Топелиус Сакариас

Зимняя сказка

Захариас Топелиус

Зимняя сказка

сборник

Зимняя сказка

дремучем лесу далеко на севере Финляндии росли рядом две огромные сосны — такие старые, что даже седой мох не мог припомнить, были ли они когда-нибудь молодыми стройными деревцами. Отовсюду были видны их темные вершины, высоко возносившиеся над чащей леса. Весной в ветвях старых сосен распевали дрозды и малиновки, а стебельки вереска поднимали свои головки, усыпанные крохотными лиловыми колокольчиками, и робко поглядывали снизу вверх — словно хотели спросить: «Как, неужели можно быть такими большими и такими старыми?»

Зимой, когда метель покрывала всю землю пушистым белым покрывалом и кустики вереска засыпали под снежными сугробами, две сосны, словно два древних воина-великана, сторожили лес.

Ледяные бури со свистом и завываниями проносились по чаще, сметали с ветвей снежные шапки, обламывали вершины, валили наземь даже крепкие стволы. И только сосны-великаны всегда стояли твердо и прямо — никакой ураган не мог заставить их склонить головы.

А ведь если ты такой сильный и стойкий — это не просто так, это кое-что да значит!

У опушки леса, посреди которого росли старые сосны, на небольшом пригорке стояла хижина. Оба ее оконца глядели в самую чащу, а в самой хижине жил бедный крестьянин со своей женой. У них имелся клочок земли, на котором они сеяли хлеб, и небольшой огород — вот и все богатство. Зимой крестьянин работал в лесу — рубил деревья и возил бревна на лесопильню, чтобы скопить немного денег на молоко и масло.

У крестьянина и его жены было двое детей — мальчик и девочка. Мальчика звали Сильвестр, а девочку — Сильвия.

И где только они нашли для своих малышей такие имена? Должно быть, прямо в лесу, потому что слово «сильва» на языке древних римлян как раз и означает «лес».

Однажды — дело было зимой — брат и сестра, Сильвестр и Сильвия, отправились в самую глубь леса, чтобы проверить, не попался ли в силки, которые они расставили, какой-нибудь зверек или птица.

Так и случилось: в один силок угодил заяц-беляк, а в другой — белая куропатка. Оба они были живы, но измучены — запутались лапками в петлях силков и изо всех сил пытались освободиться.

— Отпусти меня! — встряхнул ушами заяц, когда Сильвестр склонился над ним.

— Отпусти меня! — пропищала куропатка, когда Сильвия присела на снег рядом.

Сильвестр и Сильвия очень удивились. Никогда еще они не слышали, чтобы лесные звери и птицы говорили человечьим языком.

— Давай-ка и в самом деле отпустим их! — предложила Сильвия.

И принялась вместе с братом осторожно распутывать силки.

Едва почуяв свободу, заяц со всех ног бросился в гущу бурелома. А куропатка полетела прочь так быстро, как только позволяли ее крылья.

— Подопринебо!.. Подопринебо исполнит все, о чем только ни попросите! — вдруг прокричал заяц на всем скаку.

— Просите Зацепитучу!.. Просите Зацепитучу!.. И будет у вас все, чего ни пожелаете! — гортанно прокудахтала куропатка на лету.

Снежная пыль осела, и снова в лесу стало совсем тихо.

— О чем это они? — удивился Сильвестр. — Кто такие эти Подопринебо и Зацепитучу?

— Никогда не слыхала подобных имен, — пожала плечами Сильвия. — Странно, кто бы это мог быть?

В это время сильный порыв северного ветра пронесся по лесу. Темные вершины старых сосен загудели, и в этом гуле Сильвестр и Сильвия ясно расслышали слова.

— Ну что, дружище, стоишь себе? — спросила одна сосна у другой. — Еще держишь небосвод? Недаром звери лесные издавна зовут тебя — Подопринебо!

— Стою-у! Держу-у! — басовито прогудела другая сосна. — А ты-то как, старина? Все сражаешься с тучами? Ведь и тебя не просто так прозвали — Зацепитучу!

— Что-то слабеть я стал, — прошумело в ответ. — Ветер нынче обломил у меня еще одну верхнюю ветку. Видно, и вправду старость на носу!

— Грех тебе жаловаться! Тебе ведь каких-то триста пятьдесят лет. Ты у нас еще дитя! А вот мне уже триста восемьдесят восемь стукнуло, и гляди — скриплю помаленьку!

Тут старая сосна тяжело вздохнула.

— Смотри-ка, ветер опять возвращается, — прошелестела та сосна, что была помоложе. — Под его свист так славно петь песни!

Давай-ка споем про седую старину, про нашу юность. Ведь есть нам с тобой о чем вспомнить, верно?

И под шум вновь налетевшей снежной бури сосны, покачиваясь, запели:

Мы скованы стужей, мы в снежном плену!

Бушует и злобствует вьюга.

Но шум ее клонит нас, древних, ко сну,

Седую мы видим во сне старину —

То время, когда мы, два друга,

Две юных сосны, поднялись в вышину

Над яркою зеленью луга.

Фиалки у наших подножий цвели.

Белили нам хвою метели,

И тучи летели из мглистой дали,

И бурею рушило ели.

Мы к небу тянулись из стылой земли,

Нас даже столетья согнуть не смогли

И вихри сломить не посмели…

— Да уж, есть нам с тобой о чем вспомнить, о чем порассказать, — заметила та сосна, что была постарше, и тихонько заскрипела. — Давай-ка поговорим с этими малышами. — Тут одна из ее ветвей качнулась, словно указывая на Сильвестра и Сильвию.

— О чем это они хотят с нами говорить? — смутился Сильвестр.

— Лучше бежим домой, — шепнула Сильвия брату. — Я боюсь этих сосен-великанов.

— Погоди, — сказал Сильвестр. — Чего тут бояться! Да вон и отец идет, гляди!

И верно — по лесной тропинке, едва заметной среди сугробов, пробирался их отец с топором на плече.

— Вот это стволы так стволы! Как раз то, что нужно! — воскликнул крестьянин, останавливаясь у подножия старых сосен.

Он уже вскинул топор, чтобы сделать зарубку у корня той, что была постарше, — но тут Сильвестр и Сильвия с плачем бросились к отцу.

— Батюшка, — закричал Сильвестр, — не тронь эту сосну! Это же Подопринебо!..

— Батюшка, и эту оставь! — упрашивала Сильвия. — Ее зовут Зацепитучу. Они обе такие старые! И только что они спели нам песню, какой мы никогда не слышали…

— Чего только эти ребятишки не выдумают! — рассмеялся крестьянин. — Где же такое видано, чтобы деревья пели! Ну да уж ладно, пусть стоят себе, раз уж вы за них так просите. Найдутся и другие, помоложе.

И он двинулся дальше в глубь леса, а Сильвестр и Сильвия остались у подножия старых сосен, чтобы послушать, что еще скажут им эти лесные великаны.

Ждать пришлось недолго. В вершинах снова зашумел ветер. Он разгулялся: только что побывал на мельнице и так лихо вертел мельничные крылья, что от жерновов только искры во все стороны сыпались, а теперь налетел на сосны и принялся немилосердно трепать их ветви.

Старые сосны глухо загудели, зашумели и, наконец, заговорили.

— Вы спасли нам жизнь! — услышали Сильвестр и Сильвия. — Просите же теперь у нас все, что вам будет угодно, и получите.

Но, оказывается, не так-то просто понять, чего ты хочешь больше всего на свете, и уж тем более сказать об этом. Сколько ни ломали головы Сильвестр и Сильвия, но ничего так и не придумали, словно и желать им было нечего.

Наконец Сильвестр робко проговорил:

— Я бы хотел, чтобы хоть ненадолго выглянуло солнце, а то в снегу совсем не видно тропинок.

— Да-да, — подхватила Сильвия, — и я бы хотела, чтобы поскорее наступила весна и сошел снег! Тогда и птицы снова запоют…

— Ох, что за неразумные дети! — возмущенно зашумели Подопринебо и Зацепитучу. — Ведь вы могли пожелать столько прекрасных вещей! И богатство, и почести, и слава — все бы у вас было! А вы просите только о том, что и без вашей просьбы рано или поздно случится. Но ничего не поделаешь, сказано — сделано. Только предупреждаем: ваши желания мы исполним на свой лад. Итак, слушай же, Сильвестр: отныне, куда бы ты ни пошел, на что бы ни взглянул, повсюду тебе будет светить яркое солнце. И твое желание, Сильвия, исполнится: что бы ты ни делала, о чем бы ни говорила, вечно вокруг тебя будет цвести весна и таять холодный снег.

— Да ведь это гораздо больше, чем мы просили! — воскликнули Сильвестр и Сильвия. — Спасибо вам, милые сосны, за чудесные подарки. А теперь прощайте! — И брат с сестрой весело побежали домой.

— Прощайте! Прощайте! — зашумели им вслед старые сосны.

По пути Сильвестр то и дело вертел головой, высматривая куропаток, и странное дело — в какую бы сторону он ни повернулся, повсюду перед ним мелькал солнечный луч, золотящий ветки деревьев.

— Смотри, Сильвестр! Смотри! Солнце выглянуло! — крикнула Сильвия брату.

Но едва она успела это произнести, как снег вокруг начал стремительно таять, по обе стороны тропинки зазеленела трава, деревья покрылись свежей листвой, а высоко в синеве неба послышалась первая песня жаворонка.

— Здорово! — воскликнули в один голос Сильвестр и Сильвия. И чем дальше они бежали, тем сильнее грело солнце, тем ярче зеленели трава и деревья.

— Мне светит солнце! — закричал Сильвестр, влетая в хижину.

— Солнце всем светит, — отозвалась его мать.

— А я могу растопить снег! — воскликнула Сильвия.

— Ну, это каждый может, — сказала мать и рассмеялась.

Но прошло совсем немного времени, и женщина заметила, что в хижине и вокруг творится что-то неладное. На дворе уже вечерело, близились сумерки, а в доме все так и сверкало от ярких солнечных лучей. И так продолжалось до тех пор, пока Сильвестру не захотелось спать, и глаза у него не закрылись сами собой.

Но и это еще не все! Зима стояла в самом разгаре, а в маленькой хижине вдруг явственно повеяло весной. Даже старый сухой веник в углу за печкой — и тот начал зеленеть, а петух на своем насесте принялся горланить во всю глотку. И так он надрывался до тех пор, пока Сильвии не надоело болтать, и она не уснула крепким сном.

Поздно вечером вернулся домой крестьянин.

— Послушай, отец, — сказала жена, — боюсь я, не околдовал ли кто наших детей. Что-то странное творится у нас в доме!

— Еще что надумала! — отмахнулся крестьянин. — Ты лучше послушай, мать, какую новость я принес. Ни за что не поверишь! Завтра в наш городок прибудут сами король и королева. Сейчас они разъезжают по всей стране, осматривая свои владения. Не отправиться ли нам вместе с детьми, чтобы хоть разок в жизни поглазеть на королевскую чету?

— Что ж, я не прочь, — согласилась жена. — Ведь не каждый день в нашу глушь являются такие важные гости.

На другой день крестьянин с женой и детьми чуть свет собрались в путь.

По дороге только и было разговоров, что про короля и королеву, и никто не обратил внимания на то, что все это время перед санями бежал солнечный луч — несмотря на то что все небо затянули низкие свинцовые тучи. Вдобавок березки по обочинам при их приближении вмиг покрывались почками и зеленели — а ведь мороз стоял такой трескучий, что птицы замерзали на лету.

Когда их сани въехали на городскую площадь, народу там уже собралось видимо-невидимо. Все с опаской поглядывали на дорогу и перешептывались. Говорили, что король и королева очень недовольны своей страной: куда ни приедешь — повсюду снег, лед, холод, безлюдные и дикие места.

Король, как и полагается настоящему правителю, был очень суров. Он сразу же решил, что во всем виноват народ, и уже собирался как следует наказать всех без исключения подданных.

Про королеву ходил слух, что она ужасно замерзла и для того, чтобы хоть немного согреться, все время топает ногами.

Наконец вдалеке показались королевские сани, и народ, собравшийся на площади, замер в ожидании.

На площади король велел кучеру остановиться, чтобы переменить лошадей. Король остался в санях — сидел, сердито нахмурив брови, а королева беспрерывно горько плакала.

И вдруг король поднял голову огляделся и весело рассмеялся — в точности так же, как смеются обычные люди.

— Взгляните-ка, ваше величество, — обратился он к королеве, — как приветливо здесь светит солнце! Право, этот городок не так уж и плох, как поначалу казалось… Мне отчего-то даже стало весело и легко на душе.

— Это, должно быть, потому, что вы изволили хорошо позавтракать, — заметила королева. — Хотя… Знаете, ваше величество, и мне тоже как будто стало веселее.

— Надо думать, потому, что ваше величество хорошо выспались, — сказал король. — Но взгляните — оказывается, эта пустынная страна очень живописна! Посмотрите, как ярко освещает солнце те две громадные сосны, что виднеются вдалеке. Прелестное местечко! Право, я прикажу построить здесь дворец.

— Да-да, построить здесь дворец просто необходимо, — согласилась королева и даже перестала топать ногами на целую минуту или даже на две. — Я просто очарована. Повсюду снег да снег, а здесь деревья и кусты покрыты молодой листвой, как в мае. Это какое-то чудо!

Но никакого чуда в этом не было. Просто Сильвестр и Сильвия взобрались на изгородь, чтобы получше разглядеть короля и королеву. Сильвестр, как и полагается мальчишкам, вертелся во все стороны — от этого солнце так и сверкало повсюду; а Сильвия болтала, ни на миг не закрывая рта, — и даже сухие жерди старой изгороди покрылись свежей листвой.

— Что за славные малыши! — воскликнула королева, заметив Сильвестра и Сильвию. — Пусть подойдут ко мне поближе.

Сильвестр и Сильвия никогда не имели дела с коронованными особами, поэтому без всякого смущения приблизились к королю и королеве.

— Послушайте, дети, — сказала королева, — не знаю, в чем тут дело, но вы мне очень понравились. Когда я смотрю на вас, мне становится весело и даже немного теплее. Хотите жить у меня во дворце? Я прикажу сшить вам наряды из бархата и золотых позументов, вы будете есть на тарелках из горного хрусталя и пить из серебряных стаканов. Согласны?

— Благодарим вас, ваше величество, — сказала Сильвия, — но все-таки будет лучше, если мы останемся дома.

— И к тому же во дворце мы будем скучать без наших друзей, — добавил Сильвестр.

— А нельзя ли и их взять с собой во дворец? — спросила королева. Она была в отличном расположении духа и ничуть не сердилась на то, что ей прекословят.

— Ну, это никак невозможно, — отвечали Сильвестр и Сильвия. — Они растут в лесу. Их зовут Подопринебо и Зацепитучу.

— Что только не приходит в голову детям! — в один голос воскликнули король и королева и при этом так дружно рассмеялись, что королевские сани запрыгали на месте.

Король велел распрягать лошадей, а каменщики и плотники тотчас принялись возводить новый дворец.

Странное дело — на этот раз король и королева были ко всем милостивы и добры. Никто из горожан не был наказан. Больше того: всем, кто собрался на площади по приказу короля казначей выдал по золотой монете. А Сильвестр и Сильвия получили вдобавок большущий крендель, который испек сам королевский булочник! Он был так велик, что его везла четверка коней из королевской конюшни.

Сильвестр и Сильвия угостили кренделем всех детей в городке, и все-таки остался еще порядочный кусок — такой, что его едва удалось взвалить на сани, на которых вся семья приехала в городок.

На обратном пути их матушка шепнула мужу:

— Ты догадался, почему король и королева сегодня так милостивы? А я тебе скажу: потому что Сильвестр и Сильвия смотрели на них и разговаривали с ними. Помнишь, что я тебе вчера говорила?

— Это про колдовство, что ли? — отозвался крестьянин. — Пустяки какие-то!

— Да ты сам посуди, — не унималась жена, — где такое видано, чтобы зимой распускались деревья и чтобы король и королева никого не наказали? Уж поверь мне, тут без колдовства не обошлось!

— Бабьи выдумки! — сказал крестьянин. — Просто дети у нас хорошие — вот люди и радуются, глядя на них!

Прав был их отец: куда бы Сильвестр и Сильвия ни пришли, с кем бы ни заговорили, у всех на душе сразу делалось светлее и теплее. А так как Сильвестр и Сильвия сами всегда были веселы и приветливы, то никто и не удивлялся, что вокруг них всегда радость, все цветет, зеленеет, поет и смеется.

Пустошь вокруг хижины, где жили Сильвестр и Сильвия с родителями, вскоре превратилась в богатые пашни и луга, а в их лесу даже зимой распевали весенние птицы.

Прошло несколько лет, и Сильвестр был назначен королевским лесничим, а Сильвия — королевской садовницей.

Скажу без преувеличений: ни у одного короля на свете никогда не было такого чудесного сада. И не удивительно — ведь ни один король не имеет столько власти, чтобы заставить солнце слушаться его приказаний. А Сильвестру и Сильвии солнце светило тогда, когда они этого хотели.

Прошло несколько лет. Однажды в самую глухую зимнюю пору Сильвестр и Сильвия отправились в лес, чтобы навестить своих старых друзей.

В лесу снова бушевал бродяга-ветер, и под его свист сосны-великаны вполголоса напевали свою песню:

Стоим, как бывало, крепки и стройны.

То выпадет снег, то растает…

И смотрим два друга, две старых сосны,

Как вечно сменяется зелень весны

Снегами белей горностая,

Сосновая хвоя свежа и густа —

Завидуйте, вязы и клены!

Зима не оставит на вас ни листа —

Но вечная соснам дана красота.

И пусть непогода бушует кругом —

Сосну не повалит ни буря, ни…

Но не успели они закончить, как их стволы затрещали, закряхтели, и обе могучие сосны повалились, вздымая облака сухого снега. Ровно в этот день младшему дереву исполнилось триста пятьдесят пять, а старшему — триста девяносто три года.

Что же удивительного в том, что ветер наконец-то их осилил!

Сильвестр и Сильвия ласково погладили седые, поросшие мохом стволы мертвых деревьев и такими добрыми словами помянули своих верных друзей, что снег вокруг начал таять и розоволиловые соцветия вереска выглянули из-под сугробов. И было их так много, что вскоре они скрыли старые сосны от корней и до самых вершин.

Давно уже мне не приходилось ничего слышать о Сильвестре и Сильвии. Нынче, должно быть, они и сами состарились и поседели, а короля и королевы, перед которыми так трепетали их подданные, и вовсе нет на свете.

Но всякий раз, когда я вижу детей, мне кажется, что передо мной снова Сильвестр и Сильвия, и я начинаю думать, что старые сосны наделили своими чудесными дарами не только их, но и всех детей на земле. И в пасмурном тусклом небе начинает мелькать солнечный луч, вокруг светлеет, а на хмурых лицах прохожих появляются улыбки…

Вот тогда среди зимы наступает весна, тает лед на окнах и в сердцах, и даже старый веник в углу покрывается свежей листвой, на сухой изгороди распускаются розы, а под высоким сводом ясного неба заводят свою песенку веселые жаворонки.

Сампо-лопарёнок

или-были когда-то лопарь и лопарка, муж и жена.

А знаете ли вы, что за народ лопари и где они живут?

Сейчас попробую рассказать. Живут лопари далеко на севере — еще севернее, чем шведы, норвежцы и финны. Взгляните на большую карту: словно белый колпак нахлобучен на голову Финляндии. Это и есть страна, где давным-давно поселились лопари. Называется она Лапландия.

Живительный это край! Полгода там не заходит солнце, и тогда ночью совсем светло — в точности, как днем. А потом полгода стоит глухая ночь, и тогда даже в полдень на небе горят звезды. Зима там тянется целых десять месяцев, а на весну, лето и осень остается совсем немного — всего-то два месяца.

Но лопари не боятся зимы. Пусть хоть круглый год стоит! Все они — и взрослые, и дети, повсюду разъезжают в своих легких, похожих на лодочки санях-нартах, запряженных оленями.

Приходилось вам видеть когда-нибудь северного оленя? Он похож на низкорослую лошадку, шерсть у него серая, шея крепкая и короткая, а его голову с большими ясными глазами украшают ветвистые рога. Когда олень бежит, кажется, будто ветер проносится по горам и долинам, взметая снежную пыль.

А знаете ли вы, из чего лопари строят свои дома? Не из дерева и не из камня, а из оленьих шкур. Построить такой дом просто: надо взять несколько длинных и прочных жердей, воткнуть их в снег, потом верхние концы жердей связать вместе и покрыть оленьими шкурами. Жилище готово. И называется оно не дом, а чум.

В верхней части чума оставляют небольшое отверстие — оно заменяет печную трубу. Когда в очаге разводят огонь, через это отверстие дым выходит наружу. Внизу, с южной стороны, тоже оставляют отверстие, но побольше — оно служит дверью. Через него можно забраться в чум и выбраться из него.

Вот как живут лопари!

А теперь — сказка.

Жили-были в Лапландии в местечке Аймио, на берегу реки Тенойоки, муж и жена, лопарь и лопарка. Место это пустынное и дикое, но лопарю и его жене оно пришлось по душе. И больше того — они были уверены, что нигде на свете не найти такого белого снега, таких ясных звезд и такого удивительно красивого северного сияния, как в Аймио.

Здесь они построили себе чум. Чум получился отличный — так, по крайней мере, думали лопарь и лопарка. В нем было в любую стужу тепло и удобно, хотя спать приходилось прямо на полу.

У пожилых лопаря и лопарки был маленький сынишка, которого звали Сампо. Но у него было еще и другое имя, и вот как это получилось.

Однажды к чуму подъехали на санях какие-то незнакомые люди в огромных, неуклюжих шубах. У них были с собой твердые белые кусочки, похожие на снег. Но такого снега лопари никогда раньше не видели — он назывался сахаром и был очень вкусный и сладкий. Приезжие угостили сладким снегом Сампо, потрепали его по щеке и несколько раз произнесли: «Лопаренок! Лопаренок!» Больше они ничего не могли сказать, потому что никто из них не знал ни слова по-лапландски.

Старой лопарке очень понравились эти люди, и позже, когда они уехали, она часто вспоминала сладкий снег и даже стала называть сына так же, как они, — Лопаренком.

Но старому лопарю это не понравилось.

— Разве Сампо плохое имя? — не раз повторял он с досадой. — По-моему, лучше и не бывает. И оно еще принесет нашему сыну счастье. Вот увидишь, старуха, наш Сампо станет когда-нибудь первым человеком в Лапландии, хозяином пятидесяти чумов и повелителем тысячи оленей.

— А я и не спорю, — отвечала лопарка. — Но, по-моему, Лопаренок тоже неплохое имя.

И она продолжала называть сына Лопаренком, а отец звал его Сампо.

Сампо-Лопаренок был крепкий, коренастый парнишка. У него были черные волосы, черные глаза и маленький курносый нос. Иначе говоря, он как две капли воды походил на своего отца, а старый лопарь слыл среди соплеменников красавцем хоть куда.

Мальчугану было всего семь лет, но не всякий и в пятнадцать бывает таким смелым и ловким. У него были собственные маленькие лыжи, на которых он бесстрашно скатывался с самых крутых склонов, и собственный маленький олень, которого он запрягал в свои собственные сани. Видели бы вы, какой поднимался снежный вихрь, когда Сампо несся на своем олене по свежим сугробам: вниз — вверх, вверх — вниз! В снежных облаках маленького Лопаренка совсем не было видно, и лишь изредка мелькала прядка его черных как смоль волос.

— He очень-то это хорошо, что мальчик разъезжает в одиночку куда вздумается, — сказала как-то мужу старая лопарка. — А ну как набросятся на него волки или, того хуже, попадется навстречу Золоторогий Олень? Не было еще человека, который сумел бы справиться с Золоторогим Оленем.

Сампо-Лопаренок услышал краем уха то, что говорила мать, и тут же решил про себя, что кто-кто, а уж он-то обязательно справился бы с Золоторогим Оленем.

— Вот бы мне такого оленя! — воскликнул он. — На нем, должно быть, даже на Растекайсе можно взобраться!

А надо вам знать, что Растекайсе — название самой высокой и неприступной горы во всей Лапландии. Ее голая обледеневшая вершина видна на расстоянии двух дневных переходов на оленях.

— Перестань болтать чепуху! — прикрикнула лопарка на сына. — Растекайсе — пристанище всякой нечистой силы. Там обитает сам Хийси.

— Хийси? А кто это такой? — заинтересовался Сампо-Лопаренок.

«Ничего-то он не пропустит мимо ушей, — подумала старая лопарка. — Пожалуй, не стоило говорить при нем о Хийси… А может, оно и к лучшему! Не помешает слегка припугнуть Лопа-ренка, чтобы отбить охоту соваться на Растекайсе. Очень уж он отчаянный!»

И сказала сынишке:

— Хийси — горный король, свирепый и злобный великан. Целый олень для него все равно что для тебя крохотный кусочек мяса, а мальчишек он глотает сразу дюжинами. Не советовала бы я тебе даже близко подходить к Растекайсе.

Сампо промолчал, но про себя подумал:

«Вот бы хоть одним глазком взглянуть на этого Хийси! Можно даже издали!»

В ту пору стояло самое темное время года — ни утра, ни дня, ни вечера, одна бесконечная ночь. Вечно на небе луна, россыпи звезд, а время от времени полыхают цветные полотнища северного сияния.

Сампо так давно не видел солнца, что даже позабыл, как оно выглядит. А когда отец и мать заговаривали о лете, только и мог вспомнить, что летом много комаров, да таких злющих, что кого угодно могут съесть живьем.

«Пусть бы и не было его совсем, этого лета, — думал Сампо, — лишь бы стало хоть немного светлее. А то в темноте трудно бегать на лыжах — не разобрать дороги!»

Но вот однажды в полдень (хотя и было темно, как в полночь) старый лопарь окликнул сына:

— Иди-ка скорей сюда, Сампо, хочу тебе показать кое-что.

Сампо мигом выбрался из чума.

— Посмотри-ка туда, — сказал отец, указывая рукой на юг.

Далеко-далеко, на самом краю неба, Сампо разглядел узкую красную полоску, очень похожую на отблеск северного сияния.

— Знаешь ли ты, что это такое? — спросил лопарь.

— Должно быть, южное сияние, — ответил Сампо. Он хорошо знал, где находятся север и юг, и решил, что на юге не должно быть северного сияния.

— Нет, — сказал старый лопарь, — это не южное сияние. Это предвестник солнца. Завтра или послезавтра оно снова взойдет над горизонтом. Да ты только взгляни, как красиво освещена вершина Растекайсе!

Сампо повернулся на запад: угрюмая вершина Растекайсе алела, словно только что выкрашенная красной краской. И он снова подумал:

«Ох, хорошо бы взглянуть, что там поделывает великан Хийси! Издали, конечно!»

Но вслух ничего не сказал.

Весь этот день и половину ночи Сампо-Лопаренок только и думал, что о горном короле. Да так упорно, что не мог заснуть.

«Вот бы хоть разок увидеть великана! Ну всего один раз!»

Думал-думал и в конце концов потихоньку выбрался из-под оленьих шкур и выполз из чума.

Мороз стоял такой, что вокруг все так и сверкало, а снег под ногами скрипел и визжал от каждого шага. Но Сампо-Лопаренок холода не боялся. На нем были меховая куртка, меховые штаны, меховые сапоги, меховая шапка и меховые рукавицы, а в таком наряде никакой мороз не страшен.

Так он и стоял около чума, глядя на звезды, которые живыми огнями переливались в небе. И вдруг услышал, как его маленький олень разгребает копытом снег в поисках белого мха.

«А что, если немного прокатиться?» — подумал Сампо-Лопаренок.

Сказано — сделано: запряг он оленя в свои легонькие санки и вскоре уже мчался по бескрайней снежной равнине.

«Равнина и равнина, — снова подумал Сампо. — Скучища. А не повернуть ли мне в сторону Растекайсе? Конечно, на гору я не стану взбираться, а только посмотрю, как она выглядит вблизи».

Повернув оленя, Сампо-Лопаренок погнал его через замерзшую реку. С крутого берега — на лед, и снова вверх, на другой берег. А потом дальше и дальше на запад — туда, где высилась голая вершина Растекайсе.

В пути Сампо, пока его санки мчались по заснеженным холмам, напевал песенку про маленького олененка, которому нужно бежать все быстрее и быстрее, чтобы его не догнали завывающие от голода и злобы полярные волки. А когда оглянулся — и в самом деле увидел, как серые тени с горящими глазами с неуловимой быстротой следуют за его санями.

Но Лопаренок ничуть не боялся волков — он знал, что серым разбойникам ни за что не догнать его быстроногого оленя, и от этого ему стало совсем весело. С холма на холм, все вперед и вперед — даже в ушах свистит, а снег так и уносится из-под полозьев. Копытца оленя дробно постукивают, луна в небе мчится с ним наперегонки, а стена высоких гор становится все ближе и ближе.

И вдруг — кр-рак! — полозья наскочили на скрытую под снегом глыбу льда, сани перевернулись, и Сампо-Лопаренок кубарем покатился в сугроб.

Олень, не почуяв беды, помчался дальше, а Сампо не мог даже крикнуть, чтобы он остановился, потому что рот у него был забит снегом.

Прошло немало времени, пока ему удалось выкарабкаться из сугроба. И поначалу это происшествие даже показалось Лопаренку забавным. И не удивительно — ведь он остался цел и невредим и даже не ушибся.

Только теперь он огляделся по сторонам: повсюду снег да снег — снежные поля, заснеженные холмы и горы… Но одна гора была выше всех, и Сампо догадался — вот она, Растекайсе. Длинная черная тень от вершины лежала на снегу.

Здесь-то и обитает злой великан Хийси, для которого целый олень все равно, что для нас кусочек мяса, а маленьких мальчишек он глотает просто дюжинами.

Ох, как не по себе стало Сампо-Лопаренку! Как захотелось ему оказаться подальше от этой горы, в теплом чуме рядом с отцом и матерью!

Но как теперь добраться домой? Ведь пока он будет искать дорогу, горный король заметит его и проглотит, словно мошку!

Сампо-Лопаренок даже расплакался от страха.

Но судите сами: стоит ли плакать, если слезы тут же замерзают и скатываются по меховой куртке, словно горошины? Поэтому Сампо решил, что не стоит, тем более что мороз с каждой минутой становился все сильнее, и вскоре ему пришлось приплясывать на месте, чтобы не замерзнуть. Какие уж тут слезы!

Немного согревшись, Сампо-Лопаренок повеселел и приободрился.

«Пойду-ка я искать горного короля, — подумал он. — Захочет он меня съесть — что ж, чему быть, того не миновать. Конечно, было бы гораздо лучше, если бы вместо этого он съел волков, которые рыщут где-то неподалеку. Да и обед из меня неважный — вон сколько на мне надето: и куртка, и штаны, и шапка, и рукавицы, и сапоги впридачу!»

И Сампо-Лопаренок смело зашагал прямо к Растекайсе. Он уже был у самого подножия горы, как вдруг услышал, что позади кто-то бесшумно крадется по снегу.

Он оглянулся: в двух шагах от него стоял огромный косматый волк.

Маленькое сердечко Сампо сильно забилось, но он и виду не подал.

— Эй, ты, не вздумай напасть на меня! — храбро крикнул он волку. — Я иду к горному королю — у меня к нему важное дело. И если собственная шкура тебе дорога, лучше бы тебе меня не трогать!

— Ну-ну, полегче! — осадил его волк (а надо вам знать, что на Растекайсе все звери умеют говорить человечьим языком). — Ты кто такой?

— Меня зовут Сампо-Лопаренок. А ты кто такой?

— Я вожак собственной стаи его величества горного короля, — ответил волк. — По его повелению я рыскал по всем горам и равнинам, чтобы созвать всех подданных короля на Праздник ночи. Ну, а раз нам с тобой по пути, садись ко мне на спину, и я, так и быть, довезу тебя до самой вершины.

Сампо-Лопаренок не стал долго раздумывать. Он вскочил на волка, и они помчались через скалы, ущелья и пропасти.

— Скажи, пожалуйста, вожак, что это за Праздник ночи, о котором ты говорил? — спросил по дороге Сампо.

— Неужто не знаешь? — удивился волк. — Ведь сегодня впервые после зимы должно показаться солнце. Перед его восходом на Растекайсе сходятся все звери, тролли и гномы, которые живут на Севере. Они собираются здесь, чтобы проститься с полярной ночью. И пока длится этот праздник, никто никого не смеет обижать. Таков закон его величества горного короля Хийси. Вот почему я не съел тебя. Повезло тебе, Сампо-Лопаренок, что встретились мы в такой час, а то от тебя давно не осталось бы ни шапки, ни рукавиц.

— А что, и горный король в этот праздник никого не трогает? — с опаской поинтересовался Сампо-Лопаренок.

— Само собой, — ответил волк. — Сегодня никто, даже сам король, не посмеет никого обидеть. Целый час на Растекайсе будет царить всеобщий мир. Олени в это время разгуливают прямо под носом у медведей, лемминги мирно беседуют с росомахами… Но плохо же тебе придется, если ты задержишься там даже на одну лишнюю минуту! Сотня тысяч волков и добрая тысяча медведей набросятся на тебя. И даже если тебе удастся спастись от них, от горного короля еще никому не удавалось уйти.

— Любезный волк, а не окажешь ли ты мне одну услугу? Помоги мне вовремя выбраться оттуда! — робко попросил Сампо-Лопаренок.

Волк рассмеялся.

— Даже не надейся! — отрезал он. — Скажу тебе по совести: я первый схвачу тебя за горло. Я вижу, ты неплохо откормлен, и я с удовольствием тобой позавтракаю, как только Праздник ночи закончится.

«Уж не лучше ли мне вернуться обратно?» — подумал Сампо, но было уже слишком поздно — перед ним уже находилась самая вершина Растекайсе. Посреди голой площадки на троне из зазубренных скал восседал горный король, свысока посматривая на своих подданных.

Сампо глядел во все глаза. Так вот он какой, этот Хийси!

На голове у него — шапка из снежного облака, глаза — как две полные луны, нос похож на горный пик, рот — как расселина в скале, борода — как застывший водопад, руки длинные и крепкие, как стволы горных сосен, пальцы цепкие, как еловые ветви, ноги — как два утеса, а шуба — словно громадный сугроб.

И хотя вокруг царила тьма, снег на склонах горы так сверкал, а вверху в небе играло такое яркое северное сияние, что Сампо видел все до мелочей, словно днем.

У подножия трона горного короля толпились тысячи гномов и троллей, собравшихся сюда со всего света — отовсюду, где царят мрак и холод: с Новой Земли и Шпицбергена, из Исландии, из Гренландии и даже с Северного полюса. С головы до пят эти существа совсем серые: у них серые волосы, серые носы, серые глаза, серые щеки, серые руки, серые ноги… И все они очень не любят солнце и были бы счастливы, если бы оно никогда не всходило.

Чуть поодаль от королевского трона выстроились все большие и малые звери, какие только водятся в Лапландии: были тут и свирепые медведи, и коварные волки, и хитрые росомахи, и кроткие олени, и пронырливые лемминги и даже шустрые оленьи блохи. Только комары не явились на праздник — они так промерзли, что не могли даже пошевелить крыльями.

Сампо-Лопаренок потихоньку слез со спины волка и спрятался за высоким выступом скалы. Отсюда ему было все отлично видно, а его самого никто не заметил.

И вот горный король тряхнул головой — и сразу же в синем ночном небе еще сильнее затрепетало северное сияние. Своими длинными бледно-красными и лиловыми лучами оно охватило весь небосвод. В воздухе послышались треск и гудение, словно вспыхнул лес, и огонь с шумом взбирается по стволам сосен. Северное сияние то разгоралось, то угасало, то вспыхивало, то бледнело, будто ветер гасил его своими порывами.

Горный король выглядел очень довольным. Он ударил в ладоши, и в ответ загрохотали десятки снежных лавин в горах, а эхо подхватило их гул в глубоких ущельях.

Гномы и тролли завизжали, а звери завыли от страха. И тотчас над вершиной разнесся громовой голос Хийси:

— Солнце не смеет больше показываться! Так я хочу, значит так и будет!

Послушное эхо тут же забубнило вслед:

— Так будет!.. Так будет!..

Гномы и тролли ликовали.

— Да здравствуют вечная тьма и вечный холод! — вопили они в тысячу глоток. — Так хочет король, и так будет!..

Но тут среди зверей пронесся глухой ропот. Волки и медведи, пожалуй, готовы были бы согласиться, чтобы вечный мрак и вечная тьма воцарились на земле. Лемминги придерживались того же мнения. Но северные олени и другие звери ничего не имели против лета, хотя лапландские комары порядком досаждали им в летние месяцы. Но особенно резко и решительно запротестовала против вечной зимы и вечной ночи крохотная оленья блоха.

— Как же так? — пропищала она, подпрыгнув повыше, чтобы все могли ее видеть. — Что же это творится? Ведь мы собрались здесь, на Растекайсе, чтобы проститься с ночью, а не за тем…

— Замолчи, жалкая мелочь! — взревел белый медведь. — Сегодня у нас не такой праздник, как обычно! Уж повеселимся, так повеселимся! Солнце никогда больше не взойдет! Оно погасло! Умерло!

— Солнце погасло! Солнце умерло! — провыли волки, и даже ледяные горы и каменные скалы содрогнулись в ужасе, а тролли и гномы с Северного полюса опять принялись неистово прыгать и хлопать в ладоши.

И вновь над пустынной землей прогремел голос горного короля:

— Знайте, подданные мои, — солнце погасло навеки! Отныне все живое на земле должно склониться передо мной — повелителем вечной зимы и вечной ночи!

Тут уж Сампо-Лопаренок не выдержал. Он выскочил из своего убежища и, задрав голову, крикнул что было силы:

— Ты лжешь, горный король! Солнце не умерло! Я своими глазами видел вчера на небе его гонцов! Оно взойдет — и твоя борода растает, едва солнечные лучи покажутся над землей. Вот увидишь!

От такой неслыханной дерзости горный король весь почернел. Свинцовые снеговые тучи сгустились над его головой.

— Ты кто такой, что смеешь со мной спорить? — страшным голосом прогремел Хийси.

— Чего ж не спорить, если ты говоришь неправду? — усмехнулся Сампо-Лопаренок. — А хочешь знать мое имя, я скажу: отец зовет меня Сампо, а мать…

Но горный король и слушать дальше не стал:

— Для того чтобы проглотить тебя как мошку, мне достаточно знать, как зовет тебя отец!

И, позабыв о собственном законе, Хийси протянул огромную ручищу, чтобы расплющить Сампо-Лопаренка в лепешку.

Но тут северное сияние стало тускнеть на глазах, и яркий алый луч ударил прямо в свирепое ледяное лицо горного короля, ослепив его. Хийси зажмурился и отдернул руку.

И тогда все собравшиеся на вершине увидели, как золотой краешек солнца медленно и торжественно выглянул из-за горизонта. Солнечные лучи озарили горные хребты, ущелья, снежные пустыни, заледеневшие сугробы и торосы, всех гномов и троллей, всех больших и маленьких зверей — и храброго Сампо-Лопа-ренка.

Солнце заглянуло в их глаза и сердца — и почему-то всем стало весело. Даже тролли и гномы с Северного полюса, которые громче всех кричали, что солнце умерло, и те обрадовались, когда оно взошло. Правда, они все время отворачивались и морщились, да только это было сплошное притворство. А кончилось тем, что на радостях они даже стали кувыркаться и ходить вверх ногами.

И сам горный король с испугом заметил, что сердце у него понемногу оттаивает. Да что там сердце — начала таять его роскошная борода, и вскоре она быстрыми ручьями побежала по его снеговой шубе к подножию каменного трона.

Трудно сказать, сколько прошло времени с тех пор, как показалось солнце, — никто этого не заметил, даже Сампо-Лопаренок. И вдруг мальчик услышал, как позади него олениха говорит своему олененку:

— Нам пора, дитя мое! Надо поскорее уходить отсюда, пока волки еще не смеют никого тронуть!

Тут и Сампо вспомнил, какая опасность грозит ему, если он задержится на вершине Растекайсе хотя бы на одну лишнюю минуту.

Мальчик огляделся вокруг — уже почти все звери покинули гору. И вдруг он заметил великолепного оленя с чудесными золотыми рогами. Недолго думая, Сампо-Лопаренок вскочил на него верхом, и олень помчался во весь дух вниз по отвесному склону горы. В другое время Золоторогий Олень ни за что не позволил бы человеку сесть к себе на спину, но сейчас он не обратил на это никакого внимания.

— Что это за топот слышится позади? — спросил Сампо-Лопаренок, когда они с Золоторогим Оленем уже достигли середины склона.

— Это тысяча медведей гонится за нами, чтобы растерзать нас на куски, — ответил олень. — Но ты не бойся, еще ни одному медведю не удавалось меня настичь!

И он продолжал мчаться через обрывы и пропасти — все дальше и дальше от ледяной вершины горы.

— Кто это так злобно пыхтит позади? — спросил Сампо-Лопаренок, когда они были у самого подножия горы.

— Это сто тысяч волков гонятся за нами, чтобы слопать нас живьем, — ответил Золоторогий Олень. — Но ты все равно не бойся: нет на земле такого волка, который смог бы меня догнать!

И олень понесся так стремительно, что его копыта порой и вовсе не касались земли.

— А что это за гром громыхает позади? — снова спросил Сампо-Лопаренок. — Может быть, это обвал в горах?

— Нет, — ответил Золоторогий Олень, задрожав всем телом. — Это сам горный король шагает вдогонку за нами, а шаги у него семимильные. Теперь мы пропали — от него еще никто не смог уйти!

— Прошу тебя, Золоторогий Олень, давай спрячемся где-нибудь! — взмолился Сампо-Лопаренок.

— Не выйдет, — ответил олень, — от горного короля нельзя спрятаться. Но если мы успеем домчаться до озера, где на берегу стоит домик школьного учителя, — мы спасены. Горный король не имеет власти над тем, кто сильнее его.

— Да разве школьный учитель сильнее горного короля? — удивился Сампо-Лопаренок. — Ведь такой великан может раздавить его одним мизинцем! — Это верно, — сказал Золоторогий Олень. — Но дело в том, что школьный учитель ни капельки не боится горного короля, поэтому он и сильнее его. — Так мчись же, мой добрый олень, мчись скорее по горам и долам, а если мы уцелеем и вернемся домой, я накормлю тебя золотым овсом из серебряных яслей!

Но Золоторогого Оленя не надо было упрашивать — он и без того летел как на крыльях. Наконец показался домик учителя. Одним могучим прыжком Золоторогий Олень перемахнул через ограду, ударом копыта распахнул дверь и упал на пороге, потому что на это ушел весь остаток его сил.

Не успела дверь захлопнуться за Сампо и Золоторогим Оленем, а Хийси уже бушевал во дворе. Он так ревел и колотил по стенам и крыше, что казалось — хрупкий домик сейчас разлетится в щепы.

А учитель как ни в чем не бывало шагнул к двери и спокойно спросил:

— Кто это там шумит во дворе?

— И ты еще спрашиваешь? — прорычал горный король страшным голосом, при этом земля содрогнулась, а домик закачался. — Отворяй горному королю! У тебя тут прячется щенок, который осмелился спорить со мной! Отдай мне его! Я его вмиг проглочу!

— Прошу прощения, ваше величество, вам придется немного подождать, — вежливо отвечал учитель. — Я должен надеть свой выходной костюм и повязать галстук, чтобы достойно встретить высокого гостя.

— Да уж ладно! — прогремел горный король. — Надевай! Да смотри, поторапливайся, а не то и тебя проглочу, хоть ты и без галстука!

— Как можно, ваше величество! — воскликнул учитель. — Я непременно должен повязать галстук!

Потом он поманил Сампо-Лопаренка к себе и тихо спросил:

— Ты откуда, малыш? Я никогда раньше не видел тебя в школе.

— А я никогда раньше и не бывал в школе, — ответил Лопа-ренок. — Я живу на берегу речки Тено-йоки.

— Как же ты попал сюда? — удивился учитель.

— Видите ли, я побывал на вершине Растекайсе, — сказал Сампо-Лопаренок, — и мы с Хийси поспорили. Он сказал, что солнце никогда больше не взойдет, а я сказал, что оно взойдет обязательно! И оказался прав. Но все равно горный король хочет меня съесть.

— Это, конечно, несправедливо, — сказал учитель. — А как тебя зовут?

— Мать зовет меня Лопаренком, но отец…

В это время стены домика опять затряслись.

— Ну, скоро ты там? — рявкнул горный король.

— Сейчас, сейчас, ваше величество! — ответил учитель. А сам шагнул к печке, которая почти погасла, и подбросил в нее несколько поленьев. Пламя мигом вспыхнуло, и жаркий огонь загудел в трубе.

— Эй, там! — бешено заревел горный король Хийси. — Советую поторопиться, а не то я сейчас растопчу твой никчемный дом!

Он уже занес каменную ногу над крышей, но тут же отдернул, потому что из трубы полетели искры и великан так обжег себе пятку, что едва не взвыл от боли.

Тут дверь отворилась и на крыльцо вышел учитель. На шее у него красовался самый лучший — красный в белую горошину — галстук, а в руках горела яркая лампа. Он поднял лампу повыше и почтительно проговорил:

— Прошу простить меня, ваше величество, что я заставил вас ждать…

Но горный король не дал ему закончить речь.

— Да как ты смеешь светить мне в глаза — мне, королю вечного мрака! — закричал великан, жмурясь, тряся головой и мало-помалу отступая. — Где тот мальчишка, что набрался нахальства со мной спорить? Его зовут Сампо.

— Сампо? — удивился учитель. — Простите, ваше величество, но такого мальчика здесь нет. Если хотите, можете сами взглянуть. — И он поднял лампу еще выше.

— Что? Ты, кажется, тоже вздумал прекословить! — загремел горный король.

И протянул свою страшную ручищу, чтобы схватить учителя. Однако он очень боялся лампы и не решался открыть глаза. Поэтому учителю ничего не стоило увернуться от великана.

Тут уж Хийси разбушевался не на шутку. Он топал ногами, тряс шубой, размахивал руками и в конце концов разразился такой метелью, что весь домик в один миг был занесен сугробами до самой крыши. Только кончик трубы еще выглядывал из них, но скоро и он пропал…

Когда горный король решился приоткрыть глаза, его окружали только мрак, холод, снег и лед.

— Попробуйте-ка теперь поспорить со мной! — прокричал горный король и, прихрамывая, зашагал обратно на Растекайсе. С тех пор никто никогда не встречал Хийси. Видно, он больше не решается спускаться со своей вершины.

А наутро взошло солнце, снег растаял, и маленький домик учителя снова стоял как ни в чем не бывало. Сампо-Лопаренок поблагодарил своего спасителя и стал собираться в путь.

Учитель дал ему свои сани, Лопаренок запряг в них Золоторогого Оленя, и они помчались к берегам реки Тено-йоки — туда, где стоял его родной чум.

Отец и мать уже и надежду потеряли увидеть своего сынишку живым. Давным-давно вернулся домой из тундры маленький олень, волоча за собой пустые опрокинутые санки. Как же тут было не поверить, что на Сампо-Лопаренка напали волки!

— Вот, отец, — твердила старая лопарка, утирая слезы, — хоть и звал ты нашего малыша Сампо, а не принесло ему это счастья…

— Это ты отпугнула от мальчика счастье, — возражал старый лопарь, тяжело вздыхая. — Не называла бы ты его другим именем, и не случилось бы с ним беды…

Ох, и обрадовались же они, когда Сампо-Лопаренок, живой и невредимый, подкатил к чуму, да еще и с Золоторогим Оленем, запряженным в сани!

— Видишь, жена, — говорил старый лопарь, — не зря все-таки назвал я нашего сына Сампо. Он ведь у нас и вправду удачлив!

— Ну а я-то что говорю! — соглашалась лопарка. — Только, по-моему, и Лопаренок совсем неплохое имя. Да что там имя! Был бы хорошим человеком, так счастье само его найдет!

И она по-прежнему называла сына Лопаренком, а отец звал его Сампо.

С тех пор они снова зажили вместе, и Золоторогий Олень тоже остался с ними. Правда, Сампо-Лопаренок кормил его простым овсом из деревянных яслей, но Золоторогому Оленю пришлось по вкусу и такое угощение.

Звездоглазка

скрился снег, трепетало высоко в небе северное сияние, перемигивались звезды.

Был вечер в канун Рождества. Далеко в горах лопарь торопил своего оленя, то и дело оглядываясь назад, где в других лапландских санях, запряженных другим оленем, ехала его жена. Лопарка держала на коленях маленького ребенка, а держать младенца, завернутого для тепла в толстую оленью шкуру, и одновременно править оленем ей было несподручно. Но ведь все дело в том, что один олень не может везти двоих.

Когда лопари миновали перевал и начали спускаться в долину, в стороне от тропы внезапно появились волки. Это была большая стая, какие нередко встречаются в Лапландии, — сорок или даже пятьдесят хищников. Завывая и визжа от голода и холода, они тут же пустились вдогонку за лопарем и его женой.

Почуяв волков, олени в обеих упряжках ринулись под гору с такой бешеной скоростью, что сани то подбрасывало вверх, то заносило в стороны, а снежная пыль взлетала чуть не до самых звезд. Но лопарю и лопарке было не впервой попадать в такие переделки, они крепко держались за сани, хотя ничего не видели и не слышали вокруг — только ветер свистел в ушах. И в этой суматохе случилась беда — лопарка уронила ребенка на снег. Напрасно она кричала и пыталась остановить сани, — олень знал, что волки совсем рядом, и только прял ушами и мчался все быстрее и быстрее. А вскоре и олени, и сани с седоками оказались очень далеко от того места.

Младенец лежал в снегу, закутанный в оленью шкуру, и глядел на звезды. В следующую минуту волки оказались рядом, а он не мог даже пошевелиться — только молча смотрел на тощих серых бродяг. Но в невинных глазах этого существа таилась удивительная сила — настолько могущественная, что голодные хищники попятились и не посмели его тронуть. Они постояли еще немного, глядя на ребенка, и шерсть у них на загривках встала дыбом от изумления, а потом снова помчались по оленьему следу, продолжая охоту.

Человеческое дитя осталось в полном одиночестве в бескрайней ледяной глуши. Оно по-прежнему смотрело на звезды, а звезды смотрели на него; и эти огромные, прекрасные и невообразимо далекие солнца, сияющие в ночном небе, казалось, сжалились над беззащитным земным существом, лежавшим среди снегов: они так долго вглядывались в него, что звездный свет застыл в глазах у крохотной девочки.

Она непременно замерзла бы насмерть, но в это время по тропе, вьющейся среди снежной пустыни, ехал человек. Был это финн-переселенец, он возвращался из норвежского города Вадсе и вез соль и муку к празднику. Увидев младенца в сугробе на обочине, он удивился и взял его к себе в сани.

Домой финн приехал только под утро, когда в приходской церкви уже звонили к заутрене. Он внес малютку в теплую горницу и протянул жене.

— Вот тебе рождественский подарок, — сказал он, стряхивая иней с усов и бороды.

И тут же рассказал, как нашел младенца на тропе. Жена взяла малышку, развернула и сразу же дала ей теплого молока.

— Бог послал нам тебя, несчастное дитя, — сказала она. — Подумать только, что у тебя за взгляд — будто в самое сердце! А раз у тебя нет ни отца, ни матери, Симон Сорса станет тебе отцом, я матерью, а ты будешь нашей доченькой. Тебя, верно, уже окрестили?

— Это вряд ли, — заметил Симон. — От стоянок лопарей далеко до церкви, вот они и дожидаются, пока не наберется сразу несколько ребятишек. Только тогда и везут малышей к пастору. А ведь сейчас, мать, как раз рождественская заутреня: самое время снести младенца в церковь да и окрестить.

Жена решила, что это разумная мысль. Вот так девочку-найденыша окрестили и нарекли ее именем Элисабет — в честь приемной матери.

Уже благословляя младенца, пастор подивился тому, что глаза Элисабет сверкают, как звезды, и он добродушно пошутил:

— Тебя следовало бы назвать Звездоглазкой, а вовсе не Элисабет.

Жена Симона Сорсы подумала, что такое имя — совсем не христианское, и сказала об этом мужу. Но Симон был согласен с пастором и решил, что оба имени как нельзя лучше подходят девочке.

— Вот еще выдумал! — рассердилась жена. — Нечего давать ребенку языческие прозвища, ведь девчушка — лопарка, а лопари известные колдуны. Погляди-ка, у всех наших детей — у Симму, и у Пальте, и у Матте — глаза серые, а у нее — черные-черные, хоть и блестят. Уж если хочешь дать ей прозвище, зови лучше Черноглазкой.

Симон не стал огорчать жену и сделал вид, что обо всем забыл, но соседи слышали слова пастора, и с того дня стали называть девочку-найденыша Звездоглазкой.

Звездоглазка росла вместе с тремя назваными братьями. Мальчишки были сильные, упитанные и неуклюжие, а она — хрупкая и тоненькая. Как почти у всех лопарят, волосы у нее были темные, а характер спокойный, незлобивый и молчаливый. Четверо ребятишек жили дружно. Финн и его жена любили всех, не делая между ними различий, а родные отец и мать Звездоглазки, судя по всему, и не думали ее разыскивать.

Да и откуда лопарю и лопарке было знать, что девочка уцелела? Они давным-давно решили, что их малое дитя досталось волкам.

Звездоглазке шел всего третий год, когда приемная мать стала замечать неладное. В глазах у ребенка была такая сила, против которой никто не мог устоять. Когда братья дразнили ее, она не спорила и не защищалась. Но стоило девочке взглянуть на них, как они сникали и становились готовы на все, лишь бы ей угодить. Черный кот, живший в доме, не смел посмотреть ей в глаза, а лохматый дворовый пес мигом переставал лаять и рычать, едва Звездоглазка бросала на него короткий взгляд. Названой матери порой казалось, что глаза девочки сверкают и в темноте, а однажды, когда в горах бушевала буря, Звездоглазка вышла на крыльцо, и спустя несколько минут ветер утих.

Как ни любила жена Симона Сорсы девочку, такие дела ей были не по душе.

— Перестань таращиться на меня, — раздраженно говорила она иной раз малышке. — Ты, должно быть, возомнила, что можешь видеть меня насквозь!

Звездоглазка огорчалась и опускала глаза — ей не хотелось огорчать свою добрую матушку, а та ласково поглаживала ее щечку и говорила:

— Не плачь, Элисабет-крошка, ведь ты совсем не виновата, что родилась лопаркой!

Однажды, когда Звездоглазке уже исполнилось три года, ее названая мать сидела за прялкой и думала о своем муже, который как раз был в отъезде. Ей вдруг вспомнилось, что лошадь у него недавно потеряла подкову с левой задней ноги. Звездоглазка тем временем сидела на скамье верхом, будто на лошади, и погоняла ее; а тут возьми и скажи своей скамье-лошадке:

— Матушка думает, что ты потеряла подкову с левой задней ноги!

Жена Симона Сорсы перестала прясть и с удивлением уставилась на девочку:

— А ты-то откуда знаешь?

— Я видела это.

Тут приемной матери стало не по себе. Однако она сделала вид, что ничего не заметила, но решила приглядеться к малышке повнимательнее.

А несколько дней спустя в их доме заночевал чужой человек, а наутро хозяйка хватилась — нет золотого кольца, лежавшего еще вечером на столе. В краже заподозрили, конечно, чужого, обыскали его, но ничего не нашли. Тут проснулась Звездоглазка, удивленно взглянула на гостя и сказала:

— А у него во рту кольцо!

Так оно и оказалось. Этого человека с позором прогнали, а хозяйка по-прежнему сделала вид, будто ничего не случилось.

Немного погодя Пальте заболел корью. Пришел пастор поглядеть, что с ним, — он слыл сведущим в искусстве врачевания. У матери в кладовке лежало два лосося, и она подумала про себя: «Которого из двух отдать пастору — маленького или большого? А, пожалуй, хватит с него и маленького».

Звездоглазка сидела в углу и нянчила на коленях щетку — она у нее понарошку была больным сынком. Потом она взялась за метлу — метла стала у нее пастором.

— Какого лосося дать тебе, маленького или большого? — вдруг спросила она метлу. — А, пожалуй, хватит с тебя и маленького…

Эти слова поразили в самое сердце названую мать Звездоглазки. Когда пастор ушел, она, не в силах сдержать гнев, сказала девочке:

— Вижу я, в голове у тебя одно колдовство, лопарка! Теперь больше не станешь пялить на меня свои ведьмовские глаза: жить будешь в подполе, выходить оттуда будешь раз в день к обеду, да еще с завязанными глазами. Нечего тебе таращиться на людей, пока не разучишься ворожить.

Жестоко поступила жена Симона Сорсы с малышкой, которая никому ничего худого не сделала, но она была женщина суеверная и твердо верила, что лопари умеют колдовать. Звездоглазку заперли в темный подпол, дали ей теплую одежду, еду и постель, чтобы девочка не голодала и не мерзла. Так что было у нее все, кроме свободы, материнской любви, да солнечного света.

Симон как раз уехал надолго, а Звездоглазка так и сидела в подполе. Ничего хорошего в этом не было, но она не скучала. В подполе нашлись старое бревно, разбитый кувшин, полено, колышек и бутылка без горлышка. Вот она и придумала, что бревно — это отец, кувшин — мать, а полено, колышек и бутылка — ее названые братья. Все они, кроме бревна, жили в пустой бочке.

И каждый из них занимался своим делом. Звездоглазка пела им песенки, а мыши и крысы внимательно слушали.

У жены финна-поселенца была соседка — звали ее Мурра. За день до Рождества сидели они вечерком вдвоем в горнице и толковали про колдовское искусство лопарей. Мать вязала варежки, Симму играл с медными монетками, Пальте толок битый кирпич, а Матте привязывал коту шнурок на лапу. И тут они услышали, как Звездоглазка в подполе напевает, баюкая полено:

Рукавички вяжет мать, радуются детки,

Симму хочет посчитать звонкие монетки,

Пальте крошит кирпичи, кот мурлычет на печи.

Лунный свет в окошке — спи, усни, мой крошка.

— О чем это лопарская девчонка поет в подполе? — удивилась Мурра.

— Баюкает свои игрушки в бочке, — отвечала старшая Элисабет.

— Но ведь выходит, что она видит сквозь доски все, что мы тут делаем? Неужто, сидя в темном подполе, она знает, что небо чистое и светит луна?

— Ну, это вряд ли! — воскликнула Лису. — Просто наказание мне с этой девчонкой…

— Я знаю, что надо сделать, — сказала Мурра (а была она женщина хитрая и недобрая). — Завяжи ей глаза семью шерстяными платками и положи семь половиков на крышку подпола — вот она ничего и не разглядит.

Спустилась в подпол названая мать, завязала Звездоглазке глаза семью шерстяными платками, а после набросала семь половиков на крышку подпола. Вскоре стало совсем темно, загорелись звезды, и северное сияние затрепетало на вечернем небе двумя красно-розовыми дугами.

И снова из подпола донеслась песенка Звездоглазки:

Ни мороза, ни пурги, вечер тих и светел,

И две красные дуги над горою светят.

Звезды льют свой тихий свет, ярче звезд на свете нет.

Звезды смотрят на меня — эти звезды мне родня.

— Нет, ты только послушай, — возмутилась Мурра, — она и сейчас видит северное сияние и звезды! Таких маленьких ведьм мне еще не доводилось встречать.

— Быть того не может, — воскликнула хозяйка, — сейчас я спущусь в погреб.

Она откинула семь половиков, спустилась вниз и убедилась, что на глазах у Звездоглазки по-прежнему семь шерстяных платков. Тогда названая мать спросила у девочки:

— Ты разве видишь звезды?

— Да, их сейчас так много, как никогда, — отвечала Звездоглазка. — И вокруг все так ясно и светло, скоро наступит праздник!

Хозяйка выбралась из подпола и рассказала обо всем Мурре. А та и говорит:

— Надо вырыть в подполе яму глубиной в четырнадцать локтей, положить в нее это чертово отродье и засыпать песком. Это уж точно поможет.

— Ну уж нет, — сказала хозяйка, — этого я делать не стану. Мне жаль малышку, да и муж мой огорчится, когда узнает, что я так поступила.

— Тогда отдай мне девчонку, я отвезу ее обратно в Лапландию.

— А ты не сделаешь ей ничего худого?

— Что ж такого я могу ей сделать? — отвечала Мурра. — Просто отвезу туда, где ее нашли.

Заручившись согласием названой матери, Мурра завернула девочку в старую оленью шкуру и повезла в горы. Там она положила Звездоглазку на снег и сразу же уехала.

«Я выполнила то, что обещала, — сказала она себе. — Раз девчонку нашли в сугробе, я и вернула ее в сугроб».

Второй раз в жизни Звездоглазка лежала в снегу, закутанная в оленью шкуру, и пристально смотрела на звезды. Как и три года назад, был канун Рождества, и тысячи далеких солнц, мерцавших на бархате неба, сжалились над невинной малышкой. Заглянув в ее сердце, они не нашли там ничего, кроме любви и доброты, и наделили Звездоглазку даром видеть еще зорче — дальше звезд и планет, проникая взглядом в самую глубь Вселенной.

И тогда глаза девочки засияли еще ярче. Ночь вокруг стояла тихая и ясная, полная торжественного безмолвия. Лишь северное сияние разбрасывало искры по небу, сплетаясь в радуги над головой Звездоглазки.

На следующее утро, когда ребятишки еще спали в горнице, Симон Сорса вернулся домой. Стряхнув иней с усов и бороды, он обнял жену и сразу же спросил про ребятишек. Жена рассказала, что Пальте болел корью, но уже выздоровел, что Симму и Матте здоровы и выглядят, как сдобные булочки.

— А как поживает Звездоглазка? — спросил Симон.

— Хорошо, — испуганно ответила жена, которую мучили угрызения совести.

— Мы должны о ней заботиться, — продолжал муж. — Знаешь, нынче ночью я уснул в санях, и привиделся мне сон, будто звезда упала ко мне на меховую полость и вдруг говорит: «Возьми меня с собой и береги хорошенько, я принесу счастье твоему дому». А как только я протянул руку, чтобы взять ее, звезда исчезла. Я проснулся и подумал: так вот почему нам так везло во всех делах с тех пор, как мы взяли в дом это чужое дитя. Вспомни, как раньше мучили нас болезни и бедность: то мороз погубит урожай, то медведь задерет корову, то волки вырежут овец. А нынче ниспослана нам сущая благодать за то, что мы пригрели невинное дите.

От этих слов у жены заныло сердце, но она так и не осмелилась сказать мужу правду. Тут проснулись сыновья, и отец обнял их, радуясь, что они такие крепенькие и сильные. Покачав их на коленях и повозившись с ними, он спросил:

— А где же наша Звездоглазка?

Симму ответил:

— Матушка заперла ее в подполе.

А Пальте добавил:

— Матушка повязала ей на глаза семь платков и бросила на крышку подпола семь половиков.

И Матте добавил:

— Матушка отдала ее Мурре, а Мурра увезла ее далеко в горы.

Услыхав это; муж побагровел от гнева, а жена побелела как полотно и сказала, пытаясь оправдаться:

— Но ведь она лопарское дитя, а все лопари — колдуны.

Муж ничего не ответил на это. Хоть и устал он с тяжелой дороги, но тут же отправился в конюшню и снова запряг лошадь в сани.

А затем подъехал к дому Мурры, силой заставил соседку сесть к нему в сани и велел показать то место, где она оставила девочку.

Они поднялись высоко в горы. Снег тут был такой глубокий, что пришлось оставить лошадь и дальше идти на лыжах по заваленному сугробами ущелью. Наконец Мурра отыскала сугроб, в котором оставила дитя, но в снегу виднелась лишь небольшая вмятина, а поодаль — лыжный след на снегу.

Звездоглазка исчезла, и сколько они ни искали ее — все напрасно.

В конце концов пришлось повернуть обратно. Симон шел впереди, а Мурра позади, и когда перед ними открылся заснеженный склон, Симон оттолкнулся и покатился вниз. Внезапно до него донесся отчаянный крик — он оглянулся на ходу и увидел, что стая лапландских волков напала на Мурру и рвет ее на части. Он бы и хотел помочь женщине, но склон был слишком крут, и пока Симон поднимался наверх, от Мурры ничего не осталось, кроме клочков одежды и лыж.

В глубокой печали финн-поселенец вернулся домой — как раз в тот час, когда колокола звонили к рождественской заутрене.

Жена его горько расплакалась. Но это не помогло: когда она пошла в хлев задать овцам корму, то обнаружила, что ночью там побывали волки и не оставили в живых ни одной овцы.

— И это только начало, — мрачно сказал хозяин жене. — Можешь каяться сколько угодно, но все равно не миновать нам расплаты за зло, которое мы натворили…

Никто так и не дознался, куда пропала Звездоглазка. Ведь рядом с тем сугробом, где ее оставила Мурра, был замечен лыжный след. Должно быть, какой-нибудь путник забрел в эту глушь, наткнулся на несчастного ребенка и взял его с собой. Надо надеяться, что так оно и было, да только никому не известно, кто был тот путник, в какие края он увез Звездоглазку, и где она обрела новую семью.

Наверное, там ей живется лучше, и счастье не обходит стороной тот дом, а сама она по-прежнему видит то, чего не видят все остальные.

Кнут-музыкант

ил на свете мальчик по имени Кнут. Отца и матери у него не было, поэтому жить ему приходилось у бабушки в бедной хижине на берегу моря. Берег назывался Жемчужным, хотя, если честно, никто никогда не находил здесь даже самой крохотной жемчужины.

Из одежды у Кнута была одна рубашка, одни штаны, одна куртка и одна шапка. Летом он бегал босиком — и это не так уж плохо. А на зиму у него были припасены шерстяные чулки и деревянные башмаки — а это уж совсем хорошо.

Кнут редко бывал сыт, но зато всегда был в отличном настроении. А ведь не так-то просто веселиться, когда от голода сосет под ложечкой!

Бабушка Кнута пряла шерсть, а Кнут носил продавать ее в усадьбу господина Петермана. На деньги, которые приносил Кнут, бабушка покупала ржаную муку, а из муки пекла лепешки. Если выручка оказывалась больше, чем обычно, на столе появлялось даже кислое молоко. Но гораздо чаще приходилось сидеть на одной картошке со своего огорода. Правда, и ее хватало ненадолго — весь огород был не больше бабушкиного одеяла. Много ли соберешь с такого клочка земли?

Однажды поутру Кнут сидел на своем Жемчужном берегу и перебирал желтоватые круглые камешки, очень похожие на вареные картофелинки, причем еще теплые. Правда, их нельзя было есть, и Кнут развлекался тем, что закидывал их подальше в воду.

И вдруг он заметил среди камней маленькую камышовую дудочку. Это была самая обыкновенная дудочка. У Кнута было таких с десяток, но и эта, конечно, не была лишней.

Кнут приложил дудочку к губам, легонько дунул, и она залилась так весело, что хоть в пляс пускайся. Дунул еще раз — и она затянула такой жалобный мотив, что хоть плачь. А в третий раз дудочка тихонько и ласково запела колыбельную, навевая сон.

Кнут снова и снова прикладывал дудочку к губам, но никаких других мелодий она, оказывается, не знала.

Спрятал он дудочку в карман, уселся на камень у воды и задумался. Дело в том, что в этот день Кнут был ужасно голоден. На завтрак у бабушки ничего не нашлось, да и на обед, похоже, будет то же самое блюдо.

«Эх, хорошо бы сейчас попасть на кухню господина Петермана!» — подумал Кнут, и ему даже почудился запах жареной салаки.

Чтобы не сидеть без дела, Кнут решил закинуть удочку, но и рыба сегодня, как назло, не клевала, — вчера на море был шторм.

После вчерашней бури море все еще не успокоилось: волны, словно стеклянные холмы, одна за другой набегали на берег и, облизав песок и гальку, снова откатывались назад. И вдруг одна волна — самая высокая — подкатилась к самым ногам Кнута, и в шорохе воды и песка ему почудились слова:

— Кнут, а Кнут! Не ты ли нашел дудочку морской царевны? Она волшебная и знает всего три песенки — веселую, грустную и сонную…

— Ну и дела! — сказал Кнут. — Значит, это волшебная дудочка? Да, это я нашел ее, но теперь-то уж точно не отдам. Ступай-ка своей дорогой, волна!

Волна что-то сердито и неразборчиво проворчала и отхлынула от берега.

А Кнут достал дудочку из кармана и принялся разглядывать ее со всех сторон.

— Выходит, ты умеешь колдовать? А ну-ка наколдуй, чтобы рыба подошла поближе к берегу!

Кнут дунул в дудочку, и она протяжно запела сонную мелодию.

И вдруг — не прошло и минуты — у самого берега всплыл морской окунь, за ним другой, за другим — третий. А потом пошли лососи, сиги, треска, селедка, салака, корюшка и прочая шустрая мелочь, какая только водится в море. Вся эта рыба, охваченная крепким сном, лежала на боку и тихонько покачивалась на волнах. И столько ее было, что хоть лопатой греби!

«Ого-го! Сегодня у меня неплохой улов!» — подумал Кнут и помчался домой за корзиной.

Но когда он вернулся, к берегу уже и пробиться было нельзя. Дикие утки, гуси, лебеди и прочие незваные гости слетелись со всех сторон, почуяв добычу, и с жадностью пожирали беспомощную рыбу. Самыми ненасытными и самыми горластыми были, конечно же, чайки.

— Хватай! Хватай! — наперебой орали они.

И вдруг прямо в гущу этого галдящего птичьего базара врезался морской орел. Он выхватил из воды самого крупного лосося и понес его прочь.

Кнут едва не расплакался от досады.

— Вот я вам сейчас задам, воришки несчастные! — закричал он и, набрав полную пригоршню камней, стал швырять в птиц. Да так метко, что одним подбил крыло, другим зашиб лапу. Но и это не помогло — птицы все равно не разлетались.

Кто знает, чем бы это кончилось, но вдруг со стороны залива грянул выстрел, потом еще один и еще. После каждого выстрела птицы замертво падали в воду и так же, как рыбы, покачивались на волнах.

Скоро почти все птицы были перебиты, а те немногие, которым удалось уцелеть, с отчаянными криками разлетелись в разные стороны. А тем временем из-за мыса показалась лодка с тремя охотниками. Это были господин Петерман и его приятели. Такой охоты у них еще никогда не случалось!

— А, это ты, Кнут! — крикнул господин Петерман. — Как это тебе удалось приманить сюда столько птицы?

— Да я вовсе и не приманивал, — простодушно сказал Кнут. — Я играл на своей дудочке рыбам, а птицы, видно, тоже захотели послушать!

— Видно, ты очень искусный музыкант, — рассмеялся господин Петерман. — С этого дня я так и буду называть тебя: Кнут-музыкант.

— Что ж, я не против, — сказал Кнут.

Да и с чего бы он стал спорить? Ведь Кнут-музыкант звучит ничуть не хуже, чем, например, Кнут Андерсон, или Кнут Седер-лунд, или Кнут Маттсон.

— Послушай, Кнут-музыкант, — спросил господин Петерман, подбирая из воды подстреленных птиц, — что это с тобой случилось? Ты стал такой тощий — ну прямо как жердь.

— А на что же мне быть похожим, если обедать приходится вприглядку? — весело отвечал Кнут.

— Да уж, — согласился господин Петерман. — Но сегодня я приглашаю тебя на обед. Если бы не ты, ни за что бы нам не настрелять столько дичи. Только приходи не раньше четырех, а то птицу не успеют зажарить. Да смотри, не опаздывай — не очень-то люблю я ждать.

— Спасибо, — вежливо сказал Кнут, — я буду ровно в четыре.

А про себя подумал: «Тому, кто ничего не ел со вчерашнего дня, не так-то легко ждать до четырех часов».

Наконец лодка, нагруженная дичью, отвалила от берега, а Кнут с пустыми руками пошел домой.

— Ну что, Кнут, много ли рыбы наловил? — спросила бабушка.

— Наловить-то я не наловил, а видел много. Но рыбу съели птицы, а птиц перестрелял господин Петерман.

— Плохи наши дела! — сказала бабушка. — Сегодня на обед у меня только четыре картофелины, две салаки и половина ломтя хлеба.

— Съешьте все это сами, бабушка, — сказал Кнут. — Я сегодня дома не обедаю. Господин Петерман пригласил меня отобедать у него, и если получится — принесу вам в кармане кусочек сыру.

— Смотри, только не ходи через Киикальский лес, — предупредила бабушка. — Там живут эльфы. А рядом находятся владения горного короля, снежного короля и королевы лесов. Лучше ступай берегом.

— Берегом уж очень далеко, бабушка, а я со вчерашнего дня ничего не ел.

— Ну, как знаешь. Да выбрось еду из головы, а то еще больше есть захочется.

— Не беспокойтесь, бабушка. Буду по дороге повторять правила правописания, — сказал Кнут и отправился в путь.

«Неужто придется тащиться по берегу когда лесом дорога вдвое короче!» — подумал Кнут, и, дойдя до поворота, свернул на тропинку, которая вела прямо в Киикальский лес.

«Итак, существительные бывают собственные и нарицательные… Что это значит?» — спросил у самого себя Кнут, пробираясь лесной чащей, — но ответа на этот трудный вопрос так и не нашел, потому что внезапно увидел прямо перед собой маленького сухонького старичка, который, выбиваясь из сил, толкал перед собой тележку, нагруженную листами железа.

— А, здравствуй, Кнут-музыкант! — приветливо сказал старичок. — Что это с тобой? Ты почему-то похудел!

— Да как же я мог бы поправиться, если со вчерашнего дня во рту у меня не было ничего, кроме правил грамматики! А кто вам сказал, что меня зовут Кнут-музыкант?

— Да никто. Я ведь и сам знаю, как кого зовут.

«Это странно, — подумал Кнут. — Ведь даже я еще сегодня утром не знал, что меня зовут Кнут-музыкант».

— Не могу ли я чем-нибудь вам помочь? — снова спросил Кнут старичка. — Я вижу, тащить эту тележку вам нелегко.

— Что ж, помоги, коли не шутишь, — согласился старичок.

Кнут впрягся в тележку, и они двинулись дальше в глубь леса.

У подножия горы, скрывавшейся в самой чаще, старичок остановился.

— Ну, вот мы и дома, — сказал он. — Пойдем со мной, Кнут, и я угощу тебя на славу в благодарность за то, что ты помог мне дотащить тележку.

«Пожалуй, не беда, если я задержусь на минутку», — подумал Кнут и вслед за старичком протиснулся в расселину горы.

Долго пришлось пробираться по узким ходам в толще скал, пока наконец оба они не оказались в огромной пещере. Стены, пол, потолок — все здесь сверкало и переливалось золотом, серебром и драгоценными камнями.

— Неужели вы здесь живете? — изумился Кнут.

— Конечно, ведь это мой дворец, а я — горный король, — хихикнул старичок. — Завтра я справляю свадьбу моей любимой дочери. Все придворные так заняты приготовлениями к празднествам и свадебному пиру, что некому позаботиться о моем сегодняшнем обеде. Вот и пришлось самому сходить в кладовую за припасами.

— Но, если я не ошибаюсь, вы привезли на тележке какое-то железо, — снова удивился Кнут.

— Не какое-то, дружок, а листовое, и к тому же наивысшего сорта. Это гораздо вкуснее простой железной руды. Листовое железо — мое любимое блюдо, особенно если его раскалить добела. Ну-ка признавайся: приходилось тебе когда-нибудь есть листовое железо, да еще и как следует раскаленное?

— Что-то не припомню, — смутился Кнут.

— Ну, тогда сейчас ты узнаешь, что это такое! — воскликнул горный король. — Смотри, вот я кладу в печь два листа железа. Через три минуты они будут совершенно белые. Тогда полезай прямо в печь и откуси свеженький кусочек.

— Нет уж, спасибо, — сказал Кнут. — Я бы предпочел кусок хлеба и миску простокваши.

— Нет, вы только посмотрите на него! — возмутился горный король. — Этот мальчишка ничего не понимает в еде! Полезай, говорят тебе, в печь, железо уже готово!

— Нет уж! В печь я не полезу. Не очень-то приятно сгореть, как простая щепка!

— Что за вздор ты мелешь? Там вовсе не жарко. Обычная комнатная температура.

И, схватив Кнута за шиворот, старик поволок его к пылающей печи.

Тут уж Кнут не стал раздумывать: рванулся изо всех сил, вывернулся из рук старика и бросился бежать.

К счастью, выход оставался открытым. Выбравшись из пещеры, Кнут помчался по лесу, не разбирая дороги. Колючие кусты можжевельника хватали его за куртку, еловые ветки кололи глаза, вереск и голубика цеплялись за ноги. Но только когда гора осталась далеко позади, Кнут перевел дух.

«А ведь бабушка недаром говорила, что не стоит ходить через Киикальский лес», — подумал Кнут и торопливо зашагал по тропинке. А чтобы идти было не так страшно, он снова взялся за грамматику: «Итак, существительные бывают собственные и нарицательные… Что это значит?..»

Между тем в лесу становилось все холоднее и холоднее.

«Что бы это значило?» — с удивлением подумал Кнут и вдруг заметил, что земля вокруг покрыта снегом, а прямо посреди тропинки высится огромная снежная гора.

«Ну и дела! — подумал Кнут. — Зима — и посреди лета!..»

Он сделал шаг, другой по снегу и внезапно провалился в бездонную яму.

Когда Кнут поднялся на ноги, ни леса, ни тропинки не было и в помине. Он стоял в сверкающем ледяном дворце. Стены дворца были украшены зеркалами из чистейшего полированного льда, полы устланы коврами из узорчатого инея, а потолки усыпаны снежными звездами.

Неуклюжие снежные шары катались по всему дворцу, а посреди стоял снежный великан — прямой, неподвижный, окоченевший. Борода у него была из сосулек, халат — из тонкого хрустящего льда, а башмаки — из мороженого ягодного сока.

— Здравствуй, Кнут-музыкант! — сказал великан. — Что это с тобой случилось?

Ты прямо истаиваешь, как сосулька на солнце.

— Что ж тут удивительного, если со вчерашнего дня я не ел ничего, кроме кусочка каленого железа, — возмутился Кнут, стуча зубами от холода.

— И все-таки не следует горячиться, молодой человек, — сказал великан. — Я — снежный король и от всех своих подданных требую хладнокровия и еще раз хладнокровия. Потому-то из них и получаются отличные снежные шары: крепкие и круглые. И тебя я тоже сделаю круглым, как шар… Эй, кто там! Окуните-ка этого мальчишку семь раз в ледяную воду да повесьте на сучок — пусть промерзнет хорошенько!

— Погодите! — закричал Кнут. — Я и так уже промерз с головы до пят. Дайте лучше кружку парного молока и кусочек жареного мяса.

— Слишком уж ты горяч, ох, горяч!.. Эй, придворные, — приказал великан, — ну-ка подайте мальчишке кусок замороженной ртути да кружку простудной лихорадки!

Тут бы Кнуту и конец, если б не вспомнил он о своей дудочке. Мальчик поспешно вытащил ее и дунул изо всех сил. Дудочка тут же заиграла развеселый мотив.

Миг — и лицо снежного великана исказилось, да так, что и не поймешь, от злобы или от смеха. На самом деле он был вне себя от ярости, но почему-то ничего не мог с собой поделать, как ни старался, — смех так и разбирал его. И чем больше он злился, тем громче смеялся. От неудержимого хохота сосульки со звоном сыпались с его волос и бороды, разлетаясь во все стороны. В конце концов колени снежного короля подломились, а голова скатилась с плеч и разбилась вдребезги, засыпав все вокруг ледяными осколками.

И придворные — все до единого — тоже катались со смеху до тех пор, пока не развалились на куски. Даже ледяные зеркала во дворце — и те полопались от смеха.

Кнут и сам едва сдерживался, чтобы не рассмеяться, но все-таки играл и играл на своей дудочке, пока весь ледяной дворец не превратился в здоровенный сугроб.

И как только это произошло, поднялась метель, снежный вихрь подхватил Кнута, закружил и куда-то понес.

Кнут крепко зажмурился, а когда снова открыл глаза — он стоял на лесной тропинке, вокруг таял снег, а по всему лесу шумели ручьи. Снова вернулось лето.

«Ну, теперь надо глядеть в оба», — решил он и снова углубился в лес.

Но не успел Кнут сделать даже несколько шагов, как вдруг увидел чудесную зеленую поляну. Здесь было столько земляники, что казалось, будто трава обрызгана красными капельками.

«Пожалуй, не беда, если я чуть-чуть задержусь и полакомлюсь ягодами. Ведь обед начнется не раньше четырех», — подумал Кнут.

Но едва он протянул руку к землянике, как все ягодки бросились врассыпную, да так быстро, что Кнуту ни одной не досталось.

«Вот так дела! — подумал он. — В этом лесу, кажется, все заколдовано, даже земляника».

Он наклонился к самой земле и тут только разглядел, что это никакая не земляника, а крошечные лесные человечки — эльфы. Ростом они были не выше травы, и все — в алых юбочках и шапочках.

А на зеленой кочке посреди поляны восседала сама королева эльфов.

— Здравствуй, здравствуй, Кнут-музыкант! — приветствовала его королева. — Так это ты распугал весь мой народ?

— Прошу простить меня, ваше величество, — сказал Кнут, кланяясь королеве, — но я по ошибке принял ваших подданных за спелую землянику.

— Бедный мальчик! — воскликнула королева. — Ты, наверно, ужасно голоден?

— Как же иначе, если со вчерашнего дня я ничего, кроме каленого железа и замороженной ртути, в рот не брал! — усмехнулся Кнут.

— Да, этим сыт не будешь, — согласилась королева эльфов и, обернувшись к своим фрейлинам, приказала: — Дайте ему маковую росинку и комариную ножку! И поживее: пусть бедолага хоть раз наестся досыта.

— Благодарю вас, ваше величество, — сказал Кнут. — Но я бы предпочел, чтобы вы дали мне корзинку земляники и ведерко парного молока.

— Вот так грубиян! — возмутилась королева. — Мало того, что этот невежа явился в мое королевство без спросу и раздавил две дюжины моих верных подданных! Он еще смеет спорить со мной!.. Эй, лесные пауки! Сюда! Мигом принимайтесь за работу!

И тотчас с деревьев спустились на ниточках тысячи пауков. Они окружили Кнута со всех сторон и принялись ловко опутывать его паутиной.

Кнут попробовал было разорвать паутину — но его руки уже были плотно прикручены к телу. Хотел убежать, но не смог ступить и шагу, будто спеленутый младенец. Глаза мальчика залепила густая паучья сеть, и все кончилось тем, что он как подкошенный повалился в траву.

Ну и смех поднялся кругом! Никогда еще эльфы так не веселились! Они плясали вокруг Кнута, прыгали на нем, щекотали ему нос и шею и вообще были в восторге от такой забавы.

— Вот и лежи теперь здесь, пока сам не попросишь капельку росы и комариную ножку! — пищали они ему в самое ухо.

«Плохи мои дела», — уж в который раз подумал Кнут. И вдруг в голову ему пришла отличная мысль.

— Тише, тише, маленькие эльфы, — взмолился Кнут, — послушайте меня! Ради того, чтобы вы на меня не сердились, я готов съесть не то что комариную ножку, а даже стебель тростника! Пусть только кто-нибудь из вас достанет тростник из кармана моей куртки и сунет мне в рот.

Всем известно, что эльфы страшно любопытны. Само собой, им захотелось поглядеть, как человек станет жевать тростник.

И тут же четверо смельчаков, словно в глубокую пропасть, нырнули в карман Кнута. С трудом выволокли они оттуда тростниковую дудочку и потащили ее вверх по рукаву Кнута, потом по его плечу, потом по шее — и так до самого подбородка. Там они разом налегли за нее, подняли и приложили к губам мальчика.

А Кнут, едва дудочка оказалась у него во рту, дунул в нее, и тростниковый стебель запел так жалобно, что веселый смех эльфов на поляне мигом утих. Потом стало слышно, как на траву шлепнулась одинокая капля, за ней другая, третья — и чем дальше, тем больше.

Кнут, хоть и не видел ничего, сразу догадался, что это плачут эльфы. Ему даже стало жаль их — уж очень горевали эти маленькие веселые существа.

— Послушайте; эльфы;— наконец проговорил Кнут, — если вы меня освободите; я прикажу моей дудочке снова развеселить вас. А не отпустите — будете вечно лить слезы!

Ничего страшнее эльфы даже представить не могли. Громко всхлипывая и сморкаясь, они бросились сдирать с Кнута паутину, распутывать его руки и ноги.

И вот наконец Кнут поднялся во весь рост и взглянул свысока на своих маленьких противников. До чего же жалкий был у них вид! И все-таки он не стал отказывать себе в удовольствии, и еще раз подул в дудочку.

Бедные эльфы! Больше всего на свете они любили смеяться и плясать, а эта ужасная дудочка заставляла их заливаться слезами.

Но Кнут не стал их долго мучить. Еще раз дунул в дудочку — и громкий веселый напев зазвучал над поляной.

Что тут случилось с эльфами! Они едва с ума не сошли от радости. Они прыгали так высоко, будто хотели сравняться с жаворонками в небе. Кнут то и дело отряхивался, потому что эльфы сыпались на него, словно желуди с дуба осенью.

— Ну, теперь мне пора, — сказал Кнут, когда эльфы наплясались до упаду. — Прощайте, малыши! Веселитесь, но помните о моей дудочке!

«С горным королем, со снежным королем и с эльфами я уже познакомился. Любопытно, чем встретит меня королева лесов?..» — размышлял Кнут, шагая по тропинке. Не успел он отойти и сотню шагов от поляны эльфов, как вдруг увидел в стороне болотце, поросшее морошкой.

«Ну почему бы мне не съесть ягодку-друтую? — подумал мальчик. — На вид — самая обыкновенная морошка — не прыгает, не говорит, не плачет и не смеется».

У края болота лежала огромная старая ель, видно, поваленная бурей. Раздвинув густые, мохнатые ветви, Кнут начал перебираться через толстенный ствол — а в следующее мгновение обмер от страха: ель вдруг поднялась во весь рост, а сам он повис высоко над землей, вцепившись в ветку.

— Кто это осмелился потревожить меня после обеда? — скрипучим голосом проговорила ель. — A-а, это ты, Кнут-музыкант! Ты что же, не знаешь, куда попал? Я — королева леса, а мои владения тянутся на семь миль. Видишь, какой у меня прекрасный дворец?

Кнут оглянулся по сторонам, но ни на семь, ни на десять миль вокруг не было видно ничего, кроме непроходимой лесной чащи.

Несмотря на то что ему все еще приходилось болтаться между небом и землей, Кнут вежливо спросил: нельзя ли ему спуститься на землю, чтобы собрать пару горстей морошки.

— Как? Морошки? — возмущенно зашумела ель. — Если проголодался — ешь мох. Я прикажу сейчас же подать семь возов моха. Вот это будет настоящее королевское угощение!

— Благодарю вас, ваше величество, — ответил Кнут, — но я с большим удовольствием съел бы кадушку яблочного киселя и семь бочонков меда. — Киселя, говоришь? Да я из тебя самого сделаю кисель!.. Эй, мой верный орел! Хватай этого мальчишку! Неплохой получится обед для твоих птенцов! Кнут поднял голову — и только теперь заметил на верхушке ели огромного орла, кровожадно щелкавшего клювом. И хоть сам Кнут был бы не прочь пообедать, ничего хорошего в том, чтобы превратиться в обед для орлят, он не видел. Попробовал было спрыгнуть вниз, но не тут-то было — колючие еловые лапы цепко держали его. Тут Кнут совсем приуныл. И вдруг что-то, словно кузнечик, проскакало по его рукаву, прыгнуло на воротник и вскочило на подбородок.

Кнут скосил глаза: перед ним был крохотный эльф. Когда все эльфы на поляне плясали и прыгали вокруг него, малыш угодил в карман его куртки, да так и застрял там.

Теперь он с величайшим трудом выбрался оттуда, а заодно прихватил с собой волшебную дудочку, которая была раз в шесть больше его самого.

— Играй скорее! — сказал эльф, приставляя дудочку к губам Кнута. Кнут крепко сжал тростинку губами, дунул в нее, и она запела самую протяжную колыбельную, какая только есть на свете.

И тут же ель стала зевать, потягиваться всеми ветками и наконец, что-то недовольно бормоча о невежах, которые только и делают, что мешают ей вздремнуть после обеда, снова растянулась у края болотца…

Когда Кнут выкарабкался из-под ее густой хвои, весь лес храпел, как добрая сотня медведей. Даже у кровожадного орла глаза стали слипаться, и он, едва махая крыльями, полетел прочь.

Перебравшись через завалы деревьев, охваченных сном, Кнут вскоре вышел на проселочную дорогу. Отсюда до усадьбы господина Петермана было уже рукой подать.

Кнут прибавил шагу. Но как он ни спешил, а все равно к обеду опоздал — когда он вошел в дом, хозяин и его приятели уже сидели за столом и ели жареную утку. Утка, как видно, была вкусная, и гости без умолку, хвалили охотника, который ее подстрелил, и повара, который ее так хорошо зажарил.

— Добро пожаловать, Кнут-музыкант! — воскликнул господин Петерман, увидев Кнута. — Что же ты опоздал?

— Как же мне было не опоздать, — весело ответил Кнут, — если я сегодня уже побывал на четырех званых обедах и отведал каленого железа, замороженной ртути, комариной ножки с приправой из утренней росы и вдобавок получил десерт — семь возов лесного моха!

— Ого-го, не многовато ли?! — удивился господин Петерман. — Хорошо, что мы не стали тебя ждать. После таких лакомств ты, конечно, отказался бы от простецкой жареной утки! — И он подмигнул гостям, страшно довольный своей шуткой. — А чтобы тебе не было скучно смотреть, как мы едим — добавил господин Петерман, — сыграй нам на своей дудочке, Кнут! Ты ведь у нас музыкант!

— Пожалуйста! — сказал Кнут. — Раз уж вы сами просите, я сыграю.

Он вытащил дудочку, легонько дунул в нее — и полилась самая печальная на свете мелодия. Господин Петерман вдруг тяжело вздохнул. Глядя на него, стали вздыхать и гости, на глазах у многих выступили слезы, никто больше и думать не хотел о жареной утке.

А дудочка все пела и пела.

— Знаешь что, Кнут, — горестно всхлипывая, проговорил господин Петерман, — лучше уж садись с нами за стол! Что-то музыка у тебя… не очень веселая… — И, уткнувшись лицом в салфетку, он зарыдал во весь голос.

— Ну что ж, если вы настаиваете, я, так и быть, составлю вам компанию, — согласился Кнут.

Он спрятал дудочку в карман и присел к столу. Тем временем гости начали понемногу успокаиваться. Они вытерли слезы и, с опаской поглядывая на мальчика, снова придвинули к себе тарелки.

А Кнут как ни в чем не бывало принялся за суп, пирог и жареную утку.

Он был очень доволен, что проучил господина Петермана. Да и утка оказалась на славу. Но что ни говори, а дома, с бабушкой, обедать гораздо веселее! Поэтому вскоре Кнут поспешил домой, прихватив для бабушки обещанный кусочек сыру.

Возвращался он берегом моря, из-за этого ему пришлось пройти лишних две мили. И несмотря на это, дорога показалась Кнуту вдвое короче, чем через Киикальский лес.

Как кузнец Пааво паровоз подковал

де-то на краю земли жили-были два тролля. Где находится край земли, никто точно не знает, но если он и в самом деле существует, то, верно, у Берингова пролива — там, где Старый и Новый Свет глядят друг на друга. Мне там бывать не доводилось, но, говорят, отсюда это не близко.

Вот, значит, жили там два тролля, два братца, друг на друга совсем не похожие. Тот, которого звали Бирребур, поселился на мысе Осткап, где кончается Азия, а другой, по имени Бурре-бир, обитал на мысе Принца Уэльского — с него начинается Америка. Пролив там не слишком широкий, и один брат всегда мог услышать, как другой чихнет, чтобы вовремя крикнуть: «Будь здоров!»

Братья время от времени плавали друг к другу в гости верхом на китах, да так быстро, что только вода вокруг бурлила. Простора каждому из них хватало, ведь на каждого приходилось по целой части света, но на самом деле тролли только делали вид, что дружны, вечно завидовали друг другу и старались учинить какую-нибудь пакость. Каждый из них правил своими землями, сидя на высоченной горе — чтобы видеть, что творится в доме у соседа. Они поднимали бури и смерчи в проливе, чтобы засыпать глаза друг другу песком и галькой, а порой натравливали белых медведей на соседские стада. А надо вам знать, что вместо коров в их стадах были киты, вместо свиней — мамонты, а вместо овец — моржи!

В один прекрасный день устроили Бирребур и Бурребир вместе с троллями помельче пикник на острове Святого Лаврентия, что одиноко лежит в океане к югу от Берингова пролива. Вокруг, куда ни кинь взгляд, простиралась сверкающая поверхность океана, а киты косяками играли в волнах, как уклейки в тихой заводи. Троллям такая тишь да гладь показалась скучной. Чем же развлечься в такую ясную погоду? Один из них фыркнул носом — и тут же завыл шторм, все вокруг заволок густой туман. Погода сделалась до того скверной, что все киты тут же завалились спать, опустившись на полмили в глубину; а троллям хоть бы что.

И тут решили они поиграть. Стали кидать один в одного огромные валуны, словно ягодки рябины, сшибали ногами столетние деревья, разводили из них костры и подпаливали друг другу бороды головешками. А после вздумали помериться силой: стали пробовать сдвинуть с места плечом горные цепи и пить воду из океана, пока кое-где не показалось дно. Соленая вода ударила им в голову, и принялись тролли бегать наперегонки, забыв, что находятся на острове. И в конце концов оба плюхнулись в море.

— Нет уж, — заявил Бурребир, стряхивая соленую пену с бороды, — не годится это место для такой забавы. Давай-ка лучше посмотрим, кто из нас сумеет поймать солнце!

Все тролли решили: вот это игра так игра. Надо догнать солнце, ухватить его за рыжий воротник и сунуть в мешок. Какая великолепная темнота наступит, и не надо будет больше щуриться от дневного света!

— Давай спорить на часть света, — воскликнул Бурребир, — что я догоню солнце, как только оно начнет подниматься из-за горы!

— Это уж слишком просто! — возразил Бирребур. — Нужно лечь спать на горе и встать пораньше, тут и ухватишь солнце за воротник. Зато я могу поймать его, когда оно станет садиться. Такое не всякому под силу.

На том и порешили. Братья отправились по домам и обули сапоги-скороходы.

«Побегу-ка я на восток, через Северную Америку, — подумал Бурребир. — Если не догоню солнце в горах Аляски, то уж точно поймаю его в Скалистых горах».

«А я побегу на запад, через всю Азию, — прикинул и себе Бирребур. — И дурак же я буду, если не нагоню его на Великой Сибирской равнине…»

И вот помчались оба — только сапоги застучали да заскрипели.

До чего же чудной был этот бег!

Бурребир, как уже было сказано, кинулся в Северную Америку, пересек заснеженную равнину и залег в Аляскинских горах, поджидая солнце. Пробежать сотню миль по равнине — дело пустяковое, а вот взбираться на горы куда труднее.

— Уф-ф! — пыхтел и отдувался Бурребир, наконец-то забравшись на горную вершину. — Что-то лестницы здесь крутоваты! Отдохну-ка я маленько, а потом стану караулить солнце.

И он уселся на вершину самой высокой горы, подгреб под себя малость мха — гора-то жесткая, и мигом уснул. А поскольку будильника там не найти и на сто миль вокруг, Бурребир проснулся, когда солнце уже высоко поднялось и слепило ему глаза.

— Вот как, так ты еще и смеяться надо мной!.. — пробурчал Бурребир себе в бороду. — Ну, погоди, схвачу тебя завтра утром в Скалистых горах!

Ничего не оставалось, кроме как бежать и бежать дальше на восток, а уж там с разбегу подняться на самую высокую вершину.

«Теперь-то уж я не засну, — подумал Бурребир. — Суну в бороду осиное гнездо и по муравейнику в каждый сапог-скороход…»

Сказано — сделано. Ясно, что Бурребир и на секунду глаз не сомкнул той ночью. Когда утреннее небо начало розоветь на востоке, он уже сидел в засаде за скалой, чтобы солнце его не сразу заметило. Рядом с троллем лежал наготове мешок — чтобы сунуть в него светило, словно брюкву, как только оно приподнимет свой рыжий диск над острыми скалами.

Не успел Бурребир сосчитать до десяти, как солнце показалось из-за горы, и он тут же схватил его. Но не тут-то было: оно засверкало, затрещало, во все стороны посыпались искры, как в кузнице, когда кузнец обрушивает молот на раскаленное добела железо, и были эти искры ужасно горячие. Тролль обжег лапы, опалил бороду, искры засыпали ему нос и глаза, а сам он с воем покатился кувырком вниз с горы.

У подножья Бурребир вскочил на ноги и пустился наутек. Он бежал, не разбирая дороги, покуда не свалился в большое Медвежье озеро, откуда его выловил один американский доктор и поместил в больницу в какой-то глухомани. Может, там он лежит и по сей день с пластырем на носу и дожидается, пока его обгоревшая борода хоть немного отрастет, чтоб не стыдно было показаться мелким троллям у Берингова пролива.

А что же приключилось с Бирребуром?

В те времена в деревне Кемпеле близ Улеаборга жил кузнец по имени Пааво. Как раз в ту пору строили в Финляндии новую железную дорогу, и Пааво день-деньской махал молотом. Однажды вечером, когда он, усталый, сидел дома над миской каши, Ойва, старший сын кузнеца, сказал:

— Батюшка, в нашу дверь кто-то скребется. Наверно, бродячая собака.

— Отвори, — велел кузнец парнишке.

Но как только дверь распахнулась, в дом ввалился старый, бородатый, немытый и оборванный тролль. Дети Пааво даже закричали от страха.

— Ну и ну, — удивился кузнец, — ты кто такой?

— Я — Бирребур, — пробасил тролль. — Целых трое суток я бежал в сапогах-скороходах через всю Северную Азию, чтобы догнать солнце, и проголодался, как акула. Некогда мне было умываться и причесываться. В первый вечер солнце кинулось в реку Лену, во второй — заползло в Обь, а на третий спряталось точнехонько за твоим домом. Я думал, застану его здесь, да оно, видать, влезло в слуховое оконце на чердаке и улеглось там спать. Дай-ка мне фонарь, схожу, пошарю на чердаке!

— Это что еще за небылицы? — Оторопел кузнец. — Догонять солнце?!

— Не смей называть небылицами самую хитрую из моих колдовских выдумок! Я побился об заклад с Бурребиром на целую часть света, что рано или поздно запихну солнце в мешок! Неси фонарь, или… Ты что, не видишь, кто перед тобой?

И Бирребур, словно играючи, выбил ногой одну из стен в доме.

— Эй, послушай-ка, — возмутился кузнец, — если ты будешь так себя вести, я пошлю за полицейским. Чего ж ты не схватил солнце, когда оно опустилось в Лену или в Обь?

— Потому что боялся замочить бороду, это ей могло навредить.

— Ну, тогда тебе будет нелегко поймать солнце в нашей деревне.

— Это еще почему?

— Потому что нынче вечером оно село вовсе не за моим домом, а опустилось в Ботнический залив.

— Ну, тогда я завтра же обегу Ботнический залив и догоню его в Швеции или в Норвегии.

— Ох-хо-хо, — сказал кузнец, — тогда тебе тем более придется туго, почтенный тролль: ведь в Швеции и Норвегии солнце садится в Атлантический океан.

— Что ж мне делать? — пригорюнился Бирребур. — Ведь океан-то жуть до чего мокрый.

— Послушай-ка, — отвечал кузнец, — сперва, будь добр, верни на место стену, а после потолкуем о твоих делах по-хорошему. Может, каши отведаешь?

Тролль почесал в затылке, поставил стену на место и сел за стол. Для начала он съел кашу, потом миску и ложку, потом масленку, тарелку с салакой и хлебницу, а на закуску — весь стол. Кузнец смотрел на него во все глаза, но, заметив, что тролль все еще голоден и косится на ребятишек, решил отвести гостя в кузницу — от греха подальше.

— Давай, входи, — сказал Пааво. — Может, здесь найдется для тебя что-нибудь вкусненькое!

— Да уж, — ответил Бирребур, — что-то после прогулки через Азию у меня аппетит разгулялся. Спасибо за угощение.

Тут он проглотил сначала щипцы, потом молот, кувалду, лошадиные подковы, гвозди, уголь и закончил кузнечными мехами.

«Вот тебе раз, — подумал кузнец, — неужто этому чудищу и наковальня по зубам?»

А сам радушно предложил:

— Кушай, угощайся на здоровье.

— Нет, пожалуй, пока хватит, — ответил Бирребур. — Хорошего понемножку! — Но на всякий случай вытащил из горна несколько горящих углей и запихал их в рот, но так, чтобы ненароком не опалить бороду. — Давненько я не ужинал так славно. Если к утру проголодаюсь, съем, пожалуй, на завтрак кузницу и ребятишек впридачу.

— Ты это серьезно? — начиная сердиться, спросил кузнец.

— Да ты не беспокойся, на худой конец и это сойдет… Но как же мне и в самом деле поймать солнце? — огорченно вздохнул тролль.

— Нехитрое дело, если есть сапоги-скороходы, — заметил кузнец.

— Оно-то нехитрое, если бы солнце не спряталось в море. Видишь ли, каблуки на моих сапогах выкованы из железа, которое бегает само по себе.

— Неужели? И ты сам можешь выковать такой каблук?

— Ясное дело!.. Да, хорошо, что напомнил. Вчера, когда я прыгал через Уральские горы, каблук на моем правом сапоге зашатался. Прибей его хорошенько к утру. А я пока лягу возле горна и малость вздремну.

Бирребур стащил с правой ноги сапог, бросил кузнецу, а сам захрапел — да так громко, как храпят, пробежав всю Азию за три дня.

Кузнец крепко призадумался.

— Это что же получается — тролль хочет съесть мою кузницу и детишек на завтрак? Не выйдет! И без того натворил бед в моем доме. Прибить это чудище, что ли, молотом? Нельзя — хоть и незваный, но все-таки гость… Или стащить с него второй сапог-скороход и убежать вместе с женой и детьми? Неплохо бы, но это воровство, а кузнец Пааво человек честный… О — кажется, я знаю, что нужно сделать! Пусть сапоги останутся у тролля, но каблук я ему починю по-своему… Ойва, ступай к матери и скажи, что я буду всю ночь работать. И пусть она не боится тролля — он спит, как дохлый еж.

Кузнец взял правый сапог тролля, оторвал каблук, пошел в железнодорожные мастерские, выковал новый каблук из самого обыкновенного железа и прибил его к сапогу.

«Ну-ка пусть теперь тролль проскачет семь миль на одной ноге», — усмехнулся Пааво про себя. А потом взял каблук-скороход, повертел в руках и подумал: «Стало быть, ты сделан из такого железа, которое бегает само собой? Ну, что ж, найдется и тебе дело».

Как раз в эту ночь в мастерских ремонтировали поломанное колесо паровоза. Пааво незаметно прокрался туда и вмиг подковал это колесо кусочком железа от каблука-скорохода.

«Теперь бегай, сколько хочешь!» — подумал кузнец и рассмеялся.

На другое утро стали испытывать отремонтированный паровоз, а он вдруг помчался сам по себе, да так быстро, что никакой тормоз не мог его остановить.

— Что это с паровозом? — закричал машинист. — Раньше он тащился, как вол с возом сена, а сейчас летит, как взбесившийся шмель. Стой, стой, тебе говорят!

И удивительное дело — оказывается, каблук-скороход соображал не хуже сапога-скорохода. Он тотчас понял приказ, попятился и остановился, ожидая новой команды.

— Да ведь это теперь самый лучший паровоз на всем белом свете! — воскликнул обрадованный машинист.

— Еще бы не лучший, ведь он может промчаться через всю Азию всего за три дня, — усмехаясь, заметил Пааво.

Когда тролль Бирребур проснулся, на правом сапоге уже стоял новый каблук. Он натянул сапог и уже собрался было бежать за солнцем. Но стоило ему сделать первый шаг, как левая нога помчалась, будто пушечное ядро, а правая поплелась, как обыкновенный деревенский сапог. Сделав два-три прыжка, Бирребур, запыхавшись и едва не вывихнув ноги, вернулся назад в кузницу. Как же он теперь сможет догнать солнце?

Кузнец Пааво, уже решивший было, что он избавился от чудища, снова увидев тролля, не на шутку испугался. Что теперь будет с его ребятишками и кузницей?

— Ты разве не заметил, почтенный тролль, что солнце куда-то спряталось? — спросил он.

— Ну конечно заметил. Ведь оно часто прячется, — ответил, расстроенно вздыхая, тролль.

— Тогда слушай! Ты забыл в кузнице мешок. А я, пока тебя не было, решил тебе подсобить: приладил на верхушку сосны ловушку из проволоки, поймал солнце и сунул его в твой мешок.

— В мой мешок? Вот это да! Ты самый замечательный кузнец от Берингова пролива до самого Улеаборга! Я от радости тебя сейчас съем — что-то я от этой беготни на одной ноге ужасно проголодался.

— Что ж, и на том спасибо, — ответил кузнец, — но не хочешь ли сперва поглядеть, хорошо ли я его упрятал?

— Ясное дело, хочу, дорогой ты мой! А где мешок-то? Я слышу, солнце там барахтается и визжит — не сладко, должно быть, ему приходится.

А надо вам знать, что Пааво заранее посадил в мешок поросенка.

— Ну-ну, визжи сколько угодно, попалось наконец, — продолжал тролль, — а я выиграл целую часть света! Теперь повсюду наступит распрекрасная темнота, а тролли станут править миром.

— Да ты только погляди на него! — подзадорил его кузнец и чуть-чуть приоткрыл мешок.

— Ты что делаешь? Осторожнее, оно же выскочит! Лучше я сам залезу в мешок, — закричал тролль.

Сказано — сделано. Тролль полез в мешок, а Пааво крепко-накрепко его завязал.

«Счастье еще, что тролли такие тупоумные», — подумал кузнец и для надежности завязал на горловине мешка еще один узел. Из мешка послышались шум и визг.

— Ай-яй-яй! Оно кусается! — барахтаясь, вопил тролль.

— Ну, так и ты его укуси! — со смехом отвечал кузнец Пааво. Он запер кузницу и пошел в дом — отдохнуть от ночных приключений. И даже не стал ломать голову над тем, почему тролль, одним ударом ноги сломавший стену в его доме, так и не смог освободиться из мешка. Что тут гадать? Не смог — и всё тут.

Как долго тролль Бирребур просидел в мешке, в который собирался затолкать солнце, нам неизвестно, в газетах об этом не писали. Говорят, Пааво утешал своего пленника тем, что обещал отправить его поездом прямиком к Берингову проливу, тем более что на одной ноге туда сколько ни скачи, ни за что не доскачешь…

И вот теперь каждый раз, когда я вижу, как дети ловят солнечный луч зеркальцем и заставляют его плясать на стене, я вспоминаю о Бурребире и Бирребуре, двух довольно бестолковых троллях.

Поймай и ты солнышко, если сумеешь!

Content

Топелиус Сакариас Зимняя сказка

Захариас Топелиус Зимняя сказка

Зимняя сказка

Сампо-лопарёнок

Звездоглазка

Кнут-музыкант

Как кузнец Пааво паровоз подковал