вслед и шептал:

— Nej... Та vatten...[46]

Кому — похвальба, кому — долг, а кому — цена жизни

На другой день утром Любаша случайно увидела у братика скучающего на лавочке у ворот, большой, красивый и явно дорогой нож, или правильнее было бы назвать его кинжалом — девушка этого не знала. Винцусь выстругивал что-то из берёзовой чурки и делал это без особого интереса — как будто не столько чурка его сейчас занимала, сколько само выстругивание; видно, мальчику доставляло удовольствие, что клинок такой острый и так легко и глубоко погружается в твёрдую древесину. А может, и не случайно увидела Люба у братика нож; возможно, мальчишка, страдая от скуки, просто хотел похвалиться новым своим приобретением — дорогой и красивой вещицей. Сталь полированная, гладкая-гладкая, и смотреться в неё можно, как в зеркало, и желобок по клинку такой ловкий идёт, а рукоятка выточена искусно из желтовато-белой кости, и с серебряными усиками, и с серебряным же набалдашником. Ах!.. Похвалиться мальчишке явно удалось, потому что сестра, увидев вещицу, сразу заметила её, удивилась и присела рядом:

— Откуда у тебя, Винцусь, такой красивый нож?

Но мальчик и не думал признаваться. И чем больше интереса проявляла сестра к ножу, тем упорнее молчал Винцусь. Молчание его дало Любаше основание заподозрить неладное — что братик её, за которым давно уже никто не присматривал (ибо он вполне вырос, хотя, конечно же, ещё был совсем дитя), подобно крестьянским отрокам да и мужикам, побывал вчера на поле страшного побоища, о котором все только и говорили, и мало того, что, голова легкомысленная, жизнью своей рисковал, так ещё и унизился, честь шляхетскую уронил, обобрав мёртвое тело...

— Ты не говоришь, но я и так знаю, откуда этот нож, — у мёртвого взял...

Блеснули обидой у Винцуся глаза:

— И вовсе не у мёртвого!.. И ни на какое поле я не хожу. И никто туда не ходит, там нечего брать.

И Винцусь рассказал, что всё уже забрали русские солдаты — все брошенные телеги собрали, и ружья, и пушки, и шпаги, и обшарить карманы не забыли, и сбили в стада разбежавшийся скот.

По этому подробному рассказу Любе стало понятно, что на поле братик всё же ходил.

— Откуда же тогда такой красивый нож, если не у мёртвого взял? Скажешь, под кустиком нашёл?

Винцусь понял, что от Любы не отвязаться; может, даже пожалел он уже, что похвастал. Взялся объяснять:

— Тот швед не мёртвый был, а вполне даже живой. И я не украл этот нож, а из руки вытащил. Отнял, — несколько покривил душой он. — Рука ещё тёплая была. И сильная. А раненый ещё пальцами шевелил, а потом глаза открыл и смотрел и даже что-то говорил не по-нашему.

Однако сестра не очень-то верила его байкам; хорошо знала, что мальчики в этом возрасте — даже из лучших шляхетских семей — склонны приврать.

— Что же это был за швед? Солдат? Офицер? — допытывалась девушка. — А может, вовсе и не швед, а русский, православный?

— Швед это был, швед, — уверенно кивнул Винцусь. — Я его даже узнал...

— Как узнал? — удивилась сестра. — Неужто ты его уже где-то встречал?

— Да и ты его, Люба, встречала. Это тот самый швед, что разбойников тогда связал и увёл, помнишь?., а потом повесил...

— Как повесил?

— А ты разве не знала? Недалеко и отвёл, на дубу, что в бору, и повесил. Мужики потом сняли, закопали... А тебе, видать, не сказали — не хотели пугать... Но я-то узнал его. Правда, не сразу — потом уж, когда убежал... ушёл то есть. Иду я и думаю себе: отчего-то лицо мне его знакомо?..

Любаша оставила игривый тон, посерьёзнела, задумалась на минутку и взглянула на брата уже испытующе:

— Если это тот самый офицер, почему же ты не помог ему? Он же нам тогда очень помог... Вернулся бы ты к нему да помог. А ты убежал... ушёл как бы.

Винцусь не вполне уверенно покачал головой:

— Очухается. К своим уползёт. На дороге подберут. Или русские возьмут в плен; они многих взяли.

Зато Люба была уверена, когда сказала:

— Нет, братик! Помочь этому человеку мы должны. Это наш долг. Готовь-ка своего конька и мне лошадку оседлай. Но никому не говори, куда мы с тобой поедем... Быть может, ещё не поздно.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Милостью Божьей, милосердием ангела

Любаша поначалу беспокоилась, найдёт ли Винцусь то место, где он оставил вчера раненого шведа, но братик заверил, что помнит место хорошо; его даже несколько задело за живое беспокойство сестры, поскольку окрестности имения и Рабович он давно знал как свои пять пальцев; один палец, мизинчик, — это речка Реста на севере; а другой палец — это река Проня, глубокая и полноводная, бегущая в здешних местах строго с севера на юг; а третий палец — это болотистая речушка Леснянка, впадающая в столь же болотистую Лужицу, что есть четвёртый палец; ну а пятый палец — это река Сож, протекающая на юге, под Пропойском, самый большой палец, и до этой реки не однажды добирался в своих странствиях Винцусь. Так мальчик рассказывал сестре о местных реках, загибая пальцы на левой руке, но Люба, кажется, не очень внимательно его слушала. Она теперь тревожилась — живой ли вообще тот раненый швед... ведь сражение произошло позавчера, а раны его кровоточили, и ночи уже холодны и вполне можно замёрзнуть, и волков в лесу развелось — тьма, и рыщут они стаями, им раненого солдата задушить — только ухватить половчее; да мужики ходят злые по лесам, раненых добивают и обирают...

Пока они так ехали, солнышко уже взошло высоко и даже немного припекало левое плечо. Денёк, слава богу, выдался погожий. Птички пели, радовало глаз осеннее золото деревьев и кустов, медленно плыли по небу редкие облака. Ещё утром Люба думала, что эхо от пальбы до сих пор бродит-плутает в лесу (так грохотало в день побоища!), однако всё было тихо.

Тут зашла у них речь о Волкенбогене. Люба сказала:

— Если тот офицер ещё жив, помощь опытного лекаря была бы кстати. Да где он сейчас — наш Волкенбоген?

И очень удивилась она ответу Винцуся:

— Да где-нибудь здесь он, может, и лежит...

И мальчик рассказал, что видел недавно — прямо накануне битвы — Волчьего Бога в обозе.

— Не обознался ли ты? — не поверила Люба. — Пан Волкенбоген не проехал бы мимо, непременно заехал бы к нам.

Винцусь пожал плечами:

— Возможно, я обознался. Так много было разного народа на дороге. Я звал его по имени, но он не оглянулся. Так шумно было — я собственный голос плохо слышал...

Впереди, увидели, что-то белело в траве. Люба побоялась подъезжать, а Винцусь подъехал, посмотрел. Вернувшись, доложил сестре, что это мёртвый швед лежит в исподнем. Любаша уж догадывалась сама, что там белело, но всё равно побледнела и перекрестилась. Наткнулись ещё на несколько бездыханных тел. На иных уже сидели вороны... И опять Любаша крестилась и шептала некие короткие молитвы. Когда проезжали недалеко от мёртвых тел, вороны нехотя, лениво срывались с них и, сделав несколько взмахов крыльями, улетали... но недалеко; они не собирались покидать окончательно место своего пиршества. Спугнули Люба и Винцусь двух лисиц, которые слизывали с травы кровь. Люба подумала, что вот эти мёртвые тела, и кровь на траве, и вороны с лисицами — это и есть своего рода эхо страшного побоища.

Наконец, Винцусь узнал то место. Привстав в стременах, он посмотрел вперёд, потом велел Любе остановиться, а сам послал конька в чащу, в которой и оставил вчера раненого. Впрочем, Люба не послушалась и ни на шаг не отставала от братика; возможно, ей боязно было оставаться одной на тропе.

Раненого Винцусь нашёл почти на том же самом месте. Но только швед уже не прислонялся головой к берёзке, а лежал навзничь, раскинув руки, и мальчик подумал, что он уже, конечно, отдал богу душу.

Однако нет... Как будто раненый этот был ещё жив.

Люба склонилась над ним и с минуту всматривалась в лицо.

— Вроде бы он... Но я тогда его плохо разглядела.

А Винцусь его в тот день хорошо разглядел.

— Он это. Не сомневайся. Наверное, хороший человек. Нам помог, уберёг от беды. Но и злой...

И Винцусь рассказал, что в тот день из укрытия своего видел. Те пятеро грабителей просили его отпустить их, падали ему в ноги, плакали даже. А он их не пожалел. С бумажки приговор прочитал, и вздёрнули. Минутное дело — как откашляться!..

Хотя мальчик рассказывал всё это негромким голосом, раненый, видно, услышал его и стал подавать признаки жизни — шевельнул простреленной ногой, застонал. Правда, дыхание у него было слабое, и бледен он был, как покойник, но искорка жизни в нём ещё явно теплилась. Люба тихонько ахнула и отступила на шаг, когда раненый вдруг открыл глаза и посмотрел на неё, на Винцуся. Возможно, он смутно понимал, что происходит и что он совсем уж при смерти, потому что он неожиданно улыбнулся и сделал попытку подняться на локте. Впрочем, подняться ему не удалось, он без сил повалился на спину и с тихим вздохом опять потерял сознание.

Люба и Винцусь переглянулись. Совсем слабый был этот раненый швед, и надо было поскорее оказать ему помощь. Похоже, он потерял много крови — именно от этого происходила его слабость. Ран у него было три или четыре, но, насколько Люба могла понять, серьёзных — две: одна в бедре, другая в боку.

Винцусь подвёл к нему своего Коника (поскольку имени верному молодому коню Винцусь не дал и не называл его Буцефалом, как своего коня называл Македонский, а кликал просто Коником, так и мы будем называть его и писать простенькую кличку с большой буквы), потом вместе с сестрой пробовал поднять раненого. Но вдвоём они даже не смогли оторвать его от земли; и так и сяк пробовали — только намучились и вымазались в земле и крови. Очень тяжёл был этот раненый швед. Крепок и видно, что высок ростом. Истинный богатырь.

Так и не достигнув цели, братик и сестра сели прямо на землю перевести дух. Раненый недвижно лежал у их ног. Люба его уже не боялась, ибо попривыкла к нему, и, наверное, больше не отпрянула бы, открой он сейчас глаза. Но он не открывал глаза; по всей вероятности, был уж совсем плох. Нужно было что-то делать, торопиться.

Тут Винцусь и вспомнил: он видел вчера, как русские использовали на поле волокуши. А смастерить такую волокушу из парочки жердей, нахлёстки, ремня и нескольких еловых веток ему было — минутное дело. И в ход пошёл красивый острый шведский нож, пригодился, наконец... Когда волокуша была готова и ремень хорошенько закреплён на луке седла, оказалось, что даже на неё нелегко перевалить раненого шведа. Но справились. И двинулись к имению. Однако скоро выяснилось, что довезти раненого до имения на волокуше не представляется никакой возможности, поскольку хорошей тропы до имения не было, а пробиться с волокушей через заросли, ямины и кочки, пни и валежины, то по горкам, то по топким местам, — дело совершенно немыслимое, а для раненого — просто смертельное.

Они принуждены были остановиться. И призадумались. Люба предложила сложить из веток шалаш, а потом поискать лекаря (она, конечно, имела в виду не врача с университетским образованием, которого сейчас и в Могилёве, и в Пропойске не сыщешь, а какого-нибудь знахаря из народа или ворожею, знающую нужные молитвы и зашёпты). Но Винцусь предложил получше укрытие... Мы уже не раз говорили, что он хорошо знал здешние места. И припомнил мальчик, что примерно в полуверсте, в совершенно глухом углу, к которому можно пробраться лишь звериными тропами, есть... дом... впрочем, дом не дом, хата не хата... всеми забытая лесная хижина, в которой он однажды пережидал грозу. Вот туда он и повёл своего Коника под уздцы. А Люба шла с лошадкой следом, приглядывая за раненым на волокуше. По пути девушка всё выспрашивала, что это за «дом не дом, хата не хата» и есть ли у этой хижины хозяин. Но Винцусь очень сомневался, что у такой развалюхи есть хозяин. А если и есть, то вряд ли этот «хозяин» уважает себя, потому что...

— Ну, сама увидишь, в каком там всё запустении!.. — махнул мальчик рукой.

— Dricka... Vill dricka...[47] — вдруг совершенно отчётливо сказал швед.

От неожиданности Винцусь даже остановился.

— Знать бы, чего он хочет, — покачала головой Люба.

— Понятно, чего! Пить он хочет... — мальчик достал из перемётной сумы флягу. — Правда, у меня тут немного осталось — пара глотков всего...

Похоже, что слова эти раненый произнёс, пребывая в состоянии беспамятства, потому что, когда Винцусь коснулся горлышком фляги бескровных губ его, он оставался недвижен.

Скоро наши путники вышли на небольшую полянку, заросшую верломой в человеческий рост. Поскольку растение было столь высоко, Любаша не сразу увидела низенькую хижину на опушке, к которой уверенно вёл своего Коника Винцусь. Судя по тому, как непросто было мальчику пробиваться через заросли травы, в этом месте давно никто не бывал, давно никто не торил здесь тропинку. И это обстоятельство не могло не устраивать Винцуся и Любу, которые, по вполне понятным причинам, не искали встреч ни со шведами, заблудившимися в лесу, ни с русскими, гоняющимися за заблудившимися шведами, ни даже с местными мужиками, на коих не могли положиться, ибо в умирающем от ран шведском офицере те не увидели бы ничего, кроме возможности легко поживиться.

Увидев хижину, Любаша невольно залюбовалась ею — в таком диком, живописном уголке она приютилась и так романтична была, кем-то построенная основательно лет сто или даже двести назад, а теперь пришедшая почти в совершенную негодность. Венцы хижины, где-то совсем скрытые высокими травами, где-то покрытые мхами и лишаями самых разных оттенков зелёного, серого и голубого, где-то увитые хмелем, казалось, едва держатся друг на друге, и ты только топни посильнее — и всё строение, весь сруб тут же рухнет и на стороны развалится. Крыша, некогда уложенная пластами дёрна, в иных местах провалилась, и из чёрных дыр, с чердака, тянулись к синему небу молодые берёзовые веточки. За слепым пустым окошком таинственно зияла чернота, и всего на одной петельке держалась давно рассохшаяся дверь... А рядом с хижиной буйно акация разрослась. И вообще надо сказать: всё здесь росло буйно, как, наверное, росло бы в райском саду под присмотром самого Создателя и при Его заботливом уходе. Растения здесь как будто не соперничали одно с другим, не отнимали одно у другого место под солнцем, а братски поддерживали друг друга, с любовью служили одно одному. А кто акацию здесь посадил, тот, надо думать, был знахарь, поскольку очень любят знахари это растение, которое не только считается издревле у волхвов и колдунов символом чистоты, непорочности, но и являет миру целительные, очищающие свойства, то есть делает этот мир — не самый совершенный из миров и не самый чистый — много чище, лучше и красивее...

Место это, куда братик Любу привёл, было прекрасное царство растений. Где-то здесь, возможно, укрывался сейчас и сам лесной царь, сотканный из тысяч травинок и листиков, иголочек и колосков, шишек, семян и веточек, слепленный из глины или духом нетленным вселившийся в кору и древесину, в древний чащобный камень, недвижный и холодный, и лесной этот бог, невидимый глазу обычного человека, может, всего былинка под ногой, а может, раскидистое дерево, закрывающее от тебя всё небо, поглядывал сейчас на нежданных гостей — с чем пришли они в его царство, с грузом каких мыслей, с коробом каких намерений... а хижина — была престолом его, его великолепным местом, коего он был гений.

В хижине

Немало сил они потратили, пока затащили раненого в хижину. Дело у них шло бы скорее и проще, кабы не приходилось щадить его раны. Чтобы раны не тревожить, тащили несчастного шведа волоком, подхватив его за плечи. Намучились, пока поднимали раненого на лавку, довольно широкую и крепкую, что обнаружили у глухой стены. Когда с этим покончили, сели отдышаться, осмотрелись.

Если бы вместе с ними был в этот час брат Радим, хорошо знавший и любивший античную мифологию, он поведал бы братику и сестре сказку о ларах и пенатах, что, должно быть, живут не в новых домах, выше церкви хоромах, и не во дворцах, блистающих мраморами, златом и серебром, и украшенных дорогими гобеленами и драпировками, и уставленных затейливыми мебелями, а именно в таких вот жалких хижинах, позаброшенных давным-давно и людьми позабытых и медленно-медленно умирающих.

Изнутри хижина выглядела значительно крепче, чем представлялась она снаружи. Вдоль длинной глухой стены тянулась широкая лава, на которой сидели сейчас наши герои и лежал раненый швед. В стене напротив прорезано было небольшое оконце, некогда забранное бычьим пузырём[48], а ныне не закрытое ничем. У одной торцовой стены, что возле двери, свисал когда-то занавес из шкур — как бы отделяя небольшие сени; теперь шкуры сгнили и погрызли их хорьки, и через рассохшуюся дверь в окошко и обратно гулял сейчас ветер. Во всю же другую торцовую стену чернел очаг, сложенный из круглых камней, малых и больших; этот-то очаг, непомерно большой для хижины, и оставлял впечатление крепости всего строения. Быть может, хозяин, строивший хижину, был охотник и запекал в этом очаге целого оленя, а может, он был угольщик и в очаге, закрытом наглухо, пережигал уголь... теперь же в очаге, не иначе, прятались те самые лары и пенаты, божки-хранители очага и жилища, покровители семьи, некогда здесь обитавшей, или всего одного человека, находившего тут убежище от суетного, жестокого мира и ценившего здешний покой; божки эти, домовички, один или два либо несколько, прелестные девушки, вечно юные, мальчики с собакой или просто собака, верный друг и преданный сторож, участвовали в трапезах, милостиво принимали жертвы — капельку вина, или ладана с ноготок, или первое яблочко, — внимали молитвам, оберегали семейный уклад и согласие, а особенно заботились о продовольствии. Как знать, не им ли посвящалась та акация при входе в хижину, и не они ли взрастили ту берёзку, принявшуюся из семени на чердаке и проросшую дерновую крышу, и не их ли детки — те верломины, за которыми Любы, девушки довольно рослой, не было видно?.. Земляной пол, утоптанный жильцами едва не до каменного состояния, скрывался не то под слоем пепла, не то под некоей трухой — это были остатки стружек и резаной соломы, какими по обыкновению посыпали полы в небогатых крестьянских жилищах. А на стенах тут и там, и в углах, и над окошком, и над притолокой висели пучки каких-то трав, кореньев, сморщенных, высохших луковиц и старинные веночки, точнее — то, что от них осталось, в чём можно было те веночки только угадать.

Чтобы перевязать раны, их сначала нужно было осмотреть; а для этого — хотя бы снять верхнюю одежду. С горжетой, нагрудным металлическим знаком с вензелями короля и лавровыми ветвями, не церемонились. Винцусь перерезал голубую ленту ножом. Расслабили узел шейного платка. Кафтан, перепачканный кровью и с левой стороны пробитый, просто расстегнули. Камзол, что был под ним, тоже расстегнули. Вся рубаха пропиталась кровью, хотя дырка в ней оказалась совсем небольшая. Насколько могла понять Люба, проделана была эта дырка не пулей, а клинком. Но рана ещё кровоточила. Одежду всё-таки следовало снять. А для этого хотя бы приподнять раненого за плечи. Пока Винцусь за плечи раненого приподнимал, Люба пыталась раздеть его. Наверное, они по неопытности причинили ему нестерпимую боль, потому что он застонал, открыл глаза и прохрипел резкое, злое:

— Djävulen! Sara mig[49].

Винцусь отпустил его, Люба в испуге отпрянула, но отступила всего на шаг; слишком слаб был этот человек, чтобы причинить ей какой-нибудь вред.

Раненый мутными глазами осматривал потолок, стены, окошко, чёрный зев очага... Он постепенно приходил в себя, и взгляд его прояснялся.

— Он, кажется, ругается, — предположил Винцусь.

Раненый скользнул глазами по мальчику и задержался взглядом на Любаше. Он, вроде бы, окончательно пришёл в чувство. Девушке показалось, что он даже улыбнулся, говоря:

— Jag vet: du är en angel[50].

— А теперь он, кажется, не ругается, — ухмыльнулся Винцусь.

Впрочем, прояснение сознания раненого продолжалось от силы минуту; он был слишком слаб. Когда он закрыл глаза, Любаша снова принялась осматривать его раны.

Тем временем Винцусь не без интереса исследовал содержимое его сумки, которую не оставил в лесу. Мальчик вынул из сумки чистую белую рубаху, простую деревянную чашку и книгу Библию с вложенными между страниц несколькими листками.

Пролистнув книгу, Винцусь пробежал глазами листки.

— Не по-нашему написано.

Люба оглянулась:

— А ты думал, весь мир по-нашему пишет и говорит? — Ей совсем не понравилось, что Винцусь роется в чужой сумке. — Сходи-ка лучше за водой. Я видела, у тебя есть фляга.

— Фляга-то есть. Да есть ли тут поблизости вода?

— Если есть хижина, должна быть и вода рядом, — разумно рассудила сестра. — Кому придёт в голову строить хижину вдали от воды!..

Найденная братиком в сумке рубаха оказалась очень кстати. Любаша отрезала один рукав и накрепко перетянула им рану на бедре. Ткань чуть-чуть пропиталась кровью, но и только. Это значило, что кровотечение прекратилось. Другой рукав девушка сложила в несколько раз, чтобы получилось некое подобие подушечки, приложила подушечку к ранке на груди, прямо поверх исподней рубашки, и сверху застегнула камзол. За этим делом она изредка поглядывала на лицо раненого — не столько уже из опасения, сколько из любопытства.

Это был молодой человек, вроде её брата Вадима или, может, несколькими годами старше. Без бороды и усов, но уже зарос тёмной щетиной. Внешность его показалась Любаше весьма приятной. Если бы только не эта смертельная бледность его, то раненого можно было бы назвать и красавчиком; где-нибудь в Могилёве на балу он без внимания шляхетских дочек не остался бы...

Винцусь скоро вернулся с полной флягой воды. И ещё мальчик принёс кое-что из еды — что нашёл у себя в перемётной суме.

Они вдвоём пробовали напоить раненого. Слегка присадив его, прикладывали ему к губам горлышко фляги, лили воду на губы. Однако у них ничего не получилось. Раненый швед по-прежнему был в состоянии забытья и не сделал ни одного глотка.

Винцусь заткнул флягу пробкой.

— Кажется, уже не жилец, — проговорил негромко.

— Нет, он ещё придёт в себя, — ответила Люба; она сказала это с неожиданной для себя надеждой, но без особой уверенности. — Посмотри: он молодой и сильный. Ему просто нужно отдохнуть и набраться сил... А нам с тобой пора возвращаться домой.

Они оставили возле раненого флягу и еду и вышли из хижины к лошадям. Уже вечерело, и времени у них оставалось — как раз добраться домой до темноты.

По пути они говорили о раненом.

Любаша сказала:

— Наверное, будет правильно, братик, если никто, кроме нас, не узнает об этом человеке.

Винцусь не мог с ней не согласиться; чтобы не было потом нужды лгать и изворачиваться, лучше сейчас недосказать, — этот простенький принцип известен всякому, кто совершал поступки, могущие показаться неблаговидными в глазах других — главным образом, старших, умудрённых (а может, обременённых) опытом многих прожитых лет. И трудно даже сказать, кто в своё время к этому принципу не прибегал. Думается нам, что даже не в кого бросить камень... Согласившись с сестрой, мальчик заговорил несколько об ином (ибо ему не очень было по душе, что сестра его принимает такое деятельное участие в судьбе какого-то раненого шведского офицера, к какому не сегодня-завтра явится с важным лицом сам пан Околеванец):

— Нас ведь не должно заботить, сестрица, поправится этот человек или не поправится. Он нам помог когда-то, да, но и мы ему помогли. Разве не так?.. Даже в хижину затащили. Ему повезло больше других раненых, что расползлись по нашему лесу. У него теперь есть даже крыша над головой, а также еда и питьё. Наша совесть может быть спокойна.

— Подумай, что ты говоришь, братик! — у Любы от негодования даже потемнели глаза. — Где твоё милосердие?.. Он совсем один там... в хижине. И ещё не известно — придёт ли он в себя, попьёт ли, поест ли...

— Он — враг! — насупился Винцусь. — Нам-то что за него бояться?

— Ты прав, конечно, — отвела Любаша глаза. — Но он действительно спас нас всех тогда. И не только жизнь нашу спас, но и... и честь твоей сестры, а значит, и твою шляхетскую честь, и вообще — весь дом наш. Что ты скажешь на это, мой разумный братик?

— Кабы они не приходили в наши земли, то и спасать наш дом ни от кого не пришлось бы, — буркнул Винцусь и отвернулся; а через минуту, всё ещё глядя куда-то в сторону, мальчик спросил: — Может, он просто понравился тебе?..

Но вопрос его остался без ответа.

Дочери Ирода и Минотавр

Он открыл глаза и увидел, что лежит на широком ложе, застланном волчьей шкурой, посреди пещеры троллей. Он поразился этому очень, потому что припомнить не мог, когда это он отправился в горы и вообще встречал ли он троллей, которые его сюда заманили... или затащили. Присмотревшись, он понял, что вовсё это никакая не пещера; а лежит он в каком-то допотопном срубе, в коем из-под мхов, лишаев и тенёт только кое-где проступают полуистлевшие венцы, а с потолка свисают ветвистые, переплетённые между собой корни деревьев, что повырастали на чердаке; и опять же старые тенёта свисают серыми лохмами, опутаны ими все углы, и сидят по тенётам большие пауки, поблескивают глазками, глядят, глядят на него, стерегут добычу. А добыча будто он...

Капитан Оберг отвёл глаза от пауков и подумал: откуда свет, что отражается у них в глазках? Слегка приподняв голову, он увидел огромный очаг, как бы врезанный в торцовую стену. Это был очень древний очаг, возможно, древнее самого дома, этой ветхой хижины, возможно, это был когда-то языческий жертвенник. И в очаге горел сейчас огонь. Кто-то разжёг его и поддерживал. Наверное, тот, кто заманил его сюда... или затащил. Хотелось бы посмотреть на него — что за человек. И Оберг вновь и вновь обводил глазами стены и своды хижины и всякий раз натыкался на блестящие глазки пауков, которые зачем-то шевелили лапками — будто подманивали его к себе в тенёта. Он уже не сомневался, что хозяин хижины — такой же паук, но только очень большой. Этот паук и разжёг огонь в очаге и скоро начнёт готовить себе ужин.

Можно было бы испугаться. Но Оберг был не из пугливых. Тем более он разглядел, что это вовсе не огонь был в очаге, а вились там, в чёрном жерле, весёлые белые мотыльки. Им было число — двенадцать. Они не просто вились, а, кажется, танцевали. Внимательней присмотревшись к ним, Оберг даже увидел незатейливый рисунок танца: мотыльки сначала кружились попарно, потом разбирались на тройки, затем сбивались в четвёрки, вдруг разлетались на шестёрки и наконец соединялись в чудесный хоровод. Такой чудный это был танец; только музыки к нему и не хватало.

Пока капитан Оберг думал о музыке для мотыльков, хоровод их, весёлое волшебное кружение, — покинул пределы очага и приблизился к ложу. Оказалось, это были вовсе не мотыльки, а красивые славянские девушки. От ангельской красоты их и от их кружения у него закружилась голова, а может, некая таинственная сила подняла его с ложа, подняла над ложем и увлекла прямо в танец, в самую середину его, и действительно, славянские красавицы уже раскручивали свой хоровод не возле, а вокруг него. Им было число — двенадцать. На них были облачно-чистые, белоснежные платья, кружева-узорочье, не прихваченные поясами, и золотые кудри рассыпались по гладким плечам. А он как бы лежал в воздухе, или в колыбели... или на одре (или всё же на жертвеннике? — обожгла внезапная мысль)... и они танцевали вокруг и крутили и раскручивали его, и кругом, кругом шла чумная голова. Оберг, пьяный от зрелища этого необыкновенного танца, восторженный, весь вскруженный, не мог не любоваться пригожестью девиц, их лиц божественно-красивых, их нежных глаз, улыбок, что были только для него, их бёдер, выточенных мастером Творцом с великими усердием и любовью, со смыслом, с мечтой о таинстве, чресел этих, в коих гнездится само волшебство, начало начал, живёт из века в век, из поколения в поколение, угасает и возрождается, тысячи лет, всегда — необъяснимая, никем не познанная детородная сила, истинное сокровище прекрасного рода человеческого.

Оберг, очарованный, потрясённый и влюблённый уж в каждую из красавиц отдельно и во всех вместе, и растерянный оттого, что не может выбрать лучшую, не может сосредоточиться взглядом на одной из них — вон той, например, с чудным ликом цвета слоновой кости и с округлыми, пухлыми локотками, как у ребёнка, или вон той яркой, синеглазой северной красавице с губами красными, как спелая земляника, или третьей, что с зовущим, немного грустным взором повела плечом и откинула набок волосы, показав беломраморную лебединую шею и изящное ушко, или этой пышногрудой, нежнотелой, в коей легко угадывалась южная кровь, или пятой... шестой... ах, сколько же их!., и все они были так непохожи одна на одну, но все были прекрасны — будто все они отражали одну из граней совершенства... а все вместе, составивши хоровод, они и были самим совершенством, что не выразить никакими словами, строками, а только можно почувствовать, угадать между строк... и, печалясь о том, что жизнь одна, а красавиц, достойных любви вечной, без счёта, спросил он этих милых дев:

— Кто вы?

— Мы — царские дочери, — засмеялись они.

И приятен слуху был их смех.

— Которого же царя?

— Ты знаешь его. Все знают.

— Не русского ли царя Петра?

— Нет, не Петра мы дочери, а мы дочери очень древнего царя... — девушки медленно и плавно кружили вокруг Оберга и временами касались его то мягкими локотками и крутыми, волнующими бёдрами, то легчайшими, почти невесомыми газами-шелками, едва прикрывавшими плечи.

А у него от этих касаний всё сильнее колотилось сердце, и горело лицо, и горела возбуждённая голова, и в горле от волнения пересохло так, будто пронёсся там ветер самум, явившийся из далёких южных стран, и трудно было говорить.

— Нет, красавицы-девы, не могу я взять в толк, какого государя вы царевны.

— Мы царя Ирода дщери!.. — опять засмеялись красавицы, но на этот раз как-то недобро они засмеялись.

И принялись они одна за другой его обнимать и как бы друг у дружки его отнимать, а в смехе их он теперь слышал угрозу.

И такие жаркие, иссушающие были их объятия, что Обергу показалось, будто он сгорает в них, и уж сгорел, обратился в горстку пепла; он почувствовал себя слабым, жалким мотыльком, у которого в один миг сгорели крылышки, и теперь он будто падает, падает в некую бездну, в недомогание, вытягивающее из него тепло и кровь, в недуг, пожирающий не только плоть, но и сам вечный дух его. Он оттолкнул красавиц и жадно вдохнул прохладный воздух. И тут услышал некое шипение, как шипение целого клубка змей.

Он открыл глаза... Это девы-красавицы шипели, выстроившись перед ним в ряд, и вовсе не смеялись, и вовсе они были не красавицы. Капитан Оберг присмотрелся к ним, к двенадцати дочерям окаянного царя Ирода, и увидел, что они, нет, никак не красавицы, а скорее просто безобразны; не стройны они и не высоки, а мелки и горбаты, и костлявы у них зады, и остры коленки и локти, и кожа на рожах, как у покойниц, бледна, и тощи, отвислы груди, и на руках синюшны вены, и глаза у них запавшие, с тёмно-синими окружьями, и носы крючком, и ланиты у них не ланиты, а старушечьи впалые щёки с бородавками, и вообще они одна страшнее другой — даже трудно было бы выбрать, которая какой страшнее; словно напялили они на себя бесовские личины. Ему подумалось, что эти Ирода дщери, девы лихорадки, о каких он не раз слышал в славянских странах, есть предвестники смерти, каждая из них — олицетворение смерти, какой-то одной из её сторон, а все вместе они, составивши хоровод, и есть сама смерть, которую не опишешь словами, ибо невозможно в вещественном слове отразить ничто...

Как он сразу не разглядел их?

Девы опять устремились к нему, они тянули к нему костлявые жёлтые руки, таращили жадные глаза и все шипели... но он нашёл в себе силы оттолкнуть их.

Они засмеялись злобно, и смертью так и повеяло от их смеха:

— Как невежлив кавалер с дамами!.. Мы поучим тебя!

Тут и ухватили его девы со всех сторон — сильными, цепкими руками. И не только сушили они его тело, но и мастерски жилы из него тянули, и трясли, и мучили, и мяли, как говяжий пузырь, и трепали, как пучок льна, и знобили, и заглядывали под рёбра, и тянули за сердце, и кости его белые безжалостно ломили, и хребет ему обкладывали льдом. Они подлезали под него и спину ему жгли, потом на него змеями наползали и сдирали у него с груди кожу, а в завершение огромный камень — неохватный взглядом, как сам мир, камень, покрытый чёрным мохом, на него накатили, камнем этим, косматым и жутким, тяжёлым, как вся земля, заслонили божий свет, властно ввергнув его во тьму, грудь ему придавили, чтобы дышать он не мог, чтоб ужаснулся последний раз, да за руки крепко держали, чтобы камень мировой он не мог сбросить. Но он боролся, вырывался, горячий пот стряхивал с лица, открывал глаза и ничего не видел. Скверно, как скверно!.. И сходил с ума, и кричал, и рычал в этой последней своей битве:

— Я живой! Я живой!..

Однако слышалось злорадное в ответ:

— Нет, ты уже мёртвый... мёртвый...

Тут громко хлопнула дверь, и сгинули страшные девы лихорадки, их словно ветром унесло, и возвысился над Обергом... он... возможно, сам дьявол, ибо были у него рога и из-под шлема дьявольски блестели глаза. Видение внезапное, видение зловещее, порождение смертельной немочи, отравляющей и убивающей мозг, злой дух, явившийся перед скончанием мира, его, Оберга, шведского капитана, маленького мира — кошмарный призрак, плод преисподней. И обожгла сознание мысль: вот, вот он, тот царь, о котором говорили недавно злобные девы, вот отец их, rex infernus, царь подземный, царь настоящий, царь царей, миров и времён, и совсем не Ирод, один из жалких царей земных, царей смертных, только мнящих себя царями и заблуждающихся в обманном, зыбком и скоропреходящем своём величии, в иллюзии всемогущества. Видение дьявола, или Плутона, злого духа, во всём блеске и в силе, явление его, имевшее место так близко, так вещественно и так иссушающе жарко, Оберга потрясло. Капитан приподнялся на локтях, готовясь встретить смерть, готовясь принять её из самых первых рук.

Смерть была всё ближе. Смерть надвигалась откуда-то из темноты, как из норы (да, конечно же, из преисподней!), и была всё больше и больше. Вот этот жуткий образ уже обратился в гору, заслоняющую всё — и тьму, и свет, весь мир. Образ склонился над немощным Обергом, глаза злого духа из-под шлема горели, как уголья, и, кажется, прожигали, и уж точно — подавляли... И это уже был не царь подземный, не дьявол, это был легендарный Минотавр! Минотавр! Кто же ещё! А Оберг, заплутавший в лабиринте добрый афинянин, не только не знал, как выбраться из лабиринта, но и не помнил, как оказался в нём. Жар, что сжигал его, в первую очередь иссушил память. Оберг даже не помнил, кто он сам, что есть существо его, и каким именем он зовётся, и где его корни, но только знал наверняка, что он жертва, он плоть, бездумная и дикая, отданная на заклание, он яство, он не более чем мясо, и сейчас Минотавр его сожрёт... сожрёт...

Конечно!.. Вот этот монстр уже и нож достал и приставил его Обергу к горлу, вот и поднажал на рукоять неумолимый, жестокий Taurus[51], и боль обожгла горло, боль проникла в язык, а через него, кажется, и в сам мозг...

Блестящими лихорадочными глазами Оберг смотрел на дивный шлем, на крутые, нечеловечески широкие плечи Минотавра, на мощную грудь, защищённую кожаным доспехом, и жилистую руку, крепко держащую нож. Не отводя глаз, мужественно, достойно встречал он прожигающий, ненавидящий взор.

— Делай быстрее. Что ждёшь?

Но Минотавр ослабил нажим, а спустя мгновение и вовсе убрал нож:

— Нет. Недостойно это благородного мужа — добивать беспомощного врага. Мы с тобой встретимся ещё, когда будешь ты в силе. Я подожду...

Оберг вслушивался в глухой голос ужасного существа, следил напряжённо за движениями его губ, но ни единого слова не понял. А понял он только одно, что жертва не принята, что яство, видно, сочтено худым, и кровь его на жертвенник не прольётся, не станет он сегодня пищей для монстра...

И тогда силы оставили его, сознание его замутилось и погасло.

Были бы добрыми все тайные дела

Ни свет ни заря Любаша разбудила братика и шепнула ему в заспанное лицо, в самые губы:

— У нас есть ещё тайное дело. Не забыл?

— Как? Опять туда ехать? — повернулся Винцусь на другой бок. — Вот не спится тебе, сестрица...

Однако Люба была настойчива, и получасом спустя они ехали уже вдоль извилистой речки Лужицы, вглядываясь в утренних сумерках вперёд — не встретить бы чужих, и озираясь назад — не увязался бы кто из своих; зябко кутались в армяки, прихваченные на конюшне.

— Не стал бы я о нём сокрушаться... — ворчал мальчик, поклёвывая носом.

— В самую пору мне подумать, что ты старик, — отвечала Люба. — Всё ворчишь да ворчишь.

Раненый не умер, вопреки вчерашнему допущению Винцуся. И, увидев его подающим признаки жизни, мальчик даже удивился. А Любаша вздохнула облегчённо — будто ночь не спала, будто об этом человеке до рассвета тревожилась, жив ли он да всё ли она для него сделала, что могла, вполне ли отплатила добром за добро да и вообще... по-христиански, добродетельно, сердобольно, сочувственно, проникновенно... И был этот человек, слава богу, жив, и Любаша могла быть теперь спокойна, что греха неблагодарности и равнодушия на её незапятнанной душе не появилось.

Итак, раненый не умер, но как будто всё ещё и не пришёл в себя. Они оставляли его вчера на лавке, а сегодня нашли на полу. К еде он явно не притронулся, а из фляги, кажется, пил, поскольку стояла фляга сейчас совсем в другом месте и... Люба взвесила флягу в руке... и была почти пуста. То, что раненый утолил жажду, девушка сочла за хороший знак.

Люба и Винцусь опять с большим трудом подняли шведского офицера на лавку. Люба при этом подумала, что, наверное, действительно раненый совсем плох, почти при смерти — не случайно же так тяжёл; говорят ведь в народе, что покойник много тяжелее живого, а больной тяжелее здорового; похоже, верно говорят... Потом девушка пощупала у раненого лоб, щёки. Покачала головой:

— У него огневица... Пощупай, Винцусь, какой жар!

Мальчик тоже пощупал лоб и щёки раненого, в той же последовательности, что и сестра. Вздохнул. Но потом как бы спохватился:

— Что ж из того, что жар! Обычное дело. Да и что нам! Он — враг. Пусть себе кончается...

Однако сестра пропустила его глупые слова мимо ушей. Видя, что Люба принимает в судьбе раненого шведа такое участие, мальчик засомневался — правильно ли он делает, что видит в нём исключительно врага? Этот швед ведь вступился за них в тот день, и кабы не он, трудно даже предугадать, что сотворили бы с сестрой, и с дворовыми, и с имением те разбойники — алчные глазищи и загребущие клешни. И уже мягче Винцусь сказал:

— Быстро бы вылечил его Волчий Бог...

— Вылечил бы, да, — отозвалась сестра. — Но где он сейчас?

— Мне показалось, я видел его недавно, — напомнил Винцусь.

— Насколько я знаю, пан Иоганн не хотел служить шведам, — оглянулась на братика Люба. — Потому-то он в своё время и уехал из Риги...

— Нет, — настаивал мальчик. — Видел я его в обозе шведском. Хотя, конечно, далековато было. Может, и обознался...

— Смотри, мой братик, не проболтайся, что мы здесь раненого шведа прячем, — предостерегла сестра.

— Вот ещё! — обиженно дёрнул плечом Винцусь.

— А теперь сходи-ка за водой, — девушка протянула ему флягу.

Винцусь послушно ушёл. А Люба, уже чуть более храбрая, чем накануне, решила повнимательнее осмотреть раны этого несчастного шведа, не только судьба, но и сама жизнь которого сейчас зависела, пожалуй, только от неё.

Приподняв рубаху, девушка увидела небольшую рану в боку. Похоже, эта рана была не глубокая, а значит, и не опасная: русская шпага, пробив одежды, попала в ребро и скользнула по ребру, отчего на коже остался длинный надрез. Всё было бы гораздо хуже, если бы остриё шпаги вошло между рёбрами — тогда бы оно точно пробило сердце. Серьёзнее оказалась рана на бедре. Не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы понять — эта рана от пули; очень уж круглая дырка была в штанине, и вокруг дырки — ткань опалена; это значило, что стреляли с близкого расстояния, по всей вероятности, в рукопашной схватке. И хуже всего было то, что пуля явно застряла в бедре... Кровь из раны уже не сочилась, обратившаяся в корку ткань прилипла к коже, а края ранки, насколько могла рассмотреть девушка, как будто почернели.

Винцусь, хлопнув дверью, появился в хижине.

Любаша, мельком взглянув на него, покачала головой:

— Вот что, братик, нам с тобой здесь вдвоём не справиться. Помощь нужна.

— Криштопа позвать?

— Здесь и Криштоп не поможет. Лекарь нужен. А кто у нас сейчас единственный лекарь окрест?

— Кто? — Винцусь протянул ей флягу.

— И людской, и скотий лекарь...

— Я знаю, о ком ты говоришь, — кивнул мальчик. — А она согласится?

— Пусть ты и юн, Винцусь, но ты шляхтич. Тебе она никак не сможет отказать в просьбе.

— И то верно! — посерьёзнев и не без гордости, не без важности заметил мальчик.

— Ты знаешь, где она живёт?

— Знаю. В такой же хижине. Не очень даже и далеко. Коник быстро домчит.

— Поторопись же, милый...

Пока Винцусь, выполняя её поручение, отсутствовал, Люба на месте не сидела. Она заклеила окошко хижины промасленной бумагой, что привезла с собой, а щели в двери и кое-где меж венцами заложила мхом и замазала глиной. Надо сказать, непривычна она была к такой работе, так как всё больше тонкими рукоделиями занималась — вышиваниями, кружевами и шитьём, бусами и бисером, — приличествующими шляхетской дочке. У какого-нибудь Криштопа или у дворовых женщин это грубое хозяйское дело лучше бы получилось. Поцарапала и уколола не раз Люба нежные свои пальчики, собирая в тёмном лесу мох, и ручки белые она вымазала до локтей, накапывая в яме глину, но справилась. В хижине стало чуть темней, однако много уютней. А когда девушка вынесла сор, поснимала многолетние тенёта и разогнала пауков, когда она, пощёлкав огнивом, весёлый огонь развела в очаге, хижина обрела вполне жилой вид.

Ворон

Это они говорили о Старой Леле, которую мы уже упоминали пару раз в нашем сочинении, об искусной лекарке, о знахарке и опытной повитухе, о бабке, на какую (как и на знания и умения её) в местном народе молились и к коей бежали, когда свет от хворей и болей делался с овчинку и сама жизнь была не мила, а Смертушка где-то плутала, медлила, и после коей бежать уж некуда было, ежели не пособит, разве что на погост ползти или в омут кидаться вместе со страданиями, и коей в ножки падали порой и иные господа, чванливые и неприступные во здравии и ласковые и щедрые на обещания в немочах... но о какой и недобрые слухи ходили — будто злая вещунья она и колдунья, и чародейка-чернокнижница, и на службе она у нечистой силы, и не именем Божьим она помогает, и потравница она, и наговорница, и наводить порчу умелица, и мужененавистница, всех мужей спровадившая на тот свет (потому и бобылиха), и самое место ей, ведьме, — на осиновом колу, и будто в будущее она может заглядывать, гадать мастерица по внутренностям какого-нибудь зверька, а то и — ох! ох! — не рожонного ли дитя[52], и будто ей не пятьдесят, старухе, а все триста лет, и уж не первый будто раз она вставала из могилы и заново жила — какие-то хитрые заговоры знала и бесовские прописи в тайне хранила, разводила чародейные чернила, чтоб со Смертью, никому уступок не делавшей, подписывать, однако, договор.

Но слухи слухами, наговоры — наговорами (и даже тех, кому знахарка не раз помогла, из большой беды выручила), а лечила Старая Леля и людей, и скотину весьма искусно; многие иные знахарки могли бы поучиться у неё. Лечила она нашёптываниями и снадобьями, что готовила в положенный час из цветков, корешков и листочков, а также — амулетами, солью, зёрнами, углём, глиной печной. И молитв она целительных знала — здесь не перечесть, и в молитвах поминала имя Господне и Богородицы (какая же она ведьма!) и деяния святых. Она и повивальничала, снимала сглаз и порчу злонамеренными людьми (шепнём читателю секрет: корень молочая от порчи давала), отвязывала килу, гоняла беса, разрешала несогласие между мужем и женой и угадывала так точно, будто ясно видела, что было украдено, кем было украдено и где припрятано... Не однажды люди видели, что и болящие дикие звери к Леле приходили в лесу или ждали её возле хижины, и прилетали к ней птицы, садились ей на руку, на плечо; она и их лечила. Она была будто Велес, языческий бог, покровитель животных, в женском обличье, и если точнее её назвать — богиня Велесовица... Тайны всего живого знала, понимала язык зверей и птиц, голос слышала трав, растущих и отходящих, видела, когда растения в силе, а когда в слабости и их надо беречь, знала, когда ветер принесёт тучу, а когда будет вёдро, когда паводки разольются, а когда будет засуха. Может, стара была лесная богиня, может, молода, мать и заступница живому; может, год-другой пройдёт, и отдаст она господу душу, и по весне восстанет из гроба, как, говорили, уже восставала, и явит чрево её новую живородящую силу, и будут бёдра её вновь красивы и полны, и туги, и горячи, и молочна будет грудь, и она, мать всему живому, женщина, прекрасная, непознанная и необъяснимая, снова крепко станет на земле.

Несмотря на все её добрые дела, люди, однако, почитали её за ведьму. Дело в том, что и обликом, и повадкой, и голосом неприятно резким, неким трескучим, как у сороки, и взглядом тяжёлым, неприятно давящим, подавляющим походила Старая Леля на ведьму. Человеку же простому, незатейливому видимость всегда понятней и доступней, нежели сущность. И редко он задумывается над тем, сколь много прекрасного может укрываться за безобразным... и наоборот. Её боялись, её осуждали, на неё доносили и клеветали, её проклинали — каждый раз, когда поднималась буря, когда приходили засуха и неурожай, когда падал скот, и лютовал мор, и заливали округу паводки... Не раз хотели Лелю пожечь, побить, изгнать... но когда болели, прихваченные недугом, бледные, скрюченные, скособоченные, хромые, кривые, виноватые и едва живые, спешили, тянулись, ползли к ней за помощью. Слава как о хорошей лекарке о Старой Леле далеко шла. Даже, бывало, из самого Могилёва и из Пропойска приезжали к ней состоятельные люди, нанимали кого-нибудь из крестьян, чтобы проводили их в одинокую хижину чудо-знахарки. Больной искал у неё здоровья, баба на сносях — облегчения, старая дева — жениха и обновления юности... А потом опять всякие страхи рассказывали о Леле. Будто некими магическими действиями могла вызывать она ветер и дождь (приходили к ней в засуху с дарами, просили, она кликала, и дождь принимался), наслать град, портить скот и урожай, колоски завязывать и заламывать, наводить пьянство, вселять беса, напускать икоту, привораживать и отвораживать, ослеплять, оглушать, делать затворение кровей у женщин, могла она заклинать звёзды и переставлять их на небе, как ей это было угодно. Ещё старуха слыла духовидцем — могла вызывать любых духов и разговаривать с ними...

Может, правда все эти россказни, может — нет; того мы не можем знать. Но то, что эта старая женщина познаниями и умениями своими изумляла и пугала многих, а деяниями была ведома в округе всем, нам доподлинно известно. В самом деле: о том, кто умеет более других, равно как и том, кто не похож на других и далёк от стремления, отказавшись от своего, на других походить, всегда далеко говорят, и в большинстве случаев люди обычные, заурядные их недолюбливают и против них стараются.

Птицы пели, солнышко светило, был ясный тихий день. Винцусь, гордый исполнением важного дела, ехал на Конике впереди, а знахарка наша Старая Леля тащилась по тропке сзади. Впрочем, «тащилась» — это не совсем верно сказано. Кабы не было у неё в руке суковатой палки, на которую старуха опиралась при ходьбе, она бы точно тащилась, но палка была — и не простая палка, а волшебная: к каждому сучку привязано было по амулетику — где заячья ланка, где птичий коготок, где черепушка крысы, костяная погремушка, где ладанка с хитрой травкой, палка эта, полная таинственной, не иссякающей силы, можно считать, сама шла, и знахарка не столько опиралась на свою палку, сколько держалась за неё, тянулась за ней, еле успевая передвигать ноги. Заметим к месту, что и платье старухино было всё в оберегах. На горбу (как у всякой настоящей ведьмы, имелся у неё горб; кто Лелю хорошо знал, говорили, что быстро горб рос; и чем больше был от года к году горб, тем из года в год всё ниже склонялась Леля) несла старуха узелок.

Но и с волшебной палкой притомилась шагать Леля, ворчала:

— Вот пострел — в самую чащу завёл... А обещал, недалеко.

— Что ты говоришь, бабушка? — обернулся Винцусь.

— Ты ехай, ехай, милок! Это я себе говорю.

И правил Винцусь своего Коника в самую чащу. Горд был сознанием того, что старуха эта, которую все побаивались, а иные откровенно боялись, всемогущая старуха, если верить байкам, тайных знаний клад, повелительница сил земных и небесных, покровительница зверей, опасная колдунья, коей человека на тот свет отправить — плюнуть и растереть... слова его шляхетского послушалась и безропотно за ним, юным, честным шляхтичем, пошла. За Криштопом, наверное, не пошла бы, или за каким мужиком, и за всеми уважаемым священником, отцом Никодимом, еретичка, не пошла бы, а ему, Винцусю, не посмела отказать.

Каркнул ворон. Сидел он на толстой рыжей ветке сосновой, голову склонил и чёрным-чёрным глазом уставился на Лелю; в зрачке его была бездна.

Старая Леля скривилась, не перекрестилась:

— Это ты опять, Брюс, прилетел...

И она пропела несколько гнусавым голоском:

— Ты не каркай, ворон,

Не вещай мне беду.

На каждое твоё «кар-р»

Будут три моих «тьфу»...

А ворон опять каркнул, голову иначе склонил и другим чёрным-чёрным глазом уставился на Лелю; и в этом зрачке его было безвременье.

Старая Леля едко улыбнулась, не перекрестилась:

— Вот неотвязный какой! Может, репьи на подоле моём — это тоже ты? — и покачала знахарка головой. — Ах, Брюс, была бы я помоложе — уступила бы...

Винцусь обернулся:

— Что ты там говоришь, бабушка?

— Ты ехай, ехай, милок! Это я себе говорю.

Мальчик, кивнув, правил Коника по звериным тропам, пригибался под ветвями, увитыми жимолостью, отводил рукой пышные еловые лапы, источавшие на солнце нежный хвойный дух.

А ворон всё с дерева на дерево перелетал — как бы следовал за Лелей. Временами раскрывал большой свой чёрный клюв, но уже голоса не подавал. Посматривал на старуху и тем глазом, и другим. И в глазах его она теперь видела насмешку.

Протрещала Старая Леля сорокой:

— Ты думаешь, я не была когда-то таким ангелом, как он про неё подумал? Ты должен знать, Брюс, что и я не всегда была горбата, — ты же умный...

Винцусь опять обернулся:

— Слышишь, бабушка, как растрещалась сорока? Мы на верном пути: я, и к тебе едучи, её слышал.

— Ты, милок, ехай, ехай! Не озирайся, — махнула она рукой. — До самой смерти мы на верном пути, в том не сомневайся... И ты, Брюс, — погрозила она палкой ворону, — летел бы далее, где в тебе нужда. Здесь уже всё случилось, что случиться могло: судьбу под уздцы не схватишь, на побоище соломку не подстелешь; гляди не гляди — хоть бездна, хоть безвременье — придёт, однако, и конец, и час, и всё покроет своим занавесом Смерть — крышкой гроба, кха! кха!..

Ведьмино волшебство

Так, незлобливо ворча, Старая Леля вошла в хижину. Люба, поднявшая на вернувшегося братика глаза, не сразу и заметила её. Маленькая совсем была старуха — из-за спины мальчика почти не видать. Сначала, увидела Любаша, позади Винцуся горб показался, страшненький, как все горбы, сухой и кривой, потом и сама Леля проявилась в потёмках старого жилища. Ветхий был на ней платок. Из-под платка выбивалась седая, постыдно старая, тонкая косица. Нос, как у хищной птицы, тяжёлым торчал клювом, — а при впалых её щеках он как будто особенно далеко выступал вперёд. Водянистые, выцветшие, но внимательные, остренькие, выкатились из темноты глаза, ненадолго задержались на раненом и остановились на Любе. Неприятный взгляд: холодноватый и колючий. От такого взгляда обычно неуютно, тревожно становится на сердце, зябко на душе.

Кто-нибудь, умудрённый многими годами опыта, тёртый калач, повидавший всякого на своём веку, вкусивший радостей и хлебнувший бед, и очаровавшийся, и разочарованный, и знающий цену человеку, и понимающий, что всяк человек занимает под солнцем своё место, что бы он из себя ни представлял, мог бы подумать: если в такой, как эта знахарка Леля, не нуждаться, если не зависеть от неё и ни о чём её не просить, то — премерзкая получается на вид старушонка; но совсем другое дело, если в ней последняя твоя надежда, если она сердце твоё, едва живое, держит в руке и не даёт жизни угаснуть: тогда и горб у неё солидный, и косица чем не мила, и нос значительный, и умнейшие глаза, и вся она, Леля, весьма уважаемая даже женщина...

Но Люба наша не была годами опыта умудрена и жила ещё менее головой, знанием и пониманием, но более сердцем, чистым чувством, прямым, как солнечный луч, стремлением открытой, незапятнанной души, не изведавшей ни глубоких ран, ни серьёзных разочарований, и подумала она о старухе так, как всего чаще думает неискушённая юность, — полагаясь на внешний образ, но не на провидение сокрытой за внешностью сути, — она подумала о знахарке с опасением, что возможет знахарка и помочь, и может она околдовать (это на страшненьком лице у неё со всей ясностью написано), сделать навеки несчастной, больной, никому не нужной старой девой, например, и потому не надо ей ни в чём перечить, не надо её ничем раздражать, а надо её просто щедрым подарком порадовать или звонкой монетой, ибо щедрость — это самый прямой и честный путь для достижения цели... и нащупала Любаша незаметным жестом кошелёк у себя на поясе — не забыла ли его дома?..

Опытным оком осмотрела знахарка раненого, быстро ощупала ему грудь, живот и плечи. Никому слова не сказав, помощи не попросив, повернула раненого на бок. Маленькая, сухенькая, ручки-ножки кривенькие, а сил в ней было явно больше, чем в Любе и Винцусе вместе взятых.

Занятая осмотром, стояла Леля к Любе спиной, и видела девушка горб, а головы, заслонённой горбом, не видела, а из горба будто выходили руки, уверенно ворочавшие раненого, и стоял этот горб на тоненьких ножках, и была тут будто не Леля знахаркой, а был знахарем горб её, старинный горб, за много лет накопивший прорву знаний и опыта, на них-то и выросший, как на закваске. Горб возвышался, горб торчал, горб что-то думал, ручки с синими узловатыми жилами шевелились, как паучьи лапки, кривенькие ножки то и дело переступали с места на место (видно, тяжко им приходилось — удерживать над землёй этот массивный и сказочно мудрый горб), и что-то шипела себе Леля под тяжёлый крючковатый нос...

Любаше от этого стало не по себе, страшновато даже было, и она отошла чуть в сторону и села на лаву в изголовье шведского офицера — чтобы хоть увидеть знахаркино лицо и хотя бы попытаться угадать по нему, что думает старуха. Но угадать по этому лицу — напряжённому, застывшему, словно маска, с неожиданно злобным блеском глаз — ничего она не смогла.

— Что вы скажете, бабушка? — тихо спросила тогда Люба.

А старуха не ответила, как бы и не слышала. Откуда-то из складок своего ветхого платья, в каком, надо думать, ещё молодкой она красовалась, достала Леля некий старинный кремнёвый нож, формой напоминающий листок ивы, и одним ловким движением взрезала на раненом штанину, обнажила окровавленное бедро. Оглядев рану, покачала головой.

— Что?.. Плохо всё? Да? — тревожно спросила Люба.

Леля опять покачала головой, и трудно было понять: это её отрицательный ответ на вопрос или действительно дело совсем уж плохо.

Любаша всё заглядывала ей в глаза:

— Вы, бабушка, только не говорите никому про раненого. Хорошо? Не то прибегут, сделают худо. Народ нынче намучился, стал злой... — и она положила перед старухой на край лавы, возле раненого, несколько серебряных монет.

Случилось чудо: Леля даже руку к серебру не протянула, а монеты исчезли будто сами собой — они попросту растаяли в воздухе. И Люба подумала: не снится ли ей всё? и положила ли она только что для бабки монеты?., не бывает же такого — чтобы серебро бесследно исчезало, растворялось в воздухе, в свете... не иначе, это было бабкино колдовство — то самое, за которое её боятся все и уважают.

Старуха опять не ответила, только улыбнулась неким своим мыслям — нехорошо улыбнулась (показалось Любаше) при ядовитых холодных глазах. Совсем непонятная Любе была эта Старая Леля. И то верно: тому, кто в начале пути, легко ли понять того, кто зрит уже его завершение?

Тут достала знахарка из котомки маленький медный котелок, подала его Винцусю и жестом велела принести свежей воды, а Любаше также жестом велела подкинуть хвороста в очаг, ибо огонь к тому времени там почти совсем погас. Пока мальчик бегал за водой, пока Люба раздувала в очаге пламя, старуха извлекла из котомки с дюжину маленьких узелков и белый платок. Она ощупывала узелки, подслеповато щурилась на них, согнувшись над ними крючком, обнюхивала их, некоторые развязывала чёрными худыми пальцами и высыпала порошки на платок...

Любаша вздрогнула от неожиданности, когда старая знахарка подала голос, когда стала ей объяснять:

— Вот зелье лихорадочное, авран, милая моя. Его я сейчас заварю, и дадим его выпить ему сразу. Вот зелье бессмертник, золотые цветочки; это потом заваривать будешь — дабы не испортилась у болезного желчь. А вот явора корешок, растолчённый уже, также и бодяк, они хороши для лечения ран и при гангрене и застарелых язвах. Всё тебе я смешаю, а ты, милая моя, раны ему после присыпай. Делай так каждый день, да не забывай менять повязки. Со щёлоком их хорошенько стирай.

Подняв с пола щепочку, знахарка смешала два порошка, а третий высыпала в котелок, вода в котором уже грелась.

— Всё запомнила? — как-то недобро покосилась Леля на Любу, старуха стояла к ней боком.

— Да, бабушка.

— Хорошо, — клюнула тяжёлым носом знахарка. — Теперь — пуля...

Старая Леля, поглядывая на раненого, хитро сощурила глаз. Нагнувшись над котелком, она помешивала веточкой закипающую воду, пришёптывала что-то себе, варила снадобье. Любаша прислушалась к тому, что шептала знахарка; это были заговоры и молитвы; некоторые из молитв девушка даже узнала и подумала: вот ведь верует же в Бога Старая Леля и напрасно на неё наговаривают, будто колдунья она и ведьма; кабы ведьма была, знающаяся с нечистой силой, то боялась бы молитв, как огня... А Леля уже молитвы оставила и про некую красную девицу всё твердила, что «стоит на шостке, перебирает ложки, перемывает, перетирает и передувает, стрельбу и жар у раба шведского утишает и угоняет...» Потом старуха сняла котелок с огня, накрыла крышкой и укутала в тряпицу:

— Вот и зелье. Пусть потомится пока...

Она взяла свой кремнёвый нож, повертела его в руках, пребывая в некотором раздумье, потом убрала нож в котомку, склонилась над раной в бедре, улыбнулась и неожиданно весёлым голосом, каким-то озорным даже, позвала:

— Цып-цып-цып... Цып-цып-цып...

Все члены раненого офицера вдруг охватила дрожь, он застонал и заскрипел зубами, потом вытянулся весь на лаве в струну, словно с ним случился столбняк, затем выгнулся дугой; из раны в бедре струйкой брызнула чёрная, как спелая вишня, кровь, старая кровь, сплошь в сгустках, а за кровью сама собой вылезла наружу довольно большая свинцовая пуля — вот и я, здрас-сь-те!..

Любаша так и ахнула от этого внезапного... явно ведьминого волшебства, от вида крови и пули сатанинской, послушной чарам колдуньи, и едва не лишилась чувств. Винцусь, потрясённый не менее сестры, только присвистнул, раскрыл рот, да так с раскрытым ртом мальчишка и стоял.

Пуля тяжело скатилась но окровавленному бедру на лаву, звонко стукнула по древесине и, юркнув на пол, затерялась в старых стружках.

Раненый, верно, от боли, тут пришёл в себя и потянулся к Старой Леле рукой, как бы желая схватить знахарку за горло.

Но Леля легко отвела его ослабевшую руку.

— Вот и всё, дитя. Больше не будет больно. Снадобье попьёшь, и скоро пройдёт огневица.

— Wicked gumman! — сверкнул на неё глазами раненый. — Du torterar mig! Du — häxa. Bara igar du var ung. Jag sag dig! Och idag — redan pa randen till graven. Försvinn![53]

Старуха, стоя к нему боком, покачала головой, и, со стороны на неё глядя, можно было бы подумать, что она его ругательства поняла. Впрочем, ругательства его она тут же простила (на всякого болящего обижаться — лекарем не быть!) и аккуратно, мастерски перевязала ему рану на бедре. А он тем временем смотрел на неё настороженно, понимая её действия, но как бы не вполне доверяя ей, готовый в любую минуту оттолкнуть её. Леля, однако, не очень-то обращала внимание на поведение этого несчастного. Она некоторое время жевала нечто, потом сплюнула себе на ладонь жёлто-золотистую жвачку, ловко слепила из неё лепёшечку и заклеила ею шведскому офицеру рану. Тот поморщился, но промолчал и знахарку не стал отталкивать.

Достав из тряпок свой котелок, Старая Леля сняла крышку и подала снадобье раненому.

Тот уже, похоже, окончательно пришёл в себя. Заметил он и Любашу, и Винцуся. Глаза его прояснились. Он давно уже понял, что ему здесь пытаются помочь, что здесь, в этой ветхой полутёмной хижине, собрались если не друзья его, то и не враги (неведомо куда подевались привязчивые дочери Ирода и грозный Минотавр) — вот этот мальчик, которого он смутно припоминал, видел его, кажется, в лесу, вот эта девушка, которая тоже была откуда-то знакома ему, он точно где-то уж встречал её, похожую на ангела, — как будто во сне... и, может, даже не один раз, и эта безобразная старуха, от которой, кажется, любой пакости можно было ждать, самого неприятного колдовства, но которая явно помогает ему — вытащила пулю из бедра, залепила пластырем рану на груди и сейчас... подаёт некое питьё.

Увидев котелок, раненый жадно схватил его обеими руками и пил, и пил, обжигаясь, иногда морщась, ибо питьё, приготовленное старухой, было, видно, не из приятных. Однако это было питьё, питьё, хотя, может, и опасное колдовское зелье, но питьё. Раненый пил и иной раз недоверчиво взглядывал на грубый медный котелок, чёрный от копоти и местами помятый, но потом опять пил, и глаза его при этом порой обращались к Любе, они так и тянулись к Любе, похоже, раненый в ней, в чистоте её, в её нежной девичьей красоте, как бы видел залог того, что здесь ему не причинят вреда — даже эта отвратительная на вид старуха с ядовитыми глазами и сорочьим, трескучим голосом.

Вернув пустой котелок знахарке, раненый сказал Любаше:

— Trä nymf... Vackra trä nymf[54]...

И взор его был ясен; похоже, жар начинал спадать.

Старуха ухмыльнулась неким своим мыслям и протрещала:

— Вот и славно! Вот и славно! А теперь поспи... поспи...

Она, опять же не прибегая ни к чьей помощи, повернула раненого на здоровый бок, лицом к стене. Он всё порывался ещё разок взглянуть на Любу, но Леля велела ему жестом — спать... Он больше слова не сказал и действиям знахарки не противился, закрыл глаза и тут же уснул.

И в лихую годину бывают праздники

На другой день, в ясный полуденный час вернулся домой Радим... Долгожданный вернулся неожиданно. Радим пришёл весёлый, красивый, хотя и несколько похудевший. Но и худоба была ему к лицу. На загорелом лице прямо-таки светилась белозубая улыбка. Что примечательно, не сразу его на подворье и узнали: толкнув калитку, вошёл некий молодой странник в пропылённом, весьма поношенном, прожжённом немецком сюртуке, в видавшей виды шляпе с низко опущенными полями. Был он какой-то долговязый в этом чужом, непривычном наряде и сам как бы чужой — на немца картавого весьма похож...

И был в усадьбе настоящий праздник. Родители, Ян и Алоиза, не могли наглядеться на своё любимое чадо, не знали, на какое красно место его посадить; кормилица Ганна, добрая душа, с широких плеч его смахивала пылинки; Винцусь от брата ни на шаг не отходил и следовал повсюду за ним тенью; Любаша не упускала случая Радима поцеловать, нежно приобнять и всё подносила ему угощения — то мёд, то квас, то кружечку вина или свежесваренного пива. Не скрывала радости и челядь: Радима, сильного, красивого, справедливого и доброго сердцем, все любили. Ему уж и баньку топили, и грибочки-ягодки на закуску несли, и хлебы пекли, наметя муки по сусекам, лили воду в корыта прачки, парили в лучшем щёлоке бельё, а другие в покойчике Радима косарями-ножами скоблили пол, чтобы было Радиму под крышей родного дома свежо и духмяно, и повсюду зажигали фонари, чтобы было Радиму дома светло, они бы ему и станцевали, и спели — распотешили бы молодого господина... А когда встретили его, объявившуюся пропажу, честью-почестью, посадили семья за широкий стол, наставили разносолов, а дворовые да домовые по углам и лавкам расселись, да ещё в дверном проёме стояли, и за стенкой сидели и слушали рассказ Радима о его недавних мытарствах...

Путь у Радима был вроде недалёкий, да дорога оказалась неблизкая. Много всякого опасного народа встречалось на пути. Хотя сам Радим не слабого и не боязливого десятка, но и на дороге ему попадались весьма сильного сложения человеки, голодные и злые, подозрительные, у них ни корки хлеба, ни глотка воды не выпросишь, а иные ещё сами норовили путника обобрать, прямо жили от разбоя, от увесистого кистеня, от устрашающей рогатины. Шляхтичу, одному, без мужиков, нелегко бы было пройти. Потому выдавал себя Радим за немца-лекаря, за костоправа (полезный вроде человек; даже в многотрудные времена нужный — а может, и более того; потому почёт ему и уважение и открытая дорога!); пригодилась наука доброго наставника Волкенбогена. То большой дорогой шёл Радим, то сплошным лесом пробирался, то окольными тропинками. Ночевал наш Радим по-разному, как когда повезёт: иной раз к кому-то в хату просился, в другой раз у костра в шалаше времечко до утра коротал, дремал вполглаза, в третий — в странноприимном доме или в корчме, коих, слава богу, немало было при дорогах, находил себе скромный уголок. Смеялся Радим: двоим-троим легковерным даже кровь отворял за грош, и давали ему за это ещё ночлег и, бывало, немного покушать. А с утра опять путь-дорожку пускал он себе под ноги...

Так, однажды, в темноте уж, увидел Радим вдалеке огонёк, и пошёл на него, и забрёл по бездорожью, по бурьяну, о который изрядно оцарапался и оборвался, на некий хутор. И там попросился на ночлег. Ответил ему из-за двери хозяин:

— А что ты за человек? В темноте не разгляжу.

— Я лекарь-немец.

— И по-немецки можешь говорить?

— Могу — и говорить, и читать...

И пустил его хозяин переночевать. А как увидел его Радим, так ему и ночевать в этом месте расхотелось, потому что был этот хуторянин не иначе — чернокнижник. Волосы его сто лет не чесаны, длинными космами с колтунами висят, ногти на руках и на ногах по три вершка, на лице три бородавки (явный признак злого колдуна), а в красном углу икон нет — значит, Богу не молится... иных доказательств и не надо.

Любаша, слушая Радима, скоро поняла, что брат её шутит и эта фантастическая, придуманная за чаркой вина история рассчитана была на простодушных крестьян, которых набилось в дом немало (добрый паныч приехал!) и которые верили каждому слову Радима, коего очень любили, и то делали изумлённые круглые глаза (мужики), то испуганно, судорожно вздыхали (девицы) и дыхание затаивали, прикрыв ладошкой рот (дабы нечистая сила не влетела), а он, бессовестный, этим действием своих баек тешился.

Но Радим, хитро поглядывая на Любашу, продолжал рассказ...

Завёл чернокнижник Радима в дом, в полутёмную залу, скупо освещённую свечами, а посреди залы стол стоит, а на столе — покойник. И в покойнике этом Радим, приглядевшись, узнал знакомого путника, с каким прошлую ночь провёл в одной корчме и с которым за пустым чаем вёл беседу — ни о чём и обо всём, — как такие беседы часто случаются в дороге и помогают скрасить дорожную скуку. Молодой это был совсем человек. Был... И спросил Радим хозяина хутора, колтуноватого чародея:

— А что это за тело на столе?

В нехорошей улыбке скривился чернокнижник:

— Путник это был захожий. Бесполезный человек — не умел по-немецки...

— Что же с ним случилось?

— А пришёл ему карачун... Ничего не знаючи, много хотел.

— От хотенья и помер? — изумился добрый Радим.

— Почему от хотенья? Нет. Он предавался праздности и беспечному веселью. Он вообразил, что молодость ему дана для развлечений. Оттого и хватил его пан карачун. Всем молодым будет наука...

Старый Ян, слушая Радима, сам себе улыбался и лукаво подкручивал длинный ус, а Алоиза совсем по-матерински искренне верила каждому слову своего любимого первенца — вновь обретённого, счастливо объявившегося после долгой, полной тревог разлуки...

Потом чародей объяснил, что готовит он из этого никчёмного путника лекарство от всех болезней, то бишь панацею. И всё делает по рецепту из старинной книги. Он при этих словах положил на стол большую чёрную книгу, писанную по-немецки. И сказал, что не может он кое-что в этой книге перевести:

— Вот смотри, путник, смотри, лекарь-костоправ, сказано здесь, что нужно взять по десяти унций жира, лучше из подмышек, кожи, лучше там, где понежнее, дроблёных и толчёных в порошок костей, лучше из костей краниума, черепа то есть по-латыни, а также волос и ногтей жжёных унцию, прибавить унцию желчи, растереть в ступе унцию свежих хрящей...

Пока чародей всё это говорил, пока пальцем с длинным жёлтым ногтем водил по строкам, заметил Радим, что из ночного горшка, стоящего в углу, выскочили четыре жабы; они ходили на двух лапах, подобно тому, как ходит человек, почёсывали себе белые животы, и растягивали свои огромные рты, как в хохоте, и таращились на Радима, и заговорщицки подмигивали ему, потом показывали ему языки, худые попки и то, что спереди, словно насмехаясь, выделывали всякие другие пакостные проделки, не пряча свой похотливый нрав, затем, будто устав от этой дурацкой суеты, ловко вспрыгнули они на стол и стали обгрызать мясо с костей... А изо рта и из ушей мертвеца вдруг полезли черви — чёрные и жирные, а из носа выползли змеёныши и принялись скручиваться друг с другом у покойника на груди. И так тошно, и так страшно стало Радиму от этого зрелища, что он захотел одного — как можно быстрее и дальше бежать из этого дома. Да разве от чернокнижника, сильного колдовством, убежишь? Да разве при таких обстоятельствах с ним столкуешься? Да разве справишься, смертный человек, с самим дьяволом?..

А чернокнижник всё водил ногтем по строкам:

— Надобно взять всего двадцать четыре части тела молодого, но никак не старого, ибо от старого тела органы грубы и слабы и никакой целебной силой не обладают, видимость одна, и их следует браковать... Лучше же всего органы брать от не рождённого младенца, а ежели самого его изжарить и съесть, то явятся надолго молодость и здоровье...

Взяв гусиное перо и макнув его в чернила, что-то записал себе чернокнижник на замусоленном рукаве. И дальше, водя пальцем по строкам, что-то себе уже невнятно бубнил.

Тут и вспомнил Радим, грамотный человек, много книг прочитавший, несколько языков знавший и немало ведавший, что в одной старой книге написано: если сказать чернокнижнику «Христос воскрес!», то чернокнижник этот тут же и сдохнет.

Меж тем уже ясно говорил чернокнижник, ближе подвинув свечу — чёрную колдовскую свечу:

«Несколько частей тела я назвал, поскольку прочитал, а вот другие части числом семнадцать не сумел прочитать; в неметчине я не жил, с немцами не водился и язык их знаю слабо...»

Стоял чернокнижник к столу с покойником спиной и не видел, как покойник вдруг ожил, при этом жабы с червяками и змеёнышами попрыгали-попадали на пол, а мертвец сел на столе, и в один миг выросли у него бесовские рожки, и обозначились на бледных пятках копыта, и хвост взметнулся вверх, и угрожающе выгнулся дугой, будто плетью намеревался стегнуть Радима. Похоже, и после смерти этот юноша был не прочь повеселиться, поразвлечься... Ах, нужны ли были Радиму ещё свидетельства того, что забрёл он во тьме в весьма нехорошее место, где нечистая сила правит и живыми, и мертвецами?

А колдун тем временем уж Радима за шею крепко взял цепкой рукою и к книге склонил:

— Прочитай, путник, знающий языки, что здесь написано... про какие ещё сказано части тела? Вот уж думаю я, не про постную говядину здесь говорится и не про грубый хлеб с отрубями... Не селезёнка ли скрывается под словцом Milz, и не печень ли прячется за словечком Leber, и что за Bauchfell — не брюшина ли имеется в виду?.. А другие немецкие словеса и вовсе не разберу — не то вином здесь всё залито, не то кровью... или воском чёрным капнули, — поскрёб он страницу ногтем. — У тебя-то, путник, глазки помоложе. Прочитай же, что написано...

— Здесь написано... — уж начал задыхаться от крепкой хватки чернокнижника Радим. — Здесь написано... Христос воскрес!..

Последние слова он звонко воскликнул.

Любаша даже прослезилась, когда увидела, какое действие эта байка произвела на крестьян, как испуганы они были и как слушали доброго паныча внимательно, ни слова не пропускали, и на лицах у них, кажется, можно было и чернокнижника разглядеть, и самого путника Радима, и даже жаб со змеёнышами и червяками. И на едином дыхании повторили они за рассказчиком эти святые слова «Христос воскрес!» и облегчённо перекрестились — так сердечно переживали за доброго путника.

...Будто гром грянул от этих слов посреди колдовского жилища. Господь Вседержитель не оставил Радима, вспомнившего о Сыне Божьем в минуту смертельной опасности. От некоего действия божественного, быть может, от мысли одной Создателя чернокнижник и окочурился!.. Он вдруг высох весь в единый миг, стал скелетом с мрачным оскалом, тут же пал, где стоял, звонко застучали о каменный пол его косточки, и далее совсем он рассыпался в прах; потянул сквознячок, и вынесло прах чернокнижника за порог. То же произошло с жабами и прочей мерзостью. А покойник лёг обратно на стол и остался покойником...

Радим бежал из этого проклятого дома без оглядки. Не помнил, как перелетел через порог. А когда засияла на востоке утренняя звезда, был он уже далеко.

Любаша улыбнулась: ох и выдумщик её брат-книгочей!..

Затем и другую историю поведал собравшимся Радим. Приключилась с ним эта история уже совсем недалеко от поместья — в нескольких верстах от Азаричей. Накануне вечером он зашёл в одну деревеньку из шести-семи хаток (названия деревеньки не знал; да и было ли оно!) и, по обыкновению своему, представился хозяевам немцем-цирюльником, пускающим кому захочется кровь. Одному крестьянину захотелось сбросить дурную кровь, от которой он уж несколько дней испытывал немочь. Радим ему помог: жилу надрезал, кровь дурную по локтю слил. И крестьянину полегчало. За что он одарил «немца» двумя редьками — чем мог!.. Небольшие были совсем редечки, чуть крупнее гусиного яйца. Но хоть и маленькие, хоть и горькие, всё же еда! На ночлег не пустили, побоялись чужого человека — к тому же ещё так ловко пускавшего кровь. Вздохнул Радим, да не ночевать же под забором... Отошёл от деревеньки недалеко, разжёг костёрчик, сунул редьки в самые угли и ждал, когда эти редьки испекутся. Очень голоден был.

Когда уж редьки были, пожалуй, готовы, внезапно вышли из кустов три огромных мужика, по виду явно разбойники. Увидев две редьки в угольях, посетовали эти лихие люди, что устали уже питаться желудями и буковыми орешками и не прочь были бы чем-нибудь более существенным насытить утробу, и после того они выразили сожаление, что нет у путника ещё и третьей редьки к первым двум, а то бы им как раз по редьке досталось повечерять. Радима они в счёт как будто совсем не брали, чем весьма обидели его. Но ничего поделать он не мог, ибо были разбойники с весьма внушительными палками, а он мог надеяться только на свои кулаки. Во всяком случае, отдавать редьки просто так Радим не собирался, поскольку сам имел на них известные виды.

Разбойники, угрожающе подняв своё дубье, двинулись на Радима с трёх сторон, а он, готовый к схватке, отступил на шаг — так, чтобы за спиной у него как раз было дерево... Чем бы это дело завершилось, одному Богу известно, но, как видно, внимательно приглядывал Бог за Радимом, а может, ангела-хранителя послал... вдруг выехали из лесу на полянку несколько всадников, и верховодил ими не кто иной, как сам Тур, о коем в округе все только и говорили; большой и крепкий, будто выточенный из камня, в старинных кожаных доспехах и с дивным шлемом на голове.

Только указал Тур своим людям на тех горе-разбойников, безнаказанно ходивших до того по неправедной стезе, и всадники окружили их, накинули на них арканы и потащили в лес. А Тур подъехал к Радиму и молвил ему негромким голосом:

— Кушай, паныч, свою редьку, никто тебя здесь не обидит. Ты — добрый человек...

— Добрый, добрый!.. — закивали крестьяне, обступившие Радима и внимавшие его очередной байке. — Истинная правда!

— Добрый-то, добрый, — улыбнулась Люба. — Да только выдумщик лукавый...

— Что же он выдумал, юная панна? — подал голос Криштоп.

— А то и выдумал, что нет никакого Тура в наших местах. Всё это сказки.

— Да пусть простит меня юная панна, — выступил вперёд один из мужиков, — но скажу я ей, что есть славный Тур в наших местах, и я его Собственными глазами видел.

И остальные мужики подтвердили. А один сказал:

— Бьёт наш Тур шведов, гоняет русских, если те нагличают, разоряет кровососов жидов, на коих жалуется народ...

— Да и вешает их на воротах! — вставил кто-то звонким голосом.

— Тур вешает? — поразился Радим этой новости.

— Нет, Тур не вешает, — возразили и другие. — Это скорее шведские разбойники. А Тур, говорят, справедливый — народным судом наказывает врагов.

— Ну и что Тур? — обернулся Радим к тому мужику, что воочию Тура видел. — Каков он, скажи.

— Да вот как вы, пан, — молодой и статный, широк в плечах. Только в шлеме. Ловок, смел, саблей крепко ударяет — искры на стороны летят. Как ударит — так сразу валит с коня.

Недоверчиво покачал головой Радим:

— Так уж и валит!..

— Вот вам крест! — перекрестился мужик. — Сам видел... Отряд шведов шёл по шляху. Их русские в засаде поджидали. А тут как Тур со своими из чащи ударит, так шведы и посыпались с дороги. Русские на это дело посмотрели и сами от греха восвояси ушли.

Так они разговаривали ещё некоторое время, хозяева поместья и их крестьяне; первые сидели за столом, и девушки уж разносили им кушанья, подливали питьё; вторые толпились в дверях. И хотя Радим сидел не во главе стола и даже не всем крестьянам и работникам был виден, но в этот день поистине он был главный в доме и все спешили услышать его. И радовались, как уже не радовались давно, родители Ланецкие, ибо Радим, Радим был здесь, с ними, и вид его уверенный, и приятный голос его, бархатистый и сильный, грели им душу. Это было главное: все живы и здоровы и теперь все вместе! Это была такая необыкновенная удача в многотрудные, военные времена! И как-то надо это было сохранить — прикрыть Радима и других детей от невзгод и бед крыльями, грудью, материнской заботой, отеческим опытом, общими усилиями.

Радим тоже на радостях всё говорил и говорил, сыпал байками — фантастическими или правдивыми; и крестьяне внимали ему, и не думали усомниться ни в одном его слове, к какой бы смелой выдумке он ни прибегал, какими бы цветастыми и сильными выражениями по-юношески свои повествования ни сдабривал, ибо был он для них самим олицетворением прямодушия и честности. Редко когда подневольные люди так любят своего господина, как любили лозняковские крестьяне молодого паныча Ланецкого. Пусть он и говорил порой не вполне правдоподобные вещи; но это же он для них говорил, ради них он, свет, из горенки по липовой лесенке спустился! И надо было ни о чём не думать, ни в чём не сомневаться, ни в немце-цирюльнике, ни в чернокнижнике, ни в жабах из ночного горшка, ни в кознях нечистой силы, а просто верить... Такого доброго шляхтича, как Радим, бескорыстного и честного, великодушного и милосердного, ни здесь, по соседству, ни в Могилёве, ни в Мире, ни в Вильне, ни в Риге не сыскать. Он, конечно, не августейших кровей, он не тот юноша, что с младых ногтей облечён в пурпур и виссон, но кабы он был царевичем в православном царстве или королевичем в католическом королевстве, а затем стал царём или королём, то мир от того, вне всяких сомнений, стал бы много лучше, а подданные такого правителя радовались бы каждому новому дню, поскольку жизнь их была бы светла, как, вероятно, светла жизнь горняя — жизнь поближе к светилу, жизнь-мечта.

И набивалось крестьян в дом всё больше, так как все хотели новости услышать, сказки послушать. Но злой старикашка Криштоп-приказчик решил, что в простодушии своём мужики и бабы, девушки сенные, горничные, дворовые и прочие разные... меру позабыли, переступили черту.

— Ну, всё, всё! — поднявшись откуда-то из угла, замахал на челядь руками Криштоп. — Для вас во дворе бочка с пивом поставлена, большая, скажу я вам, бочка. Там и шумите, там и галдите! А людям дайте покушать спокойно...

Давний знакомый, но новый знакомый...

Плохо спалось Любаше в эту ночь, всё ей мнилось, что именно теперь, в глухие и чёрные, как вороново крыло, ночные часы, стрясётся некая беда с её беспомощным раненым подопечным. На левый бочок поворачивалась девушка и думала: есть ли у него там попить? На правый бочок поворачивалась Люба и тревожилась: осталось ли у него там покушать?.. На спине лежала, совсем боязно было: не крадётся ли в ночи злобный тать? совсем ведь хлипкая в лесной хижине дверца... Не могла она дождаться, когда рассветёт. А была уж совсем осень, и рассвет приходил поздно, и растекался по округе свет медленно.

Накануне у неё с братиком был разговор. Пошептались тайком в сенцах, в жёлтом свете свечи, договорились ничего не рассказывать старшему брату о раненом шведском офицере — из опасения, что Радим, человек чести, человек, очень любящий отечество и ненавидящий врагов, может причинить сгоряча раненому вред.

Винцусь с ней согласился и твёрдо обещал молчать. Однако выразил удивление:

— И охота тебе, сестра, возиться с этим раненым шведом! Сказала бы отцу или велела бы Криштопу...

А у Любы нежным светом горели глазки, и она ответила:

— У нас все великие дела делаются женщинами за спиной у мужчин.

Но Винцусь наш, по малолетству и очевидной незрелости ума, не понял всей глубины и афористичности фразы — фразы, которой могла бы гордиться и царица, фразы, которая могла бы сделать честь и императрице, мудрой правительнице и собирательнице земель, а не то что юной девице, проведшей не менее половины жизни в литовских дебрях, в глуши, и знавшей будто бы не более девичьего рукоделия, и, кабы не её природный ум, понимавшей бы не далее пряслица. Мальчишка просто отмахнулся от сестры и её весьма многозначительной фразы не услышал.

И ехать Винцусь ни свет ни заря, да ещё в такую даль отказался. Был у него теперь другой интерес — брат ведь вернулся; мальчик готов был ходить за Радимом хвостом, слушать его часами и любые поручения его, просьбы исполнять. Только и помощи от Винцуся было, что уступил он сестрице Коника своего, оседлал его сам, приторочил к седлу тяжёлый мешок, который Люба собрала, и вывел ей коня за ворота; отъезжала Любаша тайно...

К хижине девушка подъехала, когда уж солнце взошло. Смилостивился над Любой Господь — подарил ей ещё один тихий, погожий день. В ярких лучах ещё низкого солнца полыхал желтизной и багрянцем лиственный лес, рдели в кустарниках пунцовыми каплями ягоды кизила и серебряной росой посверкивали сосновые боры, через какие напрямик правила доброго Коника Любаша. Уползали в низины языки тумана.

С замиранием в сердце толкнула девушка ветхую дверцу. И остановилась в нерешительности на пороге...

Раненый шведский офицер сидел в этот миг на лаве и смотрел на Любу. Бледный, исхудавший, с серыми кругами под глазами, слегка выступающими скулками, но явно двинувшийся на поправку и... чисто выбритый. Едва взглянув на него, Любаша сразу припомнила, что он с самого начала показался ей человеком приятной наружности, однако за заботами о его выздоровлении у неё не было времени думать о внешности его.

Усилия Старой Лели сказались: тот, кто одной ногой уж ступил в могилу, обрёл достаточно сил в одну эту ночь. Видно было, что офицер даже выходил из хижины: в очаге потрескивал хворост и тлели еловые шишки, а возле раненого к стене приставлена была крепкая палка, на которую он, похоже, опирался при ходьбе. На полочке под оконцем Любаша заметила обломок серпа, которым, конечно, офицер и сбрил многодневную щетину.

Он кивнул ей или, может, слегка поклонился (она не разглядела в полутьме хижины... или от естественного волнения), улыбнулся и сказал приятным негромким голосом:

— Jag väntar pa dig, vackra nymf[55].

Любаша вдруг почувствовала, что её смутила чужая речь, обращённая непосредственно к ней. И этот пристальный взгляд, прямой, честный... как будто даже восхищенный... тоже смущал её изрядно.

— Mitt namn ar Gustaf Oberg[56].

Он встал, опершись на палку, а Люба настороженно попятилась. Тогда он сел, опять улыбнулся — извинительно — и ткнул себе пальцем в грудь:

— Gustaf.

Любаша, слова не сказав, вышла к Конику, отвязала от седла мешок и волоком, ибо был он для неё весьма тяжёл, втащила его в хижину. И тоже, улыбнувшись, ткнула себя пальцем в грудь:

— Люба...

Дабы больше не утомлять доброго читателя обилием сносок, мы будем далее излагать речь нашего шведского героя по-русски; однако читатель должен помнить, что говорит он по-шведски, и не должен удивляться тому, что герои наши порой совсем не понимают друг друга, и, однако же, он может радоваться вместе с нами всякий раз, когда между героями, благодаря сметливости их, жестам, выражению лиц, устанавливается понимание.

Оставив мешок посередине хижины, девушка села на скамеечку у входа, прямо напротив капитана Оберга, и сказала:

— Я рада, что вы, пан офицер, чувствуете себя лучше. Если признаться, мы уж и не особенно верили, что вам удастся поправиться. Очень уж вид у вас был плох. Да и сейчас ещё, пожалуй, вам не следовало бы показываться родной матери... А сегодня уж ходите... Только благодаря знахарке нашей вы и поднялись. Как ловко она пулю из вас... выманила.

Чуть склонив голову, он напряжённо вслушивался в то, что она говорила.

А Любаша продолжала:

— Наверное, я больше к вам не приду. В этом мешке, что я привезла, вы найдёте сухари и вяленое мясо, и малиновый квас, что хорош от лихорадки, и вино, которое даст силы, и немного пирога со вчерашнего стола, и тёплую одежду. Воду ключевую найдёте поблизости; рядом видела я дикие яблочки, а на болоте журавины, и шиповник кругом царапается, и рябина гроздьями горит, спелые ягоды уже; ежели собрать, насушить, можно и зиму прожить; а из брусники, ягоды надавив, можно сделать превосходное питьё, которое и мёртвого на ноги поставит... а огонь у вас есть. Теперь не пропадёте...

Оберг не без досады покачал головой:

— Мне понять бы ещё, о чём ты говоришь, ангел!.. — он улыбнулся ей и сказал негромко, чтобы девушку не испугать: — Я не знаю, кто ты — ангел, спустившийся с Небес, или нимфа лесная, живущая в этом лесу, в дупле большого дерева, или ты царевна, живущая неподалёку... А может, ты видение — как те видения, что являлись мне накануне?.. Но я так благодарен тебе. Ведь если бы не ты, то я бы не долго протянул в этом голодном лесу и косточки мои уже бы давно растащили волки.

Любаша вслушивалась в его речь, смотрела внимательно на губы его, с коих легко слетали незнакомые слова — слова не резкие, как в немецком языке господина Волкенбогена, не шипящие, не свистящие, как речь в устах польских ксёндзов и воевод, кои нередко заходили в Могилёве, будучи проездом, к отцу в гости, а некие гладкие слова, будто камешки-гальки, перекатывающиеся в ручье под струями прозрачной студёной воды, но ни одного сколько-нибудь знакомого слова разобрать не могла и досадовала:

— Ах, понять бы ещё, о чём он говорит! — и, скромно опустив глазки, едва улыбнувшись в ответ, продолжала: — Через неделю-другую, думаю, вы уже и без палки этой сможете ходить. Тогда и отправляйтесь в путь... куда вам надо. А хотите, пан офицер, я вам ещё Старую Лелю пришлю, чтобы полечила? Хотите?

Он догадался, что его о чём-то спрашивают, но никак не мог сообразить — о чём. Тогда он опять ткнул себе пальцем в грудь:

— Густав Оберг...

Любаша рассмеялась:

— Это я поняла, что Густав. А я Люба.

— Люба... — осторожно рассмеялся и он. — У тебя такой приятный серебристый голосок. Особенно когда ты смеёшься... Хочется слушать и слушать твой смех, твой голос. Понять бы ещё, о чём ты говоришь...

Люба показала на мешок:

— Вам надо хорошо кушать и набираться сил. Я не знаю, далеко ли ваше войско, но ваши всадники иногда проезжают по шляху... и даже целые отряды. Вам придётся много идти. Там и русские проезжают. Бывает, что и дерутся. Да ещё, говорят, некий Тур объявился в лесу, вашему племени спуску не даёт... Одному опасно. Вам придётся идти тайком, пан офицер...

Он с удовольствием слушал её голос, с удовольствием смотрел на неё; он ею любовался. Видно, и правда начинал выздоравливать, если, забыв о болезни, о ранах, видел девушку и был очарован её красотой. Когда она замолчала, он сказал:

— Под утро у меня прошёл жар, и я лежал и вспоминал все образы, что видел, — и дочерей иудейского царя, и Минотавра, что хотел меня убить, и некую злобную старуху, что мучила меня, и потом — тебя... Я думал, есть ли ты наяву? И мне очень хотелось, чтобы ты была. Сидел тут и ждал, смотрел на дверь. Мне даже показалось в какое-то время, что я уже видел тебя прежде. Но где я мог видеть тебя? Разве что во снах... Я так сожалею, что ранен и почти беспомощен, что я обуза тебе. Однако если бы не рана эта, я бы никогда не встретил тебя, прекрасная лесная нимфа... Был бы я сейчас далеко...

— Мне пора идти, пан Густав, — засобиралась Люба. — Никто, кроме Винцуся, не знает, где я. А он не выдаст... Хватятся, начнут искать, беспокоиться. Я должна думать о них, о родителях... Прощайте, пан офицер. Мы вряд ли ещё увидимся.

Поняв, что девушка собирается уходить, Оберг погрустнел, погасли глаза; кажется, стал он ещё бледнее:

— Ты уже уходишь? Так скоро... Я буду ждать тебя завтра. Слышишь? Люба... — имя её он произнёс уже ей вдогонку.

А девушка торопилась из хижины неспроста. Она едва не выбежала наружу, ибо хотела спрятать от нового своего знакомого, от Густава, раненого офицера с таким приятным голосом и приятной же речью и доброй улыбкой, румянец свой, предательски заполыхавший на пол-лица и лицо ей прямо-таки обжегший, румянец, вспыхнувший от мысли, что мил ей стал этот измождённый ранением и болезнью, беспомощный, но совсем недавно такой сильный человек (она помнила, как легко он справился с её насильником в тот день, как с негодованием отшвырнул его). Не случайно в народе говорят: кому помог, того люблю... Господи! Ни о какой любви не могло быть и речи. Она его даже больше не увидит никогда... но она правда помогла ему и потому была теперь расположена к нему, это верно, она за него даже была как бы ответственна. Однако же она уже сделала для него всё, что могла. А что могла она сделать более?.. Разве не прав Винцусь, не раз говоривший ей, что офицер этот — враг, как и все единоверцы, единоплеменники его, явившиеся в их мирную страну, в прекрасный тихий край и всё разорившие, разрушившие здесь, выжегшие и вытоптавшие поля, пролившие много безвинной крови?

Куда ходят девушки, когда говорят, что идут церковь

И хотя Любаша весь этот последующий день и целый вечер совершенно искренне верила, что более в лесной хижине не покажется и шведского офицера Густава (фамилию она, едва услышав, забыла; не удержалась грубая скандинавская фамилия в её миленькой славянской головке) до конца жизни уже не увидит... рано утром она опять тайно засобиралась в дорогу — спали ещё сенные и горничные девушки, спали и кухарки.

Алоиза не спала, поднялась под утро выпить квасу и застала на кухне дочь.

— Куда это ты в такую рань, Любаша, собралась? Смутилась дочь, отвела глаза и молвила неуверенным голосом:

— В церковь я, мама, — помолиться...

— Да есть ли вообще у тебя грехи, дитя? — недоверчиво улыбнулась мать; и заметила котомку в руках у дочери. — А зачем тебе столько хлеба?

— Голодным раздать... Богоугодное дело.

— Скажи, что ли, Криштопу, чтоб мужиков дал сопроводить. Одной-то девушке разве не опасно?

— Скажу, мама...

С первым утренним светом выехала из усадьбы Люба. Быстро Коник бежал, сбивал копытами с трав холодную росу. Радовался Коник свежему утру, радовался бегу, бодро бежал и не надо было его погонять. А когда первые солнечные лучи высветили верхушки самых высоких елей, уже Любе и хижина была видна. Тоненькой сизой струйкой поднимался над ней дымок. Куковала где-то вдалеке кукушка, а вблизи трещала сорока.

Верно, Густав слышал, как подъехала Люба: Коник был хоть и не сильно велик, и потяжелее бывают кони, однако поступь его в лесной тиши звучала далеко.

Густав сидел на том же месте, что и вчера, и на том же месте стояла его палка, и был он ещё заметно бледен, но выглядел он уже явно свежее. На столе стояла деревянная чашка, лежала краюха ржаного хлеба.

Он встретил её улыбкой.

— Ты сегодня ещё красивее, чем вчера, юная нимфа. Я таких не встречал прежде, хотя видел немало красавиц и в Стокгольме, и в Риге.

И Любаша села на прежнее место, у входа, и ответила улыбкой на улыбку.

— Уже заметно, что вы поправляетесь, пан офицер.

— Это какое-то волшебство, Люба. Простая смертная девушка не может выглядеть так. Ты — лесная языческая богиня, нимфа... — тут он перевёл глаза на стол, где стояла чашка и лежал хлеб. — А вчера под вечер приходила старуха... Тоже как лесное божество — но вредное, злобное. И такая неотвязчивая эта старуха... Я думал раньше, что она мне привиделась в кошмарном сне, но оказалось, она существует. Видишь, она принесла мне вересковый мёд... Старуха опять мучила меня. Заставила жевать какие-то горькие корешки. Я отказывался сначала, — тут Оберг усмехнулся своему воспоминанию. — Тогда она сама разжевала свой корешок и эту жвачку хотела сунуть мне в рот... Я вынужден был сам жевать корешок. Злая старуха, значит, лекарь.

Любаша поймала себя на том, что ей очень приятна улыбка этого человека; всякий раз, когда он улыбался ей, тепло становилось у неё на сердце и что-то взволнованно вздрагивало внутри — наверное, радовалась душа. Девушка отогнала эту мысль, спросила:

— Не приходила ли вчера Старая Леля? Вы должны помнить её, пан Густав. Она знахарка. И хотя она страшненькая, люди говорят, что она может творить добрые чудеса... Я посылала к ней Винцуся, чтобы она ещё раз навестила вас... — тут взор девушки задержался на чашке. — Похоже, она приходила. И это её чашка. Ведь я, сколько помню, такой чашки не приносила...

Пока она говорила, Оберг любовался ею. Потом сказал:

— Что за чудный голос! Кажется, мне даже не важно, что она говорит. Важно слушать её. Бог мой, дай припомнить, как сказал поэт... «В нежный голос ей кудесник вплёл серебряную нить...» Можно ли сказать лучше?

Любаша следила за его губами, пока он говорил. Теперь она поймала себя на том, что с удовольствием следит за его губами, ибо заметила, что они красивы. Она и эту мысль отогнала и тихо, самой себе молвила:

— Слышу, ты о чём-то спрашиваешь меня. Знать бы, о чём, — и сказала уже громче: — Я принесла ещё еды. Здесь хлеб, и немного сыра, и ягоды. Принесла бы и больше, но времена ныне тяжёлые, и многие люди совсем остались без еды. А мы живём старыми запасами.

И она положила котомку на стол.

Мельком взглянув на котомку, Оберг сказал:

— Ты заботишься обо мне. Это трогает за сердце. Но чем мне отплатить тебе? У меня нет ни алмазов, ни сапфиров, ни перстней; я не люблю, когда себя украшают мужчины... Старая Библия и пачка приказов — вот и всё моё имущество.

Он развёл руками.

У Любы стали грустные глаза.

— Я уже больше не приеду, пан Густав. Боязно мне оттого, что заметит меня недобрый глаз и пойдут плохие разговоры. А для девушки худая молва — хуже смерти. Да и вас здесь обнаружат — тогда не миновать беды...

Оберг продолжил, когда она замолчала:

— У нас в Швеции есть обычай: парень благодарит девушку танцем. Он танцует перед ней, и она, если захочет, танцует вместе с ним... Я так сожалею, что из-за раны в ноге не могу пригласить тебя танцевать...

— А вы поживите здесь несколько дней, — продолжала Любаша, — пока совершенно не окрепнете. Я вижу, вы поправляетесь быстро; и скоро, если захотите, даже сможете танцевать... Но мне, к сожалению, на это не доведётся посмотреть. Когда силы совсем вернутся к вам, идите на Пропойск... Вы понимаете, что я говорю? На Пропойск — там! — и Любаша махнула рукой в сторону Пропойска, как она полагала.

— Пропойск, — повторил Оберг. — Так, значит, ты из Пропойска.

— Да-да, Пропойск! — обрадовалась Любаша, что Густав её, наконец, услышал и понял, и кивнула ему. — Однако город вам лучше обойти — от греха подальше. А потом держите путь на юг и немного на восток. Ваше войско где-то там сейчас — так наши мужики говорят.

Несколько мгновений Густав раздумывал над чем-то с довольно сумрачным видом, потом лицо его просветлело:

— Танцевать-то я пока не могу, хотя очень хотел бы. Есть у нас один танец — как раз для такого случая был бы хорош... В нём много приятных движений. Ты любишь танцевать, Люба? Какие у вас танцы?

Любаше показалось, что он опять о чём-то спрашивает её. Но она не была в этом уверена и сказала:

— Возможно, в Пропойске ещё есть ваши воины. Вам их надо только найти, и они помогут. Там есть церковь, а справа каменные дома с крышами из меди, — она повела правой рукой, — а слева деревянные дома с гонтовыми крышами, — тут она повела левой рукой, чтобы Густав яснее представил, о чём она говорит. — Вам надо искать своих скорее в каменных домах — у купцов, — она опять сделала движение правой рукой. — Но если вы там никого не найдёте, то должны обойти вокруг церкви... — Любаша сделала соответствующий плавный жест и улыбнулась Густаву ободряюще, — и тогда выйдете задами, огородами как раз к большаку, а уж по нему следовать прямо на юг, — и она, слегка повернувшись корпусом, двумя руками показала направление на юг, а между руками у неё как бы проходил тот большак.

Замолчав, она опять улыбнулась.

— Ах вот так у вас танцуют! Я понял, я понял! — обрадовался капитан Оберг. — Значит, сначала поворачиваются направо, потом идёт поворот налево, затем делается полный оборот и следует полупоклон с двумя вытянутыми руками...

— Да-да! — облегчённо и радостно закивала Любаша. — Пойдёте на юг и, возможно, быстро догоните ваших. Но лучше бы вам, конечно, найти где-то лошадь.

— А у нас танцуют немного иначе: кладут левую руку девушке на талию, — Оберг показал, как в танце делают это. — И танцуют так некоторое время, делают полушаги то вперёд, то назад, потом поворачиваются друг к другу, парень держит девушку за талию обеими руками, а она кладёт ему руки на плечи. Вот так... — и он показал, как. — Они делают шаги то вправо, то влево, притопывают, слегка приседая. Затем он берёт её за руку, и она делает оборот... — говоря это, Оберг поднял руку, а другой рукой показал, как девушка должна сделать под его рукой оборот...

Любаша следила за его движениями и внимательно вслушивалась в слова, наконец «поняла», что он говорил, и пожала плечами:

— Да, можно, конечно, обойти церковь со стороны площади и пойти по улице. Она как раз и выводит на большак. Но вам, пан Густав, если будете вы один да ещё ослабленный ранением, этот путь значительно опаснее. Люди озлоблены. Кто знает, с каким недобрым человеком вы встретитесь посреди Пропойска. Думаю, вам вообще лучше будет переодеться, — и Любаша сделала движение, будто накидывала себе на плечи свиту.

И Густав Оберг сразу загрустил.

— Ты согласна со мной станцевать, Люба, но у тебя нет подходящего платья? Мне так хочется отблагодарить тебя за доброту и заботу, но раненая нога... ещё плоха. Я пока не могу шага ступить без этой палки, тем более танцевать, — и он показал на свою крепкую палку, что стояла прислонённая к лаве рядом.

Любаша улыбнулась:

— Нет, палкой от них не отобьёшься. Мне Винцусь говорил, что у всех местных мужиков теперь полно оружия — и шведского, и русского. Вам хорошо бы иметь хоть пару пистолетов или саблю.

— Танцевать я пока не могу, — продолжил с грустью Оберг, и вдруг лицо его просветлело. — Но зато я могу это, — он подвинул к себе сумку, достал из неё листок бумаги и протянул его Любаше. — Не напрасно же мой отец художник.

Девушка сделала осторожный шаг, ибо всё ещё не вполне доверяла этому чужому человеку, врагу, как говорил Винцусь, взяла листок и увидела на нём... ангела, девушку-ангела.

— Это ангел? — приятно поразилась Любаша, потому что нарисованная девушка-ангел ей сразу понравилась, как бы легла на сердце.

— Ангел? — расслышал Оберг. — Нет, это не ангел. Это нимфа. Это ты, Люба, — и для пущей ясности он показал на неё пальцем. — Это, Люба, ты...

— Я? — приглядевшись, девушка действительно увидела некоторое сходство.

И хотя образ её, нарисованный угольком, несколько отличался от того образа, что она каждый день видела в своём зеркале, в рисунке легко можно было её узнать; пусть и не сразу. Густав изобразил её в виде нимфы. Она была стройна и тонка — быть может, даже тоньше, чем на самом деле. Но эта нимфа, или, по представлениям славян-язычников, вила[57], прекрасная вила, и должна была быть тонка, поскольку жила она в дереве, вот в ясене, например, или в липе, в ольхе, и должна была легко помещаться в ствол, а руки — длинные и тонкие, гибкие и нежные — в ветви, а волосы её — в листву.

— Я нарисовал этот портрет и смотрел на него, когда тебя не было рядом. Эта нимфа — одна из дриад[58], она владеет древнейшей мудростью, она знает тайну жизни и смерти, она врачует и исцеляет. И она — это ты. Она — само очарование и источник силы. Я смотрел на неё, и силы вливались в меня, а раны мои быстро затягивались... Ты сама видишь, как я быстро поднялся.

Любаша вспомнила рассказы крестьянок о красивых юношах, за которых выходят замуж вилы, и снимая свои волшебные платья, теряя девственность, теряют они и крылья, и с ними небеса (вот как умеют любить!), и божественную силу, и становятся обычными девушками, и при этом она подумала о Густаве, о том, что он вот такой и есть — красивый юноша, молодой мужчина, именно за таких, наверное, выходят замуж вилы, высоких и сильных, с приятным лицом и бархатным голосом, с уважительностью и обходительностью, с нежностью во взоре... Люба смутилась от этой мысли и скрыла смущение своё, опустив голову, — будто она разглядывала рисунок. Почему именно о Густаве она подумала в эту минуту? Люба не могла бы ответить на этот вопрос; ибо честный ответ со всей очевидностью показал бы, что молодой шведский офицер становился Любаше дорог... Ответим на него мы: наверное, потому, что этот человек в последние дни занимал все её мысли. Не было такого времени дня, чтобы она не думала о нём, хотя и не спешила признаться себе в этом; чем бы ни была занята она — рукоделием ли, хлопотами ли по хозяйству, — мысли её, будто заговорённые, сами собой возвращались к потаённой хижине в лесу; и если она просыпалась ночью, она сразу вспоминала о нём, о Густаве, и думала о нём до тех пор, пока дрёма не переходила незаметно в сон, когда мысли воплощались в образы, какие начинали жить своей жизнью, становились неподвластны ей, воле её и её желаниям, мысли обращались в призрачных птиц, улетающих в сон, в безвременье, и туда её, Любашу, уносящих... И, кажется, там, там, в снах — розовых или бесцветных — жил, жил этот самый Густав, и говорил на понятном языке, и звал куда-то, и нежно трогал за руку, и заглядывал в очи ей, стоя близко-близко, заслоняя полмира широкими плечами, горячо и трепетно дыша ей в лицо, и на сердце оттого было тепло, будто свернулась на нём колечком пушистая мягонькая белочка, и было под ложечкой чуточку тревожно, и сладко-сладко... Выходило, значит, так, что и ночью она думала о нём. Люба вспомнила, что и улыбаться ей в последнее время стало легко — она лёгкая стала на улыбку, хотя трудные пришли времена и много было вокруг беды.

Вила-Любаша, что смотрела на неё с листка, показалась ей в эту минуту прекрасной и как бы живой — так мастерски была изображена пусть и немногими чёрточками, линиями, точками, но с умением и... с любовью... хотя и сказано было — с благодарностью. В глазах нарисованной девушки-вилы, девушки-ангела, девушки-нимфы чувствовалась грусть, но в них виделась и сила, и была в них мудрость от знания будущего; наверное, будущее всегда грустно, ибо скоротечна жизнь, и юная вила понимает это, даже знает наверняка, и в этом, кажется, заключается её сила, какою она поддерживает любимого, на которого смотрит.

— Бери. Я нарисую себе ещё... — и Оберг сделал жест, ясно указывающий, что рисунок этот для неё, для Любаши.

— Мне никто не делал таких приятных подарков, — была растрогана Люба. — Я сохраню этот образ. Он будет всегда в горенке у меня. И он всегда напомнит мне про доброе знакомство с вами, пан Густав. Ведь мы с вами уж больше не увидимся...

А на следующее утро Любаша опять засобиралась в дорогу — тайно, босиком, на цыпочках по холодному полу шла, опасалась, чтоб не скрипнула половица, чтоб ступенька на лестнице не заскрипела, — спали ещё горничные и сенные девушки, крепко спали и кухарки, и мама Алоиза спала. Обрадовалась Люба, что никто не увидел её сборов, не видели, как на кухне открыла она поставец с посудой, как нащупала там ключик и ключиком тем отомкнула короб с хлебом и снедью, как в торбочку брала еду. Побежала в темноте на конюшню, а там...

...там она встретила Радима.

Брат весьма удивился, когда Люба вошла на конюшню в столь ранний час, да ещё явно куда-то собралась. Сказал Радим:

— Напрасно вчера я днём поспал, сестрица. Мне всю ночь оттого не спалось, ворочался, — лезли в голову разные думы, — и решил я развеяться, проехаться верхом... Но ты-то куда, душа, собралась так рано?

Смутилась Люба, не в обычае её было говорить неправду, между тем уже во второй раз приходилось (но мы должны здесь заметить: скрывая своё, Люба не подумала, что и у других, у брата Радима, например, могут тоже быть свои секреты), отвела она глаза.

— В церковь я, Радим, — помолиться.

Ещё больше удивился Радим:

— Похвально для столь юной девицы стремление к Богу. Неужто и за тобой, ангел, водятся грешки? — он улыбнулся недоверчиво, но более о грешках говорить не стал, ибо свято верил, что у сестры его с сердцем честным, открытым и с душою чистой, как кристалл, не может быть никаких грешков; он заметил тут торбочку в руках у Любаши. — А хлеба тебе зачем столько?

— Раздать голодным... Богоугодное дело.

Некая тень мелькнула в лице у Радима, снял он с пояса кожаный кошель и дал его Любе; весьма тяжёлый, надо сказать, это был кошель.

— Здесь несколько медяков. И их раздай, сестрица...

— Раздам. Спаси тебя Бог за доброту!..

Радим двинулся к выходу.

— Пойду скажу, что ли, Криштопу, чтобы дал тебе мужиков — проводить. Одной-то девушке опасно.

— Не надо, Радим. Я одна, мне привычно. Но ты, однако, помоги: лошадку оседлай.

— Тогда я провожу тебя до Рабович. А потом уж ты сама.

Когда они уж подъезжали к селу, брат указал на купол храма, на колокольню вдалеке:

— Вот и церковь близка. Но ты-то, чистая душа, и без неё недалёка от Бога.

Так сказав, он поцеловал сестру в щёку, круто развернул коня и погнал его по полю, по рыжей стерне к дальнему чёрному лесу. Радим и раньше часто казался Любаше взрослее своих лет, а тут показался — совсем важный пан. Крепко, будто влитой, сидел он в седле, наездник знатный. Тяжёлый, уверенный, неспешный, красивый — Радим был, словно витязь из какой-нибудь старой сказки. И конь его слушался, малейшего движения, слово его понимал. Как единое целое они были.

Когда уж брат был совсем далеко, тогда и Любаша развернула Коника. В стороне осталось село, и про храм Люба даже не вспомнила, ибо не было у неё пока грехов, поступков таких не было, противных Божьему закону, разве что посещали иногда греховные мысли, кои в возрасте её всякую девицу неизменно посещают, — всё про любовь да про любовь, про суженого, который есть же где-то в бесконечной череде неинтересных женихов у красавицы, все с лаврами, званиями и кошелями искателей, и которого она увидит, узнает однажды, подскажет чуткое на любовь сердце, и непорочность свою ему без сомнения отдаст, пусть самому простому, простейшему, без грамоты королевской в суме, без хором за плечами... но любимому, любимому, долгожданному (как это будет, что при этом скажет или промолчит, дышать будет жарко, обнимет крепко, сожмёт железно, зацелует сладко и пьяно, выпьет её, вытянет женскую, девичью суть и вольёт свою — мужскую... и покатится солёная слеза)... ах! отчего-то кругом идёт голова! как бы с Коника не упасть, не расшибиться; надо крепче держаться за луку седла... Да только ни одна девица в том не признается. Тогда уж и мы о том промолчим...

Я люблю тебя!

Вот и хижина показалась, к которой девушка так стремилась и в взволнованном удивлении ловила себя на том, что стремилась, торопилась, хотя ещё вчера (и в который уже раз!) укоряла себя и давала себе твёрдое обещание больше в хижину не ездить, поскольку уж сделала она для раненого шведского офицера всё, что могла сделать, и больше ей там делать было нечего... разве что одним глазком взглянуть — как он там? не нужно ли ему ещё чего? и не угрожает ли ему, беспомощному, опасность?.. И больше она к хижине не поедет; вот сегодня заглянет последний разок — чтобы не было на совести греха, будто бросила на произвол судьбы слабого, нуждающегося. И назавтра уже забудет она к хижине дорогу...

Но отчего-то пела душа, и хворостинка в руке, будто сама собой, подгоняла Коника, и глаза Любашины торопились, за каждым крупным деревом, попадавшемся на пути, выглядывали ту полянку в лесу, поросшую в человеческий рост травой верломой, и то покинутое людьми и забытое Богом ветхое строение, в котором уж, кажется, затеплился огонёк (чего тут, право слово, от себя скрывать и себя обманывать!)... огонёк вечной девичьей надежды, светлой печали о счастье... а когда за деревом лесным ещё не показывалась хижина, вздыхала Любаша.

И внезапно трепетало непорочное девичье сердце от мысли сладкой: «Какой он, однако, красивый!..»

Люба сразу заметила, что и дверь хижины уже крепка, починена, и мхом заделаны щели в венцах... Вошла. Дверца даже не скрипнула и не стукнула о косяк — с такой точностью теперь подогнана была... а внутри так хорошо, так свежо пахло хвоей — пышные венки из еловых и сосновых веток, из багряной и жёлтой листвы красовались на стенах, радовали глаз, и был мастерски вымазан глиной очаг, и выглядел он теперь так опрятно, как выглядят очаги в городских жилищах у рачительных, у домовитых хозяев, и над жаркими углями висел начищенный до блеска медный котелок (тот самый, что оставила Старая Леля, да узнать старухин котелок, который, оказывается, из меди!., сейчас было нельзя, так он сверкал бочками), а в нём тихонько побулькивала некая похлёбка...

...а Густава в хижине не было...

Оттого Любаша даже растерялась. Никак не ожидала она, что раненый поднимется столь быстро; видать, хорошее зелье оставила ему Леля, не обманула. И решила девушка, что это даже лучше — что пана офицера сейчас в хижине нет; оставит она ему еду и поспешит домой; так, значит, судьбе, так Богу угодно — новой встречи их не допустить... Зачем? Зачем?.. Поставив торбочку на стол, собралась она было из хижины бежать, повернулась, глядь, а в дверном проёме сам Густав и стоит, великан великаном, плечи — от косяка до косяка, под притолокой голову пригнул, а в руках охапку хвороста и бересты держит. И смотрит на неё, на Любашу, так ласково, и не бледен уже, как был бледен вчера, позавчера, и про палку свою помощницу уже как будто позабыл. Силы телесные заметно в нём прибывали.

От неожиданности Любаша попятилась и прижалась спиной к стене, замерла там, обмерла и смотрела на Густава в волнении.

Он сказал ласковым голосом:

— Опять вижу тебя, нимфа моя.

И пройдя в хижину, при этом даже не прихрамывая, свалил хворост и бересту в угол у очага. Он был такой большой, этот Густав, — много больше, чем казалось, когда Люба с братиком тащила его на волокуше и когда лежал он здесь, умирающий в лихорадке, на лаве... Густаву даже низок был потолок — в иных местах, где хижина просела от времени, от времён, ему приходилось пригибаться.

Едва освободился дверной проем, первая мысль у Любы была: броситься бежать. Но не бросилась. Ноги её как будто к месту приросли и никак не отрывались, и стена, к которой от неожиданности крепко прижалась Люба, словно обхватила её за плечи и держала крепко.

Между тем Густав, став посреди хижины, где потолок был повыше и где он мог выпрямиться во весь рост, глядя на Любашу с улыбкой, заложил руки за спину и принялся танцевать. Именно принялся, начал, потому что танцевать он не смог. Густав Оберг вдруг изменился в лице, внезапно побледнел, остановился, пошатнулся и... если бы не Любаша, стремительно метнувшаяся к нему, повалился бы здесь же на землю. Но Любаша оказалась быстра. Отпустила её стена, оторвались от пола ноги, и в мгновение ока она оказалась возле Густава, и он опёрся тяжело на её хрупкие плечи. Потом он, совершив над собой некое усилие, слегка ослабил нажим, устоял на ногах, хотя это явно доставляло ему немалую боль.

— Мне, кажется, рановато ещё танцевать, — сказал он.

Прильнув ему к груди и крепко обхватив его, Люба крепко его держала. К груди его она прижалась щекой, она была такая маленькая возле него — едва доставала макушкой ему до подбородка. Любаша заметила сейчас ту самую палку у двери и поняла, что Густав всё ещё ходил с этой палкой, и только увидев Коника, щиплющего травку, и догадавшись, что в хижине ожидает гостья, он палку свою отставил и старался не хромать.

В порыве нежных чувств, будто забыв обо всём на свете, Оберг обнял её и крепче прижал к груди. И они стояли так некоторое время молча, с закрытыми глазами. Потом он заговорил, а она слушала голос его, бархатно гудящий в широкой груди.

— Люба, Люба, что ты со мной делаешь? — нежно спрашивал он и гладил ей волосы. — Мне так хорошо с тобой. На твоём гладком, чудном личике, с которого можно писать Деву Марию, отдыхают мои глаза. Когда тебя нет рядом, я даже не хочу глаза открывать, поскольку знаю, что они наткнутся на всё это грубое — старые стены, прокопчённый очаг, лес... Ты — нимфа[59] моя, ты свет в моей жизни. Я так рад, что встретил тебя... что ты нашла меня — в этом лесу, в этой крови и в смерти, что ты дала мне жизнь, подобно матери моей. Люба, я люблю тебя...

Так ласков, негромок был его голос, так нежны были прикосновения его руки, гладящей ей волосы, так он был приятен Любаше и мил... этот великан, прижимающий её к своей груди, и такое это было чудо, что они стоят вот здесь, в заброшенной старой хижине, так просто, одни, чужие люди, никогда не знавшие друг друга и не узнавшие бы совершенно, если бы не война, не кровь, не смерть кругом, и такое Любаше почудилось в этом волшебство, так хорошо ей от всего этого стало, что стоять вот так она готова была целую жизнь и никогда бы не устала поддерживать его, своего героя, своего мужчину, большого, сильного, красивого, самого честною и благородного рыцаря, и никогда бы не пожалела, что, позабыв про девичью честь, не убоявшись злой людской молвы, опять пришла сюда, и так вскружилась у неё вдруг голова, что, себя не помня, и она заговорила что-то...

— Густав, Густав! Милый Густав, я не поняла ни слова из того, что ты произнёс... но я люблю тебя.

И от слов этих она вдруг пришла в себя, опомнилась, и слова эти как обожгли её, и она прикрыла себе ротик ладошкой, словно бы хотела слова свои остановить, поймать, вернуть... да уж поздно было. Она сама не знала, почему сказала это. Но сказалось так, вырвалось — наверное, потому, что назрело, потому, что это была правда; и вырвалось это не из уст её, а из самой глубины сердца, которое, как известно, разуму не подчиняется и никому и ничему не служит, кроме святого чувства любви. Впрочем, Люба быстро успокоилась и даже улыбнулась: всё равно он, Густав, этот чужой человек... любимый её человек... слов её не понимал.

А он уж не опирался на неё, он обнимал её нежно и легко. У Любаши на плечи сполз платочек, и Густав зарылся лицом в её чудные волосы и вдыхал, жадно, всей грудью вдыхал, необыкновенный её девичий запах, вечный, как вечна женщина, как вечен сам род человеческий, запах волос библейской Евы, который кружил голову ещё Адаму. И шептал ей в ушко:

— Всё так сложно в жизни и всё так просто в жизни: люби — и будешь счастлив...

— Ты люби меня, не покинь, — сами собой срывались слова с уст Любаши.

Она ещё что-то говорила, уж сама не помнила, да и не важно, что говорила, ни ей не важно, ни ему непонятно, говорила, говорила в полубеспамятстве, когда горячие уста его обжигали ей шею, когда за ушком запечатлевали поцелуй, всё говорила Любаша не то про любовь, не то про хлеб принесённый, не то про заживающие раны, говорила взволнованно, и дышала, и улыбалась, и, кажется, даже плакала, опять говорила, пока его уста трепетно и нежно не накрыли её уста... И как будто широко, широко по округе растеклась, расплескалась щедро её любовь, которую удержать в себе уж невозможно было, разлилась любовь её, как восхитительная песня, какая всякого трогает за сердце и находит отзвуки в каждом сердце, и потому далеко, далеко бывает слышна.

И на следующее утро приехала Любаша к Густаву. Уже не обманывала себя, не оправдывалась тем, что только заботится о беспомощном раненом, и не корила себя девичьей слабостью, девичьей уступчивостью (никого из парней к себе близко не подпускала, а тут позволила и обнимать, и целовать), не пугала худой молвой, ибо почувствовала, что стремление её к любимому просто необоримо, не по силам девушке противиться природе её. Помнила Любаша сильные руки его, жаркое его дыхание, помнила волнующий вкус его губ, вкус шиповника почему-то — чуточку железный и чуточку сладкий... Ночку совсем не спала. А спозаранок повезло: когда собиралась, никого из домашних не потревожила, не встретила; сама сноровисто оседлала какую-то лошадку.

И холодно уже было, готовилась природа к зиме. Всё меньше листвы оставалось на ветках, всё прозрачнее становился лес, полнился серо-свинцовой унылостью поздней осени, и иней каждое утро покрывал пожухшие травы, бесконечно стелился серебряным ковром, и чаще налетали дожди, несомые низкими и тяжёлыми, толстобрюхими тучами, и громче стучали копыта лошадки по подмерзающей за ночь земле...

А в хижине, где с нетерпением ждал Любашу Густав, в хижине-развалюхе, что теперь тянула девушку к себе сильнее дома родного, боже! как в ней было приятно-тепло! Как чудно и благостно проникало это тепло под распахнутый кафтан, который набрасывала на себя Люба в дорогу, как замечательно проникало тепло в рукава и за ворот и растекалось по спине, и как волнующе ложилось тепло руками любимого ей на плечи, как нежно-трепетно согревало оно губами любимого ей холодные щёки и носик, и красивым лицом любимого, на которое хоть сто лет гляди — не наглядишься, ложилось ей на грудь... А потом, о господи! эти самые любимые в мире губы снимали с губ Любашиных, красных, нежных, дрожащих и вздрагивающих, никогда ещё не целованных, раздушистый малиновый сок... Так уютно в хижине было, освещённой лишь огнём очага, и пахло хорошо свежей хвоей и сладким дымком берёзовых веток, а от рук любимого пахло мятой и чабрецом, хотя давно уже отцвели и даже поникли, засохли эти травы... или Любаше чудился этот запах — что немудрено, ибо кругом шла её девичья голова.

Прячься, дитя, когда видишь призрака на дороге

Уютно потрескивали головни в очаге, раскалённой медью полыхали меж камней уголья, и медные же блики то вспыхивали, то угасали на стенах и потолке, на лицах Любаши и Густава; растекался по хижине нежный дух сожжённых можжевеловых веток, Винцусь дремал, во весь рост растянувшись на лаве и положив сестре голову на бедро. А она, разговаривая вполголоса с Густавом, тихонько перебирала шелковистые волосы братика.

Сидел великан Густав у одной стены хижины на лаве, а Любаша с Винцусем — у другой стены.

Говорил ей Оберг негромко, чтоб не разбудить мальчика:

— Я не могу знать, сколько ещё недель, месяцев продлится эта война, и нет у меня уже прежней уверенности в том, что мы одолеем русских. Недавнее сражение ясно мне показало, что противник умеет драться. Но как бы война эта ни закончилась, я, милая моя душа, нимфа моя, тебя не забуду. Знаю, что сердце моё будет рваться сюда. И я отпущу его, и поеду за ним, пока не окажусь у твоего дома, у порога, который ты каждый день переступаешь. Я приеду к тебе, я приеду за тобой. И отвезу тебя в Ригу, где мы обвенчаемся.

Выслушав его внимательно и ни слова не поняв, поскольку (осмелимся напомнить читателю) говорил Густав по-шведски, Любаша сказала:

— Наверное, война эта долго не кончится. Из книжек я знаю, что долго не кончаются войны. Ты уйдёшь не сегодня-завтра, мой добрый Густав, ты уже окреп, и я больше никогда не увижу тебя. И мне от того очень грустно. Мне хотелось бы, чтобы ты остался, чтобы заслал сватов и чтобы стал в один счастливый день мне мужем. И пока ты меня не понимаешь, что я говорю, и пока мой братик спит и не слышит, я признаюсь тебе, мой любимый Густав, что хотела бы от тебя ребёночка...

— Я всё слышу... — прошептал с сонной улыбкой Винцусь.

— И чтобы это был мальчик, — продолжала Любаша. — И чтобы похож он был на тебя — такой же великан и красавчик... Но этого, я думаю, никогда не будет, потому что ты скоро уйдёшь навсегда, мой Густав.

Оберг слушал голос девушки, слегка наклонив голову. Когда она замолчала, он сказал:

— Мы построим с тобой маленький домик на берегу и наплодим много-много малышей — мальчиков и девочек, и чтобы все походили на тебя. Мы будем любоваться ими под шум прибоя и крики чаек и каждый вечер будем гулять по дюнам. А в воскресные дни после службы в церкви я буду катать вас на лодке...

Так они вместе проводили иные дни или вечера, в какие-то из них с Винцусем, в другие, когда Винцусь сказывался занятым делами (хотя трудно себе даже представить, какие могли быть у мальчика его возраста, у подростка, дела), вдвоём. С каждым днём становилось всё холоднее, временами уж сыпал снежок, но ещё не ложился надолго, а влюблённым нашим было всё грустнее, ибо оба они всё яснее чувствовали, что близилась разлука, — и быть может, разлука навсегда.

Однажды Люба и Винцусь засиделись в хижине, разговаривая с Обергом (уже давно не было нужды ухаживать за ним как за раненым, поскольку он совершенно окреп и при ходьбе обходился без палки; хотя долгий пеший путь он ещё вряд ли выдержал бы) и кое-что из услышанного как будто понимая, рассказывая ему о своём поместье, о людях, живущих там, о лозняках, красиво склонившихся над водой, о лошадях и овцах, о милых ягнятах и рассматривая с любопытством его рисунки, что он быстро, по памяти набрасывал на листках бумаги твёрдым липовым угольком, — красивый город с величественными храмами, Ригу, многомачтовые корабли, стоящие вдалеке от берега, с пушистым хвостом белочку, ну прямо как живую (надо же! только угольком так нарисовать!), хижину, в которой они сидели, Винцуся с очень смешным выражением лица и верхом на его Конике... Но спохватились, засобирались.

Осень уже была поздняя, темнело рано. Так, затемно, они в этот раз уже и возвращались. Слегка подморозило, воздух был свеж и прозрачен, за лесом, за чёрными голыми ветвями, вкривь и вкось воткнувшимися в небо, светила полная луна. И это было хорошо, так как Люба с братиком, ясно видя дорогу, могли возвращаться домой довольно быстро.

Резво лошади бежали по пустынному, покрытому инеем просёлку. И далеко уже отъехали от хижины. Потом вдруг заметила Любаша, что начала лошадка её прядать ушами да пофыркивать. Сделала девушка знак Винцусю, и они остановились. И вовремя: услышали конский топот впереди, довольно уже близко и быстро нарастающий топот. И ежели по этому топоту судить — много всадников ехало впереди; вряд ли это было эхо, неоткуда было здесь ему взяться.

Насторожились братик и сестра. Сказала Люба, оглядываясь назад:

— Не случиться бы беде.

— Надо спрятаться, сестрица, — предложил Винцусь.

Люба с братиком поскорее съехали с дороги в неглубокую, но достаточно тёмную лощину, спешились и укрылись в кустарнике. И хорошо, что поспешили они, поскольку в следующую минуту появился на дороге большой отряд — не менее двадцати всадников.

Весьма ярко светила луна, и показавшихся всадников легко можно было разглядеть... как, впрочем, и их самих, сестрицу с братиком, спрятавшихся в редких голых кустах. Люба пригнулась и велела пригнуться Винцусю. Страшно стало: случись что — от этих всадников уж не убежишь. А ещё стало страшнее, когда разглядела Любаша самого первого всадника... Едва увидев, она догадалась.

Это был, конечно, сам Тур — в своём дивном шлеме с блестящими в лунном свете рогами, в крепких доспехах из толстой кожи, в чёрном плаще — и на чёрном могучем красавце-коне; это был тот самый Тур, о котором так много говорили в округе, говорили разное, и одни сказанному верили, а другие сомневались, считали услышанные про Тура истории досужими россказнями, пустыми бреднями оголодавших и от голода, от лишений и бед ополоумевших, потерявших веру во всё доброе людей.

Было холодно и страшно. Стоял недвижен чёрный лес. Ни одно дуновение ветерка не смущало почти голые ветви. В ясном ночном небе равнодушно мерцали звёзды, и печальный бледный свет разливала по округе луна. Любаша и Винцусь, оробевшие изрядно, жались друг к другу и молились об одном: чтобы лошади не выдали их... чтоб не повернул в их сторону голову один из всадников на дороге — воинов рослых, незнакомых; а и были бы знакомые — в ночном полумраке можно и не разглядеть. Вооружены они были разно: у кого старинные мечи, у кого сабли, у кого коса или рогатина на плече, у кого ружьё поперёк седла. Кто в кафтанах, чьи полы свешивались едва не до стремян, кто в овчинах, кто налегке — в зипунах. У многих под зипунами тускло поблескивали кольчуги и латы.

И Тур впереди — как безмолвный призрак. И лица его не разглядеть — скрывается лицо его в тени турьего черепа. А может, и нет у него лица вовсе, как нет и самого Тура, что есть только сказание, есть мечта униженного, избитого, ограбленного народа, явление невещественное он... вот неясыть закричит сейчас, засмеётся-заплачет в лесу, захлопает крыльями, и растает видение в воздухе...

Обмершие, заворожённые видом проезжающего отряда, были Люба и Винцусь неподвижны, крепко держали под уздцы своих лошадей, глядели на проезжающих всадников. А те в клубах не то пыли, не то инея были как призраки в ночи, холодные и грозные... Статные, безмолвные воины — будто явившиеся из прошлых столетий, из седой старины, из времён справедливых, героических эпох, легендарных и славных, под славной же хоругвью своей, — может, видением бестелесным, может, наяву, во плоти, — в войну и разруху, в народную беду, в гущу страдания, в стон и плач, карающим мечом явившиеся для недруга, защитой, народным гневом и возмездием — обидой за обиду, злом за зло, кровью за кровь, смертью за смерть. Под ними были огромные тяжёлые кони, от поступи которых вздрагивала земля, и вздрагивали последние листья на деревьях и кустарниках, и осыпался с них иней, и будто вздрагивала сама ночь...

Вдруг Тур повернул голову — может, лошадей заметил — и посмотрел в сторону Любаши и Винцуся. Любаше даже показалось, что на неё он посмотрел. Чуть склонив голову, будто прислушиваясь, Тур придержал коня и поднял, призывая к вниманию, руку. Послушный его жесту, отряд остановился.

Тур смотрел на Любашу с минуту — молча, недвижно. Он стал — как каменное изваяние. Его глаз девушка видеть не могла, но хорошо видела она чёрные провалы «глазниц», прорезанные в шлеме.

— Он смотрит на нас? — шёпотом спросил Винцусь, который, как показалось сестре, готов был с перепугу сорваться с места и кинуться наутёк куда глаза глядят.

— Не знаю, — так же шёпотом ответила обмершая от страха Любаша.

— Преблагой Боже...

Тур, так и не сказав ни слова, тронул поводья своего коня и медленным шагом поехал дальше. И отряд его двинулся за ним. Серебрились в лунном свете их шлемы, шапки, сабли, прицепленные сбоку; тусклой желтизной отливали лезвия кос и обитые медью острия рогатин... Медленно и величественно колыхалась над всадниками хоругвь.

Когда отряд скрылся за поворотом и совсем стих топот лошадей, Винцусь прошептал, будто его всё ещё могли услышать:

— Я думал, сестра, что рассказы про Тура — выдумки.

— И я тоже, — так же шёпотом ответила Любаша. — А он, оказывается, есть.

Радим, широкое плечо, чистое сердце

Мы, быть может, несколько увлёкшись чувствами, сомнениями и радостями Любаши, как бы отодвинули на задний план старшего брата её Радима, и сделали это незаслуженно, и это, конечно, признаем, и спешим исправить сию оплошность, сию несправедливость по отношению к одному из наших героев — человеку, достойному самого пристального внимания нашего и читателя, человеку образованному, благородной души, кристальных честности и чести и всяческих похвальных качеств (родителей почитал, сестрицу любил трепетно, братика жалел, крестьян не обижал, в Бога веровал, и пусть не истово крестился, но мимо икон без крестного знамения не проходил; на службы являлся исправно). Человек он был интересный, а в последнее время стал ещё интересней, поскольку, как сам он признался Любаше, «посетило его высокое чувство любви». И мы с этим не можем не согласиться — любовь несказанно красит всякого человека, он как бы расцветает от этого волшебного чувства, от сердечной привязанности, расцветает и сущность его, ибо природа как бы готовит его к главному в жизни событию, к соединению с предметом любви, с тем человеком, единственным в этом бесконечном мире, ради которого всё — и мысли, и чувства, и мечтания, и устремления, также и внешне он становится хорош — никто не станет с этим спорить: когда у человека на душе хорошо, он весь так и светится, а когда посещает его любовь, лик его озаряется божьим светом, который не скрыть, который виден издалека.

Радим скромно промелькнул у нас в одной из предыдущих глав, проводил сестрицу до церкви, сам же поехал прочь — куда-то полем, лесом, бездорожьем на прогулку. А между тем именно с церковью рабовичской, точнее, с домом рабовичского священника, отца Никодима, а ещё точнее — с дочерью его Марийкой связаны были все его помыслы, чувствования, мечты и стремления, поскольку девушка эта, набожная и чистая, как и положено быть послушной и добродетельной дочери сельского священника, и была той самой сердечной привязанностью Радима, без которой он уж, кажется, и ни будущего своего, и ни жизни самой не представлял. Напомним любезному нашему другу читателю, что в селе Рабовичи был довольно большой православный приход, к которому, кроме собственно Рабович, принадлежали ещё несколько деревень, в том числе и Лесная, а также пять-шесть хуторов, один фольварк и имение Ланецких Красивые Лозняки.

Радим и раньше бывал не раз в доме у отца Никодима, так как дети шляхтичей Ланецких и Марийка с отрочества ещё дружили, а Марийка даже неделями в имении жила (и цветочки с Любашей вместе собирала, и веночки плела, и училась с Любашей шитью и вязанию у крестьян, и, поглядывая на быстро возмужавшего и похорошевшего Радима, девочка впервые расшила себе красными петушками и приворотными узорочьями подол); а в последние год-полтора Радим наш был у отца Никодима частый гость. Радовался отец Никодим, учёный муж:

— Иисус сказал: «Где двое или трое собраны во имя Моё, там Я посреди них»[60].

Они как будто на любви, на страсти к книгам сошлись. Надобно здесь нам заметить, что было у Ланецких и в Лозняках, и в могилёвском доме немало книг, однако все они были Радимом прочитаны, а иные и не по одному разу, и многие места из них он едва не помнил наизусть. И приходил юноша к отцу Никодиму за книгами новыми, и, прочитав, беседовал со священником о прочитанном, и притом являл немалые сообразительность и глубокость мысли, глубокость, столь несвойственную молодому поколению, обнаруживал хорошую память и широкую начитанность. Всем этим Радим быстро снискал уважение священника; и вовсе не потому, что шляхтичем он был, отпрыском богатого и знатного семейства; за внимательный взор, за ясность мысли, за умение точно и коротко выразить то, о чём думает и что его тревожит, что вызывает сомнения (а сомнений немало было у молодого разума, ищущего себе пути), уважал и отличал отец Никодим юного Радима, на проповедях своих, отыскав его взором в толпе прихожан, на светлом лике его глазами отдыхал и к нему, к Радиму, с речами возвышенными с амвона обращался.

Однако сестрице своей Радим с улыбкой признался, что вовсе не за книгами, которые, конечно, очень любит, и не за благословением к священнику, не к руке его припасть он ходит, а ходит он в дом к отцу Никодиму с надеждой Марийку хоть мельком увидеть и обменяться с девушкой, с подружкой детских и отроческих лет, парочкой самых простых слов. И открылся брат Любаше, что всякий раз очень радуется, когда Марийка попадается ему на глаза. Тогда он напрочь забывает обо всём на свете, и о высокоучёных беседах с отцом Никодимом, и зачем к нему в дом пришёл, и о себе самом он не вспомнит, и даже в «Отче наш» он перепутает строки, если пройдёт у него за спиной, скромно потупив очи и подолом нового платья шелестя, юная красавица. И когда отец Никодим о солнечном луче толкует, согревающем душу, Радим думает о Марийке; и когда старик поминает свет, указующий заблудшему путь, думает о Марийке Радим; и когда священник о крепости говорит, оберегающей бедного грешника от невзгод, только о Марийке нежной Радим и помышляет...

Слушала Любаша признания брата, и, думая одновременно о Густаве, к которому душа её в хижину, в шалаш лесной так и рвалась, Радима хорошо девушка понимала. И догадывалась она теперь... да, пожалуй, уж и знала наверняка, что и Марийка, ох, неравнодушна к красавцу брату её. Вот почему тогда в церкви у Марийки дрогнула рука, когда Любашу она внезапно увидела, вот почему в тот день у Марийки красно зарумянились щёки: верно, увидев Любашу, тут же вспомнила она о Радиме, и затрепетало у юницы нежное сердечко. И подолом платья нового шелестит Марийка не случайно, и не случайно ходит она у Радима за спиной, когда седовласый отец её, листая какое-нибудь житие да назидательно тыча пальцем в потолок, прочитывает что-то... чего, кроме него, никто и не слышит.

Радим, человек сильный и телом и душой и с чутким честным сердцем, открылся Любаше в своих давних и нежных чувствах к Марийке и нашёл у доброй сестрицы поддержку, понимающую подружку в ней нашёл, коей можно поверить любые сердечные тайны, с коей можно поделиться самыми сокровенными впечатлениями трепетной души. И она, неплохо зная Марийку ещё по детским и отроческим годам, одобряла его выбор. Сама не раз видела Любаша, как первые могилёвские красавицы, дочки высоких городских вельмож, богатых и очень знатных, с многими поместьями и угодьями, с домами в Вильне, Кракове и Варшаве, с Радима глаз не сводили и прибегали к всевозможным девичьим уловкам, чтобы оказаться перед ним на виду или как-то завладеть вниманием его — то смеялись погромче, попереливчатей, то роняли возле него какую-нибудь вещицу на балу, на ассамблее в надежде, что он, рыцарь и кавалер, вещицу поднимет и даме вернёт, то вздыхали жеманно и томно закатывали очи, а то и записочки ему слали, не подписав от кого, чтобы оглянулся он и поискал глазами, чтобы наткнулся ищущим, внимательным взором на глазки голубенькие, на лобик блестящий и круглый, на розовые щёчки и красные, чуть приоткрытые, зовущие губки... но в сердце у Радима, учтивого кавалера, с некоторых пор Марийка поселилась, девушка скромная, строгих правил, дочка весьма небогатого рабовичского священника; не увидел Радим броских прелестей цесарок и павлиниц, на ухищрения их не поддался, не сражён был красотой девушек-фламинго, не увидел райских и венценосных, хохлатых и пышнохвостых, с серебряными и золотыми перьями, не увидел живущих в алмазных клетках. Был очарован Радим простой сизокрылой горлицей и её благорасположение приобрести мечтал.

И часто вечерами, в уютных сумерках, рассказывал Радим сестрице, какая Марийка замечательная девушка — как она смотрит грустно, и хочется её от тягот этого жестокого мира защитить, заслонить, как она вздыхает тихонько, и хочется её к груди прижать и пожалеть, и какими тревожными, полными слёз глазами она взглядывает на него, когда он собирается возвращаться домой, — так взглядывает Марийка, что у него уж нет сил уходить, сел бы он в доме её, в доме священника отца Никодима, взял бы Марийку крепко, на колени к себе посадил и всю жизнь вот так держал бы — смотрел бы на неё нежно, от тягот и забот оберегал, злых людей могучей рукой отодвигал и красотой её любовался.

Рассказывая всё это, сам вздыхал Радим, и лицо его было грустно... Видно, крепко захватила его любовь.

Здесь, раз уж мы коснулись темы книг, нанесём ещё один штришок на портрет Радима Ланецкого, молодого шляхтича и нашего доброго героя. И заметим на этой страничке, что Радим действительно очень любил книги и много времени проводил за чтением их. Читал он всё, что попадалось ему в руки, и на русском, и на польском языках, немного по-немецки — Волчий Бог научил. Попадались ему и летописи, и книги по разным наукам — по алхимии, например, и вертограды, и лечебники (к ним интерес был явным плодом влияния Волкенбогена), и высокие духовные стихи старых поэтов — Лявона Мамонича, Криштофа Филалета, Симеона Полоцкого. Из всего, написанного Симеоном, Радиму было близко творение его, именуемой «Картиной человеческой жизни»; писанное по-польски, переводится оно примерно так:

Едва только Господь на этот свет человека приводит,

Лет до шестнадцати, заметь, чем он занят:

Бодрое воспитание тут, конечно, увидишь.

И найдёшь баловство, и удовольствия, и разные игры.

Потом, набравшись разума и силы,

Учится ремёслам юноша милый.

Последующие столько же лет, к чему он имеет охоту?

Как и прежде, смотри, тут — разные дела.

Третьи шестнадцать лет его полны забот.

Предстоит каждому искать пропитание от своей работы.

А кто хочет, в это время, о спасении души заботиться может.

Законам и старшим подчиняйся, милый друг.

А когда сорок восемь лет уж минует,

В четвёртые шестнадцать лет, как пример свету,

Своими познаниями щедро с другими делятся,

Всё, что в труде обретено, предлагают молодым.

Вот уж и шестьдесят четыре наступило,

Ходи теперь на трёх ногах, мало осталось силы.

Голова твоя тяжела, из глаз ручьи льются,

Попусту не влачись, а сядь у тёплого камина.

Есть ли у тебя что — употребляй, и помни о могиле.

Скоро конец тебе будет, в ней и отдохнёшь.

Пять раз по шестнадцать — считай, конец века,

И на что после того надеяться человеку?

Прах ты есть, стало быть, в прах и обратишься,

Рухнешь однажды, ты будь хоть, как кедр, высок.

Скипетры, обряды, замки и тиары,

Взгляни, свой конец имеют.

Твой конец — катафалк...

Грустноватое, конечно, стихотворение и философическое, и нам здесь может показаться несколько необычным то, что именно оно нравилось Радиму — человеку, пребывавшему в том возрасте, в котором большинству близки и понятны совсем другие стихи. Вроде таких, к примеру, как эти:

Мы будем вместе с упоеньем

Вдыхать прохладу ночи, дня.

Мы будем рядом, добрый гений.

Ты робко скажешь: «Я твоя!..»

Или таких, как следующие:

Мы возьмём вина по кружке,

Песню славную споем!

А потом шепну подружке:

Хорошо же нам вдвоём...

Но таков уж он был наш герой — с душой чуткой, лирической, с честным отзывчивым сердцем и с пытливым деятельным разумом, стремившимся заглянуть всё вперёд и наперёд — и за шестнадцать лет, и ещё за шестнадцать, и ещё... и, говоря скромно, не прибегая к высокому штилю, заметим, что лелеял Радим наш желание или, может, мечту — жизнью своей так распорядиться, чтобы принести не только дому своему и близким, но и отечеству какую-нибудь пользу.

А более всего Радим любил читать о древних героях и богах — античные греческие мифы, и хорошо их знал, и, бывало, иные с удовольствием рассказывал домашним. Стихи и мифы читал Радим и в книгах, и в списках. Не ленился и сам переписывать кое-что — скрипел у себя в горенке пером вечерами.

Радим давно уже звал отца Никодима и его семью перебраться в Красивые Лозняки. Многие гибли в это лихое время, с жизнью расставались ни за грош. А священник и его семья жили прямо на виду, считай, на перепутье множества дорог. Не случилось бы беды!.. Немало лиходеев и шишей ходило туда-сюда через Рабовичи, да всё мимо церкви, да всё мимо дома доброго священника, да сумой дырявой днём трясли: «Подай, Христа ради, батюшка!», да ночами в окна стучали, грозно поигрывая кистенями: «На печку пусти!», да, бывало, ломились и в двери... В имении же, стоящем особняком, они были бы в большей безопасности. Однако отец Никодим всё отказывался, говорил, что какие бы лихие времена ни были, он не может оставить приход и прихожан, ибо разве пастух бросает стадо, когда вокруг рыщут волки?.. Свято верил священник в то, что Господь заботами его не оставит.

Кукушечка

Нежные чувства, набиравшие силу в сердце у Радима, преобразили его; он теперь был весел и добр, чуток ко всем, щедр; он и прежде был великодушен, но теперь великодушию его, казалось, не было границ; он мог бы простить близким любую обиду, мог безропотно переносить любые превратности жизни, мог не замечать чужих проступков и ошибок — и не замечал, главным образом, в среде крестьян, которым в эту лихую годину, видел, было более всех тяжело. А ещё он стал шумным и деятельным. И хотя война откатилась на юг и в округе стало значительно тише, Радим вознамерился из Красивых Лозняков сделать крепость, превратить имение в фортецию (от русских офицеров Радим впервые услышал это слово; может быть, именно тогда у него и зародилась мысль сделать усадьбу неприступной), и делал, и превращал: укреплял с мужиками ворота, возводил частокол на месте старого и весьма ветхого забора, рыл глубокий ров; и с топориком, и с лопатой сам управлялся.

То его только и слышно было — указывал мужикам, куда стаскивать камни, показывал, куда наваливать землю, где вбивать колья, а то вдруг надолго пропадал, и не было его ни днями, ни ночами; близкие начинали тревожиться, куда подевался Радим, а он опять являлся, с улыбкой, с ласковыми речами, светлое чело. Ян с Алоизой допытывались: где он был да где пропадал. А Радим всё отнекивался да всё отмалчивался с ясной улыбкой. Только одна Люба догадывалась: у рабовичского священника в доме Радим бывал, возле светёлки Марийки брат её любезный пропадал; верно, ответила Марийка на сокровенные его чувства, и оттого он был так явно счастлив.

И действительно: Радим не в силах был таить от сестрицы свою сердечную тайну. Он открылся ей, что ответила ему ненаглядная Марийка любовью. Он до этого долго был в сомнениях и в душевных метаниях, и в растерянности, и даже в подавленности; бывал то в грусти, то в тоске, только и думал о ней, о славной Марийке, сохло сердце, страдала душа. А оказалось, что и у неё сердце сохло по нему и душа страдала. И в один прекрасный день, в великолепный час, когда небо увиделось обоим обсыпанным жемчугами, а солнце осеннее засияло алмазами, признались они друг другу в сильнейших любовных чувствах. И плакала от счастья Марийка у счастливого же Радима на груди, и говорила, что боялась, боялась пуще смерти, что он не любит и никогда не полюбит её. Он нравился ей с детства; а как девичество пришло, как стало набирать оно силу, меняя её, творя из неё женщину, как стало забирать её у самой себя или, напротив, возвращать к себе, к такой, какой должна она быть на веки вечные, как Природа над ней поднялась, и властно взяла её девичью суть, будто сосуд взяла в крепкую руку, и наполнила суть эту страстностью, так с тех пор только и думала Марийка о нём, всё о нём, о Радиме, только его и видела в мечтаниях своих, в каждом юноше, в каждом мужчине его видела, только о нём и грезила, когда просыпалась ночами, и грезила о нём днями — всё валилось из рук, про всё забывала, отвечала невпопад, без причины плакала, вдруг от всех убегала, не сиделось ей и не лежалось, поднималась идти, но не помнила — куда, подходила к дверям, но не знала — зачем, и тревожилась мама: не болеет ли дочь... Болела, болела Марийка, и болезнь её прекрасная называлась любовь.

С этих пор совсем редко стал Радим появляться дома, а когда появлялся — весь светился, так он был счастлив своей любовью, так был полон высокими чувствами, поднимающими грешную сущность человеческую до высот божественного. А где он обретался в последние дни, даже самые близкие не знали наверное; вроде где-то вблизи Рабович был у него охотничий домик.

Как-то, заглянув к Любаше в горенку с кубком вина и с подарком, милым сердцу любой юной девицы, с серебряным колечком, Радим принялся рассказывать сестрице о том, как на сердце у него хорошо и как нежно он любит дочку священника. А Любаша слушала его и, радуясь за брата, любя, по-сестрински подсмеивалась над ним, да всё допытывалась, как же именно «нежно» он любит Марийку, и что ей говорит (верно, знать Любаша хотела, так ли нежно любит её Густав, как Радим любит Марийку; и в каких хотя бы словах говорят влюблённые о нежных чувствах, хотела девушка знать, поскольку признаний Густава, выраженных словами шведскими, совсем она не понимала), и что думает о ней, когда её нет рядом, и сильно ли стремится увидеть её, считает ли в томительном ожидании, в нетерпении часы — как она сама их считает, ожидая новой встречи с любезным сердцу Густавом.

— Она так чиста, так прекрасна!.. — говорил ей Радим, поставив кубок на стол и позабыв о вине.

— И я чиста, и я прекрасна! — смеялась над Радимом Любаша.

И ловила себя на мысли о том, что старший брат её, доверившись ей и поверяя ей свои сердечные тайны, стал ей вдруг, как младший брат, и так это было ей любопытно и ново, и как бы увидела она себя и его совсем в ином свете, и поняла, что доверенное должна свято хранить, как и оберегать самого доверившегося ей Радима, и поняла, что любит она Радима значительно сильнее, чем привыкла считать. Он открылся ей и стал будто не защищён; неосторожным словом, глупым намёком, тем же смехом она могла ранить его пребольно, и потому перестала Любаша смеяться, а заговорила так, как будто почувствовала, что он опять стал ей старшим братом:

— Ты и меня ведь любишь...

— Да, это так. Но ты — сестра, — отвечал Радим с теплотой во взоре. — А она... Она — это другое. Я хотел бы стать возле неё кукушечкой.

— Почему кукушечкой? — удивилась Люба.

— Разве ты не знаешь легенду о кукушечке?

И Радим поведал сестре древнюю, как мир, легенду, которую очень любил...

— Бог Юпитер однажды увидел прекрасную Юнону и так был очарован её женскими прелестями, её совершенствами, что абсолютно потерял голову от любви. Он принялся ухаживать за Юноной, делать ей подарки, оказывать всяческие знаки внимания. И слева он подходил к ней с предложением ласк, и справа пытался нашептать ей на ушко искусительные речи. Но Юнона не принимала его ухаживаний, не видела, что он мечтал приласкать её, оставалась глуха к его речам. Долго он пытался добиться взаимности от красавицы, но ничего у него не выходило. И тогда всесильный Юпитер решил пуститься на хитрость: он нагнал на небо тяжёлые и чёрные грозовые тучи, он пустил проливной дождь, а сам обратился в кукушечку... Всё это для него — для бога — было сущей безделицей. Когда непогода разгулялась не на шутку, Юпитер кукушечкой, серенькой пташкой, мокрой и жалкой, подлетел к красавице Юноне, и порхал, и вился вокруг неё, и жалобно заглядывал ей в прекрасные очи, как бы моля о помощи. Красавица увидела мокрую, несчастную птичку и пожалела её, спрятала от дождя у себя на груди — чтобы бедная птичка согрелась и поскорее высохла... Ах, в убежище этом голова кругом у Юпитера пошла, и бог едва не лишился рассудка — так нежна, и мягка, и в то же время упруга, хороша и роскошна была у молодой Юноны грудь!.. И так благоухала она женщиной, женским!..

— Ах вот ты какой! — воскликнула в притворном негодовании Любаша. — Вот о чём мечтаешь!..

Но потом, сгорая от любопытства, она сама же потребовала продолжения:

— И что? Что же было дальше? — глаза её горели нетерпением.

Радим не стал её мучить за притворное негодование, продолжил свой рассказ...

— Юпитер, всё ещё пребывая в образе кукушечки, быстро обсох и, как бы в виде благодарности за спасение и приют, принялся ласкать Юнону. Видя, что ласки его ей приятны, что она от безвинных ласк кукушечки, от удовольствия прямо-таки млеет, даже прикрывает глаза и, возможно, мечтает о чём-то, о ком-то, Юпитер так увлёкся, что совсем перестал совершать усилие над собой, перестал удерживать себя в образе кукушечки и сам не заметил, как вернулся в свой образ — в образ царя богов... Вдруг в какое-то мгновение прекрасная Юнона пришла в себя, открыла глаза и увидела, что уже вовсе не кукушечка ласкает её...

Любаше очень нравилась легенда, она ловила каждое слово, что произносил старший брат.

— А дальше, дальше-то что? Почему ты замолчал, Радим?

А Радим намеренно над ней куражился, распалял любопытство сестры.

— Увидев, что это Юпитер ласкает её, Юнона сначала смутилась и даже немного испугалась, но ласки царя богов были так хороши, он был с ней так нежен и чуток и опытен, что испуг и смущение очень быстро прошли, и Юнона сама не заметила, как стала отвечать на эти ласки, — причём со всё большей страстностью, и голова у неё пошла кругом, и тело её, прекраснейшее из прекрасных, стало как бы не её телом; она отдала своё тело ему, она доверила ему своё тело, в то время как сознание её неторопливо и счастливо плыло по реке блаженства... И с тех пор Юнона не только стала принимать его ухаживания, но и грустила очень, и тосковала, когда Юпитера не было рядом. Она только и думала о нём, она уже всем сердцем любила его...

Любовь к Марийке Радима преобразила. Оставаясь наедине с сестрой, которой доверил свою сердечную тайну, он только о Марийке, возлюбленной своей, и говорил. Он любил эту девушку до безумия, он себе места не находил, дожидаясь часа встречи с ней. А сестрица просто любовалась братом и удивлялась этому явлению: как возвышает, как красит человека любовное чувство, которое, не иначе, от Бога, которое милостиво даровано с Небес, в противном случае оно не делало бы простого смертного человека похожим на божество. Любаша никогда не видела Радима таким открытым, впечатлительным, ранимым. И не раз ещё она ловила себя на мысли, на необъяснимом ощущении, что она как бы стала старше его. Эта мысль, это чувство старшинства (верно, в любви женщина много старше мужчины, и понимает больше, и воспринимает проще, гармоничней, совершенней, что ощущает такое) как бы обязывали её относиться к откровениям брата с особым вниманием и свято хранить и оберегать его сердечную тайну.

Пребывая во власти восторженности чувств, как бы в опьянении любовью, Радим говорил, что готов Марийку вечно на руках носить:

— Вот так!.. — и он, подхватив Любашу, носил её по горнице, легко, словно пушинку или соломинку.

Она же, смеясь и отталкиваясь руками от его крепкой груди, безуспешно пыталась высвободиться.

А когда по каким-то причинам Радим не мог встретиться с Марийкой и препятствия, сильный умный человек, устранить или обойти не умел, он бывал раздражён, молчалив, и стремился запереться у себя в покоях, и не любил, когда его в это время кто-то тревожил. Кроме, конечно, сестры Любаши.

В такой вот день, когда Радим был тенью самого себя, когда был он затворником, был тих и задумчив, когда даже в горенке у себя все книги позакрывал, ибо и их видеть не мог, спросила у него Любаша:

— О чём думаешь ты, мой брат?

— Жизнь так несправедлива, — ответил он. — Хорошим людям делает незаслуженно больно. И они страдают, и этого никто не видит...

А на другой день, вернувшись с прогулки, повеселевший и бодрый, Радим Любашу обнимал и делился с ней радостью, как бы продолжал вчерашний разговор:

— Зато когда мне хорошо, все слышат мою песню... Доносящуюся с горы.

Корчма

Если путник, выйдя из Рабович, направится по дороге, по накатанному шляху, на юго-восток, то есть к городу Пропойску, он версты через три увидит корчму у правой обочины. Много лет уж стояла здесь корчма, в землю вросла, и хозяева её, жидовин Иосия и жена его Сара, даже, было, углубляли в ней пол, нанимали мужиков, и те выносили вон землю. Конечно, было неудобство: входя в корчму, на три ступеньки приходилось спускаться, а выходя — на три ступеньки подниматься, но от этого никто особенно не страдал, разве что перебравший водки или упившийся пивом мужик худородный никак не мог попасть ногой на нужную ступеньку (и ежели не мог он, не совладающий с собой, выбраться наружу на четвереньках, ему помогали — его выносили). Снаружи до самой крыши гонтовой, покрытой кое-где зелёненьким, нежным мохом, корчма была обложена диким камнем. Крепкая была и вид имела красивый, живописный; Иосия даже любил в сумерках постоять в стороне и, наедине со своими мыслями, корчмой своей полюбоваться. Двести лет простояла она и ещё не меньше простоит. Что ей сделается? Может, лишь совсем в землю уйдёт.

В хорошем, в бойком месте стояла корчма. Ни в мирное время, ни сейчас, в войну, недостатка в посетителях не было. Путники, что останавливались здесь, бывали самого разного звания: и вельможи бывали, и высокие военные чины, и офицеры попроще, и богомольцы, идущие к святым местам, и монахи, и почтари с вестовыми, и торговцы, едущие на очередную ярмарку, и землемеры, и судьи, и мастера с подмастерьями, ищущие работу, цирюльники и писари, и море разливанное путешествующих нищих, бедных попрошаек, сирот, убогих, блаженных, немых, слепых, увечных, беглых крестьян, мошенников разных сортов и пошибов, воров, меченных клеймом и ножом или до поры не меченных, лупатых висельников, вырвавшихся из петли, и всякого прочего дорожного отребья, с которым хозяину надлежит держать ухо востро. И, понятно, с нескольких вёрст — местный люд, всегда готовый растрясти мошну на добрую выпивку...

Стояли в округе и другие корчмы, и тоже как будто в бойких местах, но народ местный, обходя их, всё же спешил в корчму Иосии, ибо Сара его, женщина мудрая и хитрая (что, подчеркнём, не одно и то же и, отметим, одно другое иногда удачно дополняет, но, случается, одно с другим и борется), знала немало секретов приготовления водок и пива. В корчме у Лейбы, что ещё тремя вёрстами ближе к Пропойску, тоже делали водку и варили пиво, и в корчме у Исаака также в этом важном и доходном деле были мастера, и у Соломона, что ещё дальше, как будто в грязь лицом не ударяли; однако ни там, и ни там, и ни там не умели делать такую можжевеловку[61], какая получалась у Сары; душистая у неё была можжевеловка и мягко, бальзамом на душу, в нутро лилась, и хмель от неё был некий тёплый и добрый, от водки такой на мордобитие не тянуло, а тянуло поспать, и наутро была ясная голова. А ежели Сара перегоняла эту водку, перед тем дав ей побродить с медком, то питьё получалось превесьма забористое; тоже пилось легко — словно молоко текло в ротик младенцу, но быстро в голову шибало и даже изрядных крепышей валило с ног; а кто не падал, тот с места встать не мог: голова вроде не сильно пьяна, а из-за стола подняться не могу... и не поднимусь, гори оно всё гаром, пока последние медяки не оставлю Иоське. Ещё Сара была хлебами сильна; выпекала она хлебы с кишнецом, потому были они у неё духмяны и пряны. Как из печи Сара доставала хлебы, мимо корчмы пройти невозможно было — ноги сами заворачивали в корчму на чудный запах, на свежий хлеб.

При корчме была у Иосии и кое-какая торговлишка — и ткани, и пуговицы, и нитки с иголками, и вино, и пиво (то само собой), и хомуты, и сёдла, и соль, и мука, и мёд, и воск, и овчины, и образа, писанные богомазами, и котелки, и корытца, опять же тарелки и кружки, и всё-всё, что можно где-то подешевле купить, а потом подороже продать, было под прилавком у Иосии припасено; и не залёживалось, потому что Иосия, в отличие от иных торговцев и корчмарей своего племени, народ не обманывал, три шкуры с него не драл, давал возможность мужику выгадать медяк, потому с дюжины мужиков имел надёжный золотой; и в кредите не отказывал Иосия, понимал человека, когда горела у того душа. И пользовался в народе уважением. Лейбу с Исааком люди обходили, до Соломона не доходили, к Иосии за мелочным товаром шли. Были в корчме и покойчики, в коих усталый путник мог отдохнуть, в коих девушка из местных путнику усталому омоет ноги, а если не будет тот скуп, то и многое позволит ему — из того, чего он был лишён во время долгого путешествия, вдали от прелестей дамы своего сердца, и чего мог найти в большом городе в непотребном доме за известную мзду... здесь же — столковавшись с хозяином.

Вообще мы должны заметить, что еврейское племя в Литве было в те поры весьма многочисленно; общины их имелись во всех городах, начиная с красавицы Вильни и кончая такими, какие, можно сказать, прятались в медвежьем углу и в последующие времена именовались заштатными; в том же Пропойске ермолки — бархатные или шёлковые, вязаные, расшитые, плоские и остроконечные — носили не менее половины горожан. Быть может, некоторым читателям будет любопытно узнать, как и когда появились сыны израилевы в Великом княжестве Литовском. Специально для них мы здесь сделаем небольшое отступление...

Скажем для начала, что единичные переселения евреев в земли восточных славян имели место ещё во времена Киевской Руси. В крупных городах по Днепру садились еврейские негоцианты из западных стран, обустраивали подворья и процветали от весьма прибыльной торговли. И звали их на Руси жидовинами.

Примерно в середине XII столетия в западных европейских государствах стали обвинять евреев в совершении ритуальных убийств. Навет этот основывался на убеждении обывателей в причастности евреев к страданиям и распятию Иисуса Христа. Рассказывали, будто евреи похищают христианских младенцев, расчленяют их, а собранную кровь используют в своих тайных обрядах или магических действиях; а ещё будто они кровь христианскую используют при выпечке мацы и вообще не гнушаются людоедства, причём с древнейших времён... Очень пугался этих слухов народ и на каждого еврея, который, может, о том страшном, что говорилось, ни сном ни духом, взирал с ненавистью. Во времена Крестовых походов начались против евреев открытые гонения, и не в состоянии были их защитить ни духовные, ни светские власти. И евреи, спасая жизни, распродавая за бесценок имущество, а чаще просто бросая его, потянулись с запада на восток, в те местности, где по отношению к ним ещё не было ненависти со стороны обывателей и властей. Так евреев стало всё больше появляться в Королевстве Польском и в Великом княжестве Литовском. Однако о массовом переселении иудеев в королевство и княжество речи ещё не велось.

Потом пришла в Европу страшная, кошмарная беда — Чёрная Смерть[62]. В быстром распространении болезни, этого чудовищного поветрия, скоро были заподозрены и обвинены, конечно же, евреи, жившие в Испании, Франции, Германии и других странах. Множились слухи, что будто евреи, вражье племя, отравляют колодцы, дабы повсеместно истребить христиан. А в качестве доказательства истинности этого обвинения указывали европейцы на тот очевидный факт, что мало евреев умирает от чумы — верно, знают, в каких колодцах отравлена вода и из них не пьют, а если и пьют, то принимают против чумы некое снадобье. Это действительно было так: еврейское население Европы меньше страдало от чумы и других заразных заболеваний, — но исключительно потому, что в обычае у евреев было совершать ежедневные и по нескольку раз омовения, в то время как европейцы не мылись годами, считая мытье греховным действом. Хотя, конечно, как бы часто они ни мылись, тоже умирали от страшной болезни тысячами, десятками тысяч. И слышались голоса с площадей и кафедр: во всём христианском мире звонить в колокола и призывать добрых христиан к новому крестовому походу; и кричали, что нет нужды новому рыцарю далеко ходить, нет нужды далеко носить меч свой, ибо враг его совсем рядом — за порогом его дома.

Особенно тяжёлые обстоятельства сложились для евреев в Германии. Почти во всех крупных городах здесь начались еврейские погромы. Крестьяне и бюргеры обвиняли евреев не только в распространении чумы, но и во всех других своих бедах. «Разве не евреи жульничают и лгут? Разве не евреи душат нас процентами? Разве не евреи растлевают наших детей и женщин? Разве не евреи кормятся от прелестей наших девушек? Разве не евреи спаивают наших юношей? Разве не евреи отнимают наше имущество? Разве не евреи скупают за бесценок плоды наших трудов? Разве не евреи ссорят нас между собой?..» На все эти вопросы не было ответа. Но правда и то, что «Keine Antwort ist eine Antwort»[63]. «Из своего стакана пей, еврей, и в мой карман лапу не запускай!» И отрубали «лапу». «Еврей молчит. Не прячет ли он наши деньжата во рту? Не съездить ли ему по зубам?» И ударяли по зубам... Сбиваясь в толпы, набираясь пивом и вином, горожане, средневековые фанатики, безжалостно громили еврейские дома, резали хозяев ножами, рубили топорами, жгли, топили, вешали целыми семьями на воротах, женщинам вспарывали животы, младенцев убивали головой о камень, пускали трупы вниз по рекам, а скарб их, окроплённый их кровью, здесь же, в свете пожарищ, делили между собой; потом крушили стены — искали припрятанные золото и серебро. Озлобленный немецкий народ не однажды разносил еврейские кварталы; будоражили людей слухи, что Агасфер, der ewige Jude[64], толкнувший Бога, прячется где-то в них, жаждали найти этого вечного, несчастного скитальца, однажды посягнувшего на самого Христа, и выместить на нём, на Агасфере, всю злобу, накопившуюся за столетия к его продажному племени. И каждому сыну Израиля, что был по виду старше тридцати лет, немцы пристально смотрели в глаза («Bist du es nicht der ewige Jude?» — «Не ты ли вечный жид?»), — будто могли увидеть в них вечность, будто они, жалкие смертные, знали, как выглядит вечность... Ни бедному, ни богатому еврею не стало в Германии места. И жизнь они влачили поистине бедственную. Оттуда, где их не убивали, их гнали; там, откуда их не гнали, у них не покупали; на дорогах их грабили; и, снявшись с места, нигде они не находили приюта; хлопали перед ними, закрываясь, двери; евреи все разом стали, как тот самый Агасфер, гонимый по миру неисповедимою волею Бога, как Вечный жид, которого будто видели многие и которого будто не видел никто...

Не видя иного спасения, евреи Германии бежали на восток. Весьма неглупые польские короли, которые, как любые короли, вечно нуждались в деньгах, отлично понимали, что если давать евреям приют, то в страну поплывут и деньги, и привечали беженцев, и не только давали им места для поселения, но и давали многие привилегии: им разрешали жить самостоятельными общинами и пользоваться самоуправлением в делах, не требующих вмешательства извне, позволяли свободно заниматься торговлей, брать на откуп таможенные и питейные пошлины, пользоваться пахотными землями и сенокосами, даже владеть на правах собственности и аренды целыми поместьями. Еврейское население лавиной хлынуло в Польшу, а потом и далее на восток — под крыло также падких на деньги великих князей литовских. Как в библейской древности бежали евреи из Египта, как в античной древности бегали они от римских императоров, а потом и от византийских, как бежали они из Иерусалима, захваченного и разграбленного крестоносцами, теперь бежали они из Германии и других западных стран. Будто проклятые своим Богом и обречённые им за некие вины, за грехи, а может, безверие на вечное бегство, уходили они с насиженных мест. Целые обозы еврейских переселенцев двигались на восток по немецким, польским и литовским дорогам — с детишками на плечах, с многими товарами, приторговывая по пути, с животными, с рухлядью и одеждой, с пожитками, с книгами Талмуда, уцелевшими от преследования католических священников, а самое главное — с тяжёлыми кубышками, припрятанными в возах и телегах под утварью, под скарбом, выхваченным из огня, под ремесленными инструментами, под старыми башмаками и донельзя поношенными платьями.

Сначала переселялись богатые еврейские семьи, умудрялись вывозить свои состояния. Они селились в крупных польских городах, привечаемые королевской властью и оберегаемые ею; они служили королю и правительству, люди деятельные, опытные в торговле и денежных делах, принимали участие во многих важных государственных предприятиях; задействовав старые торговые связи и поставив торговлю на высокий уровень, они укрепляли торговлю, а вместе с ней и казну, организовали систему сбора налогов, наладили монетное дело, пускали в ход солидные денежные средства, которые работали на благо не только короля, королей, но и целой страны. В Польшу и Литву потекли капиталы и из других стран...

За богачами потянулись середняки и беднота. Садясь на новые земли — в города, городки и местечки, — строили жильё, синагоги, обустраивали свои кладбища, занимались ремёслами — портняжным, сапожным, горшечным, кирпичным, кузнечным и пр., — торговали в рядах и корчмах, в розницу и оптом, а иные даже пахали поля и сеяли хлеб. Местным властям были неподсудны; «суд и расправу» над ними чинили король и великий князь; когда до королевской и великокняжеской власти было далеко, провинившиеся евреи представали перед судом своей общины.

Иосия и Сара

Таковыми — из середняков — были и корчмарь Иосия с Сарой. Во всяком случае, таковыми их привыкли считать, ибо никто не мог знать в точности, сколько у них припрятано пресловутых кубышек и есть ли у них кубышки вообще. Впрочем, умные люди, кое-что смыслящие в делах торговых и питейных, с большой толикой уверенности предполагали, что кубышек у Иосии несколько, причём о некоторых даже Сара могла не знать, ибо предприимчивый Иосия не только в корчме дела обделывал, но ещё и проворачивал делишки на стороне, а на другой стороне обтяпывал дельца, и не был бы он достойным оборотистым сыном авраамовым, кабы, кроме того, на третьей стороне или уж совсем в тени не выделывал иные затейливые коленца, доставлявшие ему хоть и разовую, но весьма внушительную прибыль.

Был Иосия человек худой, но не желчный, хороший семьянин, в меру почитавший жену и без меры любивший своих многочисленных детишек, о которых можно сказать: мал мала меньше или «совсем горох»; Иосия, может, и сам точно не знал, сколько у него детей (но был уверен, что всё это от него дети, ибо Сара была жена верная), поскольку они, погодки и пару раз двойни, если вылезали из-под печки и лавок, так заполоняли корчму, что пройти по ней, не наступив на кого-либо из них, было просто невозможно; так и сосчитать их представлялось делом затруднительным, ибо один пострел мог дважды и трижды под указательный палец попасть, а другой, притомившись от шалостей, и из-под лавки не вылезал, спал там, обняв козлёнка. Для сына Израилева был Иосия, пожалуй, чересчур худоват и бледноват — но, наверное, потому, что много работал, редко выходил из-за прилавка, редко покидал корчму и почти не показывался в лучах солнца. Носил он и пейсики, и бороду не стриг, как положено, и ермолка у него прикрывала как бы в аккурат для неё круглую лысинку. Работал много, кушал мало, легко утром вставал, поздно ложился и, худощавый, лёгкой поступью ходил по дому, везде успевал.

Зато Сара была женщина дородная, неохватная, с плечами покатыми, с блестящими щеками, с красными полными губами, с подбородками и сальными загривками, с внушительными задними местами и с расчудесными, очень крепкими слоновыми ногами, с красными волосатыми икрами. На удивление, однако, и она была подвижна, по кухарским да хозяйским делам расторопна: вроде только что у печи со сковородой стояла — она уж горшок с квасом из погреба тянет, лестница под ней жалобно трещит; как будто вот сейчас в печь хлебы лопатой садила, а она уж у стола можжевеловку свою подливает — и губки у неё бантиком, медовым цветочком, а глаза холодные, цепкие; отвернёшься, а уж в дверях стоит Сара, точнее много там Сары стоит, почти проёма и света божьего не видать: расплывается Сара в сладчайшей улыбке — чутко услышала она перестук копыт да скрип дорогого экипажа и уж встречает состоятельного гостя, не ленится кланяться, перед ним подолом ступеньки метёт, спешит принять шляпу. Здрав будь, любезный господин!..

Молчание Тура

Как-то под вечер разгулялись в корчме мужики, любители пображничать. И свои тут были, и захожие. Времена тяжёлые; не приведи господь ещё таких времён; кушать народу нечего, скотину кормить нечем, у иных голова не болит — и скотины нет; наготу прикрыть — и то не всегда есть чем, крыши не латанные стоят, срубы подгнили, покосились, детишки плачут, ручонки тянут: дай, батька! дай!., да нечего вроде и дать, а на водку денежка есть, на святое, на мужицкое копеечка завсегда найдётся. Разгулялись, расшумелись. Принялись играть в кости. Среди зелёных медяков, приметил быстроглазый Иосия, и серебро блеснуло. Откуда у них серебро?.. Спроси, не ответят, во хмелю ещё обзовут поганым словом, а потом, как кружки опустеют, завиноватятся, примутся увещевать: дай, Иоська, дай, подлей ещё!.. Похоже, растрясли кого-то на дороге — заезжего молодца, которого мама несмелым родила.

Иосия был человек молчаливый; он много думал, мало говорил. А Сара, напротив, очень любила поговорить; причём так много она говорила, что Иосии порой думалось, будто она говорит немало лишнего, и он бы даже мог заподозрить, что Сара больше говорит, чем думает (но так любой муж полагает, устав однажды от своей подруги жизни), если бы не знал наверняка, что у супруги его есть хорошие мозги — мозги весьма самостоятельной женщины. Так и сегодня Сара довольно громко рассказывала ему о том, о чём другие еврейские жёны, супруги корчмарей и матери семейств, предпочитали говорить шёпотом.

Когда вошёл этот мужик, Сара как раз рассказывала, что разбойник Тур, который в последнее время немало пролил по лесам и дорогам шведской крови, который и русским изрядно зады потрепал, теперь обратил свой взор на добрых людей, на народ Израилев, много хорошего сделавший для литвинов и Литвы. Некого стало сему Туру по лесам гонять, вот он и занялся грабежом. А у кого ныне можно взять? Только у детей авраамовых.

Качал головой Иосия. Он и сам думал каждый день о том же. Боялся, что явится Тур и отнимет всё... накопленное многими годами трудов, годами недосыпов, ухищрений, уловок, вложений... и первую кубышку, заветную, счастливую, согревшую когда-то его юное ещё сердце, заставит отдать, и вторую найдёт кубышку, наполненную от опытности, и про третью, наполненную от мудрости, выпытает, и четвёртую, забитую под завязку деньжатами от различных промыслов... Осторожно оглядывался Иосия на жену: не подслушала бы его мыслей.

А Сара между тем говорила, что к Лейбе недавно нагрянули «гости» из леса. Всю душу из старика вытрясли. Всё отняли. А Исаака едва не убили. А Моисея — так и хотели убить, собирались на воротах повесить. Но он всё отдал, а сам с семейством по миру пошёл:

— Давно ли ты, Иосия, видел Моисея?..

Когда мужик этот вошёл, Сара как раз жаловалась мужу, что ночей не спит, боится разбойника Тура; то он видится ей стоящим во дворе, во тьме едва угадываются его очертания, недвижно так стоит и будто на окно смотрит; а то он ей видится стоящим прямо в комнате у окна, грозным призраком у постели Сары, и опять же недвижно он стоит, словно статуя, или будто он в углу сидит и смотрит на неё — красноватыми углями глядят из-под шлема его глаза, пышут дьявольским жаром. Очень страшно бывает ночами. А особенно страшно, когда начинают петь петухи...

Иосия понимающе кивнул. Он уже и сам слышал, что в корчмах, намеченных разбойниками на разор, прежде появляется мужик, поющий петухом... а уж за ним и сам Тур входит. И начинается... начинается сущий кошмар для доброго человека. Куражатся так разбойники, что ли? Или дают знать посетителям корчмы, чтобы убирались подобру-поздорову, если голова их, что ещё на плечах, дорога?.. Ещё слышал Иосия, как в народе говорили, что не только корчмы разорял Тур, но и иные поместья, и зажиточных хозяев грабил, по миру пускал, какие будто сживали со свету бедноту, обманывали, тянули из слабых соки. Баяли мужики байки: дескать, Тур вслед за петухом является — как Иисус за предтечей явился. А с Туром — и вся его дружина тут как тут. И в том месте, где петух пропел, хозяев-упырей знатно грабили и народ гулял. А мужика этого, поющего петухом, будто так и зовут — Певень; и как бы не последний он человек в дружине — умный, ловкий, насмешливый, преданный: за господином своим Туром — он без раздумья пойдёт в огонь и в воду...

Хотел Иосия молвить Саре, чтоб закрыла рот и не накликала беду, да не успел. Как раз, услышал, громко хлопнула наружная дверь — так хлопнула, будто потянула её за собой весьма уверенная и крепкая рука. Мужики, что к Иосии ходят за чарочкой скоротать вечерок да проиграться в кости, так не хлопают; они приходят в корчму скорее просителями, чем людьми с увесистым достоинством на поясе, то есть — с кошелём; мужики двери его кланяются, ибо для них за этой дверью — вертоград вожделенный; а пьянчужки последние готовы эту дверь, как икону, лобызать. Проезжие господа вообще к двери закрытой не подходят; слуги их ещё со двора благим матом кричат, чтоб «скорее встречал жидовин», чтобы с водкой и лучком на улицу поспешал, «не то халупу его с землёй сровняют».

Громко хлопнула под уверенной рукой наружная дверь, с заливистым и каким-то зловещим скрипом открылась дверь из сенцов. Обернулись на скрип Иосия и Сара. Да и посетители, что были в этот поздний час в корчме, вдруг попритихли.

Вошёл мужик. Вроде не из здешних. Высокий и плечистый, осанистый, в овчинной шубейке поверх армячка, в крепких шведских сапогах с пряжками, в круглой меховой, видавшей виды шапке. Стал посреди корчмы. Затрепетали огоньки свечей. Все, кто был в корчме, смотрели на него вопросительно. А Сара с Иосией, почуяв нутром неладное, побледнели. Иосия покосился куда-то в угол, на потолок у оконца, будто спрятано у него там что-то было, и он хотел убедиться — надёжно ли, как прежде ли; облизнул пересохшие губы; Сара же покосилась на детишек, на милых сердцу мал мала, будто в сомнении — не шугнуть ли их, не показать ли им строго глазами под печку. Иосия дрожащей нервно рукой задвинул ящичек под прилавок — ящичек, в котором хранил зелёную пьяную мужицкую медь. Стукнул ящичек, звякнула медь.

Мужик скинул на пол шубейку и шапку; все увидели, что волосы у него выстрижены по бокам и оставлен «гребешок», а в ухе сверкнуло кольцо — медная серьга.

Тут рассмеялся он:

— Что не встречаете господина?..

И пропел мужик петухом — задорно и немного зло; при этом лицо поднял к потолку и осоловело прикрыл глазки, и руки расставил, как крылья, и ещё похлопал себя ими по бокам.

— Это я пришёл к вам — кур доброгласный. Небось, слышали уже о петушке из орлиного племени?

Ещё сильнее побледнели Иосия с Сарой.

А мужик этот вошедший куражился; заулыбался, глядя Иосии в глаза:

— Что, ермолка, боишься? Вот сейчас серебришко из тебя трясти будем, а медь нам твоя не нужна.

Совсем растерялся Иосия, не знал, что делать. А Сара заслонила собою печь, под которой по знаку её уже спрятались все ребятишки. Самые любопытные и непослушные выглядывали из-за подола матери и из-под подола, глазели на странного весёлого мужика, который так смешно кукарекал, но от которого, однако, случился в корчме переполох.

Посетители, что сидели в это время за столами, почти все повставали и, от греха подальше, потянулись к выходу. Один захожий человек, разгулявшийся к этому часу, вошедший в самый хмель, удивился тому, что все поднялись, оставив его наедине с кружкой:

— А что такое, Панове? Вы куда?

— Уноси, браток, ноги!.. — бросили ему.

Бегство мужиков привело Иосию в совершенное уныние, ибо на них у него была последняя надежда: что, благодарные за каждодневную выпивку, защитят, а если не защитят, то хотя бы вступятся, замолвят доброе словечко, не дадут его с семейством на браме повесить — ведь не драл же он с них три шкуры, как другие корчмари-иудеи драли, не обкрадывал, как другие обкрадывали, и ведь в долг им денежку давал, и в долг наливал, и в долг кусок хлеба уступал, и вершков больших за долгами не требовал — не выше закона чтоб, по-божески... А они к нему в тяжкий час — задом. Вот она — людская благодарность.

Словно ветром, вынесло мужиков наружу. Шум какой-то послышался со двора. Навострил Иосия ушки — топот множества копыт, голоса молодецкие, грозные окрики, звяканье сбруи.

«Явились по душу мою! Накликала Сара беду своим помелом-языком! Чтоб ей!..»

А потом шум стих... Бедный корчмарь от страха к полу прирос. Случись пожар — с места не сойдёт. И тело оставили силы, так как сердце оборвалось, упало у Иосии — очень низко упало, прямо куда-то в потроха, где его без всемудрого лекаря не сыскать; помертвевшими глазами смотрел он на вход, на лестницу.

А по лестнице сверху уж шёпот тех мужиков потёк:

— Тур это! Сам Тур! Тур идёт!..

И Сара стояла рядом с мужем ни жива и ни мертва, застыла на устах растерянная улыбка, вздрагивал подбородок, усаженный редкими чёрными волосками; пухлыми руками женщина вцепилась в свой передник и то мяла его, то разглаживала вспотевшими ладошками.

И увидели Иосия с Сарой Тура. Высокий и статный, с плечами могучими в косую сажень, с торсом мощным, скала скалой, и в шлеме дивном, который он и не думал снимать, в одеждах из толстых грубых кож, кои сами по себе доспехи — саблей не прорубить, не пробить кинжалом, — был он словно старинный рыцарь, из тех, что увидеть можно разве что на гобеленах поблекших, обветшавших, коим по нескольку сотен лет, был он будто рыцарь, явившийся из времён стародавних, героических, легендарных, призрак во плоти или явившееся в мир языческое божество, о котором лишь в сказке услышать можно...

Стал Тур в дверном проёме — весь божий свет заслонил. Великан великаном; когда в корчму входил, сильно наклонился, дабы не зацепиться шлемом за притолоку. Под тяжестью исполинского тела его, под поступью стопудовой, — будто и правда лесной бык входил, а не человек, — жалобно одна за другой проскрипели ступени.

Как вошёл Тур, не крестился, даже в передний угол не глянул, ибо нет смысла православную икону искать в жидовской корчме, в вертепе придорожном, в обиталище греха. На хозяев едва глянул и ни слова не сказал им Тур; прошёл он в самый угол корчмы и сел за широкий стол лицом к очагу. За ним ввалились в дверь и многие люди его, десятка полтора или два: кто без масок, а кто в масках — овечьих, козлиных, собачьих, телячьих, свиных; один был в волчьей маске — из-под грозно оскаленных клыков виднелись только губы и подбородок. Сразу шумом наполнилась корчма; рассаживались, двигали лавки, шутили, смеялись, задирали друг друга, хлопали по плечам. Давно не бывало в корчме такого весёлого народа.

Тур молчал.

— Эй, ермолка! Где твоя хвалёная можжевеловка? — крикнул дюжий рыжий Пёс.

— Тащи выпивку! Что застыл?.. — пробасил Телок.

А Овца, оглянувшись на Тура, грохнул кулачищем по столу.

Тут Иосия пришёл в себя. Спало с него окаменение, когда он сообразил, что грабить его вроде как не собираются, а если и будут грабить, то, во всяком случае, не сейчас, и это значило, что осталось время поправить положение — как-то угодить нежданным лесным гостям, наговорить господину Туру приятного, вступить в переговоры с Певнем, с Телком, с тем Волком, с Овцой, Козлом да хоть с бесом самим... водки, водки им налить! водки они хотят... А как выпьют, подобреют, и помягчеет разбойничья душа, потеплеет жадное ледяное сердце...

Быстро оправившись от страха, корчмарь сурово взглянул на жену:

— Самой лучшей можжевеловки тащи!.. — прошипел он. — Самой честной чтоб — гой, что для меня берегла... Ну, живо!

Поразительно легко, будто была невесомой, толстуха метнулась к погребу и исчезла в его чёрном зеве. Знакомый нам Певень один раз пропеть не успел бы, а Сара, пыхтя и отдуваясь, улыбаясь сладко, но буравя шумных гостей холодным взглядом, уж опять возникла в просторной корчме, выросла из погреба крутыми плечами и сальными загривками и спустя мгновение вытянула за собой большой, мокрый от водки кувшин.

Дюжие гости, горластые, весёлые, с цепкими, быстрыми ручищами, ухватили её под мышки и под крепкие окорочки и вместе с кувшином вынесли к столам. А там уж были наготове кружки.

— Лей, хозяйка, не скупись!..

— Слышали мы про твою водку!..

Певень свистнул наружу, и четверо рослых парней втащили в корчму окровавленную тушу дикого кабана. Здесь же на полу у очага взялись тушу свежевать; секли мясо тяжёлыми ножами; бросали Саре — а та на сковороды да в котлы, да в печи; а самые голодные — те уж на углях в очаге себе сами мясо пекли. Праздник!.. Рай для живота близко!..

Иосия рад был угодить. Пока Сара хлопотала у котлов и сковород, он сам гостям водки подливал. Разгулялись гости, расшумелись, ели, пили, подоставали кисеты и трубочками задымили. Только Тур сидел молча, кушал не спеша, чинно — как кушают благородные люди; мяса и костей руками не хватал, мослов ножом не раскалывал, отламывал хлеб небольшими кусочками, пальцев не облизывал, рук об одежду не вытирал, промакивал губы платочком, что лежал с ним рядом...

А у Сары уже испуг прошёл. А как испуг прошёл, так нестерпимо разгорелось у женщины любопытство. Одно вытесняло другое: чем меньше было испуга — тем больше любопытства. И до жути ей захотелось узнать — кто же такой есть этот Тур. Ежели шлем свой он не снимет и лица не покажет, то, может, хоть слово произнесёт — и по голосу можно будет понять, знаком ей, Саре, этот человек или нет, из местных ли он...

Справившись с мясом, Сара перехватила у мужа кувшин и уже сама подливала водку в кружки изрядно подгулявших, охмелевших мужчин. А Тур к своей кружке даже не прикоснулся: как налил ему можжевеловки Иосия, так она и стояла.

Всё крутилась возле Тура хитрая Сара (совсем страх её отпустил):

— Снеди не подложить ли вам, господин Тур?

Молча покачал головой Тур.

А она уж с другой стороны заходила, в глаза заглядывала:

— Может, вам пива налить, господин Тур, если водка моя не нравится?..

И опять промолчал Тур, покачал головой.

Всё ходила вокруг и поглядывала на Тура Сара, ждала: не захочет ли осушить свою кружку, не сдвинет ли на затылок шлем, не запрокинет ли голову. Но не пил Тур, шлем не сдвигал, голову не запрокидывал; неторопливо кушал, поглядывая одним глазом на своих веселящихся людей, подслушивая одним ухом их праздные речи. Своими мыслями был занят.

Тогда придумала хитрая Сара, как на лицо молчаливого гостя взглянуть. Решила пойти на уловку: поставить возле Тура на стол широкую чашку с водой — будто для того, чтобы гость благородный мог в ней руки омывать. А она бы, Сара, проходя словно невзначай рядом, заглянула бы в чашку и увидела в отражении снизу, как в зеркале, его лицо... И уж побежала Сара за широкой чашкой, и плеснула в неё воды. Но Иосия заметил, догадался, что у женщины на уме, и шикнул на неё — очень Иосия испугался, что хитрость её поймут и в воротах не в меру хитрую Сару, подглядевшую то, что подглядывать нельзя, вздёрнут...

— Уйми любопытство, жена.

Так только руки у Тура и сумела разглядеть Сара: молодые, белые и не мужицкие руки — руки шляхтича; оно и понятно: отродясь не сеял, не пахал, сорных трав не дёргал, камней с поля не таскал, а только сабелькой пан махал; а когда не махал, гулял рыцарь-кавалер с прекрасными дамами на балах и слушал в золочёных залах прекрасные музыки.

Любопытство уняв, махнула Сара рукой на свои затеи и уловки. Опять направившись к погребу за водкой, приостановилась возле прилавка и молвила она мужу Иосии:

— Верно, он из местных, из шляхты — этот Тур. Не хочет голосом выдать себя. Молчит, как истукан. И на меня молчанием страху нагоняет...

Иосия, вдруг заметила Сара, мертвенно побледнел. Тогда Сара, предчувствуя беду, обернулась. Прямо за спиной у неё стоял Тур — возвышался над ней могучим утёсом. Спустя мгновение уже Сару ноги в погреб унесли, и голоса её долго никто не слышал.

Тур положил на прилавок перед Иосией несколько серебряных монет:

— Народ не жалуется на тебя, Иосия. Говорят, что ты торгуешь честно. Торгуй и дальше так. Мои люди не тронут вас. А деньги... чтобы ты знал: мы не отнимаем, мы покупаем.

Иосия, хоть и боялся очень — за семью свою главным образом, — был человек мужественный. И хранил с виду спокойствие. А душа, немало в этот вечер претерпевшая, так и возликовала. Увидел ясно Иосия, что дорожка, по которой он шёл сам и вёл чад своих и жену, не кончается завтра-послезавтра, и хотя время настало смутное, тёмное, появляется впереди свет.

Голос же Тура был ему совсем незнакомый. Видно, и правда мрачным молчанием он на Сару страху нагонял... или ему нечего было сказать.

...Потом, бывало, и в другие вечера приходил Тур со своими людьми в корчму. Насытившись, Тур обычно уходил — с Певнем или Волком или один. А люди его, случалось, надолго оставались — и за полночь, и до утра. И пили, и горланили песни, и веселились с доступными девками, какие слетались на пьяный шум, словно пчёлы на мёд. И веселье дружины Туровой в корчме зачастую переходило в необузданные сатурналии. Но Иосию с Сарой не трогали, как сам Тур и обещал. А на денежки, что лесные гости в корчму несли и щедро в ней оставляли, Иосия мог бы теперь и вторую корчму построить.

Уже в другие вечера Сара тоже слышала голос Тура. Но и ей он показался незнакомым. Что, впрочем, ничего особенно не значило, так как многие местные господа в корчму Иосии, да и в другие корчмы, отродясь не захаживали, с корчмарями не знались, о погодах не заговаривали и всякого отребья, что возле той или иной корчмы ошивалось, высокомерно сторонились. Женское любопытство, понятно, продолжало тихонечко мучить Сару, но она, женщина мудрая, иногда старалась слушаться мужа, и если Иосия говорил, что «не должно женщине знать, что не должно», то этому запрету можно было и последовать. Однако приглядываться к Туру издали или близко ей никто не запрещал, и она приглядывалась, вольно или невольно, делала себе кой-какие заметки в памяти, сравнивала с тем или иным из местных панов, и дело у неё более того не шло. По осанке, по белым рукам, по манерам обходительным — он был явно благородный человек. Он мог быть и из дальних краёв — из-под Вильни, или из Мира, а может быть, и из Могилёва, и даже из русских земель. Но мог быть и из местного он рода. Из семейства Ланецких, например. Взять Радима ихнего — чем не Тур!.. Впрочем, Радима Сара давно уже не видела; несколько лет, должно быть, прошло — совсем зелёным юношей помнила его. Он всё в Могилёве обретался, а сейчас, после пожара, вроде появился здесь... Да что Радим! Того, кто скрывался под именем грозным и под дивной личиной Тура, под шлемом его, с таким же успехом можно было бы поискать и в семействе Контовтов, у них хватает молодых и статных мужчин; и из Соколов можно похожих найти — статью, повадкой и белыми руками; и из Борейко, и из Белозоров, из Скарбеков, Монтвидов; есть в здешних землях и другие славные роды: вот, к примеру, Волк или душка Около-Кулак... Рассыпались, однако, все предположения Сары, не имея ясных подтверждений. Что за человек — этот Тур? Пойди спроси его, если тебе не боязно!.. Одно слово: Тур. Никто не знал, что это за Тур. Только самые надёжные люди его знали, но роток держали на замке. Ни матери с отцом не проговорились бы, ни любимой не доверили, ни под пыткой бы не сдали.

Довольно быстро изменилось у Иосии с Сарой отношение к Туру: если раньше весьма боялись его и все ждали — вот-вот сейчас грабить их начнёт, как уж многих из авраамова племени в округе ограбил (да пусть! да пусть! только бы жизнь не отнял!), то спустя всего несколько дней привыкли к своему опасному и таинственному гостю и бояться его перестали. Угождали ему теперь исключительно из уважения. А он щедро расплачивался серебром, и каждое появление Тура с людьми его в корчме было для Иосии и Сары очень прибыльно. За прибылями и страх совершенно прошёл; так это в жизни бывает: где выгодно, там уж и не боязно, и находятся удобные оправдания...

Огромный мир в маленькой келейке

В скромном, совсем небольшом доме отца Никодима была у единственной и беззаветно любимой дочери его маленькая комнатка — окошком в палисадник с розовыми кустами, в которых весной и летом сладкозвучно пели-щёлкали соловьи; райский уголок являл собой этот палисадничек. А комнатка у Марийки — словно келейка монашенки была: кроватка от стены до стены с опрятной постелькой, столик у окошка, стульчик под ним, на стене — полочка с рукоделием и подсвечником и иконки в киотах и складнях в красном углу. Тесно бывало Радиму в келейке у любимой: садился у окна — плечами свет загораживал; садился на кроватке — за ним было икон не видать; а у стены он садился — едва не рушилась полочка... Однако нигде не было так просторно любящему сердцу его, как в этом милом, уютном девичьем мирке; и нигде не было так приятно его взору, ибо вся мирская красота, как её понимал он, была в этой комнатке перед ним — в образе юной хозяйки её; быть может, в раю было бы так же хорошо его сердцу, возможно, райские кущи чудесные и райские птицы живописные на веки вечные прельстили бы его взор, но в раю наш Радим ещё не бывал.

Уже и розы отцвели, и соловьи поулетали, а всё Радиму было хорошо, и с каждым днём всё жарче разгоралось его любящее сердце, и забирало сердце власть над всеми думами его, и всё яснее ему становилось, что без Марийки — случись с ней что или разлюби она его — не жизнь ему будет, а беда, недуг неизлечимый, не весна, что сейчас видится бесконечной, с цветами белоснежными в полнеба, а холодная и тёмная... нескончаемая мука-зима. Вздрагивало сердце от этой мысли, и он гнал её. А Марийка, притворив плотнее дверь, целовала любимому волосы; долго она его ждала.

— Твои волосы пахнут полем...

— Это ветер запутался в волосах, — и ловил Радим устами её уста.

Марийка опускала голову ему на грудь.

— Грудь твоя пахнет дымом...

— Это мы жгли листья во дворе, — расплетал ей Радим косу, алую ленту суженый дарил.

Марийка прижимала руки его к своим щекам.

— Руки твои пахнут железом...

— Я помогал Криштопу запирать замок.

Дух бесплотный, ангел бестелесный

Как видно, Любаша, вся охваченная мыслями о любимом, отдавшаяся этому чувству, внезапно пришедшему и её до глубины души охватившему, завладевшему сердцем надолго, быть может, навсегда, где-то не убереглась и, на лошадке едучи против ветра, переохладилась. Возвращаясь из хижины в имение, глядя в звёздные небеса, плохо девушка куталась, называла имя любимого и, холодного воздуха чрезмерно вдохнув, простудила грудь. Заболела Любаша, лихорадка её трясла — вытрясала испарину, но не было испарины, и лежала Любаша вся в овчинах и грелках; и белые ножки растирали ей горничные девушки водкой, а ко лбу горячечному прикладывали рушнички с уксусом, и какие-то травки пить давали, и меды луговые и липовые, и ставили под лопатки немецкие банки, и святому Пантелеймону денно и нощно кланялись все домашние, просили для панночки облегчения, и курили в горенке её ладаном, но не было Любаше облегчения, горела девушка, горела свеча, бледная и ослабевшая, натужно кашляла...

А Густав Оберг, уже совершенно оправившийся от ран и набравший силы, ждал её каждый день, ждал, от полудня до вечера сидя в хижине, на опостылевшей одиночеством лаве, смотрел на дверь, в коей, кажется, уж всякую царапину на память знал. Загадывал: вот сейчас затрещит сорока, возвестит радость, и откроется дверь, и войдёт Любаша. Но сорока не трещала, и Оберг в упавших чувствах ложился на лаву и лежал так без движений, тосковал часами. Однажды было затрещала сорока, и капитан Оберг воспрянул духом; но любимая всё равно не пришла.

Поздними вечерами, не дождавшись девушку, Густав Оберг выходил из хижины и смотрел в небо — затянутое тунами или звёздное — и просил небо, просил Господа, восседающего на нём, привести к нему опять Любашу.

Тоскуя по образу её, по ясным девичьим очам, по рукам её ласковым, нежным, по теплу её тела, волнующему и сладкому, Оберг говорил в небо:

— Ты устала, как видно, если не приходишь. Но я верю: ты думаешь обо мне. И это придаёт мне сил. Я заглядывал тебе в глаза и знаю: ты в думах со мной. И скоро мы вновь будем вместе... Не тревожься обо мне, милая, отдохни на мягкой перине, и пусть сбудутся твои сладкие вечерние грёзы. А я бесплотным духом, мыслью буду витать над тобой. А когда ты будешь засыпать, когда мысли твои начнут потихоньку обращаться в сны, я очень нежно и почти незаметно поцелую тебя в губы...

Конечно, не слышала этих слов Любаша, но будто становилось ей легче на несколько мгновений, отпускал жар, переставал мучить озноб. Она открывала глаза и, придя в себя, вспоминала о Густаве, о любимом, который ждал её в лесной хижине... ждал... сколько же времени прошло?.. у него же кончился хлеб, он страдает от голода... ждал её в хижине...

— Сколько дней прошло? — спрашивала Любаша, глядя встревоженно куда-то в тёмный угол.

— У Господа много дней... — отвечал ей кто-то.

И Любаша, сломленная тревогой, недугом, опять впадала в беспамятство, и опять принималась за неё лихорадка, и тряс её злой озноб, а горничные девушки снова наваливали на Любашу овчины — горячие овчины, пахнущие печью, — снова тащили горшочки с тёплым снадобьем.

А спустя ещё день справилась Люба с болезнью. К полуночи ближе пролились обильные поты. И Любаша уснула тихим, целительным сном. Ей снился Густав. Он будто вышел из избушки под звёздное небо и, глядя в небо, как в зеркало, улыбаясь ей, зная, что она видит его, говорил ей что-то. Временами просыпаясь, Любаша думала о нём... Как он там? Как он там?.. Тревожилась... Но потом убеждала себя: он сильный, он справится... он справится... Успокаивалась...

Засыпая, она думала о том, что уже понимает сказанное им. Мысли о нём, образы его, слова его нежные, смысл которых уже был Любаше ясен, воздействовали на неё лучше всяких бальзамов. Она спала, она грезила, она слышала... или чудилось?., разносился по горнице шёпот... или вместе с лунным светом проникали слова Густава в горницу:

— Мне так хорошо с тобой, ты это должна знать. Ты сейчас далеко, но ты сейчас близко. Не бывает ближе, ведь ты в сердце. Ты уже засыпаешь. Вот мысли твои. Я их перебираю. Я вижу и радуюсь — некоторые и правда обо мне. Вот... вот они уже обращаются в сны. И приоткрылись твои губки. И я, дух бесплотный, дух стремительный, как мысль, покрываю за миг множество миль... и целую тебя. Как и обещал.

И в это время Любаше, уже почти погрузившейся в сон, чудилось, что будто кто-то целовал её в губы — нежно-нежно, легчайшим прикосновением или даже всего лишь запахом... запахом дыхания его, быть может, только теплом, исходящим от его губ. И она просыпалась и, приподнявшись в постели, озиралась во тьме в поисках любимого, присутствие которого ощущала минуту назад так ясно.

— Сколько дней прошло, скажите... — тревожно спрашивала у темноты Люба.

— У Господа много дней... — отвечал ей кто-то.

А может, и не спрашивала ничего Любаша, крепко уже спала.

Ласково смотрел на неё из красного угла лик святого Пантелеймона; наполняя горницу ароматом гвоздики, курился ладан.

Винцусева тайна

Каждый в имении был занят своим, и на Винцуся мало обращали внимания. Сестрица болела, уж несколько дней не выходила из горницы. Родители только и думали, что о зельях и припарках для заболевшей дочери; по спискам, оставшимся от Волкенбогена, составляли микстуры. Заказывали отцу Никодиму молебен, просили Всевышнего, Богородицу и святых о милости, здравии. Брат Радим всё больше сидел у себя в покойчике, отдаваясь чтению старых книг, или пропадал где-то целыми днями, быть может, у друзей или у Марийки, дочки священника, а встретившись нечаянно с Винцусем, трепал ему волосы, бросал с улыбкой: «Не шали, молодец!» и опять исчезал куда-то — то на день, то на два.

Беда мальчика Винцуся заключалась в том, что утро его жизни совпало со столь трудными временами, когда не об удовольствиях и образе весны, утра, юности, не о развлечениях нежного возраста можно было думать, а приходилось порой думать о том, как выжить вблизи тех тяжких, жестоких и неутомимых жерновов, которые были всё ближе и ближе и грозили перемолоть каждого не достаточно осмотрительного или просто невезучего до последней косточки. Но он этого не понимал, ибо не мог сравнить: когда война началась, он был ещё совсем ребёнок и лучших времён, можно сказать, не видел.

Сам себе был предоставлен Винцусь. «А и ладно! А и хорошо! Не маленький! Одному ещё и лучше!..» Был у него бодрый молоденький Коник — добрый верный друг (лучше всякого наставника, лучше всех вместе взятых сынков из чопорных шляхетских родов), были бесконечные леса и луга, и болота с оврагами, и холмы, и реки, и дороги, и лесные звериные тропы (лучше всяких дворцов и балов, на коих, подобно царевнам да королевнам, правят смазливые пустоголовые девицы) — было, где разгуляться юному сердцу, коему тесно в дому.

И была у него тайна...

Эту тайну свою прятал Винцусь в одном из сараев, высоко под стрехой, куда забраться можно было только при помощи лестницы. Заходил Винцусь в сарай, ставил лестницу, поднимался по ней с оглядкой и доставал из своего потайного места... шведский пистолет, завёрнутый в тряпицу. Тяжёлый, красивый пистолет с гранёным стволом и украшенной бронзой рукояткой. Винцусь его в поле нашёл — там, где русские (говорят, с ними сам царь Пётр, с виду ужасный, как бес, заросший до глаз бородой и с усами, растопыренными, как у кота) со шведами бились. В самых смелых своих мальчишеских мечтах Винцусь такого фарта предположить не мог — пистолетом завладеть; а вот надо же! как повезло — под листом лопуха укрылось от всех зорких глаз — и русских, и шведских, и местных мужиков — это сокровище, пистолет. И только от его, Винцуся, острого взора сокровище не укрылось. Шепнул ангелок: отверни, мальчик, листок... Конечно, было бы хорошо иметь пару таких пистолетов — на случай, если придётся стрелять и этот пистолет даст осечку. Да где же второй возьмёшь! Всё обшарили уже на том поле мужики и их дети, под каждый листок, под всякую травинку заглянули и причесали каждый куст. Ржавой подковы там больше не найти, не то что пистолет... Хорошо — хоть один в руки дался!

Время от времени Винцусь приходил в этот сарай, доставал, предварительно оглядевшись, из тайника своё сокровище, отирал ствол рукавом, заглядывал в дуло, любовался роговыми накладками и замком, искусно отлитым и собранным шведскими мастерами, гравировкой на рукоятке, потом взводил тугой курок и с удовольствием слушал тихий щелчок, раздававшийся при этом, и мягко отпускал пружину... Помечтав немного, вздохнув, мальчик прятал оружие обратно.

Когда Винцусь выезжал на своём Конике со двора, всякий раз брал пистолет с собой — он насыпал свежий затравочный порох на полку и прятал оружие под полу. А отъехав немного от дома, он доставал пистолет и засовывал себе за пояс, уже не прятался. Удивительное дело: с этим пистолетом ему ничего не было страшно. И если раньше Винцусь где-то боялся не то что бывать, а даже проехать, то теперь от боязни не осталось и следа, как то, верно, и подобало. Пистолет за поясом — тяжёлый, твёрдый и холодный, могущий и испугать кого угодно, и убить, — придавал мальчику уверенности.

Очень хотелось Винцусю стрельнуть. Он знал, что пистолет явно заряжен. Но стрелять в дерево, или камень, или в старое пугало на огороде — в том нет ничего замечательного, не захватывает такое воображения... Да и толк какой! И в этом нет ничего геройского. В живого врага бы послать единственную пулю!.. Винцусь не раз уж прицеливался издалека в скачущего по дороге всадника — шведского или русского вестового... Прицеливался он, однако, прячась в кустах...

Не далее как вчера мальчик глядел из глухих зарослей на большак. А по нему ехал некий одинокий всадник. Явно не из этих мест человек, незнакомый. И Винцусь целился в него, долго и старательно, вёл за ним стволом.

— Вот скачет по дороге волк. Стрельнуть бы в волка!..

Но стрелять он не стал. Спрятал драгоценный свой пистолет.

Знать не знал, что услышал его Господь.

Одинокий в ночи

После нескольких дней осеннего сумрака, слякоти, затишной измороси обсыпало инеем деревья, и повеял холодный северный ветер. Это уж было дыхание зимы. Сначала сей ветер разогнал все хмари, и вновь явились миру бессчётные звёзды, и месяц, выкатившийся на небосклон, на убыли, умирающий месяц, печально отражался и дрожал на поверхности вод тихой, извилистой Прони. Потом ветер усилился, принялся налетать порывами и пригнал с бесконечных и тёмных полуночных просторов тяжкие тучи. Налетавшие дожди сменялись мокрым снегом, было зябко, сыро, неуютно в природе, за пронёсшейся тучей опять открывались ясные ночные небеса. Но поспешала с севера другая туча — ещё большая, горшая, совсем туча-беда. Всё было так зыбко...

С поклоном в покойчик к Радиму вошёл Криштоп. Нянчил когда-то паныча, носил на руках его, мог бы и запросто с ним, свой уж был Криштоп, как родственник. Но кланялся, молодого господина за ум его, за доброту сердца, за нрав справедливый уважал.

По обыкновению что-то писал Радим за столиком при трёх свечах; спросил, не оборачиваясь:

— Что тебе, старик?

С новым поклоном ответил верный слуга Криштоп:

— Лошади исхудали — корма мало. Дать бы им ячменя для поправки...

— Хорошо, возьми. Ты знаешь, где запас. Мог бы и не спрашивать.

Но Криштоп не уходил.

— Ещё что? — оглянулся Радим.

— Там кто-то стоит в ночи...

— Кто стоит? Где? — с сожалением отрываясь от дела, переспросил Радим.

— В поле, во тьме стоит. И смотрит на усадьбу...

Радим удивлённо вскинул брови, тонко улыбнулся:

— Призрак, может? Померещилось?..

— Нет, я своими очами видел. И мужики недавно проходили, тоже видели. Стоит.

— Я сказки рассказывать тоже горазд, — опять улыбнулся Радим и пробовал вернуться к своему письму.

— Не призрак, нет. Шведский солдат.

Радим, нахмурившись, бросил перо.

Криштоп собрался уходить.

— Прикажете, молодой пан, прогнать?

— Не нужно. Я сам погляжу...

Порывами налетал ветер, гнал тучи — низкие, тяжёлые, цепляющиеся за верхушки вековых елей и сосен, — то дождь резко бросал в лицо, то мокрым снегом пытался залепить глаза. Радим вышел в поле, освещая себе путь фонарём со свечой. За ним потянулись дворовые мужики, но он велел им остаться и ждать его у брамы. Те пробовали роптать, однако послушались.

В поле действительно кто-то стоял. Подойдя ближе, Радим поднял фонарь и осветил этого человека. Но увидел только очертания его. Слаб был свет свечи, дождь косыми струями ударял в лицо, и всё перед глазами Радима расплывалось.

Это и правда был шведский солдат... нет, офицер — Радим увидел на груди у него горжету, а кафтан и камзол блеснули в жёлтом свете свечи золотым галуном; таким галуном солдатские кафтаны не расшивали.

Радим поднял фонарь повыше.

— Ты, верно, заблудился, солдат? Что здесь стоишь?..

Вряд ли незнакомец понял его слова. И, конечно, Радим не понял, что сказал ему этот человек по-шведски:

— Она здесь живёт? Моя нимфа... Сердце привело меня сюда. Я ждал несколько дней, но она не приходила. Имя её — Люба, — и он повторил ещё ясно: — Люба.

Дрогнул фонарь в руке у Радима, крепко сжался кулак. И шагнул молодой шляхтич к незнакомцу с очевидным намерением, которое добрым никак не назовёшь.

Но капитан Оберг отступил на шаг.

— Осторожней, парень! Не искушай судьбу. Я воин и сумею постоять за себя...

— Уходи, солдат! Нет здесь для тебя Любы!.. — сказал Радим и, сильный, уверенный, двинулся на незнакомца.

Оберг отступил ещё на шаг.

— Если она здесь, если сердце моё не ошиблось, скажи ей, что я за ней вернусь...

— Иди прочь, солдат!.. — всё наступал Радим.

Более не говоря ни слова, Густав Оберг развернулся и исчез в темноте.

Вернувшись в усадьбу, Радим собрал в лямусе всех дворовых мужчин и женщин и строго-настрого велел им держать язык за зубами, чтоб ни словом, ни намёком не дошло до панны Любаши, что искал, поджидал её этот шведский солдат, что стоял он призраком в ночи и глядел на окна.

Но пока Радим говорил всё это домашней челяди, две горничные девушки, ухаживавшие за Любашей и заваривавшие травки для неё в маленькой кухоньке наверху, при горнице панночки, разговорились между собой, и, понятно, касался разговор их того события, какое сильно всех девушек взволновало, события необычного — стояния в поле шведского солдата, такого смельчака, что не побоялся прийти к поместью и стоять в поле и час, и два, рискуя быть побитым и даже вообще убитым (ибо мужики ныне злы). При этом одна из горничных девушек, перейдя на шёпот, высказала предположение: уж не тот ли это самый шведский солдат, которого, говорят, панна Люба прячет уж пару недель в лесной хижине?..

На беду, Любаша услышала разговор девушек, имевший место за дверью; в доме было очень тихо, слух у Любы отличался остротой, да и девушки, увлёкшись разговором, совсем позабыли про осторожность... А поскольку девушки не знали, что дерзкий шведский солдат уже ушёл, то и Люба поняла из их разговора, что он ещё ждёт в поле — Густав, милый Густав, — кому же ещё там быть?..

Превозмогая слабость, бледная, простоволосая, ещё в лихорадке, Любаша поднялась с постели, и, пока девушки, занятые приготовлением снадобья и волнующе любопытным разговором, были в кухоньке и не видели свою госпожу, она, едва не падая, держась рукой за стену, босиком, в одной рубашке, прошла к двери. Едва достало сил ей эту дверь отворить — так была Любаша слаба и так дверь показалась ей тяжела. Но поддерживала её сила решимости, и жажда скорее увидеть любимого, припасть ему к груди вела юную панну к выходу, на крыльцо. По лестнице, скользя руками по перилам, она слетела пушинкой. Ещё прихожую осталось перейти до двери, а там — во двор, и не удержат уж более птичку, не удержат ласточку никакие преграды... Любаша собралась с последними силами, руки сжала в кулачки, стиснула покрепче зубы, и голова у неё вроде бы перестала кружиться, и прибыло как будто сил. Полегчавшими ножками пробежала она прихожую, упёрлась в дверь плечом. Дверь отворилась, и холодный сырой воздух со снежинками и каплями дождя ударил Любе в лицо, откинул со лба волосы.

За ней уж, кажется, девушки бежали. Любаша слышала их крик:

— Панночка! Панна!..

Почти в полной темноте ненастной осенней ночи добежала Люба до середины двора.

— Панночка! Вернитесь! Вам нельзя!..

Здесь сильный порыв ветра остановил её; она вся горела, стучала кровь в голове, и тяжёлая стала голова — не удержать, силы почти иссякли, предательская слабость холодом растекалась по телу.

И стали громче крики девушек позади неё:

— Нас пожалейте! Нас будут ругать, что не доглядели!..

Тут вспыхнул свет фонаря и высветил во дворе, прямо перед Любашей огромную, медведеподобную фигуру, косматую и чёрную. Это чудище, кошмарное видение, надвигалось, оно затмило уже полнеба, и его хорошо было видно, ибо было оно чернее самой ночи. Люба, не понимающая, как кошмар стал явью и как, когда она, не заметив, переступила ту грань, отделяющую кошмар от яви, испугалась, отшатнулась и упала бы, но крепкие руки подхватили её и оторвали от земли, подняли её, лёгонькую, как дитя, высоко к небу, к чёрным тучам, за которыми едва пробивался лунный свет...

— Что ты! Что ты! Куда ты?..

Она узнала голос Радима. Он как раз шёл от лямуса, когда она сбежала с крыльца. Он поднял её на руки, он прижал её к груди и понёс обратно в дом, а Любаша рвалась, через плечо его смотрела во тьму, в поле, где, сказали горничные девушки, стоит, ждёт её любимый.

— Там! Там! Он ждёт меня... Говорили... Я слышала...

— Нет там никого. Не терзай себя, милая, — стучало колоколом в груди у Радима. — Да и не было. Сказками тешатся тёмные люди.

— Пусти... Пусти... Там он, я знаю...

Она смотрела туда, за ворота, в самый мрак. И ей уж чудился там кто-то во тьме, некое светлое пятно, очертаниями напоминающее человека. Ей показалось, что в пятне этом было нечто похожее на руки. Они были как лучики. И они как будто махали ей, звали её, а потом перестали. Или глаза ослепли, залепило их снегом, залило дождём. Любаша протёрла глаза... Нет, это не Густав был... Может, это был её ангел?..

А Радим уже поднимался с ней на крыльцо.

Девушки светили ему фонарём.

— Слава богу! Слава богу!..

Любаша разразилась рыданиями:

— У ангела моего... У ангела...

— Что, милая? Что у ангела?

— Опущенные крылья...

И плакала Люба, оставив попытки вырваться из могучих рук брата. Горячечная, охватила она шею его, прижалась к крепкой, надёжной груди.

— Всё будет хорошо, милая! — успокаивал её Радим. — И твой ангел ещё широко раскинет крылья и тебя от беды защитит. И я не позволю тебя обидеть, душа.

«Свет в окне»

Большой шведский кавалерийский отряд, следовавший, как после выяснили, из Гародни[65], был внезапно атакован Туровой дружиной в нескольких верстах южнее Рабович. Если ехать по большаку мимо корчмы Иосии, то вскоре за ней дорога поворачивает строго на юг, и как раз на повороте дорогу эту обступает очень густой лиственный лес. Весьма удобное место для засады.

Пустив вперёд пикет из четверых драгун, шведы задержались в корчме; много съели, ещё больше выпили и потому утратили бдительность (обжорство и выпивка никогда до добра не доводили) — не слышали выстрелов, раздавшихся со шляха и возвещавших о том, что пикета шведского больше нет.

Не зная об опасности, полковник Даннер велел продолжать движение. Не прошло и получаса, как отряд достиг поворота дороги, ставшего для большинства храбрых шведских драгун роковым. Мысль о неотвратимости гибельного конца явилась полковнику, когда он, следовавший впереди отряда, увидел высокий завал, перекрывающий шлях, — завал из брёвен и остро заточенных кольев. Эта мысль ещё укрепилась, когда Даннер увидел десятки хорошо вооружённых людей, внезапно выступивших из-за деревьев, в масках и шкурах похожих на лесных призраков. Едва собрался шведский полковник скомандовать «назад!» и уж повернул коня, как с пронзительным и зловещим скрипом рухнули сзади на дорогу несколько кривых чёрных берёз. Путь к отступлению был отрезан.

Шведские драгуны сражались героически, бились отчаянно. И вместе с полковником в атаку шли, и без него, когда уж выбит он был из седла страшной казацкой пикой. Тот призрак, что сразил полковника, мог ввергнуть в ужас не только малодушных, поскольку был он как детище былых жестоких времён и дивным шлемом своим весьма напоминал безжалостного рыцаря-тевтона, и уже одним видом он устрашал — великан на огромном коне, с крутыми плечами, могучими руками и мощным торсом. Оставив пику в теле полковника, он выхватил саблю, большую и тяжёлую, ему под стать, и, очень ловко, умело с нею управляясь, вклинился в самую гущу шведов. Но не было малодушных среди королевских драгун. Держали удар, пока оставались силы. Стонали и рычали, однако отступали — как будто сама земля давила на них, наваливалась непомерной тяжестью, и были оттеснены с дороги в кустарник, в низкий молодой ельник, и там, окружённые, почти все полегли, а души их с этого места отлетели туда, где наконец обретут успокоение; только нескольким удалось уйти — бросив лошадей, они спрятались в густом подлеске и тихонько, ползком-ползком, убрались подальше от места отчаянного побоища.

Было много убитых и со стороны нападавших. Тяжкая плата за радость победы, за право зваться людьми независимыми, людьми с гордостью и честью... Где уязвлена честь, там отважному может быть могила. Чем не эпитафия для достойных мужчин, знающих, на что они идут, когда вынимают из ножен не посрамлённое оружие?..

...Отзвуки этой схватки далеко были слышны. Местный люд праздновал добрую весть, щедрыми струями в корчмах лились пиво и вино; ясновельможные шляхтичи жали друг другу руки и расписывали в письмах и хрониках подвиг скромных людей, скрывающих свои имена и лица, но высоко поднимающих собственное превосходство над сильным врагом. Не дождался отряда драгун король Карл, в досаде кусал губы и выговаривал генералам: в отрыве от родины каждый солдат на особом счету. В удивлении царь Пётр поднимал чёрную бровь, глядел на карту, расстеленную на гвардейском барабане, и в сплетении извилистых речек и дорог искал место, где достоинство человеческое ещё в цене; принимал к сведению русский государь: в безобидном литовском краю, по которому ходили, как хотели, вдруг появилась некая сила; велика ли она и что от неё ждать? не ударит ли она в спину в самый неподходящий час?..

Люди из славной дружины Тура с гордостью именовали себя «турьими детьми» или «турьими братьями». И хотя в схватках на дорогах и в лесах гибло их немало, недостатка в них не было. Много в простом народе честных, совестливых людей. Одеты они были — кто во что горазд. Но в последнее время появились на них добротные шведские сапоги, камзолы и ремни. Кажется, нет надобности объяснять — откуда!.. Вместо кос и рогатин держали они уже крепко в руках шведские и русские шпаги, сабли казацкие и польские, пики, пистолеты и ружья. Славили Тура, отца своего или брата, словом славили и делом. Многие ему подражали. Тоже надевали шлемы из черепов — коровьих и бычьих, устрашающих шлемов, — набрасывали на плечи коровьи шкуры, всё больше чёрные... И бывало порой не понять — где, в каком лесу нашёл временное пристанище настоящий гордый Тур и в каком овраге он, именно он устроил засаду.

Тур уже, казалось, был везде. Округа полнилась Турами — могучими, славными, справедливыми ратоборцами, защитниками слабых и угнетённых. Многие из местных с уверенностью говорили, ибо откуда-то знали наверняка, что настоящий Тур — дворянин. И знали, какой он. Властный, умный, немногословный, щедрый. Цену своему слову знает. Скажет — как отрезано. Никто не смел его ослушаться. Иные предполагали, что герой этот, лесной призрак, народный рыцарь, происходил из семейства Туров, которые владели землями под самым Могилёвом. Но в этом уверенности не было, ибо никто ещё с гордого Тура шлема не снимал.

А в народе говорили, что когда Тур во гневе, у него из-под шлема глаза красно горят, прямо углями, жаром пышут, а из ноздрей пар валит. Одно слово — Люцифер. А если и не сам Люцифер, то в союзе с нечистым. На всякий случай побаивались, и когда видели его, уже издалека тихонечко крестились; боязливые обходили его стороной. Не знали точно — тот ли самый это справедливый и милосердный к простолюдину Тур, поскольку было уж Туров несколько. Рассказывали, что когда настоящий Тур спокоен, он добр; и вообще — у него мягкое сердце; и когда герой в добром расположении духа, не только людям, соратникам его и друзьям хорошо, но даже и зверью лесному, и даже птицы возле него так и вьются и заливаются прекрасными песнями и щебетом.

Сказки это, наверное, были...

В тысячный раз задавали друг другу вопрос: зачем Тур прячет лик свой. Ответы были разные. Но чаще такой был ответ у простого человека: верно, родные люди у него есть; быть может, даже где-то неподалёку они; и не хочет он им навредить, не хочет, чтобы им мстили, чтобы их обидели. И вновь озирались по сторонам, по поместьям, по известным шляхетским родам. И в семействе Контовтов высматривали, у них хватало молодых и статных, справедливых сердцем мужчин; и из Соколов можно было похожих найти — горделивой статью, милосердной повадкой и белыми, хотя и крепкими руками; и среди Борейко достойные нашлись бы, и у Белозоров не запятнана, бела честь, и у Скарбеков честь блестит серебром, и Монтвиды хороши; живут исстари в здешних землях и иные славные роды: вот, например, Волки, люди страстные, горячие, или Около-Кулак — их попробуй обидь — спуску не дадут...

Но мы на Тура отвлеклись. Как на героя не отвлечься!.. А говорили о том, что недостатка в людях у Тура не было. И то верно: всяк, кто уважает себя, от бедности бежит, всяк, кто ищет себе достойного будущего, прибивается к сильному. Со всех сторон прибивался к славному Туру, к герою, народ. Многовековая бедность, полнейшее обнищание вследствие каждодневных поборов, среди которых — панщина, толоки, чинши и оброки[66], и откровенных гвалтов-грабежей, штрафов, повинностей по ремонту дорог и перевозке грузов, заготовке сена и пр., — духовное и нравственное одичание, голод, вши и блохи, повальные болезни, невыносимые тяготы войны и наконец — смерть повсюду... Люди просто обращались в скотов. Всё меньше было крестьян путных и панцирных, когда-то зажиточных, наделённых землёй, всё реже можно было встретить в деревнях ремесленников — кузнецов, горшечников, конюхов и др. — и тяглых с осадными было днём с огнём не сыскать, а стали все на одно лицо, лицо смазанное, лишённое ясных человеческих, а с ними и божественных (ибо сказано: по образу и подобию) черт, лицо нищего — огородника, халупника, кутника[67], и пропитание добывали, не покрикивая на лошадку «но-о-о, родимая, давай-давай!», а сложив горстью ладонь, осеняя крестным знамением чёрную, костлявую грудь и подтягивая жалобно «Христа ради!..»

Понятно, что, сорванные ветрами лишений и бедствий, шатались в вынужденной праздности по дорогам и лесам белорусских земель нищие скитальцы — тысячи, десятки тысяч бродяг. То просили они милостыню, сидя дармоедами на обочинах, у обетных крестов и на папертях, а то, совсем оголодав, занимались на больших дорогах разбоем. Многие из лихих людей прибивались к Туру и каждодневно пополняли его дружину. Познавшие беды и смерть, потерявшие и имущество, и близких, многие и сами сильные, подчинялись они безропотно ещё более сильному, ибо, едва только видели его, сразу нутром чувствовали, что не подчиняться такому нельзя. Вливались в дружину его, давали клятву — самую страшную из клятв — они призывали гром и гнев Небесный на голову свою, если подведут, если предадут брата; по старинному обычаю они писали клятву кровью на бересте, запоминали её, прочитав тридцать три раза, потом сжигали, а пепел закапывали...

И хотя уж подкатывала зима и становилось под небесами, под тучами всё темнее и темнее, в глазах, в умах у людей посветлело, поскольку увидели они, что не беззащитны, что есть с достоинством и честью защитник у них и в домах их есть место надежде, а в сердце — есть место для веры. Примученные тяготами скотской, подчинённой жизни, вековым унижением, гибельным лихолетьем войны, увидели люди ясный «свет в окне» и, воодушевлённые надеждой на улучшение жизни, верой в справедливость, готовую, наконец, восторжествовать, подняли они головы.

Уже боялись соваться в «Турову округу» паны, не раз уж получали по рукам их жадные приказчики, и появился у крестьянина лишний грош. Повеселел крестьянин, плечи расправил. Вспомнил дорогу в корчму. А там уж перед ним распахнуты ворота, и длинные пейсики тропку метут: «Добро пожаловать! Проходите, проходите, господин!..» И проходили дыроштанные господа, побрякивали мелочишкой, рассаживались за вожделенные столы. Судачили о войне, о русских и шведах, о поляках и своих панах, которые все «одним миром», чтоб им!., тратили денежки, за грошиком грош, гуляли. К мужикам прибивались шлюшки с тракта, чуяли запах деньжат. И пересчитывали мужики у них юбки, беззастенчиво оглаживали нежные чресла, а потом, развязав платки, хватали за мягонькие перси. Терпели потаскушки их заскорузлые руки, терпели заусенчатые пальцы. За грошики, грошики, грошики можно и не такое потерпеть... Все вместе, поналившись, пускались в пляс.

Сопели дудки, заходилась жалейка, лира натужно, с подхрипом гудела-пиликала, пищала волынка, ухал бубен, колокольцы дружно звякали. Стучали в пол посохи бродяг — отбивали такт. А эти, у которых сто лет не бывало ни гроша за душой, у которых всегда пусто на конюшне, в амбаре и хлеву, и те, о спины которых злые, алчные паны все батоги обломали, забыв про печали, выделывали в плясе отчаянные кренделя. И потные шлюхи, шаловливо и преданно заглядывая им в глаза, висли у них на широких плечах:

— А где, дружок, твои овцы?..

Днём вдруг явился с запада ветер и поднял, закрутил над дорогой пыль и холодные мёртвые листья и понёс, понёс всё прочь.

Тот, у кого много имён, но одно — тысячелетнее — лицо

Не только насчёт водки-можжевеловки, но и насчёт пива Сара была мастерица — другой такой в округе не сыскать. Затейливо относилась она к важному делу — пиво корчажное сварить. И если Иосия был доволен собой и хвалил исключительно себя за свою успешность, то напрасно он это делал. Прибыли его очень сильно зависели от недюжинного искусства жены его Сары. Где-то в глубине души он это понимал, но никак не хотел в этом признаваться — ни себе, ни тем более Саре.

Все вокруг варили пиво, как пиво — из ячменя или солода и хмеля. А затейливая Сара примешивала к пиву вместе с хмелем багульник, никому не выдавала секрет; примешивала для большей одуряющей силы, для головы кружения. А иногда докладывала она и душицу к хмелю для приятного запаха, для крепости и чтоб пиво не скисало. Также могла положить она калуфер — для приятного, благородного вкуса, тёплого привкуса; кроме того — корни буквицы для вящего аромата. Бывало, вместо хмеля она клала в пиво пижму. Вот сколько секретов знала Сара и никому их не выдавала, а мы их выдаём только потому, что сами пива не варим и добрый читатель нам симпатичен... И варила Сара пиво в нескольких чанах — такое, вот такое и эдакое, — чтобы был у мужика, у захожего путника и у заезжего молодца выбор. Именно оттого во многом славилась корчма Иосии, что Сара его у него за спиной весьма старалась...

Совсем уж похолодало, под вечер даже приморозило, и мы опять заглянем в корчму — погреться, послушать разговоры, узнать новости. Мы в этом желании не одиноки. Вот несколько крестьян, не заметив нас в полутьме и отодвинув нас, скромных, ввалили в жарко натопленную, пропахшую вином и табаком придорожную корчму — тоже погреться и выкурить в доброй компании трубочку-другую. Заплатками мужики трясли, а грошик на выпивку принесли.

Заунывные рулады выводила жалейка, ей вторила волынка, тоскливо подтягивала колёсная лира.

По мошнам мужики поскребли, по кисам пошарили — наскребли мелочишки. Как раз на жбанчик пива им хватит. А пиво у Сары сегодня отменное было — как всегда. Так встречные мужики говорили: вкусное и хмельное. Взяли жбанчик, взяли кружки.

Тут снова отворилась дверь. Оглянулись. Это вошёл старый согбенный человек — согбенный, но роста будто высокого. Клобук на плечи откинул, поклонился хозяевам и гостям. Смиренно и безмолвно. Разглядели: старик-еврей. Никакого имущества, только посох... Да мы, кажется, видели уже этого старика на дороге; читатель припомнит: когда шведский обоз проходил, возле одного воза старик этот шёл... а может, на чьей-то телеге ехал... Глаза у него ещё странные: не то пустые, невидящие, не то, наоборот, пронзительные, все понимающие, цепкие. Это всё от отблесков огня в очаге, понятно. Вполне обычные у него — выцветшие, старческие, водянистые — глаза.

Отвернулись от старика, потеряли к нему интерес. И хозяева, видя, что новый гость ничего не просит, занялись своими делами. А старик между тем проковылял к очагу. Посох свой он приставил к стене. Сел на шаткий табурет, развязал верёвку, коей скромно был опоясан, и грубый плащ его, видавший разные виды, пал на пол. И посох вдруг скользнул по стене и, очень старый, иссохший, прямо-таки зазвенел на полу...

Руки к огню протянул старик, плечи расправил, и все, кто в эту минуту смотрел на него, увидели: да не старик он вовсе, а мужчина — всего лет за тридцать, в самом соку, в самой силе. Стариком показался? Да, верно, устал он, да, верно, досталось ему — не лучшим образом распорядилась судьба, страдал много, более других (хотя страданием ныне никого не удивишь); а тут ещё дожди-непогоды; кто от худшего к лучшему идёт, тому лютые ветры всегда в лицо... Или света в корчме мало?

— Эй, Сара! Добавь свечей! Сидим в потёмках...

— Ну да! Света вам!.. — едко отмахнулась Сара. — Не всех ещё тараканов разглядели...

Пили крестьяне пиво, говорили о своём. Быстро жбанчик опустел. Ещё по мошнам поскребли — наскребли всего на кружку. Взяли кружку, одну на всех. Дальше разговоры говорили. Однако дивная между ними оказалась кружка!.. Все из неё пиво пили, и никак в ней пиво не кончалось. И по многу пили, уж были все пьяны, а кружка — всё оставалась полна... Не бывало прежде таких чудес в Иоськиной корчме. Не проторговался бы хитрец с такой кружкой!.. Оглядели кружку: бока как бока, дно — как дно, ручка — как ручка, а для пива забористого — истинный родник. Это диво надо было обсудить. Обсуждали. И сами не заметили, как новый гость в их беседе своим оказался. Предложили и ему сделать глоток. Он был им благодарен, отпил глоток...

Часу не прошло, а уж вся компания сидела вокруг этого жида — не старого, не молодого. Он рассказывал что-то, а все слушали. Видно, было что новому гостю рассказать, немало на своём пути, на веку повидал. Но он не только на речи был щедр.

Он сказал:

— Вы, добрые люди, мне дали пива глоток, и я вам добром отплачу, и я вас угощу.

— Да ты совсем нищий, — посмеялись мужики. — У тебя вон только палка одна. А туда же: угощу!..

Но новый гость подозвал Сару:

— Эй, хозяйка! У тебя, знаю, бутыль хорошего хлебного вина припасена.

— Припасена, верно! — удивилась Сара. — А тебе откуда известно?.. — однако она не стала дожидаться объяснений, нахмурилась, упёрла толстые руки в боки. — То для добрых людей, для господ благородных бутыль припасена. Не для бродяг вовсе!

— А мы, может, и есть те самые господа! — уголками рта, едва заметно, устало как-то, улыбнулся крестьянам захожий жид, что был не молодой, не старый.

Женщина оглядела его с сомнением:

— Ты ещё не сказал, как тебя зовут, уважаемый.

— Имён у меня много. В разные времена и в разных странах звали меня по-разному. Всё не упомнить... Истинное имя... впрочем, вам оно ничего не скажет; вам достаточно знать, что я — иерусалимский сапожник. И более всего известен под именем Агасфер...

Так сказав, он кулак разжал, и все увидели у него на ладони пять золотых монет. И никто не заметил, откуда он их достал — из кошеля ли, из пояса ли, или из-за подкладки, а может, всё это время он монеты в руке держал.

Услышав имя, Сара недоверчиво скривилась; увидев золото, она удивлённо хмыкнула. Разгорелись у неё глаза. Но ничего не сказала. Переваливаясь с ноги на ногу, как жирная гусыня, ушла Сара куда-то во внутренние покои. И вернулась действительно с большой бутылью тёмно-зелёного стекла.

Налила компании у очага по полной чарке. Хотела унести бутыль, но захожий жид её придержал.

Сара опять ничего не сказала. Он положил перед ней золотой:

— Хватит тебе, хозяйка, и одной монетки. Весь вечер мы будем гулять.

— А может, порадуешь нас и стряпнёй? — подмигнули ей мужики. — И сыр у тебя есть нетвёрдый, вку-у-сный!..

Сара попробовала монетку на зубок:

— Странный у тебя какой-то золотой. Никогда таких не видывала. Как будто из дальних земель принесён...

Гость усмехнулся:

— Не всё ли тебе равно, еврейская жена! Важно — что золото. Это французские су.

Как никто не заметил, откуда в руке у гостя появились золотые су, так никто и не увидел, куда золотой су из руки Сары подевался, — будто и не было его вовсе. С этого времени довольная улыбка весь вечер украшала круглое лицо Сары; она ухаживала за щедрым гостем и мужиками, что были с ним, подливала им да подкладывала; она почти от них не отходила; и, конечно, краем уха слышала многое из того, что за их столом говорилось.

А новый гость между тем говорил вещи невероятные...

Он говорил, что хорошо помнит взгляд Иисуса...

Мы, увы, не слышали начала их разговора, но вместе с Сарой послушаем продолжение.

Слыша такие речи от этого удивительного человека, крестьяне даже про выпивку забыли, и хлебная водка грелась у них в руках, а горячее жаркое на блюде остывало.

В восхищении и удивлении прищёлкивали мужики языками:

— Расскажи же, добрый человек, как выглядел пан Иисус...

— Как Он выглядел? Как все плотники: крепкий в плече, в руке... — здесь неожиданно для всех из глаз этого человека покатились слёзы; он смахнул их ладонью; но слёзы снова покатились, и он промокнул их рукавом.

— Это мы и сами понимаем, не глупые, — молвил в нетерпении один из крестьян. — А какой Он был, расскажи...

— Красивый был пан Иисус, — Агасфер наконец справился с собой и заговорил громче: — Статный. Повыше среднего роста, можно даже назвать высоким — вот примерно таким, как я... Во всяком случае, Он всегда возвышался над людьми, над толпой, хотя и держался очень скромно. Или так казалось, что Он возвышался. Было не в росте дело — на сколько выше Он любого из людей вершков, — дело в том огромном мире, в бесконечном мире, что умещался в Нём. А в Нём помещалось неохватное — как это ни странно звучит. В Нём, в телесной человеческой оболочке, в прахе, в горсти пыли, по существу помещалось божественное — само божество, — замыслившее мир, воплотившее мир и вобравшее мир. Я потом много думал над этим... Иисус всегда притягивал взоры, даже если молчал. Притягивал взоры Он внутренним величием...

Глотнув вина, рассказчик отломил кусочек хлеба и, задумавшись, как бы уйдя взором в себя, держал этот кусочек в руке.

— Ещё. Ещё расскажи, — просили мужики.

— Вот хлеб! — показал им отломленный кусочек их новый знакомец и на мгновение закрыл глаза. — Э-э, да вы не поймёте! И я не сразу понял... Ну да ладно! Поймёте потом. Это путь. Чем не путь?.. Знаете, что мне Иисус сказал, когда крест Его воздвигали? Он сказал: «Каждое поколение идёт своим путём, но по одной дороге. И ты это увидишь...»

— Чудеса! — воскликнули потрясённые мужики, хотя явно ничего не поняли; но потрясены они были тем, что слышали сейчас слова, когда-то реченные самим Христом и слышанные вот этим человеком.

— Он смотрел мне в глаза, а через глаза — в самое сердце. И я увидел, что это смотрит в меня Бог... — при этих словах рассказчик опять пролил слёзы. — Когда Он испустил дух, было затмение солнца. Люди устрашились, звери кричали, стаи птиц в испуге взметнулись в небеса...

— Вот ведь чудеса! — дивились крестьяне, качали головами, а иные и осеняли себя крестным знамением.

Подлили рассказчику вина.

— А ещё расскажи: какой Он был — пан Иисус...

— Осанка у Него была — осанка человека с достоинством. Он и крест свой нёс с неким достоинством; хотя был согбенный и измученный, избитый, с окровавленным лицом и с венцом терновым... но знал, что страдания Его не напрасны. Это, должно быть, и укрепляло Его. И то верно: когда человек знает, ради чего страдает, когда он понимает, что цель его велика и есть великий же смысл в достижении её, он легче переносит свои муки, свои печали...

— В глаза бы Ему заглянуть! — сказал кто-то весьма взволнованным голосом. — Ты заглянул, человече? Наверное, хорошие у Него были глаза.

— Это так, — продолжил Агасфер, кивнув. — Глаза у Него были такие, что прозревали тебя насквозь и говорили тебе то, что хотел сказать Он, — в самое сердце закладывал тебе эти слова, даже если Он не размыкал уст. У меня есть сомнения, что те слова Его, обращённые ко мне, слышал ещё кто-то, кроме меня. Ибо сказаны они были глазами Его небесными.

— Небесными? — переспросили изумлённо.

— А вы разве не знали? Как васильки у вас в поле, у Него были синие глаза.

— Чудеса! Дивные чудеса! — опять восклицали крестьяне, слушали жадно.

— Он прошёл путь скорби[68] до Голгофы, по которой Иисус нёс свой крест; известно, что на пути скорби Иисус совершил девять из четырнадцати остановок своего крестного пути, нёс с достоинством, хотя и тяжело Ему было, и Он остановился передохнуть у моего дома, а я, не зная, кто Он, не разглядев по чёрствости, по озлоблению сердца, что Сын Человеческий и есть божество, оттолкнул Его... Не знаю, простил ли Он меня, скудоумного, но то, что в глазах у Него была любовь, — я видел.

На минуту спазм перехватил горло Агасферу, и он молчал. И никто не нарушил его вынужденного молчания, ждали продолжения рассказа. Мерцали блики огня на медном лице этого человека. Тихонько шипела смола на поленьях.

— Неправильно рисуют и лепят, — наконец опять заговорил гость. — Не в плюсну Христу забивали гвозди, а в пятку — сбоку под щиколоткой. Адская боль. От неё сходят с ума.

— Вот страх-то!.. — нисколько не сомневались в правдивости рассказа простодушные крестьяне.

— А глаза Его синие особенно выделялись на бледном лице. Только у Сына Божьего могли быть такие — небесные — глаза...

Когда Агасфер ненадолго замолкал — чтобы собраться с мыслями, или выпить вина, или отломить ещё хлеба, — мужики перешёптывались между собой. Были и сомневающиеся, полагавшие, что всё выдумывает этот человек: да, сказать он красиво умеет, впечатляет, витийствует затейливый ум, но уж больно не верится, что всё сказанное им — правда. Один мужик пожал плечами и заметил, что уже слышал от кого-то про такого человека по имени Агасфер, который ходит по разным странам, не останавливаясь, и рассказывает про Христа уже более полутора тысяч лет. С одной стороны взглянуть, такого как бы и не может быть, ибо не живут потомки Адама столько; но с другой стороны посмотреть — всё в руках Божьих, и если так решил однажды пан Иисус, то почему же такому не бывать?.. Он слов на ветер не бросал, в деяниях Бога нет ничего случайного... Но в большинстве своём крестьяне, собравшиеся в корчме, рассказам этого необычного человека верили, и их волновало очень (и очень же льстило), что о подробностях, в которые они посвящались, они прежде ни от одного священника, ни от одного грамотея не слышали, и это значило, что о них ни в одной — даже в самой толстой и умной — книге не написано. И человек этот, что сидит сейчас с ними запросто за одним столом, пьёт вино, преломляет хлеб и вкушает самую обычную снедь, есть живая бесценная книга, есть единственный свидетель последних часов жизни и крестной смерти Христа, не только видевший, но и касавшийся Его, божества (пусть и толкнувший; он раскаивается в том уж много веков!), и слышавший голос Его, и даже заглядывавший Ему в божественные небесные глаза, и значит, сам он чуть ли не суть божество!..

Так любопытно было крестьянам этого необычного человека послушать — человека, знавшего много тайн и делавшего это тайное, сокрытое веками, явным, столь волнующим воображение, — что про всё на свете они позабыли: и про пиво, и про вино; и давно уже не курились у них трубки. И временами сыпались на рассказчика вопросы:

— Иудейского ли племени надо считать Иисуса?

— А правда ли, что Иерусалим-град всем градам отец, потому что в нём распяли самого Царя Небесного?

— А верно ли говорят, что Богородица, стоя под крестом кипарисовым, утирала свои слёзы плакун-травой?..

Агасфер грустно улыбался:

— Вы задаёте мне, добрые люди, простые вопросы, на которые я не могу дать простых ответов...

Послушав ещё немного эти разговоры, Сара отошла к супругу. Тот, оттирая песком копоть с котелка, сказал:

— Надо прислугу нанимать, жена. Устал я котелки чистить.

А Сара словно бы и не слышала его.

— Этот сумасшедший говорит, что ему очень много лет.

Иосия мельком взглянул на гостя у очага, греющего у огня руки, а в руках вино, потом вопросительно — на жену.

— Сколько же?

— А ты бы по внешнему виду сколько лет ему дал?

— Лет сорок... или пятьдесят, пожалуй, дал бы.

— Нет, он говорит — больше, — лукаво ухмыльнулась себе в тоненькие усики Сара.

Корчмарь посмотрел на гостя внимательнее.

— Больше? Ну, пятьдесят пять. И то вряд ли...

— Нет. Он говорит, что ему... — тут Сара не без некоторой издёвки засмеялась и шепнула мужу на ухо: — Он говорит, что ему тысяча семьсот пять лет и что он на три года моложе Христа...

Иосия так и отпрянул от неё и укоризненно покачал головой:

— Нехорошо, жена, смеяться над блаженным. Обидеть блаженного — обидеть Бога.

А Сара только отмахнулась.

— Он говорит, что даже самого Христа видел... Воистину, только легковерные тёмные мужики могут слушать эти побасёнки!..

В отличие от жены, недоверчивой и при всём своём жизненном опыте в иных делах и суждениях, на удивление, весьма легкомысленной особы и большей частью, как почти все женщины, жизнь простоявшие у печи и очага, приземлённой и без воображения, корчмарь Иосия отнёсся к этому известию более чем серьёзно. И поглядел он на незнакомца, которого тесно обступили и которому, как некоему пророку, внимали мужики, уже более продолжительным, оценивающим взглядом, с интересом поглядел.

— Он сказал, как его зовут?

— Он назвался Агасфером...

— Вот как!.. — корчмарь взволнованно огладил свою курчавую бороду. — То-то я сегодня видел, как ветер на дороге пыль взметал. Это верная примета, жена: Вечный жид идёт...

Вечный жид

Нам думается, что не все знают, кто такой Вечный жид. Для тех, кто не знает, писаны нами нижеследующие странички. А те, которые знают, могут эти странички и не читать.

В Европе Вечный жид был известен не только под именем Агасфер, но и под другими именами. Знали его под именем Картафилус, что означает Привратник; знали этого человека и под именами Иосиф, Григориус. В Бельгии его называли Исаак Лакедем; в Бретани[69] — Будедео, что с бретонского переводится как Толкнувший Бога. Под небом Италии Агасфера звали Джиованни Слугой Божьим; откликался он в этой стране также на имя Джиованни Боттадио, но иногда поправлял назвавших его так: не Боттадио следует правильно говорить, а Ботте-Иддио — то есть Ударивший Бога. Менее известное его имя — Эспера-Диос, или Надейся-на-Бога.

Есть несколько вариантов легенды, повествующей о встрече этого человека с Иисусом и объясняющей, за какое деяние человек этот был наказан...

Так, в одном из вариантов говорится, что в то время, когда вершился неправедный суд над Христом, человек этот служил привратником претории Понтия Пилата и назывался Картафилусом. Было ему тридцать лет. После возглашения приговора Иисусу евреи возбуждённой, торжествующей толпой потащили осуждённого к месту казни. И едва Иисус переступил порог претории, Картафилус, который, как и все прочие евреи, считал Спасителя преступником, даже хуже преступника — лжепророком, возмутителем народного спокойствия, потому весьма опасным вредителем, и был убеждён, что Его надлежало как можно скорее казнить, ударил Его кулаком в спину и, усмехаясь, презрительно бросил: «Иди же, Иисус, иди скорее! Чего ты так медлишь?». Спаситель, обернувшись и строго взглянув на Картафилуса, ответил: «Я-то иду, а ты подождёшь, пока я не вернусь».

Только много позже Картафилус, обидчик Христа, понял значение этой фразы. А в тот чёрный день он совсем разозлился, ибо был уверен, что ко дворцу римского наместника осуждённый больше уже никогда не вернётся. И Картафилус, запирая ворота, крикнул евреям, которые вели Иисуса на смерть: «Подождите меня, я тоже пойду с вами посмотреть, как распинают лжепророка». Ему было скучно, хотелось развлечься.

Другой вариант легенды, пожалуй, наиболее известный, гласит следующее...

Во время суда над Спасителем Агасфер жил в Иерусалиме и промышлял сапожничьим ремеслом. Сапожником он был хорошим и в деле своём преуспевал. Поэтому была у Агасфера семья, и дом его стоял на одной из центральных улиц. Когда Понтий Пилат отдал осуждённого «лжеучителя» горожанам, Иисуса, несущего на спине свой крест, должны были провести как раз возле дома сапожника Агасфера. Узнав об этом, Агасфер поторопился домой и сказал своим домочадцам, чтобы они вышли на улицу — поглядеть, как поведут на казнь преступника, долгое время смущавшего умы честных, законопослушных людей.

Потом он взял на руки своего ребёнка, вышел из дома, стал возле дверей и дожидался, когда процессия, двигавшаяся к Голгофе, приблизится. Вот прошли шумной толпой зеваки, затем стражники-варвары, и наконец появился сам осуждённый, несущий на спине тяжёлый кипарисовый крест. Проходя мимо дома Агасфера, сгибаясь под тяжестью креста, Спаситель остановился, чтобы немного отдохнуть, и остановился Он почти у самых дверей дома сапожника и прислонился плечом к стене. Однако Агасфер, преисполненный к преступнику злобы и снедаемый желанием выделиться из среды своих соседей, таких же верноподданных ремесленников, рвением, желанием услужить властям за их щедроты и благоволение, принялся прогонять Иисуса. Агасфер толкнул Его и сказан, что «он должен идти туда, куда лежит его путь». Тут Христос, подняв на него усталые, слезящиеся глаза, произнёс: «Я хочу здесь стоять и отдыхать. Ты же должен будешь ходить до второго Моего пришествия...»

При этом Агасфер, как будто околдованный, потерял дар речи. Он опустил ребёнка на землю и, не в силах более оставаться на месте, отправился вверх по улице за процессией и присутствовал при Его распятии, и час за часом стоял в толпе, взирая на Его бледный лик, на сочившуюся из ран кровь и будучи свидетелем того, как Он страшно страдал и тяжко умирал.

После того, как народ разошёлся с места казни, Агасфер ещё долго стоял у распятия. Голос возопившего перед смертью Христа ещё как бы звучал в ушах, в голове и не давал ему покоя; кажется, пробудилась у Агасфера совесть. И ему стало так страшно возвращаться домой, что он, обойдя свою улицу далеко стороной, пошёл из Иерусалима прочь, в ночь, во мрак и в полное одиночество... Сам не зная зачем, Агасфер отправился странствовать. В родной город он вернулся только по прохождении многих-многих лет, но не нашёл там уже ни своего дома, ни кого-нибудь из близких или просто знакомых людей, и Иерусалим показался ему совсем чужим. Город изменился так же, как изменился весь мир и как изменился он сам; было его не узнать.

Ещё в одном варианте этой легенды Иисус попросил разрешения у Агасфера отдохнуть возле его дома и прислониться плечом к стене. Но Агасфер не позволил, ударил Спасителя сапожной колодкой и сказал с издёвкой: «Иди, на обратном пути отдохнёшь». Зная в общих чертах содержание некоторых проповедей Иисуса, он намекал ему на чудо воскресения: ты, дескать, Сын Божий, и когда, воскреснув после казни, пойдёшь с Голгофы обратно, тогда и отдохнёшь. Иисус понял его намёк, сказал: «И ты будешь идти вечно, и не будет тебе ни покоя, ни смерти»; и понёс крест дальше...

С тех пор из столетия в столетие ходит Агасфер по земле, по разным странам и городам, и нигде не задерживается более чем на три дня. Он принял веру Христову, он каялся, плакал, пускался в паломничества, пробовал истязать себя, надеясь самоистязанием восстановить справедливость, он искал облегчения своей судьбы то в уединении, в отшельничестве, то в толпе людей, творя добрые дела, вылечивая болящих, произнося назидательные и душеспасительные речи и рассказывая всем о своём тяжком преступлении, о величии Доброго Пастыря и об истинности веры в Него, он искал сочувствия у людей и часто находил его, но не находил он сочувствия у Бога и даже в самой многочисленной толпе оставался одинок... Он был проклят невозможностью обрести прощение Господне и вожделенный мир в душе, невозможностью лечь однажды в гроб и обрести покой в могиле — до тех пор, пока Бог не придёт в Иосафатскую долину судить живых и мёртвых... Агасферу всё в жизни опостылело: и каждодневная многовековая суета — всегда одно и то же, одно и то же, — и беды, и лишения, и боль, и холод, и бесприютность, и тяжкая необходимость всё это терпеть, понимая, что нет и не будет чего-то иного, до самого исхода, более полутора тысяч лет назад предрешённого Спасителем, и необходимость преодолевать и себя, и этот коварный, зыбкий, призрачный мир, прикладывать к тому вечные, опять одни и те же, усилия, когда даже маленькие радости (больших радостей у обидевших Бога не бывает), повторяясь и утомляя одинаковостью, обыденностью, уже как будто и не радости, а торжества уж как бы и не торжества. Вся жизнь его была сера, убога, была сплошным страданием: идти, идти, идти, будучи уверенным в одном — конца этого пути проклятья не предвидится; и самое страшное мучило, потрясающе страшное: ничто в твоей бесконечной жизни уже не имело смысла... И не раз бывало, что где-нибудь в пустынном месте, среди скал или холмов, на диком берегу холодного моря, во мраке ночи, или стоя посреди дороги, или взобравшись на голый утёс, оставшись один на один с Небом, издавал Агасфер полный жалобы, смятения и многовековой тоски пронзительный вопль: «Уж скоро ли вернёшься ты, Человек с крестом?..»

Когда Агасфер пустился в свои проклятые скитания, ему было тридцать лет. Как и другие люди, он стареет; однако всякий раз, достигши столетнего возраста, он заболевает неизвестной болезнью, в течение которой переживает некое потрясение и даже впадает в состояние исступления, а когда болезнь проходит... Агасферу опять становится тридцать лет, как и в день встречи его с Иисусом. Поэтому он, не знающий смерти, и получил своё прозвище Вечный жид.

Вечная жизнь, бессмертие — мечта человечества. Самые состоятельные из людей без раздумий и сожалений расстались бы за бессмертие со всеми своими сокровищами; властолюбцы, глазом не моргнув, уступили бы власть; самые отчаянные и бесчестные пошли бы ради вечной жизни на любые страшные преступления и обман, на бесчинства и плутни, они терпели бы любые лишения, согласились с любыми потерями. Возможно, и честные пожертвовали бы разок честью, и гордые оставили бы гордыню, а верующие усомнились в вере и отреклись от неё, надёжные предали бы, поклявшиеся нарушили бы клятву, иные отказались бы от отца и матери, от детей, от любимых... И почитали бы таковые за счастье день за днём, из века в век, тысячелетие за тысячелетием встречать рассветы, любоваться звёздами, вкушать ароматный хлеб, пить вино, дышать, обонять, осязать, наслаждаться музыками и плеском волн, шумом ветра и сладкоголосым пением птиц, и постигать науки, и писать прекрасные стихи, и предаваться любовным утехам, зная, что им не будет конца, ибо ты всегда будешь молод и привлекателен, и не потускнеют твои глаза, не поседеют волосы, и кожа твоя будет вечно нежна, и красны, свежи губы, и ясен ум, и весел будет твой нрав, ведь позабудешь ты о боли, о болезнях и смерти... Но в случае с Агасфером эта тысячелетняя мечта многих, очень многих поколений была обращена в наказание, в гнёт, в бесконечное духовное страдание... Не остроумно ли, не божественно ли насмешливо столь изящное возмездие?

Люди видели этого человека в разных местах: в Англии и Шотландии, во Франции, в Германии, Италии, Испании, Венгрии, Польше, в Московии, в Ливонии, а также в Дании, Швеции, в Армении, в Персии и других странах.

Он скитается по миру один или с попутчиками; он всегда ходит быстро и иногда, если ему докучает общество, становится невидимым, чем приводит в великое смущение всех, кто в это время оказывается возле него. Известно, что одевается Агасфер плохо, всегда на нём ветхий плащ с клобуком; стан свой он опоясывает простой верёвкой; чаще всего обходится без обуви, а иной раз удивляет окружающих тем, что носит всего один башмак или один сапог, другая нога у него босая. Не имеет Агасфер ни сумы, ни кошелька, однако Господь явно не оставляет своего давнего обидчика без внимания: у Агасфера всегда имеются пять монет, которые позволяют ему не испытывать ни голода, ни жажды, и он всегда может заплатить за ночлег, ибо эти пять монет как бы неразменные: расплатившись ими, он снова обнаруживает у себя в руке... пять точно таких же монет.

За жизнь свою бесконечную Агасфер постиг множество наук и ремёсел, познал немало истин, и видывал столько и был свидетелем (а может, и участником) стольких событий, был знаком со столькими великими людьми, влияющими на судьбы всего человечества, сколько не видывал и со сколькими не был знаком, по понятным причинам, ни один смертный, и потому собеседник он всегда преинтересный, причём в равной мере интересный и академическому учёному, и художнику, и лекарю, и ремесленнику, и строителю, и священнику, и историку — любому человеку. В общении Вечный жид очень прост, держится скромно, взор его смирен; когда при нём упоминают Господа, истово крестится, но если имя Господа упоминают всуе, Агасфер сердится и может сделать выговор. Если его не расспрашивают, он много не говорит; но если заговаривает, то людей интересующихся просто-таки потрясает знаниями. Было не раз, что учёные-историки пытались выявить в нём хитрого шарлатана, только выдававшего себя за современника и почти ровесника Христа, и задавали ему каверзные вопросы. На эти вопросы о разных временах, событиях и известных исторических личностях Агасфер давал учёным такие исчерпывающие ответы, посвящал их в такие никому не известные, но явно правдивые подробности, что восхищенные вопрошающие, оставив сомнения, быстро поднимали руки и спешили всё рассказанное им себе в дневники и в хроники записать. Так, благодаря Агасферу, люди узнали и немало бесценных деталей из жизни, учения и крестной смерти Иисуса Христа... Но всегда, когда Вечный жид заговаривает о Спасителе, он начинает плакать — он раскаивается. Однако раскаяние его не есть путь к достижению прощения, его раскаяние по воле Христа оказывается... частью наказания. Впрочем, эти тонкости мало кто понимает и даже мало кто в них вникает. Обычно Агасферу просто сочувствуют. Или втайне завидуют, — но то, согласимся, не от большого ума...

Ещё замечательный штрих к портрету Агасфера: ему хорошо известны не только все основные языки, но и диалекты их, и местные говоры — во всех тонкостях. Не секрет, что даже жители двух соседних деревень могут говорить по-разному, и знаток сразу скажет: этот человек из этой деревни, а тот — из той. Что уж говорить об отличиях в языке жителей далеко отстоящих друг от друга местностей!.. Так вот Агасфер с каждым говорит на его языке, как будто в его местности родился и всю жизнь там прожил; и с этим крестьянином из этой деревни говорит он на этом языке, а с тем мужиком из той деревни — на том языке. И очень располагает этим к себе собеседников, ибо лестно каждому, что его говор известен во всех особенностях этому совершенно незнакомому человеку.

В конце сей главки мы хотим заметить, что не только Агасфер живёт вечно. Есть и другие. Счастливчики они или нет — о том судить трудно, не побывав в их шкуре. Можем назвать здесь, к примеру, врача и философа, колдуна и чернокнижника Аполлония Тианского. Бессмертием своим он обязан не проклятию Божьему, а собственному гению, позволившему ему вызнать у самого бога Асклепия многие секреты медицины, а также добыть философский камень и эликсир бессмертия. Жив ли он ныне, мы в точности не знаем, но в XVII—XVIII столетиях иллюминаты[70] уверяли, что Аполлоний был ещё жив и жить он будет до скончания мира.

Ничего не страшись, если Бог зрит тебе в сердце

Пока человек, назвавшийся Агасфером, рассказывал крестьянам байки о Христе, многоопытная, мудрая Сара недоверчиво, а в иные минуты и с злой насмешливостью поджимала свои полные яркие губы, вызывающе громко вздыхала и с укоризной качала головой. Забрав у мужа котелок, она чистила его бока песком и громко им о корытце постукивала. На супруга своего Иосию поглядывала она не без сожаления и некоего материнского покровительства (и снисхождения же!): вот ведь какой он пустой мечтатель! вот ведь, подобно этим тёмным мужикам, убогим простакам, склонен верить ловкому проходимцу, уж и уши развесил и всё норовит поближе к говорящему стать и уловить в общем шуме суть разговора... А тот всё врёт!., врёт!..

Сара фыркнула:

— Напрасно ты прислушиваешься к ихней болтовне, муж! Никакой он не Агасфер, а один из отъявленных еврейских мошенников — обманщиков и морочил, достойных крепкой нахлобучки, — коих сотни и тысячи бродят ныне по всей полунищей Европе и дурят головы честным людям.

— Но никакого имущества, заметь, — многозначительно бросил наблюдательный и сметливый Иосия. — Прояви к человеку доброе участие, Сара. Не поскупись и на вежливое слово. На всякий случай... Мой тебе совет!

Недовольно молвила себе под нос многоопытная женщина:

— Доброе участие — это для священников. Вежливое слово — для господ. А мне надо думать о том, чем детей накормить и во что их одеть.

— Он тебе дал золотой. И накормишь, и оденешь...

— Золотой-то, золотой, — язвительно улыбнулась Сара. — Да какой-то он не настоящий. Я таких никогда не видывала.

Иосия ей не ответил, ибо внимание его было приковано к тому, что говорил человек, назвавшийся Агасфером.

А бранчливая бабёнка Сара ещё долго не могла угомониться:

— Что за трепливый этот старик! Или не старик... Кто его ведает! Так и заливается — ну чисто безглазый соловей!..[71] Продувной плут. Его бы попотчевать лозою! Вот правда!..

Сценка эта, милая сельская картинка, полная романтизма, достойна была кисти какого-нибудь из искусных, затейливых фламандских художников: в тёплом, мерцающем мягко и уютно красновато-медном свете очага повествующий о событиях тысячелетней давности Агасфер, из деяний седой древности выводящий нравоучения — для тех, кто нравоучения ценит и ищет, вокруг — внимающие ему простолюдины; чуть в отдалении — хозяин корчмы, вытирающий руки о засаленный фартук и склонившийся ухом к компании за столом; и сварливая, раздражённая корчмарка с чёрным котелком в толстых красных руках, поглядывающая на всех грозным, придирчивым оком. Хозяин корчмы сомневается в истинности слов Агасфера, но что-то себе имеет в виду, корчмарка чуть не в открытую насмехается над Вечным жидом, а крестьяне, добродушные дети своего времени и своей земли, поверили ему сразу и слушают жадно — ни слова из сказанного не пропускают. Право, чудная получилась бы картинка!..

Вдруг пропел петух и громко «захлопал крыльями». Никто и не заметил, как вошёл в корчму Певень, как он шапку снял и взъерошил пятерней свой петушиный «гребень». Потянулись прочь боязливые — может, те, кто чувствовал, что совесть нечиста, кто опасался, что могут призвать к строгому ответу и вот тут, у очага, отсечь ухо, или нос, или располосовать, обезобразить за проделки щёки. Но многие — из тех, что уж, кажется, поняли Тура и уверились: честному человеку он не причинит зла, — остались; хотя и попритихли, попрятали от греха подальше глаза.

Славный Тур, неспешный и молчаливый, со степенностью, придающей значительности каждому его движению, занял место за столом в углу, какое обычно занимал, чтобы не быть на виду, несколько в отдалении от гуляющей, шумной дружины его. С ним был, как тень, мрачный человек в маске волка.

Агасфер, сидя у очага и глядя на огонь, кивал каким-то своим мыслям; он будто продолжал только что прерванный разговор, не заметив, что слушатели вдруг без видимой причины оставили его. Кто глядел на него сейчас, мог подумать, что сидит у очага блаженный; а другой, повидавший на своём веку, хватанувший лиха и коснувшийся чудес, мог иное подумать: смотрит в огонь мудрец из мудрецов и говорит сам с собой, ибо во Вселенной этой, кроме Господа, ему говорить не с кем — так глубоки, а может, высоки и проникновенны его мысли, что не выразить их никакими словесами.

Иосия, стараясь угодить новым гостям, кликнул музыкантов. Бубен сразу застучал, и все увидели, какое у мальчишки, у юного бубенщика, румяное лицо. Справившись с одышкой, раздув большой мех, загудела на три голоса волынка. У волынщика щёки раздувались двумя шарами, будто спрятал музыкант за щеками по яблоку. Им подтянула затейливая, пронзительная скрипка. Старик, играющий на скрипке, уверенно держал смычок сухой, жилистой рукой.

Несколько мужиков подсели к Туру с трёх сторон.

— Слышьте, пан Тур, а пан Тур!.. — с оглядкой в сторону очага поведал один. — Говорит, что зовут его Агасфер...

— Говорит, что ему тысяча семьсот пять лет... — доложил другой.

— Говорит, много в жизни повидал, пан Тур, — поделился громким шёпотом третий.

— Говорит, ничему уже не удивляется. Правда ли? — опять подал голос первый.

Вдруг они замолчали. И в изумлении раскрыли рты. Не было у очага Агасфера... Только что был, смотрел на огонь, кивал сам себе с блаженной улыбкой, предавался мыслям... глазом моргнули, а его уж и нет. Чудеса из чудес! Расскажешь кому — посмеётся в лицо; станешь доказывать — в тебя плюнет.

А Агасфер, оказалось, уж среди них сидит — как будто с самого начала он здесь сидел.

— Не прогоните бедного путника, пан рыцарь?

Тур безмолвно кивнул.

Молча и потрясённо потеснились мужики.

Подошла тут Сара. С её приятного лица можно было масло снимать, её улыбкой можно было целый вечер любоваться.

У Агасфера в руке блеснули пять золотых. Покатилась одна монета по столу в сторону корчмарки.

— Вкусное у тебя вино, Сара...

Когда Сара ушла, уплыла лебедью за другим корчажцем, Тур нарушил молчание. Голову несколько склонив, дабы скрыть в тени шлема и нижнюю часть лица, и разглядывая пристально, с нескрываемым интересом Агасфера, он молвил:

— Если вы, пан, тот, о котором так много говорят, о котором я и слышал, и читал, то что же вы делаете здесь, в наших пустынных палестинах, в нашем Богом забытом углу? Здесь война и смерть...

При упоминании Бога Агасфер трижды перекрестился:

— Где же мне быть, пан рыцарь? Здесь сейчас вершится история. Что может быть занимательнее — наблюдать и предугадывать, догадываться и провидеть, и восхищаться... тысячу раз восхищаться непостижимым, неизъяснимым промыслом Божьим!.. — он опять перекрестился. — Как изящно Господь судьбы людские и деяния плетёт!.. — тут он снова перекрестился. — И сейчас, согласитесь, все великие здесь — шведский король и русский царь. И с ними все герои, и даже чернокнижник Брюс, напускающий на противника чары. Как они решат, так и будет. От этой точки новая история рекой потечёт...

— Мудрёно говорит, — покачали головами и заскучали мужики.

Но продолжал Агасфер:

— Судьбы мира решаются в ваших палестинах, как было сказано; сам мир заново делится здесь, будто по дороге, на которой стоит эта корчма, прошёл мировой Землемер.

— Я понимаю, о чём вы говорите, пан, — кивнул Тур. — Землемер этот много где ходил — от начала истории. Но вам-то что от того? Вы смотрите, но не решаете...

Очень приязненно улыбнулся Агасфер.

— Люблю поговорить с умным человеком...

Сара принесла корчажец вина и, молча поставив его на стол, удалилась. Певень бросился разливать вино по кубкам. И Туру в первую голову налил, и мрачному человеку в маске волка, что сидел рядом с ним и молчал, во вторую голову, и Агасферу плеснул, и себе не пожалел, бухнул до краёв, и другим — по капле.

— Жизнь очень скучна, мой юный господин, — продолжил Агасфер. — Особенно такая длинная, как моя. Всё, что было когда-то впервые и внове, повторяется, повторяется... Нужна немалая выдумка, чтобы находить или устраивать себе новые развлечения. Вот, убегая от скуки, я иногда за великими и хожу... А в этот угол, как вы изволили заметить, позабытый Богом, — перекрестился Агасфер, — я завернул исключительно для того, чтобы поглядеть на вас, пан рыцарь, доблестный Тур.

— Я скромный человек, — кивнул Тур; он даже не сумел скрыть, что удивлён. — Внимание ваше, пан Агасфер, большая честь для меня, хоть вы когда-то и оттолкнули Бога и должны быть за то презираемы и гонимы. Но не достаточно ли того, что гонит вас Он?

— За этим лбом высоким я вижу недюжинный ум, — утёр пальцами набежавшую слезу Агасфер.

Усомнился Тур:

— Как же вы, добрый пан, чело моё под шлемом разглядели?

Агасфер пригубил вина.

— Внутреннему взору многое видно. Я даже имя ваше знаю, пан Тур, и лицо ваше благородное, что вы прячете, склоняя голову, мне известно. И вы знаете, что я знаю... Согласитесь: кто доверяется глазам, тот глуп; кто видит только то, что видят его глаза, тот слеп...

— Соглашусь. Об этом в хороших книгах написано.

— Я по скудости разума своего и по молодой горделивости отвернулся от Бога и в тот чёрный день даже оттолкнул Сына Его, когда Он во мне нуждался. Значит, и я внёс свою лепту в это сумасшествие — в истязания и казнь Иисуса. Поэтому я не могу найти себе спасения на земле. Надеюсь найти его на небе, когда пройду свой бесконечный путь — по прекрасному миру адовый путь... Чем больше моя вера, тем труднее мне смотреть в глаза Всевышнему. Это что-то да значит, правда? Не самый ли это верный для меня путь к прощению? О, да простится мне!.. Но не оставлю ваш вопрос без ответа: сюда я пришёл, чтоб сказать: вы повёрнуты к народу своему, пан Тур, — лицом, которое пусть и прячете; не отворачивайтесь от народа своего и будете спасены, ибо вы нужны своему народу, вы его герой — плоть от плоти, кровь от крови; ваш народ — это ваш Бог, не оттолкните его равнодушием или презрением, не ударьте сапожной колодкой. И тогда ваше спасение я вижу так же ясно, как сейчас вижу эту корчму... И сам я хочу спросить: что поддерживает вас, на что опираетесь, идя по своему пути? кто возвёл несокрушимую крепость у вас в душе?.. — тут Агасфер взмахнул рукой. — Нет... я сам и отвечу: конечно же Он. Но вам ясно ли это?

Не долго раздумывал Тур.

— Были у меня сомнения, добрый пан. Они и ныне иногда являются ко мне, — когда приходится вершить суд, когда приходится искать истину. Кто я такой, чтобы судить, чтобы карать или миловать?.. Я искал опоры в проповедях священника, я искал опоры в мудрых старых книгах, в речах отцов и дедов, в железных доспехах, по наивности — в старинных, проверенных латах опоры искал... Я нашёл, однако, опору у себя в сердце. Когда чувствуешь, что в сердце твоё смотрит Бог, отмети любые сомнения — все твои дела хороши... Только Бог поддерживает меня, но мне этого достаточно, — при этих словах Тур улыбнулся светло. — Бывает оглянусь: сплошь надёжные плечи вокруг — не предадут, не выдадут. Но не в моём обыкновении на них опираться. Не умею и не хочу просить. Всегда — сам. А Его просить не надо; Он всегда смотрит в сердце и знает, кто чего достоин, кому чего нужно, кто верит или нет... и нужна ли кому истина. Несу столько, сколько могу. И много, и мало.

— Ах, пан рыцарь! Как искренне, как славно и как верно! — воскликнул растроганно Агасфер. — Я бы жизнь отдал за то, чтобы иметь возможность сказать так.

Тут мимо проходила Сара и, услышав Агасфера, фыркнула:

— Жизнь отдавать за слова! Фу! Какая глупость!..

— Я в добрых делах ищу искупление, — продолжал между тем Агасфер. — Но вот наказание — не получаются у меня и добрые дела...

— О каких добрых делах говорит пан? — наклонил голову Тур.

— Я не мелочь всякую беру в расчёт. Накормить голодного, заплатить за крышу над головой для нищего, подбросить соломку под падающего, вылечить болящего... это я могу. А вот нечто соизмеримое с моим грехом, с моим деянием чёрным сделать не в силах.

— Например... — вдруг подал голос Певень, опрокинув свой кубок; он, стало быть, краем уха прислушивался к разговору и, верно, кое-что из него понимал.

— Например? — Агасфер задумчивым взглядом окинул сидящих в корчме, потом перевёл взгляд на Сару, Иосию. — Например, научить свой народ жить по чести — не обманывать там, где есть возможность обмануть, не обирать тех, кого есть возможность без страха наказания обобрать, не обижать тех, кто не может защитить себя... направить народ свой по прямому пути непорочности и благонравия. Вот это было бы доброе дело, какое помогло бы мне вернуть доброе имя моё, которое я никому не называю, — имя того законопослушного иерусалимского сапожника, что ещё не умер во мне.

— Да уж!.. — совсем по-птичьи выпучил глаза Певень, которому весьма удавалась роль застольного шута. — Это было бы доброе дело, за какое бы я с утра до ночи согласился кукарекать. Взять, к примеру, Иосию с Сарой... Они думают, что обхитрили всех, а сами даже не знают, что будет с ними завтра.

Лик Агасфера при этих словах просто-таки повеселел (что, заметим, весьма не свойственно для Вечного жида, столетиями являвшего собой образ вселенской тоски).

— Это так же верно, как то, что прямо у тебя над головой спрятана их кубышка. Третья доска от стены...

Вместе с кубышкой не спрячь свою честь

Все, кто слышал это, — и Певень, и Тур, и мрачный человек в маске волка, молчавший весь вечер, и прочие из Туровой дружины, — подняли головы, чтобы взглянуть на потолок, кое-где покрытый копотью, где-то тёмными разводами от потёков, а где-то затянутый тенётами. А когда они опустили глаза, как бы ожидая от Агасфера разъяснений, обнаружили, что его за столом уже не было. Огляделись. Но его не было уж и в корчме. Однако не придали этому особенного значения, поскольку всех более занимало, действительно ли в указанном месте припрятана у Иосии заветная кубышка?

Лишь неприятно поразилась Сара, когда вдруг увидела, что нет Агасфера за столом. Только что был... и вот его нет. Не иначе без проделок дьявола тут не обошлось. Забеспокоилась Сара, не провёл ли её захожий плут, не рассчитался ли с ней пособник дьявола вонючими козьими катышками вместо показанных золотых монет? Вспомнила многоопытная женщина: уж очень легко этот пройдоха с золотишком расставался — небрежно пускал монетку катиться по столу. Дрожащей рукой достала из кармашка передника два золотых. Всё было без обмана...

И уж через минуту забыла женщина про Агасфера.

Над собой беды не чуя, стоял за прилавком Иосия, возле маленького бюро, заляпанного чернилами, и делал записи на двух листках. На одном листке — для отвода глаз, для жены, например, у которой в обыкновении было совать повсюду свой нос, даже к нему в святая святых, в ящичек с деньгами; показные тут делались, грустные записи — что ни строчка корявая, то убыток; на другом листке делал мудрец записи для себя, тут были записи честные, радующие и глаз, и сердце, — с красивыми прибылями записи и красивым же почерком.

Тут услышал Иосия громкий и пронзительный, как петушиное кукареканье, голос Певня. И пренеприятный этим голосом был возглашён вопрос:

— Иосия, у тебя есть деньги?

Бедный Иосия даже вздрогнул у себя за бюро и выронил перо. Кабы услышал он этот вопрос во сне, это был бы самый кошмарный для него сон; но услышал Иосия этот вопрос наяву; значит, кошмарная была явь...

— Про какие деньги изволит спрашивать пан? — чтобы не кричать о деньгах через всю корчму, Иосия скоренько подошёл к столу, за которым восседали и угощались уважаемые паны.

— А про те деньги я спрашиваю, — тянул из него жилы, с ехидной улыбочкой куражился Певень, — какие ты обманом взял у здешнего народа... у моего народа... у нашего... — и он повёл рукой вдоль помещения корчмы.

Наступила полная тишина. Даже музыканты играть перестали, желая услышать, чем закончится этот разговор.

Иосия изменился в лице.

— Обижаете, пан Певень. Таких денег у меня нет.

— А какие есть деньги? — совсем по-петушиному наклонил голову набок Певень.

— Только те, что я получил вот от этих почтенных господ, — и Иосия сделал глубокий поклон в сторону нескольких голозадых мужиков. — Да от торговлишки мелочной.

— Нет, значит, денег!.. — совсем нехорошо заулыбался Певень, сверкнув кольцом в ухе. — А в потолке не припрятал ли часом кубышку?

— Нет у меня денег, — твердил своё корчмарь.

Тут Певень, озорно вскочив на лавку, а затем на стол, покосился на Тура. Приняв его молчание за одобрение, спросил Иосию, которого уж ноги едва держали:

А под третьей доской от окна, — и он указал пальцем на эту доску, — нет ли у тебя денег?

— Нет, пан, — смертельно побледнел корчмарь, и губы его, белые как мел, задрожали.

Тогда Певень нажат снизу на указанную доску, и она легко подалась. Он отодвинул её, пошарил рукой во тьме чердачного пространства и вдруг извлёк на свет довольно крупный горшок. Развязав тряпицу, закрывающую горловину горшка, Певень высыпал себе на ладонь горсть серебра.

— Эхма!.. — воскликнул один мужик. — Отродясь таких денег не видывал!

— Беда! — согласился другой. — И зачем мне такие деньги?..

Сара вспыхнула от гнева:

— А я думала, у тебя всего одна кубышка!.. — слово «кубышка» она по-змеиному прошипела.

Иосия так и ожёг её взглядом.

Сообразив, что сболтнула лишнее, Сара мигом остыла и прикрыла рот рукой.

— Нет, говоришь, денег! — посмеивался довольный такой удачей Певень; потом, высыпав серебро обратно в горшок, сунул его себе за пазуху. — И верно: денег у тебя нет...

Иосия стоял посреди своей корчмы онемевший и окаменевший. Наверное, впервые в жизни он не знал, что сказать и как поступить. С деньгами-то он уже попрощался. Похоже, сейчас он прощался с жизнью — и своей, и жены, и детей; слышал он, что Тур не прощает лжи; говорили, лгунов и мошенников он на воротах вешает.

Тишина наступила в корчме зловещая. И с каждым мигом тишина эта всё громче звенела у Иосии в ушах. Чтобы не упасть от волнения и предательски подкатившей слабости («Откуда? Откуда узнал про тайник этот вездесущий Певень?.. Такой хороший тайник, что я сам о нём забывал!..»), он покрепче ухватился за край столешницы.

Неожиданно для всех в тишине этой подал голос человек в маске волка, мрачно молчавший весь вечер. Он сказал Туру:

— Мы могли бы и простить...

Тур кивнул:

— Я тоже думаю так... Оставь им, Певень, эту кубышку. Ты видишь, они работают не покладая рук. И детишек, посмотри, под лавкой без счёту. Умей быть великодушным, брат. И увидишь тогда, что многие тебя любят...

Во времена лихие премного выдумчив народ

Дa, многие говорили уже, что великодушен и справедлив Тур, и многие потому его искренне любили. Но, верно, не со всеми он умел быть великодушным; верно, грешки у иных были столь велики, что люди эти не могли рассчитывать на великодушный суд человека, возложившего на свои плечи тяжкое, очень тяжкое бремя судьи, и от него страдали. И говорили про него только чёрное, тайно или явно говорили, но чаще тайно — из берлоги нашёптывали на тропу, из густого куста пускали слух по ветру, птице перелётной подвязывали наговоры к хвосту...

Говорили они, что Тур вообще не человек, а оборотень. Лучше не искать встречи с ним. И, как всякий оборотень, он будто заколдован от оружия, его ни пуля, ни сабля не берут. Может, Тур — дикий бык рогатый, может, волк он косматый... Не случайно же, ох, не случайно из турьего черепа шлем себе сделал, и не случайно же возле него день и ночь тот Волк трётся!..

Надобно нам здесь заметить, что в те старинные времена поверье в оборотней было широко распространено в народе — и не только в литовском, русском, польском, но и вообще в мире; и корни этого поверья исходят из самых древнейших эпох. Многих королей и царей считали оборотнями, а также князей и графов, не говоря уж о колдунах, много знающих, многоопытных лекарях, об аптекарях, умеющих составлять хитрые снадобья, о колдуньях, кои готовят из жира младенцев и чародейных трав волшебную мазь. Славяне верили в волкодлаков — волков-оборотней, составлявших будто бы свиту бога Велеса. Волколаками называли колдунов, принимающих образ волка, или несчастных, превращённых в волков чарами колдовства. У германцев волк-оборотень известен под древним именем вервольфа; у итальянцев — lupo mannaro; у французов — loupgarou; у испанцев — hombre lobo; у португальцев — lobisomem... Однако справедливости ради следует сказать, что оборачивались не только в волков. В Скандинавии есть легенды о медведях-оборотнях. Многие воины мечтали обрести медвежью силу и облик медведя на время битвы; и они заворачивались в медвежьи шкуры; называли таких воинов bearsark, что означает «медвежья рубаха». На Востоке из столетия в столетие рассказывают легенды о девушке-лисе; она была великолепной любовницей, способной ласками своими свести мужчину с ума, и предпочитала она спальни императоров. Верили также в оборотней-крыс, или крысолаков; их целые полчища будто бы обитают и ныне в крупных европейских городах — в Париже, Тулузе, Неаполе, в Венеции. Ведьмы, как известно, порой обращаются в кошек...

Если доброму читателю угодно, мы легко продолжим список оборотней, ибо в этом вечном мире под вечным небом чего только ни бывало и каких только оборотней ни видел бледный свет луны... Брэзия, дочь Кинира, была превращена Венерой в птицу буревестник, а Полифонта — в медведицу. Гиппомен и Аталанта за неуважение к храму Цибеллы — во льва и львицу. Латинский царь Пикус, муж Цирцеи, — в дятла, Перифас — в орла. Нимфу Хелонею за её медлительность Юпитер превратил в черепаху. Дочь Лаомедона Антигону богиня Юнона обратила в цаплю. Греки и римляне сложили немало мифов о превращениях героев в соловья, ласточку, удода, сороку, ворону, щегла, лягушек, коров, лошадей, оленей, свиней, лебедей, ястребов, кузнечиков, ящериц, муравьёв, а также — в деревья, кусты, цветы, скалы. Юпитер, прельщённый красотой и белизной лица Европы, дочери финикийского царя, превратился в быка и похитил её. Кто они все, если не оборотни?..

Так и о нашем герое, и о людях его слагали в простом народе мифы — добрые или недобрые, — а иные показывали место в глухом лесу, где дружина Турова в полнолуние обращается в волков, и показывали пни и могучие, торчащие из земли, перепутанные корни, за которые оборотни цепляются зубами, а потом переворачиваются через голову и вновь принимают человеческий облик...

Но и то верно, что от многочисленных бедствий, связанных с войной, у местного населения были совершенно расстроены нервы; и оттого людям виделись как бы наяву всевозможные призраки. Учёные мужи того времени предполагали, что от худого питания ещё случалось раздражение органа зрения, и виделись людям всадники в ночи, оборотни-волки, рыскающие но лесу, оборотни-люди, гуляющие в корчмах, всевозможные мушки, мелькавшие перед страдающими глазами, пёстрые змейки об одной и о двух головах, и, понятно, бесики (как же без них!) — один из ушата глядит, воду мутит, недуги на голову хозяина стяжает, другой из запечья рожи корчит, страшно в дом войти, третий, виляя худым и прыщавым розовым задом, мочится на твой порог и тем предвещает неминуемые беды, четвёртый приплясывает на порожном камне, призывая лихо в дом, пятый пугает свиным рылом во тьме, шестой сладострастничает, отвлекает от Бога и манит в сети греха, седьмой грозит побить дубьём...

А и то правда, что чем тяжелее бывает бедствие, тем суевернее, выдумчивее становятся люди...

Тот, о котором все говорят, уже не принадлежит себе

Любашу уже отпустили лихорадки, и появилась кровинка в лице, и можно было бы сказать, что девушка вполне поправилась, если бы не слабость. Сердце рвалось туда, в лесную хижину, где ещё, возможно, ждал её, не ушёл любимый, но не доставало сил даже самой взобраться на коня — не то что проделать долгий путь. Только и могла Люба, что с крыльца сойти и дойти до берега речки, до милого тальника, созвучного грустному сердцу, — с плакучими ветвями. Там была у неё заветная скамеечка. Сиживала над водой грустящая Люба, закутавшись в тёплую шубейку, смотрела за речку, полноводную после дождей, на прозрачные зелёные струи, бегущие быстро и крутящиеся воронками у самых ног, на прозрачный холодный лес.

Все домашние замечали, что Любаша грустила. И только братик Винцусь знал в точности — почему. Да, пожалуй, две горничные девушки ещё догадывались; они ведь слышали, как юная госпожа их в болезни, в бреду, твердила одно имя — незнакомое имя, не из местных — похоже, что имя того шведского солдата, который приходил, отчаянный, тёмной ночью и смотрел на окна и которого молодой пан насилу прогнал.

Как-то, сидя на своей скамеечке, занятая мыслями о Густаве, вдруг заметила Люба всадников за речкой в лесу — далеко-далеко. Они медленно проезжали по холму за голыми деревьями и хорошо были видны на осенне-серебряном аксамитовом полотне небес. Первый, второй, третий... десятый. А первый, когда Любаша вернулась к нему взглядом, показался ей очень знакомым — плечи, осанка, наклон головы, изгиб в запястье руки, уверенно держащей уздечку... точно ехал это там брат её Радим, и за ним следовали какие-то люди.

Любаша поднялась со скамеечки, чтобы стать заметней, чтобы помахать брату рукой и позвать его. Но, вставая, зацепилась она полой шубки за ветку и, пока ветку отцепляла, утеряла всадников из виду. Когда опять устремилась взором к лесу за речкой, там никого уже не было. Собралась было панночка уходить, глядь... а всадники те уж по берегу едут — вытянувшись гуськом вслед за первым. Однако обманулась Люба: не было среди них Радима, а ехал впереди... сам Тур — могучий, величавый, неспешный. Камень на каменном коне...

Так и обомлела Люба. И до того-то без сил была, а теперь силы и вовсе её оставили. Испугалась очень. Села на свою скамеечку ни жива ни мертва.

Совсем близко проезжали всадники, совсем рядом правил коня загадочный Тур, ибо речка здесь была не широка. С того бережка на этот доброму коню — два раза скакнуть. Любаша молилась всем святым, чтоб не заметили её. Но заметили — Тур заметил. Он голову к ней повернул. И блеснула серебром «личина», а из-под «личины» взглянули строгие глаза — совсем как у брата глаза, когда тот бывал строг.

Проехал мимо Тур, а за ним его люди. Вечером Люба узнала, что недалеко от имения был бой. Шведский отряд будто повернул с большака к Лознякам, и Тур с дружиной напал на него. Разбить шведов будто не удалось, но побили многих и отогнали отряд, наладили его к Пропойску. Шляхтичи Ланецкие во главе с седоусым Яном, а с ними все домашние и дворовые, добрые христиане, в маленькой домашней церковке возносили благодарственные молитвы Царю Небесному за заботу Его и любовь и молились за здравие защитника лесного, за воинское умение спасителя земного — Тура. И Радим с ними был, хотя едва успел к молебну, ибо всё время с Марийкой проводил, иной раз не являлся он и на ночь.

Грешна была Любаша: за молитвой позволяла себе посторонние мысли; всё о Туре думала — с глазами, как у брата, и о брате думала Радиме — с глазами, как у Тура. Сравнивала. Хорошо ведь знала сестрица братовы глаза. Ростом и сложением, повадкой, благородством и готовностью сострадать бедному, обиженному, готовностью помочь слабому, защитить его Тур превесьма на Радима был похож. Да и не одна она так думала. Образ Тура, о котором говорили все, образ героя, защитника, становясь постепенно достоянием многих, всё более ясно в народе складывался и определялся в черты, в какие легко укладывался образ Радима. Ещё до болезни слышала Люба в рабовичской церкви, как кто-то из прихожан, с оглядкой на неё, шептал другому, будто Тур — это её брат... Народ — глазастый; и если хоть один увидит — считай, тайне не бывать, — будто все увидели; и понесёт молва имя высокое далеко; длинен у молвы хвост, да уж птицу эту, выпустив, более не поймаешь... Однажды обратив внимание, потом прислушивалась Люба, и в другой, и в третий раз слышала, что говорили совсем разные люди: когда Тур снимает свой дивный шлем, всем открывается лик молодого шляхтича Радима Ланецкого.

Томиться сомнениями, мучить себя догадками и ждать, когда тайное откроется само, девушки не любят; тем более, если речь идёт о близком человеке. Не хотела долго оставаться в неведении и Люба. После домашнего молебна, в сумерках, улучив подходящую минутку, неслышной тенью скользнула Любаша в покойчик к Радиму и заговорила с учтивостью:

— Ответь, мой дорогой брат... Не ты ли есть Тур?

Радим сначала ничего ей не сказал, а только засмеялся и отвёл вдруг погрустневшие глаза — непонятно от чего погрустневшие.

Потом, однако, нашёл он и слова:

— Любаша, душа! Что за небывальщина родится в твоей красивой головке?.. Оставь.

— Нет, ты ответь! — настаивала Люба.

Радим с улыбкой развёл руками:

— Ах, сестра! Тур — там. Я — здесь. Что мне ещё сказать?

Однако заминка эта в поведении брата, имевшая место, когда она задала ему неожиданный и прямой вопрос, укрепила Любашу в её подозрениях. И она уж до конца уверилась бы в том, что Тур и Радим есть одно лицо... если бы сам Тур не явился однажды к ним на подворье.

Дня через два после сказанного разговора Радим в горенку к сестре зашёл за какой-то мелочью. Почти вслед за ним забежал бледный Криштоп; у старика губы тряслись и тряслись же руки, когда он объявил молодым панночке и пану... что пан Тур ожидает у ворот.

Услышав это, Радим распахнул окно, и они с Любашей глянули вниз. Действительно некий всадник ожидал у ворот. Кто именно, не было видать, ибо высокая брама скрывала его; виден был из Любашиного окна только круп коня. Чуть в отдалении ожидала его дружина; не спешивались, стояли недвижно. Не подавая голоса, всадник постучал в ворота древком пики — стукнул три раза. Да так сильно он стучал, что створы ворот заколыхались. Дворня от страха попряталась, и некому было ни открыть, ни спросить, кто пожаловал. Тогда всадник отъехал от ворот — взглянуть на окна дома. Тут-то Люба и увидела, что это был сам Тур, и в волнении заколотилось у неё сердце. Хоть и далековато было, но уверилась: Тур, сам Тур... И осанка благородная, и стать, и плечи, и шлем его дивный, и серебряная «личина», и тот же напряжённый строгий взгляд из тёмных провалов глазниц.

— Открыть? — громким шёпотом спросил Криштоп.

— Не спеши, — покачал головой Радим. — Знать бы, что у него на уме...

— Разбойник... Что у него может быть на уме? — переполошённо прошептал в ответ старик. — Видно, он решил, что мы здесь лучше других живём, из несчастных кровь сосём...

— Может, он свататься надумал, — усмехнулся Радим. — Вон у нас какая красавица на выданье!..

Любе даже нехорошо стало от этих слов. Потемневшими глазами взглянула она на брата. Его счастье, что не увидел он гневного взгляда её. А он не увидел, ибо на Тура смотрел... Не шутил бы так Радим, кабы знал, что не пустое у сестрицы его уже сердце, что есть на свете человек, который сейчас далеко, который неведомо где, да и жив ли, о том Люба не знает... но жив он или нет, далеко или того далече, однако в сердце он у неё — крепко и навсегда...

Ещё несколько мгновений стоял Тур у ворот, но Любаше мгновения эти показались вечностью; совсем глупая беспокоила мысль: действительно, вдруг он в жёны звать её надумал?.. Не набравшаяся ещё сил после хвори, девушка готова была лишиться чувств. И облегчённо вздохнула Любаша, когда увидела, что Тур с холодным спокойствием тронул поводья и поехал прочь.

— Уберёг Господь! — над самым ухом у панночки молвил Криштоп, взирая на то, как вслед за Туром удаляется дружина.

А Радим, кажется, и не волновался вовсе, не пугали его чужие люди, проезжавшие мимо и заглядывавшие во двор.

— Тур там, я здесь, — затворил он окно. — Что я могу ещё сказать, любезная сестрица?

И всё-таки сомнения у Любы оставались. Не всякий ли достойный может теперь назваться Туром?.. Тур был там, но он вполне мог быть и здесь, и ещё где-то, и ещё... в четвёртом, в пятом месте... Он уже мог быть повсюду. Поднявшись высоко в своих деяниях и в молве людской, сделавшись как бы хоругвью победоносной для затравленного, ограбленного, раздетого народа, он — герой — уже себе не принадлежал. Безликий, но многоликий; тяжёлый рыцарь, но лёгкий и быстрый, как бесплотный ветер; никем не познанный, но понятный; вызывающий страх, хотя будто и добрый, и справедливый; то исчезающий, то вездесущий; всегда непобедимый, он стал волшебной силой, стал божеством... которое везде.

Мальчишечье сердце, мужающее в сердце героя

Но ни капельки страха перед таинственным и грозным Туром не было у нашего Винцуся. Конечно, когда Винцусь увидел его в первый раз — тогда, на ночной дороге, — он маленько струхнул, что уж тут кривить душой; однако в том была сестра виновата. Случается: один забоится, и все забоятся; заразителен страх (как, впрочем, и смех, и грусть, и уныние заразительны). Был бы Винцусь один, то даже с дороги не съехал бы. Теперь он в этом нисколько не сомневался... Вот и давеча, когда этот Тур, весь окутанный тайной, близко подъехал к имению, когда древком в ворота тяжело стучал, когда вся дворня по закуткам дрожала от страха, и даже попрятались в конуры испуганные псы, вовсе Винцусю и не было страшно. Более того, мальчик собирался ему ворота открыть...

В расстроенных чувствах вздохнул Винцусь.

...собирался открыть ему ворота, да замешкался в сарае с пистолетом; пока доставал оружие из тайника, пока под полами кафтана его прятал, уже уехал славный Тур.

А хотел Винцусь к нему в войско попроситься.

Слышал мальчик разговоры брата с сестрой о Туре, слышал разговоры отца с Криштопом, и мужики о Туре говорили с утра до вечера, слышал. Но ни разу не слышал он о том, где Тура искать, где укрывается он со своей дружиной. Не призрак же Тур, в самом деле!.. Где-то надо ему и на ночь голову преклонить, и хлеб положить, и людей разместить, и коней от непогоды спрятать, и всех накормить возле общего котла. Где-то надо отдыхать смельчаку Туру, который никому из чужих спуску не даёт. И задумал Винцусь отыскать его жилище, прийти туда и честно, по-благородному, по-шляхетски, на сердце своё юное, искреннее, желающее геройства и славы, руку положа, попроситься к нему в войско... Вот и пистолет уж у Винцуся есть! Видно, что хороший пистолет; такой и в руке у младенца — оружие грозное. Можно даже не сомневаться: примет юного героя к себе Тур.

Но это в мыслях всё так ловко и гладко у Винцуся выходило. А на деле иное. Ежели на то самое сердце — благородное, шляхетское, сердце юное, искреннее, желающее геройства и славы, — руку положить, то надо признаться себе, что тогда, на ночной дороге, увидев Тура с дружиной впервые, он совсем не маленько струхнул, речь у него даже отнялась да подкосились ноги, и сам он не заметил, как оказался в придорожных кустах, аккурат за спиной у сестрицы... Стыдно, конечно, такое вспоминать. Однако когда это было!

Винцусь наш с той поры немало возмужал.

Так, думая о Туре, целые вечера проводил Винцусь в одиночестве — в своём тайном месте в сарае. От нечего делать, за думами этими он чистил ветошкой сокровище своё — шведский пистолет. И начистил его до зеркального блеска.

Слаще мёда — только поцелуй

Возлюбленную свою Радим называл Марийка-душа; в другой раз — Нежное женское сердце, ибо сердце её, трепетное, безмерно любящее его (и давно!), было в ней — главное, и хорошо ему, возлюбленному, блаженно было в сердце её; за красоту её девичью — Свет очей; за доброту и заботу, за притяжение и искушение — Томленье сердца; за чуткость, за любовь к ближним, за сострадание к болящим и неимущим — Марийка, добрая христианка; за красивый нежный голосок, который она присоединяла к голосам других девушек на хорах, — Ангел-птичка... Нам не назвать тут всех удивительных имён, какими нарекал Радим свою Марийку, как ни ему, ни ей всех тех имён не упомнить, поскольку велика, безгранична была любовь их, которую постигнуть — то же, что пуститься в очень дальний путь, то же, что из краёв суровых, полуночных отправиться в паломничество в Святую землю... и велико же было его воображение. Ни один мудрец не возьмётся оспорить: у того, кого любишь всем сердцем, много ласковых имён.

В доме, где жила Марийка, в доме православного священника, отца Никодима, во всех комнатах слышен был нежный дух мирры, ладана, стиракса, дух сандалового дерева, дух воскурений. Радим любил этот дух, так как для него дух названных благовоний давно соединился с образом любимой и стал как бы духом её — духом красавицы Марийки. Любимая рассказывала ему, что благовония эти привезены из очень далёкого далека, так издалека, что и не представить, — из Счастливой Аравии. Есть ли вообще такой край под небом — Счастливый, — не мог Радим сказать. Много он книг прочитал — всё больше о бедах и страданиях людских, об испытаниях, о войнах, о смерти. И вокруг себя с детских лет видел и беды, и страдания, и испытания, и теперь войну, и смерть. И весь мир был ныне в огне. Переспрашивал он с сомнением:

— Есть ли, душа Марийка, край такой под небом?..

— Есть такой край, — отвечала Марийка, завязывая ему в ладанку кусочек благовонной смолы, ладана праздничного. — Разве не должен быть под небом хоть один счастливый край?..

Так чудно, так умиротворяюще всегда пахли руки её. Радим мог вдыхать этот запах бесконечно. От сестрицы Любаши тоже всегда приятно пахло — чаще горлачовкой[72]; корни этого растения Люба клала для запаха между платьев в сундуки; иногда — калуфером, листьями которого она перекладывала бельё и платье.

А теперь от милой Марийки ещё пахло мёдом.

— Разве это не чудо необъяснимое, Радим: каждое утро кто-то оставляет хлебы у нас на крыльце. И мы не можем увидеть — кто. Мы весь хлеб раздаём голодным.

— Это правда: чудо из чудес! — соглашался Радим.

И был у него праздник на душе, такой праздник — что на коне бы промчаться быстрее ветра, и высокие костры распалить за околицей — до самых Небес взметнуть яркие искры, и пустить горящее колесо с горки — новое солнце зажечь.

— А нынешним утром оставили на крыльце мёд. Мы взяли себе только чашку, — Марийка прямо рукой черпнула мёда из чашки и дала Радиму съесть; облизнула пальчики. — Остальное раздали голодным...

И она поцеловала его, и сладок, и медвян был этот поцелуй.

— Вы поступили, как добрые христиане, — улыбнулся Радим. — Скажи мне, Марийка: это мёд так сладок или так сладки губы твои?..

Теперь и дух мёда был для Радима — дух Марийки.

Две девушки — это уже райский сад

А однажды Радим привёз Марийку в имение, в гости. Обычное, кажется, дело; не одно лето провела Марийка в этих стенах, на этих лугах, под сенью этих вётел, над струями этих вод... Но тогда она девочкой была, с которой вместе росли и нескучно проводили детские и отроческие дни; теперь же заневестилась, вошла во все года и красу. И получился из гостевания праздник. Что правда, то правда: для любящего сердца (как и у Бога!) праздник каждый день.

Пряча лукавый блеск в глазах, Радим представлял подруг по чину:

— Вот — панна Мария. А вот моя сестрица...

И девушки засмеялись. Они давно не виделись, но перед тем немало времени провели вместе за вышиванием.

— Я покажу тебе, Марийка, что вчера вышивала, — и Люба увлекла подругу к себе в горенку.

— И я вышиваю, — призналась Марийка. — Красным шёлком по белому...

— Она вышивает мне сорочку, — открыл секрет Радим.

В горенке у Любы девушки как будто позабыли про него, склонились над рукоделием, гладили руками полотно и смотрели на свет шёлковые нити, дорогой королевский товар, и хвалили новые пяльцы, сработанные кем-то из мастеровитых мужиков. Две птички на одной ветке прелестно щебетали.

Радим сидел на лаве у двери, косая сажень в плечах, подпирал стену, девушками любовался.

— Ах, в каком я прекрасном саду!..

Вряд ли слышали девушки его восклицание — так были рукоделием увлечены, затейливым узорочьем, где-то напоминающим листочки, где-то цветы и кресты, где-то — переплетённые травинки, где-то — снежинки, где-то — будто бы рябинок гроздь, где-то павлинов, гуляющих по саду, а где-то — петушков и лошадок.

— Но не загрустил ли наш кавалер? — вдруг спохватилась Люба и подняла на брата глаза. — Быть может, он нам расскажет что-нибудь увлекательное? Ты знаешь, Марийка, наш Радим — есть кладезь всяких занимательных историй. Возможно, он даже придумывает их сам.

— Это потому, что он много читает, — не согласилась гостья. — Как мой папа.

— Он знает презабавную историю о кукушечке, — напомнила Любаша.

Радим устремил на неё строгий взгляд.

— Расскажу вам лучше о Минотавре...

И он поведал им историю, старую, как мир, — историю об ужасном чудовище с туловищем человека и головой быка, о Минотавре, сыне Пасифаи, жены критского царя Миноса, и одного быка, посланного Посейдоном.

— Заперт Минотавр был в огромном дворце Лабиринте, выстроенном специально для него, во дворце с бесчисленными, запутанными коридорами. И питался Минотавр человеческим мясом. Афиняне, провинившиеся перед всесильным Миносом, платили критскому царю дань — каждый год посылали на съедение чудовищу семь юношей и семь девушек — юных и прекрасных. Их запирали в Лабиринт, где они плутали по полутёмным ходам и переходам, пока не попадались Минотавру. И не было у них никакой возможности спастись, ибо не имели они оружия и не знали выхода из Лабиринта, а Минотавр был беспощаден... Долго бы терпели афиняне, долго бы отдавали на съедение чудовищу лучших своих детей, ибо могущество Миноса не имело предела, но нашёлся среди афинян герой по имени Тесей — сын афинского царя Эгея. Он отправился на Крит вместе с афинскими юношами, снедаемый неодолимым желанием убить Минотавра... Когда афиняне прибыли на Крит, дочь царя Миноса Ариадна увидела Тесея среди других юношей и сразу полюбила его. Стремясь спасти Тесея, Ариадна дала ему клубок ниток, чтобы герой мог найти обратный путь из Лабиринта, и острый меч, чтобы он мог постоять за себя... И Тесей, благодаря заботе возлюбленной, не заблудился в Лабиринте, а встретив в одном из тёмных переходов чудовищного Минотавра, пронзил его мечом...

Когда Радим замолчал, сказала Люба:

— Думается мне, не случайно брат Радим поведал нам именно эту историю. Я что-то слышала уже о Минотавре и тоже подумала о нём, когда впервые увидела Тура...

— Ты видела Тура? — поразилась Марийка.

— Даже дважды. И расскажу тебе об этом после. Но уже при первой встрече, когда пряталась в какой-то лощине, а Тур, быть может, заметив меня, остановился и сурово смотрел мне прямо в глаза... тогда... тогда я и подумала о Минотавре — что этот Тур похож на него...

— Ты ошибаешься, сестра, — несколько разочарованно возразил Радим. — Сходство между ними, конечно, есть. Мне к тому же думается, что под турьим шлемом скрывает лицо благородный, образованный человек, шляхтич из местных или пришлый, которому история о Минотавре и подвиге Тесея определённо известна. Но они разные, как огонь и вода. Наш Минотавр делает из нашего края Лабиринт для наших врагов, а не для несчастных, отданных на заклание. Многие, очень многие сильные заблудятся здесь и станут добычей для Минотавра.

Слушая брата, Любаша вздыхала. Она думала о Густаве, который, должно быть, ещё ждал её где-то там, в лесу, покинутый ею в избушке, в самой глубине Лабиринта, а может, уже и не ждал, ушёл, потеряв надежду, и плутал по бесчисленным «ходам» и «переходам», блуждал в холодной тёмной чаще в поисках выхода, и не было у него спасительной нити Ариадны, и не было острого меча, и не подсказывали дороги звёзды, ибо небо затянуло тучами, и, возможно, вчера, позавчера... попался он в руки Тура — грозного Минотавра — и был растерзан им... И не увидеть, и не увидеть ей больше любимого, не услышать голоса его, так радовавшего ей сердце, не почувствовать силы его рук, не прижаться к его груди, такой широкой и крепкой, будто вмещавшей весь мир — и её мир, мир её мечтаний, любви, чаяний...

Грустила Люба, тревожилась, однако умела скрыть и грусть, и тревогу свою, занимала гостью разговорами и рукоделиями.

Глаз не отводил от девушек Радим. Обе они были хороши — одна другой краше — два цветка, две свежие розы.

— Ах, в каком я чудесном саду!..

Судишь человека — помни, что тебя судит Бог

Там, где тихая речка Реста впадает в Проню, есть невысокий холм, но не в месте, где сливаются эти реки, а верстой южнее, в глухом лесу. Ни по воде к этому холму не подобраться, ни дорогой проехать, ни тропою пройти. Ныне на этом холме ничего нет, кроме сосен, нескольких кустиков и старой рыжей хвои, опадающей год за годом, век за веком. Если поднимется путник на этот холм, если присядет, уставший, на валежину, может, увидит под ногами несколько камней, одетых зелёненьким нежным мхом, может, ещё несколько яминок приметит да канав, дно которых давно покрывает толстый дёрн и края которых делает покатыми. А когда-то здесь стояло крепкое городище...

Поставили это городище старообрядцы-стрельцы, бежавшие из российских земель и спасавшиеся в дремучих литовских лесах от казней и расправ[73]. Солнечный луч в этих лесах легко терялся, а беглецы каждый кустик, каждый камень, каждый пенёк вызнали и нашли себе здесь новую родину. Два десятка лет прожили, отстроились, обустроились — затворились в скитах, в раскольничьих монастырях. В каждом таком ските, похожем на крепость, стояло у раскольников множество изб, крепких и больших, как боярские палаты, со многими покоями-кельями, с ходами и коридорами, тайными и явными, с подпольями и чердаками, с хитрыми чуланчиками-тайниками и с выходами на все стороны, чтобы в случае опасности легко можно было спрятаться от преследователей или убежать... Едва на ноги стали и головы подняли, как русский государь, от которого бежали они, к ним сам пришёл; гонялся русский царь за шведским королём, за гордым, рыкающим северным львом, и сам не заметил, как спугнул с насиженных мест недругов попроще, помельче — давних своих ненавистников, раскольников, исповедующих верность старому обряду.

Богу помолясь, в провидении Его не усомнясь (и потяжелее бывали испытания!), с городища своего староверы снялись и ушли на юг — в места ещё более глухие, где и птицы-то, кажется, не летали, и зверье оставалось непуганое, и там, в пустынях, неведомых ни польскому королю, ни великому князю литовскому, построили мятежные себе новые скиты.

Однако оставленное на холме городище не долго пустовало. Когда последние раскольники ушли, когда затих в лесу скрип их телег и смолкли в чаще голоса скитальцев, обосновался в их гнезде со своей дружиной Тур... Раздольно было дружине в просторных раскольничьих избах; и весело Туровым людям было у высокого общего костра, возле которого плясали вечерами под жалейку, лиру и бубен, — пела бы душа, а ноги спляшут; и страшно, ох, страшно было пленникам — шведским мародёрам, разбойникам, татям, надувалам-жидам, иезуитам-душехватам[74] — в тесных тёмных подпольях.

Одно время о том в округе не знали, многие даже не верили, что вообще существовал такой Тур; ежели призрак — то он и есть призрак, у него нет места и времени, из небытия он является, в небытие и уходит, от призрака и пыли не остаётся, а ежели дитя молвы он — то с молвой однажды и умирает, как всегда ослабевает ветер, даже самый сильный, что ломает деревья... Но с течением дней и недель расползлись по округе слухи, и имели они всё новые подтверждения, и множились, и укреплялись, и наконец потянулся любопытный народ к раскольничьему скиту — сначала просто поглазеть из кустов, а если повезёт, то попроситься в дружину, потом — спросить совета у честного, затем — просить помощи, защиты у сильного и благородного, и наконец стали являться к Туру справедливому и великодушному за праведным судом...

Славный Тур, которого теперь видели и слышали все, который воплотился для людей в образе ясном, быстро стал народом любим, ибо был щедр, и дающая рука его не оскудевала, и был он всегда верен своему слову. Казалось, чем больше он горемычному народу раздавал, тем богаче становился и ещё больше давал, и делом своим утверждал истину: кто щедр и держит слово, тот богат. Но вершить суды Тур согласился не сразу, были у него сомнения: тот ли он человек, что может понять промысел Божий и увидеть в виновном виновного, а в невиновном невиновного?.. Но уговорили его лесные братья, дружина, заметив ему, что леса здешние, в которых добрые люди живут, должны быть очищены от волков...

Надо нам здесь сказать, что народные суды — явление нередкое в истории. Были такие суды ещё у древних племён — славянских и германских; и вершили их в местах значительных, народу хорошо известных, связанных с поверьями или верой, в священных рощах и на капищах, на возвышенных местах — холмах или на склонах гор, в местах красивых, какие исключительно могли быть обиталищем богов и исключительно в каких должна была вершиться народная, а значит божественная, справедливость, в полях под сенью одиноких вековых дубов или в тенистых дубравах, где лучшие из лучших, решавшие судьбы, дарящие жизнь или призывающие смерть, в роскошном убранстве из листьев и цветов, неспешно, торжественно раскачивались на огромных качелях... Позднее — в Средние века — народные суды становились всё более тайными судилищами, ибо суд — это серьёзная власть, а правители, забиравшие силу, весьма ревниво относились к власти и питали лютую ненависть к тем, кто её доискивался. Иные мудрые правители, видя, что не могут взять власть над народными судами, делали вид, что покровительствуют и потворствуют им. Принцип древний, как мир: не можешь одолеть противника — позови его в друзья... Так, известный император Средневековья, мудрейший из мудрых, удачливейший из удачливых Carolus Magnus[75] часто посещал лично такие суды и даже дал им пароль «Reinir dor Feweri!»[76]. Если суд признавал человека виновным, его неминуемо ждала виселица...

Подобно древним князьям славянским или кёнингам германским, подобно тому же Carolus Magnus, коего мы только что упомянули, восседал Тур на возвышении — на огромном камне, застеленном волчьими шкурами. А стоял тот камень на самом высоком месте городища, и имя ему было Лоб. Расположилась рядом и дружина его. И другие люди смешались с дружинниками, потерялись среди них, как в высоком лесу. Повсюду толпился народ, сидели на камнях поменьше да на плашках старики — с дюжину или больше.

А перед Туром стоял крестьянин — беднее не сыскать; а ежели на лицо глянуть — не сыскать и несчастней. Из лаптей солома, солома и в голове, зипунишко смурого сукна совсем старинный, латанный-перелатанный, а всё одно — в прорехах, рукава по локоть, ручищи из них большие торчат — костлявые и чёрные; волосы не стриженные, оттого и глаз не видать, а видать только большой голодный рот.

Боясь взглянуть на Тура, низко голову опустив, молвил мужик негромко:

— Женщину мою они с печки согнали...

— Что же из того!.. — улыбка едва тронула уголки губ у Тура.

— Так у нас говорят, — пояснил крестьянин, повысив голос, но потом тише добавил: — Так говорят у нас про тех, что берут бабу силой...

Губы у Тура сомкнулись жёстко.

— Ещё что? Говори.

— Последний хлеб у детей отняли...

Удивился Тур:

— У других и полхлеба нет, а у тебя — хлеб. Откуда?

— Да уж какой там хлеб! Кушать хлеб — не беда, а у нас лебеда... — он вздохнул и развёл руками, — мякина, жёлуди да кора.

— Ещё что?

— Младшенький кричал, и его из хаты выбросили вон... Ударился головой о камень...

Взроптали в толпе, услышав про такую жестокость.

Покачал головой Тур, глаза сурово сверкнули из-под серебряной личины.

— Умер?

— Нет, пан Тур. Миловал Господь!

Поразмыслив немного, спросил Тур:

— Скажи мне, добрый человек, видел ли кто твою беду?

— Я видел, — выступил один человек из толпы. — Живу по соседству.

— Что же ты не вступился?

— Стар я уже, пан Тур, вступаться. Старость моя — неволя; до клюки не дойти; где уж молодцам спины мять?

— Так и было, как он говорит?

— Да, так и было.

— Ещё кто видел его беду? — взглянул Тур на толпу.

Тут расступились люди, и вышла на круг Старая Леля.

— Я видела его беду, сынок.

Опиралась старуха на свою вечную суковатую палку. Вся обвешана Леля была оберегами, ладанками, некими корешками и погремушками — коробочками с семенами. В седые космы были цветные верёвочки и ленточки вплетены, а также — кожаные ремешки да все с хитрыми узелками; к поясу приторочены выточенные из кости человечки и всякие животные, кисеты и кошельки, берестяные туески со снадобьями, кулёчки и склянки; на подоле же длинном, до земли, красовались сухие репьи — видать, издалека она шла и юбкой мела бездорожье... Вид у Лели был такой, что её следовало бы назвать здесь колдуньей, но в народе привыкли вперёд называть её знахаркой или лекаркой, так и мы не станем колдуньей её звать.

— Что скажешь, женщина?

Леле явно польстило, что Тур, сей значительный человек, хотя и не король, и не князь, и не маршалок... не назвал её прилюдно старухой.

— Кхе, кхе, сынок!.. — откашлялась она. — Я брела по дороге, когда из хаты выбросили малыша. Да прямо ко мне под ноги...

— И он ударился о камень?

— Ударился, видит Бог! И кабы не я, то и помер бы. Но я несчастному малышу помогла, слово одно знаю, кровь уняла...

Опять по толпе прокатился ропот — как вздох облегчения:

— Знахарка... Лекарка...

Как видно, Старой Леле больше нечего было добавить, и она отступила в толпу. Погромыхивали погремушки, позвякивали склянки.

Тур, склонив голову и глядя на обвиняющего крестьянина из-под шлема, как исподлобья, спросил:

— Скажи, добрый человек, видишь ли ты среди нас людей, которые сделали тебе зло?

— Вот эти трое, — указал мужик на тех, что пытались спрятаться в Туровой дружине.

— Не ошибся ли ты, добрый человек?

— Нет, не ошибся.

Тогда дружинники вывели тех троих на круг.

Их спросил Тур:

— Всё так и было, как говорит этот человек?

Те очень смутились, побледнели. Один шапку мял, другой всхлипывал, третий молча пал перед Туром на колени. Тот, что шапку мял, ответил:

— Было так, да не так... Может, так. Но мы умирали с голоду, а баба на печи ругалась, а чадо кричало — не было никаких сил терпеть... Маленько озлобились...

Тур сделал жест, повелевающий ему молчать.

— А что скажут нам старики, которые все слышали?

— Волки, — сказал один старик, хмуро сверкнув глазом.

— Волки, — молвил другой. — И смотреть на них не хочу.

— Волки, — кивнул третий.

Гордая была осанка у этих стариков...

И другие сказали то же самое.

Воскликнул кто-то в толпе:

— Мир постановил, старики приговорили...

Тогда Тур обернулся к одному из своих людей, которого звали Певень, и велел ему тихо:

— Делай же, что должен...

И ушёл, не хотел смотреть, даже как сворачивали петли.

— Кхе, кхе, сынок!.. — откашлялась ему в спину старуха. — Всё ты правильно делаешь, не томи себя. Знаю я наверное: хочешь неба — умей с честью пройти по земле.

Но за шумом, за общим говором Тур не услышал её слов.

А дружинники раздавали крестьянам деньги. Также — новое платье, и еду, и ткани раздавали. Из сундуков, отбитых у кого-то на дороге, доставали парчу. Хороша была парча!..

Вещее запело петухом, и подкосились резвы ноженьки...

Наконец выпал первый снег. И тут же растаял. Выпал вновь и уж лёг до весны. По этому снегу, как посуху, и собрался капитан Оберг пойти на юг... или на восток... этого он ещё не знал в точности, ибо ему не было известно, в каком направлении двинул свою армию Карл. Оберг знал, что король намеревался идти на Москву, но знал он и то, что корпус Левенгаупта после давешнего сражения с русскими отошёл на юг — к городку Пропойску; что было с корпусом дальше, оставалось только догадываться. По некотором размышлении капитан пришёл к выводу, что разумнее всё-таки будет ему отправиться к этому самому Пропойску и уж там разведать — где ныне сражается доблестная армия короля и где обретается генерал Левенгаупт.

Готовясь к непростому этому походу, капитан приготовил небольшие припасы: ягод насушил, собрал в чаще орехов, поймал кое-какую живность в силки и накоптил, навялил мяса; на несколько дней этого должно было хватить, а дальше... дальше Оберг рассчитывал найти себе пищу в Пропойске или в другом каком-нибудь городке; есть тут и села, и корчмы — он видел их немало по пути; была бы сила в ногах и крепость в сердце — не пропадёт, дойдёт, своих догонит. Его больше беспокоило — не ударили бы сильные морозы... Впрочем, северному человеку к морозам не привыкать.

Покидая хижину, он счёл необходимым сказать несколько слов: для себя, для этих стен, давших ему приют, для очага, давшего ему тепло, и для неё... для Любы, спасшей его от верной гибели и подарившей ему свою любовь (где-то она теперь, Люба, милая Люба? живая ли вообще? он искал её, он спрашивал о ней у каких-то людей, но они шарахались от него как от чумного; а тот парень, что вышел к нему в поле, большой, как скала, знает её, знает о ней — где-то там её и надо искать...). Слова прозвучат, слова останутся, ими проникнутся старые брёвна и покрытые копотью очажные камни, они, слова его, произнесённые с любовью, поселятся добрыми, светлыми духами, солнечными бликами в этой милой хижине, ставшей уютной её заботами, и Люба однажды придёт, и если будет чуткой, и если сердце её любящее будет, как прежде, раскрыто, она услышит сказанные им слова, увидит его нежное чувство.

— Я не хочу уходить, но нужно идти. Есть у солдата долг. Не хочется, милая, покидать эту хижину, я обрёл в ней любовь... Но есть у солдата долг. Ты, Люба, дождись меня. Пройдёт совсем немного времени, и я догоню своего короля, и мы разобьём царя Петра, и тогда я приеду к тебе. Я приеду за тобой.

Притворив за собой дверь, Густав двинулся на юг.

Он думал, что уже неплохо знал эти места, так как довольно далеко заходил, ставя силки и ловушки. Однако скоро все знакомые места остались позади, небо заволокло тучами, посыпал снег, и капитан уже не был уверен, что идёт на юг, он даже потерял уверенность в том, что идёт прямо. Стало казаться ему, что он забирает сильно влево, и он поправил своё направление, равняясь на какую-то высокую сосну, потом он увидел другую высокую сосну, и уже не был уверен, на которую ему равняться, и взяло сомнение — не забирает ли он слишком вправо. Тогда он опять поправил своё направление и... упёрся в совершенно непроходимую чащу. Обходя эту чащу, он забрёл в болото — не иначе по умыслу дьявола; пришлось вернуться назад. Кажется, удача его была в этот день — плащ, подбитый ветром. А снег всё сыпал и становился всё гуще, и Густаву казалось, что он уже не раз выходил на свои следы, частью засыпанные снегом, или он натыкался на следы другого человека — было не разобрать... Наконец Густав понял, что окончательно заблудился, и его даже пробрал страх, поскольку начинало темнеть и принималась метель. Можно было залечь под какую-нибудь корягу и провести ночь в снегу; однако Густав опасался, что, уснув, замёрзнет и уж больше не проснётся. И он решил, что, пока ещё светло, будет идти куда глаза глядят. Неужели не выведет Господь на чьё-нибудь жильё или хотя бы на заброшенный шалаш.

Так довольно долго шёл капитан Оберг по лесу наугад — не столько шёл, сколько, ругаясь, продирался через заснеженные заросли... пока не вышел на звериную тропу. Он подумал, что вряд ли звериная тропа выведет его к жилью, но на тропе, по крайней мере, не было нужды ломать кусты и ветки; силы были на исходе; зато тропа могла вывести к какой-нибудь реке, а уж берегом реки точно можно было выйти к жилью. На душе посветлело, и Оберг зашагал веселее. Он бы и песню запел, но подумал, что опасно петь песни в чужом лесу...

Скоро тропа вывела его на лесную поляну, уже по колено занесённую снегом. Смеркалось. На краю поляны капитан увидел... хижину. Возмутилось сердце: что за бесовские плутни!., он как будто весь день блуждал по этим дебрям, выбился из сил и... вернулся? Но протерев глаза и осмотревшись, Оберг понял, что это другая поляна, и деревья здесь повыше — стеной остановили ветер, и другая это хижина — похожая, да, но другая. И курился над заснеженной крышей дымок. Удивился Оберг тому обстоятельству, что звериная тропа привела его к человеческому жилью; удивился он потому, что не знал; хижина эта — была хижиной Старой Лели. И откуда было знать шведскому капитану, что звери, как и люди, ходили к знахарке со своими болями и хворями, и она помогала им, как помогала людям?.. Вот и протоптали тропу.

Можно не сомневаться, что такую же тропу протоптали бы в небе птицы, ибо и они прилетали к знахарке за исцелением, иногда за лаской и кормом; но в небесах не бывает троп.

Дымок курился из маленькой трубы и сизыми облачками цеплялся за кустики.

Рассчитывая найти здесь временный приют, спросить дорогу, капитан направился прямиком через поляну к хижине. Громко скрипел у него под ногами снег, так громко, что Старая Леля услышала его и вышла гостя встречать. Отворилась дверца, и золотистый свет огня из очага, обтёкши хозяйку, обратив её тенью, неказистой, на всех зверей похожей — перед на кошку лесную, середина на козу, а зад на змею, — пал на поляну и выхватил Оберга из тьмы.

Капитан остановился, навис над старухой и молчал, ибо всё и так было понятно — что ему нужен кров. Он достал монету из кошеля и протянул её Леле. Но та на монету и не взглянула, только кивнула и отступила в сторону, как бы приглашая войти.

— Пришёл-таки! Не потерялся. Вижу, есть у тебя ангел. Бережёный ты, солдат...

Пригнувшись под низкой притолокой, Густав Оберг протиснулся в хижину, но и здесь он распрямиться не смог, поскольку потолок был низок, и потому он сразу сел на какой-то пенёк у входа.

Старуха вошла следом.

— Хочешь разведать дорогу, — проскрипела она. — Понимаю. Но можешь спросить здесь и про будущее...

Скинув шляпу и котомку, сняв горжету и расстегнув ворот кафтана, он осмотрелся. Место, куда он попал, его немало удивило. Это было жилище колдуньи из старых преданий, из шведских сказок.

Над очагом, сложенным из простых камней, висел медный котелок, в коем булькало некое варево. Дым поднимался прямо к крыше и вытягивался наружу через довольно большую прореху. Стены, где-то составленные из жердей, а где-то грубо сплетённые из лозняка и вымазанные глиной, были увешаны пучками сушёных трав и корешков, и толстыми корневищами, и торбочками бог весть с чем (а то и дьявол весть!..), и корзинками с неким пухом или мхом, и берестяными туесками; среди этого собрания Оберг разглядел сушёные головы птиц, а также птичьи и звериные лапки, хвостики, перья, ещё бесконечное множество сушёных органов, капитан не знал, каких и чьих, — сморщенных, чёрных или бурых, больших и маленьких. А вдоль стен, как солдаты в строю, стояли бесчисленные горшочки — один другого меньше, верно, с колдовскими мазями и целебными притираниями, — и склянки, и также деревянные и жестяные коробочки. Но более всего, конечно, было в хижине у старухи трав; иные лежали по углам целыми снопами, другие — хранились небольшими вязками, а третьи, верно, самые редкие и волшебные, подумал гость, сберегались на полочках или в берестяных скрутках только пучками, а то и совсем пучочками.

Конечно, молодой шведский капитан, у которого ни лекарей, ни колдунов, ни учёных-ботаников в роду не было, не мог знать, что за травы были здесь заготовлены у старой знахарки впрок, но мы-то знаем поболее и скажем любезному читателю, что была здесь и вербена, колдовская трава, какая способствует укреплению лжи и распространению ложных слухов и является лекарством против всех болезней; и ключевик был — от колдунов и русалок; и был корень молочая, что дают от порчи злонамеренными людьми; и была ястребинка, наделяющая волшебным зрением на версту вокруг — хоть в ночь, хоть в туман; и была белена, а также родственный ей дурман, которые использовались колдунами в виде курений — производили сильные галлюцинации; и вех — волчье молоко, или цикута, растение весьма ядовитое, надо заметить, и людям много вреда могущее принести, если умеючи поколдовать с ним возле кладбища; а от волшебства ещё хранился у старухи корень чемерицы; и имелся у Лели асфоделус — для заклинания духов; и заманиха была — трава приворотная; и была разрыв-трава, что поссорит самых верных и любящих любовников, рассорит навек друзей, мать и детей сделает врагами. Ну и, понятно, без счёту висели тут и там травы простые, лекарские, совсем безобидные.

А на полке у старухи приметил капитан Оберг ветхие берестяные книги. Таких книг он не видел никогда — даже в своём университете в Уппсале, где изучал право; а там в библиотеке каких только не было книг!.. Одну из диковинных книг Старая Леля держала на коленях; как видно, она читала её перед его приходом. Оберг заглянул в книгу: там было много чего нацарапано, но не латиницей и не буквами славянскими. То, что увидел капитан, и буквицами назвать было не с руки: будто птичка малая ходила по бересте и оставила бессчётные и не вполне ровные следы лапок, несколько похожие на древние руны. Это была явно колдовская книга. Или очень древняя книга языческая — быть может, написанная самим лесным божеством...

Капитан узнал эту старуху: именно она вылечила его. Хотя он видел её в лихорадке и в бреду и прежде сомневался — существует ли она вообще или она видение кошмарное, образ, порождённый недугом, химера, коей не место в христианском мире. Впрочем, как бы страшна эта старуха ни была, лекарское ремесло она знала хорошо. И у него возникло к ней чувство благодарности и вместе с тем доверия, но то, что перед ним сидит колдунья-чернокнижница, он не сомневался и даже подумал, что где-нибудь в Севилье или Картахене она уже три раза была бы приговорена инквизицией к аутодафе, поскольку там сжигали и за меньшие вины, чем колдовство, — например, за то, что у старухи жила в доме чёрная кошка[77]. Одета колдунья была весьма бедно — в какую-то старую рубаху, в прореху которой проглядывала худая грудь с выступающими рёбрами и ключицами. И нос у неё смотрел клювом, седые космы торчали паклей, глаза были круглые, как у птицы, а шея — как шея у черепахи, которой не одна сотня лет.

Оберг отвёл глаза, пряча удивление, — неужели когда-то и она была молода?.. Как бы то ни было, он рассчитывал на её добросердечие.

Старая Леля угостила его понюшкой табаку. Странная это была понюшка — от которой он ни разу не чихнул; и табаком она вовсе не пахла. Потом она протянула ему деревянную чашку с похлёбкой и деревянную же ложку весьма грубой работы. Только тут капитан понял, что ужасно, смертельно голоден, и жадно ухватился за чашку, за ложку. Принялся черпать похлёбку, обжигаясь и наспех проглатывая варево, какое оказалось, несмотря на неприглядный вид, довольно вкусным и напоминало ему тот artsoppa, гороховый супчик, которым он порой радовал себя, ещё будучи бедным уппсальским школяром.

Старуха улыбнулась.

— Еда тебе не помешает — далека твоя дорога.

Оберг посмотрел на неё с благодарностью и вынул изо рта некий корешок.

— Тут какие-то корешки...

Старуха опять улыбнулась и кивнула ему.

— Вижу, добрый ты малый... Хлебай, хлебай! Ещё и не такого хлебнёшь. Мне это ясно видно. Ещё мне видно, что минует время, и ты опять придёшь в наши края... как приходит сюда туман и принимается глодать мне кости. Ох-ох!..

Всё это он видел и слышал, но старуха меж тем читала свою книгу и беззвучно шевелила бескровными губами...

Оберг тоже улыбнулся и повторил:

— Ох-ох!.. — потом он ещё что-то достал изо рта, положил себе на ладонь, рассмотрел, повернув ладонь к свету. — Это какие-то червяки?

— Вот ещё! Червяки! Стану я гостя червяками угощать! Это змеёныши — повкуснее пища будет... Для себя варила. Но с гостем как не поделиться!..

Капитан удивился, что старуха говорит с ним по-шведски; он был уверен, что ещё минуту назад она ни одного шведского слова не знала. Но он не стал раздумывать над этим дальше, поскольку голова у него так приятно закружилась и был он так отчаянно пьян, будто выпил только что разом несколько кубков забористого вина: ноги не шли, они совсем не двигались, в хижине всё окрасилось в некий волшебный оранжевосолнечный цвет, стало тепло и уютно, грудь распирала весёлая песня, готовая вот-вот прорваться, а старуха, безобразная внешность которой только недавно вызывала у него почти омерзение, показалась ему теперь вполне милой женщиной.

...читала свою книгу и беззвучно шевелила бескровными губами...

Старуха сказала:

— Будущее — это тоже дорога. Ты пришёл дорогу спросить. Хочешь знать и про будущее?

— Хочу, — Оберг вернул ей чашку... как будто вернул.

Или задремал? Или прозрел волшебным внутренним зрением, коим не видел никогда? И теперь видел всё-всё — даже, быть может, то, чего не было, но что могло быть? Или не было всего того, что было до этого, а это, что было после того, было всегда? Теперь он так ясно понимал это! Что всё — обман... Вот ведь диковинное приключение! Вот ведь неожиданная мысль!..

В дальнем углу хижины у этой ведьмы стояла плашка на ножках, а на плашке что-то явно лежало, но что — неизвестно, так как было накрыто рогожкой. Старуха поманила Оберга к этой плашке, посадила его прямо перед плашкой на чурбан, подбросила сучьев в огонь, чтобы было виднее. Затрещали сухие сучья в очаге, полыхнуло жёлтое пламя, взвился дымок.

Тут сказала старуха:

— Смотри и слушай! — и сдёрнула рогожку с плашки.

А там лежали... четыре отрубленные головы. От неожиданности, от ужаса капитан Оберг так и отшатнулся, и рука его невольно потянулась к поясу, где у него всегда была прицеплена шпага; но давно уже там не было шпаги. К тому же он от внезапного испуга как будто оправился.

— Они ещё там, но сами не знают, что они уже здесь, — дошёл до сознания его голос старухи. — Были глупы, но смерть их наполнила мудростью. И теперь вещают — из грядущего во дни теперешние...

Вероятнее всего, это были головы шведских солдат. Русские не носили таких усов и бородок. Глядели прямо на него, на опешившего Оберга, остекленевшие мутные глаза...

...беззвучно шевелила бескровными губами...

...сидел капитан с чашкой на коленях, недвижный, как статуя; взгляд его был устремлён в себя, и слух — в себя же; временами вздрагивал подбородок...

— Головы шведские ныне не в цене, — донёсся до сознания голос. — Кхе-кхе!..

...смотрели на него остекленевшие глаза — мёртвые, но как будто живые; бледные лица, синие губы, растрёпанные и прилипшие ко лбу волосы. Жутко сделалось капитану от вида этих голов, но он, человек мужественный, держал себя в руках. Несмотря на всю мрачность обстоятельств, ему было любопытно, что же будет дальше.

Старая карга, вооружившись неким колышком, у каждой головы приоткрыла рот и положила под язык металлическую пластинку[78]. И головы как будто ожили. Оберг глазам своим не поверил. И не поверил он слуху, когда услышал, что эти головы говорят. А говорили они по-шведски.

Молвила ему первая голова:

— Нет праведного ни одного; нет разумевающего; никто не ищет Бога.

Ей вторила другая голова:

— Все совратились с пути, до одного негодны: нет делающего добро, нет ни одного.

Сказала третья голова:

— Гортань их — открытый гроб; языком своим обманывают; яд аспидов на губах их; уста их полны злословия и горечи.

Четвёртая голова осыпала упрёками:

— Ноги их быстры на пролитие крови; разрушение и пагуба на путях их; они не знают пути мира. Нет страха Божия перед глазами их[79].

Ведьма засмеялась, раскаркалась вороной, вонзилась в душу ему своими вытаращенными круглыми глазами, потом вдруг высоко подпрыгнула, взмахнула огромными чёрными крыльями, на миг заслонив жаркий огонь, и вылетела вон через отверстие в крыше...

Свалилась чашка с колен капитана Оберга. Сидел капитан, откинув голову к стене, закрыв глаза, недвижный, бледный как смерть. От того, что видел он внутренним взором, дрожали его веки; от того, что слышал он внутренним слухом, — издавал глухой стон. От пророчества страшного кровоточило сердце.

...Кривым костлявым пальцем переворачивала старуха берестяные страницы; подслеповатая, едва не носом водила по написанному, беззвучно шевелила бескровными губами...

В каком краю искать любовь, когда плачет сердце?

В лесу, заваленном снегом, Любаша едва отыскала дорогу к заветной хижине, к которой давно стремилась всей душой. И саму хижину она едва отыскала, ибо нынешней ночной вьюгой над ней намело изрядный сугроб. Насилу освободив от снега дверь, она вошла внутрь. И нашла в хижине только темноту и запах сырой золы. Были холодны камни очага, стены и окошки подернуты инеем.

Несколько привыкнув к темноте зрением, девушка осмотрелась. Она боялась (и всю дорогу думала об этом), что застанет здесь Густава умершего — от голода и холода, от одиночества, от любовной тоски, — найдёт на лаве у окна хладное, застывшее в лёд его тело...

Но — нет. Благодарение Богу! Не было на лаве у окна хладного тела, застывшего в лёд. Значит, жив её любимый. Не дождался, ушёл. Но главное — что жив он. И этому не могла не порадоваться Любаша. Порадовалась она, правда, всего минутку. А потом опять загрустила, затревожилась — может, ещё сильнее прежнего. Без еды, без коня, без тёплой одежды, без знания дороги... далеко ли уйдёт её Густав? догонит ли войско шведского короля?..

Защемило у Любаши сердце. Она вышла из хижины, питая слабую надежду отыскать на снегу следы. Однако никаких следов не было. Ослепительно белое, девственно нетронутое снежное покрывало раскинулось повсюду — и на поляне, поверх густых зарослей верломы, и в тёмной чаще под деревьями.

— Не приключилась бы с тобой беда! — молвила тихим голосом Люба. — Где ты теперь? Где ты, мой милый Густав? Я не нахожу тебя, нет вокруг и следа твоего, и никто словечка о тебе не скажет, и у меня оттого потускнели очи... Встречу ли я тебя ещё? Жив ли ты?

Так тяжело было на сердце, хотя и царила в нём любовь...

Взобравшись в седло, Люба направила лошадку от хижины прочь. Тревожилась девичья душа. Не давала покоя мысль, что, возможно, они и не сильно разминулись — возможно, ещё день или два назад Густав ждал её здесь, смотрел на эту поляну, на эти деревья — не покажется ли она из чащи, и слушал тишину — не донесётся ли стук копыт... И Любаша корила себя: почему не собралась она приехать в хижину раньше? И себя же упрекала: почему позволила болезни так долго держать над ней верх? почему ещё неделю назад не переборола слабость?.. Была бы сейчас у любимого в объятиях! И счастьем светились бы глаза, и радостью полнилось бы любящее сердце!..

Далеко-далеко — за лесом, за полем, за оврагом — вдруг завыли волки. Вздрогнула и остановилась лошадка. И Любаша, очнувшись от раздумий, тут поняла, что в тоске своей, в расстроенных чувствах едет совсем не в ту сторону, куда ей надо было ехать. И она повернула лошадку домой.

Спроси у ветра про пташку, выпорхнувшую из клетки

Когда Тур вошёл в одинокое жилище Старой Лели, сидела старуха с берестяной книгой на коленях и водила кривым пальцем по неровным строчкам. Жарко горел огонь в очаге, сизый дымок убегал струйками к прорехе в крыше, громко булькало некое варево в медном котелке.

Шлема не снимая, сел Тур на лаву. Тяжёл был Тур. Прогнулась, заскрипела под ним лава. Большой был Тур. Сел у оконца — весь свет заслонил. Умный был Тур: как вошёл — только о нём и думала Старая Леля. А думала она, что вот недавно сидел на этом же самом месте другой человек, такой же большой и тяжёлый, сильный воин — Туру под стать, но когда сидел он, не думала о нём Леля, угостила понюшкой и листала свою волшебную книгу. Тур — иное. Как вошёл, не могла больше Леля читать.

Закрыла она книгу, но всё ещё держала её на коленях; помешала в котелке варево.

— Слышу тебя, пан Тур, издалека слышу. И людей твоих слышу, что остановились и поджидают в версте.

— За версту слышишь? — удивился Тур.

— Тихо в лесу после метели. Далеко слышу.

Старуха предложила ему понюшку табаку.

Однако Тур отказался:

— Не хитри, женщина. Слышал я о твоих понюшках...

Леля кивнула и промолчала. Горело у неё сердце, и она боялась — не разгорелся бы глаз. Поэтому закрыла глаза. Не признаваться же ей, старухе, что смутил её душу герой... о котором она только и думает. Постыдна старческая любовь. А давно она на него глаз положила, давно. Ещё только слышала о нём, о делах его, и уже о нём думала. Когда впервые увидела, подкосились ноженьки, — которые прежде не подводили...

Тур сказал:

— Все говорят, что ты провидица и знаешь будущее — своё и чужое.

Леля склонила голову и промолчала. Да, давно на него глаз положила; ещё прежде даже, чем и думала, — он не родился ещё, а она о нём только и помышляла, о нём мечтала, его ждала... Смотрела Леля на отражение своё, седые волосы вставали дыбом: стара! ах как стара! могильные травы по ней плачут! могильный камень давно по ней скучает и грустит! И куда подевались молодость и красота?.. Всегда тянулась за ней телега её прекрасного, женского, очарования глаз; была молода, и сильна, и красива, и умна, и ясновельможные шляхтичи хотели её, облизывались на неё паны, а иные и увивались, упрашивали ими повелевать; ныне же оглядывалась она... и видела за спиной котомку убогого, старушечьего, уже как бы и не из сего мира, который с каждой весной опять юн. И никому-то она была не нужна! Кабы не хвори чужие, кабы не умение её распознавать болезни, забыли бы к ней дорогу, не то в проруби бы утопили, как топили веками ведьм... А когда-то была хороша! Ах хороша! Ах какая румяная она была — такая румяная, что даже ночью румянец видать, не спрятаться с таким румянцем во тьме. И кожа была белая-белая, как разлитое по телу молоко, и глаза были — что озёра под синью небес, и голосок — что журчливый ручеёк. Мимо той раскрасавицы не прошёл бы нынешний Тур...

— Что же ты молчишь?

— Ах, человек... Что же ты так поздно пришёл!

Тур кивнул на берестяную книгу, лежавшую у неё на коленях:

— Верно, прошлое наше по этой книге видишь?

Леля видела сейчас только своё прошлое, без всякой книги. Память была сильна. Не делала дурного людям. Но её боялись. Делала только доброе. Но её не любили. Как будто много сделала добра и могла тем гордиться. Но томило чувство, что пусто свою жизнь она прожила, так как не было в её жизни любви. Детки были, а любви не было. Да и где те детки? Уж сами старики, и старики уже их детки... Не пригрезились ли они давно-давно?.. И вот явился он — достойный из достойных, честный из честных, сильнейший из сильных, настоящий, славный потомок доблестного пращура... Ах, неужели она дождалась своего — о котором сто лет мечталось? Но уже страшно было глядеть на собственный образ.

Она хотела помолодеть. Она прибегала к колдовству. Пила воду с младенца, шептала заговоры; под голову на ночь пелёнку из-под младенца клала и шептала новые заговоры... а с третьими заговорами смотрела, смотрела во все глаза на молоденькие ростки пшеницы, на молоденькую поросль ёлок и сосенок. Однако колдовство было бессильно — так сделалась она бесповоротно стара. Миртовую воду в церкви брала, умывалась, также умывалась триперстницей[80]. Потом вглядывалась, вглядывалась старуха в своё отражение. Не помогали ей ни миртовая вода, ни триперстница. Нет, не разглаживалась кожа на этой живой мумии, седые космы оставались седыми космами, нет, не светились юностью глаза, и долгая плоская грудь не становилась высокой и упругой, нет, и никуда не исчезал постылый горб... И никакие щётки, никакие — даже самые дорогие — гребешки не вычешут бессчётные лета из этих волос, как вычёсывают они запросто блох, и никакое мыло заморское не смоет с лица эту гнусную старость.

— Зачем тебе прошлое? — с печальной улыбкой вздохнула старуха. — Его уже изменить нельзя. Его надо только помнить, чтобы черпать из него силу.

— А знаешь ли ты настоящее?

— Все за будущим приходят, а ты настоящего хочешь! — удивлённо покачала головой Старая Леля.

Недалеко от Тура — только руку протянуть — на плашке, накрытое рогожкой, что-то лежало. Тур из любопытства приподнял рогожку. Там лежали четыре репки.

— Из настоящего я сегодня не много знать хочу, — сказал он. — И ворожить не придётся. Не залетала ли к тебе птаха, щебечущая по-шведски, с красивой горжетой на груди? Я спрашивал в деревнях и на хуторах, спрашивал в корчмах и в скитах у раскольников. Никто не видел птаху, что выпорхнула из клетки.

— Ах, человек... Что же ты так поздно пришёл! — вздохнула старуха.

— Значит, залетала птаха?

— Я не о том. Я о своём...

И подумала Старая Леля, что за ведовство, за колдовство, хоть бы и на пользу они были, наказал её Господь: тело состарил, а душу оставил молодой; ах, нет беды бедовее, когда сердце просится в любовь, а с рожей этой, что возникла на месте лица, как смерть возникает на месте жизни, уже как будто и в гроб пора. Опустила старуха жадные глаза, которым так хорошо, так покойно было на широкой груди у гостя, на руках его, молодых и крепких, на плечах могучих, надёжных, на кои будущего можно поставить сундук... и вздохнула тяжко: умеет, ох, умеет наказать Господь, изощрённые Он шлёт испытания.

— А что до вопроса твоего, пан Тур... то птаха, которую ты ищешь, давно упорхнула — забудь о птахе, — Леля открыла свою книгу, где открылось, взглянула на то, что открылось, и покачала головой. — Думай лучше о волках, какие затаились в сугробе. Не случиться бы большой беды!..

Помяни волка, а волк уж и тут...

Нет, мы не забыли о шведских мародёрах, о дезертирах, а также о солдатах честных, послушных приказам и верных королевской присяге, но однажды отставших, отбившихся от своих полков по разным причинам — из-за ран ли, из-за болезни и слабости, из-за неверного случая, коварного рока, из-за нападений крестьян на дорогах, или заблудившихся в тёмных лесах, в непролазных болотах. Те, что умерли, остались безвестными телами на радость волкам и лисам, куницам и хорькам, прахом на чужой земле; не о них сказ. А сказ здесь о тех, кто, претерпев невзгоды, волею судеб и соизволением Божьим выжили и обретались теперь кто где — кому как повезло, кто как сумел приспособиться, обустроиться... тем более, что они постоянно напоминают нам о себе: кто попрошайничанием, кто предлагая себя в работники, но более — отчаянным разбоем на дорогах, грабежами и убийствами в деревнях и городках, подлыми деяниями, будто бы дозволенными неписаным милитерским правом, беззастенчивым обманом и воровством. Мы бы и рады продолжить повествование о героях, но и об отщепенцах придётся сказать пару слов...

С приходом зимы все эти изголодавшиеся, оборвавшиеся, обозлённые шведские солдаты стали терпеть настоящее бедствие. В иные дни стужа бывала такая, что даже дымы застывали в воздухе, поскольку скованы лютым холодом были сами небеса. И прятались от морозов кто как мог: кто-то рыл норы в сугробах, кто-то строил шалаши из еловых и сосновых ветвей, ставили наспех срубы — кто не боялся работы и имел достаточно сил; другие отнимали у хозяев хутора, поселялись в сгоревших, брошенных деревнях, если в них оставались хоть какие-то постройки, ночевали в печах... многие, больные и голодные, прибивались к скитам русских староверов, что не могли не помочь им ради Христа.

Жестоко страдали от голода. Кормились в лесах заледеневшими ягодами, лущили из шишек семена, промышляли силками и ловушками, похищали запасы у белок. Рыли они в поле снег, собирали оброненные колоски и смалывали зёрна между камнями. Да мало они находили колосков, поскольку местные мужики и захожие побродяжки до них уже десять раз всё в полях обыскали, заглянули, куда никогда не заглядывали в лучшие времена. Стучали голодные палками по промерзшей земле — искали зерно, припасённое мышами. И, конечно, грабили, грабили... Да много ли отнимешь у неимущего?.. Что найдёшь в хате, вчера пущенной на дым? Только ветер... В лесах соперничали с волками. Ходили по лесу, по волчьим следам, отгоняли зверя от добычи, если успевали; а если не успевали, довольствовались кровавым снегом — перебивались, глотали его совсем по-волчьи...

Карл, Мартин, Оке и Георг — эти четверо держались вместе. Крепко они держались друг за друга, так как понимали, что порознь им никак не выжить. Гнали от себя чужих, что норовили прибиться к сильным, пятого и шестого гнали, потому что стольким было бы в голодном краю не прокормиться.

Не так уж и давно они оказались в лесу. Читатель наш, внимательный друг, помнит, как шведскому полковнику Даннеру не повезло. Эти четверо солдат как раз и были из его людей. В тот несчастливый для них день ударили разбойники в голову отряда, и почти сразу же полковник был убит. Тут же лесные разбойники ударили и в хвост отряда. И так они мощно нажали с двух сторон, что посреди дороги образовалась давка. И эта давка всё нарастала, шведские кавалеристы, растерявшиеся без привычных команд своего многоопытного Даннера, были скоро смяты, оттеснены с дороги в лес. Но и тут их поджидали разбойники — с остро затёсанными кольями наизготовку. Всадникам было не пробиться, ибо ранили колья лошадей и в каких-то канавах ломали лошади ноги... Этим четверым — Карлу, Мартину, Оке и Георгу, — выбитым или вывалившимся из седел и не запутавшимся в стременах, посчастливилось избежать разбойничьей дубинки или крестьянских вил в живот. Бросив лошадей и амуницию, бросив гибнущих в жестокой схватке товарищей, они укрылись в густых кустах и таились там, пока дело не кончилось.

А когда стало тихо в этом злосчастном месте, они бежали вглубь леса. Потом опомнились: зачем так далеко бежали? От страха, понятно; не хотели попасть в руки к разбойникам. Сообразили, что от дороги уходить далеко нельзя. Но и по дороге вчетвером ходить опасно; разумнее, решили они, будет ходить тайно вдоль дороги. Но как только они это сообразили, пришла ночь. До утра мёрзли беглецы под каким-то кустом, прижавшись друг к другу; не сомкнули глаз. А утром стали возвращаться к дороге, но дороги не нашли. Плутали — будто нечистая сила водила их по лесу и путала им следы. И решили оставить пока поиски дороги, ибо хоть возле неё, хоть по ней, а армию шведскую им теперь никак не догнать. Фортуна не была к ним так зла, как к другим из отряда Даннера; и это следовало понимать и ценить. Но по дурной погоде далеко ходить — только к смерти прийти...

В каком-то овраге держали совет. Карл сказал, что надо где-то здесь, в лесах, затаиться и дождаться весны, а там уж и решать, куда идти. Георг заикнулся, что можно было бы ночами идти по дороге — попытаться догнать своих. И хорошо бы обзавестись лошадьми. Но Мартин и Оке его не поддержали. Да и где же лошадей теперь найдёшь? Все лошади давно прибраны — не русскими, так местными мужиками... или съедены волками. Разве что у кого отнять? На этот счёт Мартин и Оке здраво рассудили — надо сначала найти, у кого отнять. Усталость, холод и сырость совершенно сломили их дух, и они только и помышляли о том, где бы найти понадёжней убежище, чтобы отлежаться в нём, согреться и обсохнуть. Хорошо бы ещё найти еду...

Так оголодали, что готовы были съесть друг друга. Перебивались мёрзлыми ягодами. Спустя день-другой, немного кормясь, вышли они на какое-то пожарище. Хутор когда-то здесь был. Рылись в завалах остывших головней, надеясь отыскать погреб — может, даже с едой. Погреба они не нашли, как и еды никакой; под руки им попадались угли, зола да навоз... зато нашли полуобгоревший топор под чёрной печкой. Только позже они поняли, какой удачей улыбнулся им этот топор.

Этим топором в глухом углу чащи, куда и зверье не захаживало, они за два дня поставили сруб — не очень большой, но достаточно крепкий, чтобы стать им надёжным прибежищем до весны.

Пока трое товарищей ставили сруб, Георг ходил по лесу в надежде отыскать хоть какую-нибудь пищу. И однажды набрёл на звериную тропу. Он выкопал яму на этой тропе, долго караулил и дождался наконец счастливого часа: попала в яму лесная коза, весьма упитанная, надо сказать, была эта коза в предзимнее время — едва дотащил её удачливый охотник до того потайного места, где уже возвышался новый сруб.

Карл, Мартин и Оке не знали даже, чему больше радоваться — надёжной кровле над головой или добыче охотника. Навалив еловых веток на земляной пол в срубе, все четверо возлежали на этом ложе, мягком и душистом, рвали зубами мясо, по которому давно истосковались, мечтали о трубочке табаку и о кружке пива, да не какого-нибудь жиденького кислого пойла, разбавленного пять раз, — вроде того, что пили они в местных придорожных корчмах, — а настоящего, домашнего, честного шведского пивца, от которого в голодных кишках наступил бы праздник...

Согревшись и насытившись, вспомнили они песню.

Мартин затянул куплет, Оке поддержал, потом и другие присоединились, и вот уже будто не в лесу глухом, не в болотах литовских они обретались, а в родной Швеции были, в живописных горах, среди скал-исполинов, острыми зубцами воткнувшихся в небеса, среди бурных горных рек, шумных порогов и водопадов, среди ручьёв, вытекающих из таинственных гротов, обиталища эльфов и троллей, среди фьордов они были с недвижной водой, в коей, как в зеркале, отражались то низкое северное солнце, то звёзды, то высокие борта гордых кораблей, и зрили они внутренним взором красивую женщину, обращавшуюся к герою с такими словами:

— Eder vill jag gifva de gangare tolf

Som ga uti rosendelunde

Aldrig har det varit nagon sadel uppa dem

Ej heller betsel uti munnen

Eder vill jag gifva förgyllande svärd

Som klingar utaf femton guldringar

Och strida huru I strida vill

Stridplatsen skolen i väl vinna[81].

Впервые за много дней они почувствовали себя защищёнными. Воспряв духом, поверили в свои силы и в то, что удастся им избежать смерти в этих покинутых Богом местах. Вот как удивительно действуют на людей, ещё вчера прощавшихся с жизнью, сытный ужин, тепло и добрая старинная песня.

На Рождество небо звездисто — будет тебе любовь...

Война войной, а праздников не забывали. Дождались и волшебного праздника Рождества Господня. Украшали хаты: было голодно, да красиво. Ходили девушки на перекрёстки петь колядки. А ещё и высокое славно выводили:

— Рождество Твоё, Христе Боже наш,

Возсия мирови свет разума:

В нём бо звёздам служащий, звездою учахуся,

Тебе кланятися Солнцу правды,

И Тебе ведети с высоты Востока:

Господи, слава Тебе...[82]

Серебром разливались, хрусталём звенели в морозном воздухе, в тихой ночи их чудные голоса. У кого было не пусто в тайнике, пекли овсяные блины. Надевали на святки рожу, ходили с вертепами и со звездой, славили Христа. Затевали святочные игры. Смотрели на небеса — тёмные ли Святки, светлые ли? Вспоминали приметы — уродится ли горох, уродится ли хлеб, будут ли молочные коровы, будут ли ноские куры, не разгуляется ли слишком зима?.. И повсюду гадали. И ходили по домам наряженные, по святочному обычаю колядовали. Затягивал у ворот, у дверей детский задорный голосок: «Я маленький хлопчик, принёс Богу снопчик, Христа величаю, вас со святам[83] поздравляю!» Едва «хлопчик» уходил, подтягивался хор: «Коляда, коляда! Подавай пирога, блин да лепёшку в заднее окошко!»; а то девушки выводили нежно-ангельскими голосами: «Подайте коровку — масляну головку: на окне стоит, на меня глядит» или «Подайте блинка — будет печь гладка!..»

И Красивые Лозняки стороной не обходили. Знал народ, где ещё можно чуток покормиться в голодные времена; помнил народ, что Ланецкие никогда не бывали скупы, в святочной подачке никому не откажут; от себя отнимут, другим дадут, голодного одарят, нищего приветят, честь сберегут. И не ошибался народ: подавали, была печь гладка; не репкой, не редькой и луком встречали колядчиков, а сладким пряником и пирогом, масляным блинком да душистой лепёшкой, сушёными ягодами и мочёными яблоками, кого квасом угощали, кого уваживали пивом, а кого и водкой одаривали. Весьма широкую тропку протоптали ряженые в снегу. Да не одну: и от Рабович тропка была, и от Улук. И по ним из других ещё тянулись деревень.

Как-то в одну святочную ночь вышел на тропочку Винцусь. Как всегда, предоставленный самому себе и занятый своими делами, многие из которых иначе и назвать нельзя, как причудами скучающего юного паныча, хотел он в одиночестве, без помех, полюбоваться на святочное небо и, может, собственных примет в нём поискать. Именно для этого отошёл он от жилья, от усадьбы с освещёнными окнами, чтобы свет не мешал. И стоял он посреди тропы, и дивился на роскошное звёздное небо, на серпик месяца золотой, поднявшийся высоко над лесом.

Вдруг услышал Винцусь скрип снега позади себя. Оглянулся — это кто-то возвращался в Рабовичи из усадьбы. Присмотрелся Винцусь. Ночь хотя и светлая была, ясная, звёздная, а не видать — кто шёл. Тёмное пятно двигалось на тропе. Только и слышно: скрип да скрип, скрип да скрип... Потом услышал Винцусь девичьи голоса, а за ними и смех. Когда ближе они подошли, разглядел в свете звёзд — две девушки это были. Видно, из Рабович они приходили колядовать. И, похоже, повезло им, несли вдвоём котомку: перепало девушкам немало гостинцев.

Хоть и шляхтич был наш Винцусь, хоть и честь была ему дороже жизни и имя шляхетское должен был он с гордостью нести и хоругвью поднимать его над собой, над своей судьбой, над своими поступками, но из вежливости и по доброте христианского сердца отступил Винцусь на шаг с тропы, чтобы девушки эти простые, крестьянские, могли пройти... Узнав его, они попритихли, даже как бы головы опустили в скромности, в положенном к господину почтении, и уж вроде прошли мимо, но вдруг обернулись, засмеялись разом, будто сговорились, и набросились на Винцуся, и повалили его в сугроб...

Юный шляхтич наш и опомниться не успел, как одна из девушек уселась ему на ноги, а другая, заливаясь смехом, навалилась на грудь и ну давай его целовать... Он было стал сопротивляться, хотел её оттолкнуть. Ведь ужас как не любил Винцусь, когда его целовали — да ещё в губы. Как-то сестрица его поцеловала так, и он в расстроенных чувствах всё вытирал себе губы рукавом да сторонился её с полдня. А тут...

А тут вдруг так хорош, так сладок, так волнителен поцелуй ему показался, и от этой девушки так пахло... девушкой, чем-то чужим, неизведанным, но притягательным, неизъяснимо притягательным, неодолимо притягательным, что у Винцуся ёкнуло сердце, и он перестал отталкивать девушку, руки раскинул по снегу и готов был, кажется, лежать так вечно, вдыхать этот запах, не разгаданную вечную загадку, и ощущать своими губами эти девичьи губы — быстрые и сильные, уверенные, умные — много умнее, опытнее его — и в то же время очень нежные (что может быть их нежнее! может, разве свежие сливки?..), такие тёплые, какие-то даже родные — губы женщины, губы всех женщин на свете, матерей и сестёр, губы прародительницы Евы, губы-любовь, губы-прозрение, губы-откровение, губы-смысл, губы-жизнь... Ах, от этого у парня вскружилась голова, и кабы он к тому времени уже не лежал в снегу, он бы точно, будто подкошенный, в снег рухнул...

Снова засмеявшись, девушки вскочили на ноги, подхватили свою котомку и кинулись стремглав по тропе в сторону села. А Винцусь наш, будто распятый в сугробе, ещё долго лежал вот так, навзничь, и широко раскрытыми счастливыми глазами смотрел в бездонное звёздное рождественское небо...

Этим новым открытием — по существу, открытием нового себя — он был потрясён. Весь следующий день он только и думал о волнующем ночном происшествии. И едва он вспоминал неожиданный поцелуй, опять так сладко становилось на сердце, и замирало оно, полное некоего томления, — как приятного несказанно, так и саднящего, как бы зовущего куда-то, не дающего покоя, — и кровь мощной волной приливала к голове, и мгновение-другое голова шла кругом, и, как у девушки, рдели щёки... будто поцелуй тот нежданный повторялся вновь и вновь. Так крепко удерживала его память! Мог ли он после сего происшествия вернуться к себе прежнему, заботиться прежними заботами — о себе самом, думать прежние думы — о забавах и игрушках, делать прежние дела — такие, кажется теперь, мелкие, никчёмные, смешные даже?.. Это был вопрос, на который он не искал ответа; он просто чувствовал, что стал другим, — словно нашло на него просветление. И этим открытием ему страсть как хотелось с кем-нибудь поделиться. С кем?.. Винцусь наш, конечно же, отправился к брату.

И о вчерашнем случае он Радиму как на духу рассказал.

Радим посмотрел на него, как бы несколько отстранившись, потом улыбнулся и потрепал его по волосам:

— Я и не заметил, братик, как ты стал юношей...

Ах ты Господи!

Эти слова брата... они были именно те слова, которые не мог найти для себя Винцусь. Он ведь и сам не заметил, как стал юношей, хотя ясно чувствовал это. Особенно теперь — после сладкого кружения головы и томления сердца, впервые явившихся и надолго обосновавшихся в думах, в грёзах. А не заметил он изменений в себе, потому что не знал, что именно нужно замечать, — он ведь впервые шёл по этой тропе, как и любой другой мальчик, отрок, юноша, мужчина.

И эти слова брата с особой, с новой силой убеждали его в том, что хватит уже ему дома сидеть, прятаться за печкой, что надо бы уже и великие дела делать — вот как Тур делает! — такие дела, о которых в народе говорят, в народе помнят и о которых сами собой складываются легенды...

Очень кстати услышал Винцусь, как один дворовый мужик сказывал другому в лямусе, что знает уже, где Тура найти. Чинили мужики черенки у снаряжения — где топориком подтёсывали, где постукивали молотком, — и за этим шумом невольно говорили довольно громко. Навострил наш Винцусь ушки... А мужик сказал, что давно уже не скрывается Тур, напротив: временами созывает к себе народ и вершит суды — дабы все видели, что есть нынче правда на земле, дабы не мирились сирые и униженные со своей убогой жизнью и не терпели зла ни от одного притеснителя — и со всеми болями своими и с неправдами к нему шли... чтобы к нему шли на Турово городище.

— Мечта это, брат! — не верил второй мужик.

— Нет, не лгу я, брат! — божился первый. — Сам там был, со всеми слово кричал: волки!

Подтёсывали, постукивали, громко уж говорили мужики; знать не знали, что за кулями с хлебом притаился Винцусь, очень тихо он сидел, навострив ушки. И узнал наш Винцусь, что городище Турово, о котором он и прежде слыхивал краем уха (слыхивал, да недослышал!), вовсе от усадьбы недалеко — через овражец перейти, через болото перебраться, тёмный бор миновать, потом берегом Прони дойти до Ресты, а там по левое плечо и холм будет — вот здесь-то городище и есть...

Мы бы искренне удивились, кабы на следующий день, спозаранок, не увидели отважного Винцуся верхом на Конике. Ехал Винцусь господин господином, повзрослевший и мужественный панок, зорким взором оглядывал окрестности, и красовался у него, поблескивал серебром шведский пистолет за поясом. Ехал он к славному пану Туру, ехал не чаи гонять, а в войско проситься... Скоро Коник овражек перешёл, быстро он через болото перебрался, ещё быстрее тёмный бор миновал, потом берегом Прони домчал до Ресты, и повернул Винцусь на левое плечо, и через версту действительно увидел холм, а на холме — вожделенное городище, пристанище честных людей...

Тут Винцусь приостановил коня. Перед тем он сотню, тысячу раз уже всё обдумал: как увидит Тура впервые и как сам покажется ему, что ему скажет — в каких выражениях и каким тоном — и как смело и даже чуточку дерзко взглянет герою в глаза, как выдержит тяжёлый пристальный взгляд героя, от которого однажды, тогда на ночной дороге, неслабо струхнул... Но теперь он ясно понял: всё, что заранее придумал, — и слова, и взгляды, и осанка горделивая, и в голосе басок, — всё это глупо, и героя, пожалуй, только насмешит, а его, Винцуся, шляхтича гордого и с честью, — унизит. Как-то надо было действовать не так.

А чтобы решить, как надо правильно действовать, надумал Винцусь — не мальчик, не отрок, а юноша уже — взобраться на сосну повыше и в городище через частокол заглянуть. И не оставит его без ответа Бог!., как до сих пор не оставил без надежды.

Найдя сосну повыше и к городищу поближе, оставив Коника в молодом ельнике, Винцусь взобрался на дерево, сколь мог высоко. И открылся ему сверху хороший вид. Городище было будто на ладони: за частоколом несколько больших крепких изб, церквушка с одной луковкой, какие-то пристройки, костёр на площадке и камень, покрытый шкурами; возле костра — несколько человек, видать, из Туровой дружины. Потом увидел: какие-то люди едут верхом к городищу по троне и ведут двоих связанных... пленников, стало быть. Винцусь пытался разглядеть, что за люди эти пленники, из местных ли воры или из пришлых пойманные головорезы, но не смог — было далековато. Видел только, что руки связаны за спиной и завязаны некими тряпицами глаза.

Потом Винцусь вернулся взглядом к городищу. Он увидел высокого статного человека, только что вышедшего из избы и направившегося к людям, сидящим у костра, человека молодого, явно здесь хозяина, ибо многие при его появлении встали и некоторые ему даже поклонились... и так похожего на... Винцусь в удивлении раскрыл рот, глазам своим не поверил.

— А он-то откуда здесь?

Тут въехали в ворота городища те всадники, подтолкнули пленников древками пик, и этот человек — высокий и статный — надел шлем Тура.

Винцусь так и обомлел.

— Ах ты Господи!.. — он покачнулся на ветке, ухватился покрепче за ствол.

Всадники спешились и повели пленных в ближайшую избу. За ними пошли Тур и те люди, что сидели у костра. Площадка опустела, костёр постепенно догорал, и больше не было в городище никакого движения. Устав ждать, Винцусь спустился с дерева, отыскал в ельнике своего Коника, зябко вздрагивающего на морозе и покачивавшего головой, и был таков.

Душехваты, что страшнее чумы

Этих двоих душехватов Тур и его люди видели уже не в первый раз. Однако прежде, чем продолжить наше повествование, мы обязаны сказать, кто такие вообще были душехваты... В землях Великого княжества Литовского, особенно на православном востоке его, душехватами называли иезуитов — преимущественно иезуитских проповедников. Главным душехватом был Иосафат Кунцевич, который жил, проповедовал и бесславно кончил свои дни нескольким менее чем за сто лет до описываемых нами событий. Именно с него, с его деятельности это слово — «душехват» — и было списано, и так точно оно отражало суть иезуитского проповедника, миссионера, что полюбилось народу и продолжало свой путь через многие десятилетия и века (и продолжает поныне), в отличие от целого ряда других слов, какие за это время рождались и умирали и были забыты настолько, что без иных учёных книг никто бы и не узнал их былого значения, а то и самого существования.

Происходил Кунцевич из православной семьи, из семьи небогатого купца, но, сблизившись в Вильне с иезуитами, предал веру отцов, перешёл в унию[84], окончил иезуитскую коллегию. Соблазнился Кунцевич щедрыми обещаниями униатских митрополитов — благ, привилегий, высоких должностей, а вместе с ними — власти и богатства. Человек не бесталанный, умело владевший словом и даром убеждения, одновременно не весьма разборчивый в средствах, могущий действовать путями непозволительными, не гнушавшийся преступлением закона, отступничеством от клятв и обещаний, не чуравшийся искусства интриги, не чуждавшийся приёмов хитрой лести, ласковой обходительности, не избегавший порока лжи, Иосафат Кунцевич демонстрировал чудеса красноречия во храмах и домах, в монастырях, на площадях и улицах, на рынках, витийствовал зело в речах и на бумаге и всеми правдами и неправдами с неутомимостью человека, глубоко веровавшего в свою идею и ревниво служащего избранному делу, обращал в унию православных; и столь он в этом обращении преуспел, что прозван был хватающим души, то есть душехватом. Часто за деятельность свою он бывал изгоняем и даже бит, а в Печерском монастыре, что в Киеве, едва не был убит, но успел унести ноги.

Вдохновлённые его примером, многие иезуитские проповедники, новоиспечённые душехваты, пошли в восточные земли и понесли в православный народ веру католическую; и всё множилось число душехватов, и имя им было уже легион. Пришло время Иосафата Кунцевича: католический епископ посвятил его в священники, спустя пять лет он стал архимандритом одного из виленских монастырей, а ещё через несколько лет — назначен Полоцким архиепископом.

Тогда настали для православных чёрные дни: запрещали им молиться в православных храмах и закрывали их, и приходилось попираемым православным молиться за заставами в поле. Всеми правдами и неправдами новый архиепископ склонял подначальных себе священников и прихожан присоединяться к унии.

Не имея сил все бесчинства терпеть, православные восставали. Так, восстал однажды гордый город Могилёв[85]: перед Кунцевичем затворили ворота и пригрозили расправиться с ним, если он не уберётся прочь. Тогда Иосафат пожаловался польскому королю Сигизмунду III, будто устроили ему коварную западню, в которую он, благодарение пану Иисусу, не угодил, и восстание подавили: зачинщиков казнили, все православные церкви отняли и запечатали, а на граждан наложили огромный штраф.

Дальше было ещё хуже. Кунцевич выхлопотал грамоту у польского короля, в которой значилось, что все православные церкви и монастыри Полоцкой епархии отныне подчиняются исключительно ему, и принялся действовать ещё более решительно. Идею единения Западной и Восточной церквей он проводил в жизнь уже чуть ли не силой. Но чем решительнее действовал Кунцевич, тем всё более росло смертельно опасное несогласие в делах веры... Архиепископ не только запрещал православным молиться в их церквях и даже в домах, но и не позволял иметь им своих священнослужителей. В противостоянии иногда творились вещи просто безумные, святотатские: к примеру, иезуиты заставляли выкапывать из могил тела отпетых по православному обряду и выбрасывать их за ограду[86].

Как-то осенью отправился Кунцевич с пастырским визитом в Витебск. И этот город, не видя для себя в том визите ничего доброго, подобно Могилёву восстал. Православных жителей Витебска поддержали граждане других восточных литовских городов, а также жители многих деревень и украинские казаки. Возмущённые тем, что слуги Кунцевича задержали и заперли одного православного священника, горожане Витебска ударили в колокола, ворвались в покои архиепископа и, кинувшись на него с криками: «Бей папёжника!.. Бей душехвата!..», рассекли ему голову топором; затем, увидев, что он и после столь страшного удара остался жив, иуда, они добили его выстрелом из ружья. По другим свидетельствам, главного душехвата ещё и растерзали на части... То, что от Иосафата Кунцевича осталось, выволокли на улицу, протащили по всему городу, а потом с высокого берега Двины сбросили в воду и напутствовали криками, что ложью своей и хитрыми уловками он более не будет дурачить мир...

Понятно, что сей жестокий акт не мог остаться без наказания. Польское правительство организовало следствие, которое, впрочем, было недолгим. Город Витебск лишили Магдебургского права, сняли колокола с ратуши и церквей и не менее сотни участников восстания приговорили к смертной казни; многим, впрочем, удалось бежать...

Современники тех событий говорили, что «иезуитов следует избегать как чумы». На словах иезуиты проповедовали идеи христианства и Евангелие, а на деле — двуличность и приспособленчество, нравственную ложь, пятнающую и уничтожающую душу и развращающую сердце. Ни для кого уж не было секретом, что клятвам иезуитов нельзя верить. Они клянутся всеми святыми и самым дорогим для себя на свете, а под сутаной держат пальцы крестиком. Тебе иезуит говорит «да», а мысленно твердит «нет»; и полагаться на его слово — значит, обманывать себя, ибо его «да» вовсе не означает «да», а его «нет» далеко не означает «нет». Иезуит всегда поступает по-своему, а именно — на потребу иезуитскому ордену. Двуличность иезуитская была замечательно видна на отношении ордена к голодающим крестьянам: давали им грошик, а назавтра отнимали грош...

Но вернёмся к нашим двоим душехватам, приведённым на верёвке к Туру его людьми... Может, с неделю всего прошло, как стояли они в этой же избе, на этом же самом месте, испуганные и молчаливые, — а если молчаливые, то, верно, не раскаявшиеся, — и обещали, что больше в здешних местах проповедовать не будут. Тур поверил им и отпустил. Но два дня спустя Туровы люди снова встретили этих душехватов в одной деревне, где те входили в дома и проповедовали веру католическую и славили власть Папы Римского. Опять притащили их к Туру. Но и на тот раз Тур не стал их наказывать; взял с них клятву, что они уйдут. Душехваты клялись, божились, что намерены податься они теперь домой, на запад...

прятали, однако, руки под сутанами, и были у них при этом очень честные глаза, и звучали убедительные речи. «На тех верёвках, коими опоясаны мы, нас, пан рыцарь, повесишь, коли не уйдём!»

И вот попались они снова. Совсем пали духом душехваты. Или сделали вид?.. Но, похоже, уже сами не верили, что живыми из этого опасного места уйдут.

Молвил им хмуро Тур:

— Снимайте, братья, верёвки, коими опоясаны. Вы в тот памятный день сами решили, как мне с вами поступить.

— Пан рыцарь!.. — покачал головой один иезуит и сделал жалобное лицо.

— Пан Тур, не губи, — в тон ему просил другой.

— Я говорил вам уже... — сурово кивнул Тур. — Здесь край православный. Нечего вам соваться сюда, любезные.

— Пан Тур!.. — пролил слезу первый иезуит.

— Пан рыцарь, пощади, — слёзно же молил второй. — Ибо для всех мечтаем сделать благо.

Певень, верный Тура друг и усердный слуга, строго сдвигал брови над грозным клювом, нервно потягивал пальцами кольцо у себя в ухе, на месте не сидел — всё похаживал вокруг пойманных душехватов, задиристо позванивал шпорами.

— Доколе, пан Тур, будут православные от католиков терпеть? Доколе православные будут католикам уступать?.. Не пора ли кулачищем — да в рожу?..

— Преисполнились мы сожалением, — молвили пленники.

Глаза опустили, не смотрели на Певня прямо, а следили за ним искоса, словно ожидали душехваты, что вот сейчас он и начнёт их бить.

— Высечь их! — велел Тур, видя, что изрядно наказаны душехваты уже только страхом. — Они сами на себя вили плеть... И потом вывести на шлях. Не хочу большего греха на душу брать.

Певень уж с плетью был тут как тут.

— Позволь, пан Тур... Будет мне по нраву это развлечение! Клянусь серьгой у меня в ухе, что надолго они запомнят этот ясный день!..

Может, угадывая великодушие Тура, примечая его явное нежелание прибегать к судам и карам или полагаясь на помощь всевидящего и всемилосердного пана Иисуса, надеялись душехваты и на этот раз избежать наказания. И молили о прощении, пока их тащили к козлам, и плакали, когда их к козлам привязывали. Но когда привязали и подошёл к ним Певень с плетью, притихли, поняли, что наказания не избежать. Однако иезуиты не были бы иезуитами, если бы не попытались как-то выкрутиться, договориться.

Певень удовольствие предвкушал.

— Плёточка у меня шёлковая. Лучше всяких розог дело правит!

Выворачивая шею, оглянулся один душехват.

— Ты уж пожалей нас, пан Певень, не бей сильно...

— Против плёточки моей не помогут пальцы крестиком.

Другой метил не в руку, а в сердце.

— Каким ты молишься богам?..

— Нынче я лесным богам молюсь, — засмеялся Певень. — Не видать вам от них заступничества...

И люто засвистела его плеть.

Рыцарь добрый, всё ли решают меч и латы?

Не случайно, неспроста, ах! неспроста встретился Туру на жизненном пути Агасфер. Сам Господь привёл к нему Агасфера; и этот Агасфер есть не что иное, как послание. Но какое? Не простая — тяжкая — дума!.. Уследишь ли, человек, за ходом мысли Вседержителя, когда из-за скудости разума не в силах понять даже Его намёка? Узришь ли из своего слепого человеческого весь промысел Его, если даже в ясном знамении не видишь знамения?..

Ковшом-братиной полно черпала из бочонка дружина, по кругу пускала, пировала, была весела. И мимо Тура не проплывал по рукам щедрый ковш, плескались через край то вино, то пиво, и пан Тур наравне с другими его осушал, но не был весел, как они; чем более пил, тем более был сумрачен.

— О чём мысли твои, добрый пан?

— Мысли мои о духе.

— Загадка... — пожимали плечами.

Между собой шептались Певень и Волк.

Оглядывался на Тура первый.

— Тревожит меня наш пан.

— Он рыцарь духа; вот и думает о своём. Пей, Певень! — протягивал ковш второй. — Твоё дело — зёрнышки клевать.

— Глаза его не горят, как прежде, — поблескивал серьгой Певень. — Он словно чует беду.

— Он рыцарь правды. Он видит луч истины.

— Трудно мне тебя понять, пан.

— Каждый из достойных несёт свой крест... и венец терновый. Это понятно ли?

— До моих куриных мозгов не доходят столь высокие слова, — с улыбкой качал головой Певень. — Но если истина так печалит — она горька. Верно ли?

— Никто ещё не говорил, что сладка, как мёд, истина. Пей, друг! Забудь об истине. Нам, живущим, бывает так сладок обман...

...Проливать кровь — это не право человека. Суд вершить — и это не право человека. Это ли не тщеславие, что есть грех? Но не для себя он, Тур, простой смертный, дерзает брать право, принадлежащее Господу, а для всех, для самого последнего и никчёмного мужика... Простит ли это Он? На это надо надеяться. Поймёт ли его? В это надо верить... Покарает ли? Надо и кару Его любить — как Его самого... Однако при жизни своей земной Он другой явил пример, другую указал возможность достичь общего блага: не пролития крови стезю, не наказания путь, а дорогу покаяния, самопожертвования, страдания — тернового венца. Величайшую крепость духа Он построил внутри себя...

Не случайно, неспроста, ах! неспроста встретился Туру на жизненном пути Агасфер. Он сказал: не оттолкнуть, не ударить сапожной колодкой своего Бога, что есть простой народ. Не это ли и хотел сказать скромному Туру Господь?..

— Я так люблю его, своего господина, — продолжил Певень, — что будь у меня в руках хоть все сокровища на свете, то отдал бы их ему без сомнения — наградил бы. Не о себе он думает, не для себя печётся. Мало под солнцем таких.

— Не печалься о нём. Есть и повыше, кто о нём печалится... Ни один рыцарь, советующийся с дамой по имени Честь, не будет отмечен достойной наградой на земле, при жизни. Забвение под солнцем — вот удел его. Разве что он примет смерть мученика, и над прахом его поднимется храм...

— Даже в толк не возьму, о чём твоя речь. Не учен я, — сокрушённо вздохнул Певень. — Ох и умён же ты, пан Волк!

Четыре недружные головы всегда смотрят в разные стороны света

Карл, Мартин, Оке и Георг совсем неплохо обустроились в лесу и зиму эту вполне могли бы пережить, в отличие от многих других своих собратьев по несчастью, терпящих ужасное бедствие с приходом холодов и снегов. Одежда их была крепка, кое-что они ещё сняли с тел замерзших и умерших от ран; сруб свой утеплили шкурами пойманных в ловушки зверей; а когда ещё сруб занесло едва не под крышу снегом, стало в нём совсем тепло. Одна мучила их беда — не хватало пищи, ибо не так часто, как хотелось бы, попадало в ловушки зверье. Когда становилось совсем худо и поджимало от голода животы, поправляли дело грабежом — наведывались на какой-нибудь хутор или в малую деревеньку и громили там всё, пока не находили что-нибудь съестное. Однако везение набить чем-нибудь желудок улыбалось им всё реже, поскольку на хутора эти и деревеньки обрушивались до них и другие бедствующие. В иные дни рады были и шелудивому псу, которого счастливая звезда вела по его собачьей жизни всё это лихое время... до роковой встречи с ними — доблестными шведскими солдатами.

Долгими вечерами, греясь в срубе своём у огня, прислушиваясь к тому, как завывает снаружи вьюга или как потрескивают от лютой стужи деревья, воют голодные волки где-то вдали, решали эти четверо, что предпринять им с приходом весны. Карл говорил, что нужно податься на север, дойти до Двины, а дальше на лодке — до Риги. Ему возражал Георг: поймают как дезертиров и обойдутся как с дезертирами; и ратовал Георг за то, что нужно идти на восток — на Смоленск и на Москву, куда с самого начала вёл армию король. Мартин, подобно Карлу, ратовал за возвращение домой и говорил, что в многолюдных городах — Риге или Ревеле — никто их не поймает; а если они сами будут крепко держать язык за зубами, то никто и не вызнает, что они записались на службу и с армией королевской ходили на восток; однако возвращаться им нужно не по Двине, поскольку очень вероятно, что все дезертиры изберут этот наиболее лёгкий путь и все скопом попадутся... а посуху пойти на запад, через Могилёв, через Шклов и Лепель, дорогой, им изведанной, — как Левенгаупт с обозом шёл, и как они шли с полковником Даннером, упокой, Господь, его чистую душу... Когда пришёл черёд высказаться Оке, он вообще указал на юг: там-де, во-первых, тепло и сытно, и, во-вторых, слышал он разговор полковника с адъютантом как раз накануне того печального дня резни на дороге, что будто король передумал, потеряв обоз Левенгаупта, и вместо Смоленска двинулся на юг... самое верное для отставших — прибиться обратно к своим частям, тогда ни у кого язык не повернётся назвать их дезертирами...

Каждый стоял на своём. Спорили. Для споров было у них предостаточно времени.

Боже правый, Ты отвернулся всего на миг...

Четыре недружные головы, о которых мы только что говорили, могли смотреть в разные стороны света, когда речь между ними заходила о весне и о том, куда бежать из этих глухих диких мест, но когда голод принимался терзать им кишки, когда животы подводило до невозможности, когда между собой начинали грызться, как псы над костью, все они дружно смотрели в одну сторону — в сторону ближайшего жилья. В малых деревеньках и на хуторах они уже побывали, а на иных и не раз, и взять там было уже явно нечего; и не они одни там чем-то поживились; и ходи туда теперь хоть каждый день — крошку хлеба не выходишь, как не достанешь пряника из кармана, в котором пряника нет... Оставалось ещё большое село с церковью — село, названия которого они не знали, как, впрочем, им не было дела и до названий тех малых деревенек и хуторов, что были уже дочиста разграблены.

Но в селе с несколькими десятками домов, где жителей, верно, было немало, способных постоять за себя, лесным гостям могли дать по лапам, а то и по зубам. И потому боялись соваться в село, не разведав прежде — могут ли делу их помешать какие-то неприятные случайности.

Они долго лежали в сугробе, на возвышенном месте вблизи села, и подмечали: сколько дымов поднимается в небеса и откуда, к каким избам тропинки пошире, где лают собаки и показываются ли в каких дворах мужики, кто выходит к колодцу или к проруби в речушке... Дымов они насчитали от силы три; тропинку в снегу рассмотрели только у церкви; собака взбрехнула одна и замолчала — похоже, спряталась; ни один не показался мужик во дворе и никто ни разу не сходил ни к колодцу, ни к проруби, какая уж, должно быть, затянулась льдом. Не иначе, село это было почти пустое.

Совсем задубели в снегу, но Карл всё медлил — как будто были у него ещё какие-то сомнения. Хотя по чину все здесь были равны, Карла почему-то слушались... во всяком случае, не возражали особенно, когда он что-нибудь предлагал. Так и сейчас: выстудив бедные свои кости, косились на Карла — не предложит ли он им, наконец, войти в село и заняться грабежом?.. Карл же что-то всё раздумывал и с возрастающим интересом поглядывал на церковь.

Тут Оке услышал, что позади них и несколько в стороне... не то хрустнула ветка, не то скрипнул снег. Оке оглянулся и увидел нескольких волков. Пять, или семь, или того больше. С огромными головами и мощными загривками, матёрые волки, волчищи с седыми мордами и лютыми зелёными глазами. «Чего поджидали, кого скрадывали? Не их ли?» — подумал Оке. И Мартин с Георгом оглянулись. Но не усматривали они угрозы в волках; опять обратились взорами к деревне... Надо сказать, что эти шведские солдаты давно заметили — их следы в лесу постоянно перепутываются с волчьими. Умные волки отлично знали, что по этим следам непременно найдут себе добычу. И находили.

— Не нравится мне это соседство, — сплюнул в снег Оке.

Карл довольно ядовито улыбнулся.

— Обычное соседство для войны.

А Оке всё оглядывался.

— Не нравится, нет. Мы и сами стали — как волки...

— Главное, что мы живые... волки, — заметил с удовольствием Карл. — Здоровые и полные сил.

Оке ответил ему поговоркой:

— Сегодня здоровый, завтра мёртвый.

— Не накликай беду, дурак!..

Но Оке был далеко не дурак. А что смолчал — просто не хотел попусту спорить.

Убедившись наконец, что в селе жителей осталось — по пальцам перечесть, и те — дети, женщины и старики, — Карл, Мартин, Оке и Георг поднялись из сугроба. Карл сразу направился к церкви. Двери не были заперты, и внутри не оказалось ни души. В храме было темно и очень холодно — даже как будто холоднее, чем снаружи. Едва слышался запах ладана и свечей. Карл и Георг заглянули за Царские врата, пошарили на престоле, Мартин и Оке сорвали со стен и разбили несколько икон, полагая, что в досках могли быть устроены тайники. Но ничего не нашли — ни еды, ни каких-либо ценностей.

Карл выругался и направился к выходу.

— Здесь нечего взять. Корка хлеба мне милее этой церкви...

...Они вломились в дом так внезапно и быстро, что отец Никодим не успел даже подняться; он сидел за столом в кресле и читал книгу. Когда в комнату ворвались шведские солдаты, он всё ещё оставался сидеть, растерянный, в кресле. Тут же к креслу его и привязали.

— Сохрани мя, Господи, яко на Тя уповах... — только и вымолвил священник.

— Что он говорит? Ты понимаешь? — спросил Карл у Мартина.

— Думаю, он молится.

Карл потянул отца Никодима за бороду.

— Старик! Где хлеб? Где серебро?

Отец Никодим покачал головой:

— Не знаю, что вам надобно... Никаких сокровищ вы здесь не найдёте.

— Что он сказал? — спросил Карл у Оке.

— Старик качает головой. Наверное, это означает, что у него ничего нет, — предположил Оке.

— Он лжёт! — зарычал, как зверь, Карл. — Всегда что-то есть у священников...

И со всего размаху он ударил отца Никодима кулаком в лицо. У того кровь хлынула из носа и вмиг залила грудь.

Отец Никодим пытался подняться из кресла, хотел плечом оттолкнуть разбойника. Но один из тех троих, что стояли у него за спиной, чем-то тяжёлым ударил старика по голове, и он лишился чувств.

Карл сказал укоризненно:

— Ты, брат Мартин, полегче!.. Проломишь ему череп прежде времени... А сами мы не сможем отыскать тайник. Дом-то большой.

— У жены спросим, — подсказал Георг.

— Жена, возможно, не знает. Лично я никакой бы жене не доверил. Наверное, и он так. Он ведь совсем не глуп — пастырь!..

Мартин склонился к лицу священника, прислушался к дыханию.

— Он крепкий старик. Я же легонько... Для общего дела старался.

— Хорошо. Поищи теперь на кухне. Да за печкой поищи, да под печку загляни.

...Когда отец Никодим опять открыл глаза, он увидел перед собой свою старуху. Глаза её были красны от слёз, седые волосы растрёпаны, губы дрожали. Потом он увидел, что старуха привязана к стулу. Тот солдат, что кричал на него, рылся в сундуке с рушниками и бельём.

— Суди, Господи, обидевших меня, побори борющих меня... — укрепившись духом, заговорил священник.

— Господь отвернулся от нас. За что Он карает нас? — проплакала жена.

— Это не кара Божья. Это злое деяние рук человеческих.

Но покачала головой старуха:

— Господь отвернулся от нас...

— А где девка? — спросил Карл у своих, отойдя от сундука.

— Забилась в угол, дрожит, — Оке показал на дверь в девичью. — Пусть дрожит. Не надо бы её трогать — совсем ещё дитя.

— В угол — это кстати! — сладко улыбнулся Карл и так сильно ударил в дверь ногой, что та, открывшись, едва не слетела с петель...

...и за Карлом сразу закрылась. Потом послышались короткий шум борьбы, придушенный девичий вскрик, что-то будто посыпалось и словно затрещала ткань... после чего стало тихо. Ещё немного времени прошло, и Карл вышел из девичьей, подтягивая на отощавший живот штаны и застёгивая ремень.

— Теперь ты, Мартин, — сказал он, кивнув на дверь.

Мартин кинулся к двери, как голодный зверь на добычу.

Старуха-мать, привязанная, раскачивалась на стуле.

— Доченька, доченька! Где же твой дружок? Не спасёт тебя, не утешит...

Мартин вышел.

— Теперь ты, Оке...

— Нет, — Оке покачал головой. — Она дитя совсем.

— Тогда ты, Георг.

Не было нужды упрашивать Георга. Войдя в девичью, он плотно притворил за собой дверь.

— Доченька, доченька! Где же твой дружок?..

В этот миг Карл ударил её кинжалом. Клинок вошёл сзади через резную спинку стула — точно под левую лопатку. Старуха даже не вскрикнула, она даже не дёрнулась; просто взгляд её вдруг остановился, помертвел, а лицо сразу стало серым, как лист бумаги. Карл, весьма опытный воин, знал, куда ударить...

По щекам у отца Никодима катились и катились слёзы.

— Пощади хоть дитя... — прохрипел он.

Разбойник только рассмеялся, указывая глазами на дверь.

— О-о!.. — простонал старик и закрыл глаза. — Господи, Господи! Какие тяжкие испытания... Но крепка вера моя...

Тут Карл ударил его кинжалом в сердце. Потом ещё, и ещё, и ещё... И всякий раз голова отца Никодима, уже мёртвого, качалась то вправо, то влево. Кровь растекалась лужей под креслом... Карл, устав, отошёл. Протянул кинжал другим.

— Теперь вы... приложите старание. И уходим отсюда!..

Братья Мартин, Оке и Георг по очереди брали кинжал и наносили удары мёртвым отцу Никодиму и старухе его в грудь, в живот, опять в грудь. Сначала — неуверенной рукой, потом — всё злее, глубже.

А вечером они сидели в своём срубе, доедали те крохи, коими удалось поживиться в доме священника, и тянули потихоньку бесконечную, как северная зима, старинную песню. Мартин вспомнил куплет, Оке его поддержал, и Карл с Георгом, думы свои думая, присоединили голоса:

— Sadana gafvor toge jag väl emot

Ош du vore en kristelig qvinna

Men nu sa är du det varsta bergatroll

Af Neckens och djävulens stamma

Bergatrollet ut pa dorren sprang

Hon rister och jämrar sig svara

Hade jag fatt den fager ungersven

Sa hade jag mistat min plaga[87].

Когда про деву-тролля строчки выводили, совсем другую деву вспоминали они — деву давешнюю, юную деву, совсем дитя, что тоже стенала горько, вся дрожа, протягивала руки и просила их слёзно, красивым и чистым девичьим голосом молила... о чём?., оно понятно: чтобы не продляли ей мучения.

И что-то не ладилась сегодня их песня.

Дух выше души, но слуга он у чести

Тихо скрипнула дверь Марийкиной келейки и отворилась. И неслышно явился в дверном проёме призрак — ни вещества, ни существа, ни кровинки в лице, лишь образ человека, как отражение в стекле, в воде, как грёза, как видение, дух... И этот дух даже будто по полу не ступал, а медленно над самым полом бестелесно парил. Это была Марийка... или, сказать по правде, тень её. Будь здесь сейчас Радим, бесценный друг, который не только знал её чутким любящим сердцем, но, каждую чёрточку её приласкав губами, помнил её всю от первого до последнего поцелуя, или Любаша, подружка, любившая её с детства и часто взором отдыхавшая на милом, кротком лике её, они не узнали бы сейчас свою Марийку. А увидели бы только бледный прозрачный образ без имени, без жизни, без плоти, без искры Божьей во взоре...

В растерзанной рубашке, растрёпанная, босая, вся в синяках и царапинах, она стояла в дверном проёме и... боялась открыть глаза. Она боялась увидеть родителей своих — неживых. Она знала уже, слышала, что накануне творилось за дверью, и понимала, что их больше нет, но увидеть это, убедиться в этом, хотя бы и оставалась хоть малая надежда на ошибку, у неё не находилось сил. Слишком слабое было её юное сердце — не готовое к таким испытаниям.

Так, с закрытыми глазами, Марийка и прошла мимо родителей своих. Она шла и плакала. Ах как было жаль отца и мать, и ах как, о Господи!., как было жаль себя, несчастную, униженную, раздавленную... уже сироту...

Что было ей делать со всем этим — с болью, кровью, холодом, сковывающим душу, со смертью и с бесчестием?

Но она, маленькая птичка, кажется, знала уже, как ей быть.

Пока через горницу шла, Марийка тихо, но с некой внутренней силой, с решимостью — с духом собравшись, сама себе говорила... простые говорила слова, в которых не столько утешение искала, сколько опору, ибо опереться ей сейчас как будто было не на что; только на слова:

— Уйду я, сиротинка, в лес. И лягу, одинокая, в сугроб! Кушайте меня, лютые волки. Ешьте меня, хитрые лисицы. Мрачные вороны, поклёвывайте меня...

Смятенные ею правили мысли, горячка сжигала разум.

Перед выходом в сенцы накинула шубку. Но, подумав, сняла.

— Шубка-то мне больше и не нужна.

Вышла на крыльцо, зябко повела плечами. Сумрачно было, тихо. Оловянный снег, свинцовое небо. Темнело рано — как будто много раньше обычного. Тёмные пришли времена...

Шла Марийка по снегу босиком и как будто не чувствовала холода — наверное, оттого, что горела страшными видениями её голова и обидой, болью, бедой неизбывной пылало сердце.

— Уйду я, сиротинка, в лес. И лягу, одинокая, в сугроб!..

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Сватал невесту, да высватал смерть

Смела была дружина у Тура, в деле воинском — с отчаянной храбростью, с выдумкой и куражом. Но никому из дружины не доставало смелости принести господину своему и брату эту чёрную весть — о беде, случившейся в селе Рабовичи, о разграблении церкви, об убийстве отца Никодима и его жены, об исчезновении дочери их Марийки. Люди из села ещё ночью пришли — с жалобой и плачем. На Туровом городище их выслушали и велели пока молчать. Сами же решали, как с такой новостью быть. И творили молитву. Но в какие одежды беду ни ряди, какими словесами ни называй, она бедой остаётся. Хочешь — мёдом её полей; всё равно будет горька. Полна скорбей и напастей земная жизнь.

И пришли к Туру двое — лучшие из лучших — Певень и Волк...

Добрый и великодушный читатель, прощающий нам некоторые огрехи в сей повести, уже, конечно, догадался, что Тур — не кто иной, как Радим Ланецкий, добрый и честного сердца шляхтич. Но мы здесь из того большой тайны и не делали, не задавались целью набросить тенёта на яркий свет свечи и... спрятать очевидное. Следует, однако, тут заметить, что это мы с любезным читателем такие проницательные, что давно догадались, кто скрывал лик свой под дивным турьим шлемом, а ни Марийка, юная дева, ни даже отец Никодим, человек многоопытный и искушённый заглядывать в сердца, ни жена его, любящая мать и как всякая мать видевшая много больше внутренним взором, нежели очами... нет, у них и в мыслях не было заподозрить, что славный Тур, безраздельный властелин здешних мест, о коем знали уже и ревновали и поветовый маршалок, и великий князь, и король польский, и от деяний коего голова болела у шведского короля, а у русского царя удивлённо взлетали брови... что славный Тур этот и Радим — один человек. Быть может, и мы молчали бы о том дальше, но в час чёрной беды, навалившейся на могучего Тура, на гордого Радима, считаем такое лукавство делом не весьма достойным и приоткроем завесу, чтобы яснее было видно то самое лучшее и светлое, чем наделил этого человека Господь.

Скажем попутно, что и человек, носивший на людях маску волка, был известный нам Волчий Бог, или Иоганн фон Волкенбоген, старший друг и во многом наставник Радима и весьма опытный лекарь. С того времени, как Волкенбоген, заскучавший от размеренной жизни в имении Ланецких, «подался в большие города», судьба его была не менее причудлива, чем до знакомства с Ланецкими. У него была практика в Вильне, где он пользовал не только простых горожан, но и влиятельных купцов, ксёндзов, уважаемых ратманов и даже сиятельных графов, и потому завёл весьма полезные связи и преуспевал, ибо уже водились у него деньжата. Другой бы лекарь на его месте не только преуспевал, но и процветал бы — два-три дома купил бы и стяжал в кубышки серебро и злато, так и жил бы до старости в чести и довольстве, в сытости, покое и тепле, нажил бы себе большой тугой живот, на коем и блох давить можно. Но Волкенбоген наш, отличавшийся духом мятущимся, непостоянным, раб своего вздорного характера, слуга горячей натуры, мечтал о жизни яркой, полной волнующих событий и впечатлений, и потому, оставив тихую, налаженную жизнь, вернулся в Ригу, откуда много лет назад бежал: прослышал он, что шведский генерал Адам Левенгаупт собирает в Риге обоз для короля и требуются ему лекари, и будто генерал жалованье выдаёт достойное, которого хватит и на еду с питьём, и на серебряные застёжки, и на дорогое полотняное бельё, и на штаны с позументами, и Волкенбоген, ничтоже сумняшеся, бросил всё в Вильне и отправился на север, к генералу... В сражении при деревне Лесной он был ранен, хотя и не тяжело, но вынужден был залечь в лесу, и отлёживался, пока Туровы люди случайно не наткнулись на него. На счастье, это оказались мужики, хорошо знавшие его как Волчьего Бога и вовремя узнавшие в нём бывшего панского наставника и лекаря, иначе не миновать бы доброму Волкенбогену беды, ибо мундир на нём был шведский, а шведов в литовских краях очень не любили.

А кто был Певень, кроме того, что звался он Певнем и всем сердцем был предан Туру и благородному делу его и готов был денно и нощно ему услужить, мы и сами не знаем. Только знаем, что добрый он был человек, много лиха претерпевший, незаслуженно страдавший и всей душой стремившийся к справедливости.

Но мы отвлеклись.

...Лучшие из лучших — Волчий Бог и Певень — брату, другу и господину своему Туру чёрную весть принесли. Язык не поворачивался у Певня. Волчий Бог говорил. Дрожало у Певня храброе сердце, когда он увидел, как Тур изменился в лице — стало серое у Радима лицо, и закрылись ясные очи, и сомкнулись крепко губы. Слова Тур не сказал, нацепил пояс с саблей, надел шлем. Волчий Бог велел седлать коней.

Когда проезжали мимо церкви, направляясь к дому священника, увидели: толпились какие-то люди во дворе. Несколько старушек стояли на крыльце и заглядывали в сени, а через открытую дверь и далее — в дом. Но не входили. Голосили тихонько, подвывали от страха и крестились, крестились.

Едва Тур со своими людьми показался у ворот, всех сельчан будто ветром унесло...

В доме отца Никодима царило полное разорение. Дом уже выстудило, и в комнатах был такой же лютый холод, как и снаружи; стены, печи, раскрытые сундуки и ларцы, разбросанные одежды, опрокинутые табуреты и стулья, тела священника и его жены, кровь на дощатом полу... всё было покрыто инеем. А Марийки Тур не нашёл — ни в келейке её, ни в доме вообще. Люди его обыскали все комнаты, заглянули даже на чердак в надежде, что Марийка где-то спряталась. Нет, не было в доме Марийки.

— Ищите, — только и бросил угрюмо Тур.

Стали искать вокруг дома, прощупывать сугробы, которые намело и под крыльцом, и у служб, и под деревьями в саду, и возле поленниц; в палисаднике под розовыми кустами искали, искололись в кровь; и в загоне для овец смотрели, где не было ни одной овцы, и в амбаре, столь пустом, что и спрятаться там было негде.

И Тур со всеми искал... Он-то и нашёл свою Марийку. Сначала он сорочку её нашёл — белую сорочку, вышитую красным шёлком; сама девушка вышивала — с тщанием и любовью рукодельничала, вышивала на радость, вышивала на счастливое будущее, а получилось... Эта сорочка, красный узор её, яркий на белом снегу, — как бы указали Туру направление. И он огородом двинулся к лесу. И нашёл он Марийку в сотне-другой саженей от дома — уже не на огороде, но ещё и не в лесу. Тур увидел: девичье плечико выглядывает из сугроба. Ахнул, пал на колени рядом, снег руками разгрёб...

Она была холодна, тверда и бела как льдина. Ни кровинки в лице, ни искорки жизни в приоткрытых глазах. Она была ледышка ледышкой. Полураздетая, лежала калачиком. Казалось, по руке её, по плечу постучи, и зазвонит она чисто и нежно — серебряным колокольчиком зазвонит грустно и протяжно. И губы её, которые Тур так любил целовать, и её глаза, в которые он так любил смотреть, были теперь — лёд; и шея, и худенькие плечики её, какие Тур так любил ласкать, были лёд ныне; и руки её, какие его обнимали некогда тепло и страстно, какие мягко и ласково ложились ему на грудь, были лёд ледяной; и сердце её, горячее некогда сердце, то пугливое, то заботливое, то радостное, то замирающее, юное сердце, которое его так любило, в коем навеки поселился образ его, образ возлюбленного, образ суженого, единственного, было теперь тоже — лёд льдистый; мертво было, недвижно и твердокаменно в насквозь промерзшей груди Марийкино сердце; снег, холодный колючий снег искрился в волосах её — там, где должен был блестеть жемчуг. Возможно ли такое принять, возможно ли с таким смириться? Была Марийка девушка-красавица, стала — ледяной цветок...

Тур взял её на руки, лёгонькую льдинку, и пролились из глаз его слёзы; он поднял её повыше, как бы воздевая к Богу, и обратил взор свой к Небесам, низким и пасмурным в этот скорбный час:

— Господи! Не знаю промысла Твоего! Но десницей своей Ты разорвал мне грудь и вырвал сердце. Ты воткнул в меня руку свою, будто карающий меч. За что?.. За то ли, что я переступил через своё, человеческое, и дерзнул — покусился на Твоё, божественное?

Не было ему ответа с Небес.

И ещё пролились слёзы.

— Зачем так испытываешь меня? Разве Ты не знаешь меня?..

Никому своё сокровище не доверяя, сам отнёс Тур бедную Марийку на погост. К ночи выдолбили в промерзшей земле могилу. Так — калачиком — и положили Марийку в неё; на одну овчину положили, другой овчиной покрыли.

Целую ночь просидел у могилы скорбящий Тур — безмолвно и недвижно. Тяжёлая серо-свинцовая фигура в чёрной ночи. Ближе к утру усилился мороз, и небо прояснилось, высыпали звёзды. И бесконечный Млечный Путь будто бы лёг на крепкие турьи рога, и рога эти в неверном свете звёзд поблескивали матово.

Ни ночи, ни звёзд, ни прекрасного Млечного Пути, ни снегов вокруг, ни печальных крестов на погосте не видел в этот час Тур, ибо сидел он с закрытыми глазами. Кабы друг его Волчий Бог или другой друг — тот же Певень — заглянул сейчас ему в лицо, то не смог бы даже предположить, о чём мысли его, ибо каменное у него было, неживое лицо...

А видел Тур свою Марийку летним солнечным полднем, на цветочном лугу её видел, с золотою лентой, вплетённой в косу, с чашкой видел её, полной мёда, в нарядной рубашке из тончайшего полотна, в убранстве красных бус и венков пышных из колосков и листьев, гирлянд из васильков и ромашек; и алыми, как спелая земляника, были губы её, и мёд на них блестел — были сладкими они. Он мёд с них пил. А она обнимала его белыми ласковыми руками, гладкими, как шёлк. И в глазах её была любовь. И кукушечка в лесу — всё ку-ку да ку-ку — говорила про любовь и про верность куковала до скончания дней и про радость, про радость — до дней скончания...

Тихий вздох потревожил грудь... Звёзды сияли. Иней серебром на плечи лёг.

Твоё сердце — горячий алый цветок. Твои губы — кораллы благородные. Глаза твои прозрачные — бездонного неба лазурь. Твои волосы — для жемчуга шёлк. Твоё приданое — цветущий майский сад. Твоя фата — порхающие бабочки над лугом... Я подыскивал сватов, кои скажут в доме твоём: «Есть у вас цветочек, а у нас садочек...» Я выискивал взором подружек твоих, что в доме родительском споют величальную, а невесте косу расплетут. И гостей я присматривал богатых и важных, бедных и весёлых, — разных, — что сядут вкруг столов дружно, высоко кубки поднимут, расплещут щедро налитое вино. И игрецов я нашёл, чтоб на свадебке задорно сыграли, и певцов самых лучших услышал — чтобы свадебные спели песни. И имён тебе много подобрал, моя любовь...

Но что же вижу!.. Заковано в лёд твоё юное сердце. Губы твои теперь — бледный песок речной. Глаза твои сейчас — мутная вода. Волосы твои — иней мёртвый. Твоё приданое — опавшая листва и белый снег. Вместо фаты — саван смертный — дёрн тяжёлый да могильница-трава... Сваты сами нашлись: четверо их, говорят; и живут они в крысином гнезде. Девичник твой — ёлки заснеженные, бесчисленные в лесу, величальной не споют, и не расплетут они девичью косу. Гости — камни надгробные, холодные и мрачные, слова не скажут. Свадебная песня — заунывный волчий вой. А имя твоё теперь... Лунный Свет.

Так целую ночь сидел недвижим скорбящий Тур. Благочестивый муж; он много претерпел и спасётся... Думали, сам он замёрз. Но с рассветом — поздним и бледным зимним рассветом — поднялся Тур, стряхнул с плеч иней.

— Теперь... найдём их.

Христос воскрес и спас отчаявшегося

Узнав нечаянно, что Тур — это брат его Радим, Винцусь уже более не испытывал сомнений — конечно же, возьмёт его славный Тур к себе и среди своих людей, среди героев, его поставит и, может, однажды среди их имён и его имя назовёт. Подыскал наш Винцусь немало разумных слов, чтобы брата своего убедить, приготовил эти слова, не раз их мысленно проговорил... однако вдруг перестал появляться дома Радим. Все домашние забеспокоились. А потом рассказали им, что случилась в Рабовичах такая беда... Ещё сильнее забеспокоились домашние — сестра, родители, слуги. Не сотворил бы Радим с собой чего в этой беде. Все знали, как сильно он любил дочку священника. Где же он обретался теперь, где прятал от всех свои слёзы, свою боль?.. Люди говорили, что сам Тур схоронил убиенных отца Никодима и его жену и что Марийку, замерзшую насмерть, он в снегу отыскал... А куда Радим подевался, никто не знал. И только Винцусь, которому было известно, кто есть брат его, понимал лучше других домашних, что происходит. Однако никому тайны брата не открывал. Только успокаивал он родителей и сестру, говорил, будто чует его сердце, что Радим жив, но ему нужно время перетерпеть, пересилить эту тяжкую беду; успокаивал: придёт лучший час, и вернётся Радим.

Выждав день-другой, Винцусь решил не ждать Радима дома, а самому отправиться к нему. Благо, знал уже, где брата искать. Поднявшись пораньше, затемно ещё, и прихватив на кухне пару сухарей в дорогу, оседлал Винцусь верного Коника и направился к городищу. Никому не сказался, ибо дело тайное должно оставаться тайным, чтобы быть успешным.

Когда развиднелось, Винцусь был уже от дома далеко. Ехал он по лесу, по тропе. Заткнут был грозный пистолет за поясом. Совсем взрослый уж парень ехал, шляхтич молодой. Смелый был, ворон и белок не пугался. Шапку геройски сдвинул на затылок. Поглядывал зорко туда-сюда. Про пистолет свой думал по пути: встретится лихой человек, слово недоброе ему сказать дерзнёт, так и получит пулю в сердце — не дрогнет юная рука.

Не доехав двух вёрст до городища, услышал Винцусь впереди, за леском, за рощей, большой конный отряд. А как не было уверенности, что это отряд Тура, помыслил Винцусь не рисковать и голову свою разумную глупо не подставлять. Сначала надумал разведать: не шведы ли это рыщут в поисках пропитания? не русские ли, не казаки ли, это рыщут в поисках шведов? а может, поляков король прислал — по голову Тура (о том давно слухи ходили, что польский король и великий князь точат на Тура зуб, и только тем и заняты они — думу думают, как своенравного гордого Тура за самоуправство его наказать)? Лучше было не попадаться, даже не показываться чужим. Он, Винцусь, хоть и смел отчаянно, и двоих-троих врагов при надобности положит, но против целого отряда ему не сдюжить. А как узнать, кто там?..

Приняв в соображение сказанные обстоятельства, некоторое время Винцусь ехал по следу и держал ухо востро. Потом, услышав впереди говор, скрип снега и всхрапывание лошадей, он остановился. Не решился выглянуть из кустов — его могли заметить. И по голосам не мог он определить: свои там или не свои. Голоса слышал, но говор разобрать не мог.

Чтобы рассмотреть всадников, остановившихся впереди, Винцусь прибегнул к испытанному способу: прямо с Коника, встав на седло, полез он на сосну, что была повыше. Пока Винцусь, кряхтя и чертыхаясь, карабкался по стволу, Коник вдруг встревожился, а через минуту развернулся, взбрыкнул, хотя прежде никогда не был он норовистым, и, поначалу рысью, потом перейдя на хороший галоп, ускакал по тропе обратно — в имение... Бегство Коника Винцусь заметил в последнюю минуту, когда круп его уже скрывался за заснеженными лапами вековых елей. Дрогнули лапы, и осыпался с них снег.

И в этот же миг по другую сторону от сосны, на которую взобрался герой наш, дрогнули заснеженные еловые лапы, и из-под них выскочили на тропу... волки, серые волки с рыжими подпалинами на щеках и боках. Несколько волков кинулись по тропе за Коником, а пять или шесть остановились под сосной, с которой на них беспомощно и растерянно взирал Винцусь. Скоро и первые, не догнав коня, вернулись. Это была довольно большая стая. И судя по тому, как у этих волков подвело бока и как люто, как жадно глядели они на свою добычу в ловушке, как временами от нетерпения повизгивали и какие злобные глухие рыки издавали, были они очень голодны; видать, не миловала их зима. Смотрели на бедного Винцуся, скалили зубы, ждали. Матёрые, уверенные, наглые. В рыжих и зелёных глазах у этих волков Винцусь видел дьяволов. Это и были дьяволы в волчьем обличье.

Винцусь подумал было — не позвать ли на помощь тех всадников, голоса которых он ещё слышал?.. Но он сразу отказался от этой мысли; если он слышал чужих, то, обнаружив своё присутствие, сделает тем только себе хуже — в нём увидят шпиона и подвесят на этой же сосне, не помилуют; если же он слышал своих, то, найдя его на дереве, те над ним непременно посмеются, скажут: хорош герой — ещё не начал воевать, а уже прячется!., и в дружину не возьмут. Однако и то правда, что многие храбрые, окажись в таких поистине плачевных обстоятельствах, испугались бы, ибо у любого из этих волков голова была много больше, чем у Винцуся, а клыки у них — не менее мизинца, и лапы — толще человеческой руки, и весом каждый — пудов не менее пяти... настоящие чудовища сторожили себе ужин...

Не зная, что предпринять, Винцусь всё сидел на сосне, с опаской поглядывал вниз, на щёлкающих зубами страшных волков. Ему оставалось одно: ждать, пока волки, отчаявшись, сами не уйдут на поиски другой добычи. Но время шло, неизвестные всадники уехали, уж стало смеркаться, и Винцусь продрог изрядно, сидя без движения на ветке, а волки всё не уходили; они, кажется, вообще не собирались уходить. Волки разлеглись вокруг ствола сосны, позёвывали и время от времени поглядывали вверх, на Винцуся. Иногда один из волков — самый большой и седой — вставал, рычал негромко, при этом угрожающе бугрилась у него шерсть на загривке и холодным огнём загорались глаза. Похоже, это был вожак стаи.

Винцусь подумал, что если бы этого волка прогнать или убить, то, наверное, и другие волки ушли бы — без вожака распалась бы стая. Но как его убить?.. И тут Винцусь вспомнил, что у него есть пистолет. Он обрадовался и в то же время поразился: как он мог забыть об оружии, обладанием которого был в последнее время счастлив и горд и из обладания которым черпал уверенность (как в мыслях, так и в поступках) и отвагу. Верно, столь он был напуган близостью волчьей стаи, что даже не сразу вспомнил про пистолет.

Он уселся на ветви поудобнее и понадёжнее — верхом, достал пистолет из-за пояса — пистолет, из которого не стрелял ещё ни разу, хотя и точно знал, как это делается, знал, что надо взвести курок (но чтоб кремень обязательно был сух и колёсико вычищено), хорошенько прицелиться, немного согнув руку, после чего на курок мягко пальцем нажать...

Волки, увидев, что Винцусь у себя на ветке зашевелился, оживились: все встали и, поскуливая, повизгивая от голода, смотрели вверх — с любопытством и злобой одновременно. Так же и вожак — впереди всех, выше всех — втянул носом воздух и раскрыл пасть, с языка на снег обильно закапала слюна. Лоб у него был широкий и крепкий — лбище, едва не как у медведя.

Этот лоб широкий, покрытый седой шкурой, и взял на мушку Винцусь. Целился старательно, упёршись ногами в ствол и ухватившись левой рукой за ветку над головой. Сердце у Винцуся от волнения чуть не выпрыгивало из груди, и предательски дрожала рука. «Выстрелит — не выстрелит? Попаду — не попаду? С ветки не сорвусь ли?..» Мешались мысли, ствол пистолета ходил ходуном... Наконец Винцусь поймал седой лбище на мушку и нажал на курок.

Выстрел грохнул оглушительный. Винцусь и не подозревал, что выстрел будет столь громок. Уши заложило. Пистолет вырвался из руки, полетел вниз, задевая ветки, и нырнул в глубокий снег.

Матёрый волк взвизгнул, подскочил, как бы собравшись бежать, но тут же, на месте и ткнулся мордой в снег. Он, кажется, ещё оставался жив некоторое время, но двигаться не мог — пуля повредила ему позвоночник. В сумерках хорошо была видна чёрная кровь, пропитавшая снег возле шеи подстреленного зверя. Другие волки переполошились. Они глухо рычали, глядя вверх, на Винцуся, ходили в нерешительности туда-сюда. Надежды на то, что стая после гибели вожака убежит, не оправдались.

Винцусь не знал, что ему теперь делать. Оставаться на дереве — означало замёрзнуть, поскольку мороз к ночи быстро крепчал: то и дело потрескивали от холода стволы деревьев, а всё живое попряталось, даже птиц было не слыхать и не видать; сам воздух, казалось, застыл... до утра не дожить. Обстоятельства располагали к отчаянию. Хоть криком кричи, хоть плачем плачь, а хоть вместе с волками воем вой. И от этого отчаянного положения Винцусь так испугался, что у него испарина проступила на лбу, и если бы он мог ещё взглянуть на себя сейчас со стороны, то увидел бы, что стал мертвенно бледен. И тогда он вспомнил рассказ брата о чернокнижнике и подумал: может, и тут не обошлось без колдовства? вон какие огромные волки сторожат его внизу, обложили! отродясь он не видывал таких больших волков!., не дьяволы ли они? не оборотни ли?..

И Винцусь ясно и довольно громко, чтобы волкам (а с ними и всем дьяволам) было слышно, произнёс:

— Христос воскрес!

Волки вдруг насторожились — однако не оттого, что услышали его голос, его волшебные слова; похоже было, что-то другое они услышали, так как все разом повернули головы в одну сторону — в ту сторону, куда несколько часов назад убежал Коник. Минуты не прошло, все волки, как один, рыкнув или разочарованно взвизгнув, кинулись в кусты.

И тут Винцусь услышал конский топот, крики. Вздрогнули еловые лапы, и из-под них выехали на тропу, на которой только что сидели волки, Криштоп и несколько мужиков. Криштоп был с ружьём, а мужики — с косами и вилами. Все они прискакали верхами и Коника с собой привели.

Мужики сняли Винцуся с дерева, ибо сам он так закоченел, что даже шевельнуться не мог. Укутали его в жаркую овчинную шубу, усадили на Коника... который был такой тёплый!..

И тут Винцусь наш заплакал. Чтобы не обидеть и, не дай бог, не унизить нашего героя, скажем: это было так хорошо, что он заплакал, это принесло ему облегчение. Это было проявлением силы, проявлением злости и обиды, а не слабости; и ещё это было как бы торжеством веры: помянул добрый человек имя Господне, с верой и надеждой помянул — и как ни бывало возле тебя подлых, злобных волков. Когда убедишься со всей ясностью, с недвусмысленностью, что сам Господь думает о тебе — о маленьком человеке, затерявшемся в огромном лесу, в бесконечном земном мире, но не потерявшемся, однако, под оком Его, — что это именно Он заботой своей неусыпной не допустил до беды, не позабыл о тебе и всё это время, похоже, глядел тебе в мужественное сердце, глядел с любовью... как от того не заплакать с ответной любовью и благодарностью!..

Пока мужики оглядывались на месте, пока искали в снегу пистолет, пока застреленного волка укладывали на волокушу, а ту брали на аркан, — ибо не хотели такого славного волчищу в лесу бросать, знатная на нём была шкура, — Криштоп поведал Винцусю о том, что произошло после бегства Коника с этого злосчастного места. Прибежал добрый Коник, естественно, домой. Как его увидели в воротах одного, без Винцуся, так и поняли, что некая беда стряслась, переполошились все. Сразу собрались на поиски мужики, и Криштоп повёл их по следам Коника в лес. Потом начало смеркаться, и следов в лесу нашлось немало, трудно стало не сбиваться с нужного следа. И уж начали след терять — и первый раз, и второй, и третий... На третий раз насилу нашли. Да и опять потеряли. Вскричали мужики: «Помоги, Господи!..» Тут и раздался выстрел!

— Кто стрелял? Кто стрелял?.. — спрашивали мужики. — Кто этого зверя убил?

— Это наш юный пан стрелял! — не без гордости отвечали другие мужики. — Вот и пистолет его отыскался.

А Винцусь молчал, ибо как раз тут запала ему в ум мысль — что совершил он поступок не детский, что любой из этих взрослых мужиков счёл бы за удачу, за подвиг такого огромного волчищу завалить; совершенно счастливый, угревшийся в шубе да на тёплом коне, сидел он в седле, слушал рассказ старика, и уж начинало клонить его ко сну — от усталости и всех переживаний — клевал наш герой носом.

— Слава богу! Слава богу! — приговаривал Криштоп.

Страшна не дверь, страшна неизвестность, что за ней

Едва развиднелось, отправились Тур и его люди на поиски. Чёрное зло не могло быть оставлено без мести; в раненом сердце версталось ответное зло... Сразу выяснилось, что эти четверо шведских разбойников далеко не новички по зимнему лесу ходить. Очень умело они путали свои следы. То как будто блуждали они кругами и где-то ловко сходили с кругов, го ступали след в след и заворачивали хитроумные петли, то задом наперёд ходили, то разбредались по отдельным тропам, чтобы потом в условленном месте сойтись вновь... Однако и Тур, и его люди, среди которых многие были искусными охотниками и звероловами, понимали в уловках не менее, и всё, что сплеталось разбойниками, скоро и верно расплеталось ими. В глазах опытных лукавое быстро обретало ясные черты.

К полудню уже вышли на тот лесок, в котором «волки» устроили себе логово. И разбойники, как видно, решившие, что достаточно уже оставили путаных следов, по лесу своему шли прямо. Тур и дружина остановились на их тропе в раздумье: не подстерегают ли хитрые в удобном месте, под разлапистой елью не взводят ли курок, не обнажают ли шпагу, укрываясь за сугробом?..

Тот, лицо которого скрывала маска из волчьей шкуры, спросил:

— Что скажет пан Тур? Не ударить ли прямо?

Тур ответил:

— Будем хитрого скрадывать хитро. Согласен ли с этим пан Волчий Бог?

Пан Волчий Бог кивнул:

— Месть и хитрость — сестры родные. Не так ли?..

...Тем временем в срубе крепком, срубе приземистом жарко топился каменный очаг; громко потрескивали в огне сосновые полешки, громко же шипела на них смола. Карл, Мартин и Георг возлежали на лежаках, застланных грубыми, невыделанными шкурами. Они устали, они разомлели от тепла, им лень было говорить; им лень было даже шевельнуться. И много времени у них было до весны...

Оке принёс в мехе воды из небольшой речушки и, наполнив котёл, подвесил его над огнём.

— Тяжела вода. Но земля тяжелее.

Ему никто не ответил.

Тогда Оке, поразмыслив, ещё сказал:

— Как бы широко ни рыл могилу, всё одно она будет тесна...

Некоторое время по-прежнему было тихо; потом Карл спросил:

— Ты к чему это говоришь?

Оке вздохнул:

— Не хотелось бы, чтобы кости мои остались в здешних краях.

— Брось эти мрачные мысли. Отчего они? — и Карл повернулся на другой бок, спиной к огню. — Сказал бы что-нибудь повеселее...

— Немало мы тут натворили, Карл, — снова вздохнул Оке. — Вот и являются всякие мысли.

— А ты их гони, — хмыкнул Карл.

— Я их гоню, но они возвращаются. Что с этим поделать!.. Взять хотя бы грех с семьёй священника, что приняли мы на душу... Мёртвые лица этих людей так и стоят у меня перед взором, тревожат, — Оке удручённо покачал головой. — Зря я послушался тебя, Карл.

— Ах, оставьте этот пустой разговор! — перебил, скривившись, Георг. — Я послушал бы сейчас добрую шведскую никельхарпу[88].

Оке оторопел:

— Где нам тебе в этих дебрях никельхарпу достать?.. Мне бы по сердцу сейчас пришёлся простой молитвенник из нашей церкви...

Тут и Мартин подал голос:

— Мы уже допели песню, хотя в ней много было слов. Но мы можем начать её снова... Под эту песню хорошо мечтается о родных местах...

Карл не дал ему досказать. Сев на своём лежаке, он жестом призвал всех к вниманию. Ему будто почудились некие звуки, раздавшиеся снаружи. Карл, склонив голову набок, некоторое время прислушивался. И все остальные слушали с ним. Однако ничего не услышали — прежняя тишина царила в лесу.

Сказал Карл:

— Не время петь. Так к нам могут близко подобраться, и мы за пением не услышим скрипа снега.

Мартин сказал:

— Вроде тихо. Тебе что-то почудилось, Карл.

Карл не ответил. Но и успокоиться не мог; он поворачивал голову го в одну сторону, то в другую. Хмурился, поглядывал на дверь. Зачем-то встал, тут же опять сел. Подвинул к себе поближе шпагу. Неспокойно у него было на душе.

— Ты бы, Оке, выглянул наружу...

— Зачем мне выглядывать? — невозмутимо отказался Оке. — Я только что с речки пришёл. Всё спокойно в округе. Никого нет.

— Что-то там хрустнуло, — настаивал Карл, всё ещё крутя головой и прислушиваясь. — Или протрещала сорока? Или мне почудилось?

Оке нехотя поднялся и уж собрался двинуться к двери, однако остановился:

— А что это ты здесь распоряжаешься, Карл?.. Я вот дверь открою сейчас, и мне — пуля в грудь... Нет уж! Сам выглядывай наружу, если тебе надо.

Карл состроил недовольную мину:

— Уж и попросить нельзя!.. Ты, Оке, как девица, к которой нужен особый подходец...

Оке так и взвился:

— А от тебя только и слышно: сделай то, сделай это, пойди туда, посмотри там...

— А ты уж и обиделся! — едко усмехнулся Карл.

— На тебя обижаться смысла нет. Тысяча малых обид сложились в одну большую — с утра до вечера обиду. Уж и не знаю, когда из обиды выйду. А ты ещё жару подбавляешь.

Теперь уже зло процедил Карл:

— Брехливой собачонке обида — праздник. Ты, Оке, — просто ублюдок!

— Вот-вот... опять... — развёл руками Оке.

— Выгляни ты, Георг! — бросил, зевнув, Карл. — Не хочется мне спорить с трусом.

Георг усмехнулся — и довольно мрачно:

— А верно Оке говорит: что это ты среди нас верх взял? Тебе что-то почудилось — вот ты и выглядывай за дверь.

Карл оглянулся не без надежды:

— Мартин?..

Но Мартин презрительно сплюнул:

— Я тоже думаю, что верховодить должен лучший. А ты, Карл, не лучший.

— Кто же лучший? Не Оке ли?

— А хоть бы и Оке! У него ещё осталось немного сердца...

— Сердце на войне — лишняя роскошь, — вздохнул уязвлённо Карл.

— Думается мне, мы давно уже не на войне...

Некоторое время они ещё все препирались, обижаясь и злясь друг на друга. Потом притихли, высказав все слова, какие могли высказать, и долго прислушивались, в раздражении поглядывая на огонь, шумевший в очаге. Наконец все вместе они подошли к двери, вытащили мох, что был насован между жёрдочек, долго смотрели наружу. Ничего опасного для себя не увидели. Немного осмелев и обнажив шпаги, они вывалили из сруба всей гурьбой...

Тут-то на них сверху и упала сеть (напрасно, напрасно забыли они поговорку «Ju flera kockar, dess sämre soppa», какая звучит в переводе: «Чем больше поваров, тем хуже суп»). В первый миг пришли в замешательство, потом дёрнулись было шведы бежать, но сеть была большая и запутались в ней руки и ноги. Все четверо повалились на снег, ругались, поминали дьявола, мешали друг другу выпутаться. И видели они, как из-за деревьев выступили какие-то люди, много людей. Лица у этих людей были очень недобрые. А двое или трое, вооружённые большими ножами, спрыгнули с крыши и принялись «добычу» вязать. Карл отчаянно ругался, Оке молился, а Мартин и Георг обречённо молчали.

Плуту да вору — честь по разбору

Увидев Тура, заглянув в глаза ему и встретив тяжёлый спокойный взгляд, поняли разбойники, что не будет им пощады. Несколько дюжих мужиков, не церемонясь с ними, щедро одаривая пинками, тычками и тумаками, принудили стать их на колени.

Оке перестал молиться и сказал, что в глазах у этого человека увидел свою смерть, и ещё он сказал, что позорная петля — это в лучшем случае; сказал Оке, что он рад будет петле.

Карл, перестав ругаться, пробовал бодриться:

— Вернули б мне мою шпагу...

Мартин и Георг молчали, опустив головы.

Оке опять сказал:

— Если б кто моих родителей убил, я бы того расчленил по суставам. Не пожалел бы...

— Заткнись, Оке! — простонал Карл. — И без тебя тошно... Поймали нас, опытных, как птенцов.

Тур смотрел на них, прислушивался к их словам. Не зная языка шведского, не мог понять, о чём разбойники говорят. Плакала душа.

Оке сказал:

— Если б кто над моей невестой надругался, я бы того живьём в прорубь вморозил. Не пощадил бы...

— Заткнись же, наконец, Оке! — прорычал Карл. — Не то я сейчас загрызу тебя...

Тут они услышали голос этого человека — человека в дивном старинном шлеме, — явно главенствующего здесь человека. Голос его был негромкий и низкий. Когда он говорил, все молчали. Прислушивались разбойники к его словам, жадно прислушивались, очень хотели понять, о чём речь, но не знали ни слова из местного языка.

Тур сказал им:

— Похоже, жили вы до сих пор без чести, если позволили себе такое чёрное дело.

— Что он говорит? — спросил Карл у Мартина.

— Откуда мне знать! — уныло покачал головой Мартин.

Тур между тем продолжил:

— У нас в шляхте говорят: забываешь о чести — теряешь душу; забываешь о душе — теряешь лицо... У вас четверых нет чести, нет души и нет лица. Вы мертвы уже.

— Что он говорит? — спросил Карл у Георга.

— А о чём поют сосны? — ответил вопросом на вопрос Георг.

Оке опять молился:

— Уповаю на милосердие Твоё, Господи...

Сказал Тур:

— Прожили вы жизнь без чести. Вы без чести и умрёте. И мне не понадобится суд старцев. Да простит меня Господь, который допустил до всего этого!..

— Знать бы, о чём он говорит, — всё сетовал Карл и скосил глаза на Оке. — Ты понимаешь хоть слово?

— Не понимаю, — хмуро дёрнул плечом Оке.

Тур между тем продолжал, оглянувшись на своих людей:

— Не следует нам испытывать Бога, как Он испытывает нас, — и потом опять повернулся к разбойникам. — Я дам вам возможность защищаться. И потому вам вернут ваши шпаги...

— У тебя благородное сердце, пан Тур, — сказал Волчий Бог. — Повесить их вон на том дереве... И вся недолга.

— На колья посадить! — вставил своё Певень. — Только прикажи, пан Тур, я топорик возьму и мигом четыре кола приготовлю — плотник я знатный... Как вспомню, что они сотворили... — нет никаких сил терпеть, руки так и чешутся.

Ещё предложили из дружины:

— К деревьям привязать да лесных братьев свистнуть. Придут лесные братья стаей и начнут откусывать от живого.

Тур покачал головой, и все замолчали. Он сказал:

— Почему я это делаю? Вовсе не ради того, чтобы они приняли смерть с честью — с оружием в руке. А ради того я это делаю, чтобы угодить своему болящему сердцу, ублажить свою десницу, жаждущую мести. Согласитесь: мне, воину, не к лицу казнить безоружных — даже таких недостойных, как они.

— Тебе решать, — не стал возражать Волкенбоген.

— Твой выбор, — согласился и Певень.

— Он прав! — кивнули и другие. — Не будем испытывать Бога казнями...

Здесь Тур склонился над Карлом.

— Ты похож на воина. Ты, может, даже владеешь оружием, которое у тебя отняли?

— Что он говорит? — спросил Карл у Георга.

— Он спрашивает... — угрюмо процедил сквозь зубы Георг.

— Что?..

Тур взял шпагу у одного из своих людей и воткнул её в снег перед Карлом. Певень разрезал верёвку на руках у шведа.

— А! Этот дикарь хочет драться!.. — воспрянул духом Карл. — Задам же я ему сейчас — мужичине.

— Уж больно гордая осанка у этого мужичины, — предупредил Мартин. — Будь настороже, друг.

С улыбкой и посветлевшим надеждой лицом вскочил Карл на ноги, схватил шпагу и сделал ею несколько привычных движений — разминая затёкшую руку, разогревая застывшее от холода плечо; со свистом он рассёк упругий, морозный воздух — и раз, и другой; засмеялся... Люди Тура отступили на несколько шагов, образовав достаточно просторный круг. А Тур где стоял, там и стоял. Только движением уверенным и неспешным извлёк из ножен свою саблю.

Карл был опытный воин — много опытнее своих друзей; он это знал наверняка, и они это понимали, потому и удавалось ему до настоящего времени верховодить в компании друзей по несчастью. Ему — забияке и ловкачу — не было в драке равных; то-то радовался он, что этот мрачный парень, напоминающий рыцаря из давних времён, ничего не знал о нём, не знал о победах его в поединках, о подвигах его в стокгольмских и рижских пивнушках, где шпага его немало пьяной крови пролила, и о проделках на ночных городских улицах, когда двумя-тремя точными ударами он, мастер воинского ремесла, добывал себе очередной тугой кошелёк — как прибавку к жалованью.

Весьма опытный воин был этот Карл, знал, как противника в поединке обмануть... и так он прыгнул, и эдак скакнул, и сделал угрожающий выпад, и к ложному удару прибег, и будто бы раскрылся, и в сторону отступил, и снова красиво рассёк доброй шпагой воздух, и всё подводил он к тому, чтобы внимание противника на хитрые ужимки свои отвлечь и уж тогда со всей внезапностью нанести удар верный, ради которого и разыгрывал здесь с клинком всё шутовство...

А Тур, стоявший недвижно и зорко следивший за всем этим танцем, всего один раз ударил — быстро и сильно, — мгновение угадал. Карл, увлечённый своими обманными движениями и выпадами, за противником не углядел и пропустил этот удар — единственный и точный. И с плеч долой слетела и покатилась бесшабашная Карла голова. Остра была у Тура сабля, и очень тяжела рука. Желало мести горячее сердце.

Такая же бесславная участь постигла и остальных разбойников — одного за другим. Не дрогнула, верно разила рука Тура... Но мы о том уже повествовать не станем, ибо это ни нам не доставит удовольствия, ни читателю любезному, равнодушному к судьбе недостойных, беспутных, чёрствых сердцем, не покажется интересным, и творения нашего никак не украсит натурная кровавая сцена, и почти невозможно нам будет представить прекраснодушного героя жестокое лицо.

Отирая саблю о снег, Тур дружине сказал:

— Репки эти соберите, на плашку рядком положите. Придёт старуха — заберёт...

И тут уж мы при всём желании нашем затрудняемся сказать: эти ли самые головы видели при не вполне ясных обстоятельствах с читателем и с капитаном Обергом, эти ли головы прозрели мы неким мистическим образом в хижине у Старой Лели вчера, позавчера или третьего дня, на плашке дубовой, покрытые рогожкой, и эти ли самые головы тревожно и двусмысленно вещали будущее шведскому капитану, сводя его с ума, или там были головы совсем другие, — не всё понятно в белом свете автору, пусть и не бесталанному, пытливому и старательному, не всё доступно пониманию и читателя, пусть и самого образованного и прозорливого; остаётся в мире немало неразгаданных тайн, даже рядом с каждым из нас — стоит только повнимательнее осмотреться, чтобы убедиться в этом; в самом простом и прозрачном можно неожиданно для себя обнаружить необъяснимое, мистическое, тёмное, запутанное и тревожащее воображение — как, например, зло, заплутавшее во времени...

...После этой беды, случившейся с семьёй священника, до самой весны ничего не было слышно про Тура. Люди его не раз появлялись то там, то тут, безжалостно гоняли они разбойников по лесам, по деревням, — не только шведских, но и из местных, — отчаявшихся прокормиться от честных трудов, нацелившихся выжить от дел не богоугодных, от промысла презренного; однако сам Тур нигде не показывался.

И Радим Ланецкий, удивлялись, куда-то пропал. Люба и родители надеялись, что ничего худого с ним не приключилось, — кроме того, что уже приключилось. Предполагали, что решил он наведаться в Могилёв; оставались там у Радима на пепелищах друзья... Думали: как узнал Радим про беду, что случилась с Марийкой, так разбилось у человека сердце, и ушёл он в чужие края — покинул места родные, где всё напоминало ему про его несчастливую любовь, где образ Марийки повсюду вставал перед ним ясно-ясно, и оттого плакала скорбящая душа и отчаявшийся разум уж не страшился безумия. Верили в это; хотели верить, что есть под солнцем места, где Радиму в несчастье его небеса не кажутся с овчинку, что места есть под вечной луной, где он может, как прежде, любить Бога и вести тихую благородную жизнь; а другие мысли — тревожные, чёрные — гнали от себя. Уповали на лучшее: перегорит в сердце беда, залечится временем рана, и вернётся Радим в родной дом. Пусть не сейчас, пусть через много лет... но споёт ему песню венчальную — с другой уж невестой, не с этой (ибо времена проходят, и с ними уходит любовь) — кормилица и няня, простая крестьянская женщина Ганна, как некогда обещала.

Только Винцусь отлично знал, что ни в какой Могилёв, ни на какие пепелища Радим не уходил, что и не думал искать он иных мест ни под солнцем, ни под луной, знал Винцусь, что совсем недалёко он, славный, отчаянный его брат, гроза людей бесчестных, наказание божье лиходеев и татей, знал, что укрылся добрый Радим от всех у себя на городище, в походы не ходил, судов более не судил, муку свою не мог избыть; ох, не та это мука, что, начавшись с утра, уж вечор отпускает!., а с мукой той ему был не мил белый свет... Но взял Винцусь свой роток на замок.

И для старого сердца праздник — весенний вертоград

Как долгожданная весна приходит, так весь мир становится будто сад. Молодое ликует сердце: вся жизнь впереди; радуется и старое сердце: ещё одну зиму пережили. К ночи не загнать молодых в дом, поутру не добудиться; самое время молодое — что до рассвета. А старость ценит день — много ль осталось тех дней впереди? — жаль складывать их под сонную подушку. Выползают на солнышко старики; давние позабыв обиды, держатся друг за друга... перед лицом вечности страшно быть одному, так и тянется дрожащая рука за кого-нибудь подержаться, зацепиться, опереться на что-нибудь. Вроде вся жизнь за спиной, а опереться не на что, — вот беда. Так и подпирают друг друга до поры старцы... Из сада, что есть мир, ласково веет на них тёплый, благоухающий ветерок. Не всё-то скорбеть старикам, приходит и им час порадоваться.

А весна всё забирает права. Вот уж с полей белое покрывало сошло. А в лесах и в низинах, меж языками слежавшихся снегов, ярко-жёлтым цветом зацвёл, словно золотом радостно брызнул, весенник. Минул час, отцвели подснежники, время перелески пришло: расстилается её сине-голубой ковёр в сырых лесах, ещё прозрачных без листвы, возле буков и грабов, возле ясеней и лещины. А в дубравах — ветреницы белоснежные звёздочки-цветки; и так много их — точно как звёзд на небе. Всё теплее с каждым днём, капель отзвенела, всё пышнее, всё толще бесконечный ковёр, покрывающий землю. Украсил лужайки гадючий лук фиолетовым цветом, а в тени под деревьями — белые цветки василистника, а может, кто обронил серебро?., тут и там вольготно раскинулись на песке длинные стебли вербейника...

Кто-то мимо пройдёт, не замедлит шаг, не повернёт голову: трава — и трава, цветки — и цветки, нет им числа, и имён их не удержит память. Но только не Старая Леля наша. Каждому цветочку, каждой былиночке и хворостиночке она имечко знала, и знала назначение, и запах, и вкус, и волшебную силу, дарованную Богом. Едва снега сошли, её уж в хижине было не застать. От какого-то былья возьмёт корешок, от какого-то стеблинку, там — цветочек, тут — листочек, почечку, хвоиночку, плодик, косточку; эту зелень срежет серпом, а ту веточку сорвёт с молитвой, мохом обернёт, спрячет в туесок — сокровище... Не знала Леля покоя: сойдёт роса — и она уже в полях, в лесах, и так, при деле, — пока не ляжет новая роса. Сегодня бабушка не поленится, завтра доброму человеку боль уймёт, огневицу погасит, всякую немощь таящуюся укротит, отведёт страсть, жизнь спасёт, воздвигнет его от одра болезненного. Над травкой склонится, перед кустиком поклонится, идёт себе и идёт, за день не одну версту отмахает... а на вид — стара, слаба, неказиста (ежели не сказать: плоха, горбата). Идёт знахарка, бывает, за высокими травами её и не видать. Думу думает... Вот бессмертник, жёлтые цветочки, тёплые комочки. Ошибаются, ох, ошибаются лекари, говорящие, что главный орган — сердце, нет, нет органа, печени важнее... возвыси мой ум к тебе, Владыко Иисусе Христе... и для печени бессмертник хорош — горек, но приятен. А при слабости, при хворобах живота — вот очиток тут как тут, белые цветочки, красные тычиночки... страстьми своими, Боже, страсти мои исцели... А у кого боли в груди, кому покоя не даёт надсадный кашель, царапает рёбра, тому медуница в самый раз... прости нас, грешных, Господи... вот и она! и кровь ещё остановит волшебная трава медуница, и смягчит боль... Боже наш, славу Тебе воссылаем!..

Так, идучи от леса к леску, от поляны к полянке, притомится Старая Леля да и сядет передохнуть где-нибудь на лужку, улыбнётся, обратит к солнышку смуглое лицо. Славно! Славно: коли помирать судит Господь — так в тёплую землю ложиться, тёплой землицей и укрыться. Юбка у старухи пёстрая — лоскуток к лоскутку, заплатка к заплатке, а подол у старухи широкий, как расправит его на коленях, как по лужайке его раскинет, как по травам его пустит, так, глядишь, будто по волшебству, будто вода живая, растечётся он, подол её необыкновенный, вширь и вдаль, с разнотравьем, с разноцветьем смешается, срастётся, даст корни, и уж глаза свои после три не три, а не разглядишь, где кончается дивный подол старухин, а где начинается ковёр цветов полевых; лоскутки синие в василёчки уйдут, лоскутки жёлтые — в одуванчики, лоскутки зелёные — на бесконечные травинки-былинки помножатся, а белые заплатки как бы сами собой обратятся в ромашечки... И саму старуху, может, не заметишь, мимо пройдёшь, путник, подумаешь — пенёк там или кочка... Страшненькая, конечно, старушонка, много ей годков; она уж и сама не помнила, когда минул её век, она уже только догадывалась, что в лета стародавние была всё-таки молодой... как не быть!., с любовью родительской кто-то повесил ей медный крестик на младенческую грудь... хотя не осталось уже тому свидетелей, — разве что на небесах.

Посидит-посидит, вздохнёт; устало проведёт чёрной ладонью по лицу.

— Боже, Боже! Не лицо, а личина. Боже, Боже! Не кожа, а кора... — потом на руку взглянет свою. — Иисус Милосердный! Не рука, а корневище; не пальцы, а корешки, — и с грустной улыбкой покачает головой. — Вот ведь старая карга!..

Мы так не думаем. А думаем мы: женщина, родоначальница, Мать... и совершенный разум.

Здесь мы с ней, наверное, и простимся — со Старой Лелей, знахаркой и колдуньей. Почему — наверное? Почему мы не говорим о том наверняка? Должно быть, потому, что знать наверняка и не можем, поскольку не божественной мы природы, а обычный у нас земной разум, — возможно, читатель наш ещё встретится с ней... встретится в жизни, познав её вместе с нами на страницах сего скромного труда, проникшись к ней уважением, запомнит её и узнает, увиденную воочию. Нам не известно, сколько мудрая знахарка прожила, и мы знать не можем, сколько ей вообще отмерено было свыше: мы не исключаем, что и ныне она где-то живёт — и не просто обретается, как обыватель, ничем не отличающийся от других обывателей, а пособляет людям, милосердно и бескорыстно, творит по-прежнему добрые дела, как и должно творить их сильному, мудрому, особенному человеку, поцелованному Господом.

Верой и правдой за ломаный грош и высочайшую измену

Ближе к середине лета стало известно в Могилёвских землях, что поход короля Карла потерпел полный крах и армия его разбита: частью уничтожена, частью пленена, частью — с самим несчастливым королём — спасается бегством. Слухам этим, разумеется, не верили, поскольку многие ещё в Могилёве своими глазами видели, как шведская армия сильна, как она многочисленна, хорошо вооружена и как разумно организована. И все видели обоз генерала Левенгаупта. Уж если один обоз таков у армии, то какова же сама армия! как она велика! она должна быть просто непобедима. И хотя обоз этот русские изрядно потрепали, — так это же целая армия русская билась с обозом, часть его всё-таки ушла и с войском королевским соединилась... так говорили.

Откуда узнали о сражении, о последней, решительной, баталии, да ещё узнали так быстро после неё, действительно имевшей место и действительно с печальным исходом для шведского оружия, не известно. Возможно, от вестовых — шведских[89] или русских; возможно, «почта» еврейская передала новость, или, может, птицы небесные весточку принесли, а может, приснился кому-то вещий сон. Вести эти, понятно, взволновали и удивили многих, — неужто Карл Петром разбит? Удивляли эти вести потому, что иного ожидали развития событий, — что как раз Карл побьёт Петра...

Однако всё не верили, пока в один из жарких дней не показались на шляху первые шведские беглецы. Это были те кавалеристы, которым посчастливилось не только голову на плечах сохранить, но и коня своего сберечь и русским казакам в плен не попасться. Они бежали на север, главным образом к Риге, по одному, по двое, но чаще небольшими отрядами, так как у отряда всегда больше возможностей миновать счастливо земли, в которых тебя не принимают как друга. Спустя несколько дней за всадниками потянулись пешие; они также пробирались по большаку и просёлкам, сбиваясь в небольшие отряды.

Да, это были остатки разбитой армии... Вновь начались грабежи. Те солдаты, что спасались по двое, по трое, предпочитали идти тайно. От них не было особенной беды — только что приворовывали потихоньку. А вот более многочисленные беглецы, соединившиеся в отряды, двигались открыто и дерзали пограбить, а за корку хлеба могли убить...

Постепенно узнали подробности — о том, что шведский король и не ходил на Москву, как собирался, ибо не получил от Левенгаупта ни подкреплений, ни пищи, ни пороха, ни фуража, а пошёл он на юг, где рассчитывал прокормить свою армию и, собираясь с новыми силами, дождаться весны. Там, на юге, Карл рассчитывал найти поддержку от союзника своего гетмана Мазепы, однако серьёзной поддержки не получил; ожидал он, и что русские бояре, многие из которых ненавидели Петра, вонзят царю в спину нож... не дождался; пытался втянуть в войну Турцию, но и тут не имел успеха; надеялся король на помощь поляков — ставленника своего Станислава Лещинского, но и эта надежда не оправдалась, поскольку вся Польша только и грезила о свержении шведской марионетки, и был Лещинский не более чем мышью на троне. В войске шведском, имевшем довольно пёстрый национальный состав, начала страдать дисциплина, обмундирование поизносилось, оружие у многих нуждалось в починке, полки были весьма измотаны постоянными боями с русскими и понесли существенный урон и в этих боях, и в мелких стычках, и при осаде Полтавы, которую четырёхтысячный русский гарнизон оборонял три месяца, и потому государю российскому в генеральной баталии под той же Полтавой сопутствовал успех, и улыбнулась царю капризная дама Виктория, и лучшая из европейских армий была наголову разбита — две трети шведов на поле полегли, почти треть попала в плен, и только немногим удалось бежать с Карлом к туркам...

Тут пришло время опять обратить нам взор на одного из героев, который ещё зимой, посетив хижину колдуньи Лели и услышав пророчества, сколь двусмысленные (как и многие пророчества вообще, начиная с пророчеств пресловутого дельфийского оракула), столь, похоже, и правдивые, отправился вслед за генералом Левенгауптом. А мы, занятые другими героями, не могли последовать за ним, и потому славный и симпатичный капитан Оберг... вышел за рамки нашего повествования, и мы на некоторое время потеряли его из виду. Между тем, человек мужественный и честный, он от трудностей не бежал, и какие бы испытания ни готовила ему Судьба, Оберг за спины товарищей не прятался, всегда видел место своё в первых рядах... Впрочем, товарищей своих он нагнал не сразу; хотя и быстрее, чем даже сам предполагал, ибо не пришлось ему блуждать по дорогам и тропам, не пришлось выспрашивать у враждебно настроенных мужиков, у сельчан и горожан, направление движения шведских войск. Дело в том, что дальнейший после сражения путь Левенгаупта было угадать несложно — по костям при дороге, полусгнившим останкам, какие всю зиму днями и ночами грызли бездомные псы и дикие звери и над какими сами они то и дело грызлись, по сломанным повозкам, разбитым колёсам, по стволам деревьев, иссечённым пулями, — так как отступление генерала было нескончаемым боем. Левенгаупт двигался на Пропойск и далее на Стародуб — как и намеревался двигаться ещё до этой злосчастной битвы, в которой Оберг получил свои раны.

И догнав своих, капитан Оберг служил королю верой и правдой, с отрядом своим ходил к туркам и участвовал в переговорах, отличился не раз при осаде Полтавы, ходил он под пули в первых рядах, штурмующих полтавские валы, был ещё ранен легко, но строя не покинул. А потом пришёл день исторического сражения — сражения, повлиявшего на ход всей войны и, таким образом, на судьбу всей Европы... да что там Европы!., всего мира, можно утверждать!.. — поскольку именно с этого времени стал свои силы терять грозный северный лев, всё менее был слышен его рык, пугавший многие народы, пока, наконец, совсем не затих этот рык на века и не склонилась унылая львиная морда под ногою Ники, богини победы, отдавшей пальмовую ветвь российскому государю.

Мы можем не сомневаться: и Оберг, и товарищи его немало славных подвигов совершили на поле брани под Полтавой, не щадили они ни рук своих, ни головы, ни крови, однако мы не будем описывать сего дела, так как заслуживает оно отдельного изложения — в капитальном труде, где не походя и не вскользь упомянуты будут героические деяния и где автор поместит их в середину — в самый центр, вокруг которого, как стрелка часовая вокруг оси, закрутится впоследствии сама история. В нашей же скромной повести свои битвы...

После того, как король Карл бежал за Днепр, в степи к турку, извечному врагу России, проявлявшему к нему и к делу его сочувствие, над остатками шведских войск, избежавших гибели или плена, взял начальство генерал Левенгаупт. Но и этот опытный, мудрый человек никак не смог поправить дела. Да и то верно: как уберечь от огня дом, который уже весь сгорел?.. Ещё пыль не улеглась позади бегущего шведского монарха, расставшегося со своим кесарским величием, а уж Адам Левенгаупт сдался Меншикову на его милость. Генерал не хотел более жертв. Видя бессмысленность дальнейшей борьбы, он выговорил жизнь себе и своим солдатам и велел сложить оружие. Меншиков сдержал обещание и никого из пленённых шведов не казнил.

Итак, монарх позорно бежал, а генерал бесславно сдался. Но любимчик генерала, лучший из лучших шведских офицеров, капитан Оберг, сдаваться не пожелал. Разочарованный и в короле, и в патроне своём генерале, Оберг с отрядом сотни в две кавалеристов прорвался через плотные русские кордоны, сумел уйти от погони и скрыться от русских в малороссийских лесах. Далее капитан намечал себе путь на север — к шведской Риге.

В леса малороссийские Оберг вошёл с двумя сотнями кавалеристов, а вышел — с шестью сотнями. Это к отряду его приставали те, что спасались после поражения каждый сам по себе. Дело в том, что Оберг был в армии Карла личностью известной; никто не сомневался в том, что он человек чести и исправный солдат, что своих подопечных заботой не оставит — при нужде последнюю рубашку рядовому отдаст; к тому же знали, что он умён, опытен, крепко держит шпагу, что он истинный, талантливый офицер, у которого есть своя путеводная звезда — не обманная; и ещё о нём знали, что слову своему он не изменит, что если обещает вернуть подначальных в Ригу, можно быть уверенными, что в Ригу их вернёт.

Оторвавшись от русских, отряд Оберга следовал в избранном направлении довольно быстро... но это только в начале пути они были на рысях; потом к отряду стали прибиваться пехотинцы, причём всё больше и больше, оставить которых в чужой стране — голодных, оборванных, раненых, больных, обиженных на судьбу, отвернувшуюся от них, обозлённых на короля, предавшего их, капитан не мог себе позволить, так как не в силах его было бросить на землю возле этих людей, втоптать в грязь свои долг и честь. Без чести Густав Оберг даже сам себе был бы не нужен — так его воспитали отец-художник, родина и генерал. Кроме шведов, среди пехотинцев, как, впрочем, и среди кавалеристов, были солдаты и офицеры немцы, поляки, финны, латыши, эстляндцы и пр., и пр. — из самых разных полков. Прибившись к Обергу, они, настрадавшиеся, готовы были молиться на него, как на икону, и исполняли его приказы, малейшие распоряжения безоговорочно — быстро и в точности. Они готовы были следовать хоть за дьяволом и безоглядно доверяться ему, лишь бы остаться живу и поскорее добраться домой. Капитан Оберг был для них — единственная надежда. Поэтому, как бы трудно им в пути ни было, никто не роптал.

Едва конный отряд оброс пехотинцами, продвижение значительно замедлилось. Для раненых и больных пришлось искать подводы. За десятком подвод как бы сами собой появились ещё два десятка, с каким-то имуществом и фуражом, и образовался обоз. Где-то по пути прибились к обозу пушкари с четырьмя пушками: двумя шведскими, майора Юлленграната, и двумя русскими (что, впрочем, тоже были шведского литья). И ещё новые попадались пехотинцы, всё прибивались и прибивались к отряду, докладывались капитану ночью и днём: пехотинцы Бьёрнеборгского полка, пехотинцы Лейб-гвардейского пешего полка, пехотинцы Нюландского батальона, пехотинцы Аболандского батальона, кавалеристы эскадрона подполковника Бронсе, потерявшие в бою лошадей, драгуны эскадронов Цёге и Шрейтерфельта, также оставшиеся без лошадей, пехотинцы-хельсинкцы подполковника Брюкнера, пехотинцы из полка Врангеля, а также — из Крунубергского полка, Вестманландского полка, Вестерботтенского полка, Сёдерманландского полка, Эстгётского полка и т.д., и т.д., нелегко было бы перечислить здесь всех рядовых, фельдфебелей и подпрапорщиков, капралов и фурьеров, и каптенармусов, и унтер-офицеров, и лейтенантов, флейтистов, гобоистов, барабанщиков, профосов, писарей, цирюльников, обозников, и с ними ещё великое множество плутоватых офицерских слуг...

Было, Оберг вознамерился составить себе представление — сколько же с ним следует на север человек, и, остановившись на каком-то взгорке при дороге, капитан принялся считать проходящих и проезжающих, загибать на руках пальцы: один палец — сотня человек. Пальцев ему на руках не хватило, поэтому, насчитав солдат и офицеров до тысячи, он оставил эту затею. А проводить смотр по всем правилам капитан наш не имел времени.

Дорог немало на земле, и из них постоянно приходится выбирать одну. Так и перед капитаном Обергом стоял вопрос, какой из путей для возвращения выбрать. И мы не удивимся, узнав, какую из возможных дорог до Риги предпочёл другим Оберг; скорее мы удивились бы, узнав, что какую-нибудь иную дорогу он выбрал, не эту — на которой мы уже видели его в начале нашей истории. Возрастом молодой, но опытом уже изрядно богатый, капитан Оберг был уверен, что наиболее короткий из путей — уже изведанный. Но читатель наш догадался уже, что была у капитана и ещё одна причина отдать предпочтение дороге, шляху, проходящему через Пропойск, затем мимо Рабович и вблизи имения пана Адама Ланецкого, — причина сердечная, одна из самых влиятельных причин, хотя порой и сокрытая для стороннего глаза.

Душными ночами, приподняв края своего походного шатра, Густав Оберг подолгу глядел в яркое звёздное малороссийское небо и под неумолчный стрекот сверчков грезил о Любе, о Любаше, которая завладела его сердцем сильно и, кажется, навсегда, но так внезапно и непонятно исчезла из его жизни, о деве прекрасной он думал часами, с которой ему даже не удалось попрощаться и которую он заверить не смог, что вернётся, — чтобы она его ждала... Одно за другим перебирал он в памяти те или иные события, связанные с Любой, старался не забыть лицо её, глаза, такие милые и родные, губы, такие свежие, волнующие, нежный её голос, часто возвращался он в мыслях в хижину, в которую Люба к нему приходила и в которой, казалось ему, она опять его ждёт, и тоскует, и зовёт по имени, и роняет по нему слёзы; он мечтал об этой хижине, так как хижина эта, Богом забытая развалюха, стала дворцом его сердца, храмом его любви, — ведь в ней, именно в ней прекрасная Любаша, отрада глаз и песня его души, стала женой ему... Эти воспоминания, которые он хранил как величайшую ценность, грели капитана Оберга зимой, когда он, догоняя армию короля, шёл по заснеженным полям и дорогам, они придавали ему сил и оберегали от гибели, когда он сражался с неприятелем, опаснейшим из неприятелей, и они же влекли его теперь по обратному пути, они не давали ему покоя, когда в дороге случались задержки. Может, даже вовсе не в Ригу стремилась капитана Оберга душа, может, совсем не домой рвалось сердце Густава, а подле любимой желала обрести покой душа, и с сердцем Любаши жаждало соединиться его сердце.

Наконец места по сторонам дороги потянулись знакомые, хотя при летнем буйстве зелени они и выглядели несколько иначе, чем накануне поздней осенью и зимой. То лесок на холме, то овражек кривой среди поля, то деревушку о четыре хатки, то часовенку при погосте, то ветхий романтический мосток, так и просившийся на полотно живописца, узнавал Густав Оберг, и светлело его лицо, и крепла надежда: скоро, уж скоро настанет долгожданный, вожделенный миг, и заключит он в объятия свою ненаглядную Любашу, и тогда розы, самые красивые в мире, зацветут у него в груди. И в нетерпении вонзал он шпоры в бока боевого коня, но через минуту уже сам и придерживал этого коня — не мог он оставить отряд свой далеко позади себя. И совершая над собой очередное усилие, он подгонял и подгонял пехотинцев, и покрикивал на пушкарей, и приказывал нерадивым возчикам не растягиваться на три мили, не обрастать хламом и держать колёса смазанными.

И вот дождался капитан часа, вечернего часа в самой середине лета, когда разъезд из полудюжины кавалеристов, всё время двигавшийся в авангарде, вернувшись, доложил ему, что отряд подходит к берегу реки Прони...

О, капитан Оберг хорошо помнил эту реку! В своё время по приказу Левенгаупта он отменно разведал здешние места и знал не понаслышке, что теперь до самого Днепра не будет у него после Прони водных преград. Кавалеристы доложили также, что река после нескольких грозовых дней, бывших накануне, весьма полноводна и стремнина быстра, и надо либо искать мост, для чего делать изрядный крюк по сырому, местами заболоченному, топкому берегу, либо находить броды, — но и это потребует времени; и выразили офицеры опасение, что из-за задержки их могут настигнуть русские... если, конечно, они давно не оставили погони.

Оберг успокоил офицеров: идя в авангарде, они не знали, что русских уж не видели несколько дней. А тех, кого видели до этого, не следует опасаться и даже принимать в расчёт — случайные разъезды казаков, выполнявших какие-то свои поручения, никак не связанные с последним шведским не сдавшимся отрядом, по три-четыре всадника всего тех казаков. Но главное, прибавил Оберг, почему офицеры не должны волноваться, — так это потому, что он лично хорошо знает русло Прони и помнит, где есть превосходный брод, и если память ему не изменяет, то дорога, по которой следует отряд, как раз на сей брод и выводит. Разве это господам офицерам не понятно, что именно к броду и должна выводить дорога?.. Говоря это, Оберг сверялся со своими старыми записками и планами.

Капитан не ошибся, память его была крепка. Место, на которое они к вечерней заре вышли, и было местом брода. Река Проня здесь поворачивала на юго-восток, наткнувшись на небольшую всхолмлённость или на скрытую в земных недрах скалу, и покорно обходила эту неодолимую преграду. И на повороте за тысячи лет нанесла, намыла вода песка. Вот это песчаное мелководье и позволяло переходить реку вброд.

Поскольку форсировать реку во тьме ночи опасались, стали на берегу лагерем. При этом в сумерках не заметили шведы, как несколько рыбаков из местных, стар и млад, побросав свои немудрящие снасти и улов, скрылись, одни в осоке, другие в лозняке, и кинулись, дай бог ноги унести, наутёк — кто в деревню, детишек, баб да хозяйство спасать, кто поглубже в лесную глушь прятаться, а кто... с весточкой к пану Туру, благородному защитнику.

Отважного направляет Господь

Едва развиднелось с утра, шведский лагерь был на ногах. Всё приготовили к переправе и маршу; не было причин полагать, что переправа через эту не самую большую литовскую речку, которая даже сейчас, в паводок, была не более сорока ярдов, задержит отряд надолго, и не было желания оставаться на левом берегу долее, так как в любой час могли появиться русские, и тогда все усилия, затраченные в последние дни, оказались бы напрасными, и никто не смог бы уж поручиться, что до Риги доберутся все.

Когда растаял в лугах утренний туман, когда последние облачка его уплыли по водам Прони к Сожу, капитан Оберг с двумя лейтенантами — одним от кавалерии, другим от пехоты — поднялся на подходящий бугорок и в зрительную трубу осмотрел внимательно противоположный берег. Справа он увидел лесок и слева увидел лесок, прямо перед собой — не очень большое и не возделанное, брошенное, заросшее чертополохом поле, поднимавшееся плавно на холм. По краю поля уходил на запад едва приметный просёлок... Что за холмом, капитан не знал, и на плане у него ничего не было помечено; вероятно, там был лес; и маловероятно — что деревня: не видно было дымов, не слышно собак и петухов.

Удостоверившись, что всё в округе спокойно, Оберг послал с полсотни драгунов разведать брод и ближайшие окрестности. Лейтенант от кавалерии сам вызвался возглавить этот отряд. А лейтенант от пехоты отправился строить своих в колонну.

Драгуны неспешно въехали в реку. Весьма порадовало капитана то, что даже после дождей здесь было не очень глубоко — даже менее глубоко, чем он ожидал; ни в одном месте всадникам не пришлось плыть. Это означало, что переправа не займёт слишком много времени. С первыми лучами солнца, светившими им в спину, драгуны выбрались на правый берег, и только двинулись они по просёлочной дороге, в поле раздалась музыка...

Менее всего ожидавшие услышать в этот час и в этом месте музыку, оторопевшие драгуны остановились. И капитан Оберг, собравшийся уж покидать взгорок, задержался на нём, снова достал из походной сумки зрительную трубу.

Откуда они взялись — эти музыканты? Этого никто не мог понять. Они будто выросли из земли — посреди того поля. Никто не видел, чтобы они шли по полю от того леса или от другого, никто не замечал, чтобы они переваливали через холм, хотя сотни или даже тысячи глаз смотрели всё это время и на лесочки, и на холм, и на поле. Четверо их было этих чудаков-музыкантов. Может, со свадьбы домой шли? Всю ночь гуляющих ублажали да так припозднились, что домой уж отправились поутру. Розовощёкий юноша, едва не мальчик, в бубен бил; ухал в руках у него бубен, дружно звякали колокольцы; рядом с ним старик — большой мастер, заходилась под быстрыми пальцами его жалейка; и лира колёсная у дюжего мужика гудела-пиликала в искусных руках — натужно, с подхрипом, всё, что могла, всю мощь звука выдавала на пределе; пищала волынка — это другой дюжий мужик раздувал щёки, да так старательно раздувал, будто не в волынку он дул, а в большой мех кузнечный, над которым синим огнём пылала жаровня и железо раскалялось добела; щёки на смуглом лице его так и круглились тарами, и пучились, словно во гневе, глаза.

Задорную играли они, предерзкую музыку. Будто насмехались они над непрошеными гостями с того берега или будто дразнили их. Или мир собирали для общего дела?.. Кабы были среди шведских драгун боязливые, то от гудения лиры надсадного, от писка волынки пронзительного, от затейливых жёстких рулад застыла бы у них в жилах кровь... Играли эти чудаки-музыканты и по полю прямиком к шведским драгунам шли. Не иначе спьяну, — так решили драгуны, — залили мужики глаза и не видят против солнца, на кого дерзают с музыкой идти, не знают выпивохи страха, позабыли дома мозги, не слышат за собственным шумом тяжёлого топота сотен копыт...

То-то удивятся музыканты, то-то струхнут безрассудные, когда разберутся, куда их несут ноги!

И тут внезапно для всех громыхнули два дружных залпа: один из правого леска, другой из левого. Пока драгуны дивились на музыкантов, пока капитан Оберг разглядывал в трубу волынку, так похожую на родную, шведскую, не заметили они, как подкрались подлеском какие-то люди, и немало их было — несколько десятков. Выстрелы громыхнули, посыпались на драгун злые пули, а стрелков уж как не бывало.

Кто-то из драгун, подстреленный насмерть, свалился с коня, кто-то вместе с конём повалился, остальные попятились к реке. С левого берега ответили на залпы мушкетёры, но ответили не дружно, ибо были застигнуты врасплох. Да и вряд ли пули, посланные ими, наделали бед в рядах неожиданного и неизвестного врага. Разрядив стволы, нападавшие в тот же миг бесследно исчезли, растворились в деревьях и кустах, будто сами стали деревьями и кустами. Непонятно куда подевались и музыканты. Из земли они выросли, сквозь землю они и провалились.

Лейтенант, что был с драгунами, быстро справился с недоумением и, выхватив шпагу, пустил коня галопом в сторону ближайшего, правого, леска. Отряд, весьма поредевший, ринулся за ним. Но не повезло драгунам. Лейтенант полагал, что, разрядив ружья, противник кинулся наутёк и не составит труда его настигнуть и наказать; он просчитался. Противник оказался не так прост. Атаку драгун здесь ждали. Выступили из-за деревьев новые стрелки и по короткой команде ударили в атакующих вторым, ещё более злым и точным, залпом, так как стреляли они почти в упор. Атака смешалась. Ржали и храпели раненые лошади, кричали и падали драгуны. Лейтенант призывал продолжать атаку и, размахивая шпагой, ворвался в лесок, но, когда пороховой дым рассеялся, он никого за деревьями не обнаружил. Таинственный противник, будто призрак, без следа исчез.

— Господи Иисусе!.. — только и сказал храбрый лейтенант и перекрестился.

С остатками отряда он вернулся на другой берег — к капитану Обергу.

— Нас встретили какие-то дьяволы! — сказали драгуны своим товарищам. — Мы даже не знаем, сколько их было. Мы хотели их видеть, но они растаяли, как свет факела в свете дня. Мы хотели их убить, но разили шпагами воздух...

Офицеры держали совет. Можно было бы обстрелять оба леска из пушек, однако очень мало осталось зарядов для них, чтобы позволить себе стрелять вслепую. И растратив эти заряды, пушки придётся совсем бросить, поскольку от них более не будет никакого проку, — других зарядов взять негде. Поэтому лучше приберечь их до встречи с русскими, какая всё ещё вероятна, — как и вчера, как и позавчера, — ибо не близок путь до Риги... Решение приняли простое, не стали голову ломать хитрыми придумками ради того, чтобы обмануть и выманить на открытое место... скорее всего мужика... надо отдать ему должное — дельного мужика, сметливого, осторожного, однако всё-таки мужика без знания военного дела, истории войн и сражений, без понимания тактики, без понятия манёвра. Если разом переправить всю кавалерию — шесть сотен драгун шведских, немецких, карельских и лифляндских, — мужик в тех лесочках хвост подожмёт, нос из кустов даже не высунет; и уж за кавалерией переправлять пехоту и обоз; а если мужик, набравшись храбрости и оставив укрытие, выйдет в открытое поле — атаковать его по излюбленной тактике короля, то есть безудержным, устрашающим галопом со шпагой в руке.

С этим предложением капитана Оберга все и согласились.

Но стоило только первым сотням кавалеристов войти в воду, из обоих лесочков открылась такая стрельба и поднялся такой грохот, такой дружный огонь ударил, что какой-нибудь путник, проходивший стороной, за тем холмом, к примеру, мог подумать, что приближается новая гроза. Поскольку брод был узок и всадники ехали тесной колонной, шквал пуль имел весьма губительное действие и произвёл в рядах драгун немалые опустошения. Так и не добравшись до правого берега, шведы вынуждены были повернуть назад. Они потеряли несколько десятков человек, а о достижении цели и речи не могло быть. Враг стрелял метко и ни пороха, ни пуль не жалел — похоже, и того и другого было у него в избытке.

Тогда Оберг, кусая губы и нервно теребя носовой платок в руках, задумался всерьёз. Невидимый враг требовал к себе не только внимания, но и уважения. И капитан решил прибегнуть к классической тактике боя в открытом поле. На взгорке возле себя он выстроил мушкетёров в две шеренги и велел взять лесочки на прицел; блеснули на солнце два ряда стволов флинтов[90]. И двум сотням пикинёров велел немедля переправляться.

Наблюдая за тем берегом в трубу, он замечал, что было в лесочках какое-то движение: то осинка покачнётся, то вздрогнет листва подлеска, то колыхнутся верхушки трав, кустарников... Когда пикинёры вошли в воду, лейтенант скомандовал первой шеренге мушкетёров залп. От грохота этого залпа рябь пробежала по поверхности реки. Пули защёлкали по лесочкам, сшибая ветки и листву, впиваясь в землю и выбрасывая вверх комки дёрна. Противник не отвечал. Пикинёры, взбодрившись этим обстоятельством, ускорили переправу; до берега было уж рукой подать. Лейтенант скомандовал залп второй шеренге. И новый грохот раскатился по округе. Злые рои пуль опять сшибали ветки и листву, кору с деревьев; стоном стонал лес — и слева, и справа.

Уже считали дело решённым, и офицеры поздравляли Оберга и друг друга, и первые пикинёры уже выбирались на правый берег, как снова ожил противник и открыл такой шквал огня, что несчастные пикинёры, роняя пики, кубарем покатились в воду, в которой, казалось, могли сейчас найти единственное укрытие. Но и в воде многих настигали пули. Пока мушкетёры перезаряжали мушкеты, до четверти пикинёров расстались с жизнью. Тела их вода подхватывала и уносила прочь. Раненые старались удержаться на ногах, хватались за своих товарищей.

В течение дня ещё несколько раз пытались перейти реку. Обстреливали невидимого, дьявольски хитрого противника из мушкетов, гренадеры, достав свои мортирки, забрасывали лесочки гранатами, пикинёры пробовали закрепиться под бережком, прячась за травой, за стволами вётел. Всё не имело успеха. Противник, казалось, был неуязвим и меткой стрельбой никак не давал пикинёрам зацепиться за берег. Где-то ухал бубен, насмехалась волынка, лира гудела, гудела — будто вливала силы в тех отчаянных стрелков, что осыпали пулями брод.

Наконец капитан Оберг оставил попытки переправить своё тысячное войско при свете дня; он решил переправиться ночью. Одно его радовало: что русских всё ещё не было видно; и тешил он надежду, что русские далеко и грохота стрельбы не слышат. Ближе к вечеру капитан прибегнул к хитрости: приказал раскинуть лагерь — поставить палатки, разжечь костры и поддерживать в них огонь, а на деле готовиться к новой — решительной — атаке.

Была самая середина лета, и полная луна в свой час выкатывалась на небеса, и ночи стояли ясные, ни одно облачко не ходило под звёздами. Всё это являло собой большое неудобство для замысла капитана, так как в ясную полнолунную ночь далеко видать и даже, не зажигая свечи, на барабане приказы писать можно. Но делать было нечего; грозы недавно прошли, и новое тёмное ненастье не намечалось. Обергу оставалось рассчитывать на весьма короткое время в самом начале ночи, — пока луна не поднимется высоко, — и полагаться на усталость и невнимательность противника.

И вот это время подошло...

Пока дивизион пехотинцев[91] поддерживал видимость ночной лагерной жизни, весь отряд, стараясь ничем не нарушить тишины, двинулся к броду. Впереди шла кавалерия, следом — пехота. Негромко журчала река в стеблях осоки, временами шелестел листвой лёгкий ветерок, ухала вдалеке ночная хищная птица, и луна только-только выходила на небосклон.

Наверное, враг, обманутый царившей тишиной, сморённый усталостью, задремал и не видел, как ряд за рядом въезжали в реку чёрные тени — драгуны... десяток, второй, третий... и за ними всё новые всадники сплошным тёмным пятном, потоком спускались с левого берега, и становился этот поток всё шире и чернее. Вот уж драгуны достигли середины русла, но всё по-прежнему было тихо. Серебрилась рябь на воде, чернели лесочки, сияли звёзды, восходила луна.

И вот драгуны — десяток, второй, третий — достигли цели. Ряд за рядом выезжали они на отлогий берег и немедля выстраивались для атаки, плотно выстраивались эскадроны — «колено в колено», как в шведской коннице было заведено. Косились на лесочки, но ничто не говорило о том, что там затаился противник. Ни движения, ни выстрелов не было.

Когда уж драгун на берегу собралось достаточно и успех как будто был достигнут, всадники и пехота перестали строго соблюдать тишину, переправа оживилась; послышались восклицания, смех, вода заплескалась шумнее. Поэтому не сразу заметили, что нечто в природе изменилось. Но вот насторожились: что такое?.. Тихо-тихо дрожала земля. И дрожание это постепенно становилось сильнее.

Капитан Оберг, который уже тоже переправился, взмахнул рукой, призывая всех к вниманию. Смолкли восклицания и смех. Замерли драгуны и пехотинцы. Только нервничали, всхрапывали и мотали головами, переступали, вздрагивали лошади.

Дрожание земли, до этого едва ощутимое, быстро нарастало, вот уже оно обратилось в глухой гул. Это явно неслась вскачь конница, и была она всё ближе. За годы войны такого наслушались немало, потому ошибки быть не могло. Оберг оглянулся на лагерь — не русская ли кавалерия на подходе? Однако в лагере было всё спокойно; несколько солдат ходили от костра к костру и бросали в огонь хворост. Тут капитан уже и слухом услышал приближающийся гул. И приближался этот гул вовсе не с востока, не из-за реки, а напротив — с запада, из-за холма, который выглядел в лунном свете бледным серым пятном.

Не только капитан, но и все остальные услышали уже к сему времени приближение конницы. Взоры переправившихся солдат обратились к холму. Гул был всё ближе и громче. Многие из пехотинцев и всадников сами не заметили, как попятились; движение их было словно бы невольное, — куда в мгновение ока потянулась душа, туда подалось и тело; таким милым и спокойным, таким желанным, совсем как райский сад, показался берег, какой они не далее четверти часа назад покинули... Заметив движение малодушных, Оберг скомандовал «стоять!» и выхватил из ножен шпагу.

— Стоять на месте! Держать строй!..

Драгуны, какие успели уже переправиться, выстроились в несколько шеренг и по примеру своего капитана обнажили шпаги.

И в эту самую минуту из-за холма вылетела конница. И загрохотало... Много ли было там всадников, мало ли, шведы не могли в темноте понять. Но внезапная атака неизвестного врага выглядела впечатляюще. Бурный поток, прорвавший плотину, страшный ноток, сметающий все препятствия со своего пути, неудержимый, злой, бурлящий, опрокидывающий камни и срывающий траву, оглушительно шумящий, жестокий поток. В полутьме, в очень бледном свете луны, невозможно было разглядеть кого-либо из всадников, выделить одного из массы всех. Лавина, некая грозная живая масса, чёрная и уже сверкающая под луной и звёздами сталью, быстро подминала под себя поле и стремительно приближалась к реке, к броду, к шведскому отряду, частью переправившемуся уже.

— Стоять! Держать строй! Переправляться...

Капитан Оберг призывно махал рукой всадникам и пехотинцам, которые ещё ожидали своей очереди на левом берегу, а сам, широко раскрыв глаза, чтобы лучше видеть в ночи, глядел на приближающуюся конницу. И наконец он смог уже выделить нескольких всадников. Это было важно для него. Капитан хотел рассмотреть офицеров, дабы знать, с кем ему предстоит сейчас сражаться, дабы понять, что за враг перед ним и какого от него можно ожидать манёвра. Те, кого он выделил, не были похожи на офицеров.

Огромные чёрные всадники, представившиеся Обергу исполинскими в неверном свете луны и звёзд, представившиеся фантастическими в своей неудержимой атаке, неслись во весь опор и уже заслоняли полнеба, когда капитан, наконец, рассмотрел достаточно чётко очертания одного из них — самого первого, призрачного исполина...

Это был Минотавр. Полубык-получеловек, мифический монстр, будто некое языческое божество, он только видом своим ввергнул многих в смятение, и те, кто ждал сражения и искал сражения, уже не хотели сражения и помышляли лишь о том, как бы ловчее сейчас отступить, как бы не промедлить с собственным спасением. Капитан припомнил: однажды он видел Минотавра в здешних лесах. И подумал тогда, что тот привиделся ему в лихорадке, в кошмарном сне, в бреду, предстал призраком, плодом воображения человека, борющегося с недугом. Но нет, он был наяву — Минотавр — во плоти, в силе, в мощи, в грозном крике, в стремительном движении, в блеске сабли. И был он всё ближе. Сотрясалась земля, ржали кони, уже хлопали выстрелы.

На берег тем временем выходили всё новые десятки и сотни солдат, их подпирали и подталкивали следующие за ними, а те, что уже стояли на берегу, вдруг снова попятились. Возникла заминка, неразбериха. За грохотом скачущей конницы никто не слышат команд офицеров.

— Держать строй! Атаковать!.. — скомандовал между тем Оберг.

Но и его команду услышали только те, что были справа и слева. Тогда капитан, подняв выше шпагу, сам ринулся на врага. За ним последовали десяток драгун, потом другой, третий, и вот уже сотня за сотней, сдвинувшись с места, пошли следом рысью. Летели вперёд, нацелив во тьму острые клинки.

Тут-то конницы и сошлись. Удар был страшен. Сшиблись кони грудь в грудь, ударились всадники плечо в плечо, пронзили один другого пиками, шпагами, саблями. Могучим напором спереди и сзади иные были выброшены вверх, подняты вместе с лошадьми; оглушённые или бездыханные, они тут же пали на плечи товарищей, сокрушая их, увлекая на землю, под копыта конницы, умножая жертвы. Оберга миловал Бог, его конь удержался на ногах. Однако натиск противника оказался столь силён, что распались первые цепи драгун, и атакующие ударили в самую гущу шведских солдат. Все успевшие переправиться были опрокинуты обратно в реку. Теснили к воде и драгун, разделённых на две части, и те ничего не могли поделать, отступали, отступали; приседали под неудержимым натиском их кони, копыта скользили по траве, по песку, по мёртвым телам.

Противники сошлись друг другу под стать. Звенели клинки, лилась кровь, ломались пики, со страшным хрустом переламывались кости, ударяли кулаки, грызлись кони. Противник, вихрем налетевший в ночи, всё наседал, и давил, и сокрушал; облитый серебряным светом луны, разил и разил Минотавр, к которому стремился пробиться через сумятицу боя капитан Оберг... или уж не Минотавр это дрался, а могучий рыцарь, сошедший с рисунков из старинных книг, какими Оберг зачитывался с детства. Но, верно, не судьба была Обергу пробиться к этому рыцарю; живой, бурлящий поток людей, коней относил его назад и назад, всё дальше к реке, наконец — с берега в воду; всё пятился, отступал под ним верный конь, только видел капитан, как где-то там, наверху, под звёздными небесами, могучий рыцарь тяжёлыми и точными ударами руки, кошмарной сабли своей поражал и разбрасывал на стороны его доблестных солдат.

Собравшись с силами, повинуясь новому громогласному призыву капитана, шведские драгуны и пехотинцы кинулись на врага в едином порыве. И вроде сначала атака удалась, и рвался у Оберга из груди новый клич вместе с ликованием. Однако и неприятель, достойнейший из достойных, собрался с силами, и он поднажал и опять опрокинул смельчаков.

Снова и снова сбрасывали драгун и пехотинцев в реку. Дышали тяжело и с той, и с другой стороны. С трудом уж поднимались руки, не выдерживала, ломалась сталь. Многие, очень многие полегли — по их бездыханным телам ходили, на телах их боролись, на них валились новые тела; кровь изобильными ручьями стекала в реку.

Время шло. Уже и луна поднялась высоко, затем пошла под уклон, и поблекли звёзды, и стал серым восток, и посветлело...

Тут и увидели шведы, что напавших на них было не так уж и много. Можно даже сказать, что было их до обидного немного, и было поразительно, что этим нападавшим так много удалось. Рассчитывать они могли разве что на внезапность, на мощь первой атаки, на первый, сокрушающий и всё сминающий удар во тьме — в союзе с неизвестностью. А выдержать продолжительный бой, да по правилам войны, да с умелым манёвром — это было не в их силах.

Капитан Оберг воспрянул духом. Его тысяча против ста да при ясном свете — разве не залог это несомненной победы?.. И он посылал на врага всё новые свежие силы; одним направо указывал, другим налево, а сам со всей решительностью ударял в центр. И выходили на берег, выбирались из воды очередные сотни, их подпирали другие, а тех — третьи, и давили на плечи впереди идущим там, на противном берегу; для бодрости, для вящей силы духа развернули знамёна и стучали в гулкие барабаны. И всё меньше было врагов, под ударами шведского оружия таяли они, казавшиеся ночью такими несокрушимыми, таяли, как лёд на весеннем солнце.

...Оберг слышал, что этого человека называли Туром. За ним шли, как за тараном. За ним следовали, позабыв про опасность или презрев опасность. Будто одержимые дьяволом, крутились в седле люди Тура, славные были воины, хотя по виду на воинов не похожи — со шкурами на плечах, со звериными масками на лицах — сыновья первозданных лесов, дети дикой природы. Придя сюда, они явно пришли на смерть, решились на смерть; они и дрались насмерть. Всё меньше их было.

Вот ещё один пал — тот, что задорно и зло кричал петухом, устрашал одних, а других приводил в трепет... замолчал он навеки, сполз с коня на траву с пробитой мушкетной пулей грудью.

От Тура ни на шаг не отступал другой исполин, воитель опытный, с осанкой гордой, с рукой искусной, неутомимой; лик свой он скрывал под маской волка.

И когда Тур, увлёкшись битвой, владея саблей мастерски, круша черепа, ключицы и плечи добрых шведских солдат, срубая древка пик, ломая шпаги, отделился от своих, от немногих уж — всего-то их осталось, что четыре музыканта, и ликовали шведы, — когда конь могучий понёс его напролом через ряды пехотинцев в воду, отчаянно храбрый воин в маске волка послал своего коня за ним. И верно, надёжно прикрывал этот воин Туру спину. Но ему самому никто спины уже не прикрывал. И один из драгун не преминул этим воспользоваться и ударил его сзади шпагой в шею. И другой драгун с победным зычным криком вонзил ему шпагу в бок. Вскричав от боли и выронив саблю, заливаясь кровью, брызжущей из раны в шее, человек этот обмяк и склонился без сил к холке коня. Он уже едва держался в седле; жизнь быстро покидала его.

Тур оглянулся. Увидев, что произошло, вскричал он страшно. Развернул коня своего назад и так широко и так круто повёл саблей, что все окружавшие его шведские солдаты отпрянули, иные, не удержавшись на ногах, повалились в воду. Но что мог сделать Тур один, пусть и славный он, могучий воин?.. Уже лежал распластанный на родной земле бубенщик молодой; чуть подальше — бездыханный старик, ещё удерживая в руке свою бессмысленную жалейку; возле раздавленной лиры, на груде тел покоился лирщик; а волынщик нашёл смерть на песке, у самого брода, с ним была ещё его волынка.

И все другие из дружины Тура полегли. Имя им — герои, место им по чести, по доблести — райские кущи.

Только Тур и остался. Раненого друга, истекающего кровью, он снял с коня и вместе с ним прошёл он среди шведских солдат. А те расступались, давали ему путь. Пройдя брод, он бросился в воду. Солдаты оглядывались на Оберга. Что скажет он? Но Оберг молчал. Поэтому никто не преследовал Тура. Воин знатный, он много им здесь понаделал бед. Сильный достоин уважения.

Когда эти двое, увлекаемые течением, скрылись за поворотом реки, взоры всех обратились на северо-запад. Дорога домой была свободна...

Приди, мой суженый, пить попроси

Сломав печать, старый шляхтич Ян Ланецкий читал у себя в покоях послание оршанского маршалка, в коем сей вельможа спрашивал, нет ли у досточтимого лозняковского пана, милостью Божьей человека не бедного и милостью королевской одного из столпов шляхетского общества, высокого собрания, сколько-нибудь замечательных мыслей относительно того...

У «лозняковского пана» шумело в голове, глаза слипались; он не спал всю ночь, прислушиваясь к шуму битвы, которая разразилась накануне у брода, — в какой-то версте всего от Красивых Лозняков. Он знал уже, что это Тур не пускал напиравших с того берега шведов; знал он и то, что шведов было — тьма, поскольку не всех побил и не всех пленил обласканный фортуной русский царь; и ещё знал, что с десяток его мужиков, и с ними два сына кормилицы Ганны, ходили помогать Туру, — они просили у пана оружие, и он дал им оружие... но мужики не вернулись, никто не пришёл. Это могло означать только одно — что славный воин Тур не смог удержать нахлынувшую орду, и ничего доброго теперь ожидать не приходится. А женщины, с утра ходившие на Проню, на мостки, полоскать бельё, кричали в голос: по реке мёртвые, страшно посеченные плывут, и красна от крови вода. Это могло значить, что ни лозняковские мужики, и ни какие-то другие, и ни сам Тур... с побоища, скорее всего, не вернутся.

...относительно того, где можно изыскать достаточные средства на восстановление Могилёвской ратуши, от коей было некогда глаз не оторвать. В этом вопросе трудно было не усмотреть скрытую просьбу, а за велеречивостью сановника, за очень вежливым тоном не разглядеть пустую поветовую казну. И как раз раздумывал старый Ланецкий, где ему сказанные средства изыскать, чтобы не ударить в грязь лицом перед другими шляхтичами, гонористыми в большинстве, но чтобы и их, ревнивых к чужому успеху, не обидеть, не раздразнить слишком щедрым пожертвованием, когда после тихого стука в дверь вошёл к нему управляющий Криштоп.

— С вашего позволения, пан... — поклонился он и доложил: — Явились шведы у наших ворот...

Нахмурился шляхтич, серым стало лицо; только глупый теперь не смог бы понять, чем закончилась битва.

— Много ли у наших ворот шведов?

— Десятка полтора, пан. Просят открыть. Что прикажете делать?

Пан Ланецкий недоумённо повёл седой бровью.

— Не ошибся ли ты сослепу? Может, то не шведы? Давно ли шведы начали спрашивать разрешения, чтобы войти?.. — и, вздохнув, он поднялся. — Любопытно мне будет взглянуть на этих шведов.

Нацепив саблю, — более для вида, для значительности, нежели для воинской надобности, — Ян вышел на высокое крыльцо. За ним и Алоиза не замедлила появиться, поскольку и ей было любопытно, что за люди спешились у ворот, не принесут ли ей они — а хоть бы и шведы! — какую-нибудь весточку о сыне: где он? что он? жив ли, родная кровь?.. Следом за хозяевами выглянул в дверной проем старик Криштоп и звонким от волнения фальцетом велел мужикам отпереть ворота.

Те послушно отодвинули засов, отвели створы и отступили, понурив головы.

Шведские солдаты остались снаружи, и только один — молодой офицер — вошёл во двор, ведя в поводу своего коня. Этот человек сразу направился к крыльцу, где его ожидали. Старый Ланецкий даже удивился, что так скоро, в мгновение ока, сообразил незваный гость, где следует искать хозяйское высокое крыльцо, будто он уже бывал здесь, на широком дворе, и знал, куда надо идти.

И хозяев гость скоро отыскал взором.

— Госпожа! Господин! — слегка поклонился капитан Оберг, остановившись под крыльцом; здесь мы, опять же, должны напомнить читателю, что говорил наш герой по-шведски. — Похоже, вы есть родители той прекрасной девы, той лесной нимфы, которая завладела моим сердцем и которую я ищу.

Ян оглянулся на Алоизу, а Алоиза заглянула снизу ему в глаза. Они не поняли из услышанного ни слова.

Между тем Оберг продолжал:

— Скажите мне, уважаемые, где она? Скажите мне, тут ли она живёт? — и капитан указал рукой на дом, на окна.

Старый Ян не без тревоги взглянул в указанном направлении, но по-прежнему был весьма далёк от понимания того, что от него хотят. Напряжённо глядя в лицо офицера, пан Ланецкий крутил себе седой ус.

— Может, он просится переночевать? — предположила Алоиза.

Этот приятной наружности офицер, плечами, и благородной статью, и ростом, и мощью воина, и манерами воспитанного, образованного человека, немало походивший на их сына Радима... — ах! где ты, где ты, свет моих материнских очей?.. — молодой офицер этот сразу понравился ей, хотя он и был враг.

— Скорее, он вежливо требует денег. Или еды, — нахмурился Ян.

Алоиза с этим не согласилась:

— Я ни разу не видела, чтобы, требуя денег, прижимали руку к сердцу.

Тут Криштоп, старчески прищурившись и разглядев наконец Оберга, сказал из дверей:

— Да это же тот самый офицер, что... — и добрый управляющий прикусил язык, вспомнив, что не о всём можно рассказывать старшим Ланецким; просила же панна Люба поберечь её стариков.

— Какой офицер? — обернулся к нему Ян.

— Проще говоря, он уже бывал здесь, — выкрутился Криштоп. — Это добрый человек. И можно не волноваться: грабить нас он не станет и никого здесь не обидит.

— Чего же он хочет? — спросила Алоиза.

— Я думаю, он хочет... видеть вашу дочь.

Озадаченная пани Алоиза не знала, что и думать; она, пожалуй, даже была смущена тем, что, похоже, очень многого не знала, когда пребывала в уверенности, будто является полной хозяйкой здесь, у себя в имении. Теперь она имела случай убедиться, что не каждая мышка ей докладывается, и не каждая птичка наушничает, и кое-какие важные события проходят у неё за спиной. Почтенная пани собиралась устроить Криштопу допрос, но...

Но тут и сама Люба выбежала на крыльцо.

— Густав! Это же мой Густав!..

Спустя мгновение девушка была уже возле любимого, и они заключили друг друга в объятия.

— Что же вы не приглашаете гостя в дом? — обратила к родителям совершенно счастливое лицо Любаша.

И она потянула капитана Оберга к крыльцу.

Капитан, однако, сделав новый вежливый полупоклон старикам, подхватил её на руки и подсадил в седло. А Ланецким он сказал:

— Госпожа и господин! Не бойтесь за вашу дочь. Ни я не обижу её, ни кто-нибудь из моих людей её не обидит. И что допустил Господь, то не поправить ни вам, ни генералам и королям. А Господь допустил нашу встречу, — и он, указав Любаше на реку, повёл коня через двор под уздцы.

Пан Ланецкий, ровным счётом ничего не понявший из его речи, видя, что увозят его дочь, схватился за саблю. Однако сама Любаша остановила его:

— Я прошу вас, не тревожьтесь, родные. Со мной ничего не случится. Я скоро вернусь.

И старый Ян отпустил рукоять сабли. Такой радостью полнились глаза его дочери, что не смог бы любящий родитель выразить это словами; радость её выдавала великое чувство — ради которого она родилась, жила, росла, цвела — былинка, девочка, невеста, ненаглядный цветок и утешение родительского сердца, — и ради которого пришёл, наконец, этот летний день; девушка прямо-таки светилась вся; давно отец не видел её такой.

— Вот и жених объявился, — промолвила с тихой грустью Алоиза, хотя как будто за дочь радоваться должна была.

...Солдат своих капитан отпустил в лагерь, а коня верного он пустил пастись на лужок. А с Любой сели они на бережку ручья, несущего свои быстрые, журчливые воды к Проне, на живописном бережку ручья, омывающего корни старых тенистых вётел, нашли они укромное местечко.

— Люба, милая Люба! — не мог наглядеться на девушку Густав. — Я не верю глазам, которые видят тебя. И не верю рукам, которые держат тебя. Я боялся, что уже не найду тебя...

— Густав, я думала, что больше никогда не увижу тебя. Я болела тогда — в начале зимы. Потом ездила к хижине. Но тебя уже не было там. На обратном пути я так плакала... И всё думала: как же буду жить, не видя больше тебя?

— Я поверю губам, которые поцелуют тебя... Милая Люба, почему ты тогда не пришла? Разве я чем-то обидел тебя? Может, ты заболела и не могла прийти?.. Ах, я счастлив, что снова вижу тебя, моя любовь, моя нимфа!.. Я ждал тебя в том лесном доме несколько дней. Потом искал тебя. И даже сюда приходил — влекло меня сердце. И стоял в поле... Вон в том поле, — указал он рукой.

— Если б был ты тогда рядом, мой славный Густав, я не болела бы так тяжело. Ведь не страдала бы душа, — Люба взглянула туда, куда показывал он. — А ты правда приходил той ночью, Густав? Ты искал меня? Или это во сне мне чудилось?

Оберг покачал головой:

— А бывали мгновения, ангел ненаглядный, когда жизнь моя висела на волоске, когда, казалось, сил не было, чтобы сделать последний, спасительный шаг, когда уж оставляло желание бороться до победного конца — как будто близкого и как будто недосягаемого. Но я вспоминал о тебе, милая дева, и воспоминание это придавало мне сил — чтобы сделать этот шаг, чтобы выжить... Я же обещал вернуться.

— Я не находила себе места, мой любимый. Я боялась, что забуду твоё лицо. И мечтала о том, чтобы увидеть тебя во сне. Но ты мне не снился, не снился. И тогда я гадала, загадывала...

У нас на Святки девушки гадают. Я с ними... Я распускала волосы, я снимала бусы, мой Густав, и кольца снимала, твердя мысленно имя твоё, я развязывала все узлы на одежде — так хотела, чтобы ты мне приснился!.. Но ты не приходил и во сне. Я даже воду запирала на замок и шептала волшебные слова: «Приди, мой суженый, пить попроси». А ты опять не снился... Я плакала ночами, боясь забыть твоё лицо. И вот я вижу тебя наяву и глазам своим не верю... Поцелуй меня. И я поверю своим губам...

— Я слушаю твой голос, Люба, и мне несказанно хорошо!..

Так, обнимая друг друга, целуя друг друга, даря один одного ласками, радуясь новому, счастливому обретению друг друга и бесконечно говоря, говоря, хотя ничего не понимая из сказанного в частности, но как будто всё разумея в общем, просидели наши влюблённые в своём укромном уголке, в уютном гнёздышке под ивами, на толстом ковре прошлогодних листьев и мхов, укрытые плетьми плакучих ветвей, до вечера. И когда уж начало смеркаться, заметили и вспомнили они, что, кроме их любовного мирка, существует ещё безграничный внешний мир, могущий быть сколь прекрасным, столь и жестоким, могущий за долгожданной, вожделенной встречей прислать внезапное расставание, мир, в котором тепло вполне легко сменяется холодом, очарование разочарованием, красота безобразием, в котором добро до обидного равнодушно сменяется злом, а ясный день — глухой ночью... Эта самая видимая перемена — приход сумерек — напомнила им, и что любовные утехи, маленькие амурные радости не могут продолжаться бесконечно, и что надо приступать уже к каким-то действиям, на которых, как на основе, возводить своё будущее, прекрасный светлый храм.

Тогда Густав о будущем и заговорил. Он показал рукой на север и сказал, что в той стороне, далеко-далеко за лесами, за морем есть родина его — Королевство Швеция, и есть там прекрасный город Стокгольм, в котором ждёт его родительский дом.

— А на северо-западе, — здесь он показал в сторону Могилёва, — есть такой же прекрасный город Рига, в который я должен отвести своих солдат — тех, что доверились мне.

Лицо Любаши сделалось грустным.

— Да-да, Швеция... — повторила она. — Да-да, Рига...

Видя, что Любаша его понимает, Густав сказал, что не может долее оставаться в здешних местах: он должен держать слово, вести своих людей домой, и он должен избежать новых жертв. Между тем вот-вот к тому же броду подойдут русские, которые до сих пор ищут его южнее, в степях, и тогда будет новая, уже бессмысленная, битва, и никто не может знать, чем закончится эта битва лично для него... Таким образом... — здесь волнение заставило его побледнеть, поэтому лицо его, серьёзное, сосредоточенное, стало особенно ясно видно Любаше в сгущающихся сумерках, — исходя из сказанного... нет, о Боже! всё это не те слова...

— Милая Люба! Юная госпожа моя!.. — нашёл наконец слова Густав. — Ты сделаешь меня на всю жизнь счастливым, если согласишься поехать со мной на север — сначала в Ригу, а потом далее — в родительский дом...

Любаша, конечно, понимала, о чём идёт речь. Она и сама не раз думала об этом, хотя с течением времени всё меньше верила она в возможность такой встречи и думы её были более мечтаниями юной девицы о счастье с этим человеком... которого ей показала судьба и тут же как будто отняла навек, хотя с течением дней она всё менее верила, что Густав вообще был в её жизни, а не приснился прошлой осенью... она пыталась представить себе, нарисовать в грёзах новую встречу, такую, как сегодня, и дальнейшую жизнь нарисовать с этим человеком, захватившим её сердце, или с таким, как он... возможна ли такая жизнь? Поскольку любила она сильно, верила Люба, что и встреча такая не за горами, и считала, что возможна такая жизнь — с любимым, единственным, настоящим, который для тебя есть свет и смысл. Однако в ту минуту, когда надо было принять решение и дать любимому ясный ответ, вдруг растерянность охватила её, не сомнения, нет, а растерянность, так как подумала она о родителях своих, которые уже совсем старики и им нелегко будет без неё, молодой хозяйки в имении, и о братике подумала, о Винцусе, который ещё совсем молодой и нелегко ему будет без неё, старшей заботливой сестрицы. И Любаша в нерешительности молчала.

Видя, что девушка молчит, и принимая во внимание чуть более опытного, чем она, человека причины её молчания, ибо не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, — сколь важное решение должна она принять, сколь много всего обдумать, сколь много обстоятельств учесть и сколь со многими грядущими изменениями в своей жизни свыкнуться, — капитан Оберг поспешил сказать, что не торопит её с ответом. Он бы, пожалуй, удивился сильно, может, даже поразился легкомыслию своей возлюбленной, если бы услышал утвердительный ответ тотчас. Но она совсем не похожа на легкомысленное дитя... Нет-нет, он всё понимает.

— Вот луна сегодня — идеально круглое блюдце, — сказал он, кивнув на показавшееся за лесом ночное светило. — А завтра уже будет на ущербе. И завтра же, когда ущербная луна явит миру лик свой, я буду на этом же месте с лошадьми. Пусть будет ущерб сей — как время отсчёта. К новой луне нам надо быть в Риге...

В нерешительности Любаша пребывала недолго. Известно: для девушки на выданье семья — всего полмира, а суженый — весь мир. Без неё, конечно, родным трудненько придётся, но, поплакав да повздыхав, они привыкнут. А ей без милого — как без воздуха — погибель. И она поняла это так отчётливо, что стало ей одновременно и страшно, и легко. Страшно потому, что только представила: могла бы не встретить она своего Густава в этой жизни, могла бы и годы смотреть в окошко, сидя на постылом сундуке с приданым, перебирать равнодушным взором женихов — без искры, без трепета сердечного, без тепла в душе и голосе. А легко потому, что всё так удачно для неё сложилось (пусть и война, пусть и беда, и смерть, и огонь, и кругом разруха), что встретила Люба его — и вовремя встретила — в тот самый миг, когда для него зацвела...

Поэтому, ночку у себя в светёлке проплакав, всё утро прогрустив, а днём с домом и жизнью своей прежней попрощавшись, Николаю Чудотворцу, старинному образу верному, намоленному, помолившись, вечером написала Любаша родителям письмо про любовь свою и про погибель без любимого, положила письмо под подушку, чтоб не сразу нашли, и с приходом сумерек, с явлением из-за леса ущербной луны была она уже вблизи условленного места, грустная она к любимому по тропиночке шла — сама как ущербная луна...

Но мигом прошла её грусть, когда увидела любимого своего Густава; лучик света как будто мелькнул во тьме: вышел он ей навстречу из тени ветлы и вёл за собой под уздцы двух лошадей. Сильными руками Оберг подхватил её. Ах, как горячи были его губы! И от голоса его, от шёпота как вскружилась голова!.. В седло он её подсадил, жарким плащом покрыл, счастливо засмеялся. И спустя минуту рысью скрылись они в ночи...

Рассветная роса в листьях вереска... не ты ли это?

Только вчера мы расстались с ними — с Любашей и Густавом, с влюблёнными, украсившими чувством высоким этот мир и наше скромное творение, плетение словес в мысли и речи, — но скучали по ним очень и решили сегодня опять на них взглянуть, ведь, сотворяя роман сей, только мы и вольны обращать взор свой туда, куда душе угодно, и гулять там, где сердцу приятно. И увидели их уже не на конях, бегущих по ночному полю рысью, а в походном военном шатре, рано утром, — ещё солнце не взошло, — увидели их на широком супружеском ложе...

Это был явно не капитанский шатёр, так как капитаны обычно довольствуются простыми парусиновыми палатками, и не майорский шатёр, и даже не полковничий. Возможно, в нём укрывался от непогод шведский генерал, и принимал в нём реляции адъютантов, и строил планы походов и битв. Или это был вообще не шведский шатёр. Может, в одном из рейдов его отбили у русских, или за ненадобностью, поскольку был он уже весьма ветхий, бросил его сам русский царь. Хотя состояние шатра оставляло желать лучшего, был это очень дорогой восточный шатёр — просторный, из парчи, шитый шёлковой нитью. В таком шатре не было бы холодно и студёной зимой. Кроме широкой, но походной кровати, помещались в шатре и стол, сейчас заваленный картами, рисованными от руки планами и уставленный огарками свечей, несколько табуретов и сундуков. Пол был устлан цветистыми коврами, а кругом навалено оружие и имущество, необходимое в походе, — перемётные сумы, сёдла, попоны, упряжь, ремни, плащи...

Теперь надо нам здесь заметить, что шатёр этот, занимавший целую телегу в обозе, Густав наш поставил впервые — ради Любы его поставил, — как бы в него оправил, с любовью и преклонением, свой счастливо обретённый сияющий перл. Люба в этом шатре была принцесса... И сейчас, лёжа подле Любы на локте, любовался он своей ненаглядной в бледном утреннем свете, едва просачивающемся сквозь парчу и через прорехи в пологе, минута за минутой неотрывно смотрел он на чудный ангельский лик её, на ресницы, временами вздрагивающие от каких-то снов, — о, пусть он ей приснится, муж, которого она любит давно и которого она ждала, даже не зная, жив ли он, — и прислушивался к тишайшему дыханию её. И думал Густав о том, что вот так, ничего не меняя, он мог бы лежать теперь целую вечность, ибо достиг в этой жизни всего, чего мог достигнуть, о чём мечтал, и поднялся так высоко, что выше уже подниматься было некуда, разве что на облако к Создателю, — он стал достойным любви этого юного божества, этого истинного воплощения совершенства, внимавшего словам его и принявшего слова его «жена моя»... Что ещё нужно маленькому человеку в этом огромном мире?

И жалел добрый Густав, что не в Риге они сейчас, что не в рижской холостяцкой комнате его почивает сейчас эта нежная нимфа, не то позвал бы он тихонько из соседнего дома одну знакомую золотошвейку, чтобы вышила рукодельница-мастерица золотой нитью по белому шёлку чудный портрет, запечатлела любимую его в золоте навеки...

Капитан Оберг как раз обдумывал эту мысль, явившуюся неожиданно и согревшую его мимолётным воспоминанием о рижском уютном доме, как услышал некое движение при входе в шатёр, а потом — тихий голос; это звал его часовой.

Быстро одевшись и нацепив шпагу (не пристало часовому видеть своего командира в белье и без оружия), Оберг тихо вышел из шатра.

Часовой поклонился и негромко доложил, что к одному из постов вышел некий человек, назвавшийся литвином, и будто сказал этот человек, что хочет повидать господина капитана...

— Сколько с ним людей? — спросил Оберг.

— Он один, господин.

— Один? — не смог скрыть удивления капитан. — Похоже, этот человек с достоинством и честью... Или безумный, — досказал он, улыбнувшись. — Или очень храбрый...

— Именно так, господин, — кивнул часовой.

— Откуда ты знаешь?

— Это Тур, господин. Тот самый...

От ещё большего удивления у Оберга дрогнула бровь.

— Где же он?

— Вон он — в поле стоит, — показал рукой часовой. — Ждёт.

Шведский лагерь — шатёр капитана и несколько десятков палаток, с остывающими кострищами и табунками стреноженных лошадей, — был раскинут посреди широкого поля. Здесь, на равнинной местности, немного всхолмлённой, дремучие леса перемежались полями, которые местными жителями никогда не возделывались и использовались как пастбища либо вообще никак не использовались — оставались пустошами, заросшими вереском или чертополохом, кое-где дубками, а местами, будто для разнообразия, украшенные Творцом живописными круглыми камнями. Лагерь шведский расположен был здесь со знанием военного дела — от него до любого леса оставалось обозримого пространства не менее полумили; к такому лагерю незамеченным и самый хитрый враг не подберётся...

Капитан посмотрел в указанном направлении. Действительно, довольно далеко от лагеря, у крайних постов, закрытый по пояс туманной белесовато-серой дымкой, стоял человек.

— Это он меня ждёт!.. — кивнул Оберг.

Несколько побледнев, капитан раздумывал с минуту, потом распорядился беречь шатёр... и женщину, что в нём, — как зеницу ока, как его самого, и, пока он не вернётся, никого в шатёр не пускать.

— Осторожнее, господин капитан, — предупредил часовой. — У него сабля, и биться он мастер — мы видели это в бою.

— Но я ведь тоже знаю, как правильно шпагу держать, — не без укора ответил Оберг.

И капитан двинулся к Туру, поджидавшему его недвижно, будто статуя. Только недавно развиднелось. Было зябко. Клочья тумана запутались в кронах высоких сосен. На травах и камнях блестела роса — слёзы Авроры, оплакивающей своих двоих сыновей[92].

Когда капитан подошёл к Туру совсем близко, — а туманная дымка к тому времени ещё и несколько развеялась, — Оберг увидел, что тот стоит уже с обнажённой саблей. Яснее всяких слов говорила эта сабля: ночная битва, состоявшаяся накануне, ещё не окончена, и если кто-то посчитал, что, добившись своего и переправившись через реку, одержал верх, то это он поторопился так посчитать, и если кто-то, ступив на берег, увидел вместо войска храброго груды остывающих тел и решил, что дорога в любую сторону открыта, то это он явно ошибся. Лишними здесь были бы любые слова, и Оберг извлёк из ножен шпагу.

С минуту они стояли недвижно, глядя противнику в глаза, изучая противника и как бы рассчитывая во взоре его угадать слабину. Кто хоть раз защищал свою честь в поединке, знает, как много можно узнать по глазам человека, направляющего на тебя оружие и подставляющего под твоё оружие свою грудь...

Это были противники, достойные один другого, — оба уверенные в своих силах, в своей правоте и в собственной грядущей победе. Не угадали они во взорах друг друга никакой слабины, взоры у обоих были тверды, оба в равной мере полнились силами и решимостью.

С первым солнечным лучом они скрестили клинки. И зазвенела, заскрежетала над полем сталь. Отбили первые выпады, ударились грудь в грудь, но тот и другой устояли на ногах. И вторые отбили они выпады, ударились плечо в плечо, однако оба удержались от падения, ни у кого не поскользнулась на росе, не подвела нога. И целили друг другу в лицо, потом целили в сердце, но всякий раз отбивали точные удары или уходили от них. Ни у кого из них, — похоже, равных, — не было причин усомниться в своих мужестве и отваге. И к умению воинскому они прибегали, и к хитростям, и к уловкам, к обманным ударам, оба были искусны и держали себя в руках, попусту дух не распаляли, не поддавались гневу, не совершали ошибок, на мякину не велись — были оба опытные воины...

Время шло, а никто не мог взять верх. Уже и дышали тяжело, и пот по лицам струился, и всё труднее становилось руку поднимать, чтобы точнее ударить... Но случилась у них вынужденная передышка — когда заметил капитан, что верные его солдаты, заслышав звон клинков, пришли от лагеря. Тогда опустил он шпагу и велел солдатам не вмешиваться, каков бы ни вышел сегодня расклад; капитан приказал им отойти к лагерю.

Солдаты выразили недовольство, но приказу последовали. А Оберг и Тур с молчаливого обоюдного согласия приостановили поединок, присели на камни отдохнуть.

Сняв шляпу и утирая со лба пот, капитан сказал:

— В истории уже бывали такие поединки, когда ни один из противников не мог победить. Приходит на память мне рыцарь Роланд, который бился с рыцарем Оливье, сыном Рэнье, повелителя Генуи, — замолчав на минуту, Оберг испытующе взглянул на Тура, как бы желая узнать, понимает ли тот, о чём он сейчас говорит, и знакомы ли ему названные имена; но Тур, кажется, слушал его равнодушно, и трудно было понять, знакомы ли этому могучему воину имена средневековых европейских рыцарей, личностей легендарных; и Оберг продолжил: — Они тоже бились долго, господин Тур, и смертельно устали, и захотели пить. Тогда Оливье послал слугу за бутылкой вина или кларета... Могу и я сейчас крикнуть часовым, и они принесут нам вина... Что скажете на это, господин Тур?

Тур молча смотрел на него, холодны были глаза в прорезях шлема.

Оберг улыбнулся.

— За кубком вина мы могли бы поладить — и решить дело миром. Разве не достаточно мы уже пролили крови? И разве не достаточно сейчас испытали друг друга?.. Моё войско пройдёт через эти земли, никому не причинив вреда. У солдат, идущих со мной, достаточно меди и серебра, чтобы купить себе пропитание, чтобы никого не грабить. Я обещаю, я честью поклянусь, что от моих людей ни один крестьянин здесь не пострадает... После моей клятвы будет ли смысл продолжать нашу битву?

— Не слишком ли много слов? — усмехнулся довольно едко Тур.

Капитан, разумеется, не понял этого короткого вопроса, но он понял тон его. И сам сказал не менее едко:

— Что ж! Видит Бог: я предлагал расстаться полюбовно. Придётся мне, подобно Тесею, убить сейчас Минотавра...

Взор Тура вдруг повеселел; Тур услышал знакомые имена.

— Если я — Минотавр, то знай, что не родился ещё тот Тесей, который убьёт меня.

Тут они поднялись с камней и, полные решимости наконец победить, вновь скрестили клинки. Однако как ни старались, никто из них не мог другого одолеть, никто не мог противника достать остриём. Равные сошлись, лучшие из лучших; за таких, как они, ни одному генералу, ни одному воеводе не было бы стыдно. Время бежало, уже и солнце высоко поднялось, но всё звенела сталь. И Оберг, и Тур давно уж удивились бы тому, сколь достойного противника каждый из них встретил, кабы они не так сильно устали. Дышали тяжело, солёный пот у того и другого ручьями бежал с чела, выедал глаза. Всё меньше ненависти было во взорах, всё больше уважения.

Не сговариваясь, они отошли друг от друга и снова присели на камни, лежавшие среди кустиков вереска, покоившиеся здесь много тысяч лет и, возможно, до этих пор не видевшие таких сильных и выносливых, таких достойных друг друга противников, делавших один одному честь.

Положив оружие себе на колени, сидели так несколько минут, дышали тяжело и молча один на другого взирали.

Несколько отдышавшись, капитан Оберг сказал:

— Сама судьба указывает нам, что нет никакого смысла продолжать борьбу. Видит Бог, господин Тур, я не испытываю ни ненависти, ни даже неприятия к вам. И, повторяю, готов оставить всё, как есть, готов завершить наш поединок миром.

Тур печально поднял голову.

— Вы отняли у меня любимую; вон за тем лесом с зимы лежит она на погосте в холодной земле; с ней отняли душу мою, отняли мечты... Вы отняли у меня друга; вон там, за холмом, схоронил я его; отняли верность, отняли опору... Другие хотят отнять у меня мой край, моих родных, мою честь, мои дом и имущество, моё будущее, третьи — покушаются на мою веру, четвёртые — жизнь мою хотят отнять... Отовсюду слетелись, словно жадное воронье, и застили чёрным облаком небо. Нет, не решить наш спор словами на земле; если словами — то только перед Богом, когда предстанем перед Ним в свой час. А здесь — лишь оружием...

И он поднялся. И Оберг, напряжённо пытавшийся всё это время хоть что-нибудь понять, хоть одно знакомое слово услышать (но, увы, не услышал, так как все слова, какие ему говорила Любаша, были про любовь), поднялся за ним.

С новым ожесточением зазвенела сталь. Как и прежде, оба были одержимы желанием победить и силы имели равные, но что-то как будто изменилось в поединке. Капитан вдруг начал уступать. И Тур это сразу почувствовал и воодушевился. Это не была уловка со стороны Оберга, нет; то, что он сделал шаг назад, потом другой, третий... пожалуй, можно было объяснить меньшей выносливостью. Славному воину Туру сама земля помогала, она будто вливала в него новые силы, и он давил и давил, напирал, ударял, и Обергу, воину славному, было всё труднее ему противостоять, сдерживать его и отражать удары.

В который уж раз обрушил саблю на противника Тур. Оберг отбил клинок, несущий смерть. Однако Тур в тот же миг, изловчившись, не останавливая натиска, ударил его рукоятью сабли в темя — сверху вниз, — да так сильно ударил, что ему бы и голову проломил, но весьма смягчила удар шляпа. Лишившись чувств, капитан рухнул, где стоял, — будто подкошенный.

Нам следует здесь сказать, что солдаты, следившие за поединком издали, давно уже заметили, что капитан их стал Туру уступать, и, понятно, немало этим обстоятельством встревожились. Но так как Оберг настрого запретил им вмешиваться в ход событий, они ничего и не предпринимали, а только глядели во все глаза на бьющихся и гадали каждый сам про себя — не хитрость ли это отступление опытного фехтовальщика капитана... Однако когда превосходство противника стало слишком очевидным и грозило обернуться для господина Оберга самым печальным исходом, а равно и им, подначальным капитана, вверившим честному командиру жизни и судьбы свои и связывавшим с ним скорое своё возвращение домой, грозило крахом всех надежд, солдаты повскакивали со своих мест и глядели теперь друг на друга, как бы спрашивая, что им делать, и не знали, что делать... И одного из них осенила тут простая мысль: где не может пособить мужчина, верный солдат и надёжный друг, может приложить руку (и сердце) и всё изменить любящая женщина. Этот солдат немедля бросился к шатру и разбудил госпожу Любашу...

...Торжествующий Тур благодарно взглянул в Небеса и саблей своей, быстрой, как молния, со свистом — красивым и грозным — рассёк он упругий воздух у себя над головой; так истинный воин приветствовал победу. Взбугрились под рубахой могучие мышцы. Склонившись над поверженным Обергом, клинок высоко занёс и готов уж был он нанести удар последний — целил остриём врагу в горло... но вдруг некий шум услышал он сзади, и обернуться не успел, как Любаша переполошённой птицей пала Обергу на грудь — под самое остриё сабли пала, готовая принять удар, готовая телом своим любимого защитить, и глазами, полными слёз, смотрела она снизу на Тура.

— Не убивай его, пан Тур! — взмолилась. — Пощади!.. Или убей нас вместе...

Тур руку с оружием не опустил. Но и не ударял. Смотрел на Любашу, как будто опешив. Наконец сказал:

— Поднимись, девушка... Встань, панна. И подумай: за кого ты просишь? Он же враг.

Любаша, бледная, с неким лихорадочным блеском в глазах, прерывистым от волнения голосом сказала... или прошептала:

— Нет, пан Тур. Он не враг мне. Он мне муж. Я люблю его...

И тут глаза Тура, воителя грозного, славного, как будто смягчились. А как исчезла из взора его жёсткость, так и показались Любаше глаза этого человека знакомыми и даже... родными. И рыдание всколыхнуло ей грудь:

— Радим! Брат мой. Не ты ли это?

Оружие дрогнуло у него в руке. Он голову опустил, как бы смиряясь с чем-то, с чем не хотел смиряться. Потом и саблю убрал в ножны.

— Поднимись, панна... Встань, сестра. Не трону я шведского солдата, — и здесь Тур снял шлем. — Он сражался достойно. Честь — иметь такого благородного врага...

— О, Радим!.. — только и проплакала Люба.

Радим ей больше ни слова не сказал. Надев свой шлем, он опять стал Туром и направился к лесу. Шёл медленно, зажимал пальцами... рану в боку; шёл и удивлялся: как не заметил в пылу поединка эту рану? и не мог понять, когда он пропустил удар. Тянулся за ним по траве, по кустикам вереска, которые только начинали цвести, кровавый след... Не дойдя немного до опушки, приостановился — бросить последний взгляд на сестру. И увидел растерянность её: она, кажется, готова была сейчас подбежать к нему, кинуться ему на грудь и сказать «прости!» — за любовь свою к его недругу, — и сказать слова благодарности за его великодушие, но не хотела оставлять распластанного меж камней Оберга. Тур остановил её властным жестом.

Потом обратил он свой взор на шведских солдат, в молчании стоящих поодаль. Это были враги, уязвлённые, готовые драться, но послушные велению своего командира.

Тур крикнул им:

— Призываю вас на суд Божий. Мы встретимся там, — и он указал под облака.

Потом, развернувшись, пошёл прочь. Так огонёк, плывущий по реке, — огонёк по душе чьей-то, — или лебедь, летящий в бездонном небе: вот он здесь, вот он дальше, вот он уж совсем далеко, едва виден, и вот его уже нет...

Миртовый венок прими, герой

С тех пор Тура никто более не видел. Но о нём ещё долго говорили, в благодарности за многие справедливые деяния славили в народе его имя. Братик Винцусь и родители, не желавшие соглашаться с мыслями о худшем, питавшие надежды на вышнюю справедливость (эту твердыню и определённость в зыбкой, не постигаемой умом вечности), на возвращение Радима под кров родного дома — в какой-нибудь ясный солнечный день, лучший из дней, дарованных миру Господом, осиянных лазоревыми небесами, благословенных чудным пением птиц, — молились, молились, верили, любили, искали его и год, и два... но безуспешно. Мать Алоиза вечерами выходила на дорогу и смотрела вдаль — не покажется ли из-за леса, из-за высокой ржи, не идёт ли любимое чадо, первенец, отрада сердца?.. Отец Ян каждое утро раскуривал трубку на завалинке у ворот, полный веры и упования, ждал, не вернётся ли сын, первенец, надёжная в хозяйстве и делах опора?.. Добрый Винцусь на Конике своём верном заезжал в поисках брата всё дальше и дальше. Но будто в воду канул Тур, будто растворился славный Радим в своём лесу, в своём краю... или в своём народе.

...Однажды Винцусь наш, заехав на запад, в самые дебри, где отродясь не бывал, взобрался на холм и с вершины его подивился открывшемуся простору — на реку, на Днепр широкий и на заречье. И в том, что увидел он, в просторе безграничном, и в том, как ощущал, как видел он себя, а ощущал он себя уже мужчиной, полным сил, желаний и интереса ко всему вокруг, что мог объять взором и слухом, молодым обонянием, и видел он себя как бы путником в начале долгого пути — такого долгого, что, пожалуй, и бесконечного, — было в этом нечто схожее, и он, Винцусь, весь простор видимый и всю бесконечность жизни ощущаемую, словно некий узел, увязывал и объединял. Новая это была мысль для него, и не мелкая мысль, и потому она его взволновала, и он наслаждался ею, как и созерцанием простора — родного края — такого необъятного и милого сердцу.

Наглядевшись вволю и собираясь уж с холма уходить, опустил Винцусь глаза, и взгляд его тут наткнулся на большой камень-валун, частью замшелый, частью скрытый высокими травами... а на валуне этом увидел Винцусь шлем. Вздрогнуло чуткое сердце — не то от радости, не то от предчувствия печального открытия, неотвратимой беды. Тот самый это был шлем, острые турьи рога. Его невозможно было не узнать.

Винцусь долго стоял перед шлемом и смотрел на него — не с почтением даже смотрел, а с благоговением, как смотрят на божество, которое внезапно явилось. Потом взял Винцусь шлем брата уверенной рукой и на себя надел. И тут почудилось ему, что вдруг силы в него полились необыкновенные, волшебные, необоримые силы, словно сказочный это был шлем, словно силы тура самого, огромного быка, силы самой земли стали теперь его силой, стали бесценным даром навеки.

И безмерная отвага поселилась в сердце, которое и прежде не было боязливым, и душа его будто стала — крепость. И он поднял руки, как бы обнимая ими весь этот мир, этот дивный край, и окинул он ясным взором эту живописную местность вокруг себя, родину, — высокий и статный, широкий в кости и плечах, как и старший брат его. И был уж это не Винцусь, мальчик, к которому мы все, переворачивая страницы нашей книги, привыкли, а был это Винцент, могучий, благородный воин, рыцарь доблестный, защитник Отечества — Тур...

Эпилог

Деревья до неба не растут, и однажды кончаются войны. По правде говоря, этой войне, которой часть описывали мы, был ещё не близок конец, и продолжалась она, то как бы угасая, то вспыхивая и разгораясь вновь, ещё более десяти лет после событий, о которых мы здесь рассказали, и причинила разным народам много горя, и унесла много жизней, но всё это было уже далеко от тех мест, кои стали нам близки, и далеко же от многих наших героев.

Король Карл после поражения под Полтавой бежал, бросив армию, и этим постыдным действием своим привёл он в смущение своих оставшихся в живых солдат и офицеров, и большинство их, утратив всякое желание сражаться и считая себя после этого акта свободными от присяги, сдавались русским в плен, а иные, подобно королю, бежали — куда глаза глядят.

Капитан Оберг был не менее других раздосадован и даже разобижен на своё командование — на монарха, позабывшего о подданных своих, жертвовавших для него жизнью, и на генерала Левенгаупта, сдавшегося первым после бегства Карла; а может, и более других раздосадован и обижен был Оберг — поскольку с Адамом Левенгауптом состоял в дружеских отношениях несколько лет и почитал его как отца и как образчик чести, как пример служения долгу, безоглядно доверял ему, и вот оказался предан. После имевшего место краха капитан сделал то, что должен был сделать Левенгаупт, — он повёл домой оставшихся солдат, героев, избежавших смерти и плена, и вёл их на север, отбиваясь от неотступных казаков, преодолевая тяготы долгого пути по вражеским землям.

После памятного поединка у камней в вересковнике капитан продолжил путь к Риге. Любаша, верная любящая жена, была с ним — очарованьем глаз, отрадой сердца и поддержкой. Оберг выполнил долг, сдержал слово — вернул всех доверившихся ему домой. И хотя война продолжалась, сам он уж не хотел служить королю. Сменил жильё, изменил имя. Сняв мундир, Оберг спрятал его в самый дальний угол сундука, а из другого дальнего угла достал сумку с кистями и красками.

Худо-бедно кормился от живописи. А как наметилось прибавление в семействе, основательно призадумался наш Оберг — следовало искать понадёжней доход. Года не прожив в Риге, переехали Густав с Любашей в Могилёв. Понятно, что эта перемена случилась не без влияния Любы, которая сильно тосковала по родителям и братику, по родным местам. Здесь, на новом месте, где не было нужды скрывать своё имя от властей и опасаться стражи, которая придёт и схватит тебя, обвинив в дезертирстве, весьма пригодилось Густаву Обергу знание права, которое совсем в юном возрасте он несколько лет изучал в Уппсальском университете. Служба его была необременительна и достаточно доходна, но отчаянно скучна, и он не столько составлял бумаги, сколько перебирал их, не столько решал запутанные дела, сколько искал их, не столько помогал уважаемым ратманам принимать взвешенные и грамотные решения, сколько смотрел в окно из ратуши на отстраивающийся заново город. Он с грустью вспоминал былые времена — героические, славные; теперь он видел себя птицей с подрезанными крыльями, и, как уже вполне выяснилось — человек военный до мозга костей, вздыхал, вздыхал, вздыхал, не находил себе места.

И тут ему стало известно, что государь российский взялся активно создавать собственный флот; ходили слухи, будто не жалел Пётр денег на покупку кораблей и сам военные суда строил во множестве, главным образом гребные. Было это в 1712 году. Оставив семью в Могилёве, отправился наш Оберг в Петербург, где и записался офицером во флот — в морской полк[93]. Спустя полгода, обустроившись в молодой северной столице, прислал он за Любашей с детьми двоих слуг. Сколько к тому времени у Густава и Любаши было детей, мы в точности не скажем, так как история о том умалчивает, но полагаем, что уже не менее трёх.

В 1713 году Густав Магнус Оберг отличился в финской кампании: он участвовал в десанте под командованием графа Петра Апраксина — при занятии города Або. А в следующем году уже под командованием лично государя принимал Оберг участие в знаменитом Гангутском сражении, в котором российский флот одержал свою первую большую победу и захватил несколько кораблей. Приложил он руку и шпагу свою ещё в десятке славных дел, и дважды был ранен — не тяжело, к счастью.

30 ноября 1718 года при осаде города Фредриксхальда, что в Норвегии, погиб в передовой траншее король Карл... Не можем мы здесь не отметить любопытный каприз судьбы: покинув Стокгольм совсем молодым человеком, король Карл, державший в страхе всю Европу, побеждая в сражениях или проигрывая их, пройдя через множество стран, так в столицу своего королевства, шведской империи, больше и не вернулся, а вернулось на родину только тело его... с пробитой латунной пулей-пуговицей головой[94]. Трон заняла сестра его Ульрика-Элеонора. И как когда-то юный Карл ради блага страны своей оставил увеселения — попойки и женщин, так теперь Ульрика-Элеонора оставила общество портних и фрейлин, а также милых сердцу будуарных собачек, и, к чести её, надо сказать, дело брата она продолжала с такими решимостью и мужеством, каких и иным мужчинам порой не хватает. Северная война, или иначе — Двадцатилетняя война, истощившая многие страны и совершенно измотавшая Швецию, в которой практически не осталось мужского населения и в армию которой призывали подростков, продолжалась ещё три года.

Любаша, верная и любящая жена, ждала супруга из походов в Петербурге, в маленьком домике, что стоял на правом берегу Невы. И с каждым днём она всё более хорошела — так на пользу ей шло материнство, так украшала её любовь, и чада её нежные были ей весьма к лицу. На ассамблеях, которые с размахом устраивал царь всякий раз, вернувшись из победной кампании, и на которые неизменно приглашал лучших своих офицеров с жёнами, на маскарадах и иных торжествах Любаша среди прочих офицерских жён, среди фрейлин, графинь и княжон, среди этого сонма изысканных и благородных дам была поистине как роза в прекрасном саду. И можем мы с уверенностью сказать: была здесь Любаша определённо на своём месте, если правда, конечно, что розе, цветущей, благоухающей и пленяющей взор, в прекрасном саду — место.

Королева Ульрика-Элеонора, едва ступив на престол, принялась окружать себя надёжными, преданными людьми. К таковым она относила и генерала Адама Людвига Левенгаупта и хотела опереться на него — опереться хотела хитрая лисица на старого льва. Она приготовила для него должность государственного советника и пыталась не раз выменять доблестного генерала у русского царя. Однако у королевы ничего не получилось: Левенгаупт умер в Москве в 1719 году.

И хотя он десять лет пробыл в плену, человек деятельный, времени попусту не терял, не ронял старик слёз над ларцом с реликвиями своей молодости, не разбирал костлявыми, сухими пальцами пожелтевших писем, засушенных цветов и локонов волос; Левенгаупт в эти годы делал всё, чтобы как-то облегчить судьбу пленных шведских солдат[95]... и писал мемуары.

30 августа 1721 года между Швецией и Россией в городе Ништадте был заключён мир. Со стороны России договор подписали Я.В. Брюс и А.И. Остерман. К России по этому договору присоединялись Лифляндия, Эстляндия, Ингерманландия, часть Карелии и другие территории. Двумя месяцами спустя, царь Пётр принял титул Императора Всероссийского, Отца Отечества.

Примечания

1

В исторических источниках термином «литвины» обозначалось все население Великого княжества Литовского вне зависимости от этнического происхождения; термин «белорусы» появился только в середине XVII века, во время Русско-польской войны 1654—1667 годов, в записях московских ратных писцов для обозначения православных пленных литвинов — в отличие от литвинов-католиков.

2

Мавка — русалка; мара — дух в облике женщины, смерть; навьи — покойники, способные «жить» после смерти; волкодлак — злой колдун, оборотень, человек-волк, который не только сам может превращаться в волка, но способен и других людей превращать в волков; лихорадка — одна из двенадцати сестёр иродовых; леший — человекообразное существо, дух леса, хозяин леса, враждебный человеку; лешачиха — человекообразное существо, дух леса, воплощённый в женском образе; лесная девка — блуждающая по лесу девушка, которая научилась у лешего искусству знахарства; волот — исполин-богатырь; мокошь — нечистый дух, живущий в доме и выступающий в образе женщины с большой головой и длинными руками, досаждающий хозяйке; ворожея — женщина, занимающаяся ворожбой, гадалка.

3

Великое княжество Литовское в административном плане делилось на воеводства, которые в свою очередь — на поветы. Оршанский повет был в составе Витебского воеводства. Самый крупный город повета был Могилёв; другие города Оршанского повета: Орша, Борисов, Друцк, Шклов, Быхов, Копысь, Чаусы, Чериков.

4

«С Божьей помощью» (швед.).

5

Впоследствии, по присоединении белорусских земель к России, маршалками называли предводителей дворянства.

6

Имеется в виду Русско-польская война 1654—1667 годов, в течение которой погибла практически половина населения страны.

7

Грифельной.

8

Якоб Бёме (1575—1624) — немецкий теософ, христианский мистик, провидец. Не имея специального образования, а только будучи скромным сапожником, самостоятельно приобретя глубокие познания в натурфилософии, религиозной мистике и каббале, стал по существу основателем философии Нового времени. Является автором многих идей, впоследствии разрабатываемых учёными и философами с так называемым академическим образованием. В частности, идею о силе тяготения, что «есть первый и основной закон природы», Исаак Ньютон заимствовал из трудов сапожника Бёме.

9

Альтранштедтский договор 1706 года.

10

Местечко северо-западнее Могилёва. Сражение произошло 3 июля 1708 года.

11

Имеется в виду давнее соперничество между фельдмаршалом Б. Шереметевым и светлейшим князем А. Меншиковым.

12

Афанасий Филиппович (около 1597—1648) — преподобный, брестский игумен, белорусский церковный, политический и общественный деятель. Последовательно выступал против унии с Римом, мужественно отстаивал права брестского православного братства. За критику унии отец Афанасий был заключён в темницу и после того, как он отказался отречься от православной веры, был подвергнут жестокой казни; есть основания предполагать, что Афанасий Филиппович после пыток был похоронен заживо.

13

Печально знаменитый генерал-инквизитор Торквемада убеждал короля и королеву — Фердинанда и Изабеллу — изгнать евреев и мавров из их государства как врагов христианства. Евреи, прознав об этом, предложили королю тридцать тысяч дукатов, чтобы только им разрешили остаться. Однако король не согласился и декретом от 31 марта 1492 года повелел, чтобы к 31 июля того же года все евреи под страхом смертной казни и полной конфискации имущества покинули Испанию. Из страны выселились не менее 800 000 евреев.

14

Серебро, золото есть? Где? (швед.)

15

Глупый человек! (швед.)

16

Глупый старик! Я тебя пристрелю!., (швед.)

17

Сладкая девушка! (швед.)

18

В те поры курительные трубки делали почти исключительно в Голландии, в городе Гауда.

19

Так называлось здание, которое располагалось рядом с собором и служило университетской библиотекой.

20

Высший военный трибунал (швед.)

21

Господь мой пастырь... (швед.)

22

Значительную часть припасов, предназначенных для главной армии, корпус Левенгаупта, расквартированный в Риге, получил из-за моря.

23

Нынешний Афганистан.

24

Авангард шведских войск вошёл в Могилёв в июле 1708 года. Отступающие русские войска разрушили мосты, и шведам пришлось эти мосты восстанавливать. Поскольку стройматериалов не хватало, шведы ворвались в Буйничский монастырь и разобрали на бревна многие деревянные постройки вместе с церковью Успения Матери Божьей Буйничской.

25

Делайте то, что вы должны... (швед.)

26

Война между Россией и Речью Посполитой 1654—1667 годов за Белоруссию и Украину.

27

К слову «жид», которое происходит от итальянского giudeo, а то в свою очередь от латинского judaeus, то есть «иудей», уважаемый читатель должен отнестись как к вполне нормальному обозначению еврейской национальности и не усматривать в нем ничего насмешливого и уж тем более — пренебрежительного и обидного. У иных народов — например, у поляков — евреев не называют никак иначе, а только «zyd»; совершенно невинным и никак не бранным это слово является и у других народов: у сербов и хорватов — «жид», у словенцев — «zid», у чехов и словаков — «zid», у белорусов — «жыд». Заглянем поглубже в историю: в старославянском языке еврей обозначается как «жид», «жидовин». А если кто-то и вкладывает в данный термин некое иное значение, мы к таким не относимся.

28

Ростовщические проценты, незаконные росты.

29

Хоругвь — знамя, значок, стяг; другое значение этого слова — часть войска, эскадрон, сотня.

30

Magdeburger Recht. В 1561 году Могилёв получил так называемое малое Магдебургское право, а в 1577 году король польский и великий князь литовский Стефан Баторий дал городу большое право.

31

8 сентября 1708 года.

32

При семнадцати орудиях.

33

Граф Адам Людвиг Левенгаупт (1659 1719); его отец — крупный землевладелец, служил в армии, мать принадлежала к знатному роду и приходилась троюродной сестрой шведскому королю Карлу X. Образование получил в Лундском, Уппсальском и Ростокском университетах и в университете Виттенберга; готовился к карьере дипломата, но стал военным; в 1706 году он уже имел звание генерала от инфантерии; занимал должность губернатора Риги.

34

«В небесах, в небесах, где Господь Бог сам живёт...»; старинная шведская песня.

35

Термин происходит от французского corps volant, что означает «корпус летучий».

36

Как-то утром ранним в час предрассветный,

Когда щебет птиц ещё не слышен,

Девы-тролля раздался голос негромкий,

Нежно так рыцарю говоривший:

«Герр Маннелиг, герр Маннелиг, стань супругом моим,

Я пожертвую всем, что ты пожелаешь!

Только ответь мне — да или нет.

И что только сердцу мило, тут же получишь...»

(Здесь и далее: «Herr Mannelig», старинная шведская баллада. Вольный перевод со шведского. — С.З.)

37

В своём дневнике Адам Левенгаупт отмечал, что ежедневно в каждом полку ломалось не менее ста колёс; если помножить их на количество полков, то получается весьма внушительное число.

38

«Отче наш, Иже еси на небесех...» (лат.)

39

Кавалерийские полки: Лифляндский Адельсфан, Аболандский, Карельский. Драгуны, полки: полковника Веннерстедта, майора Шлиппебаха, полковника Шрейтерфельта. Драгуны, эскадроны: подполковника Цёге, подполковника Скуга, подполковника Брандта. Пехотные полки: Хельсинкский, генерал-майора Стакельберга, генерала Левенгаупта, полковника Банера, полковника Врангеля, полковника Делагарди. Пехотные батальоны: Аболандский, Нюландский, Эстерботтенский, подполковника Сталя и подполковника Сакена. Артиллерия майора Юлленграната вместе с шестнадцатью чугунными пушками.

40

Некоторые доморощенные историки пытаются доказывать нам, что сражение имело место скорее при Рабовичах, нежели при Лесной, мотивируя это тем, что, на слух обывателя, «при Лесной»-де благозвучнее звучит, потому-де историки, отвергнув неблагозвучные Рабовичи, прописали в анналах истории милую слуху Лесную; однако мы в нашем сочинении предпочитаем придерживаться мнения солидных академических историков, вроде С.М. Соловьёва, Е.В. Тарле; мнение же иных — не вполне основательных критиков — имеем в виду.

41

Родион Христианович Боур, или, иначе, Баур (1667—1717), русский генерал от кавалерии (1717), шведского происхождения. Сначала служил в шведской армии, но в сентябре 1700 года, будучи ротмистром, перешёл под Нарвой на сторону русских и был зачислен на военную службу.

42

Потери шведов: 8500 человек убитыми; более 700 солдат и офицеров взято в плен со многими знамёнами; оставлены весь обоз и 17 орудий — вся артиллерия Левенгаунта. Потери русских: около 1000 человек убитыми и до 3000 ранеными.

43

Яков Виллимович Брюс (1670—1735) — российский государственный деятель, друг и сподвижник Петра I, граф, происходил из королевского шотландского рода, участвовал во многих военных походах Петра, генерал-фельдмаршал. Составил первую карту русских земель от Москвы до Малой Азии; являлся одним из наиболее образованных людей своего времени, занимался астрономией, математикой, физикой, механикой. Русский «доктор Фауст».

44

Помоги мне, Иисус! (швед.).

45

Мальчик... Не смотри... Уйди!., (швед.).

46

Нет... Принеси воды... (швед.)

47

Пить... Хочу пить... (швед.).

48

В те времена стёкла были редки и дороги. В крестьянских домах в окнах использовали и бычьи и воловьи пузыри, то есть высушенный и обработанный желудок, и пластины слюды, и рыбий паюс, и налимью кожу, и кожи животных, а также промасленную или навощённую холстину, бумагу, очень тонкие деревянные дощечки, а зимой — даже лёд.

49

Дьявол! Мне больно (швед.).

50

Я знаю: ты ангел (швед.).

51

Бык.

52

Весьма древний способ гадания — по цвету, форме и расположению органов. Известно, что ещё римский император Вассиан, принявший имя Элагаваал, или Гелиоваал, так гадал: он приносил в жертву младенцев, сам взрезал им животы и искал приметы будущего во внутренностях.

53

Злая старуха! Ты мучаешь меня! Ты — колдунья. Ещё вчера ты была молодой. Я тебя видел! А сегодня — уже на краю могилы. Прочь! (швед.)

54

Лесная нимфа... Прекрасная лесная нимфа... (швед.)

55

Я жду вас, прекрасная нимфа (швед.).

56

Меня зовут Густав Оберг (швед.).

57

В мифологии славян вилы — низшие божества, женские духи, красивые девушки с крыльями и распущенными золотыми волосами, в прекрасных и волшебных платьях из тончайших белых тканей. Вилы — не только богини лесов, гор и вод, но одновременно и богини судьбы; они выбирают среди людей красивых юношей и покровительствуют им, учат их петь и танцевать, рисовать, иногда выходят за них замуж, делая их счастливыми на всю жизнь. Используя свою божественную силу, вилы искусно лечат раненых и больных.

58

Дриада — в древнегреческой и римской мифологии — нимфа дерева, лесная нимфа.

59

В шведском языке словом «нимфа» обозначаются и собственно нимфа, мифическое существо, и... куколка; и мы, слушающие вместе с читателем нашего героя, никак не можем исключить, что, говоря «нимфа», он вкладывает в это слово более нежное значение — куколка.

60

Евангелие от Матфея, 18; 20.

61

Можжевеловка — некрепкая водка, получаемая после брожения можжевеловых ягод.

62

Эпидемия лёгочной формы чумы, имевшая место в Европе в середине XIV столетия и унёсшая жизни примерно пятой части населения, а по некоторым, не уточнённым, данным — и до трети тогдашнего европейского населения, то есть говорится о 25 миллионах жертв.

63

Нет ответа — и это ответ (нем.).

64

Вечный жид (нем.).

65

Гродно.

66

Тяглые крепостные крестьяне отбывали по два дня панщины в неделю; толока — имеется в виду барская толока, когда всем миром шли к богатому хозяину, к помещику, и помогали ему сделать некую работу за угощение; чинш платили до 21 гроша; осадные крестьяне платили чинш до 30 грошей, но они были менее зависимы и не ходили на панщину; оброки — это форма феодальной ренты, подати — личные, подушные, тягловые, поземельные; оброки выплачивались помещику или государству продуктами или деньгами.

67

Огородники, не имея полевого надела, жили от огорода; у халупников была только развалюха-хата и уже не было огорода; у кутников не было ни огорода, ни хаты, и они находили себе приют в кутах, то есть в углах, у родственников или у чужих сердобольных людей, выполняли за проживание, за еду какую-нибудь работу.

68

Лат. Via Dolorosa означает «Путь Скорби» — так называлась позже улица от Гефсиманских ворот (ныне они называются Львиными).

69

Регион на северо-западе Франции.

70

Иллюминаты — члены тайного религиозного ордена в Европе; орден иллюминатов был основан на немецкой почве Адамом Вейсгауптом; деятельность их была направлена главным образом против иезуитов.

71

Должно быть, говоря это, Сара имеет в виду обычай птицеловов выкалывать соловьям глаза, чтобы те постоянно пели. Нельзя здесь к месту не вспомнить слепого поэта Гомера, оставившего в мировой литературе вечную прекрасную песнь.

72

Так на Могилёвщине называли когда-то гравилат городской, нежно пахнущий гвоздикой.

73

В конце XVII века раскольники тысячами бежали на территорию Речи Посполитой; русские власти, пытавшиеся воспрепятствовать этому, ставили на границах заставы, ловили и в устрашение другим даже казнили пойманных староверов.

74

Иезуиты — неофициальное название членов Общества Иисуса (SocietasJesu).

75

Карл Великий.

76

«Очищенный огнём».

77

Инквизиция в Испании была уничтожена только 4 декабря 1808 года Наполеоном Бонапартом, однако и после этого были попытки её восстановления.

78

Это очень древний способ волхования; он был известен ещё халдеям, и им пользовались в Вавилоне при Навуходоносоре; пластинка должна была быть из металла, посвящённого какой-нибудь из планет. Исторический факт: один колдун показывал опыт польскому королю Сигизмунду Августу — заставил говорить отрубленную голову, положив металлическую пластинку под язык.

79

Послание к римлянам. Гл. 3. Ст. 10 — 18.

80

Триперстница — манжетка обыкновенная. Славянские женщины верили, что если умываться росой с листьев триперстницы, то лицу вернётся цветущая красота. И миртовой воде приписывалось свойство возвращать утраченную красоту.

81

Дам тебе двенадцать прекрасных кобылиц,

Которым в беге нет равных.

Никогда ещё не было седла на них,

И не знали они уздечки.

Дам тебе позолоченный меч,

Он пятнадцати золотых колец стоит.

И даже если ты не хочешь драться,

Он стяжает тебе победу.

82

Рождественский тропарь.

83

Свята — праздник (белорус.).

84

Объединение Католической и Православной церквей под властью Римского Папы. Православные, перешедшие в унию, обязывались признавать не только примат Папы Римского, но и чистилище, и исхождение Духа Святого и от Сына (так наз. filioque), католики же — брак белого духовенства, использование при богослужении не латинского, а родного языка и сохранение восточного обряда.

85

Октябрь 1618 года.

86

Из жалобы Лаврентия Древинского на сейме в Варшаве в 1623 году: «...вот дело ужасное, невероятное, варварское и свирепое: в прошлом году, в том же литовском городе Полоцке, тот же апостат-епископ, чтобы ещё более досадить горожанам, намеренно приказал выкопать из земли христианские тела, недавно погребённые в церковной ограде, и выбросить из могил на съедение псам, как какую-нибудь падаль...»

87

Такие подарки я бы принял,

Кабы была ты доброй христианкой.

Но встретиться с худым горным троллем —

То же, что с дьяволом встретиться.

Бросилась дева-тролль в дверь бежать,

Вся дрожа и горько стеная:

«Если бы он принял меня,

То забыла бы я свои мучения».

88

Шведский народный музыкальный инструмент, известный со второй половины XIV века; никельхарпа — родственница колёсной лиры.

89

Король соотносился с гетманом Великого княжества Литовского Яном Казимиром Сапегой, который воевал на стороне шведов.

90

Flintlasgevar, или musket, шведское кремнёвое ружьё; весило около 5 кг, калибр его составлял 20,04 мм, дальнобойность — до 225 м; было введено в шведской армии в 1692 году.

91

В дивизионе армии Карла XII было 18 рядовых.

92

В римской мифологии Аврора — богиня утренней зари. Тифон, брат троянского царя Приама, полюбив Аврору, похитил её, и она родила ему двоих сыновей — Мемнона и Эмафиона, которые погибли безвременно. Аврора вечно оплакивала их смерть, орошая землю утренней росой.

93

Морская пехота, сформированная Указом Петра I от 16 ноября 1705 года.

94

До настоящего времени нет ясности: была ли причиной смерти монарха шальная пуля или это была пуля наёмного убийцы. Существует легенда о том, что «бессмертного» и отважного короля-полководца можно было сразить только предметом, который принадлежал лично ему; злоумышленники похитили круглую полую латунную пуговицу с камзола короля, залили свинцом и её-то пустили ему в висок. Эта пуля-пуговица до настоящего времени хранится в музее шведского города Варберг. Любопытный факт: практика использования пуговиц вместо пуль была в старину весьма распространена, особенно во время продолжительных сражений, когда запас пуль иссякал; не иначе поэтому на мундирах тогдашних солдат было по нескольку дюжин пуговиц.

95

Был главой администрации шведских военнопленных: можно сказать, таким образом, что своих солдат, в отличие от короля, Левенгаупт всё-таки не бросил.

Content

Тур — воин вереска

Вечное

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Тур

Прекрасный край

Разорение

Северная война

Ланецкие

Радим

Волчий Бог

Люба

Красивые Лозняки

Грозовая туча не прошла стороной

Проповедь

Мародёры

И в райскую обитель порой приходит беда

Капитан Оберг

Бремя тяжких испытаний

Spioner

Рыцарь Тур во языцех

Пепел Могилёва

Обоз Левенгаупта

Маркитант

Дорога — мир бесконечный

Рыцарь Тур наяву

Мистерия смерти

И у шведского солдата есть предел стойкости

Про волшебника Брюса

О чём может поведать нам казацкая сабля

Хорошо, когда в приятелях у тебя удача

Кому — похвальба, кому — долг, а кому — цена жизни

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Милостью Божьей, милосердием ангела

В хижине

Дочери Ирода и Минотавр

Были бы добрыми все тайные дела

Ворон

Ведьмино волшебство

И в лихую годину бывают праздники

Давний знакомый, но новый знакомый...

Куда ходят девушки, когда говорят, что идут церковь

Я люблю тебя!

Прячься, дитя, когда видишь призрака на дороге

Радим, широкое плечо, чистое сердце

Кукушечка

Корчма

Иосия и Сара

Молчание Тура

Огромный мир в маленькой келейке

Дух бесплотный, ангел бестелесный

Винцусева тайна

Одинокий в ночи

«Свет в окне»

Тот, у кого много имён, но одно — тысячелетнее — лицо

Вечный жид

Ничего не страшись, если Бог зрит тебе в сердце

Вместе с кубышкой не спрячь свою честь

Во времена лихие премного выдумчив народ

Тот, о котором все говорят, уже не принадлежит себе

Мальчишечье сердце, мужающее в сердце героя

Слаще мёда — только поцелуй

Две девушки — это уже райский сад

Судишь человека — помни, что тебя судит Бог

Вещее запело петухом, и подкосились резвы ноженьки...

В каком краю искать любовь, когда плачет сердце?

Спроси у ветра про пташку, выпорхнувшую из клетки

Помяни волка, а волк уж и тут...

На Рождество небо звездисто — будет тебе любовь...

Ах ты Господи!

Душехваты, что страшнее чумы

Рыцарь добрый, всё ли решают меч и латы?

Четыре недружные головы всегда смотрят в разные стороны света

Боже правый, Ты отвернулся всего на миг...

Дух выше души, но слуга он у чести

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Сватал невесту, да высватал смерть

Христос воскрес и спас отчаявшегося

Страшна не дверь, страшна неизвестность, что за ней

Плуту да вору — честь по разбору

И для старого сердца праздник — весенний вертоград

Верой и правдой за ломаный грош и высочайшую измену

Отважного направляет Господь

Приди, мой суженый, пить попроси

Рассветная роса в листьях вереска... не ты ли это?

Миртовый венок прими, герой

Эпилог

Примечания