Инна Бачинская

Отражение бабочки

Однажды философ Чжуан-цзы во сне увидел себя бабочкой. Проснувшись, он не мог понять: Чжуан-цзы видел во сне, что он — бабочка, или бабочке теперь снится, что она — Чжуан-цзы?

Из старинной китайской притчи

Все действующие лица и события романа вымышлены, любое сходство их с реальными лицами и событиями абсолютно случайно.

Автор

Пролог

Дикая жара, сушь, выгоревшее небо, вымерший город. Такое выдалось лето в этом году. Пустые столики уличных кафе — от солнца не спасают даже зонтики. На пляжах яблоку негде упасть. Поплавать можно за буйками — только там относительный простор и не нужно расталкивать локтями и коленями галдящих отдыхающих. Можно махнуть на ближние озера за реку, но и там толпа. А к нудистскому пляжику вообще не пробиться. Можно на Магистерское, но оно далеко, и машиной не проедешь, а тащиться лень. Можно в Черное урочище в Еловицу, там же и шашлычки устроить, но сыровато и комаров полно. А бездонное Черное озеро подсохло, уровень воды упал, и подходы превратились в топь. Но зато народу поменьше, и все свои, окрестные, знакомые друг с другом. Словом, хорошая домашняя обстановка. Со скалы, исписанной разными словами, именами и памятными датами, можно с ревом или визгом нырять, поднимая при этом фонтаны брызг. Вокруг озера — круглая поляна со следами старых кострищ, дальше — густой лес, что удобно — всегда можно уединиться и даже собрать ягод…

Черное озеро… Загадка природы! У-у-у, страшилка! По слухам, бездонное, реликтовое, утыканное валунами, принесенными ледником. И вода черная. И трава на дне, как живая, цепляет за ноги и держит. И легенды всякие жуткие про утопленниц, русалок, водяных. А еще говорят, живет в том озере доисторическая нечисть, выходит ночью, воет на луну. Черная Несси. Очевидцы клянутся, что видели собственными глазами! А некий местный умелец, мастер на все руки, однажды изобрел эхолот и опустил его в озеро, надеясь обнаружить там дожившего до наших дней реликта, или хоть кого-нибудь, но не судьба — то ли хитрый реликт держался подальше, то ли аппарат не добивал до дна.

Днем ничего, конечно, можно поприкалываться и попугать женский коллектив, сделать вид, что тонешь, поорать «Спасите!» или спихнуть подружку со скалы, а вот ночью… Ночью сюда лучше не соваться, это все знают. Тем более когда-то тут произошло страшное ритуальное убийство, было дело, и пару лет сюда никто носа не казал[1]. Потом все подзабылось, поросло быльем, и жизнь понеслась по новой: гулянки, шашлыки, костры, песни и танцы. Бутылки, охлаждаемые в темных водах, дым, чад, запах горящего мяса, гомон и женский смех. Красота!

Вот и сегодня все то же. После шашлыков, картишек и волейбола затеяли нырять со скалы. И не просто так нырять, солдатиком или, скажем, уточкой, а с фантазией — с вывертом, винтом, переворотами и спиной вперед. На «слабо» и «кто дальше и глубже». На звание чемпиона и приз. Какой — сами догадайтесь.

Очередной соискатель вынырнул чуть не посреди озера с перекошенной физиономией и выпученными глазами, завопил:

— Мужики, там тачка утонула!

И в озеро ринулись все! Воды вскипели, народ нырял с палками, надев маски, чтобы рассмотреть получше, прихватив камни, чтобы не выносило. Оставшиеся на берегу орали и подбадривали ныряльщиков, разделившись на группы верующих и скептиков. И только один человек, пенсионер, бывший директор школы Матвей Ипполитович, догадался позвонить в полицию.

…Там действительно была машина. Оперативники просили народ отойти в сторонку и не толпиться. А еще лучше разойтись по домам. Как же! Народ стоял насмерть, твердо намереваясь досмотреть действо до конца. А также сообщить эмчеэсникам, что они козлы и надо не так, а вот так.

На закате находку наконец вытащили. Это была красная когда-то «Тойота» — страшная, с помятыми дверцами и выбитыми фарами, укутанная в ил, обросшая водорослями. Через выбитые окна с ревом рванулась наружу вода. Народ ахнул и подался вперед.

Кран опустил тяжело осевшую машину на землю, от удара багажник раскрылся, и тут же раздался дружный вопль ужаса — там был человек!

Вернее, то, что от него осталось.

Глава 1. Бойцы вспоминают минувшие дни…

Савелий Зотов пришел на точку первым. Как всегда. Он всегда приходит раньше, так как страшно боится опоздать. Человек он трепетный и тонкий, каковые качества культивированы в нем постоянным чтением дамских романов — Савелий трудится редактором отдела остросюжетной дамской литературы в местном издательстве «Арт нуво». Читать все подряд входит в его обязанности. Казалось бы, работа не бей лежачего. Ан нет! Друг Савелия, капитан Коля Астахов, любит повторять, что, если бы ему пришлось глотать такое количество… э-э-э… этого, он бы сей секунд застрелился. Капитан решительный и суровый человек, скажет как отрежет, рассусоливать не будет. Одним словом, ать-два, левой. «Савелий и его бабские книжки», — говорит капитан с осуждением и качает головой.

Третий член спетого разношерстного триумвирата — профессор философии Федор Алексеев, оперативник и коллега капитана в прошлом, сменивший, по его собственным словам, военный мундир на профессорскую тогу. Тоже капитан, бывший. Пижон и красавчик, по мнению Астахова, за которым бегают толпы аспиранток. Он придет вовремя, так как полностью разделяет поговорку о том, что точность — вежливость королей. Сбросит белый плащ до пят и размотает черно-зеленый длинный шарф, если дело происходит осенью или зимой, а широкополую черную шляпу положит рядом на свободный стул, чтобы не сперли, как уже было однажды. А вот капитан, как всегда, опоздает. Влетит на рысях, стаскивая на ходу куртку и пожимая друзьям руки. Ненормированный рабочий день, перестрелки, засады… сами понимаете. Он человек государев, себе не принадлежит.

И старый добрый Митрич, хозяин точки, будет смотреть тепло и радостно… Ах да! Речь идет о баре «Тутси», штаб-квартире вышеупомянутого триумвирата, а Митрич — его владелец и бармен. Сидит себе на высоком табурете за сверкающей стойкой на фоне разноцветных винных сосудов, напоминая собой большую сонную рыбу, с полотенцем через плечо. Всех видит. И его все видят. «Тутси» приятный бар с постоянной солидной клиентурой, с уютно бормочущей над стойкой плазмой, с девушкой, поющей по вечерам не какую-нибудь попсу, а старинные романсы. А по стенам фотографии знаменитостей с автографами. Постоянные клиенты, зная о маленькой слабости Митрича, любящего имена, тащат к нему любую мало-мальски интересную заезжую личность, будь то футболист, артист или писатель. В результате появляется очередная фотография на стене — Митрич и знаменитость. Он прекрасно помнит обстоятельства эпохальной встречи и готов рассказать историю каждой фотки всякому, кто готов слушать.

Савелий Зотов, Федор Алексеев и капитан Коля Астахов его любимые клиенты. Когда они обсуждают какое-нибудь резонансное преступление, и горячатся, и капитан хватается за голову и кричит, что его уже достала мутная философия всяких сомнительных профессоров, которые ни хрена в этой жизни не понимают, так как напрочь оторваны, а всякие редакторы с бабскими книжками… те вообще! — Митрич чувствует себя причастным к событиям криминального мира и даже принимает в обсуждении посильное участие. Любо-дорого посмотреть, одним словом. Митрич поглядывает на триумвират, умирая от любопытства, время от времени позволяет себе подойти и вставить словцо-другое: что услышал случайно, какие слухи ходят по городу, что народ говорит… голос низов, так сказать. Вокс попули. А кто ж им еще скажет или подскажет? Капитан не располагает, с ним лучше держать язык за зубами; Савелий Зотов страшно далек от народа, ему даже если скажешь, не факт, что поймет — у него свое видение. А профессор Федор Алексеев… тот на своей волне и вообще все видит через призму философского восприятия действительности. Каждому в отдельности говорить бесполезно, а вот всем сразу — не поверите! Дает результат. После криков, споров, дурацких мутных идей Савелия с Федором и сурового реализма капитана они набредают на интересную мысль, в смысле, версию. Капитан сопротивляется, но больше для виду. Ему непонятно, как получается, что фантастические идеи этой парочки, абсолютно идиотские поначалу, вдруг обретают некий статус возможной реальности и являют собой недостающие детали головоломки. И главное, как спелись! Савелий с бабскими книжками и бывший опер, ныне философ Федор Алексеев! Причем Федор здорово насобачился толковать Савелия: не успел тот и рта раскрыть, как Федор уже р-р-раз — и как на блюдечке толкование: так, мол, и так, молодец, говорит, Савелий, интересная мысль! И называет Савелия Дельфийским оракулом. Лицо у Савелия делается удивленным, он и сам уже не помнит хорошенько, что хотел сказать и какая мысль мелькнула в глубинах сознания. Капитан только головой крутит и крякает.

Федор Алексеев появился на пороге минута в минуту, обвел взглядом зал, махнул Митричу и направился к столику, за которым уже с полчаса маялся Савелий. Тот взволнованно поднялся: «Федя! А я уже заждался!»

Мужчины обнялись. Сентиментальный Митрич прослезился и промокнул глаза полотенцем.

Федор, похлопывая Савелия по спине, приговаривал:

— Рад, рад, Савелий! Прекрасно выглядишь, загорел! Как Зося? Малыши?

— Федя, ты не представляешь… Хорошо! Они хорошо… И Зося… — лепетал Савелий. — Как-то мы растеряли друг друга, ребята, собирались на Магистерское мужской компанией… Лето кончается! Ты опять куда-нибудь?

Савелий прекрасный редактор, но никудышный оратор, все знают. Его нужно дослушать до конца, а потом соображать насчет смысла.

— Никуда, Савелий, больше никуда. Соскучился по дому. Возраст, сам понимаешь…

Кокетство чистой воды! Возраст, жажда покоя, ах, усталость… Е-рун-да! Федор еще ого-го! Орел. Наставник юношества и его же кумир, предмет обожания старых и малых. О нем ходят легенды и анекдоты, без него полиция вроде слепых котят — все знают! У каждого молодого человека, его ученика, есть черная шляпа с широкими полями или хотя бы черно-зеленый длинный шарф. Общеизвестно также, что с Федором как с гуманистом всегда можно договориться. А какое у него чувство юмора! А как он дерется! Да, да, даром что профессор — накидает по сусалам и навешает таких люлей, что не скоро опомнишься. Боксер, каратист и опер в прошлом. А то вдруг появится на лекциях в черных очках! Все знают — камуфляж. Велосипед упал с антресолей, говорит, или лыжи. Не успел увернуться. Ха! Никто, разумеется, не верит. Подрался с очередным ооп… особо опасным преступником и теперь прикрывает синяк под глазом. Девочки все поголовно влюблены. Да что там девочки! Все влюблены! Его афоризмы повторяют, а лекции цитируют к месту и не к месту. Молод, гибок, понимающ и видит оппонента насквозь — философ! Несмотря на легкую седину на висках… А что, даже красиво, придает этакий академический шарм и подчеркивает сверкание глаз. А студент Леня Лаптев, тот вообще пишет анналы и житие философа Федора Алексеева и размещает написанное в сетях, приумножая славу любимого препода. Присочиняет изрядно, необходимо заметить.

Последний год Федор провел в Германии с лекциями. Митрич очень боялся, что он там останется навсегда, но Савелий и капитан убеждали его, что Алексеев вернется.

— Чтобы Федя остался в какой-то Германии? — волновался Савелий. — Ни за что! Даже если… мало ли… тут тоже много интересных людей!

— Вернется он, Митрич, даже не думай! — заверял капитан Астахов. — Здесь родные стены, дружбаны, Магистерское озеро, наконец. Ты, Митрич, и «Тутси»! Куда ж ему без этих радостей? И аспиранток навалом, прав Савелий. Да он живая легенда, студенты на руках таскают! Не-е, вернется! Хочешь, на спор?

— Ну что вы, какой спор, — пугался Митрич. — Конечно, вернется, никто и не сомневается. Но отпустят ли? Не посулят ли златые горы? Не подсунут ли какую-нибудь местную златокудрую диву?

— Чтоб Федька нас на бабу променял? — возмущался капитан. — Даже не думай, Митрич!

Он вернулся! В родные пенаты. Обласканный европейским солнцем, покрытый ненашенским глянцем. Они ревниво его рассматривали и замечали морщинки в уголках глаз, непривычную горькую иронию улыбки, некую появившуюся чужесть и легкую отстраненность… Чужбина! Савелий прослезился от волнения, на щеках проявились красные точки, растрепались и упали на лоб жидкие пегие прядки… Савелий не красавец, но очень хороший и порядочный человек.

Капитан был суров и сдержан, как и подобает человеку военному. Только и сказал с легким прищуром:

— А мы уже заждались! Думали, все, потерян. Чего ж так? Плохо принимали?

— Дым отечества, — растроганно отвечал Федор. — Принимали прекрасно. Может, махнем на Магистерское, а? Поверите, снилось чуть не каждую ночь!

Да так и не махнули. Рутина, то, се… А теперь вот и лето кончается. Хоть сбежаться получилось, а дальше будет видно. Савелий давно звал, все были «за», а на деле вышел пшик.

Савелий — на месте, Федор тоже. Ждут капитана. Митрич весь измаялся, фирмовые бутерброды его имени — с колбасой и маринованным огурчиком, — приготовлены, холодное пиво тоже. Можно и покрепче чего, а капитана Астахова все нет.

Он появился, как всегда, взмыленный, в полете, полный радости и нетерпения.

— Федя! Савелий! Ребята! Савелий, молоток, что собрал! Митрич!

Обнялся с Федором, потом с Савелием. Они любили друг друга, эти парни. Такие разные, с разными взглядами на жизнь, из разных кругов, с разной жизненной философией… Тьфу, сказал бы капитан, услышав про жизненную философию, какая, к черту, жизненная философия? При чем здесь жизненная философия? Опять Федор мутит! Жить надо без всякой философии, потому что жизнь проста и понятна. Не кради, не убивай, не ври… в смысле, не по-крупному, и так далее. Не нами испокон веков придумано. И не надо будет никакой философии. А то насочиняли, понимаешь, оправданий: менталитет преступника, неподходящая среда, все детство простоял в углу, папашка опять-таки алконавт…

Они сели. Митрич уже летел к ним с дребезжащей тележкой.

— Как жизнь? — спросил капитан, и Савелий поспешил сказать, что все хорошо.

— Как Леопольд?

— Герман! Тоже хорошо. — Герман был сынишкой Савелия, капитан упорно называл его Леопольдом. — И Настенька! Пойдет уже во второй класс.

— Герман, конечно! — хлопнул себя по лбу капитан. — Память ни к черту. Как Зося?

— Такая же красавица? — поддержал друга Федор.

В их кругу бытовала легенда, что Савелий, шустряк этакий, отбил Зосю у Федора. Да, да, вы не ослышались! Было дело. Капитан от души оттоптался на обоих, а Федор нет-нет да и упомянет о своем разбитом сердце. Савелий смущается, начинает что-то лепетать, оправдываясь, и заикается больше обычного. Ладно, я тебя прощаю, говорит великодушно Федор, подумай сам, Савелий, ну, какой из меня муж? Философам должно оставаться одиночками, это классика, да и характер у меня… сам знаешь. Работаю по ночам, торчу до полуночи в бурсе, люблю думать в тишине, не обращаю внимания на быт, не терплю тряпок и щебета… Никакая женщина не выдержит, сбежит.

— Ребята! — Митрич вырос у их столика. — Я тут вам пивка и закусить! Давненько вас не было! Может, покрепче?

— Митрич! Сколько лет, сколько… Пиво нормально, жарко. Посиди с нами.

Митрич споро разгрузил тележку и присел на свободный стул. Обвел компанию взглядом и сказал:

— Это правда, что в Черном озере утонула машина? Говорят, в воскресенье вытащили.

— Какая машина? — удивился Савелий. — Пьяный за рулем? Живой хоть?

— Не слышал, — сказал Федор. — Коля!

Капитан не торопился отвечать, держал интригу.

— Правда, Митрич, — сказал наконец. — В Черном озере утонула машина, красная «Тойота». Вытащили в воскресенье, все верно.

— А водитель? — спросил Савелий.

— Водителя не было.

— Как же она утонула без водителя? Он что, выскочил?

— Сколько она пробыла в воде? — спросил Федор. — Что было в багажнике?

— Около двух лет. В багажнике…

— Около двух лет? — воскликнул Митрич. — Как это? И никто не заявил в полицию?

— Заявили. В багажнике были обнаружены человеческие останки.

— Почему в багажнике? — не понял Савелий.

— А что в твоих книжках?

— Убийство? — Савелий был потрясен. — Спрятали в багажник и утопили? Кто?

— Установили, чья машина? — спросил Федор.

— В угоне с двадцать пятого августа позапрошлого года. В багажнике женщина. При ней никаких документов. В машине тоже ничего.

— Это он! — сказал Савелий. — Владелец! Помню, в одном романе…

— Владелец машины тоже женщина, так что вряд ли, Савелий.

— Муж вполне мог! А что, думаешь, не бывает? Любовницу. Или мстил жене!

— Я тебе верю, Савелий, ты с твоим богатым жизненным опытом… Насчет мужа согласен, они вполне могут, но убить любовницу и сунуть в багажник жениного автомобиля… Даже не знаю, Савелий, что сказать. Но мысль красивая. Правда, они были в разводе. Спустя полгода она выехала из города — вышла замуж за шведа.

— Что говорит Лисица? — спросил Федор.

Лисица был старейшим и опытнейшим судмедэкспертом, истиной в последней инстанции и ходячей легендой.

— Предположительно, жертва скончалась от удара острым предметом в правый висок, возраст примерно тридцать — тридцать пять, точнее не получается.

— То есть она не утонула, а была убита?

— Так точно. Воды в легких не обнаружено. В багажник ее положили уже мертвой. В сводках пропавших никого подходящего.

— И что это значит? — спросил Митрич.

— Это значит, что ее никто не искал. Родные не заявляли в полицию.

— Может, она приезжая и заявили в другом городе?

— База общая, смотрим все.

— А может, надо фоторобот? Методом графической реконструкции, я читал.

— Работаем, Савелий, — сдержанно сказал капитан. Помолчав, сказал: — А чего это мы сидим, теряем время? Пиво греется. Митрич, за тебя!

— За вас, ребята!

Они подняли бокалы и чокнулись…

— Надо бы поискать свидетелей, вокруг озера всегда крутятся компании подростков, может, вспомнят машину, — сказал Федор. — Знаю я это озеро, жутковатое место. Там несколько лет назад убили тележурналистку…[2]

— Помню. Твое последнее дело, — заметил капитан. — Тогда ты еще в капитанах ходил.

Всем показалось, что в его голосе прозвучал укор.

— Там со стороны леса каменная платформа под углом, — сказал Федор после паузы. — Если загнать машину наверх, на скорости она слетит в озеро, как с трамплина. Как она стояла на дне?

— Как ты и сказал, кормой к платформе, течения там нет. Как слетела, так и стояла.

— Почему же ее раньше не нашли? — спросил Савелий.

— Больше воды было, вот и не нашли. А сейчас сухо, уровень в озере упал, — сказал Митрич. — И главное, никто этой женщины не хватился! Вот так, живет человек, и нет человека… Ужас! Если до сих пор никто о ней не вспомнил, то уже и не найти следов…

— Найдем, Митрич, не сомневайся. Сейчас Савелий расскажет, что пишут в книжках, Федор намутит что-нибудь из философии… Найдем. Ты тоже бди, может, услышишь что.

— Иногда человек и сам не знает, что ему известно, — заметил Савелий. — Мы смотрим, но не видим.

— Прекрасно сказано! — восхитился капитан. — Предлагаю выпить за тех, кто смотрит и видит!

Они выпили.

— И еще! Надо поискать с водолазом, он не стал бы возиться отдельно с ее вещами, — сказал Федор. — Все там.

Капитан молча кивнул…

Глава 2. Утренняя прогулка с Аделиной

Они бежали по каштановой аллее — тонкая высокая девушка и собака, длинная мохнатая такса почти красного цвета. Вокруг разгоралось раннее утро, солнце было еще белое и нежаркое, а воздух поражал кристальной свежестью и прохладой. Город просыпался и наполнялся звуками работы. Деловито гудели моторы, бормотало радио, верещала пожарная сирена — но все это где-то вдалеке, за гранью, подчеркивая покой и тишину, царящие в старом парке.

Время от времени девушка останавливалась и поджидала собаку — из-за коротких лап та отставала.

— Аделина, пошевеливайся! — говорила девушка. — Быстрее! На террасе отдохнем. Еще немного, давай, малышка!

Аделина протяжно, с подвыванием вздыхала и быстрее семенила короткими лапами.

Они добежали до террасы, с которой открывался вид на реку — над ней курился невесомый прозрачный туман. Пляжи были еще пусты — лишь пара смелых купальщиков совершала заплыв против течения, стараясь удержаться на месте, а вода упрямо сносила пловцов вниз к мосту. Заросли ивняка стояли неподвижно и казались нарисованными — ни ветерка, ни шевеления даже отдельного листа, только невидимые птицы громко радовались прекрасному солнечному утру.

На их скамейке кто-то сидел. Аделина остановилась как вкопанная и, задрав голову, взглянула на хозяйку.

— Места хватит всем, — успокоила та. — Нам много не надо.

Это была женщина средних лет, с распущенными светлыми волосами до плеч, в черном платье и в черных лодочках. Руки она сжала и положила на колени, рядом на скамейке оставила маленькую черную сумочку на длинной золотой цепочке. Женщина словно не заметила девушку с собакой и все так же пристально смотрела на реку. Хозяйка Аделины опустилась на другой конец скамейки, собака уселась на дорожке, настороженно глядя на незнакомку.

Несколько минут они сидели молча. Вдруг женщина повернула голову и спросила:

— Уже утро?

У нее был сосредоточенный немигающий взгляд, и девушка невольно поежилась:

— Утро. Еще очень рано.

— Река пустая, никого нет… Почему? — последовал следующий вопрос.

— Очень рано, еще холодно.

— Вы кто? Что вы здесь делаете?

— Я здесь бегаю каждое утро.

— Как вас зовут?

— Нина. А это Аделина.

Собачка, услышав свое имя, шумно вздохнула. Женщина перевела взгляд на источник звука и некоторое время молча рассматривала Аделину. Потом прикрыла глаза ладонью, откинулась на спинку скамейки и замерла.

Нина, чувствуя неуверенность и робость, спросила:

— Вам плохо?

Она вдруг заметила, что из-под платья женщины выглядывают кружева голубой сорочки, похоже, ночной.

— Я… не знаю, что-то не так… — пожаловалась женщина. — Этот парк… Он где?

— Неподалеку от центральной площади и театра… Знаете?

Женщина не ответила — сидела все так же неподвижно.

— Вы заблудились?

— Я… Не знаю. Все не так… Понимаете, все не так. Я не могу узнать… Все чужое. Вы кто?

— Я Нина, мы с Аделиной бегаем по утрам. А вы…

— И краска не отмывается… — Женщина протянула к девушке ладони. — Видите? Я не знаю, что делать… Видите?

Нина почувствовала, как сквознячок пробежал вдоль хребта — руки незнакомки были совершенно чистыми. Сумасшедшая?

— Страшная краска… ничего не помогает. Живая…

— Как вас зовут?

— Как зовут… — Незнакомка наморщила лоб и задумалась. — Елизавета. Можно Элиза.

— Где вы живете, Элиза? — спросила Нина. — Хотите, я провожу вас домой?

Женщина уставилась на девушку в упор странно напряженным взглядом. Лицо ее было очень бледным, губы плотно сжаты. Нина заметила осыпавшийся макияж и седину на висках.

— Домой? Хочу… Вы знаете меня?

— Я вас не знаю, — раздельно произнесла Нина. — Если скажете адрес, я провожу вас домой. Или позвоню вашим родным. У вас есть мобильник?

— Мобильник?

— Посмотрите в сумочке, — подсказала Нина.

Женщина послушно открыла сумочку, уставилась туда потерянным взглядом.

— Мобильный телефон, — напомнила Нина.

Та протянула ей сумочку. Нина заглянула внутрь — телефона там не было. Ей бросились в глаза пачка салфеток, ключи и крохотная косметичка.

— Свой адрес помните?

— Проспект Мира, — сказала женщина.

— А номер дома?

— Около банка… Я ничего не понимаю… — Она запустила пальцы в волосы, потрясла головой. — Что-то не так… Вы сказали, уже утро? Это парк? Почему?

— Пойдемте, Элиза, я провожу вас. — Нина поднялась. Аделина тоже вскочила.

— Куда?

— Домой. Вы сказали, проспект Мира…

— Да! Хорошо. — Женщина протянула руку, и Нина помогла ей подняться. — Холодно…

Она поежилась и обхватила себя руками.

— Пошли. Как вас зовут?

— Нина.

— Я вас знаю? Мы знакомы?

— Мы только что познакомились.

— Это ваша собачка? — Женщина пощелкала пальцами, подзывая Аделину. Та смотрела настороженно и подходить не спешила, но раз или два неуверенно вильнула хвостом.

— Она боится, — сказала девушка. — Идем?

Женщина кивнула.

Они медленно пошли по аллее к выходу из парка.

— Вы тоже гуляете по утрам? — спросила девушка.

— Я никогда не гуляю по утрам, — ответила женщина. — Я люблю поспать. Ночью смотрю кино… Есть хорошие фильмы. Я сова.

— Сейчас семь утра…

— Семь утра? — Женщина остановилась, уставившись в землю. — Не понимаю… Вы сказали, Нина? Вашу маму зовут Елена?

— Нет.

— Кто ваши родители? Я их знаю?

— У меня нет родителей… Так получилось.

— Вам снятся сны?

— Иногда. Какие?

— Что вы убегаете. Чьи-то шаги… Что вы без одежды… Всякие. Непонятные… Странные… Незнакомые места и люди… — Она надолго замолчала. Посмотрела на девушку и добавила: — Даже когда вы не спите.

Нина промолчала.

Они вышли из парка. Народу на проспекте было немного. Все было еще закрыто. Проехала поливальная машина, и резко запахло мокрым асфальтом.

— По-моему, мы пришли. Это ваш дом? Вот банк!

Женщина оглянулась, словно хотела убедиться, что они одни на пустой улице.

— Да! Сюда, — она устремилась под арку. — Здесь!

Женщина порылась в сумочке, достала ключи, протянула Нине. Девушка заметила, что у нее дрожат руки.

— Дом двадцать четыре.

— Может, позвонить по домофону?

— Там никого нет. Длинный желтый ключ… Код я не помню. Можно открыть ключом.

…Они медленно поднимались по лестнице. Второй этаж, третий. Нине было не по себе. В доме стояла глубокая вязкая тишина, казалось, он вымер. Старый домина с толстыми стенами, убивай, никто не услышит. Здесь жили, смеялись, плакали и страдали тысячи людей… Сколько ему? Лет семьдесят? Больше? Сто? И она действительно здесь живет — эта Елизавета-Элиза?

— Здесь! — Женщина остановилась перед квартирой с золотой цифрой девять. — Дайте!

Она взяла связку ключей, выбрала нужный.

— По-моему, дверь не заперта, — сказала Нина.

Женщина повернулась к ней. В глазах проскользнуло что-то… Неуверенность? Удивление? Страх?

— Сквозняк, — объяснила Нина, протягивая руку к щели между дверью и косяком. Нажала на ручку, и дверь подалась. — Вот видите. Вы забыли запереть.

Женщина, помедлив, переступила порог. В прихожей было темно. Она нашарила выключатель. Под потолком вспыхнула люстра, осветив большую прихожую со шкафами красного дерева, громадным зеркалом в богатом золоте и яркой афишей боя быков в Памплоне в черной узкой раме. Аделина пряталась позади и настороженно принюхивалась к запахам чужого жилья.

— Это ваш дом? — вырвалось у Нины. — Вы здесь живете? Одна?

— Одна. Никого больше нет. Хотите кофе? Нина, да? — Казалось, женщина стала приходить в себя. Речь ее сделалась связной, и выглядела она увереннее. — Проходите в гостиную!

Она махнула рукой:

— Я сейчас!

Нина вошла в гостиную. Это была большая комната с богатой лепниной на потолке, старинным резным буфетом под потолок и царским столом с массивными стульями, обитыми полосатой красно-зеленой тканью. Гипюр на окнах, тяжелые зеленые шторы, два высоких торшера, картины, китайские вазы…

Нина опустилась на кожаный диван с десятком ковровых подушек. Ей казалось, она попала в музей. Аделина робко жалась к ее ногам.

Елизавета появилась на пороге с подносом. В комнате запахло кофе.

— Вот, пожалуйста! Я еще не завтракала. Я утром только кофе и сыр. Хотите бутерброд?

— Ну что вы, не нужно! — Нина вскочила, чтобы помочь. — Я тоже утром не ем, завтракаю часов в двенадцать, не раньше.

— Вы тоже сова?

Нина кивнула:

— Люблю работать по ночам.

— Правда? А где вы работаете?

— Я копирайтер, работаю дома.

— Кто?

— Сочиняю рекламу на всякие товары.

— Как интересно! Я уверена, что видела вас раньше. Правда, не знала, что у вас собачка. Вы с четвертого этажа, я вспомнила. Может, дать ей мяса?

Женщина уже не производила впечатления потерянной, она пришла в себя. Хотя иногда замолкала и сосредоточенно смотрела в пол, словно пытаясь вспомнить что-то.

— Она ела, не нужно, спасибо. Я…

— Я не против, — сказала женщина. — Мне всегда оставляют ключи. Подруга в Америке уже три года, и я поливаю цветы. Но я думаю, они пропали, я больше туда не хожу. Понимаете, в последнее время я немного устала и плохо сплю.

Она потерла виски кончиками пальцев.

— Забываю купить хлеб… — Женщина замолчала и задумалась, снова уставившись в пол.

Нина почувствовала холодок, пробежавший по спине, как и тогда, в парке. С хозяйкой явно творилось что-то неладное.

— Волны, понимаете? И крылья. Чувство полета. И потом… Я люблю читать криминальные романы, и кино тоже… Я никогда никого не обидела!

Прижав руки к груди, она смотрела на Нину умоляющим взглядом.

— Никогда! Ванесса говорит, у меня внутри падший ангел. Он убегал и спрятался тут, — она дотронулась рукой до груди. — Удивительная женщина! Экстрасенс. Все про тебя знает. Я рада, что мы встретились, совершенно случайно… Недавно. Это страшно, там что-то случилось… Ужасное. Мы с вами знакомы? Вы из нашего дома?

Нина поставила чашку с кофе на столик и поднялась. Ей было не по себе: следовало попрощаться у дома и сразу уйти. Нехорошая история. Похоже, она снова вляпалась в неприятности из-за своего дурацкого чувства долга и вины перед всеми… Всем должна, за всех в ответе. Карма такая. Или каторга.

— Вы когда-нибудь видели убитого человека? — вдруг спросила Елизавета шепотом. — Он лежит на спине, а вокруг головы красное… Кровь?

Она поднесла к лицу ладони, пошевелила пальцами, заметила сломанный ноготь и замерла, уставившись на него удивленно.

— Как в кино… Или это книга? — Женщина вытащила из-под диванной подушки красную книжку с золотыми уголками. — Вот! Я тут все записала.

Она протянула книжку девушке, и та машинально ее взяла.

Это был дневник, исписанный примерно до половины летящим неровным почерком.

— Хотите почитать? Только… Нет, не надо! — Она резко выхватила книжку у Нины из рук. — Это очень личное, всякие глупости…

Девушка почувствовала дурноту — ей вдруг стало страшно. Дом словно вымер, тишина гробовая, странная женщина, незапертая квартира, бессмысленные речи. Она принимает ее, Нину, за соседку сверху, она ее не помнит, она не помнит, что была в парке, она все время теряет мысль, трет лоб, пытается вспомнить что-то… И при чем тут убитый человек? О какой краске она говорила в парке? О какой крови? Как же оставить ее одну…

— Мне пора, — сказала Нина, пытаясь улыбнуться. — Я оставлю вам свой телефон на всякий случай.

Не удержалась, шкурой чувствуя, что не нужно… Ничего не нужно! Только убежать и забыть. Уходи, приказала себе, это не твои проблемы. В самом крайнем случае можешь поговорить с соседями. Может, она сбежала из психушки, и потом — есть же у нее хоть кто-то! Должен быть кто-то, кто присматривает.

— Очень жаль, — сказала Елизавета, тоже поднимаясь. — Вы даже кофе не выпили.

Она проводила гостью до двери. Нина продиктовала свой телефон, и Елизавета неровным летящим почерком записала его в блокнот, лежавший на тумбочке.

— И адрес! — попросила. — Я позвоню, тут телефон… Где-то. И вот! — Она пошарила в ящике и протянула Нине связку из двух ключей.

— Что это? — спросила девушка, удивленно рассматривая брелок с гномом.

— Это ключи, нужно поливать цветы… Как их? Орхидеи! И кормить собачку. Как ее зовут? — Она протянула руку к Аделине, и та попятилась. — Можно раз в неделю.

Собачка? О какой собачке она говорит? Здесь нет никакой собачки!

— Не нужно, — пробормотала Нина, подавляя желание немедленно выскочить за дверь. — Я не смогу, страшно занята. Честное слово!

Елизавета смотрела на девушку в упор, все еще протягивая руку с ключами.

— Возьмите! — сказала настойчиво. — Я вас прошу. Пожалуйста. Вы меня очень выручите.

Нина взяла, чувствуя всю нелепость происходящего, не понимая хорошенько, что нужно сделать. Торопливо побежала вниз по лестнице, лопатками чувствуя взгляд Елизаветы, смотревшей ей вслед. Выскочила из дома и придержала дверь, поджидая Аделину, сжимая в руке ключи от чужого дома. На миг мелькнула мысль бросить ключи в почтовый ящик — Нина помедлила, сомневаясь, она не умела принимать мгновенные решения, но тут Аделина выскочила на улицу и побежала к выходу со двора, и девушке пришлось побежать следом.

Глава 3. Мужчина и женщина. Поиски смысла

Он взглянул на темное окно и вздрогнул, увидев там мужчину, который смотрел на него. Не сразу он сообразил, что отражение в темном стекле его собственное. Долгий миг они стояли так, сцепившись взглядами, мужчина и его отражение, а потом он на негнущихся ногах бросился к выключателю. Комната погрузилась в темноту, и он больше не видел ни женщины на полу, ни себя в оконном стекле. Башня смотрела на него десятками глаз-окон. Он все стоял, не решаясь пошевелиться, не желая принять то, что произошло минуту назад. Время не остановилось, отсчитывая секунды, и не было ни малейшей возможности остановить его и повернуть вспять, чтобы переиграть. Он сжал кулаки, чувствуя себя загнанным зверем. Что же делать, думал лихорадочно. Уходи, произнес кто-то внутри. Уйди. Беги. Пошел вон. Это случилось. Теперь думай, как выбраться из ямы. Ты должен что-то придумать. Никто тебя не видел.

Он налег плечом на тяжелую дверь и вышел на улицу. Следующий час он просидел над стаканом пива в каком-то дешевом баре, грыз ноготь и лихорадочно взвешивал «за» и «против», понимая, что ситуация сложилась хреновая и дурная, и выход у него, похоже, только один.

Он заставил себя подняться, сознавая, что все его метания и лихорадочные поиски смысла не что иное, как уже принятое решение. А куда денешься? Безумная надежда, что если убрать за собой, зачистить, то никто и не хватится… Да, да, да! Уехала, и с концами. Он дергал себя за мочку уха, как всегда в минуты волнения, прикидывая, как и что нужно делать. Придется вернуться. При мысли, что туда нужно вернуться, желудок подкатывал к горлу. И вдруг безумная надежда: она пришла в себя, ожила, и все уже в порядке!

В любом случае придется вернуться.

* * *

Два года большой срок. Угнанный автомобиль в свое время искали, но безуспешно. Знаете, сколько машин числится в угоне? Вы не поверите! Среди пропавших не было никого, кто соответствовал бы описанию женщины в багажнике. Никто не хватился ее, бывает и так. Подростки, чуть ли не все лето живущие в палатках в Черном урочище, ничего подозрительного припомнить не смогли. Чтобы тачка свалилась в озеро? Не, не было! Да и какой дурак будет топить машину при свидетелях? Мы тут не каждый день, может, тогда дождь был или буря, или вообще облава, сказал один из тусовщиков. Как только обворуют дом отдыха, тут рядом, менты сразу сюда, мол, знаем мы вас, кто, как не вы! Шмон по палаткам и в лесу, ищут ворованное, пакуют братву в обезьянник. Ну, мы и рвем когти куда подальше. Они побегают и сваливают. Тогда можно незаметно скинуть тачку. Может, они сами и скинули. Менты. А чего? Мало ли, прибили тетку по ошибке, и концы в воду.

Версия, конечно, интересная, но уж очень фантастическая. Федор Алексеев предложил позвонить владелице транспортного средства, может, вспомнит что-нибудь стоящее. Заодно сообщить, что угнанная машина нашлась, если хочет, может забрать, ухмыльнулся капитан Астахов.

Федор как опытный переговорщик решил позвонить сам. Капитан нашел телефон, а он позвонил. Женщина долго не понимала, чего от нее хотят, говорила, что претензий у нее нет, страховку ей заплатили, правда, меньше, чем ожидалось, ну да это теперь неважно. А тогда было обидно до зеленых соплей. Новенькая «Тойота», муж отдал при разводе — ему квартира, ей машина и дача.

— Я с нее пушинки сдувала, нарадоваться не могла, месяц ревела… И самое интересное, что угнали-то с платной стоянки — около речного порта, место двадцать три, представляете? А сейчас у меня «Вольво», белая, муж подарил, — похвасталась, не удержалась. — А где ее нашли? Где? В озере? Этот козел угнал машину и свалился в озеро?

Женщина рассмеялась:

— Живой хоть? И что теперь? В тюрьму? Так ему и надо, гаду!

Ничего странного, что предшествовало краже автомобиля, она припомнить не смогла.

Федор вычеркнул вторую строчку в составленном им подробном плане мероприятий и добавил новую: «Платная стоянка, речной порт». Дохлый номер, сказал капитан. Можешь мне поверить, сторожей, скорее всего, турнули, а перед тем как турнуть, вывернули наизнанку. Тем более лет за пять до того там случилась пара угонов, сторож был замешан, репутация пострадала. Глухой номер, даже не парься.

Но Федор не внял и начал не со сторожа, а с головного офиса платных стоянок «Цезарь».

Парковка у речного порта была небольшой, всего на пятьдесят машин. Двадцать семь постоянных клиентов, остальные случайные. Красная «Тойота» занимала двадцать третий отсек, платежи поступали вовремя, клиентка пользовалась услугами этой стоянки полгода. Все три сторожа были уволены сразу после ЧП, контора частично возместила ущерб клиентке, вопрос решался со страховой компанией. Федор выписал данные уволенных, а заодно и постоянных клиентов — на всякий случай.

Он любил работать по ночам. Тишина, покой, никаких телефонных звонков, а если лето, то вообще красота — балкон открыт, ночной ветерок шевелит гардину и доносит запах ночных цветов. Думается замечательно, в голову приходят всякие интересные мысли, на столе рядом керамическая кружка с кофе, черная снаружи, красная внутри, дизайнерская. Третья, пятая… Нирвана!

Он рассматривал список с фамилиями, ожидая вспышки в подсознании, всплеска интуиции, блаженного предчувствия удачи: осторожнее, не торопись, тише, тише… И озарение! Этот! Номер восемь. И имя не такое, и фамилия… Все не такое! Подозрительный тип. А вот мы его за жабры. И окажется, что машину угнал именно он! С одной целью — спрятать в багажнике задушенную женщину и сбросить автомобиль в Черное озеро. Расчет был правильным — если бы не засуха, не факт, что обнаружили бы. Если сторожа не замешаны и не допустили на стоянку чужака, не были в сговоре, то убийца — клиент! Явился, допустим, ночью, когда сторож дремал или смотрел кино, показал пропуск и уехал на чужой машине. Вскрыть, нейтрализовать противоугонное устройство и завести двигатель для умельца не проблема. А как, по-вашему, их угоняют? Утром сторож сменился, сменщик ни сном ни духом, что ночью клиент увел чужую машину, а хозяйка хватилась через несколько дней… Как-то так. В идеале, при благоприятном стечении всяких мелких обстоятельств, беспроигрышный вариант. А что? Очень даже. Правда, сейчас везде камеры…

Ну, это так, игры воображения, напряжение серых клеток, тренировка шестого чувства. Воспарение фантазии, если хотите, тем более что ночь и тишина. И здоровенная кружка кофе. И бронзовая танцовщица в пышной летящей юбочке — тонкие ручки над головой, факсимильный Чипарус с венского блошиного рынка, поднимешь глаза, а она летит. И сразу тепло на душе. И снова нырок в подсознание. В сыске главное быть занудой, не пропускающим ни одной детали, и в то же время фантазером, рассматривающим самые нелепые версии, а также аналитиком, умеющим ассоциировать, связывать, искать прецеденты, памятуя, что ничто не ново под луной. И самое главное, твердо знать, что преступник не умнее сыщика. А зачастую глупее в силу отсутствия опыта. Если, конечно, он не серийный маньяк, а дебютант.

«Поговорить со сторожами», — Федор добавил новую строчку в свой список. Может, вспомнят ночной визит клиента. Хотя почему ночной? Не факт. Возможно, преступник угнал машину днем. Тогда он должен был иметь уверенность, что его не застукает владелица машины. В таком случае они могли быть знакомы, и он знал наверняка, что она не появится.

«Еще раз поговорить с женщиной из Швеции», — записал Федор. Спросить, кто крутился около нее — сосед по дому, по даче, может, его машина стояла рядом, перебрасывались словом-другим. Спросить о подругах и знакомых, может, кто-то выехал или просто пропал из виду… Вряд ли, конечно. Разве что для чистоты эксперимента.

И еще что-то мелькнуло раньше… Не записал, мысль ушла. Федор задумался, перебирая события дня, пытаясь нащупать мелькнувшую мысль. Что же это было? А! Вспомнил. «Рассмотреть одежду жертвы!» Одежда многое говорит о человеке, кому-кому, а ему это прекрасно известно, недаром капитан Астахов называет Федора пижоном. Есть у Федора такая маленькая слабость — красивая одежда, чего уж греха таить.

Протяжный вздох сигнала электронной почты заставил его вздрогнуть. Письмо. Федор взглянул в угол монитора, часы показывали три утра. Кому это не спится, интересно?

Глава 4. Будни копирайтера

…Копирайтер — это человек, умеющий словом продавать любые товары и услуги. Другими словами, это автор рекламных текстов.

Работа копирайтером требует наличия таланта, усердия и умения выражать мысли кратко, ярко и доходчиво, желательно слоганами… Вроде бы из Википедии.

А еще умения сочинять сказки, привирать, хитрить, юморить и находить то единственное словцо, которое прилипнет как банный лист. И будет потенциальный клиент маршировать и скандировать дома, на улице и на работе въевшийся в сознание и подсознание слоган: «Не га-зуй, сни-кер-суй! Ать-два, левой!»

Создать удачный слоган — великое искусство и большая удача, если честно. Товара много, таланта на все не напасешься, а потому сходит и средний уровень. Главное, легкость, доступность, краткость, доверительность и уникальность. Последнее, как вы понимаете, штучный товар. Рецепт следующий: название бренда, точка, затем короткая убойная фраза. Например: «Мерседес». Твой путь к успеху». Или: «Галстуки «Абогадо». Символ вашего превосходства!» А вот еще: «В носках «Арлекино» вы оторветесь от земли». Между прочим, последнее мое.

И так далее. Такую прозу, как заметил один отечественный писатель, можно гнать погонными метрами.

Еще неплохо бы использовать узнаваемое лицо. Оно — половина успеха. Известная всему миру кинодива в прозрачном пеньюаре из «В. Сикритс» — и можно вообще без слов. В смысле: ах, нет слов! Правда, ее гонорары кусаются.

По секрету! Никто нас не подслушивает? Всегда можно позволить себе слегка как бы плагиатец. Спереть у коллеги, переделать, замаскировать, сместить акценты — и вуаля! Реклама подтяжек превратилась в рекламу автомобиля «Бьюик». Знание иностранных языков приветствуется, поскольку расширяет поле охоты.

Например: «Coco. Paris. Ведь вы этого достойны» — типичный плагиат с французской версии: красотка в экстазе, не верит собственному счастью — в руке зажат флакон «Шанель номер 5». Идеи носятся в воздухе, бери — не хочу. Заверение, что вы достойны — красиво, удачный ход. Именно вы! Не она, не они, а вы! Потому что вы лучше! Не жмитесь, не жалейте на себя, потому что вы достойны!

Причем на женщин это действует сильнее, чем на мужчин. Женщина вся в ожидании чуда, а мужику пофиг.

Слово сбивает с ног. Слово-изюминка бьет наповал.

Однако ни один учебник ремесла не скажет вам, что хороший копирайтер должен быть занудой. Усидчивым, дотошным, пробующим слово на вкус занудой. «Зануда-копирайтер» — это должно расценивать как комплимент. «Зануда-копирайтер» с оголенным нервом.

Из примеров удачной рекламы: «Stimorol». Иногда лучше жевать, чем говорить!» Лучше не скажешь. Смешно, легко, усвояемо, давно живет собственной жизнью.

А вот, например, из рекламы девятнадцатого века, уже давно забытая классика:

«Мужчина из общества без шляпы Нокс — пьеса «Гамлет» без Гамлета». На картинке шикарный мачо в шикарной шляпе.

«Девушка в корсете от мадам Леру всегда выигрывает!» На картинке томная красотка с осиной талией, в руке клюшка — она играет в гольф.

А реклама средств для похудения! Это же целое искусство! Попробуй, придумай что-нибудь новенькое! Например, вопросик: «Вам куда? Нам сюда!» И две двери: одна безобразно широкая, другая — узкая.

Или вот еще, очень миленько: папа обращается к сыну, очаровательному мальчугану двух примерно лет: «А теперь, сынок, я расскажу тебе о том, что должен знать настоящий мужчина! Берем печеньку «Салют» и макаем ее в молоко! Вкусно?»

Вот это талант!

Еще вопрос: нужно ли говорить покупателю правду? Ха, да разве это вопрос? Вполне дурацкий. Нет, конечно! Вернее, это не ваше дело, уважаемый копирайтер, и не ваша проблема. Вот когда вас потянут на полиграф, тогда да. А так не ваша — и точка. Вы этот баттерслим и в рот не возьмете, но клиент должен усвоить, что оно вкусно и способствует похудению без всяких усилий и диет. Мы рабы восприятия и дети слова, мы беззащитны перед словом, нас можно убить словом или окрылить. А кроме того, нам нужно все и сразу. Есть один старый фильм про копирайтера, который слегка слетел с катушек и стал говорить правду. После опуса «Без нашего слабительного у вас будет запор, а потом рак, и вы умрете», его отправили в психушку. Но самое странное, аптеки не успевали заказывать рекламируемый товар. Народ внял! Очереди растянулись на полгорода. Вот и получается, что секрет успеха — в искренности. Как только вам удастся ее изобразить, считайте, что дело в шляпе.

В психушке герой привлек к сочинению коллег-пациентов под девизом: «Только правда, одна правда, ничего, кроме правды!», и те стали выдавать на-гора шедевры вроде: «Почему «Сони»? Японцы маленькие, у них глаза ближе к интегральным схемам, и они лучше видят». «Ягуар»! Крутая тачка для крутого мачо. Все телки твои!» «Сигареты «Парадиз»! Рак легких — возможно! Божественный вкус? Да! Сейчас и сегодня!»

Даже об усыновлении собаки: «Собаки делают твою жизнь счастливее… Немного безнадежно, да?»

А вот еще реклама очков в картинках. Женщина без очков — дурочка с переулочка. Ну и физиономия! А в очках — леди. Мужчина без очков — небритая морда, очкастый хмырь в трехдневной щетине — интеллигент и тонкая натура.

Можно крутить пальцем у виска, фыркать и пожимать плечами, но ведь работает! Абсурд тоже товар. Немного сюра только на пользу. Цепляется как ириска к зубу, не отдерешь. Дает ощущение уникальности и, как ни странно, честности. Говорят, идиоты честны, потому что не умеют врать, какого-то гена не хватает.

Понимайте как знаете.

Слоган копирайтера: «Заставь его оглянуться! Влупи ему по мозгам! Дай пинка!» Он — это условный покупатель.

Мое. Придумано мною. Запатентовано. Шучу! Действительно мое, но разрешаю пользоваться. Берите, не жалко. Я еще себе придумаю.

Итак, над чем работаем сегодня?

Кстати, разрешите представиться. Нина Яницкая, копирайтер, не замужем, бойфренда тоже нет, зато есть собака, такса по имени Аделина. Немного безнадежно, да? И квартира. Детдом выхлопотал мне комнату в малосемейке, и после шести лет упорного выпуска рекламного продукта мне посчастливилось поменять ее с доплатой на вполне приличную отдельную квартиру на четвертом этаже в неплохом районе. Это было счастье! Чистое незамутненное восторженное счастье. И еще балкон! С него-то я и начала налаживать свой быт. Купила крошечный белый плетеный столик и два креслица, втиснула их в невеликое пространство балкона и уселась праздновать: красное вино, черешни и два пирожных. Как утверждается в популярной рекламе: «Вы ведь этого достойны!» Плюс вид на парк! Не столько парк, сколько скверик — с десяток деревьев и яркая клумба в центре, но вид же!

Вы можете спросить, как это мне пришло в голову удариться в рекламу и что для этого понадобилось. Трехмесячные интернет-курсы, отвечу я, широкий кругозор и способность шутить даже на собственных похоронах. Непотопляемость тоже пригодилась — для жизни в первую очередь. Да, еще диплом учителя географии и истории. Он тоже поспособствовал кругозору.

Сцепи зубы и шагай, учил меня названый брат Костик. Нам не повезло с самого начала, но мы выгребем, слышишь, сестренка? Сцепи зубы, и вперед! И улыбайся, черт бы тебя подрал! Смейся над собой первая! И многое другое.

Я даже составила памятку выживания от Костика Вороны. Это не прозвище, а фамилия: Константин Ворона. Получилась маленькая книжечка, тридцать семь страниц всего. Если любопытно, можно найти интернет-версию, называется «Вороньи советы».

Костя — тренер по боксу, работает в Испании, женат на испанке. Зовет в гости, я обещаю… И остаюсь дома. Ты как моль в коконе, сердится Костя. Неужели? Я рассматриваю себя в зеркало. Ну… При известной доле фантазии, может, и моль. Вам бы макияжик поярче, уважаемый копирайтер, «потому что вы достойны»! Не привыкла. Первый раз накрасила губы в двадцать четыре. И все время облизывалась, испытывая дискомфорт. А на тени вообще аллергия, глаза сразу краснеют, чисто кролик. А тут еще дурная привычка сидеть за компом по ночам. Впрочем, днем тоже.

Вот приедешь, моя Лорка научит тебя боевой раскраске. Лорка — Долорес, Костина половина, танцовщица, женщина южная, яркая, горячая в отличие от выдержанного и спокойного супруга. А то как моль в коконе. Опять!

Разве моль бывает в коконе? А если мне хорошо в коконе? А если я не хочу выходить из кокона? Если я люблю сидеть за компом и пить красное вино на балконе? Сидя на плетеном креслице. Их два, я сижу то на одном, то на другом. Аделина тоже сидит то на одном, то на другом. Она любит сидеть мордой к парку, потому что там гуляют собаки. Она тоже не прочь погулять там, но мне парк не нравится — сразу начинают приставать другие собачники, все толкутся друг у дружки на голове, здороваются, знакомятся, дружатся, обсуждают собак. Мешают думать. Я все время сочиняю слоганы — в парке, на улице, в магазине. Крутятся мыслительные шестеренки. Поэтому мы гуляем в парке у реки. Вернее, бегаем по утрам. С шести до семи. И я снова сочиняю. Почти никого нет — бегают такие же немногочисленные ранние пташки, тишина, покой, хорошо думается, никто не пристает. Ну, такая уж я есть! Моль в коконе. Прекрати, говорю я себе. Не моль, а бабочка. Спящая бабочка-царевна. Пока в коконе. Придет время, бабочка проделает в коконе дырку, расправит крылья и полетит далеко-далеко.

Бабочка! Из полупрозрачной бумаги, на нитке, красно-голубая с черными кружочками на крыльях, с маленькими выпуклыми глазками-бусинами. Нажмешь кнопку на спинке — она летит! Гудит моторчик, она летит зигзагами, ударяется в стены и падает. Тут же снова взлетает. Хрупкая и прочная, не ломается. Бьется о стены и не ломается. Что за бабочка, откуда странная память — не знаю. Не было у меня никогда такой бабочки! Может, из сна? Или из жизни до? В детдом я попала в три года после аварии, в которой погибли родители. Они погибли сразу, а на мне ни царапины. Может, была когда-то игрушка, красно-голубая бабочка с черными кружками на полупрозрачных крылышках… Конечно, была! Иначе откуда бы ей взяться в моих снах? Странная игрушка. На нитке летают самолетики и драконы, а тут бабочка. Я отчетливо вижу, как она взлетает вверх, потом в сторону, потом со стуком ударяется о стену и падает. Жужжит моторчик, спрятанный в брюшке. Бабочка снова взлетает — и снова в стену. Я чуть не плачу, понимая, как ей больно. Я боюсь, что она сломает крылышки, я понимаю, что не нужно нажимать на кнопку, и нажимаю снова и снова. И все повторяется. По заданной орбите, на нитке, с которой не сорваться и не улететь прочь…

Что это значит? Бабочка — это я? По кругу, в четырех стенах, на недлинной нитке… Что это? Судьба?

Не знаю. Может, ничего. Просто игрушечная бабочка на нитке. И все. Бабочка, и больше ничего. Просто странная бабочка. Летит и падает. Отряхивается и снова летит. Пока не ударится слишком сильно и больше не взлетит. Какие глупости! Не надо так драматично смотреть на жизнь.

Кстати, о странностях… Эта женщина из парка, Елизавета! Элиза. Сунула ключи и листок из блокнота с номером телефона. Ключи надо было оставить в почтовом ящике, зачем мне чужие ключи? Два ключа и гном-брелок. От входной двери… Тоже странность! Для тех, кто не может запомнить код? И от квартиры. Вот так за здорово живешь доверить свой ключ совершенно незнакомому человеку? Странная женщина. Необычная. Потерянная. Непонятно, как она попала в парк. Говорит, что сова и смотрит по ночам кино. Оглядывается, словно не узнает… Она так и сказала: «Что-то непонятное… Не понимаю… Я вас знаю?»

Холодок бежит у меня вдоль хребта, я вспоминаю мгновенный укол страха — там, в ее доме… Даже Аделина испугалась и не захотела подойти, хотя страшно любит знакомиться. Что это было? Надо бы позвонить и спросить, как она. Сбрендила от одиночества? Смотри, копирайтер на нитке. Смотри и делай выводы. Оторвись от экрана и сгоняй в Испанию! Там жгучая красотка Лорка научит тебя любить жизнь и себя. И краситься тоже научит. А Костик будет смотреть на своих девочек и молча ухмыляться.

Похоже, она боялась. Я снова вспомнила свой страх…

Ладно, ладно, примем к сведению. Одиночество не есть хорошо, никто и не спорит. А теперь к нашим баранам. Итак, над чем работаем сегодня? Два новых аромата от среднеизвестной компании. Унисекс и романтическая женщина. Чем пахнет унисекс? Деревом, кожей, лавандой и черным перцем. А романтическая женщина — бергамотом, мятой, лаймом… и т. д. Жаль, не прислали образцов, интересно было бы вдохнуть и проникнуться.

С унисексом… Кстати, называется парфюм «Эль Торо», что в переводе с испанского, кажется, бык, нормально. Никаких слюней. Стиль агрессивный. Никаких сюсю-мисю, запах навоза и пота — настоящий запах мачо. Некий культовый автор однажды сказал, что от настоящего мужчины должно пахнуть луком и по́том. Во-во, навозом, луком и по́том. Современным неженкам мужского пола не понять, но тем не менее хочется чувствовать себя мачо.

«Эль Торо». Нападай и выигрывай!»

Напоминает всегда выигрывающую девушку в «корсэте» от мадам Леру. Ну и что? Все уже когда-нибудь было.

«Эль Торо». Ставь на силу!» Или: «Эль Торо». Иди и побеждай!» «Эль Торо». Запах свободы. Ты это заслужил». «Ты еще не купил «Эль Торо»? Тебя не поймут».

И так далее. С этим более-менее. А теперь прекрасная незнакомка. Новый аромат от Бриззано «Golden Amber», флакон в виде спирали, пробка в виде чалмы, цвет в виде шампанского. Тяжелый, пряный, густой аромат: бергамот, ваниль, жасмин, корица, пачули и сандаловое дерево. Роковой аромат для роковой женщины. Золотой янтарь.

«Бриззано. «Golden Amber». Потому что вы достойны».

О господи!

«Бриззано. «Golden Amber». Только для тебя».

Не надоело? Безлико и банально. Добавить мрачности и стервозности. Почему-то стервы нынче в моде, всем хочется быть стервой, у стервы красивая, полная приключений жизнь — мужчины, бриллианты и лимузины. В бананово-лимонном Сингапуре, одним словом. Ничего не меняется.

Получайте дозу стервозности, девчонки, не жалко. Что-нибудь, что-нибудь… Сейчас!

Никаких «нежных нот лесного шиповника, июньской зовущей земляники, июльского дождя, мускусных нот жасмина» и розовых соплей. А также «шлейфа изысканности, благородства и желания». Реклама — тот еще коктейль. Сделайте нам красиво, дайте нам праздника. «Изысканности, благородства и желания шлейф, оставляемый женщиной…» А-а-а! С ума сойти, как красиво! Просто офигеть.

Женщина — жесткое слово, мрачное, сильное… Как передать? Решительная поступь, тайное свидание, тяжелый убойный аромат, желтый флакон, пробка в виде чалмы, взгляд исподлобья. Вамп. Восток. Гарем. Верблюды. Ослы. Стоп! Куда тебя несет?

«Аромат мечты». Хило, избито, нет изюминки. Аромат мечты, роса юности, родник надежды… Бр-р-р!

Думайте, прекрасная моль в коконе на нитке. Поройтесь в Сети. Поищите свежую струю. Напрягите извилины.

«Бриззано. «Golden Amber». Ты — лучшая!»

«Бриззано. «Golden Amber». Ты — янтарная пантера».

«Бриззано. «Golden Amber». Дерзкая в ночи».

Да что это с тобой? Имей совесть.

Глава 5. Шаг в нужном направлении

Выстрел насчет сторожей — и осечка. Один умер, другой подсел за разбойное нападение, третий — в наличии, но ничего припомнить не может. Уволили его незаконно, у него вообще был отгул всю неделю. И вообще он работал там всего ничего — три месяца. Нашли козла! Ну и черт с ними. Если тачку угнали с их стоянки, то только свой. Сторож? Вряд ли, а вот клиент мог стопудово. Как? Зашел ночью, показал пропуск, выехал на чужой тачке. Никто бы не кинулся проверять, особенно если старый клиент. На другой день снова зашел, взял свою. И шито-крыто. Тем более если хватились через неделю. Журнал регистрации, конечно, есть, но сами понимаете. А камера все время вырубалась. Как гроза, так сразу и вырубалась!

Мысль насчет когда «хватились» была интересной, и Федор Алексеев, не откладывая дело в долгий ящик, снова позвонил шведской женщине. Она удивилась и, кажется, обрадовалась возможности поболтать с соотечественником. Да, машина исчезла, когда она была в Египте. Вернулась красивая и загорелая, а тут такой подарочек. Заявление написала двадцать пятого августа: «Как сейчас помню!» Она радостно рассмеялась. Помнит ли соседей по стоянке, проявлявших интерес? Она задумалась. Федор терпеливо слушал шорохи эфира. Наконец она сказала, что, да, были соседи, здоровались, перекидывались парой-другой слов, приличные вроде люди. А при чем тут они? Это же хулиганье угнало и утопило. О женщине в багажнике она, разумеется, ничего не знала. Какие имена, удивилась, никто ни с кем не знакомился. Машина рядом со мной стояла американская, «Форд» вроде, серая. Хозяин нормальный мужчина, всегда комплименты говорил, но без хамства. Потом его место заняли. На вопрос, когда он исчез — до Египта или после, она ответить затруднилась. Бегала к ним как дура, надеялась, а вдруг покатались и вернули, а там стояла уже другая машина.

Они почти подружились, и она пригласила его в гости. Федор обещал быть.

«Серый «Форд», — записал Федор на листке. Можно попробовать…

Он позвонил капитану Астахову и напомнил о своей просьбе. В итоге выяснил, что платье жертвы, судя по ярлычку, родом из местного Дома моделей «Икеара-Регия». Бинго, сказал себе Федор. Почти. Владелица Дома моделей была старинной знакомой Федора, приятельницей, можно сказать, еще со времен расцвета его полицейской карьеры. Регина Чумарова, знойная женщина, она же паровой каток, торпеда, хабалка и скандалистка. Такую характеристику однажды выдал партнерше совладелец Игорек Нгелу-Икеара, тоже добрый знакомый Федора. Кстати, пересеклись они когда-то по тому самому делу, о котором упоминал капитан, — убийству известной тележурналистки, чье тело было найдено у Черного озера. Похоже, имели место быть бег по кругу и возвращение к истокам.

Величественный мажордом в красной с золотом ливрее и фуражке с блистающей надписью «Икеара-Регия» распахнул перед ним дверь. Федор, памятуя, где сидит Регина, поднялся на второй этаж. Из раскрытой двери кабинета несся крик и шум падающей мебели — похоже, там дрались. Федор растроганно улыбнулся — здесь ничего никогда не меняется! Заклятые враги-партнеры пребывали в состоянии перманентной войны. Прущая напролом крикливая Регина и иезуит Игорек, убивающий спокойствием и сарказмом. И ревность, конечно. Регина в свое время заведовала скромным ателье индпошива и звезд с неба не хватала, а Игорек — дизайнер от Бога. Сказывалась кровь двух рас, белой и черной: мама Игорька — наша женщина, папа — кениец, в итоге — великий артист. Однажды они пересеклись, Игорек стал работать на Регину, дела пошли в гору, и гадкий утенок, ателье «Ромашка», превратился в прекрасного лебедя — Дом моделей. Но Регина была бы не Региной, если бы не лезла командовать и давить местечковым вкусом. Игорек брыкался, сколько хватило сил, а потом сдался и укатил делать карьеру в столицу. Ателье «Регина» стремительно пошло на дно. Потом дизайнер вернулся, не преуспев, и они снова сцепились в клинче — боец в весе пера, легкий и подвижный Игорек, и молотобоец и каменная баба Регина. В итоге родился совместный проект «Икеара-Регия», в статуте которого черным по белому записали, что совладелец Регина сидит на финансах и отчетности, а творчеством занимается совладелец Игорек. Совладельцы! Регина сопротивлялась и торговалась изо всех сил, Игорек высокомерно поворачивался спиной и хлопал дверью. Через месяц Регина сдалась.

Федор вырос на пороге в тот момент, когда Регина занесла руку, собираясь швырнуть в делового партнера голого деревянного человечка с руками-ногами на шарнирах — символ Дома, придуманный Игорьком. При виде Федора она от своего намерения отказалась и со стуком вернула куклу на место.

— Федя! — воскликнул Игорек, бросаясь к не успевшему увернуться Федору, заключая его в объятия и расцеловывая в обе щеки. — Федечка!

— Философ! — рявкнула Регина. — Живой!

Она выбралась из-за стола, отпихнула Игорька.

— Отпусти! Задушишь! — И тоже обняла гостя. — Красавец ты наш!

Растроганные, они молча смотрели друг на дружку, вернее, присматривались, отмечая метки времени. Седина в волосах, три-четыре лишних кэгэ, морщинки, обильно заштукатуренные и закрашенные… Эх, время!

Регина была, как всегда, в белом. Белая открытая блузка, белый жакет на спинке стула, короткая юбка, открывающая коленки с наплывом, каскад бирюзовых бус и браслетов — не иначе, дизайн Игорька. Тот был в желтом, расшитом золотом длинном сюртуке с большими золотыми пуговицами, в желтой же, распахнутой до пупа атласной сорочке, в оливковых кожаных очень узких штанах с напуском на щиколотках. Оба были до невозможности хороши.

— Регина, прекрасно выглядишь, — искренне сказал Федор. — Все молодеешь!

— Да ладно тебе! — отмахнулась Регина. — Этот же, — она кивнула на Игорька, — все кишки вымотает! День за три, не поверишь.

— Ага, как же, кто кому! — Игорек подмигнул Федору. — Отметить надо бы… Регина!

— А как же! Моментом сообразим! — Женщина проворно достала из тумбы письменного стола квадратную бутылку виски. Приказала Игорьку: — Достань там из холодильника!

Тот снова подмигнул Федору. Вынул из блестящего холодильника пластмассовые коробки с какой-то снедью, лимон и ведерко со льдом.

Они пододвинули стулья к столу и сели. Регина разлила.

— Первая колом! Поехали, мальчики! Эх, хорошо!

Они выпили. Регина крякнула, закусила лимоном. Страшно сморщилась. Игорек цедил медленно, насыпав в стакан доверху ледяных кубиков. Федор не допил и отставил рюмку, соврав, что за рулем.

— Не свисти! — Регина ляпнула здоровенной лапой по столу. — Не выпустим!

— Не выпустим, — вторил Игорек. — Как ты вообще, Федя?

— Не женился? — ухмыльнулась Регина. — Бабы небось на шею вешаются?

— Не встретил пока, — сказал Федор. — А ты?

— Я? — Регина задумалась. — Разве сейчас мужик пошел? Хлипкий, капризный, все на халяву норовит. Был бы ты постарше, Федя…

Игорек фыркнул.

— Ладно! Поехали! — Она снова разлила и смерила Игорька ироническим взглядом: — Тебе тоже или хватит?

Игорек прикрыл стакан ладошкой.

— Кто б сомневался, — хмыкнула Регина. — Вторая соколом! Федя, за тебя!

Она снова лихо опрокинула. Игорек возвел глаза горе, чуть отхлебнул и выразительно взглянул на Федора.

— Третья мелкой пташечкой! — объявила Регина.

Она побагровела и все время улыбалась. Язык у нее стал слегка заплетаться. Похоже, она сделалась совершенно счастлива и все время повторяла:

— Федечка, красавец ты наш! А вот сделаю тебя лицом Дома, а? Согласен?

— Я уже предлагал, — сказал Игорек. — Он не хочет! Федя, может, передумаешь?

— Ученики не поймут, — отбивался Федор. — Засмеют, им только попадись на зуб. Кстати, хотел спросить…

Он попытался перейти к делу — не дали.

— Есть замшевый пиджак, твой размер, — закатил глаза Игорек. — Со скидкой! Элитная продукция.

— Я подумаю, спасибо. Кстати, о пиджаках. Хочу спросить о женщине, возможно, вашей клиентке…

Игорек и Регина переглянулись.

— Старые дрожжи, — сказала Регина. — Без тебя никак? Как там твой дружбан, этот… Старлей Астахов!

— Капитан. Нормально, трудится.

— Хочешь спросить о женщине с Черного озера? — ухмыльнулся Игорек. — Между прочим, я так и сказал Регине: без нашего Федора тупик! И оказался прав. Ты хочешь сказать, что она была нашей клиенткой?

— Снимаю шляпу! — восхитился Федор. — Думаю, она была вашей клиенткой. На ее одежде ваша этикетка.

— Что это?

— Жакет, цвет красный, отделка коричневая, длинный…

— Помню! «Мулен Руж»! — воскликнул Игорек. — Шикарная модель!

— Это правда, что ее убили? Или сама упала? — спросила Регина.

— Что значит сама? В багажнике? — фыркнул Игорек.

— В багажнике?! — не поверила Регина. — Он засунул ее в багажник? Сволочь! Ну, мужики! А ты говоришь.

— Ты прямо как пришелец, — сказал Игорек. — Андроид! Я ж тебе рассказывал. Память тренировать надо.

— Пошел ты! Ничего ты мне не рассказывал, я вообще неделю болела.

— Ага, болела она! Не надо ля-ля. Ты еще скажи, что…

— Не вспомните, кто купил такой жакет? — перебил Игорька Федор. — У вас, как я понимаю, штучный товар, не массовый…

— Четыре было. Два купили приезжие, два местные. Местная дива из драматического, Стася Вильмэ. Вроде жива, забегала на днях. Еще один… Не помню, как звали, типа Лера, фамилии не знаю, платила кешем. Этой давно не было. Ты думаешь…

— Как она выглядела?

— Платиновая блондинка, рост сто шестьдесят семь, девяносто, шестьдесят, девяносто пять. Она?

— Что ты о ней знаешь? Где работала, статус… Все!

Игорек пожал плечами.

— Не работала, — сказала вдруг Регина. — Помню я ее. Лера, точно, примерно тридцать, не замужем. Был мужик, не жадный. Она еще взяла «Горный ирис» и…

— Платье! Моя модель, — похвастался Игорек. — Синее.

— Что-то о себе рассказывала? Где проживала, адрес? Доставка ваша или забирала сама?

— Сама. Помню, он заезжал за ней.

— Какая машина?

— Темная… Не очень.

— Может, серая?

— Может. Не помню.

— Какие-то особые приметы? Может, рассказывала про друга…

Регина задумалась. Игорек выразительно дернул бровями.

— Они жили около площади рядом с башней! — вспомнила Регина. — Она говорила, что башня портит пейзаж и сквозняки от нее. Из себя ничего особенного, смой краску — в толпе не заметишь.

Башней назывался семнадцатиэтажный жилой дом, строительство которого было сопряжено со скандалами и судебными процессами. Под него откусили часть сквера и старый двор с детской площадкой. Народ протестовал, ложился под самосвалы, но башня росла как заколдованная и все-таки была построена.

— Она была певицей! Точно! Пела в «Прадо». Лера! — воскликнул Игорек.

— Спасибо, ребята! Вы мне очень помогли, — сказал Федор искренне.

Платиновая блондинка по имени Лера… Валерия? Элеонора? Пела в «Прадо» — самом крутом городском ресторане, жила в центре, около башни, даже параметры в наличии. Ну что ж, это результат.

Глава 6. Письма незнакомки

Да, действительно, была такая, сообщила Федору Алексееву главный администратор «Прадо» — девушка в строгом черном костюме по имени Светлана. Не Валерия и не Элеонора, а Лариса. Лариса Огородникова. В штат она не входила, работала по контрактам, а пару лет назад уехала за границу, вроде в Германию. Были проводы, доверительно сообщила Светлана, а зачем вам? Федор улыбнулся и сказал, что его друг был в городе проездом, увидел эту девушку, не может забыть, не спит и т. д. Светлана растаяла. Девушки любят про любовь.

— Уехала! Проводы закатила, счастливая, радостная! Как сейчас помню, двадцать первого августа, а на другой день у нее самолет. Хорошая девка, свойская, правда, шебутная. Обещала звонить, но, знаете, как это бывает. Уехала и забыла. Новые знакомства, может, вышла замуж за немца.

Да уж, подумал Федор, вышла. Вся вышла.

— Она поддерживала с кем-то близкие отношения? — спросил он. — С кем-то из ваших дружила?

— Дружила! — Светлана на миг задумалась. — С зав-хозяйством. Была у нас такая, Елена Окуневская, уволилась… Ну да это наши местные разборки, — оборвала себя. — А так вроде ни с кем особенно, у нас много новых, народ приходит и уходит, текучка страшная. Договор можно посмотреть в кадрах, если интересно, только нужен официальный запрос. А фотки на рекламном сайте «Прадо» висят до сих пор. Адрес Огородниковой есть, пожалуйста! Адрес Окуневской? По-моему, тоже есть. Сейчас!

Она была красотка, эта Лариса Огородникова, судя по фотографиям на сайте. Лера, уехавшая за границу, а на самом деле, возможно, и не уехавшая вовсе. Возможно, это ее тело было обнаружено спустя два года после убийства в багажнике красной «Тойоты», угнанной со стоянки в речном порту. Обнаружено совершенно случайно, благодаря засушливому лету…

Федор рассматривал фотографии молодой женщины.

Впору было задать себе вопрос: что это? Цепь случайных случайностей или случайных закономерностей, в силу которых все тайное рано или поздно становится явным? Что же случилось с Лерой Огородниковой? Почему она не уехала и как оказалась там, где оказалась? Если, конечно, это она. Что же с тобой случилось, Лера? Случайное убийство? Не похоже. Уж очень четко спланировано действо: слухи об отъезде за границу, никем не замеченное исчезновение, угнанная машина, и концы в воду. Двадцать первого прощальный банкет, двадцать второго отлет в Германию, тогда же, видимо, была угнана машина, что было обнаружено не сразу, а спустя несколько дней, и только двадцать пятого владелица написала заявление. Кстати, надо напомнить капитану проверить всех улетевших в Германию двадцать второго августа. Поезда тоже. Она могла уехать машиной… Значит, проверить, пересекала ли границу.

А теперь поговорим с подругой Леры, Еленой Окуневской, решил Федор. С этого и начнем.

Он достал из папки адрес: Пятницкая, дом восемнадцать, квартира четыре. Центр, недалеко. Похоже, предстоит момент истины: Окуневская скажет, что общается с Лерой по скайпу, что у нее все в порядке, она там счастлива и возвращаться не собирается. Или: загуляла моя Лерка, на связь не выходит, мобильник не отвечает, обрубила все связи, а ведь как дружили! Никаких секретов. Окуневская несомненно знала бойфренда подруги — не могла не знать, и мы осторожненько потянем за ниточку…

Ощущение скорой развязки охватило Федора — скорой развязки и удачи. У него даже нос зачесался в предвкушении интересных событий.

Он несколько раз позвонил в дверь квартиры Окуневской, но ему не открыли. Разочарованный, он вышел из подъезда в пустой двор и остановился, раздумывая, что делать — подождать или зайти позже. Спросить было не у кого, двор был пуст.

— Ищете кого, молодой человек? — окликнули его с балкона на втором этаже. Федор поднял голову, прикрыв глаза ладонью как козырьком от солнца, и увидел толстуху в сарафане, перегнувшуюся через перила.

— Ищу Елену Окуневскую, — доложил он, обрадованный, поздравляя себя с удачей — знал он таких толстух, которых хлебом не корми, дай посплетничать.

— Да она ж умерла! — всплеснула руками толстуха. — Два года уже. А вы ей кто будете?

— Как умерла? — не поверил Федор.

— Угорела от газа. Она и раньше пила, а когда выгнали с работы, вообще ушла в запой, — толстуха понизила голос. — По пьяни поставила чайник и уснула. Чудом весь дом не взорвался. Слава богу, Витек учуял… Вернее, его собака! Стала выть и царапаться. Они в одной квартире жили, в разных комнатах. Ее муж свою комнату в карты проиграл. Ну, Витек дверь и вышиб! Газ прикрутил, вызвал аварийку и «Скорую», да поздно было.

Возбужденная толстуха упоенно выкладывала все, что знала о соседке, и Федор подумал, что она скучает.

— Когда это случилось? — спросил он.

— Два года будет пятнадцатого сентября, как сейчас помню. А вы ей кто?

— С работы, — соврал Федор. — Ей причитается кое-что, а она не идет.

— И не придет! — сказала толстуха. — Поздно хватились. Хорошая женщина была, царствие ей небесное, душевная. Хоть и пила. Муж подзаборник и картежник, она его сколь могла тянула, а он квартиру проиграл, шаромыжник. И на похороны не пришел, мы по соседям собирали.

— А родные?

— Одна она, никого больше не было. Она не отсюда. И с мужиками не везло. Да и где они, эти мужики! — Толстуха махнула рукой. — А много хоть денег?

Федор чуть не спросил: «Каких денег?», но чудом удержался и сказал:

— Не очень. Спасибо большое.

— Не за что, — сказала толстуха. — Заходите.

Такого поворота Федор не ждал. Окуневская погибла спустя почти месяц после убийства Огородниковой — похоже, ниточка оборвалась. Если это Лариса Огородникова, поправил он себя. А как связана с ее смертью смерть Окуневской? Случайность это или нет? На первый взгляд нет, газ — опасная штука, а что там случилось на самом деле… Тем более Окуневская пила.

Что же дальше? А дальше поспрашивать в домах рядом с башней о Ларисе Огородниковой и показать народу ее фотографию. Если она жила в каком-то из домов в том районе, соседи ее обязательно вспомнят. И еще надо рассмотреть хорошенько список постоянных клиентов парковки…

Он позвонил капитану Астахову и отчитался о проделанной работе. Сказал, что погибшую, возможно, звали Лариса Огородникова, была она певицей в «Прадо», проживала в одном из домов около башни. Надо бы походить с фотографией по жильцам окрестных домов, ее обязательно вспомнят — человек всегда оставляет след. Возможно, ее друг все еще там. Капитан был, как всегда, страшно занят, поэтому не стал развивать тему мутной философии и допытываться, откуда дровишки, только и буркнул, лады, сделаем. Аплодисментов разочарованный Федор не дождался, на что втайне рассчитывал.

Он проверил почту, никто ему не написал, и он перечитал ночное письмо от корреспондента, подписавшегося: «Кошка драная». Первое письмо он получил около полугода назад. Судя по всему, писала женщина. Не мужчина же! Ни одному существу мужского пола не пришло бы в голову подписаться «Кошка драная». Подивившись странной фантазии, Федор не обратил на письмо особого внимания — решил поначалу, что это розыгрыш учней. Розыгрыш и своеобразное признание в любви. Капитан Астахов издевался над Федором, вешая на него кучу влюбленных студенток и аспиранток, и объяснял озабоченному Савелию Зотову, почему Федор никогда не женится. Что он, совсем дурак? На хрен? — вопрошал капитан. А любовь? — спрашивал трепетный Савелий, воспитанный на женских романах. Капитан отвечал демоническим хохотом.

Кошка драная сообщала, что давно собиралась написать, но стеснялась, посещала его семинары, разделяет его взгляды, накопила ряд животрепещущих вопросов и жаждет получить ответы в философском ключе и смысле.

Он не стал отвечать, не желая нарываться на дурацкие шуточки недорослей, но после третьего письма задумался и перебрал знакомых девушек, пытаясь выявить пишущую барышню. Неглупа, много читает, язык подвешен, способна четко и экономно донести мысль. И самое главное: одинока. Работает по ночам, тогда же пишет письма. О чем? Первое письмо было ни о чем, ознакомительным, так сказать; во втором спросила о коллективном разуме человеческого социума… Был у него когда-то такой семинар для «вольников» — то есть открытый для посещения всеми желающими, во время каникул. Он собирал материал для монографии о поведенческих стереотипах. Приходили разношерстные слушатели, в основном пенсионеры, будущие абитуриенты и всяческие одиночки, которым не хватало общения, а хотелось поговорить или высказаться. Была парочка неадекватов, которые несли запредельное про параллельные миры и голоса в голове. Был школьный учитель математики, ныне пенсионер, открывший загадку Бермудского треугольника: оказывается, подвижная магма болтается внутри земного шара на манер желтка в яйце, что вызывает перепады в силе тяжести, из-за чего, в свою очередь, приключается гибель кораблей и самолетов в определенных точках планеты. Таких точек десять, но знают в основном про Бермуды, так как они на виду. Тут же разгорелся спор «физиков» с «лириками» — последние считали, что причина гибели в затонувшей Атлантиде, в крайнем случае в подводных поселениях инопланетян, которые включают специальное излучение, чтобы отпугнуть любопытных. Шум стоял страшный, каждый хотел высказаться. Федор не вмешивался, наблюдал и присматривался, получая живейшее удовольствие и в который раз убеждаясь в свойственной человеку жажде общения. Не хлебом единым, одним словом. На последующих семинарах обсудили летающие тарелки, Илона Маска, колонии на Луне и Марсе, а также всеобщее падение нравов и морали. Некоторых участников он помнил, кого-то даже знал по именам, но не было среди них никого, кому подошел бы «кошачий» ник. Не было таких на занятиях. То ли она стояла за дверью, то ли была совсем никакая. До такой степени никакая, что он ее не запомнил. Кошка драная. Безликая, незаметная, не бросающаяся в глаза. А список посетителей он не составлял, они просто расписывались в журнале — сугубо для статистики. Федор не поленился, пролистал журнал: корявые записи, нечитаемые каракули, кривые инициалы…

Кошка драная… Что это, по-вашему? Самокритичность, чувство юмора или кокетство? Попытка заинтересовать? После третьего письма он все-таки ответил. Сухо, в двух словах. Извинился, что не отписался сразу, сослался на занятость и сообщил, что семинары возобновятся на осенних или зимних каникулах. Ничего личного. Она поняла, и письма прекратились на три или четыре месяца. А вчера ночью она снова напомнила о себе. Никаких философских тем, никаких попыток произвести впечатление, никакого выпендрежа и никаких понтов, выражаясь студенческим сленгом. Сообщила, что вокруг много странных людей. Как будто это такое уж открытие. Людей с Луны, которым неуютно на Земле, потому что они здесь чужие. В полнолуние они смотрят на Луну и разговаривают с ней. Иногда воют. Это они так плачут.

И знакомая подпись: «Кошка драная». Федор перечитал послание несколько раз и задумался. Она, похоже, именно из тех странных особей, что воют или разговаривают с Луной… Больше не с кем? Кликуша? Сдвиги в психике? Нет, пожалуй. Письмо написано, как и те, первые, коротко, ясно, мысли изложены деловито, без малейшего намека на истеричность или неадекватность. Учни прикалываются? Не похоже, стиль и язык взрослого человека. Крик о помощи? Снова нет. Она ни о чем не просит. Что же ей нужно? А зачем они все приходили на семинары? Ей нужно общение, понял он. Живая душа. Иллюзия наличия собеседника. Она не столько пишет ему, Федору, из-за него самого, сколько рассказывает о себе. Делится. С ним и с Луной. Луна не отвечает, а он отвечает. Говорит ли Луна о ее возрасте? О Луне задумываются молоденькие экзальтированные романтические барышни… Вернее, задумывались! Сейчас вряд ли. Сколько же ей лет? Похоже, вполне зрелая особа, но вся еще где-то там, в юности или детстве. Разве только… Разве только Луна что-то вроде… Он задумался, подыскивая слово. Стеб! Она валяет дурака! Отсюда странное несоответствие между жестковатым стилем и «лунными» сантиментами! Тем более кошка драная. Малоэстетичное словечко «вой» не случайно, это испытание на разрыв, тут можно броситься утешать бедную барышню или подхватить игру. Как-то так. Кажется, мы ее раскусили, сказал себе Федор, привыкший расставлять все по полочкам. Ладно, пусть пишет. Подхватим игру и протянем руку. Интересно, чего она ожидает от него, Федора? Перед его мысленным взором промелькнуло смеющееся женское лицо.

Интересный опыт… Нет, потрясающе интересный! А если написать знакомым и друзьям под разными никами и предложить повыть на Луну? А еще о летающих тарелках и параллельных мирах? И заключить пари с самим собой, кто ответит и что именно. Подсмотреть за реакцией, определить зависимость между характером, образованием и толерантностью к чуждым идеям. Можно задействовать учней. Проверить испытуемых на прочность, здравый смысл, открытость, чувство юмора, наконец. Идея — супер, решил Федор, надо обдумать.

Почему же она молчала почти четыре месяца?

У нее что-то случилось, внезапно понял он. Возможно. Что-то такое, после чего хочется завыть на луну. И броситься ей, похоже, некуда.

Он ответил. Написал, что иногда ему кажется, что он тоже с Луны, и тогда он воет. Рассмеялся, покачал головой, словно удивляясь себе, и отправил письмо. Ей, Драной кошке.

Глава 7. Безуспешные попытки достучаться…

Меня разбудил телефонный звонок. Мой мобильник трепыхался на тумбочке под звуки «Маленькой ночной серенады».

— Алло! — закричала я. — Кто это?

Тишина в ответ. Мне показалось, я слышу слабое дыхание человека. Он молчал.

— Кто это? — повторила я. — Что вам нужно? Вы ошиблись номером! Не смейте звонить мне ночью!

Я сунула телефон под подушку. У меня дрожали руки и колотилось сердце. Да что это со мной? Мало ли как бывает? Ошиблись номером! В чем трагедия?

Глухие звуки «Маленькой ночной серенады» рвались из-под подушки. Помедлив, я вытащила телефон — радостная бравурная музыка колючками впилась в горло, и я закашлялась. Сидела, бессмысленно уставившись на голубой насмешливый глаз аппаратика, испытывая уже не страх, а ужас. Господи, да что это со мной? Номер звонившего не высветился.

— Алло… — Я не узнала свой голос, он был чужой — тонкий и хриплый. — Кто это? Что вам нужно?

В трубке молчали.

— Елизавета? Это вы? Элиза?

Тишина в ответ. Вдруг Аделина, спавшая на коврике у кровати, тонко тявкнула.

— Брысь! — вскрикнула я с облегчением. — Тебя еще не хватало…

Тявканье Аделины встряхнуло меня, и я почувствовала, как разжимается на горле чья-то жесткая рука. В спальне стояли ранние утренние сумерки, слабо серело распахнутое окно, где-то очень далеко фыркал автомобильный мотор. Вокруг люди, что за истерика?

Я выключила телефон и попыталась уснуть, прекрасно понимая, что уснуть не удастся. Голова была тяжелой, в горле саднило. Я напряженно прислушивалась к звукам квартиры — в ушах звенел тонкий комариный писк. Как мало нужно, чтобы сбить с ног… Всего-навсего ночной звоночек и молчание. Это все из-за Елизаветы, сказала я себе. Я здравомыслящая, нормальная, трезвая, неглупая… Откуда паника? Елизавета… Зачем? Что случилось? Больше некому. Номер не высветился… Мне что, больше всех надо?

Мысли расползались, не додумываясь. Я вскочила и побежала в прихожую. Сорвала с вешалки куртку, нашарила в кармане листок из блокнота с номером Елизаветы и ключи. Стояла босая на холодном полу, раздумывая.

…Она не ответила. Я набирала ее номер снова и снова, а в ответ лишь гудки. Тихонько подала голос Аделина. Она сидела на полу, задрав голову, смотрела на меня — морда озабоченная, в глазах слезы. Жалеет меня. Очень тонкая душевная организация.

— Все нормально, — сказала я. — Она просто спит. Это не она звонила, это кто-то ошибся.

Аделина тявкнула.

— Что? Не веришь? Я тоже. Нам никто никогда не звонит ночью. Что же делать?

Я натянула на пижаму куртку, схватила ключи и выскочила из квартиры, приказав:

— Жди! Я скоро.

Я боялась, что передумаю. Еще минута, и я бы действительно передумала. Лететь к незнакомому человеку по ночному городу — это, согласитесь, странный поступок. Не проще ли дождаться утра, позвонить еще раз и только потом действовать? Проще! Конечно, проще. Но… Издержки воспитания в сиротском заведении, должно быть. Принадлежность к братству обделенных, готовность подставить плечо и броситься спасать. Костик бросился бы. Сбегая вниз по лестнице, я слышала обиженное тявканье Аделины. Она меня не поняла и не одобрила. А может, обиделась, что я не взяла ее с собой.

Мне никогда еще не приходилось без спроса врываться в чужой дом, открыв дверь случайно попавшими в руки ключами. Пустой серый город спал. Эхо моих поспешных шагов металось в колодцах улиц. Казалось, будто рядом со мной бежит толпа. Часы на площади пробили четыре раза, а потом еще столько же. Четыре утра. Что я делаю?

Пустой двор, темные окна. Кажется, одно светится. У меня так дрожали руки, что я не сразу сумела попасть ключом в замочную скважину. В подъезде горела тусклая лампочка, пахло пылью, стояла та самая мертвая тишина, что поразила меня в первый раз. Я поднялась на третий этаж и остановилась перед дверью с номером девять. Что теперь? Позвонить? А если она спит? Мой страх уже казался мне глупым. Я стояла под дверью Елизаветы, сжимая в руке ключи. Больше всего мне хотелось развернуться и сбежать, но я все стояла, прислушиваясь. Наконец, решившись, попыталась отпереть дверь. С облегчением поняла, что дверь отпираться не хочет. Значит, можно с чистой совестью убраться восвояси. Стоять! Еще одна попытка, и дверь подалась…

Затаив дыхание, я переступила порог чужого жилья и вобрала в себя его запахи. Странное чувство — кажется, тебя вот-вот схватят за руку и спросят… Или заорет сигнализация. Но все было тихо. Я перевела дух и шагнула внутрь. Слабый свет падал в прихожую с лестничной площадки. Оставить дверь открытой? Черт! Не знаю, вроде не так страшно. Но могут увидеть, или кто-нибудь зайдет, зато можно будет выскочить в случае чего… Я прикрыла дверь и постояла, привыкая к темноте. Впереди проявилась из темноты высокая белая дверь. Я сделала осторожный шаг, один, другой… Запоздало задумалась: а что я собираюсь сделать? Разбудить Елизавету? Извиниться за вторжение? Оправдаться? Дурацкая и нелепая ситуация. Уйти, пока не поздно? Но было уже поздно! В гостиной кто-то был, из-под двери пробивался слабый свет. Я услышала странные звуки, казалось, где-то капает кран. Кап, кап, кап… Жуткий глухой вязкий звук…

Я заставила себя войти. Горел торшер под красным абажуром. Мягкий неяркий свет выхватывал из темноты большой диван, на котором сидела женщина в белом… Не сидела, а полулежала, запрокинув голову. Распущенные светлые волосы, распахнувшийся купальный халат, красные пятна на белом… Елизавета! Звук падающих капель стал громче… Кап, кап, кап! Лужа крови у дивана, блики света на ее лакированной поверхности, вздрагивающей от падающих капель… Белый с золотым плоский айфон, выпавший из руки, отлетел к стене…

Я закрыла рот руками, стремясь удержать вопль! Колени мои подогнулись, и я опустилась на пол.

Не помню, сколько я так просидела и как сумела встать, цепляясь за стену. Помню только, как выскочила из квартиры и побежала вниз.

Через несколько кварталов я совершенно без сил упала на скамейку в каком-то сквере. Было совсем светло. В кустах пробовали голоса ранние птицы, на улице появились первые прохожие.

В висках стучали острые пронзительные молоточки. Вдруг меня тряхнуло: где мои ключи? Я оставила там свои ключи? Я пошарила по карманам куртки, ключи были на месте, мои и Елизаветы. Белый с золотом айфон… Откуда он взялся? Я бессмысленно рассматривала аппаратик, пытаясь вспомнить… Он лежал около стенки! Должно быть, я подобрала его… Не помню. Я оглянулась невольно — мне почудился чей-то взгляд. Сквер был пуст. Только птицы в кустах. И я.

Что же делать? Позвонить в полицию? Выбросить ключи? Промолчать? Кажется, дверь не захлопнулась, ее скоро найдут… А если она жива? А если тот, кто убил, все еще в квартире? Я достала из кармана мобильный телефон и набрала номер полиции. Не помню, что я лепетала, кажется, назвала адрес и сказала, что убита женщина, ее зовут Елизавета. Не помню, что мне отвечали.

Меня вдруг обдало жаром: они найдут меня по номеру. Перед глазами в красноватом световом пятне повисла картинка: окровавленная женщина в белом на диване, черная лужа на полу, бело-золотой аппаратик у стены, красный купол торшера. Меня передернуло. Трясущимися руками я вытащила сим-карту и выбросила ее, с трудом разломав. Я все равно ничего не знаю. Мне никто не поверит! Помчалась ночью в чужой дом к незнакомому человеку… А ключ откуда? Она сама дала вам ключ? Я словно чувствовала сверлящий взгляд следователя из сериала. Вы, гражданка, слышите себя? Она дала вам ключ? Зачем? И вы взяли? А может, он лежал на тумбочке в прихожей, и вы случайно прихватили… Странная, говорите? Заговаривалась? Богатая квартира, ночной визит, неожиданное пробуждение хозяйки… Как вы ее? Ножом?

Ножом? Я снова увидела красное пятно на белом халате, лужу крови на полу… В ушах забился пульсом сочный звук капель… Как, кап, кап… Может, в нее выстрелили? Нет! От выстрела проснулись бы соседи. Если там есть соседи, если там живут люди. Ножом… Наверное. Но там не было никакого ножа. Или я его не заметила?

Меня затошнило, и я задержала дыхание, прижав к груди ладони. И попыталась вспомнить, был ли там нож… Не помню. Ничего не помню. Пустота. Помню, как я отперла дверь, как увидела полоску света, помню жуткое «кап-кап-кап», помню, как вошла и увидела… Потом сидела на полу. Я не подходила к ней… Кажется. Дальше пустота. А после я бежала вниз по лестнице, по двору через арку на улицу, еще куда-то… Я с удивлением оглянулась, не понимая, как попала сюда. Сквер был мне незнаком. Улица была чужая. Меня кольнул страх, показалось, что я сошла с ума…

Я сидела, держа в одной руке ключи Елизаветы, в другой свои. У ножки скамейки валялась скомканная бумажка, и я подняла ее. Это был номер моего мобильника, записанный Елизаветой под мою диктовку. Я не знаю, как она оказалась в кармане… Правда, не знаю!

Я шла домой пешком, шагала как автомат по полузнакомым улицам, вздрагивала, увидев себя в витринах, всматривалась, боясь увидеть там чужого человека. Спрашивая себя: что я сделала не так? Не нужно было сломя голову бежать на помощь? Не нужно было лезть в чужую квартиру? Ничего не нужно было. Если бы меня там застукали… Вдруг меня окатило жаром: а если тот видел меня? Если убийца все еще находился в квартире? А что, если… Я судорожно оглянулась. Улица была пуста. И номера моего мобильника там не осталось. Остался! В ее телефоне… Но ее телефон у меня! Симка в моем уничтожена. Ее больше нет. Никто меня не видел. Отпечатки пальцев? Ну и что? Если никто никогда не узнает, что я была там, то и отпечатки мои без пользы. Мало ли… Гости, знакомые, соседи… Я была там всего-навсего один раз, меня никто не видел, было раннее утро. Я вдруг подумала, что оба раза было раннее утро и вокруг не было никого и ничего — ни людей, ни звуков. Странное знакомство, странные ранние визиты, странная женщина. Елизавета. Элиза. Чужая, незнакомая женщина. Меня могли видеть соседи — холодок вдоль хребта, стук в висках, пересохшие губы… Успокойся, тебя никто не видел!

Я оглянулась, присела на корточки и пропихнула белый с золотом айфон в сточную решетку. Он мелькнул рыбкой и пропал. Секунду спустя я услышала глухой стук.

Мне было стыдно за свои мысли: убили человека, а я трясусь и не знаю, кого бояться больше — убийцу, который мог меня видеть, или полицию. Говорят, им лишь бы схватить! Мне никто не поверит.

Страх! Мне было страшно. До какой же степени страх вытравливает в человеке человеческое, превращая его в маленький жалкий комок плоти, судорожно взвешивающий за и против содеянного.

Зачем она позвонила? Испугалась? Успокойся, ты не знаешь, кто звонил. Может, ошиблись. Ерунда! Ты прекрасно знаешь, что звонила она. Ты сделала глупость, помчавшись сломя голову… Наверное, глупость. Что за дурацкая манера быть за все в ответе? Ты все правильно сделала. Тебя позвали, и ты пошла. Прекрати скулеж. Так и скажешь, если тебя найдут.

Проклятая квартира! Она не понравилась мне еще в первый раз. Я вспомнила, как мне было не по себе в первый визит… Это было предчувствие? И Аделина вырвалась оттуда, как из клетки, и понеслась вниз. А теперь она умерла, странная женщина Елизавета…

Аделина встретила меня, понурившись и вяло помахивая хвостом. Обиделась. Лапочка моя! Я схватила ее на руки, прижала к себе. Мне нужно было теплое существо рядом, я нуждалась в участии. Собака лизнула меня в щеку, и тогда я опустилась на тумбочку и расплакалась. Ревела, всхлипывая, раскачиваясь, давясь слезами, охваченная чувством безысходности, полная жалости к себе: по нелепой случайности я оказалась в орбите жертвы и убийцы!

Внезапно до меня дошло, что Елизавета мертва! Елизавету убили! Кто-то ударил ее ножом. Может, когда она звонила мне, в квартиру ломился убийца. Почему мне? Почему именно мне? Чужому человеку? Ответа у меня не было.

Глава 8. Версии, версии…

Части, которые просто нельзя собрать неправильно, все же будут собраны неправильно.

Из законов… международной ассоциации инженеров-философов

— Понимаешь, Савелий, непонятно, почему он угнал машину красного цвета, — обратился Федор Алексеев к Савелию Зотову. — Может, попытаешься объяснить?

На лице Савелия отразилась напряженная работа мысли, а также недоумение.

— Может, ему нравится красный цвет? — предположил он наконец.

Федор кивнул:

— Еще!

— Подвернулась красная…

— Хорошо. Еще!

Они сидели в заведении Митрича, где же еще? Пили пиво и общались. Савелий по обыкновению пришел на полчаса раньше, Федор — минута в минуту, капитан Астахов, как всегда, задерживался.

Митрич, сгорая от любопытства, поглядывал издалека и время от времени приезжал со своей дребезжащей тележкой, которую Федор называл телегой Джаггернаута. Всякий раз, услышав странное название, Митрич давал себе слово посмотреть в Вики, что оно значит, да забывал. Он разгружал тарелки с бутербродами и стаканами, а Федор говорил, посиди с нами, Митрич, расскажи, что нового в мире. Митрич присаживался и рассказывал последние городские сплетни.

— Митрич, почему машина из озера красного цвета? — спросил Федор. — Как, по-твоему?

— Э-э-э… — озадачился Митрич и посмотрел на Савелия. — В каком смысле?

— Мы нашли владелицу красной «Тойоты», — сказал Федор. — Машину угнали с платной стоянки в речном порту. Точную дату угона установить невозможно, так как эта женщина была в Египте, а когда вернулась, машины на стоянке уже не было.

— Как это? Там же сторожа, камеры? Установить, кто дежурил…

— Нет точной даты, Митрич, а потому уволили всех. Я говорил с одним из сторожей, он сказал, что камера наблюдения была старая, вырубалась во время грозы, а гремело в то лето постоянно. То есть угонщик проник на территорию стоянки и уехал на чужом автомобиле, зная, что его хватятся не раньше чем через неделю, а к тому времени след остынет.

— Я читал, что в первые два-три дня раскрываются около семидесяти процентов преступлений, а потом все труднее, — заметил Савелий. — А тут два года…

— Верно, Савелий. Так почему она красная?

Савелий и Митрич переглянулись.

— Нравятся ему красные тачки, — сказал после паузы Митрич. — С детства. Ничего не может с собой поделать.

— Какая разница? — спросил Савелий.

— Красная бросается в глаза, таких в городе всего несколько штук. Я бы на его месте брал что-нибудь скромнее, принимая во внимание цель. Серую или черную, например.

— Ты сам сказал, что он знал, что машины не хватятся! — напомнил Савелий. — Такая была только красная.

— А откуда он это знал? — тут же спросил Федор.

— Он с ней знаком, знал, что она в Египте, — догадался Митрич.

— В качестве версии вполне. Или…

— Или в сговоре со сторожем! — выпалил Савелий.

— Тоже красиво. Но! — Федор поднял указательный палец. — Как вы представляете себе цепь событий, господа?

— Ну, он убил, — сказал неуверенно Савелий. — Потом угнал машину, чтобы спрятать…

— Со стоянки, в сговоре со сторожем, таким образом сделав его соучастником. А не проще ли было… — Он замолчал, давая им возможность развить тему самостоятельно. Смотрел выжидающе.

— Он не в сговоре, он ее просто угнал! — воскликнул Савелий. — Просто! Потому красная. Федя, он просто ее угнал!

На лице Митрича появилось удивленное выражение, и он открыл рот, собираясь снова спросить «как это», но тут у столика появился капитан Астахов.

— Коля! — обрадовался Савелий. — А мы уже заждались. Обсуждаем тут…

— Привет честной компании, — приветствовал их капитан. — Обсуждение слышно на подходе к заведению. И до чего вам удалось додуматься? Не в сговоре, говоришь, друг Савелий, а просто угнали? Потому красная. Можно спросить, какая, на хрен, разница?

— Привет нашей доблестной полиции, — сказал Федор. — Разницы никакой. Но! Вечное «но», взывающее к сомнениям. Ты, Савелий, мыслишь в правильном направлении. Допустим, чисто гипотетически, имелся сговор, нужна была именно красная «Тойота», и отъезд владелицы оказался как нельзя кстати. Но при чем здесь убийство?

— Что значит при чем? — удивился Митрич. — Он же засунул тело в багажник!

— Верно. Получается, этот тип и угонщик, и убийца, так? Или просто угнал? Убийца просто угнал, как выразился Савелий. Савелий!

Савелий пожал плечами, вид у него был обескураженный.

— Как это? — опять спросил Митрич. — Что значит «просто»?

— Ты думаешь, их было двое? — хмыкнул капитан, пододвигая к себе тарелку с бутербродами.

— Именно! Их было двое, господа. Два не связанных между собой параллельных действа, и везде красная «Тойота», что есть всего-навсего совпадение и случайность. Один в сговоре… Гипотетически в сговоре со сторожем угнал со стоянки машину, другой угнал машину с того места, где угонщик оставил ее на пару минут, то есть схватил первую попавшуюся. В пользу версии о повторном угоне говорит цвет машины, уж очень он бросается в глаза. Убийца спешил, а потому угнал то, что подвернулось под руку. На сговоры и подготовку у него не было времени, кроме того, это была бы вполне дурацкая затея. Дурацкая, потому что ненужная и затратная по времени. Как долго, по-вашему, можно прятать труп до… Сами понимаете. Тем более летом. От силы двое суток. И в течение этих гипотетических двух суток он искал машину, которую можно было бы угнать. То есть, допускаю, сначала он соображал, как избавиться от тела… Если убийство было спонтанным. Я склоняюсь к спонтанному убийству, так как иначе ему не нужно было угонять машину. Произошло оно, вероятно, двадцать первого августа, почти два года назад, после прощального вечера. На другой день у жертвы был самолет.

— Почему спонтанным? — спросил Митрич.

— В силу все той же сложной траектории перемещения «Тойоты» с платной стоянки и до того момента, как она совершенно случайно подвернулась убийце… где-нибудь. Он не был готов, и ему пришлось угнать то, что подвернулось. Красивую, бросающуюся в глаза, новенькую с иголочки машину красного цвета. Если бы убийство было преднамеренным, он заранее продумал бы, как избавиться от тела.

— И что?

— А то, что к стоянке у речного порта он не имеет никакого отношения, как я было подумал. И со сторожами знаком не был. Он просто угнал, как справедливо заметил Савелий. Тот, первый угонщик, пошел выпить кофе, а убийца угнал угнанную машину. Снова гипотетически, разумеется, я не настаиваю на кофейной версии. Может, на радостях первый угонщик оставил ключ в зажигании. Вы не поверите, но это имеет место быть довольно часто, капитан знает. А потому стоянку сбрасываем со счетов, это пустой номер. Кроме того, нам известно имя жертвы. Кажется, известно.

— Уже узнали? Откуда? — удивился Митрич.

— Тайна следствия и связи в мире моды. Предположительно, она пела в «Прадо», и зовут ее Лариса Огородникова. Звали. По месту работы указан ее старый адрес. Мы установили район, где она проживала на момент убийства, и добыли фотографию. Дальше, как говорится, дело техники. Допускаю, однако, что мы можем ошибаться. Капитан!

Коля не спешил отвечать, сосредоточенно жевал.

— Голодный как собака, — сказал с досадой. — Бегаю с утра, ни минуты свободной, как бродячая собака, честное слово! Пришел культурно отдохнуть с друзьями, а тут опять!

— А женщина? — спросил Савелий, пропустив мимо ушей жалобы капитана.

Капитан под настроение жаловался на жизнь, называл себя голодной бродячей собакой и грозился уйти к брату в бизнес. Была у него такая маленькая слабость — бросьте камнем, как говорится.

— Женщина… — проворчал капитан. — Все то же, все как всегда. Ну, есть женщина. Вроде наша. Жильцы дома четырнадцать по Толстого опознали ее. Она с мужем проживала в двадцать второй квартире примерно с полгода или больше, два года назад квартиру продали, и хозяин, Семен Леонидович Штольц, уехал на пээмже в Израиль. Соседка показала, что, по словам Семена Леонидовича, жилец приходился ему родственником. Это, как вы понимаете, не факт, может, просто пустил пожить, а договор оформлять не захотел. Когда квартиру продали, жилец съехал, и больше соседка его не видела. Имени этого человека она никогда не знала. Была зацепка — платная стоянка, но философ разложил все по полочкам и доказал, что этот тип не имел к ней никакого отношения. Резонно. Жену там помнят… Да и не жена она ему. Часто ссорились, были крики, кричала в основном она. Голосистая была.

— Почему не жена? — спросил Савелий.

— Так ей показалось. Женщина, одним словом, сплошные эмоции и нервы. Савелий, почему она так решила? Ну-ка! Ты у нас спец по бабам. Тут я пас.

— Ну… Допустим, разные они… Я как-то доверяю женской интуиции, — сказал Савелий.

— Почти угадал. Он солидный, денежный, воспитанный, а она простоватая. Одевалась ярко, много золота, сильно красилась. Громко смеялась и носила жуткие каблуки. А духи́ вообще! Он называл ее Лерой, а она его Герой.

— Гера? Это Георгий?

— А также Игорь, Гогия, Григорий или Герман. А может, вообще от фамилии. Какой-нибудь Горелый.

— То есть эти двое убийца и жертва? — уточнил Митрич. — А что говорят на ее работе? Федя сказал, она пела в «Прадо»?

— Да, она пела в «Прадо». Два года назад уехала по контракту в Германию, был прощальный вечер, все ей завидовали, — сказал Федор. — С тех пор ни слуху ни духу.

— Уехала?

— Предположительно, Митрич. Я попытался увидеться с ее подругой, но она умерла. Некая Окуневская.

— Как умерла?! — не поверил Савелий. — Она тоже?

— Окуневская угорела от газа. Она была пьющая. Когда сосед по квартире поднял тревогу, было уже поздно. По версии следствия, она включила газ, а чайник поставить забыла. Это случилось через месяц после отъезда Ларисы. Предположительного отъезда.

— И что это значит? — спросил Митрич.

— Трудно сказать. Посмотрим.

— Но это же совершенно ясно! — заволновался Савелий. — Он убил ее тоже! Она догадалась, и он ее убил. Помню, в одном криминальном романе…

— Вот этого не надо, — твердо сказал капитан. — Бабских книг не надо, мне по жизни хватает сурового реализма будней. Философии насчет красных тачек тоже больше не надо. Лично я предлагаю повторить. Классное пивко! Митрич!

Митрич встрепенулся и убежал. Вернулся с полной тележкой.

— Что говорят в городе? — спросил Федор. — Ты, Митрич, всегда в курсе.

— Это мамочка в курсе, — сказал Митрич. — Вы, ребята, не представляете, они же все про всех знают.

— Кто? — не понял Савелий.

— Мамочкины подружки. Раньше газет, это что-то невероятное! Позавчера убили женщину на проспекте Мира, в доме под аркой. Зверское убийство и ограбление. Город в шоке, сначала Черное озеро, теперь новое убийство, хоть из дома не выходи.

— Ее убили на улице? — спросил Савелий.

— Дома! И ограбили. Вынесли всю квартиру. Коля, наверное, знает…

Капитан Астахов нахмурился и сказал:

— Знаю. Самоубийство. Квартира не тронута, золото и деньги на месте.

— Как самоубийство? Мамочка сказала, убийство!

— Передашь мамочке, что ошибочка вышла. Самоубийство — женщина вскрыла вены на руках. Опасной бритвой. Вдова крупного начальника из мэрии, пятьдесят три года, обеспеченная, полгорода знакомых, никто ничего не понимает. Соседи отзываются положительно, правда, говорят, в последнее время вроде у нее что-то случилось с головой, стала заговариваться и путать имена. Одиночество некоторым противопоказано. На учете не состояла. Была собака, но ее украли или убежала сама. Родных нет, детей нет, вот и результат. Молодец, Савелий, у тебя двое. Если что, можешь рассчитывать на стакан воды.

— Она что, сошла с ума? — спросил Савелий.

— Как ее обнаружили? — спросил Федор.

— Был анонимный звонок, отследить не удалось. Может, и сошла.

— Значит, кто-то был с ней в квартире!

— Необязательно с ней, возможно, появился после…

— Ты сказал, одинокая. Откуда у этого появившегося ключ?

— Запасной ключ обычно у соседей, у мамочки ключи от половины дома, она редко выходит, всегда на месте, — заметил Митрич. — А кто открыл полиции? Выломали дверь?

— Соседей с ключом нашли, там чисто, ключи на месте. А дверь была не заперта.

— Самоубийцы всегда оставляют дверь открытой, я читал! — заволновался Савелий. — А записка?

— Записки не было.

— Когда поступил звонок? — спросил Федор. — Мужчина, женщина?

— Через час примерно после смерти, в четыре пятьдесят утра. Женщина.

— В четыре утра? Значит, она была в квартире во время самоубийства!

— Давай, Савелий, подробнее про свою гениальную догадку, расскажи, что пишут в книжках. — В голосе капитана прозвучала досада.

— Савелий прав, вряд ли кто-то нанес ей визит в четыре утра.

— Ему понятно, — буркнул капитан. — Если и был… была, то испарилась. Дверь была открыта, самоубийца сидела на диване в белом халате, вся в крови, на полу лужа крови. В квартире больше никого и никаких следов присутствия посторонних.

— А отпечатки? — спросил Митрич.

— Отпечатки есть, — хмыкнул капитан. — На орудии — самоубийцы. Есть другие, много. И что?

Ему никто не ответил.

Потом Федор спросил:

— Кто наследник?

— Пока неизвестно.

— Я бы поговорил с ее врачом. Что показало вскрытие?

— Точно. С врачом, с соседями, а еще с подругами, массажистками, дворником и парикмахершей, нам же больше не хрен делать! Тебе известна статистика самоубийств по городу? То-то. Результатов вскрытия пока нет. Еще вопросы?

Никто ему не ответил.

— Сейчас я вам свеженького, ребята, — засуетился Митрич. — Жизнь ведь все равно продолжается, правда?

Глава 9. Что же делать?

Я перестала бегать в парке у реки… Сами понимаете. Теперь мы с Аделиной в шесть утра бегаем в собачьем скверике напротив дома, хотя никакого сравнения. Зато новые знакомства, Аделина довольна. Я отделываюсь краткими «здрасте», «да», «нет», «спасибо». И никаких вам улыбочек. Наверное, они думают, что я высокомерная стерва. А я не такая, просто они мешают мне думать. И вообще неинтересны. Хотя думается мне не о том. Слоганы приходят в голову дурацкие, никаких оригинальных идей, просто беда. И картинка окровавленной Елизаветы перед глазами днем и ночью. Я вздрагиваю от любого звука, даже внимательный взгляд Аделины тревожит, и я спрашиваю: «Что?» Она вздыхает в ответ. Я все время ожидаю, что за мной придут и спросят.

Я уже знаю, что это было не убийство. Прочитала на городском сайте в криминальных хрониках. К своему стыду, почувствовала облегчение — она ушла из жизни по своей воле, убийства не было, преступника искать не будут. Но ненадолго. Меня тревожит и мучает мысль о том, что она звонила мне перед тем, как… Зачем? Что хотела сказать? О чем попросить? Меня, совершенно чужого человека…

Я снова и снова перебираю события той ночи и не могу ответить себе на вопрос, была ли права. Нет, конечно, я не должна была лететь к незнакомому человеку, отпирать дверь чужими ключами… Тут мне становится стыдно, и я вспоминаю Елизавету, ее потерянный вид, странные слова. А то, что она сунула мне номер телефона и ключи, кажется мне криком о помощи. Она просила о помощи, а я… Что я? Я ее бросила! Господи, какая ерунда! Что я должна была сделать? Пойти по соседям с расспросами? Вызвать «Скорую»? Искать родственников? Не знаю. Иногда просто не знаешь, как помочь и как спасти. Да и в голову не приходит, что человек на грани! Бедная Елизавета…

Как я уже сказала, в тот парк мы больше не ходим. И вообще почти перестали выходить из дома. После пробежки в скверике заскакиваем в магазинчик по соседству, покупаем продукты, и домой. Мне не работается. И не спится по ночам. Иди быстрее, время, и лечи. Не моя это загадка, кому надо, разберутся. Сознательный гражданин на моем месте пошел бы и рассказал.

Мне стыдно, но я действительно не знаю, что делать. Повторяю себе, что нужно работать. Вкалывать. Выдумывать дурацкие слоганы, бить по мозгам, внушать и убеждать. Раньше охота за словом мне нравилась, сейчас — никак. Но это пройдет, говорю я себе. Время, время и еще раз время. И одна мысль колотит в виски: бедная Елизавета. Я ничего о ней не знала… Она зачем-то сунула мне ключи… Зачем? Не знаю. Чего она боялась? Не знаю. Что с ней случилось? Не знаю. Она показала мне свои ладони, сказала, что на них краска, которая не смывается… Меня передергивает. Леди Макбет. Я вспоминаю ее окровавленные руки, кровь на белом халате… Я думала, ее ударили ножом, я пытаюсь вспомнить, был ли нож. Мне уже кажется, что в квартире кто-то был, я слышала какой-то шорох… Не помню! Ничего не помню. Я вылетела оттуда сломя голову — это все, что осталось в памяти. А потом сидела в каком-то сквере, приходила в себя, а вокруг был пустой незнакомый город.

Я «брожу» в Сети в поисках жемчужного зерна, удачного словца, плодотворной идеи, чего-нибудь пикантного с добавлением легкой сумасшедшинки, а на задворках сознания постоянно присутствует окровавленная Елизавета. Однажды я натыкаюсь на сайт ясновидящей по имени Ванесса. Стоп! Ванесса, Ванесса… Что-то такое уже было! Редкое имя. Причем недавно. Совершенно недавно. Елизавета! Она говорила про Ванессу… Что она сказала? Я закрываю глаза.

Елизавета говорила… О чем? О крыльях и чувстве полета… О том, что любит читать по ночам, кажется, детективы. Нет, она сказала как-то иначе… Криминальные романы! Да. А потом вдруг сказала, что никогда никого не обидела… Вот оно! Она упомянула некую Ванессу, экстрасенса, которая сказала, что у нее внутри падший ангел. Да! Что он убегал и спрятался у нее в сердце, и эта Ванесса все про нее знает. И еще что-то про страх… Страх! Я никого не обидела, сказала Елизавета… Странная фраза. Разве ее в чем-то обвиняли? Кто? Ванесса?

Ванесса… Ясновидящая, потомственная гадалка и коммерческая ведьма. Сайт впечатляет, зачетный коллега-копирайтер, зачетная реклама, гламурная фотка. Не иначе как фотошоп, знаем! Даже краски сдержанные, серо-синие, спокойные, и никакой дьявольщины. Я впилась взглядом в изображение чародейки. Поразительно хороша собой, необыкновенно юна, серьезный взгляд, сжатые губы, вьющиеся кудри из-под черного капюшона. Красные камни в ушах и на шее, похоже, кораллы — единственный яркий акцент. Потомственная! С бабушек-прабабушек. Вечно юная. Видит тебя насквозь, все про тебя знает, способна рассмотреть падшего ангела в сердце. Обещает помочь. Сначала напугать, потом помочь. Перестань, говорю я себе. Никто не тянет силком. Она никого не тянет силком. Приходят те, кто уже напуган, с падшим ангелом в сердце. Она обещает изгнать. Не сразу, а за десять сеансов и хорошую плату. Когда припечет, хватаешься за соломинку. Есть спрос, будет предложение. Ты же спец по рекламе, ты же знаешь, что на любой товар есть покупатель. Есть ключевые фразы, слова, картинки, даже краски, которые подтолкнут клиента.

Я разглядываю страницу Ванессы как профи: сработано грамотно, с душой, никаких суперобещаний и привязок. Сдержанно, с достоинством, без суеты. Цель — помощь людям. Как профи, я понимаю, что несдержанность, суета и назойливость зачастую срабатывают удачнее — кто громче кричит, того скорее услышат. Но есть товар, которому крики ни к чему. На сайте Ванессы срабатывает скорее внешность: серьезное юное лицо, серьезный взгляд в упор. Красота как визитная карточка. От красивых людей ждешь позитива, им веришь на подсознательном уровне. Им вообще легче по жизни. Я бы к такой пошла. Красивая, неглупая, серьезная, в кораллах — на монисте старинные серебряные монеты. Клиентки из предместья не оценят, мало красок и кликушества, никаких горящих свечек и хрустальных шаров. Такие как Елизавета — оценят. Елизаветины подружки протоптали дорожку, Ванесса в моде, недешева, но, все говорят, помогает. Соблюдение тайны гарантируется.

Брось, говорю я себе. Не нужно. Остановись, поставь точку. Время идет и стирает как ластиком. Все проходит. А знаешь? Давай-ка к брату в Испанию! Перемени обстановку. Познакомься наконец с танцовщицей Ларкой-Долорес. Ты же понимаешь, что не нужно лезть?

Конечно, понимаю. Не маленькая и не дура.

Ага, а еще помогает дистанционно. Напрасно. Бросается в глаза стремление не упустить клиента. А с другой стороны, не всякий решится прийти лично и выложить про себя всякие сомнительные секреты — а как же, ей нужно говорить правду, а то магия не сработает.

Я отстукиваю на сайте: «Уважаемая Ванесса, мне необходимо с Вами встретиться лично. Напишите, где и когда. С уважением, Нина».

Подумав, прибавляю: «Желательно побыстрее». Зачеркиваю «побыстрее» и пишу «немедленно». В смысле, будьте добры, предоставьте экспресс-сервис, я готова доплатить.

Ну не верю я им! Не верю, и точка. И если честно, не люблю. И понимаю на уровне подсознания, что лучше с ними не связываться. И все-таки лезу. Зачем?

Рубикон никак? Теперь деваться, похоже, некуда, хотя я по-прежнему вся в сомнениях. Брат Костик принимает решения с ходу, а я… Зануда ты, Нинка, говорит Костик, и как ты только живешь на свете. Это же просто как дважды два! Свербит, значит, надо почесаться. Только и всего. И не накручивай.

Свербит, еще как! Жалость, чувство вины, любопытство, наконец. Если бы знать, что лучше и как лучше. Эй, провидение, подай знак! Любой. Синица, залетевшая в окно, вещий сон, телефонный звонок неизвестного человека… Да мало ли! Даже упавшая картина! Хотя нет, звонков не нужно. Ну их, звонки, только пугают. Мне никто никогда не звонит. Было время, звонили соседи со старой квартиры, чтобы перехватить до получки, а теперь нет…

Не верю я в эти знаки, если честно. Да и поди пойми, что они значат. Ну, залетела синица, и что? Хорошо это или плохо? Хотя, наверное, существуют толмачи, которые растолкуют, взвесят и расставят по полочкам. И вуаля: перед вами провеянное зерно народной мудрости. А народ даром слово не молвит, народ скажет, как отрежет.

Ладно, так и быть, ждем знак.

Вы не поверите, но я его дождалась! Знак. Выпросила у провидения, что называется. Или нарвалась. Когда мы с Аделиной возвращались после утреннего пробега, я заметила белеющий в почтовом ящике конверт. Для счетов рановато, мелькнуло в голове. Что же тогда? Это было письмо! Бросились в глаза неровные строчки, ошибка — «Янецкая» вместо «Яницкая», отсутствие обратного адреса. Даже криво наклеенная марка — желтый цветок — говорила, нет, кричала, о том, что писал чужой человек. Укол в сердце и пустота внутри. Я застыла с письмом в руке, не решаясь вскрыть конверт. Аделина вопросительно тявкнула, и я опомнилась…

«Спасибо Вам, моя девочка, за понимание. Мы так давно не виделись. Я сейчас немного нездорова… Вспоминаю, как мы пили кофе, у Вас славная собачка, ей у Вас хорошо. Вы верите в предчувствия? Я смирилась, правда, очень подводит память… Никогда не думала, что будет так тяжело. У меня кто-то бывает, когда меня нет дома. Вещи на других местах, некоторые исчезают. Кара за грехи? Вольные и невольные. Я готова… И еще сны… Или это не сны? Я не прощаюсь, приходите в гости с собачкой… Она меня узнала! Хотелось бы увидеться еще раз… Успеть бы.

Ваша Элиза Варгус».

Я перечитывала письмо Елизаветы снова и снова, полная оторопи и недоумения. В тексте мало смысла, но из тех его крупиц, которые все-таки есть, можно сделать вывод, что Элиза живет в мире, который вдруг стал чужим, и в нем исчезают вещи, а еще она путала сны и явь. Считает, что это кара, она ее приняла и была готова… К чему?

«Хотелось бы увидеться еще раз… Успеть бы»… Что это? Прощание? Предупреждение? О чем? Каким боком тут Ванесса? Если это та самая, о которой говорила Елизавета. Если…

Толмачей в Интернете оказалось полно. Я сразу же натолкнулась на сайт «Как научиться читать знаки судьбы с помощью интуиции» и углубилась в чтение.

Оказывается, «существуют конкретные условия доставки знака».

Доставка знака! Кто-то взял на себя труд доставить почту адресату. Наличие третьей силы, которая играет на твоей стороне и предупреждает. Это обнадеживает — мы не одни во Вселенной. Это вам не хухры-мухры, как говорит Костик. Идем дальше.

«Например, вы спрашиваете, подходящее ли сейчас время для покупки машины, а затем получаете по почте рекламное письмо о продаже именно той машины, которую хотите».

Вселенная и какое-то рекламное письмо? Мелковато, если честно.

Для интерпретации знака «нужно успокоить ум, закрыть глаза и понять, что вы чувствуете: уверенность или сомнение. Уверенность — это сигнал, что ваш дух верит в знак, и наоборот».

А как успокоить ум? Если он не желает успокаиваться? Напиться валерьянки?

«Странности перед получением знака не случайное стечение обстоятельств, это наличие духовной логики».

Духовная логика? Это как? Странности были, не могла я не признать. Еще какие!

«Вселенной пришлось совершить много усилий, чтобы передать вам этот знак».

Я невольно рассмеялась: что я Вселенной, что Вселенная мне? Разве у Вселенной есть дело до каждого из двух миллиардов землян, чтобы подсказать, когда купить какую-то паршивую тачку?

Вот и вся логика. Но письмо-то было! Как это расценить? Это знак или не знак?

Глава 10. Федор Алексеев и женщина бальзаковского возраста

Он нравится дамам в возрасте, все знают. Им особенно. Капитан Коля Астахов издевается, Савелий Зотов принимает как должное, Митрич разделяет, так как сам питает к Федору некоторую слабость за… За все! За манеры, речь, интеллект, даже за широкополую черную шляпу и белый плащ до пят. А взять нестандартный образ мышления? А логику? А непохожесть? Даже улыбку! В серьезном и бывалом Митриче все замирает, когда Федор переступает порог «Тутси», снимает шляпу, улыбается своей невероятной улыбкой и произносит: «Привет, Митрич! Как жизнь?» Кроме того, других философов среди друзей и знакомых Митрича попросту нет. Вообще, вся троица его любимые клиенты. И даже друзья. Читатель об этом уже знает.

Это так, к слову. Лирика, одним словом. Фон. А теперь о деле.

Философ нажал на селекторе двадцать два и услышал радостный женский голос: «Алло!»

— Извините за беспокойство, — Федор включил бархатные голосовые модуляции. — Мне нужен Семен Леонидович Штольц, он дома?

— Семен Леонидович? Ну что вы! Он здесь давно не живет. А вы кто ему?

— Понимаете, это долгая история… А где же он? Надеюсь, он в добром здравии!

— Да, да, конечно! Я все расскажу! Четвертый этаж, поднимайтесь.

В замке щелкнуло, Федор толкнул дверь и вошел в темный вестибюль. Примерно так он и представлял себе хозяйку квартиры: жизнерадостная, приятная во всех отношениях дама постбальзаковского возраста, полная любопытства к окружающей действительности и оптимизма. Полная, с пышной седой копной, в яркой тунике и белых лосинах. Она с улыбкой рассматривала Федора, он отвечал улыбкой, и было видно, что они друг другу понравились. Тут необходимо заметить, что его слегка мучила совесть за вранье и актерство.

— Прошу! — Женщина махнула рукой в сторону гостиной и пошла вперед. — Располагайтесь, где удобно.

Федор опустился в кресло и осмотрелся. Большая светлая комната, Цветущие гибискусы в ярких керамических горшках — красные. Бабушка Федора называла гибискус китайской розой.

— Мои любимые цветы, — произнес он искренне.

— Ой, и я люблю! — обрадовалась хозяйка. — А вы кто будете?

— Алексеев. Федор Алексеев. Преподаватель философии в нашем педагогическом университете.

— Преподаватель философии? Я думала, ее давно нет. Ой, извините! Философия и компьютер как-то не сильно вяжутся, они же все сейчас в Интернете, а тут философия!

Немного сумбурно, но мысль понятна: кому в двадцать первом веке нужна философия? Философия — наука, требующая покоя, тишины и размышлений, философы в лавровых венках любят разгуливать в садах, сопровождаемые учениками, и объяснять смысл жизни и мироздания. А сейчас не жизнь, а бешеный галоп, быстрая смена картинок, одни удовольствия на уме, обо всем можно узнать в Интернете, зачем учиться…

— Философия наука вечная, — сказал Федор. — Мир меняется, философия тоже меняется. Как вас зовут?

— Галина Васильевна. Я не хотела вас обидеть. Хотите чаю?

— Спасибо! Хочу. А кофе есть?

Получилось бесцеремонно, но мило, по-домашнему.

— Есть! Держу для сына. Как забежит, я ему сразу кофе. А я вот только чай. Сейчас!

Она легко поднялась и побежала из гостиной. Федор, недолго думая, последовал за ней, стал на пороге кухни:

— Галина Васильевна, а давайте на кухне. Кофе я сварю сам, а вы чай, идет?

— Вот и сын сам варит. Говорит, женщины не умеют. У меня есть пирожки с капустой, будете?

— Конечно! — обрадовался Федор. — Мои любимые.

Галина Васильевна рассмеялась.

— Семен Леонидович уехал в Израиль к детям, а мы купили у него квартиру. — Она с удовольствием рассматривала Федора, жующего пятый пирожок. — Сын сначала не хотел, дом старый, а мне так сразу понравился — стены толстые, никакого шума, комнаты большие, штучная работа. Соседи люди солидные. Только башня эта как больной зуб.

Женщина махнула рукой в сторону окна.

— Желающих купить было много, даже сейчас лепят записки на дверях подъезда, хотим, мол, купить в вашем доме, и девушка недавно приходила, подруга, говорит, сказала, что у вас продается. Я говорю, нет, уже не продается, опоздали! — Она рассмеялась. — А вы кто ему?

Федор понял, что она говорит о Штольце.

— Никто, я с Семеном Леонидовичем даже не знаком. Тут такая история. Я был с лекциями в Германии, там философию любят. Познакомился с земляком, он в Германии уже лет двадцать, ностальгия, говорит, замучила, все никак не соберусь навестить город детства и юности, друга старого, связь потеряли, руки не доходят, на звонки не отвечает, а жизнь и проходит. Дал адрес, попросил зайти. — Вранье, конечно, но исключительно для пользы дела и вполне безобидное, хотя царапает потревоженная совесть.

— Он так плакал, когда уезжал насовсем, как ребенок! Никогда не забуду. Семен Леонидович хороший человек, доктор, все в городе его знали. Кардиолог. Он как пошел на пенсию, все больше у детей жил, в Израиле, а сюда только наездами. Говорил, скучает по городу, по зиме. Правда, знакомых все меньше. Возраст… — Хозяйка вздохнула. — Но все еще консультировал, даже на пенсии. А теперь вот насовсем уехал, потому что приезжать больше некуда. А я ему: да я всегда с радостью приму, живите сколько хотите. Хоть всю зиму!

— Семен Леонидович, наверное, сдавал квартиру, когда уезжал, — Федор приступил к интересующему его вопросу.

— Сдавал, мне соседи рассказывали. Какому-то родичу, тоже доктор, как звали, не знаю. У них в семье все врачи, покойная жена Семена Леонидовича работала терапевтом во второй поликлинике. Родич этот, говорили, тоже хороший человек, всему дому давление мерил. Съехал еще до нас. Я его никогда не видела. А как же! Хоть за квартиру платил, коммуналка теперь сами знаете какая. Тут у нас хорошо, тихо. Ой, недавно полиция девушку искала из нашей квартиры! Соседи рассказывали. Вроде его жену, этого жильца. А чего искали, непонятно. Меня как раз не было дома…

В голосе женщины прозвучало сожаление, и Федор подумал, что ей тут одиноко, и она рада любой возможности пообщаться.

— А где работал Семен Леонидович? — спросил он после паузы.

— Заведовал городской кардиологией, по проспекту Победы. Сейчас там вроде частная поликлиника, точно не скажу. Я его много лет знала, душевный человек, внимательный, всегда расспросит. Знаете, я рада, что мы купили его квартиру, сын не торговался, он у меня предприниматель. Иногда кажется, что вот сейчас позвонит в дверь, я открою, а это он! Квартира хорошая, только вот башня подпортила. И строят, и строят, все вокруг перекопали, и ничего не видно, раньше весь город как на ладони. Там кто попало живет, хоть и с деньгами, квартиры дорогущие, планировка, говорят, как за границей, по триста метров. Это какая же коммуналка за триста метров! Два года назад женщину убили, мы еще тут не жили, соседка говорила. И как водится, никого не нашли. — Она махнула рукой.

— Убили женщину? Что за женщина?

— Понятия не имею. Обыкновенная женщина, говорят, свой бизнес. Не бедная, раз тут жила. Вот за деньги и убили. Сын мне дверь поменял, всё, говорит, мама, не бойся, теперь только танком вышибить можно.

— То есть имело место ограбление? — не удержался Федор, понимая, что это скорее мысль вслух и славной Галине Васильевне вряд ли известны подробности.

Так оно и оказалось. Подробностей она не знала, но свое мнение у нее было.

— А что же еще? — Брови ее взлетели вверх. — Конечно, ограбление. Вернулась домой, застала грабителя, и он ее убил. Раньше люди друг друга в лицо знали, всех соседей по именам, а сейчас сидят по норам, телевизор орет, ничего не слышно. А что показывают! Ужас! А на улице в наушниках, потому и под машину попадают, так и летят, как мухи. И машины ставят где попало, не пройдешь, прямо на тротуаре. Вот, помню, раньше…

Тема была благодарная: тогда и сейчас. Галина Васильевна с удовольствием предавалась воспоминаниям, всплескивала руками, умильно улыбалась, вздыхала и качала головой. Федор слушал краем уха и думал, как бы красиво распрощаться. Капитан Астахов сказал бы «свалить». Когда дело дошло до семейных альбомов, похолодевший Федор решительно заявил, что должен бежать. Ему было неловко, пирожки были выше всяческих похвал, и он чувствовал себя обязанным… Но семейные альбомы? Это было слишком. Как всякий холостяк, он шарахался от семейных альбомов с голеньким младенцем на первой странице.

Галина Васильевна была разочарована, но просила не забывать и заходить запросто. Желательно предупредить заранее на предмет пирожков с капустой или даже ванильного печенья по старинному домашнему рецепту. Получив от нее адрес Семена Леонидовича для передачи мнимому другу и оставив свои координаты, Федор наконец удалился. Но не тут-то было! Не успел он спуститься этажом ниже, как его окликнули. Он вернулся, и ему вручили увесистый сверток с пирожками.

— Все равно сын уже не придет, а вам понравилось, — сказала Галина Васильевна простодушно. — Кушайте на здоровье!

С чувством облегчения Федор выскочил из сумрачного подъезда и зажмурился от яркого солнечного света.

План его был прост и незатейлив, как грабли. И он сработал. Бывшая городская кардиология по проспекту Победы, ныне частный кардиоцентр «Тесла», доктор Штольц консультировал даже на пенсии, возможно, его еще помнят. В регистратуре, где он спросил о докторе Штольце, ему сказали, что тот давно отошел от дел, и тогда Федор спросил, с кем из близких коллег доктора он может поговорить, так как ему крайне важно кое-что выяснить. Порозовевшая девчушка назвала имя и номер кабинета.

Он постучался и, не дожидаясь ответа, вошел. Из-за письменного стола на него смотрел мужчина примерно его возраста в белом халате и белой шапочке. Доктор Георгий Николаевич Сницар, близкий коллега и, можно сказать, друг доктора Штольца. Предчувствие удачи кольнуло Федора: бесквартирный молодой специалист без родных и друзей, а тут гуманист доктор Штольц, который больше там, чем здесь. Хоть и на пенсии, а в курсе и консультирует. Не мог не пригреть молодого коллегу.

— Прием закончен, — сказал молодой человек.

— Георгий Николаевич, извините, у меня личный вопрос. Вы позволите?

Врач кивнул на стул:

— Я вас слушаю.

— Когда-то вы снимали квартиру у доктора Штольца…

Федор шел ва-банк, была у него уверенность, что он на верном пути. Он впился взглядом в лицо мужчины, ожидая возражений, но тот молча смотрел на Федора, и на лице его было лишь легкое удивление.

— Бинго! — сказал себе Федор и мысленно потер руки.

* * *

— И что ты ему впарил? — скептически спросил капитан Астахов.

— Что ищу доктора Штольца, и меня направили к нему как к его другу. Проще пареной репы. Хорошую легенду не грех использовать дважды. Главное, мы нашли его, Коля. Это тот самый таинственный Гоша из двадцать второй квартиры. Хочешь, поговорим с ним вместе? Пусть объяснит, как его подруга оказалась в Черном озере… Если это, конечно, Лариса Огородникова.

— Мы нашли ее дантиста, это она. Стопудово, как говорит моя Ирка.

Моя Ирка… Почти моделька Ирочка была гражданской женой капитана. Почему почти? Из-за мелкого росточка. Ее босс, кутюрье Рощенко, Рощик между своими, так и говорит: «Полметра добавить, и цены б тебе, Ириш, не было!» А пока — и курьер, и костюмер, и секретарь, а если надо, то и пол помыть. Упорядоченный и дотошный капитан и легкомысленная почти моделька Ирочка, которую еще воспитывать и воспитывать, а также доводить до ума. Капитан воспитывает и доводит, прекрасно понимая, что это мартышкин труд, и если продолжить «животный» ряд, то с Ирочки воспитательные приемы капитана как с гуся вода. Так и живут: он воспитывает, она пропускает мимо ушей, и обоим хорошо. Правда, пельмени на обед чаще, чем хотелось бы капитану, зато никто не капает на мозги за ненормированный рабочий день и скромную зарплату. А пельмени с соевым соусом да под пивко далеко не худший вариант.

— Если это тот самый Гоша, — добавил Федор.

— Будем работать, — ответил капитан своей любимой фразой.

Глава 11. В преддверии визита

Когда нужно, но не хочется, сделай первый шаг, и тогда деваться уже некуда. Я поняла это после ответа Ванессы. Ее послание было коротким и деловым: «20.08, 18.00, Милославская, 7/14. Жду». Я поняла, что не хочу. Не хочу знакомиться, не хочу придумывать причину… Что я ей скажу? Если это та самая, что видит всех насквозь, о которой говорила Елизавета… Я поежилась. Может, не она? Мало ли их! Ванесса? Единственная. Больше нет. Полно Регин, Анастасий, Руслан. Ванесса — одна. Извиниться и сказать, что спешно уезжаю? Я вспомнила ее сайт: «Воздействую на ментальную ауру, помогаю изменить судьбу. Всегда довожу дело до конца». Перед глазами всплывает картина: окровавленная Елизавета на диване, и звук падающих капель — размеренный, механический, страшный… «Всегда довожу дело до конца». Звучит многообещающе. До страшного конца. Она же раскусит меня с первого взгляда! Костик говорит, я не умею притворяться — какой-то заслон в организме: ни врать, ни притворяться. Что я ей скажу? Я как-то не думала об этом, оставляла на потом, главное ввязаться, как говорит Костик. Надо придумать простую легенду, сложное вранье — ловушка. Снятие порчи? Не пойдет. Я фрилансер, коллег у меня нет, равно как и карьерного роста и премий, а значит, никакой зависти. Хотя, на худой конец, существуют соседи — допустим, соседка из квартиры напротив рисует на моей двери магические знаки — пентаграммы и всякие непонятные значки. Мелом. Или всякие слова. Это меня пугает, а что делать, не знаю. Один раз нарисовала в ответ на ее двери… Скажем, мальтийский крест, крику было на весь дом. Стоп! Остановись, копирайтер, слишком сложно и глупо. Если Ванесса хоть чуть-чуть разбирается в людях, она мне не поверит, актриса из меня никакая. Несчастная любовь? Хороший расхожий вариант. А что? Приворот любимого человека, очень даже. Сосед, допустим, или гуляет каждое утро с собакой, здороваемся, собаки дружат. Не женат. Допустим, чиновник из мэрии. Или айтишник. Я в огне, а он не замечает. Принести с собой фотку и какую-нибудь вещь, шарф или… Что? Я фыркнула, хотя мне было не до смеха. А где я возьму фотку? Куда-то я не туда… Зачем я вообще иду к ней? Из-за Елизаветы. Хорошо, если она недалекая, суетливая тетка, пугающая клиенток… Нет! Я вспоминаю профессионально выполненный сайт Ванессы, сдержанный тон, взгляд, от которого мороз по коже… Да ладно! Не накручивай, говорю я себе, не демонизируй. Обычная ворожея, таких легион. Хотя обещание изменить судьбу — это, пожалуй, слишком. Снять и навести порчу, приворожить или помочь в бизнесе — нормально, а обещание изменить судьбу — чересчур. Попахивает черной магией и чертовщиной. Человек должен менять судьбу самостоятельно. О чем ты, одернула я себя. На нее работал твой коллега, копирайтер, а тебе ли не знать, как это делается. Вранье в рекламе обычное дело. Ничего она не меняет, но неудачнику приятно думать, что раз — и готово: вот тебе новенькая, как сверкающая копейка, судьба, а ты и дальше лежи на диване.

Я ввязываюсь из-за Елизаветы. Опять? Мало мне ночного визита… На что я рассчитываю? Допустим, скажу я, между прочим, случайно, мол, никак не могу прийти в себя, моя добрая знакомая добровольно ушла из жизни… И что? Ванесса переменится в лице? Упадет в обморок? Не верю. А может, сказать правду? Спросить в лоб. Так и так, мол, моя добрая знакомая Елизавета Варгус рассказывала о визитах к ворожее по имени Ванесса, то есть к вам, и я пришла узнать, зачем она приходила, потому что в последнее время она перестала узнавать соседей, стала заговариваться и покончила с собой. И я хочу докопаться… Перед тем как пойти в полицию! Вот! Пугнуть ее как следует. Пусть признается. Эх, простота! Она посмотрит стеклянными глазами и скажет, что никакой Елизаветы знать не знает. И что тогда?

Ладно, решила я, придется действовать по обстоятельствам. Она далеко не глупа, но ведь и я тоже… Опытный копирайтер!

А что надеть? Что-нибудь скромное, темное, вроде траура. Для достоверности легенды о доброй знакомой Елизавете и оправдания расспросов, для того маскарад и затевается.

Короче, два дня до сеанса у Ванессы я ходила как зомби, бормоча мои вопросы и ее ответы, моделируя ситуацию, так сказать, и устраивая деловые игры, чем довела себя до нервного срыва. Да что это со мной? Если бы я знала! Я испытывала страх, природу которого объяснить не могла. Рационально объяснить, хотя… Могла, наверное. Елизавета ходила к ворожее, стала сходить с ума и покончила с собой. Причина и следствие. На первый взгляд. Но «после» вовсе не обязательно значит «вследствие». Посещение Ванессы и самоубийство Елизаветы могут быть никак не связаны. Еще раз: на что я рассчитываю? Не знаю. Да ладно, все ты знаешь. Ты рассчитываешь, что Ванесса себя выдаст — взглядом ли, жестом, словом, и это станет тем самым знаком. А дальше что? Девяносто преступлений из ста имеют экономическую подоплеку. Случайные убийства выносим за скобки. То есть девяносто из ста убийств с заранее обдуманным намерением совершаются из-за денег. Смерть клиентки невыгодна Ванессе — она теряет источник дохода. Может, она перестаралась, привязывая Елизавету к себе? Пыталась вызвать зависимость, поила зельями, пугала, и Елизавета потеряла связь с реальностью? Я вспомнила, как она показывала мне руки, «испачканные» красной краской, которую невозможно отмыть… И что бы это значило? Кровь? Убийство? Елизавета кого-то убила? Я вспомнила ее растерянное лицо, неуверенную улыбку, то, как она смотрела на Аделину… Не верю!

Тонко взвыла Аделина, и я очнулась. Собачка просилась гулять, смотрела на меня укоризненно, в зубах держала поводок.

Я вскочила:

— Идем, идем, сейчас, моя хорошая!

Потом я спустила ее с поводка, и она помчалась по парку. Аделина носилась по траве, размахивая длинными ушами, перепрыгивала через низкие кустики, словно вырвалась из клетки, и на ее узкой морде читался совершенный восторг. Она даже взлаивала от полноты чувств. Я же брела по аллее, снова и снова прокручивая встречу с Ванессой, репетировала слова, жесты, выражение лица, прекрасно сознавая при этом, что актриса из меня никакая. Но ведь нужно занять себя чем-то в преддверии… Ну не верю я им! И в магию не верю. В телепатию тоже не верю и в ясновидение. Даже неудобно, честное слово! Сейчас без этого всего никуда. Говорят, ясновидящих полно даже в полиции. В смысле, их привлекают к поиску маньяков. Вот и получается, что я скучная, закомплексованная, слишком серьезная особа. Причем несовременная.

Я рассеянно следила за Аделиной, которая бегала с новым знакомым — терьером, мальчиком, судя по голубой заколке на макушке. Кто-то опустился на скамейку рядом, и я вздрогнула.

— Не помешаю? — Голос был приятный.

На меня смотрел, улыбаясь, незнакомец — мужчина лет тридцати с небольшим, с приятным смуглым лицом и карими глазами. В руке он держал бумажный стаканчик с кофе. Я вспыхнула и мотнула головой. Что за мерзкая манера краснеть по любому поводу?

— Любимца выгуливаете?

— Выгуливаю. Вы тоже?

— Нет, я обедаю. — Он кивнул на стаканчик. — Разгрузочный день. Вы всегда здесь гуляете? Здесь хорошо, но маловато места, не разбегаешься…

Фраза повисла в воздухе. Мужчина смотрел на меня с улыбкой.

— Мы гуляли в другом парке…

Моя фраза тоже осталась незаконченной — не объяснять же ему, почему мы больше туда не ходим. Он кивнул. Мы встретились глазами, и у меня снова вспыхнули уши, хотя во взгляде его не было ни нахальства, ни готовности подсуетиться на всякий случай. Так приличный мужчина смотрит на обычную случайно попавшуюся ему на глаза женщину — не вамп, не с обложки, не девяносто-шестьдесят-девяносто, не выказывая ни малейшего намерения заглянуть за вырез платья или рассмотреть ее ноги. Ну и не надо. Вообще, восприятие реальности зависит от своеобразия логики: если он сверлит меня взглядом, то он нахал, если не обращает внимания — тоже нахал.

Аделина подошла и уставилась на мужчину. Он протянул руку, она осторожно ее обнюхала и вильнула хвостом.

— Как тебя зовут? — спросил мужчина.

Аделина подняла морду и негромко взлаяла. Мы рассмеялись.

— Ее зовут Аделина, — сказала я.

— Аделина? — Он снова рассмеялся. — Красивое имя.

Позвал:

— Аделина! — И снова протянул руку. Собачка лизнула его пальцы. — Всегда хотел завести собаку, бигля.

— И что?

— Как-то до сих пор не складывалось.

— Почему бигля?

— Интеллект почти как… — он усмехнулся, — у Аделины. Самые умные собаки, по глазам видно.

Он помолчал.

— Хотите кофе? — предложил вдруг. — Я принесу, здесь рядом кофейня.

— Ну что вы! — Кажется, я снова покраснела. Ну что ты будешь делать! — Спасибо, я уже пила.

— Рад был пообщаться, — он поднялся. — Мне пора. Аделина, до встречи!

Он потрепал собачку по голове, с улыбкой кивнул мне и пошел к выходу из парка. Аделина побежала за ним.

Я смотрела им вслед. Он не спросил, как меня зовут. Почему? Мысли мои приняли новое направление, и я совершенно забыла про Ванессу. Я представила, как рассказываю ему о событиях последних дней, и он говорит что-нибудь умное, подкидывает интересную идею, раскладывает все по полочкам. Мне вдруг приходит в голову, что у меня нет никого, с кем я могла бы поговорить! Нет, есть, конечно, знакомые, но таких, чтобы прийти запросто и выложить как на духу, — таких нет. Вот этому, с кофе, я бы рассказала все, у него лицо хорошего человека. Рассказала бы, глядя в глаза. Жаль.

Я видела, как он остановился у выхода из парка, нагнулся, подергал Аделину за уши и махнул рукой в мою сторону: возвращайся, мол, к хозяйке! Собачка даже не оглянулась. Как это прикажете понимать? Любовь с первого взгляда, не иначе. Я поймала себя на мысли, что понимаю Аделину и охотно побежала бы за ними.

Глава 12. Интересные идеи и новые версии

«Здравствуйте! Спасибо за ответ. Так важно найти единомышленника, воющего на луну. Теперь в полнолуние я буду выть не просто так, а в хорошей компании. Я, наверное, зануда, мне всегда не хватало легкости. Как вы относитесь к рекламе? Насколько она на вас влияет? А советы друзей и близких? Вряд ли, вы очень независимы, и решения ваши нестандартны…»

Комплимент? Теперь самое время накорябать фразу, стертую до полной потери смысла: спасибо, что вы есть! Ах, спасибо! Большое. Опять стеб?

Федор Алексеев еще раз перечитал послание, удивляясь разбросу заявлений: выть на луну в хорошей компании, я зануда, что вы думаете о рекламе, и тут же сама отвечает: вряд ли, и решения ваши нестандартны. И что?

«Что вы делаете, когда не знаете, как поступить? Когда ваши желания, инстинкты и жизненный опыт противоречат друг другу? Выжидаете, кидаете монетку, удаляетесь в пустынь? Или у вас не бывает противоречий? А вам бывает страшно?»

И знакомая подпись: «Кошка драная».

Федор пожал плечами и, улыбаясь, отстукал ответ:

«К рекламе отношусь как к информации, скорее, полезной. Удачная реклама — искусство. Если не нужно решать немедленно, то удаляюсь. Бывает ли страшно? Хомо сум, как говорится[3]. Иногда за себя, чаще за других. Зануда? Приветствую! Зануды — последние думающие индивиды в век технологий, и они, как правило, профи.

Реклама, занудство, вопросы, бьющие в цель, как автоматные очереди. Нестандартные привычки: надеюсь, вой на луну — не шутка? Сейчас скажу, кто вы. Сейчас, сейчас… Рекламщик! Или как это? Копирайтер-философ. Вот и познакомились, коллега! Буду рад получить что-нибудь из наиболее удачных образцов вашей продукции. Если я промахнулся, можно стихи — уверен, вы пишете.

Спокойной ночи. Ваш Ф.А.».

Клик — и послание улетело. Федор, улыбаясь, еще раз пробежал глазами письмо незнакомки.

* * *

Георгий Николаевич Сницар, врач городского кардиологического центра «Тесла», тридцать четыре, холост, на работе рекомендуется положительно, жалоб нет, ни в чем сомнительном не замечен и никуда не привлекался, автомобиль — пикап «Сузуки», цвет темно-синий, собственная квартира, адрес…

Сейчас о любом человеке можно узнать все или почти все. Стажер Володя Кравченко накопал целую папку и спустя несколько часов после получения боевого задания положил ее на стол капитану Астахову. Тот просмотрел наскоро и не нашел ничего интересного. Набрал Федора Алексеева и спросил кратко: «Свободен? Можно брать доктора за жабры».

И они пошли. Не брать, а беседовать. Пока.

— Он признался? — Савелий взволнованно переводил взгляд с капитана на Федора.

Капитан ухмыльнулся.

— Это была ознакомительная беседа, — сказал Федор. — Для общего впечатления. Не признался. Признаются под весом улик. Мы просто спрашивали, а он отвечал. Это была беседа, Савелий, а не допрос.

Друзья сидели в заведении Митрича. Сгорающий от любопытства Савелий примчался первым и с нетерпением дожидался друзей. Время от времени к нему подбегал Митрич и спрашивал: «Не звонили? Придут?» «Не звонили, — отвечал Савелий. — Придут!»

Сницар удивился при виде Федора, сказал, я вас помню, вы спрашивали про Семена Леонидовича. Что-нибудь еще? Еще больше он удивился, когда они спросили о Ларисе Огородниковой. Капитан Астахов представился и сказал, что есть вопросы. Вы тоже оперативник, спросил Сницар, разглядывая Федора. Вы сказали неправду, вам не нужен Семен Леонидович. Я вам поверил. Федор слегка смутился, но честно сказал, что ему как физиогномисту хотелось составить впечатление о…

— …о вас, Георгий Николаевич. До всяких интересующих нас вопросов, в естественной обстановке, так сказать. На войне как на войне.

— Вам известно, где в данный момент находится гражданка Огородникова? — вмешался капитан, привыкший брать быка за рога и не одобрявший подходов Федора.

— Лера? Может, скажете, наконец, в чем дело? Зачем вам Лера? Неужели она подала в суд? О какой войне идет речь? — Сницар тоже взял быка за рога, и было видно, что он не станет отвечать, пока не получит объяснений.

«Боец!» — с удовольствием подумал Федор.

Доктор ему нравился: большой, спокойный, деловитый, и персонал его любит — Федор почувствовал это еще в день знакомства. Прекрасно одет, что немаловажно, хорошее лицо — значительное, серьезный взгляд. Пациентам, можно сказать, повезло. В глубине души Федор испытывал сожаление, так как зрело в нем чувство, что вся его красивая конструкция готова рассыпаться, и доктор Сницар не имеет ни малейшего отношения к убийству певички.

— В суд? Она собиралась подать на вас в суд? — спросил капитан. — Можно подробнее?

— Она обвинила меня в том, что я ее ударил.

— Вы ее ударили?

— Нет. Я не бью женщин. Лера неуравновешенный человек, уж скорее она руки распускала.

— Она вас била? — ухмыльнулся капитан.

— Я выразился образно. Она яркий представитель богемы и энергетический вампир.

— Что значит энергетический вампир? — заинтересовался Федор.

Сницар не спешил отвечать. Лицо его помрачнело, ноздри раздулись. Он с силой сжал в пальцах карандаш, и тот хрустнул, сломавшись.

Капитан Астахов приподнял бровь.

— Энергетический вампиризм — красивое название для обыкновенного бытового хамства, неуравновешенности и бескультурья, — сказал Сницар с горечью. — Приступы сопровождаются скандалами, битьем посуды, подзаборной руганью. Пациент доводит себя до истерики, визжит, сыплет обвинениями, и вдруг его словно выключили — он обмякает, на лице появляется блаженная улыбка, реакции затормаживаются. Свое-образный душевный оргазм, если хотите. Я не видел ее больше двух лет, с тех пор, как она уехала в Германию, и не горю желанием встретиться.

— Как вы к этому относились? — не сразу спросил Федор, переглянувшись с капитаном.

— Сначала нравилось, таких женщин у меня раньше не было, потом прискучило. Она старается, визжит, а мне неинтересно. Это ее бесило больше всего. Потому и расстались.

— Вам известно, где она сейчас? — спросил капитан.

— Ее подруга говорила, в Германии. На гастролях, — Сницар хмыкнул.

— То есть вы об этом знаете от подруги? Как ее зовут?

— Лена, работала в «Прадо», фамилии никогда не знал.

— Вы с ней видитесь?

— С кем? С подругой? Нет, разумеется. Она как-то меня разыскала, сказала, хочет рассказать про Леру, но я сказал, что Лера меня не интересует. Выставил ее. Тем более она была пьяна.

— Когда вы видели Огородникову последний раз? — спросил капитан.

— Два года назад.

— Где?

— В нашей квартире по улице Толстого, четырнадцать. В начале августа. Я собрал свои вещи, сказал, что она может оставаться до конца августа — заплачено, а потом с богом. И уехал в командировку. Я тогда много консультировал по районам, пользовался случаем уйти из дома. К тому времени между нами все было кончено. Когда вернулся в конце августа, в квартире не было ни Леры, ни ее вещей. Она даже записку не оставила, что, признаться, меня удивило: упустила возможность еще раз обругать меня и сообщить, какая я сволочь. И не позвонила ни разу. А потом пришла Елена и рассказала про отъезд в Германию. Я еще подумал, ну и чудно! В одном городе нам тесно.

Он помолчал и спросил:

— Так что она натворила? Вообще-то я за нее не отвечаю, надеюсь, вы это понимаете. Или у нее претензии ко мне? Что ей нужно?

Федор и капитан снова переглянулись.

— У нас есть основания подозревать, что Лариса Огородникова была убита, — сказал Федор.

— Убита? Леру убили? — Сницар опешил, растерянно глядя на них, потер ладонью взмокший лоб. — В Германии?

— Нет, здесь. В Германию она не улетела.

— Но Елена сказала… Послушайте! Как же не улетела, если ее подруга сказала… Ничего не понимаю! Когда?

— Возможно, двадцать второго августа. На рейс до Берлина она не регистрировалась и из страны не выезжала.

— Но… как? Почему?

— Вы имеете в виду мотив? — уточнил Федор.

— Ну… да, — в голосе Сницара не было уверенности. — Кроме того, почему только сейчас? Кто-то заявил об убийстве?

— У нее были родные?

— Была тетка где-то, точно не знаю. Это она заявила?

— Нет. Пару недель назад в Черном озере была обнаружена машина с останками человека. Предположительно это была Лариса Огородникова.

— Я читал… Господи! — Сницар расслабил узел галстука, расстегнул верхнюю пуговку рубахи. — Нашли, чья машина?

— Владелец не имеет к этому никакого отношения, машина была в угоне. «Тойота» красного цвета. Знакома?

Он судорожно мотнул головой — нет.

— Как долго вы были вместе? — спросил Федор.

— Около года. Десять месяцев, если точно. Познакомились в «Прадо», Лера там пела. Мы отмечали юбилей коллеги… — Он усмехнулся. — Профессиональные разговоры, медицинские анекдоты и тосты, все как всегда. Когда она запела мою любимую «Woman in Love» на английском, я… вы не поверите! Я подумал, что нашел своего человека. Искра проскочила, что называется. Я ожидал ее у входа. Что-то в ней было… Понимаете, она была другая. Из другого мира. Моя жизнь довольно монотонна, даже скучна — школа, институт, зубрежка, постоянные назидания мамы… А тут такое чудо! Яркая, красивая… Шальная! В коротком платье с открытой спиной…

Он замолчал.

Федор придержал за рукав капитана, который, не воспринимая «всю эту лирику», уже открыл рот, чтобы задать очередной вопрос: оставь, пусть выговорится.

— И пошло-поехало! Рестораны, ночные клубы, мотовство, шмотки. У меня были отложены деньги на квартиру, куда там! Все ухнуло. Я был как в тумане, каждый день приносил сюрпризы. Однажды мне пришло в голову, что в ней живет много женщин, понимаете? Каждый день новая. Мысль меня позабавила…

— Вы были в курсе связей Огородниковой? — спросил капитан, решив, что услышал достаточно лирики. — Подруга Елена, кто еще? Может, кто-то из мира криминала?

— Понятия не имею, — Сницар потер лоб. — Ну, было, здоровались с ней на улице и в ресторане, часто какие-то сомнительные личности, но я никогда не спрашивал, кто они, а она не говорила. Мне было все равно. Я же все понимал, я даже не ревновал, понимаете?

— Это были мужчины? Женщины?

— И те, и другие. Люди из другой жизни. А потом… — Он запнулся. — Потом я понял, что мы как восток и запад и не сойтись нам никогда. Слава богу, не женился, а ведь были мысли, страшно боялся ее потерять. Когда я узнал, что Лера уехала в Германию, я испытал облегчение, подумал, раз уехала, значит, рецидива не будет. Она даже не сообщила мне, что уезжает! Скандалы, ревность, планы на будущее — свадьба, медовый месяц, собственный дом, а сама втихаря за моей спиной пакует чемоданы. Ни за что бы не поверил.

— Почему? — тут же спросил Федор.

— Лера была… Как бы это вам объяснить? Не особенно умна. Мозги золотой рыбки. А тут такое коварство, и ключи бросила в почтовый ящик. Нет, мне даже нравилось сначала, казалось, что она притворяется глупышкой, чувство юмора такое, а оказалось, она на самом деле… Золотая рыбка. Знаете, глупость — это такое качество… Оно способно испортить все. Самый прекрасный секс, желание, страсть… Все! Тем более скандалы.

— Георгий Николаевич, вы сказали, что вы были людьми из разных жизней, так? — сказал Федор. — Мне показалось, что было нечто, что развело вас окончательно? Глупость, конечно, большой минус, и скандалы, я с вами согласен, но ведь было еще что-то?

Капитан Астахов насупился, не одобряя философского трепа «за жизнь» и философских подходов: «Ах, что же еще у вас было? Я же чувствую! Вы же недоговариваете! Скажите все!» Он был прост как правда, капитан Астахов: ать-два, левой, и теперь жалел, что, поддавшись на уговоры Федора, взял его с собой. И не здесь беседовать надо было, а вызвать к себе. Пока как свидетеля, а там посмотрим. Доктор Сницар ему не нравился: на вид нормальный мужик, качается небось, вон, мускулы халат распирают, а развел тут историю любви, сопли распустил, прости господи! Устроил, понимаешь, театр.

Сницар отвечать не спешил. Раздумывал. Сказал после паузы:

— Мне сказали, что к Лере приходил мужчина. Когда меня не было.

— Кто сказал? — разумеется, спросил капитан.

— Соседка с первого этажа, старуха, она всегда сидит у подъезда. Мы дружили, я мерил ей давление. Вот она и сказала.

— Вы поговорили с Лерой?

— Нет.

— Почему?

— А зачем? — Сницар пожал плечами. — Я не выношу скандалов. Я понял, что подсознательно ожидал чего-то подобного. Я скучный человек, что я мог ей предложить? Вот она и разнообразила свою жизнь как могла. Тем более к тому времени наш роман был близок к финалу. То, что у нее кто-то появился, вполне закономерно. Я даже почувствовал облегчение. Понимаете, не ревность, а облегчение…

«Брехня! — отразилось на лице капитана. — Облегчение он почувствовал!»

— Когда это случилось? — спросил Федор.

— За пару месяцев до ее отъезда.

— Вы не пытались их увидеть вместе? — спросил капитан.

— Вы имеете в виду, не следил ли я за Лерой? — В голосе Сницара послышались высокомерные нотки. — Нет, разумеется.

Капитан ему не поверил, в отличие от Федора. Как же, как же, а то мы не знаем, как это бывает! Таскался следом, вынюхивал, обыскивал сумочку, проверял мобильник. Из другой жизни, ага! Все мы из одной и той же.

— Как зовут соседку? — спросил Федор.

— Мария Станиславовна. Из первой квартиры.

— Когда вы съехали оттуда?

— Спустя пару месяцев.

— Куда?

— Я взял кредит в банке и купил квартиру.

— Вы женаты?

— Нет.

— Что из ценных вещей пропало из съемной квартиры?

— Почему вы решили, что пропало? — не сразу спросил Сницар.

— Так пропало или нет? — Капитан сделал стойку, мысленно поздравляя Федора за удачный вопрос.

— Я не хотел бы… — Сницар смотрел в стол. — Понимаете, я не имею претензий.

— Что это было?

— Подвеска восемнадцатого века, итальянская. Наше семейное сокровище, мама мечтала подарить невестке. Платина, сапфиры и бриллианты. Восемь крупных сапфиров, замечательный дизайн. Очень дорогая. — Он помолчал. — Понимаете, этот мужчина, потом подвеска… Я действительно почувствовал облегчение! Это было как…

Он замялся.

— Как точка? — подсказал Федор. — Финита.

— Именно. После этого ни сожалений, ни надежд, что наладится, ни долгов. Со мной тоже не сладко, поверьте. Я педант, терпеть не могу беспорядка… Когда я обнаружил, что подвеска исчезла, я подумал: «Теперь все». Расплатился. Брать чужое отвратительно, такое нельзя простить.

— Когда вы обнаружили пропажу?

— Когда вернулся из командировки. В конце августа. Кажется, двадцать девятого. Это можно уточнить.

— Вы пытались найти подвеску? В скупках, ломбардах?

— Нет. Просто вычеркнул из памяти и постарался забыть. Это было вроде платы за глупость. Я ведь с самого начала знал, чувствовал, что не надо.

— Вы сказали, что были в командировке. Где именно?

— В Зареченске в основном. Оттуда было несколько выездов в другие районы, я, кажется, упоминал. Я там консультировал. Все это, естественно, задокументировано.

— Где вы жили в Зареченске?

— В комнате-бытовке при районной больнице. Питался в кафе по соседству. — Он усмехнулся. — Экономил.

— Так он убийца или не убийца? — недоуменно спросил Савелий. — Коля?

— Я тебе что, экстрасенс? — с досадой буркнул капитан. — Не знаю. Будем работать. Мужик не дурак, связался с богемой, не рассчитал сил. Знаю я таких, отличников по жизни. Зануда, порядок он любит. Опять-таки мама… Как он сказал? Назидала? Во-во. Назидала по мозгам. Типичный маменькин сынок, а тут вдруг такое чудо, как певичка из «Прадо». Вот он и сорвался. Добром такие связи не кончаются.

— Ты думаешь, это он ее убил? — спросил Митрич. — За измену?

Капитан пожал плечами.

— Мне он понравился, — сказал Федор. — Сильный, уверенный в себе человек, вполне искренний, с моральными устоями, не терпящий лжи. Которому не повезло с подругой. Не первый и не последний. Не думаю, что он убийца. Не вижу мотива. Такие, как он, сначала семь раз отмерят.

— А то, как он вывернулся наизнанку, ничего? — вскинулся капитан. — И такая, и сякая, и мужиков водила… Нюни распустил! Сильный!

— Согласен, — сказал Федор. — Он не из тех, кто говорит о себе. Он был потрясен, узнав об убийстве, это была реакция. Мне кажется, он говорил не столько нам, сколько себе, подводил итоги.

— Ой, вот только не надо этой мути! Реакция, подводил итоги, теперь пойдет и повесится!

— А может, он оправдывался? — заметил Митрич. — Совесть мучит, вот и разговорился.

— В это я готов поверить. Пускал дымовую завесу.

— Не вижу его убийцей, — сказал Федор.

— Конечно, на лбу не написано.

— А кто же тогда? — спросил Савелий. — Если не он?

— А что в твоих книжках? — спросил капитан язвительно. — Певичка из шалмана, полно мужиков, беспорядочные связи, сперла украшение…

— Какое украшение?

— Семейное. Его мама хранила для невестки, а она сперла.

— Доказать надо, — заметил Федор. — Неизвестно, кто спер. Может, тот тип, которого видела соседка.

— Ты сказал, Федя, он семь раз отмерит… А если он не хотел убивать? Ты сам говорил, что убийство было спонтанным… В смысле, может, он убил случайно?

— Я не сказал, Савелий, что убийство было спонтанным, я предположил. Гипотетически. Посмотрим.

— Может, не может… Не надоело? — Капитан хлопнул ладонью по столу. — Жрать охота, между прочим. А ты, Философ, тоже! Искренний, с моральными устоями… Разлился тут соловьем! Какие, к черту, моральные устои, если какой-то хмырь тянет твою бабу! А то мы не знаем.

Ему никто не ответил. Пауза затягивалась.

— Я мигом! — очнулся Митрич и убежал.

— А кого видела соседка? — спросил Савелий.

— Мужчину, которого приводила Лера, когда Сницара не было дома, — терпеливо объяснил Федор.

— Любовник? — ахнул Савелий. — У нее был любовник? Сницар знал?

Капитан посмотрел на потолок, сделал над собой усилие и промолчал.

— Знал, — сказал Федор. — И рассказал нам. Иначе мы бы ничего не узнали.

— А как он вообще… Насчет убийства? — Савелий сгорал от любопытства.

— Ты имеешь в виду, как он воспринял убийство Леры?

— Ну… Да!

— Очень удивился. Он был уверен, что она в Германии.

— А ее подруга, которая умерла? Он был с ней знаком?

— Был. От нее он узнал, что Лера уехала.

— Может, хватит? — рявкнул капитан. — Уши вянут, честное слово! Игры они затеяли, шарады, вопросы-ответы! Сказал же, работаем. Все! Меняем тему.

— А та женщина, самоубийца, ты, Коля, говорил, ждешь анализа… Она что, наркоманка? А наследники объявились?

— Чистая. Просто жить надоело. Какие, к черту, наследники, Савелий? Откуда я знаю? Я тебе что, нотариальная контора? Давай лучше про баб!

Федор позволил себе слегка улыбнуться — Савелий и бабы! Савелий пожал плечами и снова открыл рот, но сказать ничего не успел, так как прикатил Митрич с дребезжащей тележкой, нагруженной тарелками с бутербродами и стаканами с пивом.

— Митрич, надо бы запатентовать, а то сопрут конкуренты, — капитан радостно потер руки. — Твои фирмовые, с огурчиком!

— Да ладно вам! — махнул рукой польщенный Митрич. — Бутерброды как бутерброды, ничего особенного.

— И скромный вдобавок. Твое здоровье, Митрич! — сказал капитан, поднимая стакан. — Что бы мы без тебя делали?

Они чокнулись и выпили.

— Коля, ты узнал про убийство Звягиной? — спросил Федор. — Ты обещал.

— Звягина? — переспросил Савелий. — Ее тоже убили? Кто она такая?

— Философ думает, что она могла видеть убийство Огородниковой, — сказал капитан. — Жила в башне напротив дома Сницара.

— А она могла?

— Гипотетически могла, — сказал Федор. — Если убийство Огородниковой произошло в квартире. Дом Сницара как раз напротив башни, на четвертом этаже, и сцену убийства могли увидеть из башни. Тем более убийство Звягиной произошло двадцать третьего, то есть через два дня после убийства Огородниковой.

— Савелий, не слушай этого умника, вечно он накрутит. Дом стоял практически пустой, квартиры выкупили богатенькие буратины, многие еще не переехали, многие проживают за рубежом. Называется, вложение капитала. Ни охраны, ни консьержа, гуляй-поле. Звягина жила на шестом. Весь этаж почти пустой. Там вообще по четыре квартиры на этаже, апартаменты по двести метров. Вот он и влез, а она его застукала, не повезло. Дело было около десяти вечера.

— Грабители обычно грабят днем, я читал, — заметил Савелий.

— Он читал! — фыркнул капитан. — Грабят в любое удобное время, Савелий. Тем более там случались другие попытки ограбления. Может, он считал, что туда еще не заселились. Барахло перевезли, но еще не живут.

— Кто она такая, эта Звягина?

— У нее какой-то мелкий бизнес.

— Мелкий? Там квартиры дорогие.

— Это только так называется, мелкий — с точки зрения экономики, а на самом деле приличный.

— Странно, он грабитель, а они обычно не убивают, — заметил Савелий.

— Как он ее? — спросил Федор.

— Удавил, шнуром или поясом. По версии следствия, она его застала, и он ее…

— И не нашли?

— Не нашли. Может, хватит? Убийство как убийство, с Огородниковой никак не связано. И не факт, что ее убили в квартире, может, по дороге в аэропорт. Всяко бывает. А этот лекарь, я считаю, вполне способен.

— Он тебе не понравился? — спросил Савелий.

— При чем тут… Любой настоящий мужик способен, Савелий. Если припечет, то сам понимаешь. Кроме тебя! Ты не способен. Спина не чешется?

— Спина? — Савелий недоуменно мигал.

— Крылья не режутся?

— А на самолет она регистрировалась? — Савелий пропустил мимо ушей шутку капитана. — Вы проверили?

— А чего же ты не подсказал? Слабину даешь, Савелий. Как-то сообразили сами. Дотумкали. Правда, с трудом. Нет, Савелий, на рейс она не регистрировалась, так как до аэропорта не доехала. Ни двадцать второго, ни в какую другую дату, и вообще из страны не выезжала.

Глава 13. Ворожея

«…и не приобщайтеся к делом неплодным тмы, паче же и обличайте».

Св. Феофан Затворник

Не хочу! Не хочу идти к ворожее, передумала, дурные предчувствия, тоска, муторно, не могу спать. Это примерно то, что я чувствовала накануне визита. Мне хотелось удрать и спрятаться. Я перебирала причины отказа, говорила себе, что вот прямо сейчас отстукаю послание, извинюсь, скажу, как мне жаль и… и… И все! Свободна. Все равно уже ничего не исправить. Эта странная женщина убила себя. Мы пересеклись на миг, она сунула мне ключи… Как будто бы вручила собственную судьбу. Почему мне? Почему я? Почему мы оказались в одном пространстве в одно время? Кто дергает за нитки и сталкивает лбами?

Я бормотала «не хочу, не буду, гори оно все», подходя к дому Ванессы по Милославской, злилась на себя за бесхребетность и спрашивала, какого черта. Какого черта я ввязываюсь неизвестно куда? На что я рассчитываю? Я даже не придумала, как вести себя с ней и о чем спрашивать. Она же мигом раскусит меня и увидит падшего ангела в душе. Скажет, как припечатает: «У вас, милочка, в душе падший ангел. Убегал от кары и спрятался». И что после этого мне прикажете делать? Я как никто знаю силу слова. Как жить дальше с падшим ангелом в душе?

Тем более я им не верю. Наверное, слишком рациональна. Ну не верю! Иногда смотрю мистические истории на ТВ и всякий раз удивляюсь простоте сюжета, при всей его фантастичности весьма незатейливого. Именно! С одной стороны привидения, страшилки и наложенные порчи, с другой — сплошной реализм: нет, мол, никакой мистики, это вы грибов не тех объелись, или лекарство просроченное, или скрытая экзотическая хворь, вызванная случайно залетевшим в наши широты африканским микробом. Или родственники хотят захапать вашу квартиру, или друзья жаждут отомстить за давнишнюю пакость, а то еще, может, коллеги норовят свести с ума ввиду открывшейся вакансии. В итоге привидения, галлюцинации и пришельцы. А на самом деле ничего такого. Честное слово.

Улица Милославская, дом номер семь… Магическое число, кстати. И означает оно мудрость, утонченность, высокий уровень образованности и философское отношение к жизни. Совпадение?

Прекрати, слышишь?

Дом старый, приземистый, не дом, а крепость с толстыми стенами. Еще довоенный, с окнами-бойницами. В глубоких проемах поблескивают современные стеклопакеты. Как яркие заплаты на рубище… э-э-э… Как там? Избушка на курьих ножках. Ведьмино жилище.

Я набираю код, открываю дверь и оказываюсь в полутемном холодном парадном. Откуда-то сверху падает размытый сноп света. Пахнет пылью и затхлостью. Квартира четырнадцать на третьем этаже. Я поднимаюсь по широким стертым мраморным ступеням, останавливаюсь перед высокой дверью с белой цифрой четырнадцать. Здесь. Поднимаю руку к металлической кнопке звонка и вздрагиваю, заслышав глухой, словно из-под земли, голос: «Открыто». Толкаю дверь и оказываюсь в прихожей с высокими потолками и коричневыми обоями в золотистую полоску. Прихожая пуста, если не считать длинной вешалки, на которой ничего не висит, и двух взаимно отражающихся старинных зеркал на противоположных стенах. Зеркала в массивных темного золота рамах, изображение слегка «рябит», словно под действием сквознячка, и напоминает поверхность пруда в пасмурный день. Разумеется, мне тут же пришло в голову, что это вход и выход… Туда и оттуда. В параллельный мир. Все это слабо освещено плафоном под потолком. Еще одно световое пятно — распахнутая дверь в комнату.

— Прошу сюда! — слышу я негромкий голос.

Переступаю порог и застываю как вкопанная при виде женщины в инвалидном кресле. Я сразу узнаю ее — это была Ванесса! В жизни она старше и проще, чем на фотографии. Без красных бус, в скромной черной одежде, но все равно поразительно красивая! Колени ее прикрыты серо-синим клетчатым пледом. Мой взгляд выхватывает морщинки в уголках глаз и у рта. Мы молча смотрим друг на дружку. Взгляд Ванессы серьезен, выжидающ, без улыбки. Но и ничего дьявольского. Обыкновенная, слегка уставшая женщина в инвалидном кресле.

Я опомнилась, облизнула губы, откашлялась и попыталась поздороваться. Голос меня не слушался. Мое «добрый день» получилось сиплым и каким-то выморочным. Ванесса кивнула и указала рукой на кресло напротив. Я подошла деревянной походкой и села. Поставила сумку на пол у кресла.

Комната — большая и светлая, никакой чертовщины, хрустальных шаров, филинов и черных кошек. Золотистые гардины, много цветов, минимум мебели: массивный коричневый диван, несколько гобеленовых и вышитых подушек, темно-красный с черным ковер на полу. В углу у окна высокий торшер под желтым шелковым абажуром, напротив — горка с какой-то посверкивающей стеклом и серебром посудой. И зеркала… Конечно! Два больших, в черных резных деревянных рамах с высокими коронами друг против друга на противоположных стенах, и еще одно, большое, на полу, напротив двери, высокое, похожее на храм, с башенками и колоннами, на вид очень старое. Комната в них отражалась искаженно, изображение, казалось, подрагивало. В прихожей два, здесь два на стенах, большое на полу и еще одно на столе, с серебряной ручкой… Шесть? А где седьмое? Должно быть семь. У меня мелькнула мысль: интересно, она живет здесь или это рабочий кабинет, так сказать? Вид у комнаты нежилой, несмотря на обилие зелени… Может, растения неживые? Я поежилась, пластиковые цветы меня пугают. Вряд ли, хотя… Не знаю. И запах — сладковатый, тонкий, миндальный, как мне показалось, запах… Сухих трав и цветов? У окна ваза с засушенными бесформенными цветками, похожими на кляксы — розы, когда-то красные, теперь черные, и черные же листья эвкалипта. Вряд ли она здесь живет, вид у комнаты необжитой… И зеркала как входы… Куда-то. В большом отражается дверь в прихожую, ей видно, кто пришел. Посетитель не подозревает, что его рассматривают. Я поежилась. Светлые пятна по периметру как озера. Вдруг я увидела седьмое зеркало — по диагонали от того, что стояло на полу у двери. Узкое, длинное, в тусклой металлической раме… Оловянной? Я почувствовала облегчение — все-таки семь. Порядок. Семь бед, один ответ, мелькнуло в голове. Семь смертных грехов… Гадание — грех? Я перевела взгляд на Ванессу… Зеркальная ведьма, мелькнуло в голове. Греховная зеркальная ведьма… Зеркала тоже грех, нельзя смотреть долго, они обладают памятью, помнят всех, кто смотрелся в них, старые зеркала хранят коды и судьбы, они — граница между мирами, лекарство от одиночества, душа умершего боится зеркал… Зеркало под черной тканью… Все читанное когда-то, связанное с зеркалами и гаданием, замелькало в голове сумбурными картинками из сумасшедшего калейдоскопа. Я почувствовала, что страх, липкий и холодный, вдруг пополз вдоль хребта, и стала задыхаться.

Ванесса кашлянула негромко, и я пришла в себя. Сглотнула невольно и подумала: «Истеричка!»

На столе, у рук Ванессы, лежала колода карт Таро — я готова была поклясться, что только что ее там не было! Очки в тонкой золотой оправе и зеркало на длинной ручке — это я заметила сразу. Чуть поодаль стоял бронзовый подсвечник с пятью синими свечами, рядом золотая зажигалка. Свечи были наполовину сгоревшими. Я перевела взгляд на женщину.

Ванесса смотрела на меня по-прежнему выжидательно, без улыбки.

— Я никогда еще не была у экстрасенса, — начала я, снова откашлявшись. — Я не знаю…

— Что я могу для вас сделать? — спросила она. В кино ведьмы обращаются к клиентам на «ты». Ты ей «вы», а она тебе «ты». Такое правило.

— Мне тридцать два года, у меня нет семьи… Мне нравится один человек. — Я вспомнила мужчину с кофе из парка. Мне было неуютно под ее пристальным взглядом. Никогда не умела врать. Но ведь он мне на самом деле понравился! — Я слышала, что есть привороты…

Я вспыхнула. Мне было стыдно.

Она потянулась за картами, раскинула их. Подняла на меня глаза. Я поежилась — а если действительно видит насквозь? Взгляд выхватил на замелькавших картинках черного всадника в шлеме с перьями, желтое солнце с лучами-змеями, женщину в красном, обнаженных мужчину и женщину, ангела, дующего в трубу, животное с длинными ослиными ушами, скелет. Она протянула руку, и я вложила свою ей в ладонь. У нее были холодные руки и сильные жесткие пальцы — возможно, это было связано с ее увечьем. Ногти были коротко острижены. А как же кровавый маникюр из сериалов, мелькнула мысль. Она сжала мою руку и заговорила, глядя в упор, раздельно и неторопливо.

— Все в ваших руках. Я вижу мужчину, вы встретились… — она запнулась, — недавно. Он чужой, но это ничего. Вы снова встретитесь. Нужно дать ему шанс. Он из тех, кого нужно приручать, больше всего он ценит свободу. Не торопитесь. Приворот вам не нужен, это не для вас. Вы в них не верите, правда?

Ее взгляд пронизывал. Я кивнула. Не то что не верю, нет, но считаю насилием. Любовь — подарок судьбы, и выцарапывать его силком, за деньги, как-то неправильно. Мне не нужен мужчина, скрученный магией, лишенный свободной воли… Я кивнула.

Она опустила глаза на карты. Кусочки картона с легкими шлепками падали на стол. Ванесса нахмурилась, всматриваясь в выпавшую карту.

— Карта Симболон, — она ткнула пальцем в картинку с бегущей женщиной. — Страх. Я чувствую страх… Чего вы боитесь? Карта серьезная.

Она уставилась на меня, и я увидела, что глаза ее потемнели, из темно-серых стали почти черными. Я замерла, чувствуя нарастающее напряжение в спине и шее. Мне казалось, я не могу шевельнуться, губы мои пересохли. Ее лицо потемнело и исчезло! На месте лица было мутное пятно…

— Что-то случилось? — Ее голос вернул меня в реальность.

— Умерла моя добрая знакомая Елизавета. — Видит бог, я не хотела этого говорить, во всяком случае, не так скоро, вернее, не решила, нужно ли, но ничего не могла с собой поделать. — Елизавета… Элиза…

Слова вылетели без всякого моего участия.

Ванесса смотрела на меня в упор. Пальцы ее застыли и побелели, сжимая карты.

— Она бывала у вас… Она говорила, что внутри у нее падший ангел. Я думаю, она сошла с ума.

— Елизавета… — Она наконец отвела взгляд, задумалась на миг. — Она говорила, что знает меня?

— Да. И в дневнике писала про вас… Весь дневник про вас. — Это было вранье, но я верила в то, что говорила.

Вообще, это была не я, я не знаю, кто это был, кто-то чужой, с заторможенной речью, пустотой внутри и тонкой звенящей струной в затылке. А я смотрела на себя со стороны, откуда-то из зеркала в оловянной раме, как на кузнечика, нанизанного на иглу ее взгляда.

Я сглотнула и попыталась улыбнуться.

— Он с вами? Можно взглянуть?

— Нет. Он остался у нее. Я не понимаю, почему она… умерла.

— Как она умерла?

— Самоубийство. Почему? Что с ней случилось?

Она снова опустила взгляд на карты. Помолчала. Потом сказала:

— Я не знаю этой женщины. Эта женщина никогда ко мне не обращалась. Вы сказали неправду.

— Но Елизавета говорила… — настаивала я.

Ванесса жестом остановила меня.

— Нет. Я думаю, вам лучше уйти. Я не могу вам помочь. Я не знала вашей подруги.

Я поднялась, нагнулась за сумкой, ударилась локтем о ручку кресла и вскрикнула от резкой боли. Не взглянув на Ванессу, пошла к двери, чувствуя спиной ее взгляд. Мне хотелось закричать или заплакать от бессилия и нелепости ситуации. Она просто выставила меня вон. У двери я оглянулась. Глаза наши встретились.

— Будьте осторожны, — сказала она. — Берегитесь. Безумие заразительно…

Выскочив из темного подъезда, я со всхлипом втянула воздух. Вечер был прохладный, пахло дождем. Мне казалось, меня ударили по лицу, неожиданно и очень больно. Я прислонилась спиной к стене дома, почувствовав ее ледяной холод. Мне было плохо, колени стали ватными и дрожали мелкой противной дрожью. Не нужно было… Ничего не нужно было! Я стояла в незнакомом дворе, с ужасом осознавая, что не знаю, куда идти. Место было мне незнакомо. Двор был пуст. На лицо мне упала капля дождя. Одна, другая, третья. Я подставила лицо каплям, чувствуя, как холодные струйки затекают за ворот блузки. Зубы мои выбивали дробь, меня трясло, как в ознобе, но постепенно появлялось чувство, что я возвращаюсь, что меня снова включили. Двор уже не казался чужим, я увидела улицу сквозь чахлый кустарник — там мелькали автомобили, гудели двигатели и шаркали ногами прохожие. Мстиславская, вспомнила я с облегчением, это в центре, и я знаю, как идти домой!

Она что, заколдовала меня? И эти жуткие карты… Черный рыцарь на коне и бегущая женщина… Страх? А черный рыцарь? Надо разузнать.

— Успокойся, — сказала я себе. — Просто это не твое. Ни магия, ни детективные упражнения. В магию ты не веришь, игра в детектива — тоже мимо. Все правильно, она сказала, что не знала Елизавету… А что еще она могла сказать? Во-первых, клиентов не обсуждают, во-вторых… Что во-вторых? Заколдовала ее? Зачем? Чтобы привязать к себе, напугать и тянуть деньги? Не похоже, не чувствовалось в ней торгашеской суетливости и саморекламы, уж я-то в этом разбираюсь. Спокойна, неулыбчива, серьезна, с манерой смотреть в упор, выжидающе. Такая не будет пугать, такая сразу наложит… Как это называется? Могильная порча, кажется. Вот ее и наложит. Зачем? Ну, мало ли… Потому что ее попросили и хорошо заплатили. Магия тоже товар. Хорошо разрекламированный и хорошо продаваемый товар. Ее попросили, и жертва помрет. Неужели ей не страшно? Одно оправдание, никакая она не ведьма, а просто продает товар, на который есть спрос. А если настоящая? Настоящая зеркальная ведьма? Тогда как?

Да сколько можно, одернула я себя. Хватит! Прекрати.

Дождь припустил сильнее, и я побежала по лужам, прикрывая голову сумкой. Резко потемнело, мир стал размытым и нечетким, зеленые и красные огни фар казались глазами монстров, дождь скрадывал мелкие уличные звучки́, сливая их в мощный угрожающий гул. А потом рявкнул гром. Нет, сначала ослепительно полыхнула молния, а только потом загрохотало. Тут же включились противоугонные сирены припаркованных машин, и мир вокруг меня словно обезумел. Вспышки, чередующиеся с ревом, красные и зеленые враждебные подглядывающие глаза, потоки грязной воды по тротуарам, низвергающиеся сверху холодные струи. И я, вымокшая до последней нитки, безумная бабочка в безумном мире, в поисках выхода слепо тыкающаяся в стены своей глупой головой…

Мне даже не пришло в голову заскочить в первый попавшийся магазин и переждать грозу. Я летела, не в силах остановиться, переминаясь нетерпеливо на перекрестках, не узнавая знакомые улицы, сворачивая куда попало… Бег в никуда. Как можно дальше от нее.

Домой я все-таки добралась. На автопилоте, как говорит Костик. С выключенным сознанием. Замерзшая, дрожащая, с негнущимися пальцами, не попадающими в кнопки кода.

С чувством облегчения я переступила порог и без сил опустилась на тумбочку. Аделина радостно тявкнула. На полу около тумбочки стала растекаться лужа, и я подумала, что сейчас я растаю без следа…

Есть еще и в-третьих, пришло мне в голову: зеркальная ведьма сказала правду. Она не знает Елизавету. Ванесса — редкое имя, но, возможно, не единственное в городе. Надо будет покопаться на городских ведьминских сайтах…

Нет! Не надо. Хватит. Все. Точка. Не хочу больше. Вычеркнуть и забыть.

Глава 14. Поиски свидетелей. Рутина

Мария Станиславовна из первой квартиры «гуляла» на лавочке у подъезда. Федор Алексеев узнал ее сразу. Тонкая сухощавая бабуля с короткими седыми волосами выглядела кроткой и мудрой. Крохотные ручки сложены на коленях, на груди на блестящей цепочке висят очки. Хрестоматийная старушка с картинки о счастливой старости, если добавить внуков, пироги, герань на окне, теплые улыбки, любовь и благолепие. При этом взгляд, которым Мария Станиславовна окинула Федора, был неожиданно цепким. Не так он представлял себе бывшую соседку доктора Сницара! Она виделась Федору злостной сплетницей, всюду сующей свой нос, а перед ним сидел смирнехонько божий одуванчик. Правда, внимательный взгляд старушки оставлял некоторую надежду. Может, не она? Судя по описанию Сницара, она. Их две, сказал доктор, одна маленькая и седая, другая толстая, цыганистая, в черной чалме, с сигаретой. Страшный суд, осколки прошлой эпохи. По-моему, они там и ночуют. Мария Станиславовна — лидер, толстая, с сигаретой — Зоя, ассистент. Федор поздоровался и сел рядом с лидером.

— Из прокуратуры? — спросила она неожиданно басом, с любопытством рассматривая Федора кроткими голубыми глазами.

— Заметно? — Федор улыбнулся.

— А то! — Она довольно ухмыльнулась. — У меня глаз алмаз. По Васькину душу? Туда его, подлеца, давно пора. Никому жизни нет, убила бы! Если надо свидетеля, я подпишу. Тебя как зовут?

Божий одуванчик оказался не столько одуванчиком, сколько кактусом — попробуй тронь!

Федор представился и в свою очередь спросил, как ее зовут.

— Мария Станиславовна. Сколько же это ему дадут за такие художества? Только имей в виду, не условный. Условный с него как с гуся вода.

— Мария Станиславовна, я по другому вопросу, — сказал Федор.

— По другому? — Она слегка опешила. — По какому такому другому? Больше вроде нечего…

— Помните, в двадцать второй квартире…

— Штольца? Семен Леонидовича? Помню, как же! Хороший человек был, доктор по сердцу. Эка хватился. Его давно уже нет, уехал в Израиль. А чего надо-то?

— Меня интересует, кому он сдавал квартиру…

— Так Георгию Николаевичу и сдавал, своему родичу. Тоже доктор, из кардиологии. У их вся семья доктора, он говорил. Жалко, выехал от нас, купил квартиру и выехал. А зачем он тебе?

— Не столько он, сколько его жена…

— Жена? Да какая она ему жена! — возмутилась старуха. — Тьфу! Певичка из кабака, вся из себя…

Она махнула рукой:

— Юбка до пупа, каблучищи, сиськи вывалит, срамотища! А визгу-то, визгу! Поймала мужика, вцепилася, как вошь в кожух, а он — Лерочка, Лерочка, а она его по мордасам!

— Она его била? — удивился Федор.

— Ну, не так чтоб… — притормозила Мария Станиславовна. — Лично я не видела, а Зоя из десятой говорит, это моя подруга, что лупила, а он только ручками заслонялся, бедолага. Нежный пошел мужик. А потом собрала вещички, и фьють! Подалася на заработки в Европу. Своих там хвойд мало. А доктор хороший. Давление у меня мерил, никогда не отказывал, и выписывал, чего надо. И всегда успокоит, пошутит… Я ему говорила, тебе, говорю, Георгий Николаевич, жена нужна, а не… Есть тут у меня одна на примете, смотри, говорю, так и прокукуешь почем зря. Он вернулся, а ее и нету. Съехала с чемоданами. Может, и чего лишнего прихватила. Он черный ходил, не поверишь. И почитай, сразу переселился, через два месяца, не захотел оставаться. Я так и знала, что она на учете…

— На учете?

— У вас в прокуратуре на учете! Может, еще в Европе в розыске. В этом, Интерпол называется. Еще Зое сказала, допрыгается эта вертихвостка… Я тебе больше скажу. — Мария Станиславовна понизила голос: — Она гуляла от него! Сама видела.

— Он знал?

Она пожала плечами, увела взгляд:

— Да кто ж его знает! Может, и знал. Я ничего ему не сказала, чего в душу лезть, бередить. Мое дело сторона, а его страх жалко было.

Федор удержал улыбку и спросил:

— Вы видели с ней мужчину?

— Ее хахаля, а не мужчину! Видела, и не единожды. Как только Георгий Николаевич в командировку… Он всегда по командировкам, все этой прорве денег мало, а она уже и ведет к себе. Пьянь подзаборная! Он ее лапает, она хихоньки строит, глаза б мои не видели!

— Как он выглядел, помните?

— А чего, помню, конечно. Здоровый, морда красная, плечи косая сажень, и весь в цепочках, и серьга в ухе. Чисто цыган из табора, только волос белый. И на руках цепочки, вот тут, как у бабы! — Она потрясла в воздухе кистями рук. — И одет как павлин, в пестрое. Вроде мужик из себя, а одет как баба, только без юбки. А уходил уже утром. Стыдоба!

— Как его звали, случайно, не знаете?

— Да откуда ж, — сказала она с сожалением. — Не знаю. Чисто клоун из цирка.

— На чем они приезжали?

— Так на такси ж, он ее вытаскивал, а она на ногах не стоит, цепляется за него…

— Вы видели, как она уезжала?

— Не видела, у меня дочка гостила, так я все больше дома. И Зоя не видела, ногу подвернула. Прямо простить себе не могу. Хватилися не сразу, а тут Георгий Николаевич вернулся, а ее нету. Я спрашиваю, где, мол, а он говорит, уехала. Насовсем. А сам смурной. Я еще подумала, скажи спасибо, что жилплощадь освободила, а то добром бы это не кончилось. Считай, задешево отделался. Знаю я таких!

— Вы этого мужчину с тех пор не видели?

— Не видела. Да я и не хожу никуда, почитай, все время тут. Может, они вместе в Европу укатили.

— Откуда вы знаете, что в Европу?

— Зоя спросила у Георгия Николаевича, он и сказал. Туда им и дорога. А что случилось-то? — спохватилась она. — Зачем тебе?

Тут же хлопнула себя ладошкой по лбу:

— Тебе этот циркач нужен! Я знала, что нечисто, бандюк он!

— Почему бандюк?

— Человека сразу видать, — сказала бабуля внушительно. — Этот на все способен, хорошенькое дело, муж за порог, а он в дом! Бандит и есть. А зачем он тебе?

— Поговорить надо, — сказал Федор. — Может, не он.

— Как это не он! — взволновалась Мария Станиславовна. — Конечно, он! Жулик! Я Зое сразу сказала…

Она говорила и говорила, всплескивала руками, охала и ахала. Щечки порозовели, седые прядки встали торчком, очки прыгали и готовы были сорваться с цепочки. Федор кивал, прикидывая, как бы так попрощаться, чтобы не обидеть. Выбрал момент, озабоченно посмотрел на часы и произнес: «Мне пора, Мария Станиславовна, спасибо большое!» Мария Станиславовна была разочарована, но не сдавалась — попросила телефончик, как в кино, на случай, если вспомнит что путное, и они расстались самым душевным образом.

Выйдя на улицу, он замедлил шаг и чертыхнулся. Надо было спросить про убийство в башне, несомненно были слухи и сплетни, и такой бесценный свидетель, как Мария Станиславовна, мог натолкнуть на стоящую идею. Он оглянулся. Старушка смотрела ему вслед. Ручки на коленях, кроткий взгляд, добрая улыбка. Федор поежился и решил, что на сегодня хватит. Не все сразу. Сначала получим интересующую нас информацию от капитана.

Он сел за столик уличного кафе, достал из папки блокнот и ручку, стал резво чиркать. Кое-что есть. Друг Леры, здоровый амбал с красным лицом, увешанный цепочками клоун и жулик. Это хорошо. Если отбросить некоторую эмоциональность свидетеля, то детали портрета вполне узнаваемы. Люблю пожилых дам за их активную жизненную позицию, сказал себе Федор, захлопнул блокнот и принялся за кофе. Отпивал и раздумывал, куда теперь. Оперативная работа захватила его, и он, улыбаясь, вспомнил Савелия с его настойчивыми просьбами открыть наконец частное детективное агентство. Савелий уже видел себя партнером… Федор называл его дежурным детективом, а капитан Астахов только фыркал и закатывал глаза. А что, недаром Федор все время хвалит его интуицию. Плюс жизненный опыт и тысячи прочитанных криминальных романов, дамских, правда. Савелий даже пообещал найти деньги. А что, думал Федор, а почему бы и нет, в жизни нужно все попробовать, тем более тема не новая, а скорее возвращение к истокам. Он с ностальгией вспомнил о бытности капитаном. Последнее его дело — убийство тележурналистки на Черном озере. А теперь снова Черное озеро… И что бы это значило? Знак? Новый виток? Завершение цикла? Надо будет намекнуть Савелию про знаки, интересно, что он скажет. Он любит мистику, хотя не верит в нее. Мистика-дуристика, говорит капитан. Достали вы меня, говорит капитан. Никакой мистики нет в природе. Жизнь проста, как прямая линия. Веди себя прилично, и будет тебе счастье. Мистика… Ха! Шарлатанство и аферизм. Митрич, ты веришь в мистику? Вы уже определитесь, парни, или философия — или мистика. Хотя один черт! Капитан скептически машет рукой.

И представил Федор себя в славном небольшом кабинетике, скромно и мило обставленном: письменный стол, на нем компьютер последней модели, серебряный бокал с остро заточенными карандашами. Федор терпеть не может тупые карандаши! С большим окном — никаких тряпок, честное открытое окно и много света, можно жалюзи. На столе кипа бумаги, слева чистой, справа — исчирканной геометрическими фигурками, ему нравятся геометрические фигурки, чертит какой-нибудь ромб или параллелеле… Неважно! И в голове светлеет, и мысли проясняются. Тут в дверь стучат, он кричит: «Войдите!», и на пороге появляется клиент, озабоченный интеллигентного вида мужчина средних лет. Или взволнованная молодая женщина. Красивая, с заплаканными глазами.

— Я пришла к вам, потому что больше идти мне некуда, — говорит она печально, прижимая руки к груди. — Полиция мне не верит, родные и близкие надо мной смеются, а ведь произошло вопиющее преступление! Я видела все своими глазами!

— Еще кофе? — спросил подошедший официант, и Федор вздрогнул.

* * *

Виктор, Витек, как назвала его соседка Окуневской, та, что сидела на балконе, был дома. На звонок Федора сначала откликнулась собака — залаяла басом, из чего он заключил, что собака большая, возможно, овчарка. Потом на собаку прикрикнули, и сиплый мужской голос спросил: «Кто там?» Глазка в двери не было.

— Я ищу Елену Окуневскую, — ответил Федор, решив использовать старую легенду еще раз. — Она дома?

Дверь распахнулась. На Федора бросился громадный мохнатый пес, черно-рыжий, уперся лапами в грудь и облизал лицо. Федор отступил, стараясь сохранить равновесие. Пес улыбался и жарко дышал ему в лицо.

— Бинго, пошел вон! — закричал хозяин.

Пес отскочил, и теперь Федор рассмотрел мужчину — малорослого, босого, рыжего, в красных трусах и красной же майке с надписью «Кока-кола». Смотрел серьезно, даже хмуро, видимо, Федор его разбудил. Он посторонился и сказал:

— Заходите.

Федор вошел в захламленную прихожую, где ощутимо пахло псиной. Пес ткнулся ему в колени, и Федор, стараясь сохранить равновесие, уперся рукой о стену.

— Бинго! Место! — одернул его хозяин. — Заходите в залу, я сейчас, — обратился он к Федору.

Залой оказалась довольно большая и светлая комната, обставленная скупо и без претензий: большой допотопный продавленный диван с несвежими ковровыми подушками, напротив — потертое кресло, между ними облезший журнальный столик. Обстановку довершали простой кухонный стол, четыре венских стула позапрошлого века и горка с тусклым стеклом. Все это вкупе с запахом псины говорило о том, что Витек, увы, холост.

Федор, подумав, опустился в кресло. Бинго тут же упал на пол у его ног и, ощерившись, уставился ему в лицо. Он радовался, бурно дышал и с трудом удерживался, чтобы не броситься гостю на грудь. У злых людей не бывает дружелюбных собак, подумал Федор.

— Сидеть, — сказал он, опуская ладонь на собачью голову.

Бинго взвизгул в восторге.

— Ну ты меня достал, — сказал Витек, появляясь в дверях.

Он уже переоделся в черную футболку и джинсы, умылся и причесался. На футболке было написано: «Born to be wild», что Федор перевел как «рожден дикарем».

— Скучает животина, я по сменам вкалываю, на ТЭЦ, сутки на работе, двое дома, отсыпаюсь. А он молодой, гулять хочет. Виктор Саликов! — «рожденный дикарем» протянул Федору руку.

— Алексеев. Федор Алексеев, — Федор поднялся и в свою очередь протянул руку Витьку.

— Очень приятно. Спасибо, что разбудил, а то я бы так кемарил до вечера. Кофе будешь? Или пиво? — Хозяин непринужденно перешел на «ты».

— Спасибо. Виктор, я насчет Елены Окуневской…

— А ты кто ей будешь?

— Я консультант по юридическим вопросам, аудит выявил, что ей с работы причитается некая сумма, недоплатили, в смысле. В «Прадо».

Сложная и довольно бессмысленная фраза, но сработало.

— Так ты ей чего, бабки принес? — удивился Витек.

— Она может их получить в бухгалтерии в любой момент.

— Опоздал, браток, нету ее, нашей Ленки, — печально сказал Витек. — Уже два года. Они чего там, не знают разве? Я лично был, думал, помогут, да разве у них допросишься? Жлобы! И меня бы не было, если бы не Бинго. Он мне все руки покусал, а я уже надышался, чисто в отключке, а он лает и тянет. Только когда сверзился мордой в пол, тогда и очухался. Кинулся к окну… Какое кинулся! Сил не было, еле дополз и стулом шандарахнул, открыть, поверишь, не было сил. Ночь холодная была, ясная, стою, дышу, слезы текут, в груди колет, башка ни хрена не варит, что, думаю, за муйня? А Бинго тянет меня, скулит. Оклемался я, и к Ленке, а Бинго бросается на ее двери, царапает, воет. А двери на замке. Ну я вышиб, и туда, а она уже синяя. Я на кухню, а там газ аж шипит! Я прикрутил, и «Скорую»! Да только поздно. Не спасли, — Витек закрыл глаза и молчал долгую минуту.

— Как же это случилось?

— Ленка хорошая баба была, но слабая по этому делу, — Витек щелкнул себя пальцами по шее. — Жизнь тяжелая, вот и спилась. С работы погнали, мужик все соки с нее выпил. Картежник! Последнее из дома нес. За долг чуть не прибили серьезные люди. Так он квартиру продал, половину, ага, а я ни сном ни духом… Купил. Ленка сначала убивалась, а потом выбросила его вещички и поменяла замки. Мы вроде покорешились, ага, она ничего была, понимающая. Если бы не водяра… И с работы поперли… Между нами, — он понизил голос, — она чего-то там сперла. Она и раньше, бывало, чайник поставит да забудет, вода сбежит и затушит, а газ текет. Или вообще не поставит. Два раза ловил ее, говорю, Ленка, ты из нас жмуров сделаешь, смотри, выселю! А она отвечает, ты чего, Витек, какие жмуры, я, можно сказать, только сейчас жить начала, на свет народилась, как этого засранца выгнала, я же еще молодая, замуж вот зовут…

Витек скорбно покачал головой:

— Моя покойная бабка говорила, человек предполагает, а Бог располагает. Царствие ей небесное. Так что, если бы не Бинго, я бы тогда тоже лапти сплел. Да, Бинго? Ах ты, тварь ты бессловесная! Не пойму, за что они так человека любят? А? Скажу, Бинго, подохни! Глазом не моргнет, подохнет. В сто раз лучше женки. Была у меня по молодости… Врагу не пожелаю! У тебя есть собака?

Федор сказал, что нет. Спросил:

— Она собиралась замуж?

— Так кто ж их разберет! Видел я ее с каким-то, не разглядел толком, терся тут. Я ж то на работе, то сплю. Бинго как-то стал рычать, он на чужих рычит… Тебя вот сразу полюбил, а на того рычал. Здоровый амбал, в куртке, уходил уже. Стояли в прихожей, прощались. А Бинго выскочил и ну рычать. Он и слинял по-быстрому. Я потом спросил, кто, говорю, никак новый хахаль? А она веселая, говорит, а хотя бы! Новую жизнь начинаю, говорит. Вот и начала. Ты ее знал? Вы ж вместе работали!

Витек оказался простодушным малым, и обмануть его было пара пустяков. Любую легенду проглотит, не поморщившись. И собака простодушная… Федор посмотрел на Бинго, и тот, почувствовав взгляд, замолотил хвостом.

— Я не знал Окуневскую, мы, так сказать, не пересекались, — сказал он. — Но слышал много. Про нее и ее подружку, Ларису Огородникову.

Федор ухмыльнулся:

— Эту я видел — пела в ресторане. Красивая женщина, и голос хороший.

— Лариска? А как же! Помню. Прибегала к Ленке, визг, хихоньки, хахоньки, меня цепляла. А Ленка вроде ревновала, лапы, говорит, не распускай, Витек мой парень, убью на почве ревности… Типа прикалывалась. Шебутная была, все смеялась. Они вместе киряли, не разлей вода. Свалила за бугор, Ленка рассказывала. Завидовала страшно. Все долдонила, как Лариске крупно повезло и как она рада за подругу, но я ж видел! И с работы турнули. Не просыхала неделю, говорила, что Лариска вот-вот ее заберет, звонила, а та и телефончик-то и вырубила. Я сразу просек, что подруга обрубила концы, но молчок, оно мне надо? Да и жалко было. Ну, Ленка через неделю протрезвела, все поняла и звонить перестала. Аж черная ходила от такого предательства, даже с пойлом притормозила… Умнейшая женщина, между прочим, только по жизни невезуха. Институт закончила, диплом показывала, спец по программным устройствам, прикинь! Счетчик подкрутила, не поверишь! Чуть обратно не мотал. Книжки читала, целая библиотека осталась. Помню я Лариску… Эх, наша жизнь! Небось вышивает по заграницам, про нас и не вспоминает. Я тут тоже надумал куда-нибудь, только не знаю куда. Не подскажешь? Знать бы Ларискин телефончик, можно к ней попервах, а че, она баба понимающая. А я бы ей чего надо прикрутил, ну там краны, картину повесить… Я ж все могу. Может, у вас на работе у кого есть, ты бы спросил…

— Спрошу. Она сама уехала или с кем-то? Говорили, у нее был кто-то. Ты ж ее хорошо знал…

Витек задумался. Бинго переводил взгляд с хозяина на Федора.

— Да что там знал… Так, тусовались по-соседски, — сказал наконец. — Красивая, видная. Одевалась ярко, было на что посмотреть. Ленка против нее не тянула. Завидовала страшно! Говорила, замуж Лариска собирается, вроде как за доктора. Смеялась, что доктор с нее пылинки сдувает, а она гуляет, у него рога, как у лося. Между нами… Ну не сука, скажи? Нет, одному лучше. Лучше в гости — пришла, убралась, полы помыла, наготовила, и до свидания.

— За доктора? И гуляла?

Витек пожал плечами:

— Так Ленка говорила. Жаба ее душила, одним все, типа, а другим дуля с маком.

— Ты его видел?

— Кого? Доктора или хахаля?

— Хахаля.

— Нет вроде. Доктора раз видел, он в кардиоцентре шишка.

Витек помолчал.

— Постой, видел! — воскликнул. — Мы раз сидели, ужинали. Они меня позвали, ну там стол переставить, бутылек открыть, и вообще, типа, с мужиком веселее. Лариске позвонили, она говорит, ага, сейчас, пять минут. Вскочила, теплая уже, смеется, говорит, надо бежать, извините, ребята. Хлопнула бокал, даже закусывать не стала, и выскочила. Мы с Ленкой к окну. Смотрим, тачка фарами мигнула, и Лариска бежит через дорогу. Из тачки мужик навстречу, обнял, открыл дверцу. Ленка прямо в лице переменилась. Я спрашиваю, это доктор? Она засмеялась так зло, говорит, козел, а не доктор.

— Как он выглядел?

— Ну как… с меня ростом, плотный, голова здоровая, волос длинный… как у батюшки.

Федор вспомнил про здорового мужика, клоуна и жулика, по словам Марии Станиславовны, которого Лера Огородникова приводила домой. А Витек видел маленького и толстого с длинными волосами. А это что еще за персонаж? Сколько же их было? Снова глухой угол? Как и с угнанной машиной?

— Что за тачка?

— Большая, черная, вроде «мерс».

— Понятно. Значит, одна подруга уехала, а другая… — Федор покачал головой.

— Ага, очень переживала и типа совсем с катушек слетела, я ей говорил, Ленка, бросай ты это дело, молодая красивая баба, ты ж себя гробишь! Между нами, я бы не против с ней… Понимаешь? Да она ж не по-детски прилегла на бухло, утром как коняка ведро воды в себя, сушняк! И чертей зеленых видела, и не жрала ничего… Так и сгорела. — Он помолчал. — Слушай, давай по пивку, а? Душу ты мне разбередил.

Федор кивнул, у него не хватило духу отказать. Витек смотрел с надеждой. Бинго тоже смотрел на Федора, словно просил о чем-то, и Федор сдался.

— Ладно, — сказал он. — Но ставлю я, понял?

— Ни за что! — Витек приложил руки к груди. — Ты гость.

— Сделаем так, — решил Федор. — Тут есть рядом какая-нибудь продуктовая лавка? Я сейчас…

— Я сам! — вскочил обрадованный Витек. — Ты не знаешь, чего брать. Я мигом обернусь!

Федор достал портмоне.

— Обижаешь, — сказал Витек укоризненно.

— Я еще не завтракал, возьми мяса, сыру… Чего там еще? Твое пиво, моя закуска, идет?

Витек кивнул.

У Федора самые разнообразные знакомства, люди вызывают у него живейший интерес. Всякий человек целый мир, нужно только достучаться. Многие связи тянутся со времен его оперативной работы — взломщики, мафиози, аферисты, а также подросшие питомцы детской комнаты, где Федор начинал карьеру оперативника. Другие нарисовались случайно, как вот Витек Саликов. Он находил общий язык с самыми разными людьми, часто с сомнительными детьми городских трущоб, причем совершенно не пытаясь опуститься до их уровня, не имитируя простецкие манеры или речь, чтобы потрафить и сойти за своего. Нет, он всегда оставался верен себе: прекрасно одет, серьезен, никакой суеты, и речь вполне академическая. Конечно, случались коллизии, бывало, и до драк доходило, но, как правило, ему удавалось договориться. Запомните, правило номер один в жизни — договариваться! — назидал он своих учней. Язык — божественный дар, то, что отличает человека от нечеловека, используйте его вместо кулаков. Капитан Астахов очень удивился бы, узнав, что за птицы обитают среди знакомых Федора. Теперь вот добавились Витек и Бинго…

— За Ленку! — сказал Витек. — Не чокаемся.

Они выпили.

— Говорят, люди чувствуют смерть, — забросил удочку Федор.

— Говорят. Меня до сих пор колбасит, поверишь? Лежу ночью, уснуть не могу, перебираю по минутам. Я в тот день с дежурства вернулся, перекусил, душ принял и вырубился до вечера. Ленку даже не видел. А вечером Бинго от смерти спас. А перед этим ничего вроде такого не было. Ленка веселая была, я еще подумал, мужика завела. Разговорить хотел, а как там твоя Лариска, вроде как с понтом спрашиваю, не звонила? В Германию не собираешься? А она мне — тю-тю твоя Лариска, не все пути-дорожки ведут в Германию, здесь тоже прожить можно. Успокоилась вроде, отмякла. Тряпки новые, смотрю, прикупила, одеколон, губы накрасила. Точно, думаю, мужика завела. Давай на спомин души, Федя. Помянем еще раз рабу божью Елену… Ее мужики даже на похороны не пришли, не понимаю я таких. Ни муж, ни хахаль… Не по-людски это как-то. Все свои были, соседи…

Они выпили, не чокаясь.

Глава 15. Поиски свидетелей. Рутина (окончание)

И что мы имеем на данный момент, спросил себя Федор, усаживаясь за письменный стол и доставая из папки исчирканные листки. На одном было написано «Свидетель Мария Станиславовна», на другом «Свидетель Виктор Саликов».

Федор взял новый листок и начал писать.

«Дано: жертва Лариса Огородникова.

1. Характер. Певица. Богема. Скандальная.

2. Хотела замуж за доктора.

3. Были любовники. Свидетели видели двоих. Возможны другие. Один — здоровенный амбал с красным лицом, в цепочках, в клоунской одежде. Чисто мафиози, сказала Мария Станиславовна. Другой — маленький, толстый, с большой головой и длинными волосами. На большой черной машине. «Мерседес». «Мерс», сказал Витек Саликов. Поискать разве? Поспрашивать в «Прадо», описать амбала и маленького на «Мерсе», яркие приметы просто вопят, город невелик, где-то они засветились. Не могли не засветиться. Спросить в Доме моделей, у Регины и Игорька. Особенно у Игорька. Регина на своей волне, Игорек же ничего не пропускает.

4. Два года назад жертва собиралась за рубеж. Сницар ничего не знал, по его словам. Был в командировке. Проверить. Кража драгоценностей — по его словам. Съехал с квартиры через два месяца. За два года не попытался узнать, что с бывшей подругой, хотя бы из любопытства. Не знал о гибели Елены Окуневской, были едва знакомы. Откуда у него деньги на квартиру? Почему такая спешка? Взять рисунок подвески… На всякий случай.

5. Саликову было известно об отъезде Ларисы Огородниковой, хорошо ее знал. Подруга Елена Окуневская очень переживала и завидовала, по его словам. Незадолго до смерти у нее появился мужчина, Бинго его облаял. Она повеселела и купила одежду. Хотя была без работы. Пила. Собиралась начать новую жизнь — по его словам. Была очень умная, закончила политех, подкрутила электрический счетчик. Но пила и забывала про включенный газ. С работы уволили, предположительно за кражу. Цинична, способна на противоправные действия. Завидовала подруге.

Умна, цинична, завистлива… Изобретательна… Счетчик! Кража. Пьющая…»

Федор задумался: какие-то противоречащие черты. Не рисовалась картинка. Лариса была перед ним как на ладони, а Елена пряталась в тени. Умная, резкая, циничная, оставляла включенным газ… Не растяпа, не рассеянная… Правда, пьющая. Пьющая! Таинственный мужчина не пришел на похороны. Женат? Мог передать деньги. Не передал, Витек знал бы. Почему? Это его ни к чему не обязывало, сунул бы в почтовый ящик. Не знал, что она умерла? Деньги на одежду от него? Сницара обокрали. Возможно, взяли еще что-то, кроме подвески. Если он собирался купить квартиру, возможно, в квартире были деньги. Кто имел доступ? Ключи Ларисы Сницар нашел в почтовом ящике, кто их туда бросил? Она или убийца? Вряд ли она, выбросить их — маленькая месть несостоявшемуся мужу. Сделать назло вполне в ее характере. Значит, убийца? Вот и ответ на вопрос, где произошло убийство. Дома. В квартире Сницара. Маленькие полускрытые детали иногда говорят больше, чем те, что бросаются в глаза.

Кто украл подвеску? Лариса? С другом? С которым? Или Елена Окуневская, которая была к ним вхожа? Поспрошать в скупках и ломбардах. Хотя дохлый номер. Никто ничего не скажет, вещь раритетная, ушла сразу. Но попробовать стоит. Попутно. А вдруг. Рано или поздно количество согласно философским канонам перейдет в качество и… Хоть одна определенная деталь! Самая малость, и конструкция даст сбой и посыплется, обнажая сокрытое. Ниточка, как говорили в старых криминальных романах: потянешь — и клубок пошел разматываться.

6. Хозяйка квартиры, где Лариса Огородникова проживала до Сницара. В «Прадо» ее старый адрес. То ли не стала менять, то ли сохраняла жилье за собой. Зачем? Затем. Чтобы иметь пространство для маневра, принимая во внимание знакомых мужчин. Замуж собираемся за Сницара, но от радостей жизни тоже не отказываемся. Кроме того, там можно было держать вещи… Какие-нибудь, подальше от ока любимого человека. Тайный бизнес… А что?

Глава 16. Послевкусие

Ночью я проснулась, словно меня толкнули. Ванесса знала Елизавету! Иначе не выгнала бы меня вон. Она сказала — нет, а потом выгнала. Теперь мне кажется, что она переменилась в лице, оно словно усохло и стало пепельным, в глазах промелькнуло что-то… Удивительно, сейчас я вспоминаю детали, ускользнувшие днем. Сейчас в мыслях наступила удивительная ясность, мне вспоминались мельчайшие детали — побелевшие жесткие пальцы, вцепившиеся в край стола, подавшаяся вперед фигура, скрипнувшее кресло… Взгляд исподлобья, испытующий, напряженный. Она спросила, что случилось с Елизаветой, и не удивилась, услышав о самоубийстве. И не задала больше ни одного вопроса. Когда я сказала, что я знакомая Елизаветы, она впилась взглядом в мое лицо. Мимика зачастую говорит больше, чем слова.

Передо мной вдруг появилось искаженное ненавистью лицо Ванессы, она смотрела на меня в упор, губы ее шевелились, выплевывая проклятья. Я снова, как и тогда, в комнате с зеркалами, увидела себя со стороны: я иду к двери, а она смотрит мне вслед и правой рукой рисует в воздухе магические знаки. Они вспыхивают светящимися линиями и гаснут, осыпаясь искрами. Явно тянет сквозняком и запахом… полыни? Ее волосы поднимаются и колышутся в потоках воздушных струй, и я вижу, что это темные змеи с черными острыми головками и блестящими глазами. Они извиваются и шипят, я вижу длинные раздвоенные язычки, они все ближе! Я вскрикиваю, отшатываюсь и закрываю лицо ладонями.

Вдруг взвыла Аделина, спящая в корзине рядом с кроватью. Я окликнула ее и протянула руку. Это было нашим ритуалом: среди ночи я протягивала руку, и она, чуткая, облизывала мне пальцы. Это значило, что все в порядке, не бойся, я здесь.

Лицо Ванессы пропало, растворилось. Я вдруг услышала мягкий дробный стук собачьих лап — Аделина, не ответив, убегала. Я поднялась и почувствовала, что пол подо мной вздыбился. Я успела ухватиться за спинку кровати и сесть. Сердце бешено колотилось не в груди, а в горле, в висках, в ушах. Мне вдруг стало холодно, я приложила руку ко лбу — ладонь стала влажной. Что это? Я попыталась окликнуть Аделину, но не смогла издать ни звука. Я слышала ее повизгивание в прихожей… Сейчас, сейчас, я встану… Меня трясло от холода, я замерзала, мне казалось, я превращаюсь в сосульку. За окном серели ранние сумерки. Длинное окно колыхалось наподобие маятника, стены «дышали», пол ходил волнами. И звуки! Шорохи, шипение, потрескивание… Вдруг отчаянный визг Аделины! Звук открываемой двери, грохот захлопнувшейся, шаги. Ужас! Качнулась и медленно подалась дверь спальни, черный проем расширился на глазах, и я оцепенела при виде выплывающей оттуда черной фигуры. Я даже не могла закричать. Повалилась на кровать, пытаясь натянуть на себя одеяло. Его выдернули у меня из рук, оно свалилось на пол. До меня дотронулась чья-то ледяная рука. Холодные легкие пальцы касались моего лица, я слышала щекочущий шелест крыльев. В комнате стало светлее. Черной фигуры уже не было, на постели, на стенах, на окне сидели сотни бабочек. Одну я сняла с лица, она осталась у меня на ладони, помахивая крылышками, красно-синяя с черными кругами. Мы смотрели друг на дружку, ее черные глаза-бусины ярко блестели. Я встряхнула ладонью, отбрасывая… Оборотня! Это был оборотень! Я узнала глаза Ванессы!

В тот же миг туча красно-синих бабочек сорвалась со стен и закружилась в бешеном водовороте вокруг меня. Они ударяли мне в лицо, плечи, грудь, их прикосновения были болезненны, как булавочные уколы. Я увидела кровь на ладонях. Бабочки с шорохом бились о стены и падали на пол, там уже образовались кучки красно-синих трепещущих насекомых. Кровь с ладоней стекала и капала на ночную сорочку. Я закричала и попыталась увернуться от бабочек, взмахивала руками, отгоняя их, чувствуя, как усиливается боль от их острых прикосновений. Кровать была залита кровью. Красное на белом. В углу кто-то сидел. Женская фигура в белом, залитом кровью. Размеренный звук капели… Лужа крови, вздрагивающая лакированная поверхность, ямки и брызги от падающих капель. Она поднимает голову — это Елизавета. Сверху слетает листок-письмо, много листков, я вижу кривые синие строчки… Бабочки исчезают. Я трогаю лицо, оно горит, словно от ожога. Я перевожу взгляд на фигуру в углу.

— Елизавета… — с трудом выговариваю непослушными губами.

Она поднимает голову, смотрит на меня черными провалами, кивает. Звук падающих капель делается громче.

— Что… случилось?

Она пытается что-то сказать. Губы ее шевелятся. Я слышу невнятное:

— Уходи.

Цокот копыт, черный всадник, сверкают латы, колышется плюмаж, лицо скрыто. Конь бьет копытом, высекая искры, пол под ним колеблется и проседает. Всадник достает меч, поднимает руку, и я вижу убегающую женщину в чепце… У нее нет лица, но в ее движениях, во всей фигуре столько страха и отчаяния, что я закрываю глаза, чтобы не видеть. Она сказала, это страх. Ванесса… А всадник? Смерть?

Скрип тележки. Елизавета прикладывает палец к губам: тише! Скрип-скрип-скрип. Я бросаюсь к двери, захлопываю ее, упираясь спиной, а оттуда кто-то рвется, дверь ходит ходуном. Я сижу на кровати и вижу себя, удерживающую рвущуюся дверь. В щель просовывается рука с извивающимися жесткими пальцами, они хватают меня, я кричу от боли. На руке появляются синие пятна. Длинная рука тянется к моему горлу, и я чувствую, как железные пальцы протыкают гортань. Я пытаюсь закричать, вместо крика из горла вырывается шипение…

Когда я пришла в себя, было светло. Я лежала на полу у двери, окоченевшая от холода. Я потрогала лицо и отдернула руку, ощутив боль и засохшую кровь. Видимо, я разбила лицо, когда упала. Я с трудом села, обхватив руками колени, уткнулась в них лицом. У меня не было сил подняться. Я увидела царапины на руках, сломанные ногти, синяки. Через открытую дверь из коридора тянуло сквознячком.

Наконец мне удалось подняться. Цепляясь за стены, я побрела из спальни. Входная дверь была открыта, Аделины не было. Я вышла на лестничную площадку — там было пусто, полутемно и холодно. Я увидела, что стою босая. Во рту был сладковатый вкус крови, меня подташнивало и кружилась голова.

Что со мной? Что было ночью?

Я заперла дверь, слабо соображая, что делаю. Вспомнила горки сбитых бабочек… Сугробы… Бабочки? Почему бабочки? Я опустилась на стул на кухне, уставилась бессмысленно в пространство. Вдруг вспомнила: Елизавета! Ночью здесь была Елизавета в белом халате, вся в крови. Она что-то сказала… Что? Не помню. И Ванесса… Я перевела взгляд на синяк на руке около локтя, вспомнила ее жесткие пальцы. Она меня выгнала. Смотрела вслед. Я ощутила укол между лопаток. Она что-то сказала… Я пытаюсь вспомнить. «Берегись!» И еще что-то… «Безумие заразительно!» — гремит у меня в голове. Я схожу с ума? Она меня прокляла? Она знала Елизавету, и ей не понравились мои вопросы… Она спросила, как Елизавета умерла… Значит, не знала о ее смерти? Я слышу легкий смешок, перевожу взгляд и вижу Ванессу, стоящую у двери. Тяжелый взгляд в упор, вокруг головы дыбом черные шевелящиеся пряди-змеи. Нахлынул ужас, меня качнуло, Ванесс стало много, в каждом зеркале Ванесса и змеи вместо волос… Я оперлась ладонями в стол и стала падать…

Не помню, как я выбралась из дома. Не знаю, как долго я пролежала в обмороке. Я ощутила себя сидящей на скамейке в собачьем скверике. День был серый, пахло мокрой землей… Кажется. Шел дождь. Дорожки и скамейка были мокрые. Асфальт блестел. Я сидела, обхватив плечи руками, приходя в себя от холодного воздуха. Голова кружилась меньше. Сквер был безлюден, лишь седой мужчина под зонтом выгуливал дога. «Аделина!» — уколола мысль. Я посмотрела под скамейку — может, она спряталась там от дождя? Но там было пусто. Я растерянно озиралась, не понимая, как я сюда попала и что я здесь делаю. Голова кружилась меньше, но мысли, размытые и нечеткие, разлетались, как бабочки. Я потерла лоб и вдруг увидела сидящую на скамейке Елизавету, она потерянно смотрела мимо меня и все терла ладонью лоб. Потом вдруг взглянула прямо и спросила: «Я вас знаю? Мы знакомы?»

Я зажмурилась и снова открыла глаза. Елизавета исчезла, как и не было. Я вспомнила, как она рассматривала Аделину, потом старательно и безуспешно искала в сумочке мобильный телефон и все время оглядывалась, не понимая, где находится. Снова и снова спрашивала меня, кто я. А теперь я сидела на мокрой скамейке в парке, не понимая, как оказалась здесь, с той только разницей, что парк был другой. Я почувствовала отчаяние. От меня ничего не зависело. Меня знобило. Я не понимала, что происходит. Замелькали картинки: Елизавета в белом окровавленном халате, бешеные глаза Ванессы, ее длинные железные пальцы, рвущие дверь, черный всадник и убегающая женщина в чепчике…

Елизавета говорила, внутри у нее падший ангел, так сказала Ванесса. Она ходила к ней, и Ванесса гнала этого ангела. Она выгнала меня… Может, я и есть тот самый падший ангел? Может, поэтому Елизавету и потянуло ко мне? Почему Ванесса соврала, что не знает Елизавету? Елизавета умерла… Добровольно ушла из жизни, так сказано в криминальных хрониках. Она не захотела больше жить. Боялась. К ней тоже приходили ночью черный всадник и женщина без лица, и Ванесса выламывала дверь железными пальцами. Однажды он взял Елизавету с собой, тот всадник. Теперь моя очередь?

Не хочу! Мысли ворочались с трудом. Повторяясь и не додумываясь до конца, они повисали безвольными вялыми растениями или водорослями, с них капало… Или это дождь? Я потрогала голову, волосы были мокрые, как водоросли… Асфальт «дышал» и изгибался волнообразно.

На скамейку рядом кто-то опустился. Я почувствовала запах кофе. Незнакомый мужчина, улыбаясь, смотрел на меня. В руке его был стаканчик с кофе. Он что-то сказал, я видела, как шевелятся его губы, но ничего не услышала. Он пристально смотрел на меня. Я отвела взгляд.

— Добрый день, — сказал он громко и раздельно. — Я вас не разбудил? Хотите кофе?

Он протянул мне стаканчик.

Я невольно сглотнула, почувствовав пустоту в желудке, и кивнула. Взяла стаканчик и спросила:

— Я вас знаю?

В его глазах промелькнуло удивление.

— Мы познакомились позавчера, вы сидели на этой же скамейке, с вами была собачка, такса, с необычной кличкой. Помните? Где она, кстати?

— Собачка… — Я окинула взглядом сквер. — Аделина!

Я попыталась вскочить, кофе расплескался. Я охнула и опустилась обратно на скамейку.

Он взял у меня из рук стаканчик, достал носовой платок, протянул мне, присмотрелся:

— Как вы себя чувствуете?

— Хорошо… Я не знаю! Все не так! Понимаете, все не так!

— Почему вы без зонта? — вдруг спросил он. — Дождь!

Дождь меж тем припустил сильнее.

— Дождь? — повторила я, бессмысленно рассматривая его.

— Давайте я отведу вас домой, хорошо? Говорите адрес! — Он встал и протянул мне руку.

— Там! — Я махнула рукой. — Большой дом с магазином.

— Пошли!

И мы пошли. Он придерживал меня под локоть.

— Этот дом?

Я кивнула неуверенно.

— Код помните?

Код я не помнила, но протянула руку, и пальцы сами нажали кнопки. Они были ледяными, и я поежилась. Замок щелкнул, дверь открылась.

— Молодец! — сказал он. — Какой этаж? Ключи есть?

Я посмотрела на свои пустые ладони.

— Ладно, — сказал он, — разберемся. В случае чего выломаем.

Дверь была не заперта.

— Повезло, — сказал он, подталкивая меня внутрь. — Надеюсь, это ваша квартира.

Он усадил меня в кухне, сел сам, посмотрел на меня.

— Что с вами? Что случилось?

Я покачала головой.

— Что вы ели?

— Ничего… Это Ванесса…

— Ванесса? Собака?

— Нет! Ванесса… Собака Аделина.

— Кто такая Ванесса? Хотите воды? Или кофе? Бутерброд?

— Чаю… Пожалуйста. Ванесса — зеркальная ведьма, она меня выгнала.

— Зеркальная? Почему зеркальная?

— У нее в квартире семь старых зеркал!

— Почему же она вас выгнала?

— Я спросила про Елизавету, она ходила к ней… Елизавета умерла. Она боялась и… Умерла.

— Умерла?

— Вскрыла себе вены. Две недели назад.

— Это ваша родственница?

— Нет, просто знакомая. Она сказала, что внутри у нее падший ангел, и он ее мучит… Ванесса разозлилась, сказала, что не знала Елизавету… Я нашла ее на сайте, в нашем городе только одна Ванесса. Она меня выгнала.

— Постойте, давайте по порядку. Елизавета умерла, и вы решили, что Ванесса может что-то знать. Я правильно понял?

Я кивнула.

— Хорошо. Идем дальше. Вы нашли в Интернете Ванессу, которая зеркальная ведьма. Правильно?

— Да. Еще она экстрасенс… На Милославской… Дом с кариатидами.

— Понятно. Вы нашли ее в Интернете и пошли к ней на прием. Правильно?

Я кивнула.

— Ванесса сказала, что не знала Елизавету, но вы думаете, что она солгала, так как она попросила вас уйти. И о чем это говорит?

— Она пригрозила мне… — вспомнила я. — Я сказала, что Елизавета вела дневник… Я видела, красная книга с золотыми уголками…

— То есть после упоминания о дневнике она вас выгнала, так?

Я кивнула.

— Вы его читали? Он у вас?

— Нет… Я просто хотела ее напугать… Ванессу. Дневник у Элизы дома… Она говорила, что все написала в дневнике… Дома у Елизаветы.

— Что именно там написано?

— Не знаю! Она чего-то боялась и пошла к Ванессе, она хотела узнать… Ванесса сказала… Сказала, что безумие заразительно, сказала, берегись… А потом пришла ночью и…

— Безумие? Елизавета была безумной?

— Я не знаю! — Кажется, я закричала, испытав мгновенный укол страха, и захотела, чтобы он ушел — у него были страшные глаза.

Он тряхнул меня за плечо.

— Мы встретились за несколько дней до ее смерти, пробормотала я. — Она была странная, заговаривалась, не понимала, где находится, принимала меня за кого-то другого… Я отвела ее домой. Она не помнила адрес, но узнала дом. На проспекте Мира, под аркой, первый подъезд… Она не помнила номер квартиры, стояла, думала… Увидела цифру девять и сказала, здесь. Я ничего не понимаю… Все теперь другое…

Он положил руку мне на плечо. Мы сцепились взглядами, и я не могла отвести от него глаза. Он ничего не сказал, хотя сходство ситуаций было налицо. Смотрел молча, о чем-то думал, лицо исказилось, стало гротескным, напоминающим безжизненную маску.

— А потом она… Елизавета, позвонила… Ночью, и я пошла к ней, — сказала я.

— Зачем? Она вас позвала?

— Нет, она ничего не сказала, я сама. Кажется. Она позвонила. Но я подумала, что у нее что-то случилось… Она была странная, не узнавала… Ничего не узнавала, не помнила свой адрес…

— Она вам открыла?

— У меня были ключи, она дала мне ключи, просто навязала, я не сумела отказаться… Хотела бросить в почтовый ящик, но… — Я развела руками. — Она сидела на диване в белом халате, вся в крови. Я думала, ее убили, убежала… А потом прочитала в новостях, что произошло самоубийство. Кровь капала на пол… И я ушла. А потом получила письмо… От Элизы…

— Элиза? — Он пристально смотрел на меня. — Вы сказали, Элиза? Кто такая Элиза?

— Елизавета. Она называла себя Элиза… Елизавета или Элиза. Письмо пришло… — Я запнулась.

— После ее смерти?

— Да. Оно там… В ящике, — я махнула на буфет.

— Можно взглянуть? — Он потянул ящик, взял письмо. — Это?

Он вытащил листок из конверта, стал читать.

— Ее фамилия Варгус?

— Она так подписалась… Наверное.

— Элиза Варгус… Редкое имя. Она рассказала вам про Ванессу? Зачем она к ней ходила? У нее были проблемы? Наложить порчу или что там еще они делают?

— Порчу? На кого? — я с недоумением смотрела на него. — Она сказала, что у нее внутри падший ангел, и ей снится, как убивают, и что она любит криминальные фильмы, смотрит по ночам. Порча… Наверное, кто-то наложил на нее порчу, но я не верю… Ей казалось, что руки у нее в крови… Она говорила, что Ванесса все знает, видит насквозь… Она хотела спросить… И руки в крови!

Я вытянула руки и закричала: на руках была кровь, она стекала струйками, капала на стол и растекалась по нему темно-красной густой лужей. Я вскочила, пытаясь стряхнуть кровь, и бросилась к раковине. Сунула руки под кран и принялась яростно тереть их. Он смотрел на меня в упор, взгляд его впился в меня острыми сверлами, я почувствовала острую боль в висках и отшатнулась. Он обхватил меня, силой заставил сесть, схватил кухонное полотенце и обмотал мои руки, приговаривая при этом:

— Все, все, уже ничего нет, уже чисто, успокойтесь. Руки уже чистые, все в порядке. Вам нужно прилечь. Пойдемте.

Он почти принес меня в гостиную, стал на пороге, присвистнул ошеломленно при виде разгрома, открывшегося его глазам. Казалось, по комнате пронесся ураган, сбросивший с полок книги, сорвавший гардину, перевернувший вазон с цветущим гибискусом — на полу валялись сморщенные цветки и комки земли.

— Что случилось? Кто здесь был?

— Ванесса!

— Она была здесь? — Он уложил меня на диван, накрыл пледом. — Вы что, подрались?

— Она хотела меня убить… Голова… — Я сжала голову руками и зажмурилась. А когда открыла глаза, увидела, что Ванесса смотрит на меня из кресла в углу. Лицо у нее было пепельно-серое, она улыбалась, ее зубы блестели, скрюченные пальцы подергивались на подлокотниках… Он превратился в Ванессу!

Я закричала, отпихивая от себя его руки. Это была Ванесса… Она никуда не уходила! На полу в углу сидела Елизавета в окровавленном халате и смотрела на меня, около нее на полу расплывалась лужа крови…

Я пришла в себя от боли — он ударил меня по лицу! Я закрылась руками, испытывая животный ужас. Он пришел убить меня. Он тряс меня и что-то говорил, голова моя раскалывалась от боли и болталась, как у тряпичной куклы, пульс гремел в висках. Он и Ванесса… Они убили Елизавету! Они убьют меня! Он сжал мою шею, я почувствовала его сильные пальцы… А потом я растворилась и перестала быть — у меня больше не было тела, у меня не было рук, вообще ничего не было, я покачивалась в стеклянном аквариуме, а вокруг был вакуум и звенящая тишина. На меня смотрел потолок, в нем была трещина, которая расширялась, и оттуда… Но страшно не было, было интересно, кто там.

Я видела, как он достал мобильный телефон и что-то говорил, глядя на меня. Потом принес мою сумку и стал шарить в секретере… Я безучастно наблюдала… Думала, что я умерла, они все-таки убили меня… Умерла, умерла, умерла… Девять дней и девять минут… Не нужно было идти к Ванессе… Элиза тоже умерла…

А потом все исчезло… Вообще все.

Глава 17. Сомнительные подвиги в башне

— Савелий, ты, кажется, говорил, у тебя в башне какие-то друзья? — обратился Федор Алексеев к своему другу Савелию Зотову. — Помнится, ты упоминал.

— Мой коллега купил там квартиру, — сказал Савелий. — У него жена бизнесмен. А он очень хороший человек… В смысле, они оба.

— Хороший человек, но бизнесмен, понятно, — не удержался Федор. — Нужна помощь, сможешь?

— А что делать?

— Как ты смотришь на то, чтобы навестить твоих друзей? Давай нагрянем в гости, так сказать.

— Зачем?

— Я бы предпочел тебя в это не втягивать, Савелий. Давай пока без деталей. Мне нужно попасть в башню, чтобы провести следственный эксперимент. Но, как ты понимаешь, консьерж меня не пропустит. А ты напросишься в гости и…

— А что я им скажу? — Савелий слегка растерялся.

— Да что угодно. Например, что ты поссорился с женой и требуешь дружеского участия. Можно еще обсудить производственный процесс. Не суть. Возьмешь цветы, торт и шампанское… Я возьму! И вперед. Очень нужно. Договорились?

— Договорились, — с сомнением сказал Савелий. — А Коля в курсе?

— Капитану об этом знать необязательно. Пока. Потом мы ему все расскажем.

— А что я им скажу про тебя?

— Ничего. Ты пойдешь к ним один. Мне нужно попасть в башню и осмотреться. В гости к твоим друзьям я не пойду.

— Осмотреться?

— Проверить одну версию.

— Но…

— Савелий, ты мне поможешь или нет? — Федор начал терять терпение.

— Помогу! А это не опасно?

— Абсолютно безопасно. Я даже пистолет с собой не возьму. Не бойся.

Савелий неуверенно кивнул. Сарказмы Федора часто пролетали мимо, Савелий их попросту не догонял, как говорили учни. И не он один. Пистолета у Федора не было, кстати.

— А если… — начал Савелий, обуреваемый сомнениями, но тут в зале появился капитан Астахов, и Федор приложил палец к губам: молчи, мол.

Савелий смутился и не решился поднять глаза на подошедшего капитана. К счастью, капитан был плохим физиономистом и ничего не заметил. Федор, испытывая слабые угрызения совести за то, что втравил трепетного Савелия в сомнительное предприятие, приветствовал капитана преувеличенно сердечно. Даже обнял.

Тут уж капитан почувствовал недоброе и спросил:

— Что случилось? — Он переводил взгляд с Федора на Савелия. — Савелий!

— Ничего! — пискнул Савелий, багровея. — Честное слово!

К счастью, капитану было не до выяснения отношений, так как его гражданская супруга Ирочка опять попала в ДТП. Второй раз за год. Душа капитана требовала участия. Выкладывая подробности происшествия, он не стеснялся в выражениях и даже заикался от негодования. Савелий краснел и отводил взгляд. Воспитанный на дамских романах, он не выносил ненормативной лексики.

— Взяла… Главное, блин… Без спроса! — горячился капитан. — И главное, тому ни царапинки, а Робинзон влетел, правый бампер, фара, и главное… Уже вторая тачка! — Робинзоном капитан называл джип «Чероки», подаренный ему братом — черное сверкающее чудо-юдо. — Зла не хватает! Как возьмет, так сразу хренотень! Руки… Растут, блин! Аист уронил! Все наперекосяк! И говорил же! Говорил! И главное, за что ни возьмется… Модель, блин! Крутая! Набилось в машину шесть рыл, под кайфом, визгу… — Капитан махнул рукой. — Богема! Показ они отметили! Дефиле! Козел!

Последнее замечание относилось, видимо, к начальнику Ирочки кутюрье Рощенко, толстому энергичному мужчине средних лет, но с мозгами подростка. Впрочем, говорят, творческие люди тем и отличаются.

— Мог же остановить, сказать, что никто никуда не поедет, применить силу, наконец! А один додик вообще нарыгал в салоне!

— Никто не пострадал?

— Да что им сделается! — с горечью сказал капитан. — Теперь бабки придется просить у брата…

Друзья утешали капитана как могли. Митрич подкатил с тележкой, волшебный запах фирмовых его имени поплыл по залу.

— Кушайте, кушайте, — заботливо приговаривал Митрич. — Пивко свеженькое!

Они хорошо сидели. Федор рассказывал байки про своих студиозусов. Савелий порывался пересказать очередной бабский роман, и капитан ожил, даже раз или два засмеялся. Митрич с тележкой был неутомим, пиво лилось рекой, и разговор, как водится, плавно докатился до Магистерского озера, которое было для них светом в конце туннеля. «А давайте на Магистерское!» было паролем, а отзывом: «Давайте! И гори оно все!» — в смысле всякие неприятности и неурядицы, вроде семейных дрязг, проблем на работе и разбитых тачек. Там была воля вольная, треп до третьих петухов и рассветы с закатами. Рыба тоже, говорят, водилась, правда, пряталась, подлая, по норам. Потому с базара было понадежнее. И костер! Пламя горит ровно, чуть потрескивают поленья, не нарушая нисколько первозданной космической тишины. Ни ветерка, ни шелеста… Ночь! И звезды.

— А давайте на Магистерское! — мечтательно сказал Савелий. — Пока тепло… Мы же собирались!

— Ага, пока Философ опять куда-нибудь не свалил, — поддержал капитан. — Я «за».

— Согласен, — сказал Федор. — В пятницу вечером нормально?

И так далее, и тому подобное…

Федор и Савелий подходили к башне, вокруг которой гуляли сквозняки. Федор был в предвкушении удачи, Савелий — смущен и полон сомнений.

— Знаешь, Федя, — начал он нерешительно, — Кирилл очень удивился, когда я сказал, что хочу посмотреть его квартиру. По-моему, он не поверил, что я тоже хочу купить… Цены в башне баснословные.

— Ты мог получить наследство, — заметил Федор рассеянно.

— Мог… — Савелий совершенно не умел врать.

— Савелий, мы все правильно делаем, — строго сказал Федор. — Мне нужно проверить одну версию. Ты же хочешь поймать убийцу?

Странный вопрос — Савелий в принципе не мог бы никого поймать, даже кузнечика.

— Ну-у… — протянул он неуверенно. — Я понимаю, Федя. Я не против.

— Ну и прекрасно. Посидишь час, меньше неудобно, и спокойно уйдешь.

— Час? — испугался Савелий. — Мы не особенно близки, он из научной и учебной литературы…

— Покритикуй школьные учебники, это беспроигрышный вариант. Уроки у Настеньки проверяешь? Вот и выскажись.

— А-а-а…

— Хочешь я тебя наберу? Минут через сорок? Ты им скажешь, что срочно надо домой, жена требует. Хочешь? Закончу и наберу.

— Ну не знаю… А ты там долго будешь?

— Для момента истины мне достаточно пяти минут.

— А если…

Тут они вошли в просторный холл, и Савелию пришлось замолчать. Консьерж за стойкой взглянул вопросительно, они поздоровались, Савелий назвался и сообщил, что они прибыли к друзьям в квартиру сорок три. Консьерж деловито позвонил и доложил, что гости прибыли, после чего сказал: «Пожалуйста, девятый этаж, лифт прямо», и они пошли к лифту — Федор, сгорая от нетерпения, Савелий с чувством облегчения, что их не разоблачили.

— Я выйду на шестом, — сказал Федор уже в кабинке, нажимая кнопки шесть и девять. — А ты поедешь дальше.

— Почему на шестом? — пролепетал Савелий. — А что я им скажу? Куда ты делся?

— Следственный эксперимент произойдет на шестом этаже, Савелий. Скажешь, что я оставил включенным утюг и побежал домой. До встречи! — Федор шагнул из лифта, а Савелий вознесся выше.

Федор огляделся и прислушался. Все было тихо, стены в башне были сработаны на совесть. Он достал из кармана отмычку, подарок старинного знакомого, домушника, ныне завязавшего. Он же проинструктировал Федора, как действовать. Федор ничем не рисковал, так как наследники Звягиной до сих пор судились, и квартира стояла запертой. Правда, его могли застукать возвращающиеся соседи, но Федор надеялся услышать их раньше, чем они его, и ускользнуть по лестнице.

Ему повезло, и его не застукали. В результате усилий дверь подалась, и Федор проскользнул в темную прихожую. Бесшумно запер за собой дверь и достал из кармана фонарик. Едва слышный замочный щелчок вызвал в воображении картинку захлопнувшейся мышеловки, но Федор усилием воли ее отогнал.

Квартира была пуста. Два года назад дом был заселен примерно наполовину. Здесь все еще пахло краской и лаками. Он подошел к окну во всю стену, рассматривая дом напротив. Это был тот самый дом, где когда-то жил доктор Штольц, потом Сницар с гражданской женой, а сейчас обитала его новая добрая знакомая Галина Васильевна. Федор без труда определил ее окна: четвертый этаж, пятое и шестое окна слева. Там горел свет, и шторы были не задернуты. Федор мысленно потер руки, поздравляя себя с удачей, но спустя минуту почувствовал разочарование и понял, что версия его трещит по всем швам. Увидеть отсюда, что делается в той квартире, было совершенно невозможно. Он даже нагнулся, пытаясь рассмотреть хоть что-то, но увы. Отсюда ему не было видно ровным счетом ничего. Просто светлое пятно. Похоже, капитан Астахов был прав: не вовремя вернувшаяся Звягина погибла от руки грабителя. Глупая и нелепая случайность. Решение вынесено, обжалованию не подлежит.

Утешая себя тем, что отрицательный результат все равно результат, Федор покинул башню. О Савелии он совершенно забыл и вспомнил спустя пару часов, когда, включив свой мобильный телефон, сразу же услышал бравурные аккорды «Оды к радости». Это был Савелий, едва живой от ужаса. Федор чертыхнулся и, испытывая угрызения совести, закричал:

— Савелий, у меня все хорошо, я жив!

— Федя! Почему ты не позвонил? Они меня не отпускали! Я думал, тебя поймали!

— Извини, Савелий, так получилось. Я в порядке. Ты где?

— В «Тутси»!

— Где?! — не поверил своим ушам Федор. — Как ты туда попал?

— Мне нужно было выпить, Федя. Я пережил шок! Я так боялся за тебя, я думал, с тобой что-нибудь случилось, ты не представляешь себе…

— Савелий, я сейчас приеду, дождись меня. Я тебе все расскажу! Не уходи!

— Хорошо, Федя, я тебя жду. Я едва вырвался… Его жена пела из «Богемы», а потом романсы!

— Она же в бизнесе!

— В бизнесе и поет романсы. Господи! — простонал Савелий. — Я думал, это никогда не кончится! Не умею я в гостях…

— Я думал, что уже никогда тебя не увижу… — так приветствовал Федора Савелий.

Он был пьян. Перед ним на столе стояли графинчик с коньяком, две рюмки и блюдце с ломтиками лимона. Графинчик был наполовину пуст, Савелий — полон. Он смотрел на Федора грустным расфокусированным взглядом, был растрепан, с красными пятнами на скулах. Митрич издали вопрошающе дернул подбородком, и Федор кивнул в ответ: все, мол, под контролем. Чувствуя себя последней скотиной, сказал покаянно:

— Савелий, мы с тобой сделали большое дело. Мы доказали, что доктор Сницар не убивал Звягину. Извини, что так получилось!

— Разве его подозревали? — удивился Савелий. — Ты не говорил…

— Я предполагал, Савелий. Гипотетически. Ты просто не помнишь, мы обсуждали это в прошлый раз у Митрича… Все вместе.

— Не помню… — Савелий подпер голову рукой и закрыл глаза.

— Савелий, тебе плохо?

— Уже нет. Ты сказал… Ты, Федя, предположил, что доктор убил эту женщину… Звягину? Зачем, Федя? Зачем ему убивать постороннюю женщину?

— Мы предположили, что Звягина могла видеть сцену убийства Ларисы Огородниковой, — терпеливо объяснил Федор. — Она могла видеть убийцу, а так как доктор Сницар подозреваемый, то сам понимаешь. Огородникову убили предположительно двадцать первого августа, Звягину спустя два дня. И мы решили…

— Но за эти два дня она могла обратиться в полицию, — заметил Савелий, раскрыв глаза.

— Могла. Конечно, могла! Или не могла. Мне эти два дня тоже не нравятся.

— Почему не могла? — Савелий окончательно проснулся.

— Суди сам, Савелий. Звягина была жестким человеком, в бизнесе другие не выживают, как, по-твоему, могла ли она попытаться шантажировать убийцу? Гипотетически. Могла?

— Ну… Не знаю. Наверное, могла. И поэтому ты влез в чужую квартиру?

— Влез, Савелий. Исключительно для пользы дела, — Федор хотел сказал: «Мы оба влезли, фигурально выражаясь», — но, взглянув на Савелия, от своей идеи отказался. — Там все равно никто не живет, — добавил в свое оправдание. — Нам нужно было проверить, могла ли она видеть убийство, помнишь?

— Так она его видела или нет?

— К сожалению, нет. Это невозможно. Из ее окна не видно, что делается в квартире Штольца. Так что убийства она не видела.

— А кто же тогда ее убил? И зачем?

— По заключению следствия, грабитель. Помнишь, капитан сказал, что на других этажах также были попытки ограбления? И на замке были обнаружены следы отмычки. Дом в то время стоял полупустой, многие еще не заселились, консьержа не было. Так что… Увы! А жаль, такая хорошая была версия… Почти как с угоном со стоянки. И снова фиаско. Чувствую, что теряю нюх, старею.

Это было в известной степени кокетством, и Федор ожидал, что Савелий, как обычно, бросится разубеждать его и доказывать, что он, Федор, еще ого-го, мыслитель и гений дедукции! Но Савелий промолчал. Он напряженно о чем-то размышлял.

— Подожди, Федя, — сказал наконец. — Они рассказали про убийство, весь дом знал! Борис и Вера. Вера… Она поет и в бизнесе, так вот, она считает, что эту женщину убил партнер, у них был кондитерский цех, торты для свадеб и на всякие юбилеи, и договор, что все отойдет пережившему, вот он и заграбастал все. Я читал в одном романе…

— Я уверен, следствие рассматривало эту версию. Звягину убили около десяти вечера двадцать третьего, согласен, это похоже на преднамеренное убийство, так как воры действуют днем. Вот я и спросил себя: кому выгодно?

— Партнеру!

— Верно. А также убийце, если она оказалась свидетелем убийства. То есть тому, кто убил Огородникову. В квартире окна во всю стену, они могли видеть друг дружку… То есть я предположил, что могли. Оказывается, не могли. Из ее квартиры не видно, что происходит в гостиной дома напротив.

— Ага… — Савелий нахмурился. — А если… Если убийство произошло не в гостиной, а в спальне?

Федор с трудом удержался от ухмылки:

— Если не видна гостиная, то остальные помещения тоже не видны. Ракурс не тот. Ставим точку. Ты меня прости, Савелий, я не позвонил…

Он не посмел сказать, что попросту забыл про Савелия. Правда часто убийственна, уж лучше соврать.

— Понимаешь, Савелий, я не мог поверить, что я ошибся в своих предположениях и расчетах! Я чувствовал себя щенком-дилетантом, я думал, что утру нос капитану, а меня самого ткнули носом. Прости меня, Савелий.

Савелий был великодушным человеком, хоть и неказистым внешне. Он протянул Федору руку, тот протянул в ответ свою.

— Знаешь, у нее совершенно нет слуха, — Савелий поежился. — Это было ужасно!

— За тебя, Савелий! — Федор поднял рюмку. — Спасибо.

— За нас! — Савелий тоже поднял рюмку.

Глава 18. Тупик?

Чем меньше фактов, тем красивее схемы.

Законы научных исследований

И снова была ночь, и снова ночные бдения. Они расстались около двух ночи. Савелий был изрядно подшофе и все время рассказывал про поющую женщину Веру. Федор пытался отвлечь друга академическими байками, но Савелий все не успокаивался.

— Ни малейшего слуха, ей нужно в караоке, а она из «Богемы», моей любимой… Убить мало!

— Угу, — соглашался Федор.

— А Кирилл туда же! Почему он не скажет, что ей не надо петь? — вопрошал Савелий. — Почему?

Он стучал кулаками по столу и едва не плакал. Дерзкая эскапада Федора и его соучастие в ней были забыты, он не мог говорить ни о чем, кроме поющей женщины. Убить мало! Если добрый Савелий заговорил об убийстве, то дело серьезно. И пил он, не отказываясь, хотя не переносил алкоголя.

Федор, видя, что Савелий уже хорош, кивнул Митричу, и тот вызвал такси. Он доставил Савелия к дому, подождал, пока в гостиной зажжется свет, и не торопясь пошел домой. Ему нужно было подумать. Такси, взревев двигателем, умчалось, и Федор остался один посреди ночи.

Ночь выдалась мягкая, светлая, тихая — ни ветерка, ни движения. Улицы были пусты, город спал. Над головой сияла большая восковая луна. Полнолуние! Федор представил себя на Магистерском озере: горит, потрескивая, костерок и пахнет дымом. Иногда всплескивает рыба или вскрикивает сонная птица. Подумал, что не прочь завыть, и усмехнулся, вспомнив Кошку драную. Что-то замолчала наша кошка. После ее письма он поискал в Интернете и нашел, что желание завыть на луну возникает из-за избытка сил и прилива бодрости, вызванных ее гравитационным воздействием на Землю. То же самое испытывают и люди, только не воют. То есть не все воют. Стесняются.

Эхо подхватывало шум шагов, дробило его и уносило вдаль. Ночью хорошо подбиваются бабки. Федор чувствовал разочарование — очередная версия провалилась. А ведь как красиво было задумано!

Звягина видела убийство, убийца ее заметил и принял меры. Если два равнозначных события произошли практически в одно время, то они, скорее всего, связаны. Убийца имел мотив и возможность. Он проник в дом и ожидал ее в квартире. При известной гибкости ума это не составило труда, что они с Савелием и доказали сегодня. Вчера. Правда, версия, к сожалению, оказалась непроходной. Вычеркиваем. Может, это и к лучшему, уж очень она была незатейлива, лежала на поверхности. Убийца не дурак, сумел спрятать концы в воду — в полном смысле слова, и только случайность помогла обнаружить жертву. А с другой стороны, не нужно усложнять. «Палятся», как говорит капитан, на самых простых вещах, и самая продуманная схема зависит от нелепой случайности, которую невозможно предусмотреть. И наоборот, остаются незамеченными вопиющие факты. Человеческий фактор, так сказать. Ссора с женой, расстройство желудка, приезд тещи, разнос от начальства, и следователь проморгал очевидное. Тем более ни трупа, ни заявления о пропаже человека. За два года следы успели остыть. То-то версии рассыпаются одна за другой. С самого начала все наперекосяк. Сначала красная машина, неизвестно как попавшая в руки убийце, потом Звягина, неудачно выглянувшая в окно… Как оказалось, вовсе не выглянувшая, так как из ее квартиры ничего не видно. И очередной мотив убийства треснул по швам. Несомненные удачи — божий одуванчик, соседка Сницара Мария Станиславовна, вылившая на Огородникову ведро помоев, и Витек Саликов, хозяин добродушного Бинго и сосед угоревшей Окуневской. Их показания относительно характера Огородниковой практически совпали. Гулена, изменяла, скажем так, гражданскому мужу и «водила мужиков, когда Георгий Николаевич были в командировке». Скандальная, крикливая, собиралась за кордон, охотно выпивала. Богема, одним словом. Певица… Федор усмехнулся, вспомнив безголосую бизнес-леди, морально травмировавшую бедного Савелия. Что ж, чувство прекрасного свойственно каждому, только у всех оно разное. Главное, не приставать к окружающим, требуя признания.

«Подвеска!» — вспомнил Федор. Уникальная вещь, которая должна где-то всплыть. И два любовника Огородниковой: здоровый амбал и маленький с большой головой и длинными волосами. Возможно, были и другие. И есть еще квартирная хозяйка Огородниковой — она не удосужилась сообщить новый адрес. Почему? Оставила квартиру за собой? Зачем? Как личное пространство и место для маневра? Возможно, ее вещи до сих пор там.

Уже на подходе к дому Федора осенила мысль, незатейливая, как прямая линия: а с чего он вдруг решил, что убийство Огородниковой произошло дома, на Толстого? Ее могли убить где угодно, а потом угнать красную «Тойоту» и избавиться от тела. А ключи в почтовом ящике? Получается, убийца обыскал жертву, забрал ключи, а потом, утопив машину, дал себе труд поехать по ее адресу и бросить их в почтовый ящик? Тем более добрался он до города уже на рассвете. Зачем? Как доказательство, что она уехала? Вряд ли. Вот взять их с тумбочки в прихожей, когда выносил труп — да! Он вынес тело из квартиры, а потом вернулся запереть дверь. Он взял ключи намеренно, а потом избавился от них, бросив в почтовый ящик… Возможно.

Сплошные иксы: возможно, вероятно, гипотетически. Значит, нужно найти того, кто привез ее после проводов домой. Она бурно прощалась с коллегами, они толпой вышли проводить ее, поцелуи, визг, напутствия… Федор словно видел эту картинку. А Звягина — холостой выстрел, и Савелий пострадал напрасно.

Федор улыбнулся, вспомнив испуг Савелия… А он, Федор, свинья. У главного подозреваемого Сницара нет алиби. Вернее, есть, но не подтвержденное наверняка. Условное алиби. Проверить спустя два года, отлучался ли он ночью из Зареченска, невозможно. Никто из персонала не видел, как он уезжал. По пустой дороге три часа туда, три обратно. Уже светло, кто-то обязательно заметил бы. Кроме того, его могли дернуть в любой момент, больница никогда не спит. Стал бы он так рисковать? Зачем? Какой мотив? Зачем ему срочно убивать Огородникову? Мчаться из Зареченска сломя голову, убивать, возвращаться в Зареченск… Хотя, возможно, он не собирался убивать, но случайно узнал… допустим, от лучшей завистливой подруги Окуневской, что Лера уезжает в Германию, о чем он не подозревал, и полетел выяснять отношения? Сомнительно. Тем более между ними, по его словам, все было кончено, потому он и сидел в командировках.

Федор вдруг вспомнил, что днем ему позвонила Галина Васильевна из двадцать второй квартиры и пригласила на пироги с капустой. Он обещался быть, но совершенно забыл. Федор приостановился, чертыхнулся, сунул было руку в карман за мобильным телефоном, но сообразил, что не стоит — часы на площади недавно пробили три. Галина Васильевна не знает Сницара лично, но она прекрасно знала Штольца. И квартиру свою очень любит. Из окон Звягиной не видно, что происходит в ее гостиной… Жаль. Забудь, приказал он себе, версия мертворожденная.

Четыре утра. Ранний рассвет. Ночь пропала, уже не заснуть. Через открытую балконную дверь тянет холодом и сыростью. За окнами август, скоро осень, как поется в одной старой песенке. Ладно, утешает себя Федор, амбал в побрякушках и большеголовый, считай, у нас в кармане. Такие люди бросаются в глаза. И не забыть квартирную хозяйку. Дел непочатый край. Перечеркиваем прежние версии и начинаем все сначала. А жаль.

Мучило его неприятное чувство, что недавно было как в детской игре — горячо, а теперь вдруг стало холодно. Что же он пропускает? А где его знаменитый философский нюх? И Савелий как воды в рот набрал — где озарения? Где нелепые примеры из дамских романов, от которых капитан демонстративно вздыхает, дергает бровями и упирает взгляд в потолок? Почему вокс попули Митрич не доносит до них свеженьких идей своей маменьки?

Он вздрагивает от громких звуков — ожил его мобильник. Смотрит на часы, четверть пятого. Ранняя пташка. Кому это не терпится? Оказалось, Савелию.

— Федя, я тебя не разбудил? — спросил озабоченно Савелий.

Странный вопрос в четыре утра.

— Нет, Савелий, я еще не ложился. Что случилось? — Если Савелий опять о поющей женщине, то он сейчас скажет ему твердо, что… Нет, не скажет.

— Я тоже не могу, — пожаловался Савелий. — Ничего не случилось, я просто…

Он замолкает на долгую минуту. Федор молча ждет, не понукает, а то «собьется настройка», и так довольно слабая.

— Понимаешь, Федя… А если это как с красной машиной? В смысле, на первый взгляд ясно, а потом подводные камни и течения, а?

— О чем ты, Савелий? — терпеливо спрашивает Федор. — Что ясно на первый взгляд? Какие течения, какие камни?

Ему приходит в голову, что Савелий говорит о Черном озере.

— Ну, что не видно из квартиры Звягиной… У тебя же интуиция, ты же мыслитель!

— Не понял, — говорит Федор после паузы.

— А если ты не ошибся, Федя, если их убил один и тот же убийца? Огородникову и Звягину, их обеих. Ты не мог… Если тебе это пришло в голову, то… Я в тебя очень верю! А если все чуть-чуть не так? Мы ведь уже ошиблись насчет парковки… Эрраре хуманум эст, как говорили древние…

— «Мы» — очень великодушно, — отмечает Федор, лопухнулся он один. — Ты думаешь, нужно взглянуть на дело под другим углом?

— Да! — обрадовался Савелий. — Поменять ракурс.

— Я попробую, — говорит Федор. — Спасибо, Савелий. Спасибо и спокойной ночи.

— И еще… — мнется Савелий. — Помнишь, ты когда-то рассказывал про рефлексию? В смысле, поставить себя на место преступника, помнишь?

— Ну и?..

— Вот он пришел ее убить, да? Звягину? Гипотетически.

— Ну и?.. — повторил Федор.

— И он ее там ожидал, да? И выглянул бы в окно и понял, что она не могла его видеть… И тогда бы он ушел. Наверное, это был не наш убийца… В смысле, который Звягину, и Коля, наверное, прав.

— Похоже на то, — сказал Федор.

— А если все-таки он? А? Если это он?

Федор чертыхнулся. Что называется, накликал… Нелепых идей Савелия ему не хватало! В пять утра.

— Обещаю тебе подумать. Мы оба все еще раз обсудим, лады? А теперь постарайся уснуть, Савелий. — Совет идиотский, как будто это от нас зависит! Тем более полнолуние и прилив сил. Луна вон до сих пор висит в побледневшем небе. — Спокойной ночи!

— Спокойной ночи, Федя!

Он все-таки прилег, решив, что пара часов у него есть. Засыпая, вспомнил Савелия с его странными вопросами и озарениями… Хотя никаких озарений не было. Или были? Под каким другим углом? Что значит «под другим углом»? И при чем тут рефлексия? Что он имел в виду? Что его мучит? И почему спросил: «А если это все-таки он»? Доказал, как дважды два, что не мог, и тут же спросил, а если все-таки он? Путаник! Попытаемся вернуться к его словесам на свежую голову. А сейчас — спать, спать, спать…

Ему приснилась женщина, стоящая в проходе театра. Ряды кресел, но людей не видно. Она смотрит на ярко освещенную сцену, идет какая-то пьеса: мужчина и женщина ссорятся, женщина бьет мужчину по лицу, он ее отталкивает, она падает… Женщина в проходе стоит застывшим соляным столбом, мужчина смотрит на нее, глаза их встречаются… Они неподвижно стоят и смотрят…

Федор думает, что сон почему-то необходимо запомнить, так как он меняет угол, ракурс, прав Савелий, потому что он вещий, но картинка уже размывается, блекнет и превращается в дым. Сцена пуста, софиты меркнут, и Федор погружается в глубокий сон.

Глава 19. Нина. Визит к ведьме

— Как она? — спросил Сницар.

— Сейчас спит, — сказала сестричка. — А вообще плохо, она буйная, ее нужно…

— Спасибо, Лена, идите.

Он присел на край кровати.

Нина спала. Ее осунувшееся лицо было бледным, под глазами залегли глубокие тени. Исцарапанные, в синяках, руки лежали поверх одеяла. Что с ней? Кардиология неподходящее для нее место, но отправить ее в психушку он не решился. Что же с ней случилось? Ведьма наложила порчу? Он невесело улыбнулся. У нее проблемы, у него проблемы, и неясно, что будет завтра. Все пошло не так, закрутилась нелепая история, и у него было чувство, что его привычный мир рушится. Они нашли Леру… Через два года. Он был потрясен! Она продолжала осложнять ему жизнь даже сейчас! Красивая, жизнерадостная, скандальная… И мертвая. Из-за того, что лето было жаркое и сухое, сказал тот, что приходил первым. Сухое лето… Нелепица! А второй, капитан Астахов, сверлил подозрительным взглядом и не верил ни единому его слову. Первый, пижонистый красавчик, играл интеллигента и гуманиста. Такие еще хуже, чем просто фельдфебель, от него не ждешь подвоха, а такие лощеные — именно они устраивают провокации. Классика: добрый следователь, злой следователь. Оба одним миром мазаны, как говорит Штольц. Старый добрый друг, рассказать бы ему все… Часто звонит, говорит, что скучает, зовет в гости. Сницар обещает. Сейчас он висит в воздухе, и неизвестно, что подкинет ему завтрашний день. Завтра они вычислят женщину из башни… Черт! Все посыпалось! Они придут снова — добрый и злой. Добрый будет смотреть сочувственно, уговаривать признаться, а злой… Удивительно, что его не задержали… Позвонить Паше Рыдаеву разве? Пашка вытащит. Мэтр Рыдаев был самый опытный и самый бессовестный городской адвокат с репутацией Джека Потрошителя. Все знали: выпотрошит, но отмажет. Он ухмыльнулся невесело. Или не делать пока лишних телодвижений? Целых два года! Нелепость. Почему именно сейчас? Лерка… Дурацкая его любовь, вспыхнула как факел и так же быстро угасла. Да что у них есть на него? Что у них может быть? Ни малейших улик, потому и не задержали. Ничего ровным счетом они не накопали. Ни-че-го. Потому заявились сюда, а не вызвали к себе. Так что успокойся, не суетись, приказал он себе.

Но успокоиться не получалось. Ему было не по себе. Жизнь, такая размеренная, на глазах превращалась в гротеск. И еще эта девушка… А с ней что? Шизофрения? Он ничего о ней не знает, возможно, она на учете, надо бы проверить. Он вспомнил разгром в ее квартире. Она сказала, что видела убитую женщину, Елизавету… Элизу, и еще ведьму… Как ее? Ванесса, кажется. Ее зовут Нина Яницкая, он взял ее паспорт и какие-то вещи, бросил в сумку, которую нашел в прихожей. Она дала ему письмо от Элизы, бессмысленное бессодержательное письмо психически больного человека. Элиза… Что это? Рок, судьба, фатум? Все тайное становится явным? И теперь все против него…

Консьерж из башни сказал, хорошая женщина, всегда спросит, как дела, видно, что одинокая. Зовут Элиза. Он не поверил глазам, когда увидел письмо. Снова Элиза… Как же все это связано? Чертов клубок! Он вдруг подумал, что его кто-то ведет, кто-то дергает за нитки, направляя и подталкивая, а он как безвольная кукла…

Он вспомнил, как рассматривал башню из окна квартиры, когда она строилась — она росла на глазах, там стучало и гремело, потом задули сквозняки и стало меньше света. Растущая башня как монстр сжирала пространство вокруг и свет. Соседи жаловались, писали, устраивали митинги, а она все росла, как заколдованная, и никто не знал, когда она остановится. Вечером он рассматривал окна этого монстра, и ему казалось, что в чередовании освещенных и темных громадных прямоугольников заключается некий смысл, недоступный его пониманию. Иногда он видел там людей, и ему казалось, что они смотрят на него. Он вспомнил свое ощущение наготы от их взглядов, хотя скорее всего это ему только казалось. А потом там убили женщину… Два года назад. И он пошел в башню, после визита тех двоих, понимая, что рано или поздно они выйдут на убийство женщины из башни, и ему казалось, что еще не поздно предпринять что-то и что-то предотвратить.

Лера говорила, что им нужно купить там квартиру, она уже присмотрела мебель, надо спешить, пока все не раскуплено, богатеи рвут башню на части. А он все не мог заставить себя сказать ей, что все кончено и им нужно расстаться. Боялся скандала, криков… Должно быть. Во время ссоры Лера била посуду, швыряла на пол тарелки и чашки. А он ненавидит ссоры, он ненавидит, когда кричат. Он вспоминал Лерино перекошенное от злобы лицо, и его передергивало. Их связь была ошибкой, он понял это почти сразу, но Лера хотела замуж и строила планы семейной жизни. Она мечтала о карьере певицы… Надоел этот кабак, говорила она, я с моим голосом… У тебя связи, тебя все знают! Мария Станиславовна шепотом донесла, что, пока его нет, она водит к себе… Так и сказала. Он и раньше подозревал. Иногда он спрашивал себя, неужели ты боишься? Скажи, пусть уходит. Но представлял себе, что последует, и отступал. Слабак. Если бы он был решительнее… Не мог он быть решительнее, она была изумительна в постели, такой женщины у него никогда не было. Да что у него вообще было! Студент-зубрила… А Лера была… Гетерой, одалиской, куртизанкой! Однажды ему пришло в голову, что с таким опытом не рождаются, а достигают его с помощью долгой и упорной практики… И он почувствовал… Нет, нет, до отвращения было еще далеко, мы современные люди, что тут такого? Это был первый звоночек, скажем так…

А теперь вдруг Элиза… Кто такая Элиза? Совпадение? Нина была у Ванессы, и после этого… При чем тут Ванесса? После этого не значит вследствие этого. Золотой постулат. Но Элиза также бывала у Ванессы… Судя по словам Нины, состояние ее было сумеречным, она не понимала, где находится, несколько раз переспросила, кто Нина такая… А теперь Нина в таком же состоянии. Ванесса? При чем здесь Ванесса? Как это связано с Ванессой? Опоила ее чем-то? Их обеих? Он просмотрел анализы Нины, все чисто. Невольно поверишь в порчу.

Нина… Его прабабку звали Ниной. Старомодное имя, сейчас девочек уже так не называют. А куда делась ее собака? Такса по имени… Как же ее звали? Какое-то женское имя… Не вспомнить.

Он потер виски. Невыносимо болела голова, во рту был привкус крови. Ему показалось, что веки Нины дрогнули, и он нагнулся над ней. Показалось. Он взял ее руку, пульс был в норме. Она неслышно дышала… Он вспомнил, как она сидела в парке, потерянная, не узнала его… В первый раз он забрел в тот скверик случайно, приехал забрать из ремонта машину, а механик попросил погулять с полчасика. Далеко, конечно, на другом конце города, но владелец мастерской его пациент, обещал присмотреть. Он купил кофе и пошел в скверик. Присел рядом, предложил ей кофе. Она смутилась. Она так смутилась, что не смогла поднять на него глаз… Удивительно несовременная барышня. Зато собачка приняла его сразу, побежала следом. Он понял, что она одинока и друзей у нее немного. Только собачка. Может, причина в ее болезни? Она не узнала его… Галлюцинации, агрессия, потеря памяти, страх, бессвязная речь… Жаль. Элиза, покончившая с собой, похоже, находилась в подобном состоянии… Нина сказала, добрая знакомая. Или родственница? Возможно, плохая наследственность. В каждом новом поколении новая жертва, и не соскочить, все хвори носим с собой. Короткий поводок. Справляемся с одной хворью, тут же возникает другая. Природа регулирует человеческую популяцию?

Голова болела все сильнее. Скрипнула дверь, в палату шагнула коллега, Рита, с которой он дружил. Вошла, стала рядом.

— Твоя знакомая?

Он кивнул.

— Мы вкатили ей лошадиную дозу транквилизатора, она тут такое творила… Что с ней? Наркоманка?

— Не похоже.

— А на что похоже? Ты понимаешь, что не можешь держать ее у нас? Ей нужна помощь. Когда ты ушел, она очнулась, бросилась на сестричку, кричала, дергалась… Разбила в кровь руки. Прибежал секьюрити, мы не могли с ней справиться, так он, не поверишь, упал в обморок! Здоровенный мужик упал в обморок! Да и я, признаться, растерялась, стою, не могу понять, что происходит и что делать, голова раскалывается… Звоню тебе, ты недоступен. Ужас! Думала уже вызывать санитаров из диспансера. Она проспит до вечера, а потом что?

Сницар посмотрел на часы.

— Риточка, мне нужно отлучиться на пару часиков, ты за старшего. Я приму меры, спасибо тебе, девочка!

— Смотри, Гоша, как бы она тут снова разгром не учинила.

— Я быстро! — Он чмокнул ее в щеку и ушел.

Рита постояла немного, рассматривая спящую Нину, и, покачав головой, тоже ушла.

Нина сказала, Ванесса живет на Милославской, дом с кариатидами. Он знал этот дом, там жила девочка из его класса, которая ему нравилась много лет назад.

Квартира экстрасенса была на третьем этаже, как сообщила ему сидящая у подъезда бабушка. Эта чертова ведьма, сказала бабушка. Ей извести человека раз плюнуть! Вот Бог и наказал. Она погрозила пальцем воображаемой ведьме. А народ так и валит, продает душу дьяволу, а ведьма над ним хозяйка. Не ходил бы ты к ней, а то, смотри, как бы какого лиха не вышло.

— Как Бог ее наказал? — спросил он.

— Под машину попала, лет пять уже. Почитай, не выходит, злая, в коляске сидит, козни строит, — сказала бабушка. — У, ведьма!

Он вошел в полутемный подъезд, пропахший кошками и невзыскательной кухней. Мраморный пол был истерт тысячами ног до ям. Он бывал здесь раньше, приходил к той девочке. Кажется, та же квартира. Забавно. Похоже, виток? Она потом сказала ему, что мама не разрешает с ним дружить. Это было вранье, он нравился ее маме — толстый серьезный мальчик, отличник. Это она стеснялась его, над ней смеялись другие девочки. С тех пор он здесь не был.

Сницар постучался, в динамике послышался шорох, он услышал женский голос: «Открыто, входите» и вошел.

— Сюда, — позвал голос. — Направо.

Она сидела спиной к окну, и ее лицо виднелось неясно в сгущавшихся сумерках. Но он узнал ее.

— Лена? — спросил неуверенно. — Ты… Ванесса?

— Гоша, глазам своим не верю! — Она издала смешок. — Вот уж не ожидала тебя увидеть. Да, я Ванесса. Это мой творческий псевдоним, так сказать.

Садись.

Она сказала, глазам своим не верю, но в лице ее удивления не было. Ему вдруг показалось, что она ожидала его. Ведьма?

Он опустился на стул напротив, лицом к окну, чувствуя, что она рассматривает его.

— Ты возмужал, — сказала Ванесса. — Выглядишь импозантно. Семья? Дети?

— Пока нет. А ты?

— А я здесь… По-прежнему. На якоре. Видишь? — Она похлопала ладонью по ручке кресла.

Он кивнул.

— Ничего нельзя сделать?

Она пожала плечами:

— Наверное, можно. Где-нибудь… Подальше отсюда. Вот и пришлось стать… Гадалкой, за это хорошо платят. Ты не представляешь, Гоша, сколько народ готов платить за погибель ближнего. Порча, сглаз, приворот, отворот…

— И ты все это умеешь? — с улыбкой спросил он.

Голос у нее не изменился, только стал глуше и напоминал… Однажды он прочитал в какой-то книжке: голос как надтреснутый хрусталь. Именно так и звучал ее голос — как надтреснутый хрусталь…

— Помнится, ты училась в столице на психологическом, верно? Я не знал, что ты вернулась.

— Верно. Говорят, я была неплохим специалистом. А потом случилось то, что случилось, и мне пришлось вернуться. Еще была жива мама. Нужны были деньги, мама бегала по целителям, относила последнее…

— Я помню твою маму.

— Она тебя любила. Вспоминала часто ребят из класса. Она умерла в прошлом году. Рак. Мы с трудом перебивались, и мне как-то пришло в голову попробовать себя в магии. — Лена-Ванесса усмехнулась. — Сейчас в Интернете можно найти все что угодно, всякие магические приемы, заговоры, обряды… Вот я и подучилась. Ты не поверишь, но меня это увлекло! И я поняла, что им до меня как до неба. Доморощенные тетки против дипломированного профи. Я даже стала видеть людей насквозь. Посмотрю и знаю, что им нужно. «Угадываю», с чем пожаловали, а у них глаза на лоб: откуда я знаю? Желания у моих клиентов примитивны и однообразны…

— Тебе это нравится?

— Нет. Мне просто некуда деваться, жить-то надо. То есть мне интересно, конечно, но иногда хочется их убить, жалко потерянного времени и усилий. Дремучесть, глупость, дикость… Двадцать первый век! Да они еще из девятнадцатого не выбрались. И эта всепобеждающая вера в чудо!

— Они приходят за надеждой, — заметил он. — Тебе их не жалко?

— Я же не людоед, — рассмеялась она. — Если я чувствую, что им нужен врач, то так и говорю. Многие приходят выговориться… Это мой профиль, я слушаю, и им уже легче. Порчами я не занимаюсь, кстати.

Они помолчали.

— Хочешь кофе? Или чай? Сегодня была моя приходящая ангелица, принесла продукты. Сухарики, печенье…

— Хочу. Можно, я сам приготовлю?

Она с улыбкой кивнула.

Они пили чай на кухне.

— Ты почти не изменилась, — сказал он искренне, испытывая до слез щемящую грусть. — Я понятия не имел, что ты вернулась. Вижу иногда ребят, никто ничего не сказал.

Она покачала головой:

— Никто ничего не знает. Не хочу, чтобы меня видели такой. Ненавижу жалость. Я часто тебя вспоминала… Я тебя обманула, мама радовалась нашей дружбе, это все я! Меня стал провожать Толик Гусев, помнишь? Первый красавец и спортсмен, и я не хотела…

— Я это понял. Я видел вас.

— Дура я была. Вечно мы бросаемся на блестящие побрякушки. Он спился, Толик. Подавал такие надежды, а в итоге пшик.

— Ты была светлая девочка, — сказал он. — Помню, жалела уличных кошек, подкармливала. Говоришь, ненавидишь жалость?

— Ненавижу, когда жалеют меня. Кошек жалела, было. Я и сейчас их жалею. Ты ведь тоже был другой, прекраснодушный гуманист… Мы сейчас другие, Гоша. Жизнь жестокая штука, она иногда не оставляет выбора. Каждый за себя.

Она помолчала, потом спросила:

— А как у тебя? Как карьера?

— Нормально.

Он хотел расспросить ее о Нине, но не решался, тянул время, машинально помешивая ложечкой чай.

— Ты не хочешь спросить, как я нашел тебя? — Он наконец решился подойти к интересующей его теме.

— Мне кажется, я знаю. Случайно, скорее всего. Ты не из тех, кто прибегает к помощи магии. Не забывай, кто я. Тебе нужно узнать о моих клиентах… Так? Тебе стало известно нечто, и ты пришел спросить. Я права?

Он кивнул.

— Спрашивай! — Она смотрела на него в упор, и он поежился под ее неожиданно жестким взглядом.

— У тебя позавчера была девушка, Нина…

— Была. Что тебя интересует?

— Чего она хотела?

— Почему бы тебе не спросить у нее самой?

— Она нездорова.

— Она больна! — резко произнесла Ванесса. — Ярко выраженная психопатия, биполярные расстройства, угнетенное состояние, фобии. Ее нужно лечить. Кто она тебе?

— Никто. Просто знакомая. Случайная. Чего она хотела?

— Я не поняла толком. Она расспрашивала про свою не то знакомую, не то родственницу, некую Елизавету, настаивала, что та была моей клиенткой. Вот такие странные фантазии. Насколько я поняла, эта женщина покончила с собой, и Нина хотела знать, зачем она ко мне приходила.

— Она действительно бывала у тебя?

— Я никогда ее не видела. Твоя знакомая настаивала, и я попросила ее уйти.

— Она что-нибудь пила или ела здесь?

— Здесь? Нет, разумеется. Я же не знахарка, я не занимаюсь травами. Она пробыла у меня минут пятнадцать, не больше. Неужели ты думаешь, что я ее чем-то опоила?

— Я пытаюсь понять, что с ней…

— Она тяжело больна, уж мне-то можешь поверить. Ее родственница покончила с собой, видимо, это в семье. Где она сейчас?

— У меня в отделении.

— В кардиологии? Напрасно, ты теряешь время. Ее нужно лечить в другом месте. Не похоже, что случайная знакомая. Кто она тебе? Как ты узнал, что у нее обострение? Ты был у нее?

— Так получилось.

— Случайно? — Она смотрела на него насмешливо.

— Совершенно случайно. Я думал, ты мне поможешь.

— Я бы рада, но увы. Я увидела эту Нину в первый раз позавчера, а ту, другую, не видела никогда. Еще вопросы?

Сницар развел руками.

— Ты бы занялся своими проблемами, — сказала Ванесса. — У тебя сейчас плохая полоса.

— Может, кинешь на картах?

— Может. Но я и так скажу. Плохая полоса. Хочешь совет?

Он кивнул, улыбаясь.

— Ты никогда не дрался, всегда уходил, всегда сглаживал острые углы. Ты пацифист, Гоша. Но ты способен на поступок… Если прижмет. Неординарный поступок. Но будешь тянуть с ударом до последнего. Эти ли качества, другие ли, а только ты преуспел в жизни. Ты руководишь лечебницей, тебя знают…

— Откуда ты знаешь? Ты следишь за мной?

— Ну что ты! Нет, конечно. Твой центр рекламируют в Интернете, мои клиенты тоже многое мне рассказывают. Я не сомневалась, что из тебя будет толк, ты всегда идешь до конца…

Она замолчала. Сницар тоже молчал, ждал. Ему казалось, он знает, куда она клонит. Он не ошибся.

— Тебе есть что терять, Гоша. Избегай необдуманных решений, смирись. Есть вещи, ради которых можно пойти на… Ради которых можно пойти на все! Цепляться когтями и зубами. Ты сейчас в тупике, тебе нужно выйти из него любой ценой. Иногда приходится выбирать между плохим и очень плохим. Никакая цена не бывает слишком велика, понял? Карьера, успех, известность… За это нужно платить. Ты меня понял?

Теперь она смотрела на него жестко, без улыбки.

— Я тебя понял, — сказал он. — Я подумаю. Мне пора… Ванесса. Посуду вымоешь сама?

Глава 20. Друзья и любовники

Главный менеджер смотрела на него с вопросительной улыбкой.

— Светлана, я снова к вам за помощью, — Федор Алексеев улыбнулся в ответ. — Не прогоните?

Да разве такого можно прогнать?

— Ну что вы! — Девушка вспыхнула. — Прошу вас, садитесь. Я вас слушаю.

— Вы мне очень помогли с информацией про Ларису Огородникову, спасибо. У меня еще пара вопросов, вы позволите?

— Конечно. Я вас слушаю, — повторила она.

— Мы ищем мужчину, к сожалению, фотографии его у нас нет. Но описание довольно подробное. Большого роста, широкоплечий, ярко и броско одевается, говорит басом, любит ювелирные украшения — цепочки, браслеты, кольца. Никого не напоминает?

Девушка задумалась, и Федор понял, что она знает бывшего друга Огородниковой. Он не торопил, смотрел на нее с улыбкой.

— Похож на нашего секьюрити, Гену… Геннадия Смолика. У него проблемы?

— Да нет, просто он попал в наше поле зрения, хотелось бы поговорить. Он сейчас на работе?

— Должен быть. Я сейчас узнаю.

— Не нужно, просто скажите, где его найти. Я разберусь.

— Знаете, судя по описанию, он похож на того, кого вы ищете, но вы же понимаете…

— Понимаю. Если это не он, то вопрос будет исчерпан.

— А что он сделал? — не удержалась она. — Может, он уже ушел.

— Ничего не сделал, никто его ни в чем не обвиняет. Нам нужно просто поговорить.

— Он разведен, — зачем-то сказала она.

— Завидный жених, — не удержался Федор.

Геннадий Смолик пил чай у себя в кабинете. Смотрел по телевизору футбольный матч. Это был, несомненно, тот персонаж, которого видела Мария Станиславовна. Здоровый, краснорожий блондин с короткой стрижкой, увешанный цепочками, он казался еще крупнее из-за синего форменного комбинезона с надписью «Охрана» на кармане.

— Можно? — спросил Федор и, не дожидаясь разрешения, вошел. — Господин Смолик? Добрый день.

Смолик перестал жевать и уставился на Федора.

— Вы позволите? — Федор опустился на свободный стул. — Продолжайте, я подожду.

— Чего надо? — опомнился Смолик. — Вы кто вообще такой?

— У меня к вам несколько вопросов о Елене Огородниковой…

— Чего? — набычился Смолик. — Какая еще Огородникова? Не знаю таких. Шел бы ты со своими вопросами куда подальше.

— У меня есть свидетель, который видел вас вместе.

— Да какое тебе дело! — Смолик начинал сердиться, и Федор подумал, что не чаи он тут распивал. — Чего надо? Ты мент?

— Нет, из частного агентства.

— Один хрен. Иди давай отсюда, ничего я тебе говорить не буду. Не люблю я вашего брата за подлючесть. Лезете всюду, людям жизнь портите.

— Тебе даже неинтересно, о чем я хочу спросить? — Федор тоже перешел на «ты».

— В гробу я видал твои вопросы. Ленка была та еще стервида, ее счастье, что успела свалить в Германию, наследила тут…

— Она в розыске, — сказал Федор. — Как сквозь землю провалилась.

— На хрен она кому сдалась? — непоследовательно заявил Смолик.

— Тайна следствия, — сказал Федор, искренне забавляясь.

Знал он таких, как Смолик, вздорных, драчливых, глуповатых парней. Ему казалось, что он укротитель диких обезьян и сейчас должен укротить самую здоровую, самую глупую и самую вздорную обезьяну.

— Тайна у него! — фыркнул Смолик. — Вот и иди со своей тайной. Обокрала кого-нибудь, она девка шустрая. Говорят, клофелином по малолетке баловалась. Небось папик загнулся?

— Не было папика.

— А кто? Может, доктор? Он слюни пускал, замуж звал, а она стреляет зенками, ни одного мужика не пропустит. У него рога как у лося, — Смолик гоготнул. — Он из дому, а она уже ведет. Не, он чувак безобидный, хозяина на ноги поставил. Налоговая наехала, и он с копыт.

— Вас видели вместе, — заметил Федор. — Было? Ты мужик видный.

— Ну было. Она сама напросилась, проводи, говорит, типа, боюсь возвращаться ночью одна. А мне не жалко, поехали, говорю, у меня как раз смена кончилась. Доктора не было дома, ну я и остался. Не пропадать же добру! — Он заржал.

— А чего с ней вместе не укатил?

— А чего там делать? Бабам легче, подолом метут, и вся работа. А мне куда? Мне и здесь хорошо. — В голосе его звучала обида.

— Бросила тебя, получается? Сменяла на Германию… — Федор чувствовал себя иезуитом.

— Меня? Да я, может, сам ей под зад коленом! — возмутился Смолик. — Она замутила с одним жлобом, ну я ему насовал, он у меня красной юшкой умылся! А ей сказал: все, подруга, иди гуляй! Кончено. Был Гена Смолик, и весь вышел.

«Замутила с жлобом»… Федор сдержал улыбку. Себя жлобом Смолик, видимо, не считал.

— Ей ты тоже насовал?

— В смысле? — Смолик вытаращился на Федора.

— Руку на нее поднимал?

— Я?! На бабу? — рявкнул Смолик. — Никогда! Кого хочешь спроси! Чтобы Гена Смолик руку на бабу… Ну ты даешь! — Он даже задохнулся от возмущения, лицо побагровело.

— Стоял и смотрел, как она с жлобом?

— Не, ну сказал пару теплых, конечно, допекла она меня, понимаешь? — Он достал из кармана комбинезона плоскую флягу, открутил, налил себе в чай, отхлебнул.

— На работе? — не удержался Федор.

— У меня смена кончилась… — он посмотрел на часы, — сорок минут уже. Я аккуратно, у нас с этим строго. Это она тебе настучала? Брехня! Один раз малеха… Да и то! — Он махнул рукой и снова отхлебнул. По комнате поплыл спертый дух дешевого алкоголя. — Она чуть что, кидалась, как тигра, — поверишь, три дня огородами ходил с поцарапанной мордой, не хотел светиться…

— Когда ты видел ее в последний раз?

— В последний раз? — повторил Смолик, бессмысленно глядя на Федора. — Ну как и все, когда гуляли… Она ж типа проводы устроила, пришла вся из себя, типа, я в европах, а вы тут лохи… Ленка накидалась в хлам, ревела как маленькая… — Он снова отхлебнул. — Дуры бабы!

— Окуневская?

— Ага! Жаба ее задавила. Да ее на Ларку всегда завидки брали! Лучшие подруги, блин! После отъезда Ларки у нее вообще крыша поехала, поймали на краже и поперли на хрен. Трепала, что Ларка ее к себе заберет… Дура! Царствие ей небесное. — Он перекрестился. — Померла от пьянки. Угорела. Сосед нашел, Витя, я его знаю по городу. Приходил за бабками, ну все дали, кто сколько мог. На похороны. Но вроде никто не ходил, кому оно надо, чужое горе.

Он подпер щеку рукой и пригорюнился.

— Кто отвез ее в аэропорт, не знаешь?

— Ну я предложил, а она зубы скалит, типа, есть кому, остынь. Я сначала думал подстеречь и… — Он сжал кулачищи. — А потом меня Светка зацепила… Хорошая девка! — Он ухмыльнулся. — Главный менеджер. Попросила проводить, все такое. Ну я и остался у нее…

— Понятно. Ты не видел у Огородниковой подвески, старинная на вид, сапфиры и бриллианты? Ты в этих вещах, похоже, разбираешься.

— Разбираюсь, у меня дядька ювелир. Не видел. Она что, сперла у доктора цацку? И с концами в Европу? А что, зачетно. Ну, Ларка! — Он снова заржал — ему было приятно, что доктор тоже огреб от Ларки.

— Почему ты думаешь, что у доктора?

— А у кого ж еще? Ларка говорила, что он миллионер, бабла немерено, фамильное золотишко, все такое. Правда, и Прыщ тоже небедный, — добавил после паузы.

— Кто?

— Рома Прыщ… Которому я морду подрихтовал. Та еще сука! Ни одной девчонки не пропустит. Устраивает конкурсы красоты, ищет пацанок, обещает… Они ж все как с ума посходили, на все готовы! Хвастался, что из Ларки певицу сделал, ну и по старой памяти ее… — Смолик прищелкнул языком.

— Прыщ — фамилия?

— Погоняло. Пригудов фамилия. Роман Пригудов. У него студия на площади, поверишь, отбоя от малолеток нет, очередь до базара. Козел! Ему не только я морду бил, он многим задолжал.

— Как называется студия?

— «Декорум» вроде. Или похоже.

— Этот Прыщ… Худой длинный тип? Ездит на «Бентли»?

— Ты чего! Жирный недомерок, лысая башка и длинные патлы. — Смолика передернуло. — «Мерс» у него, черный.

— Понятно. Не он, значит. Спасибо, Геннадий. — Федор поднялся.

— Уже идешь? Так а чего спросить хотел? — Смолик с недоумением смотрел на Федора.

— Про Ларису Огородникову. — Федор протянул Смолику руку.

— И чего теперь? — Смолик протянул руку в ответ, и мужчины обменялись крепким рукопожатием.

— Теперь буду работать.

— Ты это, если надо чего, обращайся, лады? — Он тоже поднялся и проводил Федора до выхода. — Интересная у тебя работа, братан. Может, вам охрана нужна?

— Я подумаю, — сказал Федор.

Он сел за столик первого попавшегося уличного кафе, спросил кофе, достал блокнот и ручку. Усмехнулся, вспомнив краснорожего амбала с пудовыми кулаками и какой-то невзрослой фамилией Смолик. Гена Смолик. Знавал он таких, драчливых, туповатых, простодушных парней, которые сначала бьют, а потом спрашивают пароль. И зачастую плохо кончают.

«Роман Пригудов. Прыщ. Студия «Декорум». Виктор Саликов, сосед Окуневской, деньги на похороны», — записал, отхлебывая кофе. Последнее замечание имело смысл не для расследования, а лишь для познания человеческой натуры: подсуетился Витек, сшиб бабки с бывших коллег Окуневской. Ему, Федору, упомянуть об этом забыл, и не факт, что употребил по назначению. А пес у него классный… Бинго!

Глава 21. Нежданный гость

Сницар вернулся в центр. Ему не хотелось оставаться одному, на людях было легче. Да и бумаг накопилось, надо разобрать.

Он заглянул к Нине. В палате было темно, на тумбочке горел ночник — крошечная лампа под зеленым абажуром. Нина спала, дыхание ее было ровным. Он вздохнул, глядя на нее, спрашивая себя, что же делать. Он не знал.

Он сидел в кабинете, углубившись в бумаги, когда пискнул селектор. Сестричка Тоня доложила, что к нему пришли. Кто, спросил он. Какой-то мужчина, говорит, очень важно.

В мужчине, переступившем порог его кабинета, Сницар с удивлением узнал соседа Елены Окуневской, подруги Леры.

— Вечер добрый, док, — непринужденно произнес гость. — Шел мимо, дай, думаю, зайду. А вы все работаете, днем и ночью, все трудитесь. — Он пододвинул к себе стул, сел.

— У вас ко мне дело? — спросил Сницар, разглядывая небольшого плотного мужчину с жестким ежиком волос над невысоким лбом и пытаясь вспомнить, как его зовут.

— Вы что, не помните меня? Виктор Саликов, сосед Ленки Окуневской, я же к вам приходил, когда она… Это самое, помните? Вы тогда еще денег дали. Такое горе, не передать. И Ларису я хорошо знал, они ж не разлей вода были. Она говорила, что хорошо вас знает, что вы хороший человек… Она тогда без работы сидела, говорила, доктор, дай ему бог здоровья, помогает. Вспомнили?

— Вспомнил. У вас что-то случилось?

— Да нет, просто зашел, типа, поздороваться. Говорю же, в вашем районе был. А у вас тут солидно поставлено, не то что в городской, я там лежал с аппендицитом, никакого сравнения, беднота страшная. Лерка говорила, у вас частная больница, из других городов едут. Дорого у вас небось? Хорошие бабки зашибаете… Вам, кстати, по ремонту никто не нужен? Я могу и слесарем, и столяром. Я все могу, на все руки. Я ничего, у меня работа нормалек, но хочется чего-то… — он запнулся, — новенького! А то скучно. А у вас тут культурно, персонал вежливый…

— Я не занимаюсь вопросами кадров, — сухо сказал Сницар.

— А я тут вспоминал, скоро два года, как Ленка померла, молодая еще была, жить да жить! Угорела. Даже не верится, оставила чайник на плите и вырубилась. Не похоже на нее, она умнейшая женщина была, инженер, пила, правда, но меру знала. Никогда такого не случалось, чтоб забыла. А тут поставила, и с концами. И я с ней чуть с копыт не загремел, Бинго спас. Это моя собака, Бинго, умнейший пес, все понимает. У Лены вроде мужчина был, я слышал голос, и видел, правда, издалека. Приходил, когда меня не было. Я работаю сутки через трое. Я же видел, ну там, тарелки, рюмки, шампанское… У нас кухня общая. Была. Теперь вся квартира моя, выкупил у наследника. Так он, поверите, даже на похороны не пришел! А она расцвела, на шопинг каждый день, одежа новая, бабки появились. И шампанское! Она тоже в Германию собиралась, говорила, меня Лариса заберет, как устроится, она обещала. Звонила ей все время, а телефончик-то и отключен. — Витек с улыбкой смотрел Сницару в глаза. — А потом вдруг повеселела, приоделась, я спрашиваю, как там Лариса, не звонила, а она мне: тю-тю твоя Лариса! Поняла, что не судьба ей в Германию, и успокоилась. И надо же такому случиться, угорела! Как только налаживаться стало, так и кирдык. Не повезло.

Он замолчал. Молчал и Сницар.

— Я чего еще зашел… — Саликов придвинулся на стуле ближе, понизил голос. — Тут ко мне приходил один, позавчера, расспрашивал про девчонок, говорит, с их работы, но я нюхом чую, мент! Чего-то они копают, а чего, не понять. Лена их интересует, потом про Ларису завел, что за человек, типа, с кем жила, с кем дружила, а я что, я так и сказал, ничего не знаю, приходила иногда, здрасте — до свидания, и все дела. Я болтать лишнего не буду, я человек прямой. Не нравится — скажу в лицо. Вы, док, мне, например очень нравитесь, я рад, что у вас все хорошо, дай бог, чтоб и дальше не хуже, а то оно знаете как бывает? Человек предполагает, а судьба располагает. И у меня все тип-топ, вот тачку новую задумал купить, присмотрел уже. Зверь, а не машина! Малость не хватает, попросил подождать, говорю, пару дней всего, достану я бабки, а дилер говорит, ты чего, мужик, не могу я ждать, такую кралю с руками оторвут!

А вот и голуби, подумал Сницар. Падающего подтолкнуть милое дело. Подтолкнуть и урвать. Он смотрел на гнусное лицо Саликова, вспоминал, как пришла к нему Лена Окуневская, подруга Леры, нетрезвая, агрессивная, требовала дать ее телефон, и не поверила, когда он сказал, что телефона Леры у него нет, что он даже не знал, что она уехала. Окуневская все не уходила, рассказывала, как Лерке везло по жизни, не стесняясь рассказывала, сколько у нее было мужиков, как она смеялась над ним, говорила, не мужик, он у меня вот где… Окуневская разжала и сжала ладонь. Любит, с ума сходит! А потом вдруг надумала в Германию…

Он с трудом выставил ее, она была ему неприятна и слишком напоминала Леру… Лучшая подруга! Она ушла только после того, как он дал ей денег…

— Ну так как, док, сговоримся? — Голос Саликова вернул его в действительность. — Я отдам, честное слово! — Он стукнул себя кулаком в грудь. — Тачка уходит, такую днем с огнем не найдешь!

— Не сговоримся, — сказал Сницар. — Денег я вам не дам.

— Да я… Я же немного прошу! Разве это деньги? Я же ничего ему не сказал, менту! — Саликов побагровел, отказа он не ожидал.

— Извините, я занят, — сказал Сницар. — Помните, где выход? Всего доброго.

— Вот так, значит? Не хотите по-хорошему, значит? Я же понимаю, чего мент приходил! Копают они, как нашли топляка в Черном озере, я же не дурак, — он постучал себя кулаком по лбу. — Все понимаю! Ленка умная была, она сразу вдуплила, тю-тю, говорит, Лариска, и деньги откуда-то появились! И надо же было, как по заказу, померла!

Сницар не отвечал. Потянул к себе бумаги, углубился.

Саликов выскочил из кабинета, бросив напоследок: «Встретимся еще!», и Сницар остался один.

Он снял очки, потер глаза, откинулся на спинку кресла. Усмехнулся невесело: похоже, красные флажки все ближе, док? По мере приближения к финалу количество событий с отрицательным знаком нарастает, и не нужно быть провидцем, чтобы предвидеть, каков будет этот финал. Он чувствовал, как устал. Нагромождение нелепостей вокруг, чувство, что он тонет в холодном липком месиве, неизвестно, кем заваренном. Варево… Из репертуара ведьм? Ванесса… Он бы не узнал ее сейчас. Не внешне, еще проглядывает сквозь черты жесткой самоуверенной женщины та светлая и нежная девочка, которая кормила уличных кошек. Хотя она так красиво отставила его… Похоже, он не так все понимает. Светлая, нежная… И неожиданно жесткая. В каждом человеке сидит много разных людей, хороших и не очень, и никто не знает, кто возьмет верх, кого в данный момент потребуют обстоятельства. Он постоянно ошибается в людях, «ставит не на ту лошадь», как говорит Штольц. Ты, Гоша, думай, говорит… Нет, не говорит — говорил Штольц, они же не виделись несколько лет. В мире, говорил он, много грязи, трудно пройти, не наступив, но если сначала думать головой, а не головкой… Он не одобрял Леру, с которой Сницар его познакомил, хотя и сказал, что понимает его. И ни с того ни с сего добавил, что хорошо, что он, Сницар, не носит длинных волос, как эти… Хиппи. У Штольца было своеобразное чувство юмора. Почему, спросил он. А то она бы их запросто откусила, сказал Штольц, и был бы ты, как Самсон. Ты бы присмотрелся к Рите, хорошая партия, сказал Штольц… Рита? Разве их можно сравнить, шумную яркую Лерку и бесцветную мышку Риту? Как мужчина я тебя понимаю, сказал Штольц. Только не женись сразу, дай ей проявить себя во всей красе. Ты сознаешь, что с ней ты как рысак благородных кровей, впряженный в телегу? Кто из нас телега, спросил он, а кто рысак. Никто, фигура речи, для передачи идеи и смысла, сказал Штольц. Соразмеряй жизненные задачи и желания с тем, кто делит с тобой стол и постель. И главное, не торопись…

Ванесса… Неужели все-таки Ванесса? Он достал из ящика письменного стола распечатку полученного три недели назад и сразу же уничтоженного письма. Там было всего две строчки. «Машина из Черного озера. Двадцать первое августа. За все нужно платить». Это было первое. С тех пор пришли еще три, которые он также уничтожил. Там говорилось, что «есть свидетели, кроме женщины, погибшей двадцать третьего августа». В третьем стояла сумма: семьдесят тысяч долларов. Почему сейчас, думал он. Почему только сейчас? Он ломал голову над загадкой, перебирая мельчайшие события до и после. Женщина, погибшая двадцать третьего августа… Женщина из башни… Он вспомнил, как рассматривал окна башни… После этого письма он пошел в башню и поговорил с консьержем. Чувство, будто он — подвешенная на нитке кукла, усилилось. Он постоянно чувствовал на себе чей-то внимательный взгляд. Ему казалось, он играет с тем, кто смотрит, в шахматы: ход того, ход его, Сницара, и снова того… Тот плетет паутину, вплетая в ткань его, Сницара, а еще Леру, Нину, Ванессу, Элизу… Даже Саликова. Даже Окуневскую. Его подтолкнули к Нине… Он ведь мог не зайти в этот сквер, он мог посидеть в забегаловке рядом с ремонтной мастерской. А он зашел. А потом еще раз… И узнал про Элизу и Ванессу. Элиза из башни и Элиза, о которой говорила Нина… Ему бросали под ноги камешки, и он шел по ним как мальчик из старой сказки. Что это было? Женщина из башни и Элиза? Свидетель — Элиза? Почему не сразу, а через два года, и что с ними случилось, с Ниной и Элизой?

Нина в сумеречном состоянии, Элиза покончила с собой. Он вскочил. Ванесса солгала, сказав, что не знала Элизу. Дневник мог опровергнуть ее ложь. Почему она лжет? Потому что виновата в смерти Элизы? Виновата в том, что делается с Ниной? Как она это делает? Калека в инвалидном кресле… Он усмехнулся, вспомнив, как она убеждала его смириться, открытым текстом заявляя, что ему есть что терять. Ей нужны деньги… Могла попросить! Гордая, такие не просят, а берут. А если бы попросила, подумал он. Дал бы он ей деньги? Дал! Конечно, дал бы. Она ненавидит, когда ее жалеют. Жалость унизительна, потому она и выбрала извилистую дорожку, и, если будет нужно, она с легкостью уничтожит его.

Глава 22. Студия «Декорум» и Прыщ Рома

Первый этаж, синяя с золотом вывеска-флаг на торчащем горизонтальном флагштоке — выполненная в готическом стиле, она сообщала всем желающим, что здесь находится «Арт-студия «Декорум». Федор толкнул тяжелую дверь и вошел, сопровождаемый пронзительным треньканьем дверного колокольчика.

За небольшой полированной стойкой сидела приятная барышня, взглянувшая на него вопросительно. Федор подумал, что здесь привыкли видеть девушек, а он, Федор, выпадает из стиля. Он подошел к стойке, поздоровался и, улыбаясь, спросил господина Пригудова.

— Роман Васильевич занят, у него сессия, — сказала девушка.

— Здесь?

— Ага, у нас. В студии, — она махнула рукой.

— Жаль, он мне очень нужен, — Федор не скрывал разочарования. — Когда он освободится?

— У него через пятнадцать минут перерыв. Можете подождать, если хотите.

— Спасибо! — обрадовался Федор.

— Вы по жалобе? — после некоторого колебания спросила девушка. — Вы же понимаете, только единицы проходят кастинг, а хотят все! Вы только не подумайте, что я его защищаю, между нами, он иногда перегибает, — она выразительно вздернула бровь. — Ну там орет, ругается, что бездари. Но ведь и помогает! Он же всех знает, у него все схвачено. Он из них людей делает. А они пишут и пишут, Паша Рыдаев отбивается, Роман Васильевич очень переживает, а у него слабое сердце. Да за такие бабки можно нанять десять адвокатов! Я Роме говорила. Так что вы не думайте, нашу студию даже в других городах знают и за границей. Приходят совсем неадекватные, прямо истерички. А мамаши!

Федор с улыбкой слушал, думая, что простодушная барышня выложила ему все проблемы студии, а то, что она назвала босса Ромой, говорило о многом.

— Как вас зовут? — спросил он.

— Аня.

— Очень приятно, Аня. Я Федор. Федор Алексеев. Я не имею никакого отношения к жалобам…

— Ой! — Она прижала ладошки к щекам. — Извините! Я думала… Кофе хотите?

— Хочу. Спасибо, Анечка.

— Я сейчас! — Она выбежала из приемной и нырнула в какую-то дверь.

Федор сел на диван и осмотрелся. Холл был небольшим и уютным: много зелени, два бежевых диванчика и кресло вокруг маленького журнального столика. Вдоль стен стояли стулья, видимо, на случай большого количества соискательниц. На стенах помещалось десятка два черно-белых фотографий див с автографами — видимо, тех, из кого Рома сделал людей. Томные, с тяжелым гримом и взглядом исподлобья, в открытых платьях, с каскадом сверкающей бижутерии, они были похожи друг на дружку, словно сошли с конвейера на фабрике звезд: куколки-близнецы, манекены. Трудно было представить, что это живые девушки и они могут двигаться, разговаривать и пить кофе. Или рожать детей.

Вернулась Аня с чашкой кофе.

— Я положила сахар, ничего? Две ложечки.

— Спасибо, Анечка, — сказал Федор, принимая чашку и отхлебывая для приличия.

Будучи пижоном по определению капитана Астахова, Федор не пил растворимый кофе, как все нормальные люди, и разумеется, никакого сахара.

— У вас красивый кулон! — сказал он, заметив в вырезе девичьей блузки необычное украшение.

— Это подарок! — похвасталась Анечка. — На день рождения.

— Замечательная работа. Старинная.

— Ага! Италия, восемнадцатый век. Рома говорит, не носи, а то ограбят, так я только на работе, под блузкой.

День открытий чудных, подумал Федор, рассматривая семейную драгоценность доктора Сницара: вертикальный дизайн, семь крупных ромбовидной формы сапфиров в обрамлении мелких бриллиантов.

— Аня! — послышался резкий оклик. — Что тут у нас?

Девушка отшатнулась, Федор поднялся навстречу хозяину. Пригудов, или Рома Прыщ, был удивительно похож на актера Дени де Вито — такой же маленький толстый пузан лет пятидесяти с плешивой макушкой и жидким пучком волос, стянутым резинкой. Черная рубаха на плечах была усыпала перхотью. Он настороженно смотрел на Федора круглыми птичьими глазами.

— Роман Васильевич Пригудов?

— Допустим. Вы кто?

— Меня зовут Федор. Федор Алексеев. Я консультант по юридическим вопросам. Мы не могли бы поговорить?

Пригудов подумал и кивнул:

— Пошли ко мне. Аня, кофе!

— Я вас слушаю, — сказал он, усевшись за письменный стол.

Федор, не дожидаясь приглашения, опустился в кресло напротив.

— У меня к вам пара вопросов, Роман Васильевич…

— На каком основании? — перебил Рома. — Вы от кого? Имейте в виду…

Да что же они здесь такие пуганые, подумал Федор.

— Не буду ходить вокруг да около, Роман Васильевич, я пришел к вам за помощью, — сказал он проникновенно, глядя ему в глаза.

— За помощью? — Пригудов слегка опешил. — Я ничего не знаю! Вам лучше обратиться к моему адвокату Рыдаеву.

— Паша Рыдаев мой добрый друг, — сказал Федор. — Давайте пока побеседуем лично, Роман Васильевич.

Дверь приоткрылась, и вошла Аня с подносиком.

— Я когда-нибудь научу тебя стучаться? — рявкнул Пригудов.

— Извините, Роман Васильевич, — пропела Аня, нисколько не испугавшись. — У меня же руки заняты. Вы дверь не закрыли, и я подумала…

— Хватит, иди, ради бога! Что вам нужно? — он уставился на Федора.

— Вам знакома Лариса Огородникова?

— Лара Огородникова? Допустим. И что?

— Когда вы видели ее в последний раз?

— Что значит в последний раз? Она что, вернулась? Ни разу за два года не позвонила! После всего, что я для нее сделал! Да если бы не я… А что вам, собственно, надо? Консультант по юридическим вопросам? — Он уставился на Федора птичьими глазами. — Консультант?

Ухмыльнулся и вдруг закричал:

— Что вы мне голову морочите! Какой консультант? Я же не вчера родился. Постойте, а ведь я вас знаю! Точно! Вы профессор философии в нашем педе и частный детектив. Помню я вашу фотку в институтском листке «Виват, академия!», ваша студентка принесла. Рвалась в звезды, но господь таланта не дал. Я ей так и сказал, это, деточка, не твое, учишь философию, вот и учи себе на здоровье. Неглупая девочка, поняла. Точно, группа студентов и ихний наставник, профессор Алексеев. Рассказывала про вас взахлеб. Угадал?

Деваться было некуда, и Федор признался, что угадал.

— То-то! — захохотал Пригудов, радостно потирая руки. — А теперь давайте по порядку, профессор, как коллега коллеге. Мы же коллеги! Поднимаем молодежь, воспитываем, учим жизни. Частные детективы просто так в гости не ходят. Чего она натворила?

— Роман Васильевич…

— Рома! — перебил его хозяин. — Просто Рома. Мы же свои люди, профессор. Аня! — вдруг завопил он, и Федор вздрогнул. В дверях появилась секретарша. — Анечка, нам с профессором по кофейку! Хорошего, — сказал с нажимом, — а не это дерьмо! Я вас слушаю, профессор.

— Роман… Рома, вы не знаете, кто провожал Огородникову в аэропорт? Это было ночью двадцать второго августа. Вечером двадцать первого были проводы, помните?

— Эва хватился! Два года, не шутка. Сильно надо? — Федор кивнул. — Дайте подумать.

Он задумался.

— Помню, — сказал после паузы. — Она сабантуй устроила в «Прадо», проводы, меня приглашала, но я не смог. Шальная девка — у нее самолет утром, а она ночью гулянки устраивает. Так она позвонила примерно в час ночи и попросила отвезти домой, в смысле, попрощаться, поговорить… Мы с ней дружим. Хорошая девка, но без царя в голове. Пришла, помню, тощенькая, плохо одетая, размалеванная, с сигареткой. Голос хороший, но сырой. Я говорю, помогу с музучилищем, но куда там! Какое училище! Учиться не хотела, работать не привыкши, хотела все сразу. Шмотки, машину, бабки… Жадная была! К жизни жадная. Чуть встала на ноги — пела по кабакам, мужики пошли косяком. У нее бойфренд был, доктор, приличный человек, ей бы угомониться, так нет, вечно ее на подвиги тянуло. Я ей сто раз говорил, иди замуж, женщине нужна семья, гони своих хахалей к чертовой матери, скажи спасибо, что хороший человек замуж зовет. А она…

Он покачал головой.

— А с другой стороны, кому много дано, с того много спрашивается, как в Библии говорится. Роскошная женщина! Считай, доктору крупно повезло, что она сбежала. Она бы его в бараний рог скрутила.

— Вы отвезли ее домой?

— Если бы не самолет на другой день, не согласился бы ни за что, дел было по горло, да и не до нее было, если честно. Но она очень просила, и я подхватил ее в «Прадо». Она увидела, что я не один, разозлилась, расфыркалась… Ревность взыграла! — сказал доверительно. — Я с женщиной был, медовый месяц, можно сказать. Высадил ее у дома, и мы уехали. Она еще дверью хлопнула, чуть колеса не спустили. И, паршивка, ни разу за два года не позвонила. Не простила. Кстати, доктора не было дома, когда мы подъехали, окна не светились. Я еще подумал, что за дела? А где доктор? Она что, сбежала тайком? Это и было в последний раз. Больше я ее не видел. Да она и не приезжала, я бы знал.

— Рома, вы не заметили около ее дома ничего…

— Подозрительного? — подхватил Пригудов. — Да мне не до того было, честное слово! А что?

— Подумайте, это очень важно. Может, на скамейке около подъезда кто-то сидел… Или стоял.

— Было холодно и дождь, — сказал Пригудов. — Никого не было. Машины стояли запаркованные… Там всегда машины. Лампочка над подъездом горела, помню.

— А когда вы выезжали со двора? Рядом с домом?

Рома поскреб лысину:

— Вроде ничего такого. Вы бы, профессор, сказали, чего надо. А то вокруг да около. С Ларкой что-то случилось? Если вас интересует ее последняя ночь перед отъездом… Она что, не уехала? Подождите, подождите! — Он возбужденно уставился на Федора. — Это не ее, часом, выловили в Черном озере? Египетская сила! Профессор! Это Ларка?

Чертыхаясь, Федор кивнул. Догадливый!

— Матерь Божия! — воскликнул ошеломленно Рома. — Господи! То-то она не звонит! А ее, моей девочки, уже нет на свете! Какая же сука ее жизни лишила? Да я его своими руками… В багажник засунул, нелюдь! Что-нибудь уже нарыли? Кто? Доктор?

— Пока не знаем. Вы знали ее знакомых, кто мог?

— Мотив, ага. Ну… Так сразу и не скажешь.

— Вы знакомы с доктором?

— Ну как… Видел несколько раз. Думаете, он?

— Пока ничего не известно.

Они помолчали. Рома вздыхал, качал головой, перебирал какие-то листки, все не мог опомниться от страшного известия.

— И еще одно, — начал Федор. — Подвеска у Ани… От Ларисы?

— От нее. Доктор ей подарил, а она шубу хотела, я и забрал. Купил, в смысле, не подумайте чего. А что?

— Доктор Сницар утверждает, что у него была украдена фамильная реликвия, подвеска. Судя по описанию, это она.

— Украдена? — присвистнул Рома. — Ах ты ж… Я честно купил!

— Боюсь, Рома, подвеску придется вернуть. Фамильная реликвия, сами понимаете.

— А может, она ему больше не понадобится, — сказал Рома. — Может, ему ничего уже больше не понадобится. Ларка, конечно, дурила мужиков, но только у него был мотив, понимаете, профессор? Между нами, я иногда думал, что он ее в конце концов придушит за ее художества. Она же никого не пропускала, он не мог не знать. Даже самый дохлый конь в конце концов взбрыкнет…

В дверь постучали, и Рома закричал:

— Входите!

Вошла Анечка с подносом. По кабинету поплыл запах хорошего кофе. Она поставила поднос на письменный стол и стояла, с улыбкой глядя на мужчин.

— Молодец, — сказал Рома. — Свободна. Иди.

Они выпили кофе, и Федор стал прощаться.

— Если вы что-нибудь вспомните… — сказал Федор.

— А как же, профессор, — заверил Рома. — Телефончик пожалте!

Федор достал из папки визитку, протянул. Рома преувеличенно благоговейно принял ее.

— «Профессор философии», — прочитал вслух. — Не кот начхал! Горжусь. Честное слово, горжусь!

На том и расстались, обменявшись рукопожатием.

Глава 23. Ночная эскапада

Если какая-нибудь неприятность может произойти, она обязательно случится.

Закон Мерфи

— Твоя подопечная сбежала! — Рита, не постучавшись, влетела в кабинет Сницара. — Я же тебе говорила! И что теперь делать?

Он вскочил:

— Что значит сбежала? Когда? Я же был у нее час назад, она спала. В туалете проверяли?

— Везде проверяли. Она испарилась.

— Как ее пропустили? Дежурная сестра?

— Она выходила, ее позвали в третью палату.

— Охранник?

— Клянется, что никто не выходил. Что будем делать? Ты же понимаешь, она социально опасна! Надо сообщить в полицию, ее нужно немедленно найти. Ты не должен был тащить ее сюда, я тебе сразу сказала…

— Успокойся, — перебил ее Сницар. — Никуда не нужно сообщать. Я разберусь. Идем! — Сницар стремительно пошел из кабинета.

Палата Нины была пуста. Койка, где она еще час назад крепко спала, тоже была пуста. Сницар встал на пороге, задумался. Рита стояла рядом, тоже молчала. Ее занимало, кто такая эта девушка, вокруг которой он так вьется. Сницар ей нравился, у нее были на него виды. А он ни малейшего внимания, причем самое интересное, один! Аскет чертов! Была какая-то история пару лет назад, спутался с актрисулькой, жила у него, Штольц пустил пожить. Говорят, вульгарная девка. А он вокруг нее так и стелился… Маленький секрет зануды и педанта Сницара: ему нравятся дешевые крикливые барышни из предместья. Видать, напугала она его не на шутку, два года прошло, а он ни-ни — ничего себе не позволяет. Сестричка Аля, красотка каких поискать, из кожи вон лезет, пытается прибрать к рукам, старшая, Лана, котлетки таскает, она, Рита, тоже… Конечно, не так явно, упор на добрые профессионально-производственные отношения от «мы коллеги, как по-твоему, не пойму, что с этим пациентом, посмотри, пожалуйста» до «я сварю тебе кофе, что за гадость ты пьешь, это же яд!». Рита знает себе цену — не красавица, но дельный специалист, правая рука, всегда подставит плечо. Они были бы прекрасной парой, ее мама подталкивает к решительным мерам, смотри, упустишь, говорит мама. Решительные меры! Заявиться к нему домой, что ли? С бутылкой вина? И остаться? Не получится, увы. Коллегой быть получается, а соблазнительницей вряд ли. Легкости ей не хватает, игривости, готовности глупо хихикать по любому поводу. Не дано. А тут еще эта появилась… Кто такая? Откуда он ее притащил? Зачем? Она смотрела ее медкарту, там почти ничего, только имя — Нина Яницкая — и результаты анализов. Кстати, никаких следов психотропов, чистая. Явно проблемы с головой, и в кардиологии ей не место. Гоша каждую минуту бегает к ней, проверяет, сидит, смотрит на нее. Уже и шепоток пошел, домыслы — шеф, мол, влюбился, его женщина со странностями, несчастная любовь. Все бегают, хотят посмотреть на нее, окрестили спящей красавицей. Хотя какая она красавица…

На тумбочке у кровати лежала сумка Нины, та, куда он второпях запихнул ее документы и какую-то одежду. Ключи! Он схватил сумку, принялся торопливо шарить. Вот они! Куда же она без ключей? Черт! Зажав в руке ключи от ее квартиры, он выскочил из палаты и побежал, не произнеся ни слова, на ходу стаскивая с себя халат. Рита растерянно смотрела ему вслед.

Ее окна не горели, дверь была заперта. Он позвонил, ему никто не ответил. Не похоже, что она здесь. Да и ключи… Не носит же она с собой два комплекта. Недолго думая, он попытался отпереть замок, но с удивлением понял, что ключи не подходят. Ни один, ни другой. Он уставился бессмысленно на связку из двух ключей и брелок в виде гнома в красном колпачке. Ключи той женщины… Елизаветы! Элизы. Нина сказала, что она сунула ей ключи, и она не посмела отказаться. Ключи женщины, покончившей с собой после визитов к Ванессе. Ванесса утверждает, что не знает ее. Почему же она выгнала Нину? Что ее так задело? Ванесса… Лена, его одноклассница и первая любовь. Мягкая добрая девочка, как она изменилась! Стала жесткой, сильной… Судьба жестоко ударила ее, и ей приходится карабкаться из ямы изо всех сил, каждый день цепляться за жизнь. Как же их всех столкнуло лбами, как они все переплелись…

Он усмехнулся невесело и двинулся вниз, забыв о лифте. Пересек улицу и пошел по темной аллее сквера. Скамейка, где позавчера сидела Нина, была пуста. Поодаль горел слабый фонарь. Было очень тихо, здесь царило странное безвременье: не то догорали остатки дня, не то уже подкралась на мягких лапах ночь, и особенно остро чувствовались запахи осени — сырости и палых листьев.

Нина говорила про дневник, красную книжку с золотыми уголками, где Елизавета написала о своих визитах к гадалке. Елизавета, Элиза… та самая! Он усмехнулся, снова подумав, что судьбы их переплелись таким странным образом. Кто так скверно пошутил над ними? Он задрал голову и посмотрел на небо. Оно было темным и пустым. Дневник… Елизавета подробно записывала туда все, что с ней случилось, события, покупки, друзей и знакомых. А также то, что случилось почти два года назад! Школьная привычка разговаривать с дневником и рассказывать ему все. Он тоже вел дневник и прятал его в шкаф, под коробки с обувью. А однажды понял, что мама нашла его и прочитала. Он тут же порвал толстую общую тетрадь… Кажется, она была синяя… И бросил обрывки с балкона. Стоял и смотрел, как ветер подхватывает и уносит клочья страниц. Больше он никогда не вел дневник…

Эта женщина, Элиза… Наверное, она написала, зачем пошла к Ванессе. Не могла не написать. Должна была написать. Что заставило ее месяц назад обратиться к ворожее? Не два года назад, а всего-навсего месяц! Почему же она так долго тянула? Почему бросилась за помощью только месяц назад? Что с ней случилось месяц назад? Узнала про страшную находку в Черном озере? Почему после визитов к Ванессе она покончила с собой? Нина сказала, что она боялась, не могла вспомнить, где живет, принимала ее за соседку — налицо признаки психического расстройства. И Нина… Что Ванесса с ними делает? И почему врет, что не знала Элизу? Она сказала, что училась ремеслу в Интернете… Неужели этому можно научиться? Невольно поверишь в порчу и сглаз… Ведьма? Фу, ерунда! Нина пробыла у нее минут двадцать… Что же она с ней сделала? Она ничего не пила и не ела там, анализы не выявили ровным счетом ничего…

Дневник, подумал он. Дневник! Как она сказала — красная книжка с золотыми уголками…

Он поднялся со скамейки и зашагал к дому Нины, где запарковал машину.

Проспект Мира, дом под аркой, первый подъезд. Квартира девять, третий этаж. Все, как сказала Нина. Он стоял у чужой двери, рассматривая золотую девятку на двери. В доме стояла та удивительная тишина, какой не бывает в современных жилищах. Дом напоминал крепость, через стены которой извне не проникало ни звука. Поколебавшись, Сницар сунул в замочную скважину ключ. Тот провернулся легко, дверь подалась, и на него пахнуло неприятным запахом давно не проветривавшегося жилья. Он переступил порог и притворил за собой дверь. Пошарив рукой по стене, нащупал выключатель, пожалев, что нет фонарика. Постоял, прислушиваясь. Квартира словно притаилась, рассматривая его, и он кожей ощутил ее настороженный взгляд. Ему не приходилось еще проникать без спроса в чужие дома.

Он двинулся по коридору к закрытой двери — в гостиную, видимо. Толкнул тихонько, вошел. Здесь, в отличие от прихожей, царил полумрак — темень была разбавлена рассеянным светом дворового фонаря. Слабо посверкивал хрусталь в серванте, блестела полированная мебель, темной громадой угадывался массивный диван. Нина сказала, Элиза сидела на диване, в халате, испачканном кровью, а на полу растекалась лужа…

Он осторожно подошел к дивану и нагнулся, сунув руку под крайнюю подушку. Там было пусто. Он потянулся ко второй подушке… Мама прятала под подушками письма, совала, чтобы держать под рукой — там был ее тайник…

Твердую обложку дневника он нащупал под третьей подушкой. Красная книжка с золотыми уголками. Подошел к окну, раскрыл. Отметил крупный старательный почерк ученицы-отличницы. С трудом разобрал запись о дне рождения какой-то Катюши, подарок для которой Элиза искала целую неделю. И нашла наконец замечательную вещицу, коллекционную куклу — фарфорового пупса, совсем как живого! Он перевернул несколько страниц — насколько он понял, теперь Элиза подробно писала о новом платье… Просто изумительном! Голубом, в мелкий белый цветочек а-ля пейзан, и везде оборки, они снова вошли в моду. Он усмехнулся — типично женские восторги. Судя по радостному тону, Элиза была позитивным человеком. Он пролистал еще. Последние записи — скачущий почерк, неровные строчки, обрывки фраз… На глаза ему попались записанные по пять, десять, пятнадцать раз фразы: «Он здесь!!!», «Приходит ночью!!!», «Кровь, кровь, кровь!!!», «Не хочу!», «Смотрит в глаза!», «Каждую ночь… Он ходит и шепчет…», «Не смывается…». Это был совершенно другой человек. Что же с ней произошло? Ему вдруг стало зябко, он повел плечами. Шевельнулась гардина, и он вздрогнул, напряженно вглядываясь — ему показалось, там кто-то прячется. Прислушался. Показалось, понял с облегчением. Здесь никого нет. Рывком дернул гардину — там действительно никого не было. «Безумие заразительно», — вспомнил он слова Ванессы. Эта безумная история сказалась и на нем… Он вдруг почувствовал непреодолимое желание прилечь и оперся рукой о подоконник, видимо, сказывались последние бессонные ночи. Свет от дворового фонаря бил в лицо — он стал ослепительным, и Сницар зажмурился. Его подташнивало, и он вспомнил, что ел почти сутки назад. Его вдруг обожгла мысль о Нине: где она? Куда она могла пойти? Дома ее нет, сюда, в квартиру Элизы, она тоже не приходила… Он вздрогнул, ему показалось, что он здесь не один, он чувствовал чье-то присутствие, обостренный, как всегда в минуты опасности, слух уловил чье-то дыхание…

Движение, шелест, неуловимое движение за спиной… Он резко обернулся и неуверенно позвал: «Нина?» На лбу выступила испарина, сердце колотилось и ухало куда-то вниз. Он перевел дух — никого. Потер влажный лоб. Пошатываясь, добрался до кресла и почти упал.

Он не знал, сколько просидел так, в полудреме, сглатывая вязкую сладковатую слюну. Ощущение чужого взгляда не покидало его. Он заставил себя встать, вспомнив, что он в чужой квартире, куда проник по-злодейски, без спроса. Дневник! Он обнаружил дневник на полу, когда споткнулся. Нагнулся, чтобы поднять, и услышал звук шагов — человек наткнулся на журнальный столик, отбросив его в сторону. В следующий момент сильный удар обрушился ему на голову, и он, потеряв сознание, упал.

Голова раскалывалась от нестерпимой боли. Он почему-то сидел на полу, опираясь спиной о кресло. Он потрогал голову и тут же отдернул руку, почувствовав под пальцами теплое и липкое. Поднес пальцы к глазам, увидел на них черную кровь. Полумрак в гостиной слегка рассеялся, видимо, уже светало. Он попытался сообразить, где он, и с ужасом понял, что комната ему незнакома. Сквозь пульсирующую головную боль с трудом прорывались картинки чужого дома, темного, удивительно тихого подъезда, в воздухе перед его лицом повисла, подрагивая, большая золотая девятка. Инстинкт самосохранения завопил дурным голосом, что нужно убираться отсюда как можно скорее. Непонятно, сам ли он упал или его ударили… Он вспомнил ощущение чужого взгляда… Нина? Рита сказала, она на все способна… Дневник! Он держал его в руках, большая красная книжка с золотыми уголками… Он читал его… Что-то о Катюше и фарфоровой кукле… О новом платье… И многажды повторенное «страх» на последних страницах. Страх, страх, страх…

Уходи! В сознании мигала красная лампочка опасности. Уходи скорее! Цепляясь за кресло, он поднялся. Дотащился до окна, надеясь, что дневник остался на подоконнике. Подоконник был пуст. Фонарь бил ему в лицо, и он отшатнулся.

В прихожей горел свет, дверь была не заперта, связка ключей лежала на тумбочке… Знакомый брелок — гном в красном колпачке. Он попытался вытереть ручку двери полой пиджака и тут же махнул рукой: все равно! Толкнул плечом дверь и остановился, прислушиваясь. Здесь по-прежнему было удивительно тихо, дом не то спал, не то его обитатели давно вымерли. Он вздрогнул, услышав, как внизу хлопнула входная дверь и раздались голоса. Гулкое эхо подхватило их и усилило. Это придало ему силы. Он осторожно закрыл дверь и, хватаясь за перила, стал подниматься по лестнице. Попытался вспомнить, сколько здесь этажей… Кажется, пять! Голоса и шаги приближались, казалось, там целая толпа. Он сел на верхнюю ступеньку — последний этаж, дальше бежать некуда. Похоже, его загнали в угол. Крыса, загнанная в угол… Он достал из кармана носовой платок и стал оттирать кровь на виске.

Зачем они здесь, кто их позвал… Какая разница! У него в руках был дневник этой женщины, а он его потерял. Нина? Он усмехнулся.

Одержимые коварны, изобретательны и хитры, они живут в собственном мире, где совершенно другая реальность, другие смыслы, чувства, страхи и толкования — все другое. Она удрала из центра, ухитрившись не попасться на глаза ни дежурной сестре, ни охраннику… А на что он, собственно, рассчитывал? Ей нужен дневник, она одержима мыслью узнать, зачем Елизавета… Элиза приходила к Ванессе.

Ключи, вдруг вспомнил он. У нее не было ключей! Возможно, в ее состоянии она о них даже не вспомнила и пришла сюда… Возможно, дверь была не заперта… Стоп! Конечно, дверь была не заперта! Он просто прикрыл ее, когда вошел, он появился здесь первым, до нее! Он был на машине, а она шла пешком через весь город…

Он чувствовал, как устал. Больше всего ему хотелось лечь, растянуться здесь, просто на лестничной площадке, и закрыть глаза. Голоса внизу стихли — люди вошли в квартиру Елизаветы, и снова наступила тишина. Он подумал, что нужно выбираться из угла, и встал. Постоял, прислушиваясь, и неторопливо пошел вниз. На первом этаже схватил мусорный контейнер и, надрываясь, потащил к выходу. Вывалился из подъезда, упершись в дверь спиной, и потащил контейнер в глубину двора мимо черного джипа, где кто-то курил — он заметил внутри красный огонек сигареты.

Спустя час он сидел в собственном кабинете, приходя в себя и вспоминая детали своей безумной эскапады. Кто был в квартире Элизы? Кто вырвал у него из рук дневник? Он потрогал рану на виске, почувствовал запекшуюся кровь и поморщился от боли. Надо промыть… Он совершенно забыл о нападении. У него мелькнула мысль, что Ванесса была в квартире Элизы, что она может ходить, что она притворяется…

Он чудом не попал в руки полиции, но там остались его отпечатки… Это ничего не значит, в любой квартире много разных следов, его никто никогда не свяжет с этой женщиной, Элизой. Облегчения эта мысль не принесла. Не свяжет? Он же догадался про женщину из двадцать третьей квартиры, значит, и про Элизу догадаются… Тот, манерный, который приходил к нему первым. Хотя какая разница? Догадается, не догадается — не суть важно, упекут его за убийство одной Ларисы или за убийство обеих. Он тонет, и ему, похоже, уже не выкарабкаться. Мама всегда говорила, что он в отца, которого почти не помнил. Тот был фаталистом до неприличия! Любая трудность — ах, трагедия, ах, что будет, ах, все против меня, сложил лапки, и на дно. Мама была борцом… Сницар улыбнулся и подумал, что ему очень ее не хватает. И Штольца не хватает. Он сказал как-то: «Я не даю бесплатных советов, но тебе, как другу, дам: держись от нее подальше, а то пожалеешь!» Он мог бы рассказать ему… Нет! Его крест, ему нести.

Крик из коридора привлек его внимание, и он прислушался. Крик повторился, он услышал возбужденные голоса. Нина! Вернулась! Он выскочил из кабинета. Это была не Нина. На полу около палаты билась в конвульсиях и кричала сестричка Тоня, а вокруг суетились дежурный врач, пожилая медсестра Ниловна и санитар Андрей, тощий жилистый мужчина. Из дверей палат выглядывали перепуганные больные.

— Что случилось? — спросил он, подходя.

— Похоже на истерический припадок, — сказал врач. — Ничего, мы сейчас ее успокоим. Изнуряют себя диетами, а потом чертей видят.

— Она увидела крысу, — сказала Ниловна. — И ну кричать, она их ужас как боится. Я сама боюсь их до смерти.

— Крысу? Откуда у нас крысы?

— Какие крысы, чего ты несешь! — бухнул басом Андрей. — Были мыши, я сам травил. Крысы! Ну бабы!

— Она кричала — крысы! — настаивала Ниловна. — Все слышали. Крыса! — вдруг завопила она, отскакивая, тыча пальцем в угол, где стоял большой фикус. — Крыса! Черная! А-а-а! Вот, вот она!!

Она вдруг закатилась диким хохотом. Лицо ее было перекошено от ужаса, изо рта потекла слюна.

— Какая крыса! — завопил санитар. — Нет здесь ничего! Совсем с ума посходили? Где крыса? Где? Да что же это творится? Дурдом!

— Уведите ее! — приказал Сницар. — Андрей, отнеси Тоню в сестринскую. Откройте окна, включите везде свет.

— Пожалуйста, все вернитесь в свои палаты, мы сейчас во всем разберемся, — обратился он к возбужденным больным.

Те стали неохотно расходиться.

Через несколько минут все было закончено и наступила относительная тишина. Сницар с Андреем прошли по всем помещениям в поисках крысы, причем санитар был вооружен топориком с пожарного стенда. Никаких следов животного, вызвавшего переполох, они не обнаружили.

— Да ни хрена она не видела! — бурчал Андрей. — Замуж девке пора, вот крысы и лезут из головы! А Ниловна от старости совсем свихнулась! Ходит, вынюхивает, цепляется, что выпил, спирт у нее пропадает. Крысы им! Откуда у нас крысы, я же мышей потравил, а крыс не было. Ну, дуры! А вообще, они все какие-то…

Он покрутил пальцем у виска:

— Повариха утром в обморок грохнулась, Маргарита Алексеевна меня вообще не узнала, идет, я попросил отгул, она смотрит и молчит, а потом вдруг как побежит!

Отпустив Андрея и попросив его бдеть и присматривать, Сницар зашел в палату Нины. Кровать ее была застелена, на тумбочке стояла знакомая сумка, на полу валялась раздавленная черная заколка с блестящими камешками — видимо, Тонина. Что же с ними происходит? Наваждение какое-то, честное слово!

* * *

— Как насчет накинуть? За риск. — Он стоял, упираясь плечом о дверной косяк. — До сих пор поджилки трясутся. И менты! Соседи вызвали…

— Хорошо, обсудим, — сказала Ванесса. — Ты его не убил?

— Обижаешь, волшебница, я его слегка приложил… А что было делать? Он книжку нашел и стал листать, тут я его и вырубил. Книжка хоть стоящая?

— Не знаю пока. Его арестовали?

Он пожал плечами:

— Ушел. Мне самому было интересно, что дальше. Он вынес из подъезда мусорный бак, прошел мимо их джипа и ушел. Я глазам не поверил! Чувак, получивший по голове, в критической ситуации… Личность!

— Тем лучше. Ты иди, отдохни. Молодец.

— Ага, пойду.

— На кухне возьми коньяк, премия.

— Спасибо! — обрадовался парень. — То что надо. Ты говорила, комп глючит, могу посмотреть.

— Давай завтра. Отдыхай, я позвоню. Захлопнешь за собой. Не забудь коньяк!

Ванесса слышала, как он топал в кухне, зацепился за табуретку, чертыхнулся. Потом до нее долетел звук захлопнувшейся двери.

На столе лежала красная книжка с золотыми уголками — дневник Елизаветы. Она смотрела на книжку и медлила. По лицу ее блуждала улыбка. Вот и все, доктор, моя лошадь пришла первой. Первый приз. Она положила руку на книжку. Хромая немощная лошадь, доктор. Похоже, ваша карьера повисла на волоске и теперь находится в руках слабой женщины?

Гоша Сницар… Она усмехнулась. Вырос, возмужал, карьера поперла. Как он смотрел на нее… С жалостью! Когда-то с обожанием, теперь с жалостью и отвращением. Она сама себе отвратительна со своей подлой немощью. Калека! Нужно немедленно убираться отсюда, чем раньше, тем лучше. Она уже присмотрела хорошую клинику в Австрии, отправила им бумаги, они согласны ее принять. Прогнозы благоприятные, но не нужно тянуть. Дорога каждая минута. Гоша все понял, конечно. Да она и не устраивала дымовой завесы, сказала почти открытым текстом. Как есть. У меня товар, в котором ты заинтересован. Или плати, или потеряешь все. Доказательства здесь — она положила ладонь на красную книжку, словно клялась. Свидетель убийства. Убийца, которому не повезло — его видели. Нелепая случайность… Все случайности нелепы и неожиданны, фарт или проигрыш, плюс или минус. Как в казино: ставишь на кон все и проигрываешь. Твой проигрыш, чей-то выигрыш, сообщающиеся сосуды. Маятник: туда-сюда, туда-сюда. Закономерность: плюс-минус, туда-сюда, вижу-не вижу, выигрыш-проигрыш…

Она смотрела на красную книжку, понимая, что выиграла. Выиграла! Теперь доктору не отвертеться. И наплевать ей, за что он убил жену… Или кто там она ему. Не первый и не последний, кто убивает бывшую любимую. Всяк, кто любил, любимых убивал, как сказал поэт.

Когда к ней пришла Елизавета… Она не сразу поняла, что ей нужно. Ванесса усмехнулась. Богатая, праздная, не особенно умная Елизавета с шикарной квартирой на проспекте. Это был шанс.

Доктор Сницар? Тот самый Гоша? Одноклассник?

Добрый тюфяк Гоша Сницар — убийца?

Она не поверила глазам, когда он пришел! Чего ей стоило держаться, она не понимала, хорошо это или плохо, и как расценить его приход. Полной неожиданностью оказалось его знакомство с той девицей, родственницей Елизаветы, Ниной. Кто она ему? Подруга? Он сказал, никто. Спросил, зачем она приходила… Почему бы тебе не спросить у нее самой, сказала она. Нина больна, сказал Сницар. Ты прав, она больна. Зачем приходила? Какие-то путаные причины, невнятная речь… Не знаю зачем. А Елизавета, спросил он. Понятия не имею, ответила она, не знаю никакой Елизаветы. Он смотрел на нее, и она видела, что он ей не верит…

Он действительно вырос и возмужал. Чем же она его так достала, его супруга, что он пошел на убийство? Наставила рога? Скорее всего. Все остальное можно пережить. Измену нельзя. Ни пережить, ни простить. Она когда-то вела курс семейной психологии, в свои лучшие времена — учила толерантности и прощению, слушала их рассказы и убеждалась, что проблемы одни и те же у всех. Она не варит борщ, выглядит как чумичка, не ублажает в постели. Он не приносит в семью деньги, лежит на диване и путается с кем попало. Никто не готов прощать. Никто! Как это — простить? Забыть? Нет, ничего не забывается. Наверное, не мстить — око за око, зуб за зуб. Спустить на тормозах. Вот и вся суть прощения: спустить на тормозах, не платить злом за зло.

Ты хочешь ему отомстить? — спросила она себя. Успешному, солидному, сделавшему карьеру? Да! За что? Она задумалась. За что? За собственное физическое ничтожество, беспомощность, ненавистное кресло на колесах, отсутствие будущего. За Елизавету, за Нину… Не только ему. Всем. Клиенткам, глупым клушам с их дурацкими проблемами, таким здоровым, с работающими руками-ногами, потакая их желаниям быть царицей морскою, поощряя подлую куплю порчи, сглаза, погибели для соперниц, готовность выложить любую сумму за черное дело. Слава богу, не работают они, эти привороты-отвороты…

Она их ненавидит!

Ничего, ничего, еще не вечер… Больница в Австрии ждет. Сницар вернется. Все будет хорошо. Она потянула к себе дневник Елизаветы…

Глава 24. Озарение от Савелия

Федор Алексеев проснулся около десяти и с неудовольствием понял, что пробежка в парке отменяется — поздно. Он чувствовал себя разбитым, уснуть удалось лишь к утру. И сны какие дурацкие… Верзлось, как говорила кладезь народной мудрости, прабабушка Федора, несусветное. Что-то связанное с Савелием… Савелий! Дельфийский оракул — как скажет, так хоть стой, хоть падай. Хотя главное не то, что он скажет, а как он, Федор, сказанное истолкует. Так что же это было? Что ему снилось? Или кто? Неужели Савелий? С чувством вины он вспомнил расстроенного Савелия, о котором он вчера совершенно забыл. Савелий все время повторял: она пела из «Богемы», Федя, из «Богемы», представляешь? И чуть не плакал. Савелий сказал, что нужно поменять ракурс… И угол. Что бы это значило? — озадачился Федор. Он предположил, что Звягина видела убийство и убийцу, убедил Савелия помочь и тем самым склонил к противоправному поступку. Бедный Савелий, разрываемый между чувством дружбы и нечистой совестью, не посмел отказать. В результате пшик. Еще один.

Ладно, утешил себя Федор, еще не вечер, и у нас в запасе найдутся другие версии. Капитан уверен, что убийца — Сницар, алиби нет, мотив налицо, возможность — конечно! Орудие убийства — да сколько угодно! Мраморная статуэтка, молоток, настольная лампа. Лариса Огородникова была та еще оторва, но ни в чем таком не замешана — капитан установил это через своих информаторов. Были любовники, тянула из них деньги, но никакого криминала. Некому было убивать ее, кроме рогоносца. Сницар понятия не имел, что она сваливает за кордон, нагрянул и застал любимую женщину на чемоданах. Причем оказалось, что она прихватила на память фамильную драгоценность и деньги. Очередной скандалец, страсти накалены, в результате драка и летальный исход. Уж я насмотрелся, можете мне поверить, с горечью сказал капитан. Потом доктор угнал тачку, спрятал труп в багажник, и прямиком на Черное озеро. На все про все часа два. А потом вернулся в Зареченск. А как он добрался до города, спросил Федор. От Черного озера до города около двадцати кэмэ. Попуткой, отвечал капитан. Дело техники. В шесть утра он уже на месте. Он же сказал, что между ними все кончено, напомнил Савелий. Зачем же он мчался домой из Зареченска? Соскучился? Может, любимая подруга жены позвонила и донесла, что она уезжает, а он ни сном ни духом, сказал капитан. Вспомнил про загашник и помчался, прекрасно зная свою подругу. И не ошибся. Скандал, драка и… Капитан прищелкнул языком. Нутром чую, говорил капитан. И снова и снова доказывал, что никто, только Сницар.

Слабая доказательная база, улики косвенные, нет свидетелей, технически трудно провернуть за такое короткое время и вернуться в Зареченск незамеченным, возражал Федор. Не верю я в счастливые совпадения: и машину удачно угнал, и попутку поймал, и до Зареченска добрался, пока все еще спали. И ни единого свидетеля! Везунчик.

Капитан хмурился, Савелий вздыхал, переводя взгляд с капитана на Федора. Ты же сам понимаешь, говорил Федор, не пляшет. Нет, я допускаю, Сницар вполне мог, так совпало, но я бы еще покопал. Капитан пожимал плечами.

Федор стоял на балконе с кружкой кофе, любуясь видом города в легкой предосенней дымке. Если они думают рвануть на Магистерское, то надо поспешить. Ночи уже холодные. Скоро начало учебного года, и тогда не вырвешься.

На балконе в доме напротив стояла молодая женщина, тоже с кружкой. Они посмотрели друг на дружку, и Федор помахал ей. Она улыбнулась и ответила. Они стояли каждый на своем балконе в домах-муравейниках, разделенные нешироким пространством, как на сцене, а вокруг было много солнечного света. Федор вдруг застыл от внезапной мысли! Квартира Сницара на четвертом этаже, квартира Звягиной на шестом, из ее квартиры не видно, что у него происходит. Они это доказали. Из квартиры Звягиной не видно, а из других? А если ее убили по ошибке? Если убийца промахнулся с этажами?

— Господи, это же так просто! — Федор мысленно хлопнул себя рукой по лбу. — А вы, господин философ, антидарвин!

Антидарвин — новое словечко, которым порадовали его студиозусы. А художник Виталя Щанский однажды назвал его бакланом, вспомнил Федор, ухмыльнувшись. Антидарвин и баклан. Принимается. Мысль народная не стоит на месте и родила много красивых эвфемизмов на тему альтернативной одаренности, так сказать. Плодотворные идеи носятся в воздухе, нужно только протянуть руку и схватить.

Он ушел с балкона, не допив кофе. Ему не терпелось проверить «схваченную» идею. Вспомнил про женщину на балконе, обернулся и помахал ей на прощанье.

Консьерж, немолодой и очень серьезный, выслушал Федора и сказал, что про убийство на шестом этаже слышал, но это было еще до него. Все слышали, весь город просто гудел. Иногда приходят чужие, спрашивают, не продается ли собственность, или ищут знакомых. Да вот недавно один был, расспрашивал, вроде сказали ему, что продаются пятнадцатая и девятнадцатая, нельзя ли ему телефончик хозяина. Я говорю, мы телефончики не раздаем, продавали на седьмом этаже, было, но давно уже, а так нет. Как он выглядел, спросил Федор, скрестив пальцы на удачу. Ну как, озадачился консьерж, наморщив лоб. Большой, черный, в очках. С портфелем. Солидный из себя. Федор достал мобильный телефон, пролистал фотографии, нашел нужную: «Похож?» Консьерж всмотрелся, нахмурился и кивнул: «Он!»

— А кто живет в пятнадцатой? — спросил Федор.

— Никто, стоит закрытая. Вроде в закладе. Там и не жили никогда.

— А в девятнадцатой? Там живут?

— Хозяева в отъезде, приезжают в отпуск. Их знакомая ходит, проверяет. Очень приличная женщина, всегда остановится, расспросит. Элиза. Фамилия Варгус. Чего-то давненько не было…

Что и требовалось доказать!

— Понимаешь, Савелий, эти три квартиры расположены одна над другой — пятнадцатая, девятнадцатая и двадцать третья, где проживала Звягина. Убийца перепутал квартиру Звягиной с теми, что этажом ниже. У нее квартира на шестом, откуда ничего не видно, а из девятнадцатой и пятнадцатой видно. В пятнадцатой никто не живет, она в закладе, значит, нас интересует девятнадцатая на пятом. Нужно, конечно, еще раз проверить.

Савелий открыл рот, собираясь возразить, и Федор поспешил сказать:

— Это сделает капитан, не бойся. Знаешь, я чувствую, что теперь в яблочко! Сницар расспрашивал про жильцов пятнадцатой и девятнадцатой, то есть тех, откуда видна его собственная квартира. Зачем, по-твоему?

— Зачем? — не понял Савелий.

— Затем, что он, равно как и мы, предположил, что Звягина убита по ошибке. Мы с тобой доказали, что из своего окна она не могла увидеть убийство. Но убийца был уверен, что она его видела, потому и убил. Когда мы стояли с этой девушкой на балконе… В смысле, каждый на своем балконе, но на одном этаже, я понял, что убийца и свидетельница могли так же стоять и смотреть друг на дружку! Он на четвертом, а она на четвертом или на пятом. Четвертый исключается, остается пятый, квартира девятнадцать, за которой присматривает некая Елизавета Варгус.

— Подожди, Федя, ты хочешь сказать, что Сницар убил жену, а потом заметил, что за ним из башни наблюдает женщина, неправильно вычислил квартиру и устранил свидетеля? А спустя почти два года он вдруг предположил, что свидетель не она, а кто-то другой, и пошел к консьержу выяснять, кто живет в квартирах, расположенных ниже, так? — Савелий недоуменно посмотрел на Федора, и тот кивнул. — Как-то все это сложно… Почему же он так предположил, Федя?

— Что-то заставило его так предположить, Савелий. Произошло некое событие, после которого он понял, что женщина из двадцать третьей квартиры не та, кто его видел, а совершенно посторонняя.

— Какое событие? И почему через два года?

— Подумай, Савелий. Причина может быть только одна. Два года все было тихо, ни трупа, ни свидетелей, никто не знал, что Огородникову убили, никто не заявлял о ее исчезновении, все думали, что она благополучно выехала за рубеж, и вдруг что-то происходит. Что? Ты всегда призываешь взглянуть на события под другим углом, а я предлагаю тебе охватить взглядом панораму последних городских событий в целом.

— Ну… Нашли машину в озере! — воскликнул Савелий.

— Верно, Савелий. Нашли машину с трупом в багажнике, всколыхнули болото. И оказалось, что Огородникова никуда не уезжала, а была убита. В поле зрения, естественно, попал ее гражданский муж Сницар.

— Мужья и жены главные подозреваемые, — заметил Савелий. — Во всех криминальных романах.

— Это классика, Савелий. У супругов больше счетов друг к дружке, чем у любого другого. Таким образом у нас появился главный подозреваемый, доктор Сницар. Кроме того, мы связали убийство Звягиной с убийством Огородниковой, предположив, что она могла оказаться свидетелем.

— Коля был против, — заметил Савелий.

— Был, основываясь на заключении следствия об ограблении и случайном убийстве. Нам же пришло в голову, что Звягина была свидетелем убийства. Это была интересная версия. Но потом мы доказали экспериментальным путем, что эта женщина не видела убийства, и наша версия провалилась. Мы могли бы на этом остановиться, приняв версию следствия о грабителе, которого Звягина застала в квартире, но мы пошли дальше. Нам пришла в голову мысль, что убийца перепутал этажи и убил ее по ошибке.

— Это твоя идея, Федя, — заметил Савелий.

— Ошибаешься, Савелий. После нашей эскапады я готов был отказаться от дальнейших поисков, но ты позвонил мне в три утра и сказал… Помнишь, что ты сказал?

Савелий смотрел вопросительно — он явно не помнил.

— Ты сказал, что нужно поменять угол зрения и что ты в меня веришь.

— Я так сказал? — удивился Савелий. — Но… Ну да, я в тебя верю и всегда верил.

— Спасибо, Савелий. И после этого мне приснился сон про театр. На сцене идет спектакль, в проходе стоит женщина, на сцене… Неважно, одним словом. Утром я уже ничего не помнил и вспомнил, только когда увидел девушку на балконе.

— Какую девушку? — Савелий ничего не понял про театр, а теперь еще и девушка.

— Неважно. Просто девушку. Из соседнего дома, она тоже стояла на балконе и пила кофе. И я понял, что свидетель мог видеть убийство с четвертого или с пятого этажа, то есть он находился вровень с квартирой Сницара… или почти вровень. Его квартира, если ты помнишь, на четвертом. В башне семнадцать этажей, дело было ночью, свидетельница тут же погасила свет, и убийца неправильно определил этаж. А сейчас вдруг понял, что Звягина была убита по ошибке, и попытался выяснить, кто живет в такой же квартире на пятом и четвертом этажах. Оказалось, что в пятнадцатой никто никогда не жил, значит, свидетельница находилась в девятнадцатой, на пятом. Понимаешь?

— Ну… Так это все-таки Сницар или не Сницар? — спросил озадаченный Савелий. — Коля прав? А как убийца понял, что ошибся?

— Давай пока называть его безымянным убийцей. Существует только одна причина, Савелий, почему безымянный убийца понял, что ошибся. Он считал, что зачистил свидетеля и ему ничего не угрожает даже после того, как нашли останки Огородниковой, и тут вдруг случилось нечто. Что бы это могло быть, Савелий?

Савелий напряженно думал, шевеля губами. Федор ждал, не сводя с него взгляда, тарабаня пальцами по столу.

— Его шантажируют! — воскликнул Савелий.

— Бинго! Молодец, Савелий. Его стали шантажировать. После двух лет покоя это было как гром с ясного неба! И он понял, что убил не ту женщину.

— А теперь его шантажирует женщина из девятнадцатой квартиры, которая видела убийство! — развивал успех Савелий.

Федор кивнул:

— А почему через два года, а не сразу?

— Она была в отъезде!

Федор смотрел загадочно, молчал.

— Боялась!

Федор оставался безмолвен.

— Понадобились деньги!

Савелий не сводил взгляда с Федора, словно ожидая подсказки.

— Не знаю, Федя, — сказал наконец.

— Сдаешься?

Савелий кивнул.

— Да по одной-единственной причине, Савелий. Женщина из девятнадцатой квартиры не поняла, что видела убийство! Тогда не поняла, понимаешь? А сейчас поняла, о чем и сообщила предполагаемому убийце. А как она поняла? Что заставило ее понять? Ну? Савелий!

— Гипотетически?

Федор махнул рукой — пусть будет гипотетически.

— Ну… Наверное, машина из Черного озера. Весь город знает, что там нашли тело женщины, убитой около двух лет назад.

— Опять бинго! Я даже допускаю, что свидетельница из девятнадцатой квартиры в свое время выясняла насчет возможного убийства в доме Сницара — пришла, поговорила с соседями, узнала, кто там живет, и убедилась, что никакого убийства там не произошло, а скандалы и даже драки имели место довольно часто. И она решила, что видела обычную драку — мужчина толкнул женщину, та упала. Только и всего.

— А спустя два года сопоставила, — подхватил Савелий. — И стала шантажировать! А почему она не заявила в полицию?

— Шантажисты обычно не заявляют в полицию, Савелий. Им нужны деньги, а не справедливость, и они зачастую не понимают, что играют с огнем.

Глава 25. Снова триумвират

— Женщина из пятнадцатой квартиры, из двадцатой, из двадцать пятой, то она его видела, то не видела… Не надоело играть в кроссворды? Ладно оторванный Савелий со своими книжками, но ты, философ, ты ж нашей жизни хорошо хлебнул… Не надоело? Несанкционированное проникновение в чужое жилище, это же надо додуматься! Ладно философ, он вообще на все способен, но ты, Савелий! Куда ты влез?

Капитан Астахов суров, режет правду-матку и любит поназидать. Все знают. Митрич наблюдал за своими любимыми гостями издали, не решаясь подойти. Капитан разошелся не на шутку. Савелий сидел с красным лицом. Федор Алексеев… Федор поймал взгляд Митрича и подмигнул. Митрич воспринял это как приказ и побежал за тележкой.

У капитана после воспитательного момента разгорелся аппетит. Он наворачивал фирмовые Митрича так, что любо-дорого посмотреть. Савелий был смущен, он не первый раз разрывался между друзьями, и всякий раз его мучила совесть. Федор же…

— Мы доказали, что Звягину убили по ошибке, — пошел он в наступление. — Ты прекрасно это понимаешь. Убийство Огородниковой и Звягиной связаны. Убийца устранил свидетеля. Он промахнулся.

— Через два года, — невнятно произнес капитан с набитым ртом. — Сидел-сидел и с какого-то перепуга пошел устранять свидетеля. Доказать можете?

— Не можем, — признал Федор. — Пока. Мы предположили, что после того, как из Черного озера выловили машину с трупом в багажнике, свидетель стал шантажировать убийцу. Настоящий свидетель. И убийца понял, что ошибся.

— Гипотетически, разумеется? — капитан дожевал бутерброд. — Если хотите повесить на своего доктора убийство свидетеля, милости прошу. Огородникова, Звягина… А эту, шантажистку, тоже он? Настоящего свидетеля? Труп есть?

— Трупа нет. То есть мы не знаем. Может, есть, но на первый взгляд не связан с делом Огородниковой.

Капитан даже не стал отвечать и потянулся за новым бутербродом.

— Митрич, что нового в мире криминала, не в курсе? — спросил после паузы.

— Ограбили квартиру на проспекте Мира, говорят, где жила самоубийца. Мамочке подруга звонила. Поймали?

Капитан пожал плечами.

— Коля кражами не занимается, — поспешил Савелий. — Вот если бы убийство!

Капитан взглянул на Савелия, но промолчал.

— Я нашел свидетеля, который показал, что доктора не было, когда этот свидетель привез Огородникову домой после проводов, двадцать первого августа… То есть уже было начало второго ночи двадцать второго. Некто Роман Пригудов…

— Прыщ? — сказал капитан. — А он каким боком? Жулик!

— Прыщ? — удивился Савелий.

— Кличка, — объяснил Федор. — В определенных кругах. Он организует конкурсы красоты и вокала, от желающих нет отбоя. Он и Огородникову пристроил в свое время, нашел контракты. Говорит, она хорошо пела, но учиться не захотела. Живой болтливый непотопляемый организм. Мы подружились.

— Кто бы сомневался, — буркнул капитан.

— Он был последним, кто ее видел? — спросил Савелий. — Этот Прыщ?

— Последним ее видел убийца. Рома доставил ее домой в начале второго, окна квартиры не светились.

— Значит, Сницара не было дома! — выпалил Савелий.

— Спал мужик в два часа ночи, — сказал капитан. — А тут жена после гулянки, вся из себя. Вот если бы Прыщ поднялся к ней…

— Рома к ней не поднимался, она вышла из машины, и он сразу уехал.

— Ему сбрехать как… — Капитан покосился на Савелия и смял фразу. — Не поднимался он, как же! Тот еще ходок, окучивает все, что шевелится.

— В машине был свидетель, его новая жена, и у них был медовый месяц.

— Новая жена? — не поверил капитан. — Пятая? Ну, Прыщ, целый гарем развел. Он же брешет, как дышит. Не факт, что она была в машине. Ну и что? Привез, допустим, и что? Никого не видел, никого не слышал, дальше что? Толку ноль.

— Немного, — признал Федор. — Не хочется ничего пропустить. Я еще поговорил с соседом Окуневской, Виктором Саликовым.

— Кто такая Окуневская? — нахмурился Савелий.

— Подруга Огородниковой, я рассказывал.

— Она тоже умерла! — вспомнил Савелий. — Угорела. И что?

— Раньше я говорил с соседкой, а потом решил поговорить с соседом, этим самым Виктором Саликовым. Это он ее нашел. Они жили в одной квартире, он купил комнату у мужа-алкоголика Окуневской. Говорит, чуть не погиб вместе с ней, собака спасла, Бинго. Он бросился в комнату Окуневской, но было уже поздно. Он прекрасно знал Огородникову, она часто приходила в гости, девушки звали за стол и его.

— Ну и?..

— Он сказал, что Окуневская ожидала, что Огородникова заберет ее в Германию, переживала, все время ей звонила. А та, говорит, отключила телефон.

— Ее уже не было, — сказал Савелий.

— Да. А однажды она сказала ему, что Ларка тю-тю…

— Что значит… Догадалась? — ахнул Савелий. — И ее тоже убили?

— Саликов несколько раз повторил, что Окуневская была очень умная. Допускаю, что она каким-то образом догадалась.

— Каким?

— Элементарно, — сказал капитан. — Проверила регистрацию на рейс, делов-то.

— Кроме того, Саликов сказал, что у нее появились деньги, хотя она не работала. Ее выгнали из «Прадо» за кражу.

— Она шантажировала убийцу! — воскликнул Савелий. — И он ее убил! Коля!

— Она могла шантажировать только вашего доктора, — сказал капитан.

— Почему?

— Потому что очень умная и сразу догадалась, кто убийца. Ты сам говорил, Савелий, что во всех книжках жен убивают мужья.

— Ну… да. А ее кто?

— А кому выгодно?

— А Саликов никого не видел?

— Может, хватит? — Капитан стукнул кулаком по столу. — Кусок в горло не лезет. В кои веки выбрался расслабиться и…

Его прервал вопль сирены. Савелий вздрогнул и уронил бутерброд. Это был мобильный телефон капитана.

— Да! — бросил он коротко. — Где? Когда? Жду. Я в «Тутси», за театром.

Он выразительно посмотрел на друзей:

— Труп.

— Сницар! — ахнул Савелий. — Его убили!

— Если бы! — сказал капитан. — Женщина. Посидели, называется. Теперь канителиться до утра.

— Коля, я тебе положу с собой! Сейчас! Минуточку! — Митрич побежал на кухню.

Капитан стоя допил пиво, принял от Митрича пакет с бутербродами и отбыл.

— Женщина? — с недоумением произнес Савелий. — Почему женщина?

Ему никто не ответил.

* * *

Около полуночи ожил мобильный телефон Федора. Он оторвался от статьи, которую безуспешно пытался закончить, да мешала история с красной «Тойотой». Звонил его новый знакомый Роман Пригудов из студии «Декорум».

— Добрый вечер, профессор! Не разбудил?

— Здравствуйте, Рома. Рад вас слышать. Что-нибудь случилось?

— Ну как случилось… Ничего не случилось. Вы сказали, если что вспомню, сообщить. Я тут подумал и вспомнил! Аня, моя супруга… Вы ее видели в студии, так вот, она вспомнила, в смысле, когда мы доставили Ларку… Там у них двор небольшой, так вот, недалеко от подъезда стояли три машины, и Аня заметила… Вспомнила, в смысле, что в одной кто-то сидел. Там фонарь, говорит, и было видно, что внутри кто-то есть. Сидел, а было уже почти два ночи. Поджидал кого-то, и я подумал, может, он Ларку выслеживал?

— Какая машина, не заметили?

— Аня говорит, красная, спереди эмблема вроде головы быка, серебряная.

— Голова быка? — удивился Федор.

— И я тоже удивился, говорю, Анюта, а ну изобрази мне эту голову! Сколько наблюдаю их, профессор, опыт вроде громадный, вся жизнь в искусстве, а что у них в черепушке… — Рома цыкнул зубом. — Она нарисовала. Смотрю, скидается на логотип «Тойоты». Говорю, по-твоему, это похоже на голову быка? Она говорит, похоже, вот морда, вот рога. Нашел в Интернете, показал, спрашиваю: «Оно?» Оно, отвечает. Точно, оно. Получается, что во дворе стояла красная «Тойота», а в ней сидел мужик. Причем в темноте. В два ночи. И я решил позвонить на всякий случай.

— Спасибо, Рома. Очень интересная информация. Ане привет и спасибо.

— Передам. Я за Ларку любого порву, верите? Любил я ее… Жениться хотел, а она только смеялась. Вот и досмеялась, бедняга. Она приходила ко мне со своими проблемами, все как на духу, про своих хахалей, деньжат перехватить…

— С кем она встречалась в последнее время, не помните?

— Ни с кем! Между нами, я думаю, у нее кто-то был в Германии. Ни с того ни с сего сняться с места, все бросить и лететь черт знает куда? И поклонников отодвинула… Тоже неспроста. Никого не было. Я понимаю, о чем вы, профессор. Всю голову сломал… Чтобы убить, надо сильный мотив, ну там, ревность, любовь, ненависть… Ума не приложу.

— Спасибо, Рома. Если еще что-нибудь…

— Конечно! Сразу позвоню. Я тут хотел спросить, профессор… — Рома замялся слегка.

— Я вас слушаю, — подбодрил Федор.

— У нас певческий фестиваль через месяц, так вот, я подумал, не могли бы вы, профессор…

— Спеть? — Федор рассмеялся. — Боюсь, я не смогу украсить ваш фестиваль.

— Да нет, я же понимаю, и потом, у нас одни девушки. Вот если бы вы открыли его, а? А мы вас на афишу крупным планом, в смокинге, на фоне девочек! Как смотрите, профессор?

На фоне девочек? Интересная мысль. Федор подавил смешок.

— Спасибо, Рома, но, боюсь, не получится. Я фигура не публичная, кабинетный червь, так сказать, да и учебный год начнется…

— Да ладно, профессор, я и не надеялся! — перебил его Рома. — Просто так спросил, а вдруг. Но если передумаете… Не даром ведь! Много не обещаю, но кое-что капнет к зарплате. Обещаете подумать?

— Обещаю, Рома.

— И на том спасибо. Рад был знакомству, профессор. Если надо пристроить кого на конкурс, обращайтесь. Кстати, с этой подвеской нехорошо получилось. Я тут подумал, предложу доктору, пусть выкупит. Аня сначала ни в какую, но я ей объяснил. Нам чужого не надо. Бывайте, профессор.

Такого поворота Федор не ожидал! Красная «Тойота» во дворе дома Огородниковой! Это опрокидывало красивую и стройную цепь событий, доказанную Федором: убийство Огородниковой, угон случайной машины, чтобы спрятать труп. Акцент на цвете машины в качестве доказательства, что убийство носило непреднамеренный характер — иначе убийца заранее подготовил бы менее броскую машину. Красная «Тойота» была угнана с платной стоянки, точная дата неизвестна… Была неизвестна. Теперь известна: двадцать второго августа в два ночи она находилась во дворе дома по Толстого, двадцать два. Раньше он исходил из того, что угонщик и убийца разные персонажи, так как для того, чтобы спрятать труп, не нужно угонять машину со стоянки — слишком сложно и опасно, кроме того, далеко от дома, можно найти поближе. Но то, что рассказал Рома, полностью опрокидывало эту версию, так как убийца сидел в угнанной со стоянки машине и поджидал Огородникову. То есть, оказывается, это один и тот же актер, как ни нелепо это звучит. Он все-таки угнал машину со стоянки… Зачем? Чтобы спрятать труп? Получается, так. Или убийство было случайным, и он воспользовался машиной, которая была под рукой. То есть некий жулик угнал машину со стоянки, приехал на ней в гости к Огородниковой и убил ее. Знакомый? Или это другая машина? Две красные «Тойоты»? Обе связаны с Огородниковой? Ерунда. Машина одна.

А зачем он вообще прятал труп? Оставил бы в квартире… Да по одной-единственной причине! Был свидетель, который наблюдал сцену убийства через окно. Его видели, и он унес труп, чтобы уничтожить следы убийства в расчете на то, что свидетелю не поверят… В случае чего. А потом решил подстраховаться и убил его, то есть ее, Звягину. Через два дня. А смысл? Вот если бы сразу. За эти два дня она могла заявить в полицию. Так кто же ее убил? Неужели и тут облом и Звягина стала жертвой случайного грабителя? Получается, вся их с Савелием эквилибристика насчет квартир коту под хвост? Получается, капитан прав? Бедный Савелий, после его страданий в гостях…

Одно ясно, утешил себя Федор. Это не Сницар. Нужно быть идиотом, чтобы угнать машину со стоянки, после чего убить жену, спрятать ее в багажник и мчаться на Черное озеро, а потом еще вернуться незамеченным в Зареченск. Незамеченным! Это вообще из области фантастики.

Опять эта чертова машина! Кто же сидел в угнанной «Тойоте»? Любовник? Мститель? Кредитор, которому Огородникова задолжала? Это был не чужой, кто-то знакомый, и где-то он засветился. Не мог не засветиться. Рома Пригудов ничего не знает, Гена Смолик тоже, Сницар понятия не имеет о связях жены, соседка Мария Станиславовна описала только Гену. Остается квартирная хозяйка Огородниковой, о которой Федор забыл. Не то чтобы забыл, но выпустил из виду. Напрасно.

— Завтра, с утра, — пообещал себе Федор. — Надо заканчивать. Надоело. Хожу по кругу. Все. Точка, как говорит капитан Астахов.

Глава 26. Смерть ясновидящей

Сницар сидел в кабинете, не зажигая света. Думал. У него было чувство, что его все глубже затягивает в водоворот, он барахтается, но его упорно тянет на дно. Убийство Леры… Он называл ее Лера. Эх, Лера, нелепая моя любовь. Чудовищная находка в Черном озере, чудовищная история ее убийства… Никто ни о чем не подозревал целых два года! Ее не было, а жизнь продолжалась. Никто не заметил, никто не хватился.

Кому выгодно? У кого мотив? У кого возможности? Кто убийца?

Убийство женщины из башни вызвало бурю слухов, а об убийстве Леры никто не догадывался. Двадцать первого августа она была на проводах — ему рассказала об этом Лена Окуневская. Он даже не знал, что Лера уезжает, последнее время они почти не общались, так как он все время проводил в командировках. В ту же ночь ее убили, а тело вывезли в багажнике и утопили в Черном озере. Господи, как страшно! Когда он узнал о Лере, он вспомнил убийство женщины из башни, и ему пришло в голову, что они связаны. А потом пришло электронное письмо — первое, где некто сообщал ему, что есть свидетель убийства. Пославший письмо не обвинял его в убийстве, он просто сообщал, что есть свидетель, видевший убийство из окна башни. И он подумал, а как же женщина, которую там убили? Убийца промахнулся — она не была свидетелем? А теперь настоящий свидетель сообщает ему, что видел его? Он считает его убийцей? Настоящий свидетель из башни?

Он даже поговорил с консьержем, выясняя, кто живет в квартирах, откуда видны окна его бывшей квартиры. Получалось, что свидетелем могла быть женщина из девятнадцатой квартиры. Ее зовут Элиза Варгус, и она покончила жизнь самоубийством. Рассказала ему об этом случайная знакомая, встреченная в парке, Нина… Элиза, Нина, обе в состоянии психического расстройства. Самоубийство Элизы, которой он не знал, буйство, галлюцинации, страхи Нины… Что это? Если бы не он, Сницар, кто знает, что она могла натворить. Обе посещали Ванессу. Ванесса… Его первая любовь, тонкая нежная девочка, о которой он иногда вспоминал, Леночка. Леночка и Ванесса? Жесткая, сильная, ненавидящая весь мир Ванесса? Лгущая Ванесса. Ванесса, затеявшая некрасивую игру. Как она убеждала его смириться, как доказывала, что ему есть что терять. «Заплати шантажисту!» — кричала интонацией, взглядом, жестом — с силой вцепившись в подлокотники инвалидного кресла. Сначала шантажист ни о чем не просил, сначала он только «обозначил» себя, издевался и пугал, а потом сказал про семьдесят тысяч долларов. Достаточно демократично, не миллион же. Деньги ей нужны на операцию. Тебе спокойная жизнь, мне деньги. И меня совершенно не интересует, кого ты убил. Или не убивал. И я готова идти по головам. Дневник женщины, покончившей самоубийством, — улика! Свидетельство их связи. Там же описание убийства. И убийцы. И он так бездарно выпустил его из рук! Обидно. Неблагодарный, попенял он себе, скажи спасибо, что остался на свободе и не попал в руки полиции. Хотя надолго ли? Кто же его приложил? Ему пришла в голову мысль, что Ванесса может ходить, что она была в квартире Элизы… Она на все способна. Он усмехнулся: она не стала бы его убивать! Он нужен ей живой. Вряд ли. Кто в здравом уме привяжет себя к инвалидному креслу? В здравом уме? А если не в здравом?

Темнота в кабинете сгустилась, но, погруженный в невеселые мысли, он этого не замечал. На полу лежал длинный светлый прямоугольник — свет из коридора падал через стеклянный верх двери его кабинета. Он приказал везде оставить включенным свет и вызвать на ночь второго охранника. В центре что-то происходит. Обмороки, галлюцинации, истерические припадки… Что это? А его сильные головные боли, тревога, беспокойство? Он связывал это с последними событиями. А если это связано с Ниной? Как? Ванесса сказала ей: «Берегитесь! Безумие заразительно!»

Сницар вспомнил, как когда-то в далеком детстве сосед-хулиган дразнил собак особым свистком, звук его был доступен собачьему уху и недоступен человечьему. Собаки в целом районе бесновались, и никто не понимал, что происходит. Его вычислили в конце концов и примерно наказали, в районе снова воцарился мир и покой.

Он вдруг вскочил и стремительно выбежал из кабинета. Влетел в палату Нины, схватил ее сумку, опрокинул над кроватью. Застыл, разглядывая кучку предметов: кошелек, ручки, блокнот, пачку салфеток, косметичку, шоколадку, проездной билет, яркую рекламку собачьего корма, — и не сразу заметил крохотный черный прямоугольник, не то пластмассовый, не то металлический. Он протянул руку, чтобы схватить странный предмет, но тут же отдернул руку — отпечатки! Открыл косметичку, нашел там пинцет и осторожно подцепил…

Он гнал машину, полный нетерпения узнать правду и вырвать у нее этот чертов дневник силой, если придется. Сторговаться, пригрозить, выкупить, наконец. Свобода дороже. Ирония судьбы — им обоим нужен этот дневник! Там описание убийства и убийцы. Ванесса уверена, что это он, Сницар. А он надеется, что описание убийцы докажет, что это не он.

Около ее дома стояла гомонящая толпа; тут же «Скорая» и два джипа с мигалками. Он проломился через толпу, сердце его сжалось от дурного предчувствия. Дорогу ему преградил человек в черной форме, он пробормотал: «Пожалуйста! Прошу вас!» — и рванулся мимо в подъезд, двери которого были широко распахнуты. На стертом мраморном полу в тусклом свете выморочного плафона лежала женщина, полуприкрытая, как погребальным покрывалом, черным платком с темно-красной каймой. Разбросанные в стороны руки, подогнутые под немыслимым углом ноги, черные волосы горгоны Медузы и оскаленный мучительно рот — казалось, она улыбается страшной потусторонней улыбкой. Вокруг ее головы растекалась лужа крови. Это была Ванесса.

— О господи, — прошептал Сницар, чувствуя, как слабеют колени.

— Знакомая? — произнес над ухом мужской голос. — Здравствуйте, доктор.

Сницар резко обернулся. На него, ухмыляясь, смотрел «злой следователь», капитан Астахов.

— Поговорим?

Сницар с трудом выговорил:

— Что случилось?

— Падение с третьего этажа. Она ведь жила на третьем?

Они поднялись на третий этаж. На лестничной площадке лежало перевернутое инвалидное кресло. Дверь квартиры Ванессы была распахнута настежь.

— Она упала отсюда, — сказал капитан. Не прикасаясь к перилам, он наклонился и посмотрел вниз. — Вот здесь она держалась за перила, здесь остались нитки от ее свитера.

Оглушенный увиденным, Сницар молчал.

— Прошу! — сказал капитан, жестом указав на дверь.

Сницар, помедлив, вошел в прихожую, с оторопью отметив сорванную с вешалки одежду, валявшуюся на полу. В гостиной также царил страшный беспорядок, казалось, здесь пролетел ураган. Опрокинутые стулья, сброшенные с полок книги, разбитая посуда, опрокинутые вазоны, рассыпанная земля и растоптанные растения. Сницар вспомнил квартиру Нины…

Он поискал глазами красную книгу с золотыми уголками, но книги не было. Ни на сдвинутом в сторону столе, ни на полу среди разбросанных книг.

— Как, по-вашему, что здесь произошло? — спросил капитан Астахов, сверля его своим знаменитым взглядом. — Драка?

— Нет, — хрипло произнес Сницар. — Она была одна. Ограбили ее потом, я думаю… Сразу после падения. Пока она там умирала…

Капитан с любопытством рассматривал Сницара. Подтолкнул к нему стул, сел на другой:

— Поговорим? Почему вы думаете, что ее ограбили?

— У нее были деньги. И дневник пропал.

— Давайте с самого сначала, доктор.

Сницар достал из кармана салфетку и протянул капитану.

Тот спросил:

— Что это?

— Какой-то прибор, вызывающий галлюцинации, страх, психические расстройства… Вот это все, — он обвел рукой комнату. — Там отпечатки пальцев, осторожнее. Помните самоубийцу с проспекта Мира? Ее зовут Елизавета Варгус. Элиза. Я уверен, в квартире ее был такой же.

— Откуда это у вас?

— Из сумки Нины Яницкой, моей знакомой. Я сопоставил ее состояние с состоянием самоубийцы и понял, что была общая причина. И нашел вот эту вещицу. И здесь, похоже, то же самое.

— Как это попало в сумку вашей знакомой?

— Я могу только догадываться. Она бывала здесь. Должно быть, отсюда. Бросить это в ее сумочку было нетрудно…

— Зачем?

— Чтобы довести до самоубийства, я думаю. Как и ту, другую — Элизу. Они обе свидетели. Понимаете, это все связано с убийством моей жены. Ванесса… Это она там внизу. Ее зовут Елена… Ванесса псевдоним. Я знаком с ней с детства, но мы лет двадцать не виделись, я даже не знал, что она в городе, не знал, что она попала в автокатастрофу и стала инвалидом. Элиза была ее клиенткой, она покончила с собой. Нина Яницкая попыталась узнать, зачем Элиза приходила к Ванессе, но та сказала, что среди ее клиентов никакой Элизы не было. С Ниной после визита к Ванессе стало твориться что-то непонятное, и она вполне могла закончить так же, как и та… Элиза, если бы не вмешался я.

Он помолчал. Капитан ждал продолжения.

— Я думаю, Элиза видела из башни убийство моей жены… То есть я думаю, убийства она не видела или не поняла, что произошло убийство. Она видела драку между мужчиной и женщиной. Когда из Черного озера вытащили машину с останками, она пошла к экстрасенсу, чтобы та объяснила ей, что именно она видела. Ванесса вышла на меня, ей нужны были деньги. Она устранила Элизу, подбросив ей этот… чип, — он кивнул на аппаратик, — а потом проделала то же с Ниной.

— Мне не понятен мотив. Зачем?

— Элиза в ту ночь видела убийцу, но это был не я, она могла опознать настоящего, а Ванесса думала, что Элиза написала обо мне, что я убийца. Она собиралась торговаться со мной.

— Торговаться?

— Она собиралась продать мне дневник Элизы, ей нужны были деньги на операцию.

— Как вы узнали про дневник?

— От Нины. Элиза вела дневник. Я главный подозреваемый, алиби у меня нет. Даже если бы я выпутался, после скандала мне пришлось бы уехать из города, репутация врача очень уязвима. Мне нужен был этот дневник.

— Как он оказался у Ванессы? Элиза отдала?

— Нет, она… — Сницар запнулся. — Я надеялся, что он все еще в квартире Элизы и… Одним словом, сегодня ночью я там был.

— В квартире Элизы? Откуда у вас ключи?

— Ключи были у Нины… Я взял. Мне нужен был дневник. Я нашел его, но меня ударили по голове. Когда я пришел в себя, дневник исчез. Мне посчастливилось удрать из-под носа полиции. А потом я нашел чип и понял, что это мой шанс. Теперь я мог торговаться с Ванессой: она мне дневник, а я ей — вот это, — он кивнул на прибор. — Я уверен, на нем есть ее отпечатки.

— Она что, инженер-радиотехник?

— Она психолог. Я уверен, у нее был сообщник — тот, который унес дневник. — Он потрогал висок. — Это большая красная книжка с золотыми уголками. Ее нужно найти.

— А что случилось с Ванессой? Результат неосторожного обращения с чипом?

Сницар пожал плечами, сказал после паузы:

— Если ее ограбили, то это преднамеренное убийство… Наверное. И дневника не видно…

Глава 27. Нина. Возвращение

У своей двери я поняла, что потеряла сумку. Растяпа! Я даже не помнила, была ли сумка со мной, когда я выходила из дома. А в сумке деньги! К счастью, ключи были в кармане джинсов, и несколько смятых купюр я нашла в том же кармане. Хватило на молоко и печенье.

Дверь открылась, по квартире пролетел стремительный воздушный смерч, и где-то внутри хлопнуло окно. Я поспешно закрыла дверь. Подняла упавший с вешалки плащ, пристроила на место и замерла: что-то было не так! Аделина! Собака не встречала меня, как обычно. Я закричала: «Аделина! Я дома! Не обижайся! Я же только на минуточку!» Молчание было мне ответом, собака не появилась. Обеспокоенная, я побежала в гостиную и замерла на пороге при виде страшного беспорядка, царящего там: опрокинутые стулья, опустошенные полки с книгами, разлетевшиеся листки черновиков. Та же картина в спальне: скомканные простыни на постели, разбитый ночник на полу, оборванная штора. Ошеломленная, я стояла, не понимая, что случилось. Распахнутая балконная дверь, бьющаяся на сквозняке занавеска… Сквозняк? Это все наделал сквозняк? А где Аделина? Неужели упала с балкона? Однажды я поймала ее в последний момент — она бросилась на кошку на соседнем балконе. Стояла на креслице, опираясь лапами на перила, и вдруг прыгнула! Добрая и ласковая Аделина не любит кошек. У всех свои недостатки. Если балконная дверь была открыта…

Я похолодела, бросилась на балкон, свесилась с перил, ожидая увидеть внизу страшную картину разбившейся Аделины. Под балконом никого не было. Уползла! Перед глазами мелькнула картинка: упавшая Аделина пытается подняться, ползет, скулит… Я вихрем слетела по лестнице, выскочила во двор. Аделины нигде не было. Ни в кустах, ни на клумбе, ни под лавочкой. Моей бедной Аделины нигде не было, она исчезла из закрытой квартиры, когда я выскочила на минутку за молоком и печеньем. Ничего не понимаю!

Растерянная, я вернулась домой. Заглянула в шкаф, прекрасно понимая, что моей собаки там быть не может, под кровать, за диванные подушки — она любит лежать на диване. Я бессмысленно искала таксу, прекрасно понимая, что в квартире ее нет. Но ведь надо что-то делать! Я даже выглянула на лестничную площадку, надеясь, что она вернулась. Но там было пусто.

Я приводила в порядок квартиру, чутко прислушиваясь, не раздастся ли лай Аделины. Собирала с пола книги, разлетевшиеся листки с рекламными «заготовками», осколки разбитого ночника. К счастью, компьютер не пострадал. Время от времени я выходила на балкон посмотреть, нет ли собаки во дворе.

Дверной звонок заставил меня вздрогнуть. Привели Аделину! Кто-то из соседей нашел ее и… Я распахнула дверь, не заглянув в глазок, и увидела мужчину из сквера.

— Вы?! Как… Вы нашли Аделину? Откуда у вас мой адрес?

Сницар смотрел озадаченно. После небольшой заминки неуверенно произнес:

— Случайно видел, в какой подъезд вы зашли. Аделина не вернулась?

Не вернулась? Откуда он знает, что она пропала?

— Вы ее видели?

Он покачал головой:

— Обычно они встречают гостей, и я подумал…

— Она просто исчезла! Я не понимаю как! Из закрытой квартиры… Я вышла на минутку за продуктами, пришла, а ее нет. Я забыла закрыть окна, сквозняк все перевернул, — добавила я ни с того ни с сего, чувствуя, как начинают гореть уши.

Что я несу? Почему он так смотрит на меня? Я машинально пригладила волосы, проверила пуговки на блузке. Осознала вдруг, что держу его на пороге, и торопливо посторонилась:

— Пожалуйста, заходите!

Он вошел, стал в прихожей, все так пристально меня разглядывая. Да что со мной не так?

— Хотите кофе? — выпалила, чтобы прервать неловкую паузу.

Он кивнул и шагнул в сторону кухни. Сел за стол — к счастью, здесь сквозняк не успел поработать и был относительный порядок, откашлялся и спросил:

— Куда же делась ваша такса?

— Понятия не имею! Я пришла, а ее нет. — Кажется, я начала приходить в себя. — Я везде искала… Мистика какая-то! Я все время прислушиваюсь, вдруг она скулит где-то… Вам с сахаром?

— Да, пожалуйста. Как вас зовут? Пришел в гости и не знаю, как вас зовут. — Он впился в меня взглядом.

— Нина. А вас?

— Георгий. Очень приятно. Мы не познакомились тогда в парке…

— Вы понравились Аделине, она бежала за вами до самого выхода.

— Собаки меня любят.

Тема была благодарная. О собаках можно говорить бесконечно. Я, разумеется, спросила, есть ли у него собака.

— К сожалению, нет, — ответил он. — Некому прогуливать, я часто задерживаюсь на работе.

Одинокий? Я вспыхнула и поспешила сказать, что работаю на дому. Фрилансер. Фрилансер звучит интереснее, чем надомница.

— Не скучно? — спросил он. — Наверное, потому и собака, чтобы выходить гулять.

Я кивнула.

— Вам полезно больше бывать на воздухе. И никаких диет.

Странное замечание. Он правильно расценил мое удивление и сказал:

— Я врач, Нина. Отсюда привычка смотреть на всех как на потенциальных пациентов и раздавать профессиональные советы. Руки чешутся, что называется.

— Врач? И задерживаетесь на работе? И пьете кофе? А как же здоровый образ жизни?

— У меня есть знакомый травник с язвой желудка. Я спрашиваю, как же так, других лечишь, а сам по врачам? Он отвечает, вот если бы кто-то заварил траву, да приготовил отвар, да подал… Так и я. Что вы производите, Нина? Какой продукт? Или по сетевым продажам? Косметика, наверное?

— Я копирайтер.

— Кто?

— Сочиняю рекламу… В известном смысле продаю. Вернее, помогаю продать.

— Привираете? Я раз обжегся. — Он рассмеялся.

— Бывает. Реклама тоже товар. Я делаю качественный, а куда ее прилепят… — Я развела руками. — Вообще-то я работаю с проверенными компаниями, я сама у них покупаю.

— И какая же самая удачная ваша реклама?

— Кошачьего корма. Не смейтесь! Это из-за Аделины, она очень любит этот бренд. У них и собачий есть, но им нужно было про кошек.

— И что же вы там написали?

— Это клип. Короткий, меньше минуты. Здоровенный рыжий тигр и маленькая рыжая кошка едят каждый из своей миски. Тигр поднимает голову и рычит, кошка мяукает и на глазах вырастает до размера тигра, теперь в кадре их двое. Голос за кадром: «Все коты любят мясо! Еда, от которой маленькие чувствуют себя большими».

— Голос женский? Нежный, вкрадчивый… Помню! Я даже захотел завести кота. Мне нравятся черно-белые, я называю их деревенскими.

— Почему?

— Видел таких в деревне у бабушки когда-то.

— Кошку не нужно выгуливать, она спокойно остается одна. Аделина очень обижается, когда я ее оставляю.

— У меня в отделении две кошки, держим для пациентов. Зося и Лапка. Кошкотерапия называется. Зося голубая сиамская, Лапка приблудилась сама, обычная беспородная кошечка, очень ласковая. Одна для эстетики, другая для тепла.

Мы помолчали.

— Нина…

Я взглянула вопросительно.

— Если вы не на диете, приглашаю вас на ужин.

— А если на диете?

— Все равно приглашаю. — Он взглянул на часы. — Время ужина. Раннего.

Я кивнула.

— Я подожду во дворе, — Сницар поднялся.

Он сидел на лавочке во дворе, ждал Нину. И думал, собирал мысли воедино. Она не помнит! Не помнит, как он сидел на ее кухне, а она, путаясь, рассказывала про Элизу и Ванессу, про свой сон — испуганная, с исцарапанными руками… Как она вдруг забилась, и он, с трудом удерживая ее, кричал в телефон, вызывал «Скорую». Она ничего не помнит! Ни больницу, ни побег из больницы. Возможно, она не помнит ни Элизу, ни Ванессу. Целый пласт памяти заблокирован. Избирательная амнезия. Он не знал, как это расценить. С одной стороны, хорошо, многие вещи лучше забыть. А с другой — все-таки аномалия, и неизвестно, что дальше. Но как бы там ни было, полагаться можно только на природу и случай — лекарства от амнезии никто еще не придумал. Его она тоже не помнит. То есть помнит, что он пил кофе на скамейке в парке. И ничего после. И что он теперь должен сделать? Рассказать? Он не знал. А что делать с ее сумкой, которую он спрятал в тумбу письменного стола?

…Нина уже не стеснялась. Он расспрашивал о ее работе, ему было интересно, он очень мало знал о рекламе. Они много смеялись в тот вечер.

Глава 28. Взрыв

…Выплывают миражи сна, лжи.

Человек из миража, появившийся в окне,

Бестелесностью пожал руку мне…

Юрий Кукин. Миражи

Федор Алексеев бубнил себе под нос и чертил ромбы, квадраты и числа. Так, давайте по новой, говорил он себе. Раскладываем факты по полочкам и клеим номера. Один, два, три и так далее.

Они были знакомы! Однозначно. Огородникова знала своего убийцу и открыла ему, хотя ей было не до гостей — последние часы перед отъездом. Убийца ожидал ее в угнанном автомобиле. Зачем? Хотел попрощаться? Заявиться на свидание в угнанном автомобиле, вместо того чтобы спрятать его подальше, это недальновидный поступок, мягко говоря. Попросту идиотский.

Окна квартиры не светились, там никого не было, сказал Рома Пригудов. Сницар предположительно был в Зареченске и ничего не знал об отъезде гражданской супруги. Узнал постфактум от подруги жены Елены Окуневской, когда вернулся, в конце августа. У нее появились деньги, кстати… От Сницара? Надо бы выяснить на всякий случай.

Рома Пригудов привез Огородникову домой. Она хлопнула дверцей машины и вошла в подъезд. Рома с молодой женой уехали.

Что было дальше? С этого момента свидетелей нет. Звягина в качестве свидетеля отпала. Елизавета Варгус, гипотетический свидетель, молчавшая почти два года, умерла. Подруга жертвы, Елена Окуневская, умерла. У Сницара нет алиби. Пригудов, друживший с Огородниковой, Гена Смолик, спавший с ней, сосед угоревшей Окуневской, Виктор Саликов, которого звали за стол, а где как не за столом развязываются языки… Федор вспомнил, как он сказал, что «девочки» не стеснялись его, болтали о мужиках… И что? Что-то беспокоило Федора, некая мысль мельтешила в подсознании и не давалась. Трое, знавших ее с разных сторон, не назвали ни одного имени. Не знали? Или… Или… Или чего-то он не схватывает.

Разумеется, это далеко не все знакомые Огородниковой, но эти были из разных сфер ее жизни, причем достаточно близки с ней, добавить сюда то, что их город невелик, все на виду… И ничего! Было у Федора чувство, что некто, незаметный и неуловимый, смотрит на него из тени. Невидимка. Человек из миража.

Оставался последний человек из его списка — квартирная хозяйка. Огородникова переехала к Сницару, но зачем-то оставила за собой съемную квартиру. Возможно, чтобы хранить там что-то. В сейфе, в чемодане с кодом или в тайнике — она была девушкой непредсказуемой и способной на все. Федор не исключал возможный шантаж кого-то из бывших любовников. Он надеялся, что встреча с квартирной хозяйкой приоткроет завесу в жизнь Огородниковой до Сницара. Там она была самой собой, в то время как в новой жизни, собираясь замуж за приличного человека, должна была отказаться от некоторых сомнительных привычек и знакомств.

Он разыскал ее, Раису Михайловну Рудь, немолодую настороженную женщину, представился старинным знакомым Ларисы Огородниковой и сообщил, что адрес получил по месту работы квартирантки.

— Знакомый Ларочки? — удивилась Раиса Михайловна. — Так она съехала года три назад. Сказала, выходит замуж за доктора. Разве вы не знаете? Зачем ее разыскивать? У меня есть ее новый адрес, Толстого, двадцать два, взяла на всякий случай, и фамилия доктора.

Нелепая ситуация. Федор пробормотал что-то о том, что был по этому адресу, но Огородникова там не живет, поэтому он пришел по старому.

— А где же она? — удивилась женщина. — Должна быть на Толстого, она ж замуж собиралась!

Раиса Михайловна не знала ничего об отъезде бывшей жилички за границу, а в квартире сейчас живут две студентки, и никаких вещей Ларочки у нее не осталось. Нет, были, конечно, но Ларочка сказала, что можно взять, и она дочке отдала. Комбинезончик, розовый, с блестками… Диночка очень обрадовалась. Еще кое-что…

Бесцветная серая мышка средних лет, она смотрела на Федора через толстые линзы очков, и он подумал, что снова облом. Третий. Но оказалось, что он поспешил с выводами.

— Вы не подумайте, — сказала она вдруг. — У меня дочка в институте учится, деньги нужны. Зарплата маленькая, я в бухгалтерии на швейной фабрике уже двадцать лет, вот и сдаю мамочкину квартиру. А я рядом, на этаж ниже. Дочка выйдет замуж, будет жить, и я при ней. Мы с Ларочкой дружили! Она была светлым человеком, ничего не боялась, ночью одна через весь город. Говорит, дала по морде и ушла. Каблуки высоченные, дело ночью было, так она босиком через весь город. Денег на такси не было. Я бы ни за что! А она говорит, кто не боится, с тем не случится. Однажды подарила мне духи, очень дорогие, я их тоже дочке отдала, куда мне такие. Одевалась ярко, любила украшения. Волосы белые, грива дыбом — королева! И пела красиво. Смеялась, называла меня гроссбухом, кричала: «Райка, сколько тебе лет? Ты же на старуху похожа! Немедленно выбрось свои тряпки!» Иногда приходила с вином, говорила, надо расслабиться, а то достали. Все. За ней мужчины табунами бегали, цветы, конфеты, подарки… Мама меня в строгости держала, била за тушь и губную помаду, называла девчонок со двора проститутками, извините за выражение. Ну я думала, что так и надо, если ты порядочная. Слава богу, дочка у меня нормальная. Я ей говорила, тебе бы замуж за хорошего человека, деток, а она мне — чтобы какой-то плюгаш мною командовал, отчитываться за каждую копейку, упаси боже на кого посмотреть, а я мужиков люблю! Я говорю, почему плюгаш, вон какие видные бегают, а она, плюгаш, говорит, в смысле нутра, а не морды. Все они плюгаши, можешь мне поверить. А тебя, говорит, я замуж выдам, выбирай любого! Шутила так.

Раиса Михайловна растроганно улыбнулась.

— У меня муж умер, когда дочка еще маленькая была. Ларочка для меня как окошко в другой мир, понимаете? И мужчин много, и вино пьет, и платья открытые, все на виду… Я бы никогда ей не сдала, но уж очень деньги были нужны. А потом оказалось, что она замечательный человек! Добрая, сердечная, всегда расспросит, утешит…

Раиса Михайловна вдруг расплакалась. Лицо ее уродливо сморщилось и покраснело, и Федор подумал, что ничего ярче и интереснее, чем Лариса Огородникова, в ее жизни не было. Похоже, эта женщина была единственной, кто искренне ее любил.

— Вы не помните, с кем она встречалась? — спросил Федор, ни на что особенно не надеясь.

— Помню! — встрепенулась Раиса Михайловна. — Один был маленький и толстый, животом труси́л, с хвостиком! Все смеялся, закатывался, как горохом. Я Ларочку спросила, кто такой, она говорит, большой человек, продюсер, устраивает конкурсы красоты, хочешь, говорит, твою Динку пристроим? Я говорю, упаси боже! Они скорее дружили между собой, хотя он тоже оставался… Ну, вы понимаете. Потом еще один, красавец из себя! Крупный, косая сажень в плечах, но…

Она замялась.

— Динка моя говорит, он этот самый… — Она понизила голос до шепота. — Весь в цепочках, маникюр, и одет как попугай. Он Ларочку по лестнице на руках носил, с самого низа и на третий этаж, а она хохочет!

Никак Рома Прыщ и Гена Смолик.

— Ну и другие, конечно, но эти вроде как постоянные. А потом вдруг говорит, все, Раиса, сваливаю от тебя, замуж выхожу. Я только руками всплеснула — за кого ж это? Вроде никого такого… А она — за доктора, говорит! Все надоело, годы идут, надо устраиваться. Правильно, я ей отвечаю, молодец! Он ее перевозил, приехал на машине, все соседи во дворе собрались, всем интересно. Самостоятельный, серьезный, машина красивая… Доктор! Она нас познакомила, я как раз пирог испекла, говорю, милости просим, а Ларочка говорит, не-а, мы спешим, а он говорит, хочу пирог! С чем пирог? Свойский такой, я еще порадовалась за нее… Говорю, с вишнями! Они и остались. Я ей потом шепчу, держись за него, стоящий мужчина. А она мне подмигнула — а то, говорит. И не забывай, звони, а она — а как же, буду! Поначалу позвонила два раза, на ходу, все хорошо, работаю, была в Испании. Когда свадьба, спрашиваю, а она — думаешь, надо? Шутит. Я ей — не тяни, а то уведут! А она смеется. А потом больше уже не звонила. Я сама хотела, да все как-то… Думаю, может, занятая, а я навязываюсь со своими звонками. Может, замуж вышла, детки, не до меня. Вы говорите, они переехали с Толстого? Ну так у меня есть его фамилия, доктора этого, можно найти. Фамилия такая еще необычная…

— Спасибо, Раиса Михайловна. А вы не помните…

Женщина вдруг насторожилась, взглянула остро:

— Вы сказали, знакомый, и выспрашиваете, а я, дура старая, разболталась. Зачем вам Ларочка? Кто вы такой? Паспорт есть?

Федор решился.

— Раиса Михайловна, дело в том, что Огородникова исчезла. По нашим сведениям, она два года назад выехала в Германию…

— Ларочка выехала в Германию? — ахнула женщина. — А доктор? С ней? Вы из полиции?

— Она уехала одна. Вы уж извините, что не сказал сразу, но, как вы понимаете, пока ведется следствие… — Федор развел руками, надеясь от души, что она смотрит сериалы и остальное домыслит сама.

На вопрос о полиции он не ответил, но этого и не требовалось. Любой, у кого есть хоть пара телеканалов, знает все про работу следственных органов, разыскные действия, отпечатки пальцев и анализ ДНК. Поэтому достаточно произнести ключевые слова «тайна следствия» и «криминалистическая экспертиза», как в сознании потребителя телепродукта включается логическая цепочка, и дальше он все знает сам.

— Я понимаю… извините, что я так на вас. Уехала одна? Как это? — растерялась Раиса Михайловна. — А свадьба?

— Свадьбы не было. Они с доктором расстались.

— Я так и знала! — всплеснула руками Раиса Михайловна. — Я боялась, что она с ним не уживется!

— Почему?

— Он порядочный, понимаете? Воспитанный, красиво говорит, а около Ларочки вечно ошивались какие-то… Прости господи! Соседи жаловались, шум, скандалы, а я ее всегда защищала…

— Скажите, Раиса Михайловна, вы сказали, шум, скандалы… Не припомните, с кем?

Она задумалась. Федор скрестил на удачу пальцы.

— Да кто ж их упомнит… Один дверь из тюбика краской облил, полицию вызывали. Ну, Ларочка с ними умела управляться. Как пришел, так и ушел. Один, помню, приставучий был, Ларочка называла его плюгаш и всякими другими словами, неловко даже сказать, с подругой обсуждали, хохотали. Была такая Лена, — Раиса Михайловна неодобрительно поджала губы. — Завидущая, злая! А он небольшой из себя, суетился все, бежит за ней, и каждый раз на новой машине. А Ларочка дверью ему в морду и открытым текстом: пошел вон! Ну, правда, иногда допускала, продукты принести или мебель передвинуть, а так ничего.

— На новой машине? В смысле, богатый?

— Нет вроде, одетый так себе и ниже ее ростом. И подлость какая-то в лице, понимаете? — Раису Михайловну передернуло. — На все способный. Я людей сразу вижу.

— Как зовут, не помните?

Она покачала головой — нет.

— Возможно, особые приметы какие-то?

— Ну, какие приметы… Небольшой, не ходит, а бегает, и все бочком, бочком, и зубы скалит… А она его плюгаш и плюгаш, а еще шавкой.

Раиса Михайловна замолчала, качая головой, и вдруг вскрикнула:

— Вспомнила! Как же это я сразу-то…

Глава 29. Момент истины

— Доктора арестовали? — выпалил Савелий Зотов при виде подходящего к столику капитана Астахова. — Это он? Митрич говорит, нашли убийцу!

— Ему мама сказала? Или Философ? И на чьей стороне мяч? Вы же вместе с ним вели розыск, знатоки!

Савелий смутился.

— А где Федор?

— Позвонил, что задерживается.

— Убийцу ловит, — скептически сказал капитан. — Дело об убийстве Огородниковой практически закончено, можно передавать в суд. Убийца арестован. Вот так. А вы, ребята, с вашими версиями… Один угнал, другой убил, свидетель из башни… Заигрались. Оперативная работа — не твои книжки, Савелий, с гениальными сыщиками и озарениями, это нудная кишкомотательная работа, когда пашешь и света белого не видишь, а некоторые со своей мутной философией р-р-аз — и в дамки. Мыслители! На самом деле никаких вывертов, все просто как прямая линия. Находишь, кому выгодно, и идешь по следу. И плевать, какого цвета угнанная тачка! А то развели, понимаешь, баланду — любит красные, с детства мечтал, угоняет только красные. А убийца якобы угнал красную, потому что плохо лежала. А то, что идиот, который угнал тачку, приперся на ней в гости к жертве, никому в голову-то и не пришло.

— Неужели доктор угнал машину? — не поверил Савелий.

— Доктор? — удивился капитан. — При чем тут доктор?

— Ты же с самого начала его подозревал, и алиби у него нет, и вообще мужья главные подозреваемые…

— Они не были женаты, — заметил капитан.

— Какая разница? Почти женаты! Это он?

— Это не он, хотя у твоего доктора тоже рыльце в пушку.

— Он убил свидетельницу из башни?

— Савелий, сколько раз тебе повторять, что Звягина стала случайной жертвой ограбления?

— А кого он тогда убил, кроме Огородниковой? Федя пришел! — вдруг воскликнул Савелий, вскакивая.

— Привет честной компании! — Федор Алексеев сел, положил на стул рядом папку. — Я что-то пропустил? Как протекает разбор полетов? Савелий, не поддавайся, мы еще утрем ему нос. Лирики против физиков.

— Интересно, а с чего это ты так радуешься? — подозрительно спросил капитан.

— Как я понимаю, вы взяли убийцу Огородниковой?

— Правильно понимаешь. А вы при чем?

— Нам с Савелием тоже удалось вычислить убийцу.

— Нам?

— Нам. Без команды криминалистов, методом проб и ошибок. Исключительно благодаря вот этому! — Он постучал себя пальцем по лбу. — Серым клеточкам.

— Да уж, накрутили, — сказал капитан. — Что значит вычислили? Савелий понятия ни о чем не имеет.

— Я не знаю, Федя, — смутился Савелий. — Ты сказал, мы его вычислили… Кто он? Мы его знали?

— Хороший вопрос, Савелий. Я все время чувствовал, что он рядом, и не понимал, почему его никто не видел. Не понимаю, почему я его не раскусил с самого начала.

— Он маскировался!

— Он не маскировался, Савелий, он просто не бросался в глаза. Он был невидимкой, взгляды окружающих на нем не задерживались.

— Человек в ливрее! — догадался Савелий.

— Именно! Пресловутый человек в ливрее, которого никогда не замечают.

Капитан фыркнул иронически.

— Это мой промах, я же прекрасно его знал, даже пил с ним пиво.

— С убийцей? — не поверил Савелий.

— С убийцей. Я неправильно расставил фигуры и принял его за свидетеля. Почему? Ввиду его ничтожества, скажем так. Заданность восприятия сыграла со мной дурную шутку. Я предполагал, что убийца, возможно, брошенный любовник, мститель… Даже соучастник в каком-то сомнительном бизнесе. Одним словом, некая значимая фигура, способная на убийство. Даже случайное. Но! Меня насторожило то, что убийца разъезжал на угнанном автомобиле, это было, мягко говоря, неразумно и не вязалось с образом убийцы, как я его видел. Он поджидал возвращения Огородниковой, ему необходимо было поговорить с ней… Почему не завтра? Он знал, что она уезжает. Он все время крутился где-то рядом, но ни Рома Пригудов, ни амбал-охранник Гена Смолик ничего о нем не знали. Я с самого начала хотел поговорить с ее квартирной хозяйкой, меня настораживало, что она не сообщила на работе свой новый адрес, и я подумал, что она оставила квартиру за собой.

— Зачем? — удивился Савелий.

— Я допустил, что она могла хранить там что-то. И потом, квартирные хозяйки всюду суют нос, и эта женщина могла что-то знать.

— И что?

— Я не ошибся. Эта женщина многое знала о своей жиличке, она искренне ее любила. Пожалуй, она единственная, кто относился к жертве с симпатией. Квартирная версия, правда, не проканала, как выражаются мои учни — я промахнулся. Огородникова съехала оттуда три года назад, и в квартире живут другие люди. Никаких вещей, никаких тайн.

— Промахнулся? — преувеличенно удивился капитан. — Опять? Стареешь, Философ.

— Старею, — Федор поднял руки, словно сдавался. — Так вот. Она рассказала о поклонниках Огородниковой и вспомнила одного из них, «плюгаша», над которым та смеялась. Другие свидетели, я уверен, видели его, но не запомнили, а она запомнила, так как он был из ее круга — незначительный и ничем не примечательный человек. И каждый раз он приезжал на новой машине, и я подумал, что тип в красной «Тойоте» как нельзя более…

— Она сказала, как его зовут? — перебил Савелий.

— Нет, но она сказала, что у него большая собака, он оставлял ее в машине, а она лаяла.

— Сосед подруги Огородниковой! Ты говорил, у него собака!

— Верно, Савелий. Саликов Виктор, угонщик и, возможно, наш убийца. Мелкий жулик к тому же — прикарманил деньги на похороны Окуневской.

— А мотив?

— Это к капитану, Савелий. Он же сказал, что убийца арестован и допрошен. Я думаю, он не собирался убивать Огородникову, он приехал попрощаться. Допускаю, она ему нравилась, но где Огородникова и где Саликов! Возможно, он попытался протянуть к ней руки, решив, что терять ему нечего и хоть перед ее отъездом он урвет свое.

— А если бы квартирная хозяйка не вспомнила его? — саркастически спросил капитан. — Ждал бы другого озарения?

— Мы бы придумали что-нибудь еще, правда, Савелий?

Савелий неуверенно кивнул и спросил:

— Коля, а как ты его? Тоже через квартирную хозяйку?

— Через угнанную «Тойоту». Поговорил со сторожем с автостоянки, тем, который подсел на два года за драку, тот вспомнил дружка покойного напарника Миши, который ему не нравился — скользкий тип. Однажды сторож застал его, когда тот шарил в регистрационном журнале, после чего стал присматривать за ним и прятать личные вещи. Еще до угона он по пьянке подрался, и его замели, а Миша спустя год умер от язвы желудка. Звали дружка Витя Саликов. Просто как прямая линия.

— Он признался в убийстве?

— Под весом улик. Говорит, это получилось случайно. Он пришел попрощаться, Огородникова ему всегда нравилась. Попытался обнять, а она его оттолкнула и обругала. Говорит, не помнит, что было дальше. Опомнился, а она лежит на полу и не шевелится. Он решил, что если спрятать ее, то никто не хватится. Уехала и уехала. Дальше вы знаете. Клялся, что угнал только одну машину, красную «Тойоту», дружбан Миша, сторож с автостоянки, очень просил, кому-то он задолжал. Но под весом улик признался, что промышлял угонами, причем не один. Сейчас сдает всех подряд, рассчитывает на смягчение наказания. Кстати! — капитан поднял указательный палец. — Никого он в окне башни не видел.

— Как это не видел?

— А вот так! Не видел, и точка. Говорит, его трясло от страха, по сторонам не смотрел, не до того было. Очень спешил.

Савелий взглянул на Федора; тот пожал плечами.

— Так, значит, никакой свидетельницы не было?

— То, что он ее не видел, не значит, что ее не было, — заметил Федор. — Это ничего не меняет.

— Так она была или ее не было? Коля!

— Была, — признал капитан.

— Из девятнадцатой квартиры, — добавил Федор. — Мы все правильно рассчитали, Савелий.

— А подругу Огородниковой, которая угорела, тоже он? — спросил Митрич. — Она могла догадаться, что он ее убил…

— По его словам, ему показалось, что Окуневская заподозрила, что с Ларисой что-то случилось, и попыталась шантажировать доктора, но он ее послал. Кстати, Саликов тоже пытался, но тот и его послал. Что же до ее смерти… — Федор снова пожал плечами. — Не думаю, что Саликов причастен, Окуневская вряд ли стала бы его подозревать, ввиду все того же его ничтожества. Ей бы и в голову не пришло, что его что-то связывает с Огородниковой. Уж скорее она поставила на Сницара. А история с газом была не первая — как тебе известно, она пила.

— А почему же Саликов не угорел?

— Должно быть, оказался покрепче. Да и опомнился раньше благодаря Бинго. А ей хватило.

— Получается, Сницар не убийца? А зачем он выспрашивал у консьержа про свидетелей?

— Все любители думают одинаково, — назидательно сказал капитан. — Как это называется? Слово не наше… — Капитан пощелкал пальцами.

— Клише? — предположил Савелий.

— Стереотип, — подсказал Федор.

— Во-во, думают стереотипно. Попав под подозрение, ваш Сницар решил найти убийцу Огородниковой самостоятельно. Тоже насмотрелся сериалов! Так же, как и вы, предположил, что женщину из башни убили потому, что она видела убийство его жены, поперся к консьержу и узнал, что она проживала на шестом этаже. Без всяких дурацких экспериментов быстренько сообразил, что оттуда ничего не видно, и выспросил про нижние квартиры. Консьерж — мужик общительный, доложил, что одна квартира стоит закрытая, а владельцы другой в отъезде, но раз в месяц приходит за счетами и вообще все проверить их знакомая, некая Элиза Варгус. Таких консьержей надо… — Капитан цыкнул зубом и махнул рукой.

— Элиза… — произнес Федор. — Элизабет, Бетси и Бесс. Как звали самоубийцу с проспекта Мира?

— При чем тут самоубийца… — Савелий вдруг ахнул: — Это он ее? И замаскировал под самоубийство? Свидетеля?

— Она действительно была свидетелем, но он ее не убивал. Она покончила с собой. Зачем ему убивать свидетеля, Савелий, если его жену убил Саликов? Он должен был с нее пылинки сдувать.

— А зачем же он тогда? — Савелий беспомощно замолк.

— Тут начинается самое интересное, господа. Знакомая барышня Сницара рассказывает ему про свою подругу Элизу, которая покончила с собой, и он подумал, что Элиза из башни и самоубийца — это одна и та же женщина. Оказывается, она перед самоубийством вела себя странно, заговаривалась, теряла память. Эта барышня знала, что Элиза посещала экстрасенса Ванессу, и решила выяснить, зачем и что та с ней сделала. Тоже следопыт-любитель, понимаешь. Нет чтобы прийти к нам!

На лице простодушного Савелия появилось выражение, которое читалось как: «Ага, с вами только свяжись!» Федор подавил улыбку.

— Она пошла к Ванессе и спросила, а чем это вы тут занимались? А Ванесса…

— А Ванесса сказала, что незнакома с Элизой.

— Откуда ты знаешь, Федя? — удивился Савелий.

— На нет и суда нет. А что, по-твоему, она должна была сказать? Объяснить, зачем та приходила?

— Ну… да. А зачем она приходила?

— Помнишь, мы с тобой пришли к выводу… гипотетически, что свидетельница молчала два года, потому что не поняла, что произошло убийство. Помнишь?

— Помню. Она стала шантажировать Сницара после того, как из Черного озера выловили машину.

— Верно. Но сначала пошла к экстрасенсу… Зачем, Савелий?

Савелий задумался.

— Ну… Наверное, чтобы узнать про жертву, в смысле, может, она жива, и никакого убийства не было. И экстрасенс, эта Ванесса, сказала, что убийство имело место, и тогда она начала шантажировать доктора. А почему она покончила с собой? Или это убийство? Если она шантажировала…

— Она никого не шантажировала, Савелий. Шантажировала Сницара Ванесса. Шантажисты летели на доктора как мухи на мед.

— А Элиза?

— Элиза была неадекватным человеком, как сказала знакомая Сницара, кто знает, что пришло ей в голову. Хотя… — Федор запнулся. — Возможно, экстрасенс замешана, эта Ванесса. Интересно, каким образом. Что она проделала с Элизой? Опоила зельем? Или гипноз? А девушка Сницара в порядке после общения с экстрасенсом?

— Сейчас в порядке, но ничего не помнит с момента визита.

— Как — не помнит? — ахнул Савелий. — Значит, Федя прав? Что она с ними сделала?

— Что она с ними сделала… — проворчал капитан. — А вот догадайтесь, если такие продвинутые и с серыми клетками… гипотетически. Ну-ка? Сницар не был знаком с Элизой, а вот его девушка, говорит, была совсем плохая.

— В каком смысле?

— Галлюцинации, паника, в квартире все вверх дном, перестала узнавать его. Он забрал ее к себе в центр, говорит, она могла запросто прыгнуть с балкона. В центре у персонала и больных началось то же самое: галлюцинации, паника, обмороки…

— Поэтому Элиза и покончила с собой, — сказал Савелий. — Она ее сглазила! Я никогда не верил в магию…

— Это не магия, Савелий. Скорее физика. Или радиофизика. Какая-то стимуляция биотоков, должно быть.

Савелий ахнул:

— Я читал в одной книге, как героя сводили с ума! Излучениями! Из-за денег.

— Я бы поставил на инфразвук, — сказал Федор. — Нашему уху недоступен, но действует на психику — появляется страх, галлюцинации, снижаются слух, зрение… Чем ниже, тем сильнее. Диапазон около семи герц вообще смертелен. Между прочим, на этом основывается принцип психотропного оружия, не оставляющего следов. Хорошему экстрасенсу не помешают спецэффекты. Такой крошечный аппаратик нетрудно сделать. Кто она по профессии? Радиоинженер?

— Психолог. У нее был сообщник, учитель физики, запойный пьяница. За пять лет их творчества три клиентки погибли не своей смертью и оставили завещание в ее пользу. Самоубийство и два несчастных случая. Ванесса была инвалидом после ДТП, собиралась за границу, где ее обещали поставить на ноги… за приличную сумму.

— Ванесса инвалид? — изумился Савелий.

— Была? — повторил Федор.

— Была. Позавчера она упала с третьего этажа и разбилась. Сообщника нашли, живет в соседнем доме, кормится ремонтом электроники.

— Он ее столкнул?

— Клянется, что нет. Всего-навсего оставил в квартире вот это, — капитан положил на стол крошечный черный пластмассовый прямоугольник. — Нашли при обыске. Чтобы ее «вырубило», как он сказал, и он без помех пошарил в ее загашниках. Говорит, был уверен, что она уснет, а она бросилась в лестничный пролет. По ее просьбе он передал ей в разное время не то пять, не то шесть таких «игрушек». Слабенькие, говорит, бьют всего на два-три метра и через три дня дохнут. Она же гадалка, ей надо клиентов припугнуть, а на нее, говорит, это дело не действовало. Он уверен, что ей надоело жить, потому и бросилась, а генератор здесь ни при чем. Молодая, красивая — и калека, боли страшные, вот и достала ее такая хреновая жизнь. А может, говорит, включила случайно, с ним надо осторожно, вот и подставилась…

— Странная история, — сказал Савелий.

— Да уж. А тут Сницар как снег на голову — подгадал как раз вовремя, пришел к ней объясниться, но опоздал. Увидел ее на полу, и… Картинка не для слабонервных.

— Сницар? — изумился Савелий. — Они что, знакомы? Он тут каким боком?

— Знакомы. Я взял его за локоток, пройдемте, говорю, доктор, поговорим. Он шарахнулся от меня, уставился, взгляд безумный… Пошел не пикнул в ее квартиру и выложил все как на духу. Оказывается, учились в одном классе, первая любовь, случайная встреча через много лет. Понятия не имел, что она гадалка Ванесса. Заподозрил, что она его шантажирует. Пытался выяснить, что происходит с Ниной, обыскал ее сумку и нашел генератор. То есть он понятия не имел, что это такое, но сообразил, что какой-то излучающий прибор, вызывающий сдвиги в психике, и Ванесса причастна. Говорит, был уверен, что там ее отпечатки, завернул в салфетку, чтобы, не дай бог, не стереть. Прибежал пригрозить и поторговаться — он ей вот это, — капитан ткнул пальцем в аппаратик, — а она ему дневник. И застал вид на Мадрид. Второй такой же мы нашли в квартире Ванессы во время обыска.

— Ты сказал, дневник? Какой дневник? — спросил Савелий.

— Дневник Элизы Варгус, где она описала сцену убийства. Пришла в башню забрать счета и увидела через окно драку в соседнем доме.

— Значит, все-таки была свидетельница! — обрадовался Савелий.

— Была, — признал капитан. — Но не Звягина.

— Мы тоже вышли на Элизу Варгус, — заметил Федор. — После беседы с консьержем. И узнали, что Сницар задавал ему те же вопросы. Мы только не знали, что она самоубийца, не успели. А в дневнике она, должно быть, описала убийцу… То есть мужчину, который дрался с женщиной. И это был не Сницар. Как дневник попал в руки к Ванессе? Он ведь был у нее, так? Нашли?

— Нашли. Она послала физика в квартиру Элизы, приказала искать красную книжку с золотыми уголками. Самое интересное, что доктор сунулся туда же с той же целью, нашел дневник и получил от физика по голове. Он шустряк, ваш доктор, а по виду не скажешь. Пришел в себя и свалил, причем из-под носа патруля — кто-то стуканул, что в квартире свет, те и приехали. Если когда-нибудь откроете частное агентство, не забудьте про Сницара, креативный мужик. Понял, чьих это рук дело, и помчался к Ванессе выяснять отношения и вызволять дневник. Но опоздал.

— А эта девушка… с ней все в порядке? — спросил Федор.

— Вроде в норме, восстановилась, не помнит, правда, ни Элизу, ни Ванессу. Но мозги вроде не отшибло, соображает. Спец по рекламе… Этот… Копирайтер.

— Кто? — переспросил Федор после паузы.

— Рекламщица! А я все думал, кто эту дурь сочиняет, так и бьет по темечку, хоть стой, хоть падай. Моя Ирка хавает все, что они рекламируют, копейка в доме не держится. Сплошная брехня, дурят народ, разводят, как лохов, а те, главное, опять ловятся! Их нажухали, а они ловятся. Ну ничему народ не учится!

— Надежда побеждает опыт, — заметил Федор.

Он помрачнел, и чуткий Савелий стал с тревогой к нему присматриваться.

— Еще вопросы будут? — спросил капитан. — Я бы перекусил. Не привык языком трепать, это вас, гуманитариев, хлебом не корми, а мы люди служивые, под козырек, и вперед.

— Значит, ничья, — вдруг сказал Митрич, внимательно слушавший. — Коля зашел с одной стороны, вы, ребята, с другой, в итоге боевая ничья. Я всегда в вас верил!

— Спасибо, Митрич. Как насчет твоих фирмовых и пивка? Отметим, так сказать, успешное завершение.

— Я мигом!

— Подожди, Коля, а что она написала в дневнике? Эта Элиза. Что она видела? Ты читал?

Митрич остановился на полпути к буфету и вернулся послушать.

Капитан выдержал паузу, достал из кармана сложенный листок и протянул Савелию со словами:

— Так и знал. Ну, любопытные! Читай, Савелий!

— Я? — смутился Савелий. — Может, Федя? У меня как-то не очень с дикцией.

— Это же не стихи, — сказал капитан. — Можно без дикции. Читай!

Савелий развернул листок и, сильно щурясь, начал читать.

— «Сегодня я была у Римочки с Васенькой, поливала кактусы и забрала… Забрала…» Тут неразборчиво.

— Платежки, — подсказал капитан.

— Ага, точно, платежки! «Любуюсь их квартирой, целых двести метров, громадные окна…»

— Лирику можно пропустить, — сказал капитан. — Давай дальше!

— «И мебель красивая, итальянская. Кресло как диван, можно спать, я уснула, просто удивительно, стала плохо спать, и вдруг…» Тут, наверное, тоже можно пропустить, — пробормотал Савелий. — «И вид из окна, если бы не этот старый облезлый домина напротив, я говорила им, надо было повыше, тут семнадцать этажей, но вверху намного дороже и сразу расхватали. Прямо окна в окна, надо шторы, Римочка не успела повесить. Свет зажегся, видно, как в театре, не надо бинокля! Женщина… ой! По-моему, нетрезвая, туфли так и полетели, и жакет, а платье шикарное — я видела такое в Мегацентре, целое состояние, черный гипюр, выше колена, вырез, и вся спина голая! Тоненькая. Надо взяться за себя, чего-то я набрала лишнего…»

— Савелий, это можно пропустить, читай, где подчеркнуто.

— Почерк неразборчивый, ага, вижу! «К ней кто-то пришел! В два ночи! Муж вернулся? Не похоже! Маленький, в джинсах и синей футболке, какой-то дерганый. Размахивает руками, что-то говорит, похоже, просит. Подошел ближе, хочет обнять! А она вдруг расхохоталась и толкнула его! Он зацепился за ее туфлю и упал! А она хохочет и что-то говорит, а потом вдруг кукиш ему под нос! И ногой его! Пнула! Он схватил ее за ногу и дернул, она упала, и он как накинется на нее, платье рвет, кричит, лицо красное, а она отбивается. Платье задралось, прямо кино! Он ее за волосы! Я даже подошла ближе, думаю, напишу Римочке, это же надо такое! А он вдруг повернулся и посмотрел на меня! Меня прямо как холодной водой окатило, лицо страшное, оскалился, а я, главное, как на ладони. Надо было свет выключить! Не догадалась. Бросилась к выключателю, думаю, не дай бог встретится на улице, точно скажет, что подглядывала. И на кухне выключила, везде. Смотрю, а у них тоже свет погас, окна уже темные. Конечно, кому нужны свидетели! Меня мой Игорь за всю жизнь пальцем не тронул, а тут поубивать друг дружку готовы. Народ сходит с ума. А взять сериалы! А тут жизненный детектив, кино не надо. Она, видимо, была в гостях, платье красивое, прическа, а он работяга, пришел со смены или в поездке был, шофер, а она его не ждала, и он…»

— Савелий, дальше не нужно, — сказал капитан. — И так ясно. Эта Варгус его видела, а он ее нет. Бывает и так. Труп увез не потому, что его видели, а потому, что надеялся, что не хватятся и подумают, что Огородникова уехала. И следы прибрал, и про чемоданы не забыл. И ключи бросил в почтовый ящик.

— Если бы Элиза заявила, проверили бы регистрацию на рейс, выявили, что она не улетела, стали бы искать, — сказал Савелий.

— Но она не заявила. Саликову повезло. Если бы не засушливое лето.

— Сницар высокий, — сказал вдруг Митрич. — А убийца маленький. Расскажу мамочке, обрадую. И про дневник. Эта бедная женщина, Элиза, из могилы указала на убийцу. — Сентиментальный Митрич замолчал и высморкался в полотенце, висевшее у него на плече.

— А что с его собакой? — спросил Савелий.

— Пока соседи взяли. Тебе, кстати, собака не нужна? Я бы взял, если бы не Клара, она же со свету его сживет. И нас с Иркой заодно.

Кларой звали собаку капитана Астахова, буля со скверным характером старой девы. Ей же был он обязан своим прозвищем — Коля-буль.

— Я спрошу у Зоси, — сказал Савелий. — Дети давно просят. Подожди, Коля, а если бы мы не нашли убийцу, ты бы арестовал доктора?

Капитан насупился и сказал с досадой:

— Не виноват — не посадят. А нечего путаться с разными певичками! Соседи говорят, она ему морду била.

— Любовь, — вздохнул Митрич.

Капитан скривился.

Митрич убежал. Капитан потирал руки, предвкушая фирмовые Митрича под холодное пивко. Савелий хмурился, перебирая мысленно детали странного дела, где так нелепо и страшно перекрутились судьбы столь разных людей. Лицо Федора хранило задумчивое выражение, он словно прислушивался к голосам внутри.

Глава 30. Разговоры о странностях любви

— Савелий, как по-твоему, что можно сказать о девушке, которая пишет письма полузнакомому человеку и подписывается «Кошка драная»? — спросил Федор Алексеев Савелия Зотова, пока они без спешки направлялись к дому Савелия — Федор провожал друга после посиделок у Митрича. Капитан умчался домой, так как Ирочка потеряла ключ и не могла попасть в квартиру. Убить мало, сказал капитан. Второй за месяц. Ну я ей сейчас, сказал капитан.

— Кошка драная? — поразился Савелий. — Это такой тест?

— Нет, это письмо от девушки, которая подписалась «Кошка драная». Она посещала мои семинары.

— Девушка подписалась «Кошка драная»? — никак не мог поверить Савелий. — Почему же она так подписалась?

— А что в твоих книжках?

Савелий задумался.

— Знаешь, Федя, не всякая девушка назовет себя драной кошкой, — сказал наконец. — Она не боится выглядеть смешной. Это, я бы сказал, редкое у женщин качество. Не все умеют смеяться над собой, даже мужчины. Она умная. Тем более — семинары. Но…

Он замялся.

— Да? — подтолкнул друга Федор.

— Но я думаю, она напрасно так о себе… Это комплекс неполноценности, я бы сказал… То есть возможно. Гипотетически.

— Почему?

— Понимаешь, она как будто не верит в себя, не верит, что может произвести впечатление, и как бы заранее показывает, что это шутка, понимаешь? Я пишу вам, но имейте в виду, это всего-навсего шутка, не всерьез, давайте посмеемся вместе. Она одинока и не уверена в себе.

— Это все в твоих книжках? — не поверил Федор.

— Нет, Федя, это про меня, — не сразу ответил Савелий. — Я всегда боялся девочек, даже в детском саду. Однажды в институте я написал письмо одной девушке и подписался «Охламон», так, всякая ерунда… Типа, какой я крутой, хулиганистый, а сам умирал от страха.

— И что она ответила?

— Она вообще не ответила. Наверное, поняла. У них знаешь какая интуиция! А мне было не так обидно, вроде шутка… Понимаешь? В смысле, не очень и хотелось.

— Кажется, понимаю.

— А ты ей ответил?

— Ответил. Но она больше не пишет.

— Напишет! Если она переступила через свои комплексы и написала, она так просто не сдастся.

— Нет, Савелий, она больше не напишет. И у меня чувство, что я что-то упустил в жизни, понимаешь? Я даже не знаю, как она выглядит, эта виртуальная драная кошка.

— Напиши ей еще раз!

Федор покачал головой.

— Жениться тебе надо, Федя, — сказал Савелий после паузы. — У Зоси полно подружек, хочешь?

— Спасибо, Савелий. Если ты пообещаешь, что хоть одна из них драная кошка, я подумаю.

Глава 31. Аделина и амнезия. И немного о луне

Луна будет. Есть уже немножко.

А вот и полная повисла в воздухе…

В. Маяковский. Приход Луны

Аделина так и не нашлась. Ее нет уже несколько дней. Я не понимаю, почему она не вернулась, ведь собаки прекрасно помнят дорогу! Я понятия не имею, как ей удалось сбежать. Я пытаюсь вспомнить, чем могла обидеть ее? Она иногда обижалась на меня, в основном когда я оставляла ее одну, но потом мы шли гулять в парк, и все забывалось. Может, ее заперли или посадили на цепь?

Я обошла все соседние дворы, поговорила со всеми бабушками и детишками, но никто ее не видел. Георгий уверяет, что она вернется, иногда собаки возвращаются через несколько лет. Я не хочу через несколько лет, я хочу сейчас! Может, ее увезли, и она не знает дорогу. Может, у нее амнезия. Может, она попала под машину…

Я ловлю на себе взгляд Георгия, он как будто хочет спросить о чем-то, но не решается. Я спросила его, бывает ли у собак амнезия, он сказал, что не уверен, но думает, что бывает. Иногда он берет меня за руку и щупает пульс. Расспрашивает, как я сплю и снятся ли мне сны. Он постеснялся сказать «кошмары». Спросил, не хочу ли пройти полное обследование у него в центре… Так, на всякий случай. Я спросила, зачем. Он пожал плечами. Иногда он меня пугает. Мне кажется, у него серьезные неприятности, но он держит все в себе. Только и сказал, что были проблемы в коллективе, но сейчас все уже позади.

Сны… Конечно, мне снятся сны, и раньше снились. Всем что-нибудь снится. Во сне я бабочка на короткой нитке, красно-синяя, в закрытой комнате без окон. Комната кажется слепой. Я натыкаюсь на стены и падаю зигзагами, раскачиваясь из стороны в сторону, как маятник. У самого пола меня вдруг подхватывает поток воздуха, и я снова взлетаю. И все повторяется. Только теперь комната круглая и глубокая, как колодец, а на стенах висят зеркала: большие, маленькие, длинные, круглые, овальные, в каждом до бесконечности повторяются отражения других зеркал. Иногда я вижу в них женщину… Их много! Зеркальные женщины… Большие, маленькие, совсем крохотные где-то в глубине зеркал. Но все это одна женщина, бледная, с жестким взглядом. Она, вернее, они смотрят на меня, и в меня впиваются острые иглы их взглядов. Я чувствую боль в груди, тоску и тревогу. Движения мои становятся дергаными, и я падаю в бездонный колодец. И вдруг… Вдруг расступаются стены, и я вылетаю в солнечный мир! Голубой и зеленый. Нитка уже не держит меня, вокруг больше нет стен, женщины с жестким взглядом остались где-то там, в зеркалах.

Я просыпаюсь и пытаюсь понять, что это было. Почему зеркала? Почему женщина? Кто она? Что-то изменилось в моей жизни… Появился Георгий, исчезла Аделина, я купила себе красное пальто и алую губную помаду. В первый раз в жизни! Алую! Может, это не я? Или я, но начинка другая?

Полнолуние. Я стою на балконе. Ночь прохладная, пепельно-голубая, очень тихая. Пахнет осенью — грибами и мокрой травой. Я чувствую на лице осторожные пальцы луны, запрокидываю голову и издаю тонкий протяжный вой: у-у-у! У-у-у!

С опаской смотрю на соседние балконы — там пусто. Улица внизу пуста. Город пуст. Только луна как гигантская дыня висит прямо перед балконом и — о чудо! — не падает. У-у-у!

Однажды я спросила Георгия, не хочется ли ему повыть на луну. Он удивился, пощупал мой пульс и снова спросил о снах. Я была уверена, что он скажет, что выть на луну негигиенично.

Я спросила его, что значит, когда снятся бабочки. Он сказал, что узнает у старшей сестры отделения, она знает про сны все. Я посмотрела в Интернете. Оказалось, если бабочка яркая, это знак счастливой любви, которая завершится прочным союзом на всю жизнь. А про бабочку, сорвавшуюся с нитки, вообще ничего. Наверное, это начало новой жизни. Прежняя была на нитке, теперь нитка порвалась.

Я читала, что они больше всего ценят свободу. Мужчины. Бабочка, сорвавшаяся с нитки, тоже больше всего ценит свободу… Две свободные бабочки в небесной синеве. Я снова смеюсь: Георгий не похож на бабочку. Уж скорее на большого жука. Он серьезен, целеустремлен, упорядочен и надежен. Мужчина мечты.

В той же инструкции сказано, что их нужно приручить. Приручить? Значит ли это, что он дикий зверь? Я рассматриваю украдкой Георгия и смеюсь: он не похож на дикого зверя. Он похож на домашнего… э-э-э… Тирана? Нестрашного. Пожалуй. Он моет посуду, тщательно обдавая ее кипятком, а плащ аккуратно вешает на вешалку, а не бросает на тумбочку, как Костик. Он даже принес свои тапочки, чтобы не ходить в носках. Завел аптечку, куда так же аккуратно сложил с десяток разных коробочек, сказал, на всякий случай. Экстренный спасательный набор. Он моет посуду, а я смотрю на его серьезное лицо, скупые и точные движения рук, на зеленые клетчатые тапочки на его ногах и с трудом удерживаюсь от смеха.

Интересно, что бы он подумал о женщине, которая называет себя драной кошкой? Наверное, пощупал бы пульс.

Я не могу работать! Моя фантазия тормозит, ни одной оригинальной мысли, даже обычной, банальной — ничего! Трехразовое здоровое питание от доктора Сницара влияет на мозги. Как говорили древние, сытое брюхо к ученью глухо. То ли дело кофе на завтрак, обед и ужин. Зато шестеренки в голове крутятся резвее. И всегда можно заказать пиццу на дом. И съесть ее на балконе. А ночью повыть на луну. И никаких клетчатых тапочек в прихожей…

Я задремала, сидя за компьютером. Негромкий мелодичный звук заставил меня вздрогнуть: почта! Взглянула на циферки внизу на экране: три ночи. В окно заглядывала луна, и ветерок шевелил занавеску.

В три утра или ночи мне может написать только один человек, и я знаю, о чем он написал. О том, что сейчас полнолуние и все городские лунатики воют на луну и бегают по крышам. Я открываю почту и читаю скупое послание, всего две строчки — о семинарах в ноябре. Всего-навсего.

Ну и не надо!

Потом я долго стою на балконе и смотрю на луну. Мир делается призрачен и размыт, все растворяется в лунном свете. И я понимаю, что вижу сон. Наяву. На перилах балкона сидит большая черная бабочка, на ее крыльях красные и синие круги; мы смотрим друг на дружку, у нее выпуклые блестящие глаза. Интересно, какой она меня видит? Большой, мягкой, красной или зеленой? Бабочка привязана к перилам ниткой. Я протягиваю руку и осторожно тяну за нитку. Бабочка взмахивает крыльями и пытается взлететь, нитка натягивается. Бабочка бьется о перила, и я выпускаю нитку. Сложив крылья, бабочка падает вниз. Пожалуйста, шепчу я, пожалуйста! Она взмахивает крыльями — раз, другой, ночной сквознячок подхватывает ее, и она взмывает вверх! Мне вдруг приходит в голову, что это не сон, а окно в другой мир! Все, что нам снится, — это окно в другой мир. А то, что снится им, тем, кто в другом мире, окно в наш. И только во сне мы можем увидеть друг друга.

Он написал про семинары в ноябре. Все-таки написал после столь долгого молчания. Спасибо, господин Философ! В следующем письме я напишу вам о бабочке из моих снов. Вам никогда не снятся бабочки? А что вы вообще думаете о снах? Знаю, знаю! «Игра функций, предоставленных самим себе», читали. А что думаете именно вы?

А еще можно поговорить о зеркалах…

…Я долго не могла уснуть, и только когда ночь за окном стала бледнеть, провалилась в дрожащее марево из зеркал и бабочек. Телефонный звонок спугнул мой сон — сине-красная бабочка еще несколько секунд носилась зигзагами, а потом растворилась в небытии. Часы показывали семь утра. Номер на экране мобильника был мне незнаком, и сердце сжалось от неприятного предчувствия. Боюсь я чужих звонков! Голос был также незнаком — сипловатый слабый голос немолодой женщины.

— Доброе утро! Это номер… — Она назвала номер моего телефона.

— Да, — ответила я внезапно охрипшим голосом. — Я вас слушаю.

— У меня ваша собачка, зовут Аделина. Приблудилась уже несколько дней, а я сослепу не разглядела на ошейнике ваш номер, а внучек говорит, бабуля, тут есть имя и телефон, позвони! Я ее сначала Тепа называла. Славная такая собачка. Ваша?

— Моя! Моя собачка! — закричала я, окончательно просыпаясь. — Спасибо большое! Я сейчас! Где вы?

— Мы гуляем у нас во дворе. Улица Пушкинская, двадцать третий дом. Зоя Михайловна Ревякина. Приходите, мы будем ждать.

— Лечу!

Пушкинская! На другом конце города… Как же ее туда занесло, мою бедную Аделину? И как она вообще сбежала из квартиры? Испугалась сквозняка, а дверь я забыла запереть? Мистика!

Частника мне удалось поймать не сразу, никто не хотел ехать в такую даль. Полная опасений, я влетела во двор двадцать третьего дома и увидела на скамейке немолодую даму в длинном синем платье и соломенной шляпке. Рядом с ней на скамейке чинно сидела Аделина.

— Аделина! — закричала я.

Собачка бросилась ко мне, заливаясь громким лаем. Я схватила ее на руки, и она, повизгивая, в совершенном восторге облизала мне щеки шершавым язычком.

— Признала! — Немолодая дама поднялась мне навстречу. — А я все у нее спрашиваю, откуда же ты взялась такая, уже всех соседей перебрали, никто ничего не знает. Украли, должно быть, да увезли подальше, а то бы она вернулась. Славная у вас собачка, ласковая. Тосковала по дому, глазки такие грустные и вздыхает все время, меня аж за сердце хватало. Я Зоя Михайловна. А вы…

— Нина. Спасибо вам большое, Зоя Михайловна! Ума не приложу, что случилось. — У меня мелькнула мысль предложить ей денег, но я постеснялась и вместо этого сказала: — Я видела рядом кафе, можно пригласить вас, посидим… Пожалуйста!

— С удовольствием! — отозвалась Зоя Михайловна. — У них есть кофе по-венски! Мой врач запрещает, а я вот люблю! — Она рассмеялась.

И мы пошли пить кофе…

Глава 32. …И была ночь, и было озеро

Вот и кончается лето.

А ночь по-прежнему светла.

Вот и кончается лето.

Плывет оно, как облако, вдаль.

Вот и кончается лето…

И. Шатунов. Вот и кончается лето

Бойко горел костерок, потрескивали поленья, и светляками взлетали к небу невесомые искры. Ночь была тихая, полная запахов осени, яркие звезды подрагивали в холодном уже воздухе. Капитан Астахов давно спал, завернувшись в спальный мешок, Федор Алексеев и Савелий Зотов сидели молча. Федор пристально смотрел на огонь, Савелий время от времени поправлял поленья, и вверх вздымался рой красных мух.

— Ты ей написал? — спросил Савелий.

…Федор перечитывал ее письма, словно пытался обнаружить в них то, чего не заметил раньше. Отстукал ответ на последнее, переставил слова, поменял акценты. Стер. С удивлением понял, что не знает, что сказать. Она импонировала ему насмешливой манерой, острым умом, даже необычной профессией. Ему нравились умные сильные женщины, с ними было легко. Они были на равных. Они были партнерами. От них не кружилась голова и не замирало сердце. А вот слабые, нежные, беспомощные… От них нужно бежать, иначе затянет как в болото. Топь. Это самые страшные хищники, от них не уйти. Они будут смотреть на тебя больными глазами, преданно обвиваться вьюнком, покорно принимать и соглашаться, а в самую неподходящую минуту уйдут, не оглянувшись, и оставят тебя корчиться от боли.

Кошка драная… Сильная и слабая. Умная, но с комплексом неполноценности, как уверяет Савелий. Одинока, не привыкла общаться с людьми. С компьютером ей легче. Посещала его семинары, возможно, выступала… Нет! Он бы запомнил. Ее выступления были бы такими же необычными, как и письма, он бы ее не пропустил. Рекламщица… Капитан назвал ее девушкой Сницара. Он хотел спросить, как ее зовут, но остановил себя, не решив, стоит ли. Если они встречаются, зачем она пишет письма ему, Федору? Или это другая… Другой копирайтер? Вряд ли. Таких совпадений не бывает. Хотя жизнь состоит из броуновского движения миллиардов событий, и искать порядок или чей-то промысел в этом хаосе — напрасный труд, случайных совпадений в этой толчее сколько угодно. Так что Кошка драная и девушка Сницара одна и та же особа. Как их всех столкнуло, однако… Теперь, глядя на рекламу мужских подтяжек, зубной пасты или картофельных чипсов с запахом укропа, он думает, а не она ли? Не Кошка ли? Он даже попытался придумать какой-нибудь слоган, про пиво, например, или фирмовые Митрича, и убедился, как это трудно — одной фразой передать вкус, жажду, свежесть и запотевший стакан. Заглянул в Интернет, но ничего цепляющего там не нашел. Банально, скучно, просто, как прямая линия. Слоган «Интрига ночи! Буберг. Темное» заставил его рассмеяться. Это не про пиво, это про дамский ликер. Недолго думая, он забегал пальцами по клавишам. В результате его усилий «из-под пера» вылилось следующее послание:

«Уважаемая Кошка драная! Вы приглашаетесь к участию в конкурсе на самый удачный рекламный слоган о пиве. Конкурс состоится 3 ноября с.г. в 16.00 в Педагогическом университете, аудитория 35. Победитель получает все!»

Вспомнил робкого Савелия, который написал девушке «охламонское» письмо. Перечитал еще раз свое собственное, пришел к выводу, что оно тоже «охламонское», дурацкое и выморочно-шутовское, и задал себе вопрос: в чем дело? Ты ее боишься? Она тебе нравится? Или тебя задевает то, что она девушка Сницара? Подумал и стер. Отстукал новое, где коротко и сухо сообщил, что семинары для широкой публики будут иметь место там-то и там-то, тогда-то и тогда-то, так что милости просим. Письмо получилось высокомерное и подчеркнуто равнодушное. Он подумал и прибавил: «Вы заметили, что сейчас полнолуние?» После чего опять все стер, потом восстановил, но без последней фразы про луну, и отправил. Тут же пожалел, но было поздно. Да что с ним такое?

— Ты написал ей? — повторил Савелий.

— Я сообщил ей про семинары в ноябре.

— И все?

— А что я ей, по-твоему, должен написать? Пригласить на свидание?

— Я бы поостерегся, — подал голос из спальника капитан. — А то придет какая-нибудь чучундра, не обрадуешься. Как к Гене Колесниченко. Полгода не мог отвязаться. И вообще, хватит дурью маяться, спать пора!

— Не хочется, — сказал Савелий. — Коля, посмотри, какие звезды! Мириады миров, и где-то тоже есть жизнь, и там сидят у костра наши двойники и смотрят на звезды!

Капитан Астахов хотел сказать какую-нибудь гадость, чтобы спустить этих двоих на землю, но ничего путного не придумал, а потому нырнул в спальный мешок с головой и захрапел.

Примечания

1

Подробнее читайте об этом в романе Инны Бачинской «Лучшие уходят первыми».

2

Подробнее об этом читайте в романе Инны Бачинской «Лучшие уходят первыми».

3

Homo sum, humani nihil a me alienum puto (лат.) — Я человек, и ничто человеческое мне не чуждо.

Content

Инна Бачинская
Отражение бабочки

Пролог

Глава 1. Бойцы вспоминают минувшие дни…

Глава 2. Утренняя прогулка с Аделиной

Глава 3. Мужчина и женщина. Поиски смысла

Глава 4. Будни копирайтера

Глава 5. Шаг в нужном направлении

Глава 6. Письма незнакомки

Глава 7. Безуспешные попытки достучаться…

Глава 8. Версии, версии…

Глава 9. Что же делать?

Глава 10. Федор Алексеев и женщина бальзаковского возраста

Глава 11. В преддверии визита

Глава 12. Интересные идеи и новые версии

Глава 13. Ворожея

Глава 14. Поиски свидетелей. Рутина

Глава 15. Поиски свидетелей. Рутина (окончание)

Глава 16. Послевкусие

Глава 17. Сомнительные подвиги в башне

Глава 18. Тупик?

Глава 19. Нина. Визит к ведьме

Глава 20. Друзья и любовники

Глава 21. Нежданный гость

Глава 22. Студия «Декорум» и Прыщ Рома

Глава 23. Ночная эскапада

Глава 24. Озарение от Савелия

Глава 25. Снова триумвират

Глава 26. Смерть ясновидящей

Глава 27. Нина. Возвращение

Глава 28. Взрыв

Глава 29. Момент истины

Глава 30. Разговоры о странностях любви

Глава 31. Аделина и амнезия. И немного о луне

Глава 32. …И была ночь, и было озеро

Примечания