Дидье Декуэн

Англичанка на велосипеде

Didier Decoin

UNE ANGLAISE А BICYCLETTE

© Жукова Н., перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Посвящается Жан-Марку Роберу

Главное условие равновесия — отсутствие всякого движения. Но суть равновесия такова, что достаточно легкого дуновения, чтобы все пришло в движение.

Жюльен Грак

За всякой истиной стоит другая истина; которая из них истинна?

Джон Б. Фрогг

Часть первая

1

На Великих равнинах Южной Дакоты, возле ручья Вундед-Ни, произошло кровавое побоище. Завершался период Луны-Когда-на Деревьях-Лопается-Кора-от-Мороза, которому предстояло смениться Луной-Когда-Холод-Приходит-в-Типи[1], что соответствовало концу декабря: иными словами, случилось это через несколько дней после Рождества 1890 года.

Впрочем, что могли значить и Рождество, и сам 1890 год для народа лакота[2]: счет времени он вел не годами, а лунными месяцами, или Лунами, которые отличались друг от друга характерными для той поры событиями. Так, лакота знали, например, что Мато Нажин (Стоящий Медведь, старший сын первого носившего это имя Стоящего Медведя) появился на свет в Луну-Когда-Линяют-Пони, то есть за четыре месяца до Луны-Черношерстого-Теленка[3], когда родилась Эхои, чье имя означало «смеющаяся дева».

Эхои повезло: она не попала в число детей, убитых первыми залпами пушек. Услышав попискивание под обрушившимся на ребенка телом матери, едва его не придавившим, Шумани перевернула мертвую женщину и схватила малышку за то, что попалось под руку, — за ноги.

И теперь Шумани мчалась по снегу с девочкой, которую волокла за собой, как крокетный молоток, держа за щиколотки и рискуя разбить ей лоб о любое твердое препятствие — хватило бы и обледенелой кротовой норы, ведь головка Эхои была совсем хрупкой; но, к счастью, отчаянный бег Шумани не встретил на пути ничего, обо что ребенок мог удариться.

Под головой Эхои расстилалась гладкая поверхность невиданной белизны, от которой ломило глаза, то поднимавшаяся, то опускавшаяся с головокружительной быстротой, и колебание этого живого маятника отчасти помогало сохранять равновесие женщине, которая его несла. Шумани не хватило времени, чтобы поставить Эхои на ноги и взять поудобнее: например, обхватив руками или прижав к себе, чтобы головка девочки покоилась, как в колыбельке, на теплой и мягкой подушке ее груди. Нет, ничто не должно было замедлить бег Шумани, которой предстояло опередить чудовищный рой огненных снарядов и добела раскаленных свинцовых пуль. Шумани вспомнился день, когда на нее накинулись пчелы, чей улей она растревожила; насекомые бросились ей вдогонку, зыблясь позади волнами, подобно бурному потоку во время паводка. И тогда она поняла, хотя и была немногим старше малышки, которую сейчас спасала от ярости американских солдат, что из беды ее выручит только бег на опережение — если она побежит так быстро, как не бегала никогда в жизни. Преследовавшие ее теперь кусочки металла были ничуть не разумнее пчел, но куда проворнее: она не видела их полета, зато слышала гул и свист — звук зависел от формы осколков после разрыва снаряда, когда они с шипением падали в снег, и в этом месте расцветали большие, серые, дышащие паром цветы.

Шумани подумала, что сейчас она тоже упадет. Тело нещадно ломило, боль, начинавшаяся в желудке, подкатывала к горлу тошнотой, и каждый раз, когда она пыталась ускорить бег, боль внизу живота пронзала ее огнем в поясницу и бедра. Чтобы увернуться от снарядов, она рванула в сторону, туда, где лежала нетронутая снежная целина, и этот благодатный холод был подобен ледяному компрессу на лбу больного лихорадкой. Но в то же время толща тяжелого, липнувшего к ногам снега сильно замедляла бег.

И, несмотря на это, Шумани настигла и обогнала других бежавших женщин — те тоже были с детьми, правда, несли их за спиной, как принято у сиу.

Прежде всего Шумани подивилась спокойствию детей. Никто не плакал, не пищал, как Эхои, у одних глаза были открыты, у других закрыты, точно они спали, и головы у всех болтались из стороны в сторону. И только увидев наполовину снесенное лицо мальчика — его оторванная щека свешивалась к шее, точно шкурка плода с красной мякотью, — она поняла, что женщины, не ведая о том, несли мертвых детей, собственных детей, превратившихся в живой щит, чьи тела вобрали пули, посланные солдатами женщинам в спину. Шумани захотелось сказать об этом, но она сдержалась, подумав, не мертва ли подобранная ею девочка, которая как раз перестала верещать. Правда, крови на снегу она не заметила, но что это доказывало? Кровь могла и не просочиться сквозь толстое индейское одеяло, в которое ребенок был завернут.

Тогда Шумани решила молчать и целиком сосредоточиться на беге; ее не оставляло смутное ощущение, что самое трудное осталось позади. Снаряды по-прежнему рвались то тут, то там, но, потеряв изрядную часть смертоносной энергии, уже редко попадали в цель.

Как и эти снаряды, Шумани сожгла большую часть сил в первые минуты бега и теперь чувствовала себя отяжелевшей и неловкой. И если в начале этой бешеной гонки боль в ногах была подобна боли юноши-воина, который доводит напряжение всех мускулов до наивысшего предела, раз он дал себе клятву опередить лучшего бегуна соседнего племени, то к концу боль обернулась мучительным недугом уже немолодой женщины — выдохшейся, с губами, перепачканными густой слюной, стекавшей длинными струйками, подобно клочьям белой, остро пахнувшей пены, слетавшей с морды бизона, загнанного человеком.

Скорость бега ей удалось сбавить лишь позже, гораздо позже, когда вязкий снег, в котором она с усилием передвигала ноги, пробивая себе путь, перешел в плотную, ровную, с зеркальным блеском поверхность, утрамбованную таким скоплением измученных людей, лошадей и повозок, которого прежде Шумани видеть не доводилось.

Впереди она заметила фургон на четырех больших расшатанных колесах, в который была впряжена низкорослая лошадка. Внутри ярко-желтого фургона — из-за необычного цвета Шумани моментально выделила его из остальных — среди наваленных кучей тел раненых и убитых сидели измученные, чудом выжившие люди. Весь остаток жизни, а больше ей нечего было предложить, Шумани отдала бы за то, чтобы протянулась чья-нибудь сострадательная рука и помогла им взобраться на повозку — ей и Эхои. Мягкое поскрипывание колес на снегу таило в себе нечто сладостное и придающее силы, вроде сахара, размешанного в очень горячем питье. Ей захотелось забыться в этом звуке, дать ему себя убаюкать, поглотить целиком.

— Возьмите меня к себе! Возьмите, — взмолилась Шумани, — дайте мне местечко рядом с вами!

Но ей лишь казалось, что она говорит, на деле же с губ ее не сорвалось ни слова, настолько отяжелел язык от ледяного воздуха за время безумной гонки. Так что фургон продолжал себе катить со своим сахарным хрустом, а Шумани продолжала бежать рядом.

Высокие колеса со смещенной осью, казалось, пританцовывали на снегу, гипнотизируя Шумани, и она, утратив бдительность, споткнулась. Попав в рытвину, нога подвернулась, и женщина упала, опрокинув Эхои навзничь. Толстое одеяло, в которое девчушка была завернута, смягчило падение, так что она не заплакала, а лишь задрыгала ножками, словно перевернутая черепаха. Из раскрытого рта ребенка вырвался голубоватый парок, а внизу одеяла проступила зловонная жижа.

Желтый фургон вскоре исчез в пурге, словно в жемчужной завесе, но уже приближалась следующая повозка с обгоревшим верхом: на обручах полукруглого каркаса, стукавшихся друг о дружку с металлическим звоном, мотались почерневшие остатки брезента.

Возница, без сомнения, фермер, прокричал Шумани, чтобы она поспешила поднять ребенка и убраться с дороги, иначе он раздавит обоих. Женщина отрицательно покачала головой, давая понять, что не может дальше идти, что ей требуется передышка и она должна во что бы то ни стало сесть в повозку. Она схватила девочку и, держа ее за талию, подняла до уровня своего лба, обратив ребенка лицом к фермеру. Шумани видела, что так делали священники, поднимая крест либо золотую чашу с вином или белыми круглыми тоненькими облатками, и перед этим жестом верующие низко склонялись или даже падали на колени.

Испуганные лошади встали на дыбы. Фермер натянул поводья и выпустил длинную очередь брани — Южная Дакота всегда славилась сквернословами; тяжелая повозка заскрипела, накренилась, словно собираясь перевернуться, а затем встала.

— Черт с тобой, — прорычал возница. — Полезай! Да продолжай держать так своего сопляка, чтобы я видел обе твои руки. До самого Пайн-Риджа. Oyakahniga he?[4]

— Ocicahnige[5], — ответила Шумани.

Она была одной из немногих женщин общины Большой Ноги, знавших английский ровно настолько, чтобы понять этим утром, на заре, несколько слов из разговора американских солдат; слов, не оставлявших сомнений в их намерении в случае бунта не щадить ни женщин, ни детей, — именно с этой целью полковник Форсайт доставил сюда пушки Гочкиса[6], высокая скорострельность и относительно хаотичный характер стрельбы которых помешали бы индейцам вовремя сообразить, что с ними происходит.

Вскоре взгляду Шумани открылась возникшая на расстоянии нескольких миль группа деревянных строений, в том числе охраняемые солдатами мелочная лавка и почта, над которыми возвышалась колокольня Божьего Дома.

Это была епископальная церковь Святого Креста, на двери которой до сих пор висело расписание служб, чтений Писания и песнопений Рождественской недели. От мороза доски двери разошлись, и сквозь щели просачивался свет, доносились стоны, и ощущался запах горячего воска. Вдруг дверь открылась, на пороге церкви возникла женщина в коричневом платье с двумя ведрами, доверху наполненными окровавленными бинтами, которые она вывалила в поилку для лошадей, куда уже была насыпана негашеная известь.

Шумани спустилась на землю, по-прежнему держа перед собой Эхои, как велел фермер. Со своего возвышения мужчина, оглядев ее, воскликнул:

— Ну и вымазалась же ты на славу!

И расхохотался, поочередно указывая рукой на зловонное одеяло девочки и испачканную физиономию Шумани.

Индианка только улыбнулась в ответ: уж лучше дерьмо, чем кровь, которая сегодня обагрила стольких женщин лакота!

Немота ее еще не прошла, язык едва ворочался, и Шумани поднесла руку ко лбу, а потом к сердцу. Спасибо. Затем она принялась топтаться на снегу, стараясь привлечь внимание стоявшей возле поилки женщины в коричневом платье. Но какой может быть шум от мокасин? Однако мощная волна вони, исходившей от индианки, заставила Коричневое Платье обернуться — наконец-то она заметила Шумани. Та молча показала рукой на Эхои.

— За тобой что, гонятся солдаты? — с беспокойством спросила женщина.

— Кажется, нет, — удалось выговорить Шумани.

— Они вас не оставят в покое, — предположила Коричневое Платье. — Совсем обезумели от ярости. Еще бы — ведь это один из ваших начал заварушку!

— Заварушку?

— Ведь кто-то же выстрелил первым, верно? И этот стрелок не нашел ничего лучше, как убить офицера.

Женщина задумалась на мгновение, обратив взор к прериям, полого взбиравшимся на холмы, поросшие соснами, которые на солнце источали крепкий смоляной запах, — но этим вечером солнце исчезло, и никто из обитателей Пайн-Риджа не мог быть уверен, что увидит его снова.

— Но сюда они войти не осмелятся, — продолжила она, — бешенство их останется за порогом церкви. Во всяком случае, именно в этом я пытаюсь убедить здесь всех, и себя в первую очередь. Меня зовут Элейн, я — учительница.

Шумани, подойдя ближе, протянула ей ребенка. Элейн взяла девочку и прижала к себе.

— Дочка? — спросила она.

— Нет, — ответила Шумани, — найденыш. Мальчика я бы оставила, а ее не могу.

Она объяснила, что живет одна, что ее мужа убили в сражении при Литл-Бигхорне[7] — Шумани не произнесла слова «вдова», возможно, не зная, как это сказать по-английски, а может, потому, что считала беспомощность, которую ей довелось ощутить, убегая от огня американских пушек, более страшным испытанием, чем вдовство.

Индианка обернулась, оценивая расстояние, которое ей пришлось преодолеть, спасаясь из лагеря Вундед-Ни. Из-за вьюги ей не удалось хорошо разглядеть лощину, по который она бежала, размахивая перед собой маленькой Эхои, словно священник кадилом. Увидела только то, что показалось ей тучами вспорхнувших птиц — красных и желтых, хотя она знала, что зимой под свинцовым небом Южной Дакоты никогда не бывало таких птиц. На самом деле это парили лоскуты бизоньих шкур, покрывавших типи, сожженные американскими солдатами, и теперь, превратившись в пылающие лохмотья, они под действием горячего воздуха пожарищ устремились вверх, подобно стаям птиц.

Там, внизу, где на фоне снега четко вырисовывалось нечто вроде клетки с черными отметинами — обуглившимися жердями типи, — продолжали биться в рукопашной мужчины лакота, сдерживая натиск американцев и тем давая возможность спастись бегством своим женщинам и детям.

2

Лицо Черного Койота анфас — круглое, плоское, бронзового цвета — напоминало кровавую луну[8]; в профиль же широкий нос с трепещущими, глубоко вырезанными ноздрями и почти черные, всегда влажные губы делали его похожим на лошадиную морду.

Черный Койот не слышал требования полковника Форсайта сдать оружие: глухой от рождения, он различал лишь немногие резкие звуки — например, вой ветра или пронзительный скрип черноголовой стеллеровой сойки, сверлящие трели рогатого жаворонка или крики гагары, до странности напоминающие волчий вой. Другие голоса Земли, будь то потрескивание костра на стойбище или бизоний топот, передавались ему в виде вибрации, дрожью проходившей по ногам.

Увидев соплеменников, кидавших оружие в снег, глухой, напротив, высоко поднял свою винтовку. Но не стоило усматривать в его жесте угрозу: он лишь хотел показать, что не намерен с ней расставаться. Винтовка системы Ремингтона с откидным затвором обошлась ему недешево и была единственной надеждой обеспечить себя пропитанием, если бледнолицые, а это было более чем вероятно, рассеют общины лакота, чтобы не позволить им действовать сообща, а значит, неминуемо истребят.

Черный Койот размахивал винтовкой, и, к несчастью, его палец случайно соскользнул с затвора прямо на спусковой крючок. Хватило легкого нажатия подушечкой пальца — чистый рефлекс, не намерение, — и прогремел выстрел, наповал сразивший офицера Седьмого кавалерийского полка.

Американцы — а их было около пятисот человек, — взявшие в кольцо лагерь индейцев возле ручья Вундед-Ни, немедленно начали ответную пальбу из винтовок и револьверов, в то время как четыре легкие скорострельные пушки Гочкиса (французские орудия, импортируемые нью-йоркской компанией «Грэм — Хейнс») открыли с холма огонь — осколочно-фугасными и разрывными шрапнельными снарядами (прозванными «воронками» или «котелками»), начиненными свинцовыми пулями, — по заснеженной лощине, куда бросились из лагеря, спасаясь бегством, а по сути, загнанные в ловушку лакота.

После первых же залпов полегли сто пятьдесят три индейца, в том числе шестьдесят две женщины с детьми, пока в небе кружило в бешеной пляске вспугнутое воронье.

Вождь общины Большая Нога, умиравший от воспаления легких — сородичи думали, что он не дотянет до утра, — заставил вынести себя из типи и там, снаружи, развернув белый флаг, умолял американских солдат прекратить стрельбу. Но надтреснутый голос Большой Ноги, словно при каждом издаваемом звуке в его горле шевелились осколки, ранившие плоть (из уголков губ вождя выбегали тоненькие красные ручейки), был слишком слаб, чтобы его могли расслышать в оглушительном грохоте битвы, наполнявшем лощину и высоты Вундед-Ни.

Какой-то член общины стал убеждать вождя, что тот должен спасаться бегством. Большая Нога попробовал приподняться, но сил уже не было. Он так и остался сидеть с потерянным видом возле типи. В повязанном на голову шейном платке он напоминал убогую старуху. К нему приблизился офицер и в упор выстрелил. Откинувшись назад, индеец не издал ни звука, на мгновение руки его взлетели, но Большая Нога был уже так слаб, что на последний жест ушел весь остаток сил, и жизнь его покинула. Смерть унесла вождя в тот момент, когда он словно собирался встать, опираясь на левый локоть, и сильный мороз навсегда сковал его в этой промежуточной позе. Никому так и не удалось разогнуть пальцы его правой руки, которая будто собиралась играть пиццикато, по мнению одних — на скрипке, по мнению других — на кастаньетах. Можно было подумать, что он старался сжать пальцы в кулак, да не смог. Снег вокруг окрасился кровью, потом кровь почернела, и снег вместе с ней.

Хижину Большой Ноги сначала скосили пушечным залпом, потом ее охватило пламенем, и вскоре осталась лишь труба печки, любезно предоставленной вождю сиу американской армией.

По просьбе офицеров Седьмого кавалерийского полка Джейсон Фланнери, фотограф-англичанин, прибывший накануне в Пайн-Ридж, сделал несколько снимков печной трубы.

Эти фотографии в случае необходимости могли послужить доказательством лояльности американского правительства к Большой Ноге и его клану.

Джейсон сначала отказывался, ибо считал пустым расточительством портить пластинку зря — в конце концов, он взял их с собой не так уж много, — фотографируя черную трубу посредине пустоты, устремленную в низкое серое небо. Поскольку офицеры настаивали, ему пришлось уступить из страха, что его попросту выдворят с места сражения. По правде сказать, Джейсон вовсе не намеревался собирать свидетельства об этой бойне — в деле Вундед-Ни он оказался замешанным по чистой случайности. Однако вскоре ему стало казаться, что он обязан запечатлеть открывшиеся ему трагические картины, которым мороз придал законченность мизансцены, сковав тела в картинных позах: все эти обвиняюще поднятые персты, застывшее в стеклянных глазах выражение ужаса, разинутые в простодушном протесте рты и, самое главное, мертвых детей, с их слишком легкими, чтобы провалиться в снег, телами, которые по воле ветра свободно скользили вдоль блестящего наста.

Тогда Джейсон Фланнери решил схитрить: хорошо, господа, я увековечу вашу замечательную трубу, только, будьте так добры (откуда там взяться доброте!..), скажите, куда и кому я должен переслать фотопластинку после проявки, — и, говоря все это, он таким образом установил свою дорожную камеру 18×24, чтобы на переднем плане оказался обледеневший труп Большой Ноги, а печная труба стала лишь нелепой деталью фона; так или иначе, офицеры приняли всё за чистую монету.

Вернувшись в Англию, он с помощью несложных операций в темной комнате уберет изображение трубы, так что останется только фигура Большой Ноги в ее необычной позитуре.

И если «Журнал за пенни», «Иллюстрированные лондонские новости», «Журнал за пфенниг», издающийся в Лейпциге, или парижское еженедельное иллюстрированное приложение «Пти журналь» купят у него это фото, чтобы, используя метод ручной гравировки, получить максимально приближенное к оригиналу изображение (сам снимок также может заинтересовать издания, которые с недавних пор публикуют фотографии), то Джейсон не только приобретет известность как профессионал, но и получит пусть и кратковременную, но ощутимую финансовую поддержку.

Из-за снежной бури пришлось ждать целых два дня, прежде чем удалось захоронить тела индейцев лакота.

Джейсон Фланнери воспользовался этим, чтобы исходить вдоль и поперек место, которое солдаты называли полем сражения. Безусловно, они гордились тем, что за короткое время разделались с несколькими сотнями индейцев, в то время как сами потеряли убитыми лишь двадцать пять человек, да и те пали под беспорядочным огнем своих же товарищей в первые секунды перестрелки.

Фланнери сделал множество снимков рассеянных по снегу мертвых тел, застывших порой в невероятно живописных позах, подобно деревьям, причудливо изогнутым или переплетенным стволами по воле матушки-природы.

Когда пурга наконец улеглась, солдаты наняли нескольких гражданских из агентства[9] Пайн-Ридж, чтобы те вырыли общую могилу, куда вповалку побросали тела убитых. Падая, трупы издавали треск ломающихся веток.

Пока могильщики по случаю прочесывали опустевшее становище, подбирая мертвецов, солдаты рыскали в поисках «сувениров», которые надеялись сбыть за приличную цену. Никто не сомневался, что бойня у ручья Вундед-Ни станет последним эпизодом индейских войн, которые войдут в историю, а значит, музеи откроют охоту за предметами, даже самыми ничтожными, которые, так или иначе, имели отношение к этому сражению.

Самыми ценными реликвиями, несомненно, станут «рубахи духов», сшитые из светлой замши или сурового полотна, отделанные бахромой, кисточками кроличьего меха и фазаньими перьями. Сиу верили, что эти рубахи делали их неуязвимыми для американских пуль. В том виде, в каком их нашли после битвы — продырявленными, изодранными в клочья, заскорузлыми от свернувшейся крови, — они могли служить доказательством того, насколько суеверны, невежественны и безнадежно наивны были индейцы.

— Вам нечего бояться, — говорил Большая Нога своим воинам, — наденьте рубахи, в которых вы исполняете Пляску Духа, и стрельба солдат не причинит вам вреда.

Заснеженная прерия так обширна, что американские пули пролетят над ней, не задевая сиу, — разве летящая птица убила хоть одного охотника лакота? Сила священных рубах такова, что она заставит бомбы изменить траекторию полета, хотя те и представляют для воинов наибольшую опасность.

— Вот так, — прибавил старый вождь, подбросив вверх горсть пыли, — в точности как эта земля.

И пыль исчезла, унесенная ветром, абсолютно безобидная.

Своей уверенностью Большая Нога был обязан одному чародею по имени Вовока из племени северных пайютов, который славился умением исцелять недуги и вызывать дожди у подножия горных хребтов головокружительной высоты.

Приемный сын белого фермера, который перекрестил его в Джека и приобщил к христианству, Вовока прочел Библию. И пришел к выводу: раз белые осмелились убить Сына Бога, ничто не могло помешать им истребить индейцев, которых они считали кем-то вроде животных.

В первый день Луны-Когда-Холод-Приходит-в-Типи произошло солнечное затмение, и Вовока вошел в транс. Пока мрачная серая тень окутывала поля и скотный двор его приемного отца, Вовоку посетило видение: с небес спустился Христос, чтобы уничтожить бледнолицых, некогда его распявших.

Ошибки быть не могло — конечно же, ему явился сам Христос, с ранами на ладонях, стопах и в правом боку, весь в крови, так что его кожа стала красной ото лба до пят: прежний Христос бледнолицых теперь походил на Вовоку и всех индейцев сиу.

Немногим позже (это было между Луной-Когда-Созревают-Вишни и Луной-Когда-Чернеют-Вишни[10], то есть в разгар лета) полтора десятка племен послали своих представителей на встречу с Мессией. По истечении двух дней на третий Преследующий Журавль сообщил, что ему и общине из племени кроу[11], разбившей лагерь у водопада, явился Христос. Возникший из ниоткуда Богочеловек объявил себя Спасителем Краснокожих: он вернет индейцам прежнюю счастливую жизнь, заставив белых людей отдать им все, что они у них отобрали.

Преследующий Журавль показал письмо, которое доверил ему Вовока.

Дул сильный ветер, и внутри типи все покрылось пылью, но едва Преследующий Журавль начал читать, ветер тотчас стих.

Вернувшись домой, танцуйте без передышки пять дней и четыре ночи, а потом, омывшись на рассвете в реке, разойдитесь по своим типи.

В этом году выпадет много снега, а осенью прольет такой сильный дождь, какого я прежде никогда вам не посылал.

Не говорите об этом бледнолицым. Иисус сейчас на Земле. Он появится в виде ураганного облака. Все ваши умершие оживут — я не знаю, когда они придут сюда, может, этой осенью или будущей весной.

Не отказывайтесь работать на бледнолицых и не ссорьтесь с ними до тех пор, пока не покинете их. В тот час задрожит Земля (этим ознаменуется начало Нового мира), но не бойтесь: с вами не случится ничего плохого.

Танцуйте так каждые шесть недель. Завершайте пляску праздником, и пусть никто не останется голодным. А потом очиститесь в водах реки. Я все сказал. Время от времени я буду давать вам добрые советы. Никогда не грешите против истины[12].

Священный танец, а это и была Пляска Духа, должен был не просто вернуть к жизни мертвецов и бизонов, истребленных на равнинах Северо-Запада, но и полностью восстановить уклад жизни индейских племен, каким он был до нашествия белых людей.

И для дождя было самое время — в Дакоте свирепствовала засуха.

Целый год сиу исполняли Пляску Духа — с Луны-Когда-Линяют-Пони вплоть до Луны-Когда-Нагуливают-Жир[13], строго придерживаясь правил, предписанных Вовокой от имени Христа.

И действительно, небеса разверзлись. Дожди полили с таким неистовством, ударяя в иссохшую землю с победным барабанным боем, что она вскоре превратилась в коричневое, дышащее паром месиво.

Большой Гром, Желтая Грудь, Плоское Железо, Сломанная Рука, Конь Облака, Желтый Нож, Олений Рог, Оглядывающийся Назад[14], Бьющий в Барабан, Пинающий Медведь — все эти отважные воины без тени сомнения, опустившись на колени, омыли лица в этой жидкой грязи.

Ливень полностью подтвердил правоту Вовоки: за чудо-дождем стоял Христос. А значит, Пляска Духа была действенным ритуалом: скоро индейцы вернут свои охотничьи угодья, а их предки возвратятся из царства смерти — и двинутся навстречу живым соплеменникам под эгидой Мессии. По общему мнению, это должно было произойти грядущей весной, при условии, конечно, что племена продолжат Пляску Духа до тех пор, пока земля полностью не очистится от бледнолицых.

И сиу танцевали в золотисто-ярком осеннем свете Луны-Окрашенных-Листьев[15] и пели гортанными голосами посвященных, извлекающих из потаенных недр земли семена Нового мира.

Но именно потому, что наступление Нового мира предполагало разрушение мира существующего, Пляска Духа вызвала ужас у бледнолицых, чья паника достигла наивысшей точки, когда один из самых влиятельных и отважных индейских вождей — Сидящий Бык — провозгласил себя убежденным приверженцем этого культа.

Бюро по делам индейцев в Вашингтоне вынесло вердикт: повсеместно запретить церемонию Пляски Духа. Тем временем американская армия готовилась к подавлению бунтарского движения, которое она считала чрезвычайно опасным. Сидящий Бык получил в голову пулю[16], причем выпущенную его соплеменником, служившим в индейской федеральной полиции.

Ровно через две недели после этого убийства произошло событие, вошедшее в историю как «Бойня на ручье Вундед-Ни».

3

Стащив с мертвых индейцев их оказавшиеся бесполезными «рубахи духов», солдаты вдобавок сняли несколько скальпов — сильный мороз во многом облегчил им работу.

Джейсон Фланнери присоединился к мародерам и стал фотографировать окоченевшие тела, толком не зная, как в дальнейшем распорядится этими снимками. Но, даже не возлагая на свои труды больших надежд, ему почему-то казалось, что он обязательно должен это сделать. Наверняка несколько местных газет из Рапид-Сити, Пирра или Спирфиша[17] захотят купить у него один-два увеличенных снимка индейцев, скорчившихся в виде черных холмиков на снегу; помещенные на первой полосе фотографии послужат доказательством того, что репортеры этих газет побывали на месте схватки. И конечно, их поместят в обрамлении цветных литографий, свидетельствующих о героизме солдат Седьмого кавалерийского полка.

Уезжая в Америку, Джейсон собирался сделать серию портретов старух лакота, чтобы проиллюстрировать труд, над которым он работал уже больше шести лет. По его мнению, ни у кого больше в старости не было настолько выразительных лиц — изрезанных морщинами, помятых и изношенных. Целью его книги было установить визуальное соответствие между старческими морщинами и дерматоглификой знаменитых преступников, таких, например, как Констанция Кент, убийца, выкравшая из особняка Роуд-Хилл-Хаус четырехлетнего ребенка, которого она зарезала с особой жестокостью, бросив затем труп в отхожее место[18].

Сравнительное исследование Джейсона — на одной странице были приведены отпечатки пальцев, на другой — изборожденные морщинами лица — для широкой публики представляло лишь ограниченный интерес, и автору пока не удалось убедить издателя. Это вынудило Фланнери предпринять путешествие за свой счет, равно как приобрести на собственные средства дорожную фотокамеру с корпусом красного дерева, центральным затвором «Деко» и красной кожаной «гармошкой».

Книга, если, конечно, ей посчастливилось бы когда-нибудь увидеть свет, имела название — «Вездесущность смерти».

После того как братскую могилу засыпали, Джейсон Фланнери отвинтил бронзовую «бабочку», с помощью которой камера крепилась на треноге, и убрал ее в футляр, взвалив штатив на плечо, хотя солдаты в неверном свете пурги могли принять его за спасшегося и непокоренного индейца лакота.

Фланнери направился к церкви Святого Креста, где собралось множество трясущихся людей, и никто не знал, отчего они дрожат — от ужаса недавней бойни или стужи.

Преподобный отец Кук велел сдвинуть скамьи, чтобы освободить место для размещения раненых, алтарь же и фисгармонию придвинули к стене.

Тем временем повозки продолжали доставлять пострадавших, и смолистый аромат рождественских венков и гирлянд все больше терялся в запахе нечистот и крови.

Никому и в голову не пришло снять висевшее над амвоном полотнище — как раз над головами раненых — с надписью: «Мир на Земле для людей доброй воли».

Джейсон отыскал глазами двух маленьких девочек, находившихся в церкви. Ту, что постарше, звали Эхои. Второй малышке, которую тоже нашли под мертвым телом матери, исполнилось всего несколько месяцев. Выжившие лакота, как оказалось, не знали ее имени. И власти, которых представляли доктор Истмен, мисс Гудейл, учительница в коричневом платье, с которой Шумани встретилась возле поилки, и два служителя церкви, епископ Уильям Хобарт Хар и преподобный отец Кук, записали младшую девочку под индейским именем Зинткала Нуни, и в официальных документах она стала именоваться Потерянной Птицей.

Будь у Джейсона выбор, он предпочел бы взять Потерянную Птицу, которая лишь тоненько попискивала, однако мисс Гудейл, не поинтересовавшись его мнением, вложила ему в руки вопившую и дурно пахнувшую Эхои.

Джейсон поинтересовался, как ему следует поступить с ребенком.

Надо сказать, ему не впервые вверяли судьбу живого существа. Поскольку он был владельцем йоркширского поместья (пусть небольшого, но все же поместья), в его ведении были гуси, осел, три охотничьи собаки, с десяток кошек и немало растений, за которыми приходилось ухаживать, чтобы они смогли выжить в зимнюю стужу. Среди растений, подлежавших его опеке, была, например, агава мексиканского происхождения, которой потребовались годы, чтобы выпустить гигантский цветонос десяти метров высотой, и которая, израсходовав на это все силы, сразу пришла в упадок, что скорее напоминало жертвенность человеческого существа, чем процесс увядания растения.

Доктор Истмен сказал, что Джейсон волен поступить с Эхои как ему вздумается.

— Почти все матери-индеанки убиты, а выжившие слишком поглощены своим горем, чтобы заниматься девочкой, которая для них ровным счетом ничего не значит. Более того, в душе они всегда будут сетовать, что она жива, а их дети умерли.

Врач добавил, что он пытался подкладывать Эхои раненым индеанкам, нашедшим приют в церкви, однако те с ненавистью ее отвергали, как порой овцы отбрасывают прочь осиротевшего ягненка.

— Вы ведь поедете в Англию через Нью-Йорк, не так ли? Значит, вам не составит труда, как только вы прибудете в город, определить ее в приют — эти заведения теперь растут как грибы после дождя, собирая детей иммигрантов, которых родители бросают, едва ступят на землю Америки.

— А если я не соглашусь?

— Отдать в приют?

— Везти девочку в Нью-Йорк. Знаете, это будет непросто — расходы, косые взгляды окружающих…

— Ладно, тогда оставьте. Возможно, ее возьмет кто-нибудь из солдат. Из таких девчушек вырастают отличные служанки. Несколько апатичные, правда, но работящие.

Джейсон Фланнери тут же вспомнил, что у него самого не было служанки. Экономка бы не помешала, но только, избави бог, не какая-нибудь бесплотная тень в черном платье и белом переднике, с утра до вечера снующая по дому, которой для счастья довольно любого пустяка — пирожного, глотка вишневки, мимолетной ласки, ленточки, с которой сам черт не знает что делать, отвечающей на все, что ни скажешь, реверансом. Подлейте мне чаю — реверанс, отнесите утку на кухню — реверанс, вы же видите, Молли, она почти сырая — реверанс, да ступай ты повесься, Молли, жалкая идиотка! — реверанс.

Он рассказал доктору поучительную историю об одной из таких девушек, которой хозяин велел «пойти и удавиться»: через три часа ее обнаружили на чердаке — покорную, мертвую, болтавшуюся в петле над корзиной с дозревавшими яблоками.

— Может, и правда сделать из нее служанку?

— Почему бы и нет, если запастись терпением…

Джейсон подумал, что в свое время ему хватило терпения, чтобы дождаться цветения агавы.

И все же Фланнери принял решение взять ребенка с собой. Он отделит ее от остальных спасшихся детей, и Эхои не войдет в число выживших в этой бойне. Тут девочка снова заверещала, и Джейсон взмолился, чтобы она поскорее смолкла.

Эхои было на тот момент года три-четыре. Сколько точно, Джейсон не знал и так и не узнал. Когда он впервые взял ее на руки (в тот самый день, то есть 29 декабря 1890 года), он думал совсем о другом, и ему не пришло в голову поинтересоваться ее возрастом; впрочем, он не говорил на языке лакота, а она не понимала по-английски.

В тот день, смыв заскорузлые остатки рвоты с круглого личика девочки, покрывавшие его, словно толстый слой «штукатурки», которой умащивают лица старые актрисы (именно актрисы на излете карьеры составляли лучшую клиентуру Джейсона: благодаря им он смог оплатить путешествие и все, что требовалось для его трудов, в частности, для «Вездесущности смерти»), он собирался было положить ребенка на солому, которую доктор Истмен и преподобный отец Чарлз Кук прямо на полу постелили для раненых, которым не хватило места на скамьях, однако малышка крепко вцепилась в него, впившись зубами в ворот куртки, а заодно и в шею. Он попробовал высвободиться, но едва коснулся сжатого кулачка ребенка, как Эхои завопила, да так пронзительно, что Джейсону показалось, будто ему в барабанные перепонки ввинтились холодные стальные буравчики.

Он оглядел лежавших на соломе женщин лакота в надежде, что одна из них решится взять на себя заботу о девочке. Если Эхои и не была их ребенком, то уж точно принадлежала к их соплеменникам — достаточно было посмотреть на ее лунообразную мордашку, медно-желтую кожу, глаза-щелочки и черные волосы, густые и блестящие.

Но Эхои никого не заинтересовала.

Ребенок уснул, положив голову на педали фисгармонии. Когда во сне девочка повернулась, она непроизвольно нажала одну из педалей, и раздался протяжный стонущий звук: что это был за регистр — «фагот» или «бурдон»? К счастью, вторая педаль оставалась в покое.

В ту ночь вовсю свирепствовала непогода. Под пронзительный вой ветра с небес на равнину обрушивались потоки грязевого дождя, смешанного со снегом и ледяной крошкой.

Джейсон Фланнери быстро понял, чего от него ждали: он должен, чем раньше, тем лучше, увезти Эхои подальше от церкви, где ни ему, ни ей не было места — ведь они не относились ни к раненым, ни к сиделкам, ни даже к американцам.

Судьба другой сироты, Потеряной Птицы, похоже, тронула сердце бригадного генерала, и тот, пренебрегая армейским уставом, выразил желание ее удочерить. Генерал уже придумал ей имя, более представительное, чем Зинткала Нуни: она станет Маргарет — Маргарет Колби.

Объединив усилия, доктор Истмен и мисс Гудейл убеждали Джейсона, что, оказавшись в Нью-Йорке, он с легкостью избавится от Эхои. Конечно, если он не решит подержать ее у себя до отплытия парохода в Англию. Почему бы и не воспользоваться возможностью сделать несколько снимков, которые он сможет продать под заголовком «Дитя кровавой бойни»? Текстура и цвет кожи Эхои таковы, что даже крохотная слезинка на фотографии выйдет прекрасно. А уж он поднаторел на таких портретах: знает, что сказать и, главное, каким тоном, чтобы вышибить слезу у старушек-актрис, беседуя об их славном прошлом. Внезапный прилив слезной жидкости придает сухим, выцветшим глазам требуемую влажность, которая словно растворяет красные прожилки, желтые крапины, белесые пятна. Улучшение кратковременное, бесспорно, но все-таки достаточное, чтобы снять полдюжины удачных кадров. Эхои, правда, слишком мала, чтобы вызвать у нее слезы, прибегая к воспоминаниям, но хорошему фотографу хватит и двух-трех капелек глицерина в уголках глаз модели, к тому же у глицерина есть свои преимущества: он стекает медленно, оставляя на щеке блестящий след, и притом не высыхает куда дольше, чем натуральные слезы.

Главной заботой Джейсона теперь было найти экипаж, чтобы добраться до железнодорожной станции Чадрона[19].

Между тем епископ Уильям Хобарт Хар посоветовал от этого отказаться. Перед Чадроном поезд железнодорожной компании «Фримонт, Элкхорн и Миссури-Вэлли» делает остановку в Форт-Робинсоне, где в него садится много военнослужащих. Солдаты наверняка находятся под впечатлением от недавней трагедии в Вундед-Ни, которую власти постарались представить как подлое предательство со стороны индейцев сиу по отношению к американской армии.

Нет, епископ и мысли не допускал, что солдаты способны физически расправиться с ребенком, но гнев их вполне мог обернуться против того, кто сопровождал девочку. Истмен же придерживался другого мнения: на его взгляд, главная опасность могла подстерегать вовсе не в поезде компании «Фримонт, Элкхорн и Миссури-Вэлли», а в дороге от Пайн-Риджа до Чадрона, которые и разделяли-то всего миль двадцать пять. Куда большую тревогу вызывали у врача белые фермеры, чьи владения им неминуемо придется пересекать. Распаленная местными газетами, редакторы которых освещали события в Вундед-Ни с фанатизмом военных корреспондентов, часть фермеров схватится за оружие, чтобы завершить дело, начатое солдатами, то есть поквитаться с уцелевшими индейцами, которые станут прекрасной мишенью на ослепительно-белом снегу.

Самым легким Джейсону казалось достать пару лошадей: одну для фотографического оборудования, другую — для них с Эхои, ребенку лакота вряд ли окажется в новинку езда верхом; но вот сам он, скорее всего, не сможет держать поводья — все руки у него были в ранах, порой глубоких, часть которых до сих пор кровоточила, а все потому, что он не надел перчаток, когда фотографировал мертвых индейцев: для работы с камерой и хрупкими фотопластинками требуются ловкость и особая чувствительность пальцев, а значит, пришлось все делать голыми руками, несмотря на сильный мороз.

Он решил нанять повозку. Конечно, для белых фермеров повозка стала бы прекрасной целью, особенно если учесть, что единственным свободным в тот момент оказался тот самый ярко-желтый фургон на больших расшатанных колесах, за которым тщетно бежала Шумани.

Владельцем фургона оказался бакалейщик по фамилии Банч — Мэлори Банч, разбогатевший на производстве и продаже «лошадиного лакомства» из овса, патоки и тертых фруктов. Обитавший в графстве Шеридан соседнего штата Небраска, Банч пересек границу якобы для того, чтобы предложить кое-какую мелкую работу праздным чадам резервации Пайн-Ридж, для чего по бокам, спереди и сзади его желтую повозку украшали надписи, выведенные готическими буквами: «Лошадиные деликатесы от Банча», обозначавшие его социальный статус; однако правда заключалась в том, что он просто использовал любую возможность, чтобы вновь увидеть серые глаза и бледно-розовые губы Элейн Гудейл, в которую был влюблен. Мэлори Банч испытывал постоянную потребность смотреть на глаза и губы учительницы, особенно на губы, чтобы запечатлеть их в своей памяти, где он будет их хранить до того момента, пока не решится оттуда извлечь, и тогда бакалейщик, растянувшись на спине, весь отдастся наслаждению (чаще всего это происходило по утрам, еще в постели), правая рука его спустится по животу вниз и начнет сжимать и подергивать напрягшийся член, возбужденный образом прекрасной Элейн.

Однако на этот раз события, произошедшие в Вундед-Ни, лишили Мэлори Банча возможности совершить ритуал мысленного созерцания возлюбленной: с тех самых пор Элейн Гудейл не покидала епископальной церкви, а если и выходила оттуда, то с покрасневшими глазами, а ее дыхание, срывавшееся с бледных губ, отдавало рвотой. Так что, когда Банч попытался мастурбировать, думая об Элейн, перед ним не возник свежий образ, за который он мог бы зацепиться, — память его была пуста. Поэтому бакалейщик без раздумий согласился на предложение Джейсона Фланнери уступить фотографию мисс Гудейл, если он доставит англичанина на железнодорожную станцию Чадрона.

— А хорошо ли она вышла?

— Может, я слегка ее идеализировал, — допустил Джейсон. — Мне хотелось воплотить образ «ангела над полем битвы».

— Что значит «над полем битвы»? — забеспокоился Банч. — Отдаленный силуэт мне ни к чему.

— Да нет, план крупный: главное — ее взгляд и губы. И то и другое словно подернуто влагой. Глаза — потому, что невозможно смотреть без слез на то, что они видят, а губы — потому, что она только что провела по ним языком.

Банч вздрогнул. Он так и представил себя дома, в Небраске, лежащим перед изображением облизанных губ; он обязательно укрупнит снимок и напечатает его на матовой бумаге, чтобы никакой случайный отблеск лампы или пробравшийся солнечный луч не испортил ему удовольствия.

— А портрет уже можно увидеть?

— Нет, пока он лишь на светочувствительной пластинке, которую вам еще нужно проявить.

— И кто мне это сделает?

— Да любой фотограф графства Шеридан, полагаю.

— А если там, где я живу, не найдется фотографа?

— Значит, найдется в соседнем городке.

Бакалейщик тут же заметил, что они находятся в Америке, где все нацелено на выгоду, и ни один здравомыслящий человек не станет делать бизнес из фотографирования, если можно получить вдесятеро больше, торгуя алкоголем или изгородями. Банч-то как раз предпочитал изгороди — вот чем бы он занялся, доведись начать жизнь сначала! Ведь спрос на этот товар никогда не иссякнет: владелец ранчо должен приобрести не только колья и проволочную сетку, но еще и кучу инструментов, чтобы смонтировать и установить забор. Хитрость коммерсанта состояла в том, чтобы за умеренную плату предложить клиенту колья и сетку и отыграться на ценах за пилу, молоток, кусачки, гаечный ключ, гвозди-скобки для крепления сетки, а также битум, которым как минимум раз в год необходимо пропитывать колья на уровне земли.

— Держу пари, нам придется объехать множество графств в обеих Дакотах — Северной и Южной, — прежде чем мы отыщем безумца, который решился открыть фотографическую лабораторию, — проворчал Мэлори Банч, покачав головой.

— Довезите нас живыми и здоровыми до Чадрона — и обещаю, что сам займусь вашей фотографией.

— Нас? — удивился лошадиный кондитер.

— Меня и девочку, которая со мной путешествует.

— И как ее зовут, эту девочку?

— Эмили, сударь, — произнес Джейсон.

Первое английское имя, пришедшее ему на ум, отдаленно и смутно напоминало Эхои — в обоих были три слога и конечная «и».

4

Поезд шел на восток — два дребезжащих вагона, прицепленные к локомотиву 4-8-0 «Мастодонт».

Сначала Эмили из всех сил сопротивлялась, не желая садиться в поезд. Чтобы заставить девочку продвигаться, Джейсону пришлось ее подталкивать, точно упрямого бычка, тыча то в плечи, то в бедра заостренными концами штатива Саттона[20], который он нес на плече.

Но в вагоне Эмили осмелела, поскольку любопытство одержало верх: желание узнать, как устроена внутри эта длинная, изрыгающая пар повозка, которую ей доводилось видеть лишь издали и вслед которой ее соплеменники посылали чудовищные проклятия, заставило девочку на время забыть об ужасе, испытанном в снегах Вундед-Ни, о потере всех жизненных ориентиров и невозможности общаться с человеком, отныне определявшим ее судьбу, о которой ей тоже ничего не было известно.

Оказавшись там, куда они едут, он наверняка убьет ее, чтобы содрать с нее кожу и съесть остальное.

Именно такая судьба была уготована всем животным, не считая лошадей, которых лакота брали с собой, когда меняли стойбище. Разве были причины у человека, завладевшего ею, поступить иначе? Он продаст ее бледнолицым на мясо, если не считать немного кожи и совсем чуть-чуть жира; ей вспомнилось, как Шумани оторвала ее от матери и потащила по заснеженному полю, ухватив за ноги — в точности как курицу или кролика.

Впрочем, этот человек ни разу с ней не заговорил (да и кто разговаривает с едой?), иногда он смотрел ей прямо в глаза, но чаще искоса, словно примериваясь, как бы половчее ее убить, продать либо пустить в пищу.

Но пока ничто не мешало Эмили жить полной жизнью маленькой девочки, не мешало играть и развлекаться. С восторженным повизгиванием она хлопала ладошкой по искрящимся хлопьям летучей золы, проникавшим в вагон через окно и садившимся ей на кожу, словно то были кусачие насекомые. Это занимало ее довольно долго. Но потом ветер переменился, вылетавшие из дымовой трубы искорки перестали попадать в вагон, растворяясь в пейзаже за окном, и тогда девочка, свернувшись калачиком, уснула.

Джейсон Фланнери никак не мог дождаться момента, когда ему удастся хорошенько вымыть Эмили.

На конечной остановке железнодорожной линии компании «Фримонт, Элкхорн и Миссури-Вэлли» они пересели на поезд Центральной железной дороги Иллинойса, который довез их до Чикаго.

Считавшийся скорым, поезд тем не менее больше получаса тащился по пригороду, переходя с одного пути на другой, как спица меняет местами петли, вывязывая узор; да и само это расширяющееся на глазах переплетение железнодорожных путей напоминало расположение нитей в мотке грубой коричневой шерсти. Вдоль рельсов бежали люди, пытаясь догнать товарные поезда, на которые, видимо, собирались взобраться. На некоторых вагонах были намалеваны сентенции религиозного толка: «Иисус спасет грешника, если тот раскается» или «Расскажи Господу о своих трудностях, ибо молитва может изменить ход вещей». Джейсон не верил в силу молитвы. После смерти Флоранс он вообще не верил в Бога.

Поезд въехал в зону чикагских скотобоен — огромного скопления загонов для скота, которое с высоты птичьего полета казалось гигантским крестом; на задней площадке вагона казалось, что поезд словно прорывается сквозь тошнотворное, насыщенное влагой облако — настолько пар, поднимавшийся от убойных цехов, был напоен каплями крови и жира.

Под мостом, перекинутым через реку Чикаго, текла темная маслянистая жидкость, на поверхности которой лопались пузырьки газов, образовавшихся при разложении остовов забитых животных, которые сбрасывали прямо в воду. Загрязнение реки достигло такой стадии, что поговаривали, будто можно спокойно перебраться на другой берег, идя по поверхности воды, ставшей густой, как магма.

Грохот поезда перекрывался жалобным мычанием скотины, почуявшей приближение смерти. Эмили подумала, что, похоже, и ее путешествие подходит к концу. Наверное, совсем скоро она станет одной из туш, которые порой видела, когда поезд проезжал над помостами с бортиками, где теснились испуганные животные; рядом покорно покачивались подвешенные на крюках туши — коричневые, еще дымившиеся. Воздух был насыщен пылью и волокнами шерсти, которую безотчетный ужас вырывает из кожи животного не хуже шкуросъемной машины.

Подумав об этом, Эмили заплакала.

Заметил ли ее слезы Джейсон? Так или иначе, он взял ее за руку и не выпускал до тех пор, пока они не заняли свои места в спальном вагоне поезда Нью-Йоркской центральной железной дороги.

Чем дальше они отъезжали от Южной Дакоты, тем меньшему числу людей было известно о том, что произошло в Вундед-Ни. Многие вообще ничего об этом не слышали. Но из газет, которые Фланнери покупал во время каждой остановки поезда, он узнал, что на следующий же день выжившие в бойне сиу подожгли несколько домов католической миссии и атаковали из засады эскадрон Седьмого кавалерийского полка, солдаты которого спаслись только благодаря вмешательству бойцов Девятого полка.

Среди солдат имелись убитые и раненые, и Джейсон опасался, как бы кто-нибудь не узнал, что Эмили — одна из сиу, и не попытался отыграться на ней, мстя за военных. Поэтому он благоразумно выбрал ночной рейс, прибывавший в Нью-Йорк ранним утром, еще до рассвета.

Фланнери предупредил проводника двадцать третьего вагона, что ему поручено доставить в специальный приют ребенка, имеющего ряд особенностей: например, выражается только звукоподражаниями и отрывистыми гортанными криками, да к тому же распространяет вокруг себя дурной запах — последний аргумент казался Джейсону, крайне чувствительному к телесным запахам, достаточно убедительным, чтобы отбить у служащего Нью-Йоркской центральной железной дороги охоту познакомиться с девочкой поближе.

Проводник порекомендовал ему не приводить малоприятного ребенка в вагон-ресторан и вообще стараться не выпускать его из купе до прибытия в Нью-Йорк. Он выразил сочувствие Джейсону в связи с тем, что тому приходится терпеть столько неудобств, и поднес два пальца к лиловой форменной фуражке.

Вопреки ожиданиям, она не умерла. Человек, находившийся рядом, не стал ее убивать. Они сели в очередной поезд и оказались в крохотном помещении с перегородками из полированного дерева с двумя очень узкими кроватями, одна над другой. Подняв девочку на верхнюю полку, Джейсон силой заставил ее лечь, надавив на плечи. Раздевать Эмили он не стал, подумав, что, возможно, она никогда не спала на простыне, и уж тем более не спала голышом, так что девочка вполне могла воспринять прикосновение к телу жесткой, сильно накрахмаленной ткани как агрессию.

Да и точно ли ему вменили в обязанность заниматься этим грязным ребенком? Теперь он уже не был в этом уверен. Возможно, ему просто намекнули, а он придал намеку большее значение, чем следовало. Он вовсе не был легко внушаемым человеком, разумеется, он себя таким не считал, но профессия научила его безропотно принимать некоторые очевидности: лицо — это лицо, холм — холм, солнце — солнце; для фотографа большинство вещей и явлений принадлежат к так называемой объективной реальности, к тому, что навязывается человеку извне: недостаток света или, наоборот, пекло, туман, размывающий изображение на фотопластинках, толпа толкающихся людей, которые в конце концов опрокидывают твою камеру, или птичка, за которой ты часами наблюдаешь, выбирая нужный ракурс, и в тот самый момент, когда твоя рука уже собирается сдавить грушу затвора, какой-то приблудный кот хватает птаху и утаскивает, волоча крыльями по земле, — такие вещи невозможно ни предвидеть, ни предотвратить.

Допустим, пришел он к выводу, в конечном счете никто и не настаивал, чтобы он отвез Эмили в Нью-Йорк; так не лучше ли причислить к объективной реальности тот факт, что они оказались здесь вдвоем?

У него вдруг появилась мысль скрыть от девочки, что он англичанин, представиться ей неким положительным янки, чтобы доказать, что не все американцы — убийцы индейцев. Но для этого нужно было как-то общаться. Между тем не далее как вчера (если только не позавчера?) на платформе одного из бесчисленных вокзалов, на которых они побывали, делая пересадки, он попытался назвать ей свое имя. Ткнув себя пальцем в грудь, несколько раз повторил, четко выговаривая: «Я — Джейсон, мое имя Джейсон».

Эмили вытаращила глаза, сморщила нос и отскочила, словно он сказал что-то ужасное. Она чуть не упала на рельсы, и Джейсон едва успел выбросить руку вперед и подхватить ее, как раз в момент, когда по путям на огромной скорости промчался локомотив с прицепом. Пальцы его схватили девочку за первое, что им подвернулось, — за волосы, вцепились в них и с силой потянули. Эмили взревела — больше от неожиданности, чем от реальной боли, но пронзительный звериный крик сразу выдал в ней дикарку — по крайней мере, по мнению Джейсона, обеспокоенного тем, что могли подумать пассажиры, стоявшие вместе с ним в ожидании поезда. И тогда он поспешил закрыть ей рот рукой, надеясь, что она не воспользуется этим, чтобы его укусить. Но просчитался — его укусили. По отпечатку зубов Джейсон узнал, что один из клыков (левый) был у нее намного острее другого, он вонзился в руку так глубоко, что выступила капелька крови.

— Спи, малышка, завтра у нас будет трудный день.

Эмили ничего не ответила, только открывала и закрывала рот, словно рыба, выброшенная на берег. Девочке очень хотелось пить, но она не знала, как об этом сказать, особенно иностранцу. Она вообще не была приучена что-либо просить, ей все приходилось делать самой. Ведь она пришла из мира, в котором не было границ, мира, где всего было вдоволь, свободного, доступного, где так легко было что-то сорвать, подобрать или поймать, по крайней мере, ребенку, который знал, в каком овражке, на каком холме, на ветке какого дерева можно удовлетворить свою потребность; зато теперь ее заперли в подобие деревянного ящика, крышка которого так низко над ней нависла, что теплое дыхание девочки превращалось на ней в капельки пара — неужели ей придется довольствоваться этой влагой, чтобы хотя бы смочить губы?

Отсоединив от футляра, в котором он носил фотокамеру, ремень, Джейсон воспользовался им, чтобы привязать девочку за щиколотку к полке, чтобы та не покинула свое ложе.

Его поразило, насколько эта щиколотка оказалась шершавой, а подошва ноги твердой, как деревянная подметка.

Ребенок молча вытерпел все, не сопротивляясь.

После этого Джейсон направился в вагон-ресторан, намереваясь как следует набраться, чтобы, опустив голову на подушку, немедленно заснуть — это лучшее, что он мог сделать, дабы избавить себя от дурного запаха Эмили, который ночью мог только усилиться, если учесть, что в купе было очень тесно.

Стоило Джейсону закрыть за собой дверь, как девочка привстала и, ловко изогнувшись, отвязала ремень, которым была привязана к полке за левую ногу.

И вовсе не для того, чтобы сбежать, а чтобы пожевать смоченный слюной кусочек кожи, напомнивший Эмили запахи шкур, шерсти и перьев, такие же близкие и родные ей, как и всем обитателям Великих равнин, включая животных.

Когда Джейсон вернулся, она уже крепко спала, убаюканная стуком колес.

Фотограф слишком много выпил и не заметил, что девочка избавилась от ремня, которым была привязана за щиколотку.

Он рухнул на постель и сразу же провалился в сон.

Ночью Эмили скакала верхом по охотничьим угодьям лакота; ему же снился романтический ужин после посещения одного из лондонских театров Вест-Энда.

5

В Нью-Йорке, словно пурга неслась за ними вслед, фотографа и ребенка встретил тот же плотный липкий снег, увековечивший смертный миг индейцев сиу, павших возле ручья Вундед-Ни.

На Центральный вокзал их поезд прибыл с четырехчасовым опозданием. И это еще ничто по сравнению с другими составами, чьи локомотивы, не оборудованные отбойниками-путеочистителями, оказались бессильными перед снежными заносами.

Джейсон Фланнери и девочка покинули здание вокзала и пошли по Восточной 42-й улице. Небо над ними напоминало огромную клетку, состоявшую из переплетения тысяч телеграфных проводов. Несмотря на опасность, которую представляли собой движущиеся трамваи, обледенелые «рога» которых в любой момент могли упасть и задеть прохожих, Эмили шла прямо посреди улицы, казалось, безразличная ко всему. Девочка закатала повыше рукава своей «рубахи духов», чтобы лучше ощущать прикосновение падающих снежинок к голой коже, еще испещренной крохотными точечками-ожогами от паровозных искр.

Она беспрестанно перебегала от одной лужицы света к другой (как ни удивительно, уличное освещение еще продолжало работать), и Джейсону то и дело приходилось ее догонять, чтобы девочка не потерялась.

Хотя Нью-Йорк и считался одним из самых зловонных городов мира — недаром говорили, что моряк ощущает его душок еще в море, за три дня до прибытия в порт, Джейсон и подумать не мог о том, чтобы передать Эмили в приют, предварительно не вымыв с головы до пят.

Сначала он решил, что самое лучшее будет снять номер в гостинице с ванной комнатой. Мысль поскорее погрузить девочку в горячую ванну, а потом выкупаться самому, разумеется, предварительно сменив воду, была очень соблазнительной, однако Фланнери предположил, что ему придется заполнять регистрационный журнал, а он вряд ли вспомнил бы ее странную индейскую фамилию, состоявшую из непривычных — одновременно и мягких, и скрипучих — звуков, не говоря уже о том, что он не имел представления о дате и месте ее рождения; не знал Джейсон и того, как ему лучше представиться: дядей, опекуном или простым служащим, которому поручено передать ребенка в приют.

А уж если у портье отеля возникнут подозрения, он непременно вызовет полицию, и тогда Джейсону придется удирать, подло бросив девочку, которую ему следует доставить в сиротский приют, чтобы она не пополнила ряды беспризорников, «уличных арабов», как их здесь называют, намекая на сходство с кочевыми племенами Среднего Востока; их в городе, по последним данным, уже тридцать тысяч, но наверняка и все пятьдесят, а то и сто — девчонок и мальчишек, не имеющих ни своего угла, ни привязанностей, которые снуют, как зверьки, между стенами кирпичных домов по узким, не видящим солнечного света улицам; сто тысяч крысят обоего пола, что копошатся и пищат возле притонов на Малберри-стрит, в трущобах Файв-Пойнтса[21] либо возле типографий крупных газет, где они порой умудряются стянуть несколько экземпляров, чтобы потом из-под полы их продать.

Джейсон остановил свой выбор на общественных банях, надеясь, что в заведениях такого рода не обращают особого внимания на возраст клиентов.

В газете, купленной еще в поезде, значились несколько адресов турецких и русских бань.

Сначала фотограф повел девочку в турецкие «Бани Эверарда», разместившиеся в бывшей церкви, где по бокам дверей стояли два столба с круглыми плафонами, какие можно видеть при входе в здания полиции. К несчастью, как и большинство нью-йоркских бань, они предназначались исключительно для мужчин.

После нескольких бесплодных попыток на углу Лексингтон-авеню и 25-й улицы Джейсон по чистой случайности обнаружил подходящее заведение, принадлежавшее некоему доктору Энджелу.

Разумеется, учреждение это было скорее медицинской направленности, где предусматривалось лечебное воздействие водных процедур, а не просто баней с элементарной заботой о гигиене тела, но доктор Энджел уже тем был хорош, что додумался полностью отвести один из этажей двухэтажного здания под женское отделение.

Джейсону и самому-то было затруднительно подвести это сопровождавшее его маленькое вонючее существо под категорию женщины, но, когда он ловко намекнул, что страшный снегопад, буквально парализовавший движение в городе, вряд ли будет способствовать увеличению числа клиентов, служащая доктора Энджела пришла к выводу, что действительно не стоит уж слишком привередничать.

Эмили, получив пештемаль[22] и сандалии на деревянных подошвах, покорно дала банщице увести себя наверх. Втянув ноздрями теплый влажный воздух, пробивавшийся из-под двери, она через плечо оглянулась на Джейсона — этот взгляд, удивленный и счастливый, фотограф сможет объяснить себе позже, когда Эмили расскажет ему о ритуальной «хижине для потения» — инипи на языке лакота, что означает «родиться заново». Хижину плотно закрывают шкурами, чтобы в ней лучше сохранялся жар от помещенных внутри докрасна раскаленных камней. Достаточно войти в эту круглую, пузатую «баню», чтобы почувствовать себя в материнской утробе, как родной матери, так и самой Земли.

Когда Эмили жила в Южной Дакоте и звалась Эхои, она была еще слишком мала, чтобы принять участие в «очищении» и войти в «хижину для потения». И только в Нью-Йорке, в турецкой бане, украшенной восточными орнаментами, когда ее нежная детская кожа была до красноты обласкана обжигающим паром, насыщенным ароматами розы, мускуса, бергамота, лаванды и лесного мха, девочка-лакота приобрела опыт «вторичного рождения», что достигается прохождением ритуала инипи.

Впервые за все время, прошедшее с момента, когда ее соплеменники двинулись в путь, чтобы найти гибель в кровавой бойне у ручья Вундед-Ни, Эмили без страха взглянула на этот мир и незнакомых людей, которые отныне ее окружали.

Когда служащая доктора Энджела попросила Эмили покинуть сводчатый зал бани, девочка улыбалась. Она продолжала улыбаться, и увидев Джейсона. И все еще улыбалась, когда они вышли на заснеженную улицу.

— Ну а теперь, — сказал фотограф с воодушевлением, — пора в приют!

После того как он отдаст девочку в надежные руки, предварительно сделав ее снимок не без помощи глицериновой слезы, сползающей по щеке, он спустится к пирсу судоходной компании «Инман Лайн», где было пришвартовано судно, идущее в Ливерпуль.

Уж он-то обязательно постарается прийти в порт пораньше, с хорошим запасом времени. Джейсону всегда нравились недолгие часы перед отбытием поезда или парохода, когда ты наслаждаешься предвкушением путешествия; да и есть ли что-то приятнее этих бездумно расточаемых минут, когда ты бродишь под высокими закопченными от дыма окнами вокзала, разглядывая снующую толпу, а то вдруг угодишь в самую ее гущу, когда тебя задевают, едва ли не хлещет по тебе чужая одежда: дорожное пальто, полудлинный сюртук, блуза железнодорожного рабочего или отделанная золотым галуном форма морского офицера, все эти зонтики и кожаные саквояжи; внезапно ты ощущаешь на губах легкий, волнующий привкус рисовой пудры, терпкий запах духов — и вот ты уже настраиваешь камеру, чтобы запечатлеть неожиданный ракурс шляпки, обессмертить миг, когда ветер пленительно вздымает вверх вуалетку, защищающую ее владелицу от паровозных искр, или превращает в птицу батистовый платочек с вышитой корзиной цветов или графским гербом, и тогда эта невообразимая смесь, сотканная из спешки, изысканности и тревожного ожидания, вызывает у тебя острое желание выпить, но желание по-своему утонченное, не лишенное шика; и ты направляешься в буфет, выпиваешь две-три рюмки марочного коньяка либо бокал шампанского, и жизнь вновь кажется тебе прекрасной.

Вечером, если Гудзон скует льдом, отплытие задержится, возможно, на целые сутки, однако две тысячи пассажиров смогут с комфортом разместиться на борту судна, где им будут предложены закуски и развлечения, словно «Сити оф Пэрис»[23], один из самых больших и быстроходных лайнеров своего времени, с пятью палубами и двумя дымовыми трубами, уже находился в открытом море.

Логически рассудив, что сиротские приюты, скорее всего, обретаются в самых бедных нью-йоркских кварталах, Джейсон Фланнери и Эмили направились в Нижний Ист-Сайд.

По дороге им встречались люди, которые прорывали в сугробах что-то вроде ям, куда закладывали деревяшки и всякий мусор, а затем все это поджигали, чтобы растопить снег.

Чтобы спросить дорогу, Джейсон заглянул в один из полулегальных игорных домов, которые росли тут как грибы; за два цента там можно было получить порцию желтоватой жидкости, в которую содержатель притона добавлял какое-то вещество, что делало ее пенной и хотя бы с виду похожей на пиво.

Ему пришлось выпить этого фальшивого пива на десять центов, что соответствовало примерно пяти пинтам, когда наконец в одном из притонов на углу Бауэри-стрит итальянец в рубахе с пышными рукавами и в широких подтяжках сказал, что на Уорт-стрит в здании под номером сто пятьдесят пять находится «Дом промышленности квартала Файв-Пойнтс», одна из самых действенных и заслуживших всеобщее признание благотворительных организаций, которая занимается воспитанием беспризорных детей. По словам итальянца, приют размещался в прекрасном шестиэтажном особняке, где помимо школьных занятий девочек обучали шитью, а мальчиков — сапожному делу.

Вот уже семь или восемь лет приют «Файв-Пойнтс» специализировался на приеме в свои ряды маленьких азиатов, чьи родители, ставшие жертвами «Акта об исключении китайцев»[24], запретившего въезд в страну китайским наемным рабочим, покинули Калифорнию, куда когда-то приплыли.

— Ваша девчонка — китаянка, так что ее примут без лишних разговоров.

— Нет, она не китаянка.

— Какая разница, похожа на китаянку, и ладно. Напяльте на нее халат, расшитый драконами, — и дело в шляпе. Все это вы найдете у Вонга в лавчонке на антресолях, двумя улицами ниже Бауэри-стрит. Да халат-то выберите голубой, и чтоб драконы желтые, — прибавил итальянец, оглядев девочку с видом знатока.

И верно, девочка с черными густыми волосами, круглым личиком и слегка раскосыми глазами вполне могла сойти за китаянку.

Но китаянка или не китаянка, а только Эмили еще не исполнилось шести лет, но даже если бы и исполнилось, что, кстати, не было настолько невероятным, если обратить внимание на ее взгляд, порой не по-детски зрелый, все равно у Джейсона не имелось документов, чтобы это подтвердить. Дело в том, что организации, ответственные за выживание и образование уличных детей, не были приспособлены для ухода за такими малышами.

У Джейсона еще оставалось немало времени до того, как он должен был подняться на борт «Сити оф Пэрис», и поэтому он решил не отчаиваться и обратиться в другие благотворительные учреждения, которые имелись на каждой здешней улице.

Большинство занималось формированием «сиротских поездов», которые транспортировали беспризорников в сельскую местность Среднего Запада. Эта форма надзора за сиротами имела успех. Ребята были рады обрести новые семьи, а те, в свою очередь, с удовольствием получали в их лице дармовых помощников (на первых порах работавших с большим рвением).

Часто потенциальные приемные родители писали в приюты, выражая свои пожелания:

С радостью возьмем в семью белокурую голубоглазую девочку, которая станет нашим домашним ангелом, но в то же время этот ангел не должен быть слишком хрупким, ведь ему понадобятся силы для прополки люцерны, дойки коров и заготовки кукурузы на силос. Если не найдется блондинки, будем рады и крепенькой брюнетке…

Причиной этого энтузиазма была не только выгода от участия приемыша в полевых работах: на фермах Миннесоты (и не только) хозяева и работники ели за одним столом, и фермеры предпочитали видеть напротив себя приятную мордашку девочки или мальчугана, а не насупленную физиономию пожилого батрака, вечно всем недовольного — условиями труда, климатом, зарплатой, жильем, кормежкой или вздорным нравом хозяйки.

Но Эмили не была белокурой, да и «крепенькой» тоже.

Дамы-благотворительницы в жилетках цвета сливы и черных галстуках только сочувственно качали головой.

Это притворное сострадание напомнило Фланнери время, впрочем, совсем недавнее, когда они с Флоранс обивали пороги лондонских журналов в надежде продать фотографии. Но его снимки не отвечали требованиям журналов, это было совсем не то, чего они хотели, — слишком уж они были «интимные», ориентированные на индивидуальность, выражение лица и выразительность взгляда. Все это, по мнению редакторов, представляло интерес лишь для живописи, а фотография была обязана смотреть на мир шире, охватывая все его многообразие: толпы людей, шествия под знаменами, митинги с плакатами, многолюдные праздники, возможно, даже казни (при условии их публичности, разумеется, и желательно в экзотической обстановке), шумные чествования, свадьбы, но уж никак не портрет девочки-нищенки с соплей под носом, забившейся в подворотне в ожидании открытия ночлежки, чтобы получить полфунта хлеба, оскребки сыра да кружку холодной воды, — а ведь это была любимая фотография Джейсона Фланнери, единственная, на которой он, взяв тоненькую кисточку, белой гуашью вывел свое имя.

Уже совсем стемнело, когда сестры-благотворительницы Нью-Йоркской больницы подкидыша, разместившейся в величественном шестиэтажном здании на углу Восточной 68-й улицы и Лексингтон-авеню, наконец согласились взять Эмили на свое попечение.

Если уж им не удастся быстро довести ее до кондиции и отправить на «сиротском поезде» в качестве «крепенькой брюнетки», ее оставят в больнице, где она будет помогать работницам в стирке и починке белья других детей. А то, что она не говорит по-английски, даже хорошо: по крайней мере, хоть не будет надоедать персоналу глупым нытьем.

Джейсону Фланнери пришлось вывернуть карманы наизнанку, чтобы достойным образом отблагодарить милосердных покровительниц больницы подкидыша.

Потом, рассудив, что момент для фотографирования Эмили с ползущей по щеке глицериновой слезой все равно упущен, поскольку щека эта стала слишком чистой, слишком выдраенной, и что все равно света уже недостаточно для работы с камерой, Джейсон церемонно распрощался с монахиней, принявшей девочку, в последний раз посмотрел на Эмили, мысленно пожелав ей удачи, не очень, впрочем, в это веря — но ведь он сделал для нее все, что мог, — и не без удовольствия вышел на заметенную снегом улицу, чувствуя себя свободным как птица.

6

В отведенной ему каюте находились две койки, и Джейсон с нетерпением ждал появления пассажира, с которым ему предстояло делить узкое помещение, расположенное на уровне ватерлинии; клепаная обшивка уже дребезжала, хотя двигатель еще не работал в полную силу. Но стоит цилиндрам паровой машины привести в движение огромные шатуны, и это будет уже не дрожь, а мощнейшая вибрация, и тогда каюта пойдет ходуном. Затренькают на туалетной полке стаканы для зубных щеток, замигает электричество, застучат дверцы шкафов, а книга поползет по прикроватному столику, в то время как за мелко дрожащим иллюминатором будут двоиться городские огни.

В одной из семи или восьми труб, оплетающих каюту, раздавалось кишечное урчание — скорее всего, по ней проходил пар: такая горячая, что до нее нельзя было дотронуться. Наверняка эта труба еще послужит в начале путешествия, когда «Сити оф Пэрис» приблизится к зоне айсбергов — батареи парового отопления в каютах второго класса выглядели несолидно.

Джейсон очень надеялся, что шум труб еще усилится в дальнейшем и при необходимости сможет перекрыть храп его компаньона по ночлегу. Спать (вернее, не спать) рядом с храпящим человеком было одной из двух вещей, которые он не переносил. Вторым был запах рвоты.

Однако первое, как и второе, практически неотделимо от морских вояжей, вот почему фотограф выбрал для своего путешествия одно из самых быстроходных судов на Северной Атлантике — чтобы оно закончилось как можно скорее.

Раз уж Джейсон явился первым, он с полным правом завладел нижней койкой; это избавит его от акробатических трюков на узенькой шаткой лесенке, к тому же в случае кораблекрушения он быстрее окажется на ногах, чтобы с большим успехом бороться за существование.

Он присел на край постели, и накрахмаленные простыни под ним скрипнули, словно глазированное пирожное, когда в него вгрызаются зубами.

Джейсон просто обожал десерты и чувствовал себя в Америке по-настоящему обделенным, этой стране было еще очень далеко до кондитерской роскоши доброй старой Англии — арахисовые леденцы и прочие пончики из кукурузной муки не шли ни в какое сравнение со силлабабом из взбитых сливок и белого вина или сливовым пудингом.

В ожидании предполагаемого сожителя Джейсон открыл старый номер рождественского ежегодника журнала «Битонс», который жена имела обыкновение ему дарить на каждое Рождество.

В самом Рождестве Христовом Флоранс усматривала лишь легенду, но легенду настолько яркую и великолепную, что она решила сделать ее основой для придуманного ею праздника сказок и рассказчиков.

В течение двух недель, предшествовавших Рождеству, она устраивала пять-шесть праздничных обедов, во время которых каждый приглашенный, следуя строгой очередности, должен был встать из-за стола и рассказать какую-нибудь невероятную историю. Неспособная что-либо придумать самостоятельно, Флоранс черпала вдохновение в журналах, которые специализировались на публикации новелл. Одним из них как раз и был рождественский ежегодник журнала «Битонс», который по случаю Рождества 1887 года опубликовал три рассказа, из которых самым длинным оказался «Этюд в багровых тонах» некоего доктора Конан Дойла, державшего в Портсмуте частный медицинский кабинет.

Перед тем как дать журнал Джейсону, Флоранс сама прочитала рассказ, и он до такой степени ее пленил, что она почти забыла о своей болезни. Она, давно отказавшаяся от услуг врачей, сказала, что охотно проконсультировалась бы у этого доктора Дойла, если бы он оказался настолько же успешным в медицинской практике, как в сочинительстве. Все это она произнесла, посмеиваясь, ибо и она, и Джейсон знали, что для того, чтобы поддержать в ней жизнь хотя бы еще пару недель, врачу уже было недостаточно просто быть «успешным в медицинской практике».

С творчеством врача из Портсмута ему так и не удалось познакомиться: вечером двадцать пятого декабря у Флоранс случился новый припадок, и ее пришлось госпитализировать.

Перед тем как завернуть жену в одеяло и на руках перенести в фиакр, он бережно убрал журнал с новеллой Дойла в ящик стола, тайно подозревая, что это было последним подарком Флоранс.

Действительно, через несколько дней она умерла, и Джейсон, разумеется, больше не вспомнил об «Этюде в багровых тонах».

И, лишь разбирая свои бумаги перед отбытием в Америку (по известным причинам он никогда не отправлялся в путешествие, и уж тем более морское, не приведя в порядок бумаг), он неожиданно наткнулся на этот экземпляр рождественского ежегодника.

Машинально сунул его в багаж, ибо по опыту знал, что в дорогу лучше брать книжки небольшие и развлекательные по содержанию (именно таким ему представлялся «Этюд в багровых тонах»), чем какой-нибудь фолиант, возможно, неудобоваримый, который станет для него столь же обременительным, как и его компаньон по путешествию — скучный, вечно ноющий и нерасторопный.

Перелистывая журнал, Джейсон задержал взгляд на иллюстрации с изображением пейзажа, напомнившего ему североамериканские прерии, посреди которых находился мужчина с маленькой девочкой на плечах.

Заинтригованный картинкой, сразу вызвавшей воспоминание о недавнем совместном пребывании с Эмили (по правде говоря, ему бы и в голову не пришло положить по обеим сторонам от своих ушей ее вонючие ляжки, до тех пор пока она, осмелевшая и взбодрившаяся, не вышла из напоенной ароматами бани доктора Энджела), он сразу приступил к чтению текста на той странице, которую случайно открыл, то есть с первой главы второй части.

«В этом пустынном краю безмолвия, — писал доктор Конан Дойл, — насколько хватало глаз, расстилалась плоская безбрежная равнина, серая от покрывавшей ее солончаковой пыли…»

Дальше автор переходил к описанию дороги, занесенной пылью до самого горизонта, где повсюду встречались выбеленные солнцем остовы животных и человеческие останки, и по этой дороге брел некий Джон Ферье, сопровождаемый маленькой девочкой-сиротой, — единственные выжившие из группы странников, все члены которой погибли от голода или жажды.

Но в тот момент, когда эти двое уже смирились с неизбежностью смерти, перед ними возник «караван, двигавшийся в западном направлении. Но что это был за караван! …Не просто какие-нибудь переселенцы, а именно кочевой народ, который жестокие обстоятельства вынудили отправиться на поиски новой родины. …Во главе колонны ехали человек двадцать вооруженных людей; лица их дышали суровостью и были столь же темны, как и их одежда».

Текст доктора Дойла уточнял, что это были мормоны, затем автор предоставил слово одному из героев — мужчине, который указал на девочку стволом ружья и спросил: «Это твой ребенок?» На что вышеупомянутый Джон Ферье ответил с вызовом: «Разумеется, мой! И знаете почему? Потому что я ее спас. И теперь никто не вправе ее у меня отнять: с сегодняшнего дня она для всех — Люси Ферье».

Джейсон вновь мысленно представил себе Эмили, выходившую из турецкой бани. Ничего общего с прелестной фарфороволицей блондинкой Люси Ферье у нее не было. Верно и то, что она не была героиней рассказа, плодом воображения портсмутского врача, который занялся писательством, изнывая от скуки в своем частном кабинете без пациентов.

Не в пример Люси, имевшей читателей, никого не могла взволновать судьба Эмили, жалкой девчонки сиу-лакота, существа едва ли не самого ничтожного, читай, презренного на американской земле; она не стоила и тех тридцати долларов, которые пришлось бы выложить до отмены рабства за самого никудышного раба, она ценилась куда дешевле мула и даже индейки.

Но Джейсон ощущал себя одним из звеньев этой невероятной цепочки — состоявшей из индианки Шумани, учительницы в коричневом платье, доктора, пастора англиканской церкви и лошадиного кондитера, — обеспечившей Эмили выживание, что давало ему право отнести на свой счет слова Джона Ферье, сказав: «Это мой ребенок, потому что я ее спас. И отныне она — Эмили Фланнери».

Но ведь ничего подобного Джейсон себе не говорил, его ни разу не посетила эта мысль — ни в поездах, в которых они вместе ехали, ели и спали, ни в бане доктора Энджела, ни в приюте Нью-Йоркской больницы подкидыша. Особенно в «Подкидыше», когда он всеми силами старался показать окружающим, что между ним и Эмили не существовало более тесной связи, чем простое соединение рук.

Тогда он думал только об одном, и по мере того, как приближался час отплытия «Сити оф Пэрис», мысль приобретала характер наваждения: найти приют и определить туда девочку.

А на деле — найти место, где ее оставить.

Монахини «Подкидыша» уверили его, что их учреждение — лучшее в Нью-Йорке, и он ушел оттуда со спокойной душой, подозвал фиакр с надетыми на колеса санными полозьями и велел доставить себя к причалу Гудзона.

Поцеловал ли он Эмили в лоб, когда они прощались?

Прошло два-три часа, не больше, а между тем он не мог уже точно вспомнить, что произошло в момент, когда он расставался с девочкой.

Джейсону смутно помнилось, что он взял ее за плечи — ладони еще хранили память о прикосновении к остро выступающим ключицам худенького тела; вот только зачем: чтобы подтолкнуть к сестрам милосердия или, напротив, развернуть к себе и еще раз взглянуть на нее, взглянуть пристально, чтобы уже не забыть?

Теперь он этого не знал.

Примерно то же случилось с ним у изголовья умирающей Флоранс: как он ни пытался, он не мог вспомнить мгновение, когда сердце молодой женщины перестало биться и доктор Леффертс сказал ему: «Это конец, Джейсон, мне жаль, правда очень жаль».

Момент смерти Флоранс полностью стерся из его памяти, как это бывает, когда под действием слишком ярких лучей засвечивается фотопластинка, отныне неспособная предложить зрителю ничего хоть сколько-нибудь различимого, кроме однообразной белизны.

А ведь он был с женой до самого конца, он помнил, как гладил ее по руке, становившейся все холоднее, ее скрюченные пальцы, помнил так же отчетливо, как хрупкие плечи Эмили, костлявые и горячие.

Следующим образом, являвшимся сразу после негнущихся рук, был гроб, к которому привинчивали крышку, и в голове его тогда раздался истошный крик: «Подождите, подождите, я ей даже не закрыл глаза!»

И так было на протяжении всех трех лет: он помнил в мельчайших деталях агонию Флоранс, последние двое суток борьбы, полной отчаяния и совершенно бесполезной. («Не бросайте меня, — молила она каждый раз, когда кто-нибудь из служителей больницы входил в палату, — не оставляйте меня, я еще так хочу жить!»), но сам момент смерти жены растаял для него, словно утренний сон, словно этой смерти и не было вовсе.

На борт «Сити оф Пэрис» Джейсон поднялся с намерением получить от плавания столько удовольствия, сколько компания «Инман Лайн» была в состоянии предложить двум сотням пассажиров второго класса, к которым он относился. Но, стоило вновь склониться над иллюстрацией рождественского ежегодника журнала «Битонс», лежавшего у него на коленях, и подумать о том, что Люси доктора Дойла и его Эмили были примерно одного возраста, как он тут же осознал, что не сможет участвовать ни в одной из игр, организованных для развлечения публики (в нарды, в кругляшки́, в лягушку «с морским уклоном» — жетоны-подковки в которой были заменены на жетоны в виде спасательных кругов), пока не заполнит два пробела в своей памяти: поцеловал он Эмили перед тем как с ней расстаться и уснул ли он в мгновение, когда его жена испустила последний вздох.

Неожиданно ему пришла мысль еще раз увидеться с Эмили и достойно попрощаться с ней, как того заслуживала если не она (она-то, разумеется, ничего собой не представляла!), то, во всяком случае, их непродолжительное совместное существование.

Пароход по-прежнему стоял у причала, попыхивая черными с белыми полосами трубами, дым над которыми, казалось, замер в той же неподвижности, что и река.

Джейсон поднялся на самую верхнюю палубу, где находился ходовой мостик, чтобы выяснить у одного из служащих, насколько может продлиться задержка отплытия судна. В курилке он поговорил с молоденьким лейтенантом флота, который сообщил о распоряжении капитана свести к минимуму эту задержку и о том, что, несмотря на возникшие неблагоприятные обстоятельства, судно выйдет в плавание в ближайшие часы.

Собравшись на верхней палубе, кое-кто из пассажиров, выходивших из столовой, где закончилась первая обеденная смена, решил развлечься, бросая на лед разные предметы. Они заметили, что самого обычного крокетного шара было довольно, чтобы ледяная поверхность Гудзона пошла звездочками, а затем треснула; и все удивлялись, как столь хрупкий лед мог взять в плен мощный океанский лайнер со стальным форштевнем и водоизмещением больше десяти с половиной тысяч тонн.

— Дело вовсе не в недостаточной мощности, — терпеливо объяснял лейтенант, — но даже такой лед при низкой скорости во время маневра отплытия может создать опасную ситуацию, способную привести к столкновению судна с дамбой или другим кораблем. Сейчас навстречу вышел ледокол, чтобы проложить нам канал. Отплытие задержится всего на несколько часов, которые мы впоследствии легко наверстаем.

Офицер счел нелишним добавить, что, пока судно остается на приколе, для пассажиров первого и второго классов в барах предусмотрена бесплатная выпивка.

— Боюсь, что я забыл в отеле, где провел ночь, кое-какие важные документы, — сказал Джейсон лейтенанту. — Как вы думаете, мне хватит времени, чтобы их забрать?

— Лучше послать за ними стюарда, — ответил офицер. — Если уж к отплытию недосчитаются кого-то из пассажиров, путь это будет он, чем вы. Напишите мне название и адрес отеля, а также номер, в котором вы останавливались.

— Глупость, конечно, с моей стороны… но ведь я брал номер на одну ночь и не обратил внимания на цифру. К счастью, само место я запомнил и легко найду улицу.

— Будь по-вашему, — сказал лейтенант. — Но вы несете за это полную ответственность. Вернитесь на борт самое позднее через три часа. Пароход ждать не будет. Мы огорчимся, если придется оставить вас на берегу, — добавил он с казенной улыбкой.

7

Трех часов, как показалось Джейсону, было более чем достаточно, чтобы добраться до Восточной 68-й улицы, поцеловать Эмили в лобик и вернуться на пирс; все это было так, если не принимать в расчет пургу.

Стоило зажечься уличным фонарям, как население — муниципальные служащие, коммерсанты, консьержи жилых домов и особняков — всем миром взялось за лопаты; так что снег, валивший все гуще и гуще, стал скапливаться на тротуарах, оттесняя прохожих к проезжей части, где, прибитый непрерывно снующими трамваями, лошадиной мочой и навозом, он образовал длинную полосу коричневой жижи.

Увязая в этом липком, тошнотворном месиве, Джейсон с трудом пробирался по улицам, вдоль которых тянулись пустыри либо погруженные во мрак верфи, порой попадая в места, где свет от фонарей, тысячекратно отраженный в снежных кристаллах, оказывался настолько ярким, что становилось больно глазам.

Джейсон миновал портовый район и, двигаясь по Западной 14-й улице, стал углубляться в Манхэттен, минуя квартал скотобоен. От жирных паров, сочившихся из всех щелей кирпичных зданий, смрадного дыхания угловатых паровозов, перевозивших вагоны со скотиной по рельсам прямо посреди улицы, фотографу показалось, что воздух стал заметно теплее.

Каждый миг он боялся, что вот-вот раздастся гудок, возвещающий, что судно готово сняться с якоря. Это повлекло бы за собой массу трудностей. Продолжить свое пребывание в Америке Джейсон не мог: расходы на железнодорожные билеты и еду для девочки, турецкую баню (цена за одно посещение, объявленная служащей доктора Энджела, как минимум должна была бы соответствовать пожизненному пользованию баней) и особенно пожертвование, сделанное сестрам милосердия в благодарность за то, что они приняли Эмили, почти полностью истощили его долларовый запас, хранимый на случай непредвиденных обстоятельств.

А ведь еще совсем недавно, точнее, почти всю свою прошлую жизнь Джейсон Фланнери отличался крайней осторожностью.

Вдоволь посмеявшись над его опасениями, почти всегда, кстати, безосновательными, Флоранс с ними смирилась и только улыбалась, когда Джейсон, не достав места в конце ряда, боялся, что именно в тот вечер, когда они будут в театре, там случится пожар, — он где-то вычитал, что жизнь театров редко превышает тридцать лет, и большинство кончают ее, обратившись в пепел.

Но, потеряв Флоранс, он одновременно утратил и навязчивые мысли о возможном в любой момент несчастье: несчастье произошло, самое ужасное из всех, и было уже не важно, что его ждет в дальнейшем.

Незадолго до отъезда в Америку Джейсон побывал в театре «Ковент-Гарден», где давали «Сомнамбулу» Беллини. Место ему досталось настолько неудачное, что он мог не сомневаться, что, если вдруг возникнет задымление и поднимется паника, как это уже случилось в 1808 году в этом же театре, когда при пожаре в толчее погибли двадцать три человека, толпа его раздавит.

Между тем уже через несколько мгновений после начала он совершенно перестал об этом думать, а когда голос Эммы Альбани[25] при последних звуках финала Ah non guinge[26] утонул в буре рукоплесканий, Фланнери разделил общий восторг, начисто забыв, что как раз выкрики, свист и аплодисменты больше всего и отвлекают внимание дежурных пожарников.

В северную часть Манхэттена он решил подняться по 9-й авеню, внимательно считая улицы, которые пересекал: хотя везде и были таблички с названиями, большую их часть занесло снегом.

Иногда Джейсону приходилось останавливаться, справляясь с головокружением, возникавшим у него, когда он пробирался между высокими стенами тесно прижатых друг к другу домов, которые словно множились, уходя в бесконечность.

Вскоре он уже входил через юго-западный вход в Центральный парк — теперь он был всего в десятке улиц от 68-й.

Возле Пруда[27] опрятно одетый пожилой человек толкал перед собой небольшую тележку на четырех колесах, наподобие тех, в которые впрягают собак, чтобы катать детей. На тележке стояли ящички с просветами, в которых, судя по звукам, копошились живые существа.

Разумеется, по причине темноты человек этот, должно быть, принял Джейсона за бродягу, подошел к нему и, не сняв шляпы и даже не приложив руки к полям, предложил ему жалкую сумму за то, чтобы он помог ему выпустить на свободу птиц, закрытых в ящичках.

— Пойдет ли это им на пользу? — засомневался Джейсон и тут же задал себе вопрос: а смогут ли предоставленные самим себе пернатые добыть пропитание в заснеженном парке? И не будут ли они немедленно отстреляны сидящими в засаде «охотниками», которые только и ждут, чтобы те взлетели: это же своего рода спорт — стрельба по живым голубям, охота ночная и подпольная одновременно.

Но незнакомец протянул визитку, на которой значилось, что он, Юджин Шьеффелин, — доктор фармацевтических наук, специалист в области генеалогии, биограф и орнитолог, а также президент Американского общества акклиматизации.

В марте ему уже удалось выпустить на волю шестьдесят скворцов.

Этой ночью он намеревался дать свободу зябликам и снегирям, доставленным из Англии и Франции, и он надеялся, что птицы вскоре дадут потомство, к огромному удовольствию посетителей парка, прославив заодно и Американское общество акклиматизации.

Джейсон, в свою очередь, сообщил, что и у него было в планах акклиматизировать в Англии некое маленькое создание американского происхождения, которое он тоже в каком-то смысле собирался выпустить из клетки, о, разумеется, это было еще под вопросом, ведь пароходный гудок мог положить всему конец, но такая мысль вдруг неожиданно пришла ему в голову, когда он сворачивал вправо, поравнявшись с парком Гамильтон, чтобы перейти с 9-й улицы на 8-ю, и она прочно засела в нем, словно стрела индейца, добавил он с немного принужденной из-за холода улыбкой.

Это загадочное признание, похоже, вполне удовлетворило Юджина Шьеффелина. Он пожелал Джейсону, чтобы у того все сложилось удачно с его «маленьким созданием», как и у него самого со скворцами.

— Самое главное, мой дорогой друг — суметь доставить вашего подопечного в наилучшем состоянии до того места, где, как вы надеетесь, он сумеет прижиться и оставить потомство. А уж после полагайтесь во всем на матушку-природу. Оставьте у себя мою визитку и при возможности дайте знать, как проходит ваш опыт по акклиматизации.

Сложив вместе большой и указательный пальцы, Шьеффелин сделал в ночной мгле короткий жест, нечто вроде благословения, и, что было еще более благотворным для Джейсона, указал прямой путь, дабы, перейдя Центральный парк, сразу выйти на угол 68-й улицы и Лексингтон-авеню.

Джейсон Фланнери приблизился к «вертушке подкидышей», где обессилевшие, отчаявшиеся или неимущие матери уже почти двадцать лет оставляли своих младенцев.

Дернув за шнурок, он подумал, что в здании тут же зазвенит колокольчик. Он ничего не услышал, но зато деревянный турникет сделал оборот, и откуда-то изнутри раздался спокойный голос:

— Не бойтесь за вашего ребенка, о нем здесь позаботятся. Просто положите его на лоток.

— Я не собираюсь оставлять ребенка, — сказал Джейсон, — напротив, я хочу забрать того, кого недавно…

— Мы не возвращаем, не сдаем на время и не продаем детей, — ответили тут же, не дав ему закончить и делая упор на каждом глаголе.

Голос принадлежал монашке, сразу заключил Джейсон, так как на нем, помимо определенной властности, лежала печать особой религиозной приятности, но вот чего он не смог определить, так это возраста говорившей — была ли это пожилая сестра или послушница: все эти женщины говорили похожими ясными голосами и слегка в нос, как маленькие девочки.

— Пять или шесть часов назад, — не отступал Джейсон, — я оставил на ваше попечение ребенка, но потом передумал.

— Мы не возвращаем детей, которые нам однажды были доверены. Иначе это было бы слишком удобно: нам бы их просто оставляли на время, чтобы сходить за покупками или отправиться на свидание, чтобы… ну, короче, вряд ли стоит уточнять, на какого рода свидание могла бы отправиться мать, которая не осмелилась прийти на него со своим младенцем. «Подкидыш» — не ясли. Мы держим здесь детей до тех пор, пока они не обретут новый семейный очаг.

— Как же, знаю: «сиротские поезда», например. Но я способен предложить Эмили нечто большее, чем поезд: океанский лайнер, каюту на борту судна, которое ночью отплывет в Ливерпуль.

— Ливерпуль, что в Пенсильвании?

— Нет, что в Англии, сестра, — с раздражением поправил ее Джейсон (он все больше боялся с минуты на минуту услышать сигнал парохода, а еще больше — того, что он уже слишком далеко от пристани, чтобы его услышать). — Очень рекомендую вам однажды побывать в Англии. Многие считают ее преддверием рая. По крайней мере, то место, где живу я.

— Не богохульствуйте, — еле слышно пролепетала монашка.

— Если бы это было возможно, я бы показал вам фотографии, мою деревню, усадьбу, они всегда при мне, но сейчас, правда, они уже на корабле. Так неужели вы не позволите мне забрать девочку?

— Нет, не позволю, — проговорила монахиня. — В таком случае я нарушу устав.

— Разрешите хотя бы поцеловать ее на прощание.

— Вы уверены, что она этого хочет?

— Не уверен, — честно признался он. — Не думаю, что нежности в большом почете у ее народа, впрочем, как и у сестер милосердия, как мне кажется.

— Вы слишком плохо о нас думаете: дружеские объятия у нас не запрещены.

— Ладно, дайте мне обменяться с Эмили дружеским объятием.

— Я не имею права этого делать.

— Да чего вы не имеете права делать?

— Открывать ночью двери приюта. Да еще и ради дружеских объятий.

Она замолчала. Джейсон просто стоял и ждал. Долгие минуты ничего не происходило, разве что снег, соскользнувший с фронтона, попал ему за воротник и неприятно холодил шею.

Возможно, сестра уже давно скрылась во внутренних покоях приюта, подобно испуганной улитке, спрятавшейся в своем домике, или же она пошла в часовню вымолить у Бога прощения за то, что собиралась сделать?

Наконец она открыла.

Несмотря на платье и мантию, сшитые из матовой черной материи, самой унылой, какую только можно себе вообразить, несмотря на шляпу с широкими мягкими полями, завязанную под подбородком, тоже черную, хотя и менее тусклую, несмотря на закрывавшую лицо вуаль того же цвета, но почти прозрачную, Джейсон умудрился разглядеть, что у монашки была хорошенькая, усыпанная веснушками рожица. И он сразу пожалел о том, что, вполне вероятно, у нее возникнут по его причине серьезные неприятности. По его мнению, очаровательным девушкам ни в коем случае не следовало испытывать неудобств.

Монахиня сделала ему знак следовать за ней. За девушкой тянулся тонкий шлейф запаха пота и крахмала — наверняка под мантией был надет облегающий грубошерстный свитер домашней вязки и уж наверняка полотняная сорочка.

Она сказала, что ее звали Айрин, но в приюте ей дали новое имя — Дженис, поскольку в «Подкидыше» уже были две Айрин; так же поступали и с воспитанницами, если слишком многих звали одинаково, — порог терпимости останавливался на числе «пять».

— Не произойдет ли этого и с Эмили? — спросил Джейсон.

— Боюсь, что новенькая, которую вы нам доверили, будет уже шестой Эмили, — улыбнулась сестра Дженис. — Матушка как раз говорила об этом после вечерни. Похоже, вашей Эмили дадут имя Абигейл. Вам нравится? Абигейл означает «Радость Отца Небесного».

Проследовав по нескончаемому темному коридору (пока они шли, Джейсон, заглянув в приоткрытую дверь, сразу узнал обшитую деревянными панелями комнату, где совсем недавно официально передавал Эмили приюту, и увидел длинный узкий журнал регистрации черного цвета, в который сестра милосердия внесла все, что ему было известно о девочке и той бойне, в которой ей чудом удалось выжить, — слово «чудо» монахиня выписала с особым старанием), они тихо проскользнули в дортуар для воспитанниц.

Дортуаром оказалась просторная комната с очень высоким потолком, отчего кроватки, равно как и их обитательницы, выглядели особенно жалкими и тщедушными. Над некоторыми постелями были натянуты пологи из тюля, предназначенные для защиты самых маленьких от ночных насекомых, поскольку, чтобы подготовить сироток к суровым условиям их будущей жизни в деревне, окна спальни на всю ночь оставляли приоткрытыми — их закрывали, только если температура достигала рокового уровня в тридцать два градуса по Фаренгейту[28].

Сестра Дженис подвела Джейсона к кровати Эмили. Девочка спала на спине, прижав руки к худенькой груди.

— Можете попрощаться с ней, — прошептала монахиня. — Только не вздумайте ее будить: это большая редкость, чтобы ребенок, выдержавший столько потрясений, смог спокойно уснуть в первую же ночь в незнакомом месте.

— Что вы подразумеваете под словами столько потрясений, сестра Дженис?

— Как что? Я до сих пор не могу без дрожи вспоминать то, что вы нам рассказали: само сражение, конечно, смерть матери, потом долгое путешествие с вами. Вы должны ей казаться одним из агрессоров.

Еще мгновение — и Джейсон расцеловал бы монашку: она подала ему блестящую идею, которой ему как раз и не хватало, чтобы забрать отсюда Эмили раньше, чем она превратится в Абигейл.

— Но я на самом деле агрессор, — подтвердил он.

И Фланнери испустил долгий, нечеловеческий крик, в котором слились воедино и вой убиваемого зверя, и рев хищника, готовящегося его растерзать.

Перейдя за долю секунды от сострадания к безраздельному ужасу, сестра Дженис издала ответный вопль, утвердивший и многократно умноживший воцарившийся в спальне хаос, вызванный первым диким криком фотографа.

В следующее мгновение в дортуаре Нью-Йоркской больницы подкидыша поднялся невообразимый переполох: внезапно разбуженные старшие девочки попрятались под простыни, отчаянно визжа, в то время как младшие под балдахинами сидели в своих гнездах и рыдали во весь голос.

От кроватей, стоявших рядами, пошел острый запах горячей мочи: охваченные паникой все восемьдесят воспитанниц, кроме одной, которой как раз и оказалась Эмили, описались одновременно.

В первые секунды всеобщего смятения она оказалась единственной, кто сохранил самообладание. Эмили наблюдала за Джейсоном, пытаясь угадать, какова его роль во всей этой катавасии и должна ли она принять в ней участие. Девочка тоже широко раскрыла рот, готовая завопить вместе с остальными, если от нее этого ждали, но, поскольку твердой уверенности в этом не было, сдержала крик внутри себя, под трепещущими от напряжения мускулами шеи.

И тут Джейсон подал ей знак оставаться спокойной. Эмили поняла и сразу сглотнула слюну, загоняя в себя крик, которого вовсе не желал человек, приведший ее сюда, кого она считала кем-то вроде хранителя калумета[29].

Он взял девочку за руку, чтобы, с одной стороны, придать ей уверенности, а с другой — чтобы провести ее по темным коридорам приюта. Эмили тотчас же отдернула руку, вытерла ее о холщовую рубашку, в которую обрядили ее монахини, и потрусила рядом, заглядывая ему в лицо, словно в ожидании новых приказаний.

Сестра Дженис постепенно пришла в себя и зазвонила в большой колокол, возвещая, что в стенах приюта произошло нечто чрезвычайное.

Со всех сторон стали сбегаться монахини. Большинство были босы и с непокрытой головой, едва накинувшие свои черные платья с развязанными тесемками на спине.

Пропуская их, Джейсон прижался к стене, спрятав Эмили за собой. Никто не задал им ни одного вопроса. Вероятно, монахини попросту их не замечали, встревоженные тем, что могло им открыться там, в глубине здания, откуда с прежней настойчивостью доносились колокольный трезвон и крики детей; на бегу монахини обсуждали вероятность пожара, но, поскольку никто не чувствовал дыма, все спрашивали себя, не вселился ли демон в кого-нибудь из воспитанниц.

Фланнери вдруг подумал, что первое, что увидят монахини в дортуаре для девочек, будет сестра Дженис, размахивающая руками посреди детей, еще более испуганных, чем она сама, поскольку им была неизвестна причина всеобщей паники; ах, как бы ему хотелось быть уверенным, что не ее подвергнут процедуре изгнания бесов!

— Путь свободен, — сказал он Эмили. — Бежим!

Джейсону пришлось слегка подтолкнуть ее в затылок. Девочка сразу же помчалась вперед. Он последовал за ней.

Когда они вышли на улицу, оказалось, что снегопад прекратился. Неподалеку от приюта служащие городской железнодорожной компании, орудуя огромными лопатами, расчищали пути трамвайной линии, соединявшей берега Гудзона. Следующий трамвай должен был подойти минут через двадцать, так что Джейсон и Эмили вполне успевали к отплытию «Сити оф Пэрис». По крайней мере, на это была надежда, как, впрочем, и на то, что раз уж по случаю непогоды вагоны на электрической тяге сменились конками, кондуктор проявит снисходительность к пассажирам, не имеющим ни билетов, ни мелочи, чтобы их купить, — бумажник фотографа с пятнадцатью долларами и всеми проездными документами бесследно исчез, без сомнения, украденный одной из сироток, которая в самый разгар паники ловко вскарабкалась ему на плечи, подобно маленькой когтистой белочке.

У всякой неприятности есть и своя положительная сторона: оказавшись на борту лайнера, Джейсон немедленно отправится к лейтенанту, разрешившему ему отлучиться, и расскажет, что все его документы были украдены, и тогда молодой офицер наверняка согласится заполнить и подписать у капитана свидетельство, которое позволит им с Эмили беспрепятственно добраться до Ливерпуля.

8

Эмили открывала для себя Англию, словно кошка, очутившаяся в неизвестном жилище, — с огромным любопытством и крайней осторожностью; у кошек любопытство обычно берет верх, то же происходило и с девочкой.

Первыми ее впечатлениями от Ливерпуля были небо, исполосованное мачтами судов, и сырая набережная Джордж-дока, где сходились в кучки и расходились отяжелевшие от толстой одежды люди с грубыми голосами, обменивавшиеся двумя-тремя словами на языке, немного похожем на язык американцев, только со свистящими и шелестящими звуками, которые напомнили Эмили присвист и шепот ветра, взбиравшегося на холмы Дакоты, чтобы затем сбежать вниз.

Язык ветра она понимала хорошо, но не могла понять, о чем говорили эти люди.

Девочка зашлась сухим хриплым кашлем, возможно, причинявшим ей боль, — как знать, раз она не разговаривала, даже не пыталась. Джейсон взглянул на нее с беспокойством. Если она заболеет, он себе этого не простит, не может же он, в самом деле, сказать себе, что, мол, все было определено заранее; да и мыслимое ли это дело — помещать ребенка сиу в условия английского климата, точно европейского снегиря в заросли американского Центрального парка?

Не стоит ли показать ее доктору Леффертсу?

У него не было ни малейшего желания вновь услышать хорошо поставленный голос врача, который он так же ревностно холил и лелеял, как другие холят свои шевелюру, руки или ботинки, словно стремясь сохранить эту единственную часть себя, выбранную ими из несметного количества неприглядных и мерзостных вещей, составляющих человеческую сущность, в состоянии, близком к совершенству.

Эмили перестала кашлять, несколько раз чихнув. Слава богу, подумал Джейсон, скорее всего, это обычная простуда, наверное, она подхватила ее во время плавания, да еще после снегопадов в Вундед-Ни и Нью-Йорке, вместе взятых.

В это зимнее утро свет, едва пробивавшийся сквозь дымовую завесу, был настолько тускл, что в большинстве лавок набережной зажглись газовые фонари, испускавшие желтоватое сияние. Капельки тумана, увлажняя его, делали золотистые, лоснящиеся круги света похожими на свежевыпеченную сдобу.

Эмили сложила правую ладошку лодочкой и, поднеся ее ко рту, дала понять, что проголодалась.

— Да, — сказал Джейсон, — да, я понял.

Он выбрал одну из таверн, выстроившихся вдоль Мерси, — «Голубой якорь», столы и скамьи которой были до блеска отполированы локтями и задами. В длинном узком зале с низким сводчатым потолком пахло мешками, непросохшим полом, грязной одеждой.

Девочка встрепенулась, как зверек во власти неудержимого желания. И успокоилась, только когда подали то, что Джейсон после недолгих колебаний заказал для нее: бекон, который по виду должен был, по его расчетам, напомнить ей вяленое мясо, к которому она привыкла, и немного грецких орехов в меду.

Он с удовлетворением наблюдал, как Эмили ела, гордый тем, что сумел выбрать пищу, доставившую ей удовольствие.

Похожее чувство он не раз испытывал в последние две недели, проведенные у изголовья Флоранс, когда по одному взгляду жены мог угадать, чего ей недоставало, и когда он был способен ей это дать.

Джейсон с ребенком прибыли в Лондон уже глубокой ночью, где по причине огромной пробки, устроенной водителями омнибусов, требовавшими, чтобы в их рыдванах установили систему обогрева, им едва хватило времени, чтобы доехать от Юстонского вокзала до Кингс-Кросса.

Там сели на поезд до Халла[30] (Восточный Йоркшир), откуда им предстояло добираться до Чиппенхэма.

В городке Чиппенхэм, в самом конце Мельничной дороги, находился принадлежавший Джейсону Фланнери большой коричневый кирпичный дом, давно утративший первоначальный цвет и словно вылинявший, унаследованный им от родителей.

Главное здание усадьбы Пробити-Холл, в которой многие усматривали величественные останки укрепления конца семнадцатого века, состояло из ре-де-шоссе[31] с примыкавшей к нему с одной стороны теплицей, где Джейсон устроил фотоателье, и двух верхних этажей — каждый на четыре окна с белыми рамами — и крыши с пологими скатами, где вздымались ввысь две трубы.

Сразу за домом начинались земельные угодья поместья площадью около четырех гектаров, включавшие старинные конюшни, луг, пересекаемый речкой Уэлланд, и небольшую летнюю постройку, окруженную садом, после смерти Флоранс пришедшим в упадок.

— Знаю, тебе здесь не понравится, — произнес Джейсон, открывая дверь и подталкивая Эмили в плечи, чтобы заставить ее войти в дом. — Кому из детей такое может понравиться? Я вырос здесь с ощущением, что меня зашили в холщовый мешок, куда сажают щенков, прежде чем утопить их в реке. Этим занимался отец, он обслуживал всю деревню. Может, потому, что река протекала по нашим землям. Просто помогал людям. Тем, кому это требовалось, разумеется.

Эмили смотрела на него открыв рот и ничегошеньки не понимая. И наверное, это было к лучшему: знай девочка английский, она бы, чего доброго, решила, что он собирается утопить ее в Уэлланде, как щенка.

До настоящего момента Джейсон не просто уважал ее молчание, он делал то же самое. Во время путешествия они были на равных — ни он, ни она не знали, что их ждет в самом ближайшем будущем, где все зависело от исправности гребного винта или колес. Но теперь, когда он привез ее к себе домой, он становился важной частью ее судьбы — активно действующей ее частью.

— Тебе, наверное, интересно, почему ты здесь оказалась? Да я и сам толком не знаю, зачем взял тебя с собой. Мне придется как-то объяснять соседям твое присутствие у меня дома. Племянница Флоранс? Неплохая идея. Но что делать с тем, что племянница не говорит, а бормочет что-то неудобоваримое, это-то как им объяснить? Неужели это действительно слова, которыми хотят что-то сказать? Скорее просто звуки и шум. Иногда, когда я тебя слушаю, мне кажется, что это все что угодно, только не человеческая речь; знаешь, на что она похожа? Это словно речка, перекатывающая камешки, кругленькие такие, слегка мохнатые от водорослей. Иногда ты говоришь во сне, я даже пробовал записывать…

Порывшись в одном из карманов, он вытащил лист бумаги, испещренный его наклонным почерком с длинными «хвостиками»:

— Baw ha[32], что такое Baw ha? У меня был когда-то кот по кличке Львиное Сердце, он издавал в точности такой звук, когда его должно было вырвать: baw ha, baw ha — и крутился на месте. Может быть, Эмили, во сне ты была котом, которого тошнит? А что значит namayah’u he?[33] Мне напоминает завывающий в трубе ветер. Или вот еще: sukawakha tona wichaluha he?[34] Что это ты скривилась? Плохо произнес?

Следующие несколько дней Джейсон занимался тем, что, усадив девочку на широкий подоконник эркерного окна гостиной и задвинув занавеску так, чтобы снаружи не было видно ее лица, показывал ей соседей обоего пола, проходивших по улице.

— Смотри, это Тредуэлл, наш констебль. Хорошенько запомни, он важная птица. От него у нас могут быть неприятности. И мы с тобой не скажем ему, откуда ты на самом деле приехала. Впрочем, мы никому не скажем — а зачем? Кто здесь, в Чиппенхэме, когда-либо слышал о сиу? Если Тредуэлл спросит, я ему скажу, что ты — дочка ирландцев-эмигрантов, что твои родители остались в Америке, где я тебя и нашел, ты бродяжничала в Нью-Йорке, у тебя был лишь один ботинок на левой ноге, а правая нога от хождения по снегу и грязи превратилось в нечто отвратительное, наподобие медвежьей лапы.

Думаешь, наверное: а получится ли из тебя ирландка? Держу пари, получится, ты очень похожа на дочку бедняги Бриджит О’Донелл, из которой «Иллюстрированные лондонские новости» сделали символ «картофельного кризиса» в Ирландии: те же темные, слишком длинные, спутанные волосы, высокий лоб, впалые щеки, мрачный взгляд, костлявые ноги.

Вот тот, похожий на хорька, в фуражке и ботинках, — Сприггс. А мужчина с уверенной походкой рядом с ним — не кто иной, как Джон Чемберлен, владелец почты на Церковной улице, еще он торгует молоком, бакалеей и модными товарами. Ну а захочешь купить лакомство — ступай к миссис Райсон на Корби-роуд, у нее муж булочник, так что заодно принесешь хлеба, да и мне не придется выходить.

Женщина в черном, что сейчас прошла, — Сара Энн Краксфорд, мать маленького Томаса, которого убили прямо на улице, когда он спокойно играл возле дома, это случилось в мае, двадцать два года назад. Убийцу Томаса не вздернули на виселице, он преспокойно окончил свои дни в сумасшедшем доме. С тех пор ничего значимого в Чиппенхэме не происходило. Не считая свадеб, их с каждым годом все больше и больше. Что просто великолепно для фотографа, не так ли? Конечно, умирают люди тоже, правда, чаще естественной смертью. Но семьи покойников, если можно так выразиться, редко прибегают к моим услугам. Разве не странно? Запечатлеть в последний раз лицо близкого человека, его похороны, — неужели эти важные события в истории каждой семьи недостойны того, чтобы их увековечили?

Эмили не сводила с него глаз, наблюдая за малейшим движением его губ, как она наблюдала за колышущейся травой на Великих равнинах, поджидая, что сейчас оттуда выпрыгнет зверек, которого можно будет съесть; точно так же она ждала, что с губ Джейсона вот-вот слетит слово, которое она будет способна понять.

А Джейсон неустанно говорил с ней, ибо не видел другого способа обучить ее языку. И в результате за это время, задолго до дня, когда Эмили смогла пролепетать первые слова по-английски, он рассказал ей о себе намного больше того, в чем смог признаться Флоранс за восемь лет брака — именно признаться, поскольку в откровениях Джейсона далеко не все делало ему честь.

Как-то вечером, когда Джейсон и Эмили сидели на подоконнике, они увидели, как мимо их дома прошел Джон Чемберлен. Заметив в окне свет, он остановился и стукнул в форточку.

— Продавец писем, молока, платьев и сладостей, — четко выговорила Эмили.

Джейсон взглянул на нее с восхищением. Может, она слишком быстро сказала слово «сладости», которое не произносится кое-как, с кондачка, его нужно слегка протянуть, подобно тому, как длят во рту удовольствие от тающей конфеты, но за исключением этой мелочи Эмили действительно заговорила по-английски!

— Вот это да! Бог мой, все получилось! А его имя? Знаешь, как его зовут? Ты сможешь мне также сказать его имя?

— Джон Чемберлен.

Фланнери открыл окно. Чемберлен снял шляпу, но тут же опять надвинул ее на лысый череп: было начало февраля, и холод пробирал до костей.

— Добрый вечер, Джон, — поприветствовал его Джейсон.

— Добрый вечер, Фланнери, — ответил Чемберлен. — Мне показалось, что я увидел у тебя маленькую девочку. Как раз за занавеской. Или я слишком много выпил? Я только что из «Распростертого орла», представляешь? Мы были там вместе со Сприггсом. И с бутылкой бренди.

Сприггс слыл заправским пьяницей, при этом как никто другой умел раскрутить на выпивку ближнего своего, вот почему он мог пить в кредит сколько душе угодно: ни один из хозяев пяти имевшихся в Чиппенхэме пабов не был настолько глуп, чтобы заставлять его платить по счетам.

— Оставь в покое бренди и «Распростертого орла», — заметил Джейсон, — они тут ни при чем.

Жестом конферансье кафешантана он раздвинул шторы в цветочек (гроздья фуксий, Флоранс обожала фуксии), за которыми скрывалась Эмили.

— А вот и малышка, о которой ты говорил.

Бакалейщик Чемберлен был разочарован. Четверть века назад ему удалось продать шесть экземпляров иллюстрированного издания «Алисы в Стране чудес», что для его скромной лавчонки составляло рекорд по продаже одного вида товара. И он, не раскрывший ни единой книги, счел своим долгом пробежать несколько страниц «Алисы». Из этого прочтения он извлек непоколебимое убеждение, что идеальная девочка обязательно должна походить на героиню Льюиса Кэрролла, то есть иметь светлые глаза и светлые волосы, чего никак нельзя было сказать о темноглазой и черноволосой Эмили.

Но разочарование лавочника быстро сменилось чувством удовлетворения: ведь он первым мог распространить новость, что Джейсон Фланнери поселил у себя маленькую незнакомку.

Однако новость не произвела бы эффекта, на который он был вправе рассчитывать, поскольку Фланнери его переиграл: сообщил, что в следующую субботу официально представит свою протеже публике в шесть часов вечера в пабе «Роял Джордж и Батчер».

Неизвестно, почему это скромное и сомнительное питейное заведение было названо в честь стопушечного корабля[35], ставшего флагманом адмирала Эдварда Хока[36], зато всем было ведомо, что словом батчер паб был обязан тому, что когда-то примыкал к сараю, где жители Чиппенхэма забивали скотину.

В субботу, когда ожидалось знакомство Эмили с жителями Чиппенхэма, Джейсон и его подопечная, которую он держал за руку, отправились в паб.

За два дня до того он обошел все модные лавки, чтобы купить девочке подходящую одежду. И теперь Эмили красовалась в платье из голубой шерстяной материи с отделанной вышивкой кокеткой и пояском ниже талии, создававшим эффект легкого напуска, и в бежевой соломенной шляпке, украшенной васильками и белым кружевом. На взгляд фотографа, наряд удался.

Проведя ее по всему залу, Джейсон затем водрузил девочку на стол и, прокашлявшись, возвестил, что она — сирота из семьи ирландских земледельцев, эмигрировавших в Америку от «Великого голода», последовавшего после массового заражения картофеля бурой гнилью.

Картофельный кризис, как известно, закончился сорок лет назад, однако Лиам и Мэрин О’Каррик (так Джейсон окрестил придуманных родителей Эмили) можно было причислить, увы, к тем несчастным фермерам графств Литрим, Клэр или Лимерик, которым так и не суждено было вернуться на свои земли.

Так вот, эти самые Лиам и Мэрин, подчеркнул Джейсон, настояли, чтобы он, в случае их гибели, взял на себя заботу об Эмили и считал ее своей дочерью.

— Значит ли это, что вы ее удочерите? — озабоченно спросил Симпсон.

— Американские власти уже признали ее моей приемной дочерью.

— Зайдите как-нибудь ко мне, — сказал Тредуэлл, — и покажите ваши бумаги.

— Что за бумаги? — удивился Джейсон.

— Документы, подтверждающие, что вы официально считаетесь приемным отцом малышки, — уточнил Тредуэлл.

— Знаете, — сказал Джейсон, — у американцев не принято заводить бумаг по таким пустякам. У них полагают, что ребенок-сирота принадлежит лишь самому себе. Найдет он новую семью — что ж, тем лучше для всех. Улицы Нью-Йорка кишат беспризорниками, и каждый — сам себе хозяин.

— В общем, вроде бездомных котов, — вставила слово миссис Лафройг.

— Так и есть, — подтвердил Джейсон, бросив в сторону миссис Лафройг благодарный взгляд. — Часто встречаешь то мальчонку, то девочку, дошедших до крайности. Голод, холод, болезни. И тогда они стучат в двери благотворительного заведения — в поисках человеческого тепла и сострадания, вроде того дома, что миссис Лафройг устроила для несчастных кошек. Ребятишек берут там под свое крыло, моют, кормят, ставят на ноги, а потом сажают в поезд, который отвозит их в приемные семьи, подальше от большого города.

— Ладно, — произнес Тредуэлл, — я наведу справки.

Все отлично знали, что последует дальше. Завтра же констебль Тредуэлл заявит, что намерен в ближайшее время поехать в Лондон и посетить американское посольство; затем под разными предлогами поездка будет откладываться с недели на неделю, ровно до того дня, когда он сможет преспокойно облокотиться на стойку паба «Роял Джордж и Батчер», не опасаясь, что кто-нибудь поинтересуется ходом дела.

Закоренелый домосед и враг всего, что могло нарушить привычный ход его существования, Тредуэлл терпеть не мог путешествий, особенно зимней порой. Пальцев одной руки хватило бы, чтобы подсчитать, сколько раз он выезжал за пределы Йоркшира.

Джейсон подумал, что ему обеспечено минимум полгода спокойной жизни, пока констебль снова не начнет активно совать свой нос в его дела.

Улыбнувшись, он по второму кругу заказал выпивку на всех присутствующих.

— А теперь, — произнес он, — разрешите вам представить мою воспитанницу Эмили.

Девочка повернулась вокруг своей оси, точно куколка в музыкальной шкатулке. Она поворачивалась медленно-медленно, слегка разведя руки в стороны и полузакрыв глаза. Джейсону подумалось, что она себя к чему-то готовит, возможно, к танцу, Пляске Духа, например; но, к счастью, никто здесь и понятия не имел, что за смысл заключался в этом танце, какие мечты он породил в людях и какой страшной трагедией завершился.

Эмили и правда начала танцевать. И что-то напевать сквозь сомкнутые губы.

Публика же просто нашла эту девочку в голубом очень миленькой.

Джейсон хлопнул в ладоши. Эмили мгновенно остановилась, и глаза ее открылись.

9

Прошел еще год, пока Эмили научилась сносно говорить по-английски.

Трудности, которые испытывала девочка в овладении языком, лишь служили подтверждением легенды, придуманной Джейсоном, — их списали на счет печальных событий, пережитых ею в раннем детстве, когда ее родители, Лиам и Мэрин О’Каррик, покинули свою ферму в селении Скибберин.

До поступления в чиппенхэмскую школу (куда Джейсон не рискнул записать девочку, пока та не усвоила тысячу двести слов, которые, как он полагал, было необходимо знать для общения) Эмили большую часть времени проводила с фотографом в бывшей теплице, окна которой он покрыл испанскими белилами, чтобы окончательно превратить помещение в фотостудию.

Джейсон был убежден, что малышка освоит английский помимо собственной воли, зачарованная чудесной мелодикой речи старых актрис, их оксфордским акцентом, неподражаемой интонацией, когда фраза льется, подобно волне или ветерку, пробравшемуся под скатерть завтрака на траве.

Обычно Эмили усаживалась в уголке, скрестив под собой ноги, на узком шерстяном коврике с узором из разноцветных ромбов. Коврик был ее территорией, ее равниной и ее типи — она всюду таскала его за собой.

Джейсон клал на коврик разные мелкие лакомства, чаще всего лакричные конфетки, которые девочка очень любила, так, как он делал бы для кошки.

И Эмили поклевывала угощение, думая о чем-то своем.

Она терпеть не могла фотосеансов с новобрачными либо людьми в форме: невесты были дурны лицом, а молодые военные почти все наглецы; зато она просто обожала, когда позировали пожилые актрисы.

Какие же великолепные были у них наряды! Жар солнца, проникавший в теплицу, резко усиливал исходивший от них запах пыли, резеды, рисовой пудры.

В дни, когда он их фотографировал, Джейсон особенно тщательно работал со светом. По опыту зная, что недоэкспонированный снимок всегда подчеркнет морщины, пушок на верхней губе, поры, угри, вялость кожи, он отдавал предпочтение легкой передержке, заливая теплицу светом, чтобы каждая частица воздуха, словно драже, была покрыта белым налетом.

На пороге студии эти милые старушки останавливались, ослепленные.

Некоторые из них говорили, что, наверное, это и значит «светло, как в раю». Другим же буйное солнечное сияние, многократно умноженное стеклянной крышей, напомнило торжественный вечер открытия театра «Савой», первого в Лондоне, освещенного электричеством; им казалось, что они еще слышат восторженный крик удивления, вырвавшийся одновременно из тысячи грудей, когда в здании вдруг вспыхнули тысяча сто пятьдесят восемь лампочек Суона[37], питавшихся от динамо-машины, которую приводили в действие три паровых агрегата.

В тот вечер, 10 октября 1881 года, давали «Пейшенс»[38] — комическую оперу Гилберта и Салливана[39], повествующую о любовных перипетиях молоденькой доярки и влюбленных в нее троих военных и двух поэтов. Несмотря на все достоинства спектакля, престарелые дамы были уверены, что бурная финальная овация объяснялась не в меньшей степени электрическим чудом, чем игрой Леоноры Брэхем[40], которая в платьице с воланами и пышных нижних юбках исполняла главную роль, — Леоноре тогда уже стукнуло двадцать восемь, что, по мнению ее товарок, было многовато для юной доярочки, особенно под беспощадным огнем суоновских ламп.

— Надо признать, что мы, актрисы, далеко не добры, — проквохтала Марго Добсон, некогда покорявшая Лондон в «Трагедии Джейн Шор»[41]. — Ремесло к этому не располагает. Кстати, заметьте: во всех профессиях есть свои святые, кроме нашей.

Пришло время угоститься пьяной вишней: поднести за хвостик ко рту, округлить губы, подержать ягоду за передними зубами (у Марго Добсон они были крупные и желтоватые), затем слегка потянуть за хвостик, оторвать плод и, наконец, надкусить, наслаждаясь вкусом вина и сладкой мякоти. Совершив этот ритуал, старуха прибавила:

— За единственным исключением — святого Геласия Комедианта, замученного в Гелиополисе той же публикой, что минутой раньше ему рукоплескала[42]. Ладно, не будем преуменьшать его заслуг, и все же это случилось в третьем веке. С тех пор больше никто из наших не обрел ореола святости. До чего же хороши у вас вишни, Фланнери, крепость и сладость одновременно — сколько вы их выдерживаете в вине?

Разве не удивительно, что такой одаренный фотограф, как Джейсон Фланнери, предпочел прозябать в уголке, столь отдаленном от лондонской театральной жизни, который служил центром притяжения бывших звезд, некогда составлявших славу английской сцены, а ныне — наиболее рентабельную часть его клиентуры?

В том-то и заключалась вся тонкость: он предоставлял бывшим актрисам возможность бегства, благодаря чему они могли, как в старые добрые гастрольные времена, тешить самолюбие, становясь «недоступными» на целую неделю по той причине, что им приходилось позировать известному фотографу, настоящему художнику, который отказывался работать везде, кроме своей студии, устроенной в его родовом поместье в одной из живописных долин Восточного Йоркшира.

Пребывание в Халле «маленьких дамочек» (Джейсон называл их так, заметив, что, перейдя от сцены к обыденной жизни, они теряли в росте от трех до пяти дюймов) было организовано самым тщательным образом.

Поселившись в городском отеле, каждая по приезде обнаруживала на комоде в своем номере коробочку овсяного печенья с яичной глазурью, а также внушительную монографию о местной знаменитости, поэте-метафизике Эндрю Марвелле (1621–1678), известном, во всяком случае, в литературных кругах городка[43], своим трудом под названием «Заметки по поводу лживой речи, написанной неким Томасом Дансоном[44] под предлогом служения делу Господню, и ответного письма, посланного ему мистером Джоном Хоу[45] в свидетельство того — как утверждает доктрина протестантов, — что лишь деятельное и всеобъемлющее Божие Предопределение обусловливает все поступки людей, в том числе и самые дурные из них».

Джейсон сомневался, что хоть одна из актрис когда-нибудь открыла книгу о Марвелле, — скорее всего, они просто запихивали монографию в чемодан, сетуя на ее тяжесть и предпочитая ей воздушность восхитительного печенья, но все же подарок им льстил, ибо служил подтверждением того уважения и признания их значимости, которое выказывал фотограф.

Да и как могли они не гордиться, что с ними обращались точно с героинями Бюхнера, Караджале, Ибсена или Стриндберга, тогда как большинство видело в них лишь легкомысленных и вздорных актерок, нечто поросячье-розовое, лепечущее что-то пустое деланым голоском, прикрываясь мантилькой, в кружевах которой оседают брызги их слюны.

В пятьдесят — на сцене, плохо освещенной желтоватым и неверным светом газовых рожков, — они, затянутые в корсет, втиснутые в тугие панталоны, с докрасна облизанными губами, еще могут произвести впечатление и сойти за шестнадцатилетних инженю. Но вот подойдет шестидесятилетний рубеж, и шеи сделаются дряблыми, белки глаз пожелтеют, глаза не захотят широко открываться, им все труднее будет являть удивление или восторг, волосы обретут сухость соломы, особенно у блондинок, уголки губ сползут вниз, бледные десны начнут источать неприятный запах прогорклого масла, жесты утратят четкость, движения — свободу, а реплики выпадут из памяти. И тогда они впервые услышат в зале смешки. Пройдет еще пяток лет, и занавес упадет. Навсегда. О, они еще переживут момент последнего триумфа, утопая в букетах цветов, чьи свежие стебли оставят влажный след на корсажах, если, конечно, это не будет след рыданий. Зрители поднимутся и будут аплодировать стоя, режиссер расцелует — обычно актрисы старались этого избегать, чтобы не чувствовать его зловонного из-за жевательного табака дыхания, но этим вечером все будет иначе: отныне этот запах станет для них запахом театра, кулис и оваций.

Разворачивая рулоны раскрашенных тканей, которые он использовал для фона, Джейсон рассказывал Эмили об актрисах, которых он ждал на этой неделе.

— Сначала у нас побывает мисс Амалия Пикридж, ей скоро стукнет восемьдесят два, потом Эллен Барроу-Матте, разменявшая восьмой десяток, а в пятницу подойдет очередь Марго Добсон, надеюсь, у нее прошли галлюцинации — какое-то время она видела черную собаку, всегда одну и ту же, неопределенной породы, отощавшее животное, которое, казалось, ее поджидало; бедняга мисс Добсон не представляла, куда собака хотела ее увести, но только чувствовала, что ни в коем случае не должна за ней идти.

Несмотря на правильно подобранное освещение, использование для уменьшения резкости изображения различных растров и светофильтров, Джейсон редко посылал своим клиенткам настоящие снимки, которые у него получались, — те, как правило, оставались в его архиве.

Он предпочитал с виртуозностью фальсификатора подменять их фотографиями лиц, которые были у актрис несколькими годами раньше, которые он копировал, применяя набор специальных объективов, насадок и съемных колец, с фотографий из старых журналов «Фотнайтли ревью», «Иллюстрейтед Лондон стейдж» или «Атенеум».

А в завершение ретушировал отпечатки графитом.

И хотя разница между вчерашним и сегодняшним не всегда очевидна, значит, все же она была достаточно ощутимой, раз актрисы приходили от фотопортретов Джейсона Фланнери в восторг. А тот от своего фотомонтажа не испытывал никаких угрызений совести — ведь клиентки были довольны. Если бы Бог существовал, говорил себе Джейсон, он наверняка поступал бы так же, даруя своим избранникам вторую молодость и в то же время отдавая дань уважения их истинному облику, который они имели, пребывая на этой Земле.

Старые актрисы почти не замечали Эмили.

Поначалу девочка была для них такой же неотъемлемой частью Пробити-Холла, как серое небо, порыжевшая живая изгородь, туман над холмами, ветер, дувший с моря, мальчик-посыльный в отеле Халла, кучер фиакра, миссис Брук или лисицы, которые вечерами бродили вдоль дороги.

Неотъемлемая часть — это значит Эмили как элемент ансамбля, не больше чем предмет мебели, след дождя на садовой дорожке, потрескивание поленьев в камине. Вплоть до того, что она казалась им растворенной в окружающем, становилась невидимой. Однажды утром лучшим подтверждением этого послужил поступок Эллен Барроу-Матте: встретив Эмили на лестнице, старая актриса ее не увидела, просто не увидела и столкнула, так что девочка упала и пролетела несколько ступенек.

Эмили не умела нравиться. Всегда молчаливая, никогда не улыбавшаяся, с жесткими волосами и темными глазами, слишком широким у основания носом и странным цветом лица — разве ирландки бывают такими краснолицыми, хотя тут и говорить нечего: даже им далеко до настоящих девочек-англичанок с фарфоровой кожей.

Бывшие актрисы писали друг другу записки вроде этой:

«Фланнери взял на воспитание, уж не знаю, как лучше сказать, нечто вроде якобы… во всяком случае, он выдает ее за ирландскую сиротку, подобранную им прямо на нью-йоркской улице; он представит ее вам как свою приемную дочь, не верьте, но делайте вид, что так оно и есть, поскольку наш фотограф ее обожает и просто тает от проявленного по отношению к ней внимания, я, например, подарила ребенку игрушечную кухонную плиту из крашеной жести, работающую как настоящая. И если вы затрудняетесь в выборе подарка для девочки, когда поедете в Пробити-Холл, почему бы вам не приобрести кукольный сервиз?»

Она получила сервис. И даже несколько. Но Эмили с ними не играла, ее воображение не было настолько развито, чтобы вообразить невероятную ситуацию, при которой тряпичные куклы (Джейсон отдал ей кукол, хранимых Флоранс со времени ее детства) пробовали бы невидимые блюда с крошечных, усеянных цветами тарелочек.

Куда больше нравились ей кухонные приспособления, которыми пользовалась миссис Брук, особенно с подвижными деталями: например, взбивалка для яиц, измельчитель для изготовления сосисочного фарша или яблокочистка, состоявшая из лезвия, соединенного с металлическим штырем, который приводился в движение ручкой, отчего насаженное на штырь и вращавшееся вместе с ним яблоко, задевая за лезвие, очищалось от кожуры.

Вот так штука, восхищалась Эмили, которая с тех пор, как оказалась в Англии, никак не могла досыта наесться яблок. Дыхание ее и то пахло яблоками. Так же как и нижнее белье — ведь если все время питаться яблоками, то и пот твой будет ими пахнуть.

Возможно, в этой ранней тяге девочки к разного рода механизмам с шестеренками, защелками, всевозможными винтиками и болтиками уже проглядывала ее будущая любовь к велосипеду.

В часы, когда Эмили не слонялась по кухне, она занималась усовершенствованием «снежной змеи»[46] — единственной игрушки, которую она любила.

Свою «змейку» она изготовила самостоятельно из слегка вогнутой косточки куропатки, на конце которой она укрепила два больших пера, что-то вроде вертикального оперения.

Игра заключалась в том, чтобы положить «змею» на замерзшую поверхность речки и толчком запустить как можно дальше.

Эмили попыталась приобщить к этой игре ребятишек Чиппенхэма, но тем «снежная змея» не понравилась. Вместо этого дети разбрелись по льду, отыскивая заснеженные островки и делая большие снежки, добавив туда плевков или мочи, чтобы затем запустить их в Эмили. Один снежок угодил прямо в лицо, а два других в шею, после чего она сбежала. И поскольку бегала она гораздо быстрее, чем одышливые и неуклюжие коротышки-англичане, мгновенно исчезла из виду. Точно по волшебству. А те остались стоять как вкопанные с раскрытыми ртами и этими мерзкими, таявшими у них в руках снежками.

Интерес к «снежной змее» был у Эмили скорее эстетический. В сущности, не столь уж важно, какое расстояние «змея» могла пробежать по льду, главное — правильно выбрать косточку, оценить ее форму и окраску, текстуру, равновесие и скорость — стоило бы добавить: ее магические свойства, что, впрочем, можно было сказать почти обо всех вещах, пришедших из того времени и мира, где Эмили еще звалась Эхои.

Игроку делало честь, если он мог выстроить на льду сразу несколько «снежных змей» (у Эмили их насчитывалось уже семь, а восьмая находилась в стадии доработки), что доказывало его принадлежность к клану, где умели как надо подстрелить куропатку, крякву или чирка.

Но словарный запас Эмили еще не позволял ей подробно, а главное — верно рассказать обо всем этом ребятишкам Чиппенхэма.

Кроме «снежных змей», в коробке из-под печенья девочка хранила несколько предметов, напоминавших ей те, что она видела у индейских целителей и которым приписывала ту же магическую силу: перышки, кусочки совиного помета, вбиравшего в себя при свете луны целительные флюиды, мелкие камешки (их Эмили особенно почитала, зная, что они ее переживут, даже если она достигнет глубокой старости), пучки засохшей травы, шерстяные очески и крапивные стебли, которые она высушивала, чтобы мастерить из них «ловцы снов».

Джейсон приходил в восторг от легкости, с которой девочка рвала крапиву. На самом деле крапива жгла ее точно так же, как и остальных, но болевой порог у Эмили был куда выше, чем у других детей. И потом, у нее просто не имелось выбора: Пробити-Холл нуждался сразу в нескольких «ловцах снов», раз уж миссис Брук упорно уничтожала пауков и сметала везде паутину. Как будто эта самая миссис Брук не знала, что по ночам сотни снов проходят через фильтры паучьих сетей: хорошие сны свободно проникают сквозь них и уж потом входят в голову спящего, а кошмары залипают в паутине, и нужно только дождаться утра, чтобы их испепелили первые солнечные лучи. И вот если какая-нибудь миссис Брук или большая буря (что почти одно и то же, думала Эмили) разметут паутину и ее станет недостаточно, чтобы сортировать сны, вот тут-то и пригодятся рукотворные «ловцы».

Подготавливая свою мастерскую для очередной фотосъемки, Джейсон как-то раз попросил Эмили изготовить для него индивидуальный «ловец».

— Все из-за Флоранс, — пояснил он. — Что-то уж больно часто она стала являться мне во сне.

10

Он встретил ее в театре «Альгамбра»[47].

Флоранс исполняла эскапологический номер, заключавшийся в освобождении от сложного сплетения разнообразных пут. Ее обвивали красными и белыми веревками, стягивали кожаными ремнями, заковывали в цепи, на которые затем вешались замки, а после всего этого заталкивали в мешок, где ее поджидали змеи.

Надтреснутым, чуть гнусавым голосом она молила о свободе.

По щекам ее стекали слезы, она подхватывала их кончиком языка и сглатывала. Голова склонялась набок, как у умирающей птицы. Флоранс была бесподобна.

Но грумы «Альгамбры» были безжалостны и продолжали завязывать ее мешок, который затем с помощью лебедки поднимали над пылающим костром. Отчаяние молодой женщины достигало апогея, она испускала душераздирающие крики. Случалось, что зрители-мужчины не выдерживали и бросались на сцену с ножами, готовые немедленно вспороть мешковину. Но грумы тут же останавливали их порыв, разоружали смельчаков и manu militari[48] водворяли на место.

Тем временем снизу мешок начинал чернеть и дымиться и внезапно вспыхивал. Пламя вздымалось все выше вместе с клубами черного дыма, из-за которого почти ничего нельзя было разглядеть. Крики Флоранс смолкали.

Когда дым рассеивался, каждый мог удостовериться, что ни от мешка, ни от Флоранс, ни от змей ничего не осталось. Только груда цепей с почерневшими звеньями возвышалась над небольшим серым холмиком — прахом. Зал не дышал. Кое-кто строил предположения, что на этот раз номер закончился плачевно и молодая женщина сгорела заживо. Пепел на сцене — это все, что от нее осталось.

И в этот момент из-под купола по канату спускалась Флоранс.

Изображая ангела, в которого превратила ее мученическая смерть, она теперь была во всем белом, с двумя большими крыльями из перьев за спиной.

Оркестр грянул «Аллилуйю» из «Мессии» Генделя, и театр сотрясли бурные овации.

— Нелепость, — отозвался Джейсон, когда побывал на представлении в первый раз. — Сплошное дурновкусие.

Тем не менее он пришел на спектакль следующим вечером, и еще раз, и еще.

Сразу после Флоранс выступал комик Дан Лено, сольный исполнитель, которому Чарлз Диккенс, похлопав его по выпуклому темени, однажды предсказал, что он добьется большого успеха, — и точно, этот Лено настолько преуспел, что отныне считался самым потешным человеком на Земле. Стоило его увидеть переодетым женщиной, и публика приходила в неистовство, зрители топали ногами и рыдали от смеха. И только Джейсон оставался холодным как мрамор: подобно огню, сжигающему кислород, Флоранс поглощала все его эмоции.

В последний вечер, перед тем как сесть в поезд до Халла, он пробрался за кулисы в надежде ее увидеть. Но актрисы не было в «Альгамбре», она уже находилась в другом театре — каждый вечер Флоранс выступала в трех заведениях.

Тогда он написал, предложив для него позировать. Она согласилась, и они договорились встретиться в Лондоне; приехав, Джейсон обнаружил, что от волнения забыл взять из дома объективы для фотокамеры.

Он не сразу рассказал ей об этом, и они прогулялись по набережной Темзы до Саутваркского собора и руин Винчестерского дворца, болтая о том о сем, не затрагивая серьезных тем и задавая друг другу глупые вопросы, на которые отвечали столь же глупым смехом.

И это было восхитительно.

Джейсон постарался повернуться так, чтобы ветер с реки относил ему в лицо дыхание Флоранс, в котором было что-то сладостно-сдобное. Он страстно желал ощутить его еще ближе, но для этого было нужно, чтобы она остановилась и позволила ему приблизить лицо почти вплотную и чтобы губы ее остались полуоткрытыми. Однако он не осмеливался на такую странную просьбу. Хотя она и была артисткой, наверняка сочла бы его сумасшедшим.

Да он и точно сошел с ума, когда с ней расстался, ознаменовав их встречу тем, что ночами перестал спать и не спал целую неделю, питаясь по утрам одними ломтиками черного редиса, которые погружал в бокал виски «Стратайл», очень крепкого и душистого, с каждым днем разоряясь все больше — во всяком случае, вплоть до дня их следующего свидания, на которое, возможно, она и согласилась бы прийти, — чтобы придать себе облик истинного денди. Догадывалась ли она, во что ему обошлись вигоневое пальто, трость с набалдашником, сигара после каждой трапезы, ношение монокля и привычка пользоваться золотой зубочисткой?

Она? Она только расхохоталась, запрокинув голову; и он был потрясен, заметив у нее на шее продолговатые сиреневые синяки от цепей, которые ей приходилось носить, исполняя свой номер.

Он о ней мечтал, но Флоранс умерла, а он продолжал видеть ее во снах.

Чаще всего эти сны были невинны — например, Флоранс на фоне пейзажа, но порой в них таилась бездна очарования, как в том, где Флоранс и Джейсон вдвоем катались на коньках, — и хотя в реальной жизни он не надевал их ни разу, Джейсон великолепно справлялся; главное, что Флоранс скользила рядом, и ему довольно было любоваться ей, чтобы не только сохранять равновесие, но и исполнять разные фигуры — «петли», прыжки и вращения.

Но утром сладость снов безнадежно портилась воспоминанием, что Флоранс больше нет, и полными отчаяния образами, связанными с ее смертью.

Память о снах преследовала Джейсона часами, как шум моря сопровождает нас еще долго после того, как мы его покинули. Именно это последействие он и хотел заставить замолчать, вытравить, стереть.

И он стал возлагать надежды на «ловцы снов» Эмили.

Но девочка отрицательно покачала головой: если это хорошие сны, вроде катания на коньках, объяснила она, «ловец» их пропустит сквозь себя беспрепятственно.

Иногда, когда Джейсон долго засиживался в мастерской, ему не хотелось подогревать еду, приготовленную миссис Брук. Тогда он отводил Эмили в паб «Роял Джордж и Батчер» и угощал омлетом с яблоками и ветчиной, который Галлахер, патрон заведения, готовил специально для нее.

В пабе девочка слышала речь, которая не имела ничего общего с выговором старых актрис; у жителей Йоркшира четко выражен звук «р», в отличие от оксфордского произношения и уж тем более от языка сиу, где вовсе нет этого звука.

На сей раз появление Эмили вызвало оживленную полемику. Тредуэлл вновь сел на своего конька, заявив, что Фланнери до сих пор не предъявил ему никакого документа, подтверждающего, что он имеет какое-либо законное право на Эмили. Значительно превысив свои полномочия обычного блюстителя общественного порядка, констебль взял на себя труд написать в полицию Куинстауна, ирландского порта, откуда три миллиона эмигрантов отбыли в Новый Свет, с целью получить сведения о Лиаме и Мэрин О’Каррик и их дочери Эмили, которой тогда было около трех лет.

Куинстаун ответил, что через порт прошли действительно много ирландцев с фамилией О’Каррик, но имена были другими, либо число, пол и возраст детей у их однофамильцев не соответствовали тому, о чем сигнализировал Тредуэлл.

Кроме того, архивы Куинстауна, в частности досье, касавшиеся эмигрантов, сгорели во время большого пожара, уничтожившего Дворец правосудия, где они хранились, так что любая гипотеза могла считаться правдоподобной.

— Давай немного поговорим, — произнес Джейсон, двумя пальцами приподнимая подбородок Эмили, чтобы она оторвалась от своего омлета. — Скажи, ведь ты переплывала океан?

— Да, — подтвердила девочка.

— Разумеется, переплывала, — согласился констебль, — но вот только в каком направлении? Она так же похожа на ирландку, как я на молочного поросенка. Скажи-ка, малышка, название «Куинстаун» тебе о чем-то напоминает?

— Куинстаун?..

— Это порт в Ирландии.

Эмили молчала. Но не Джейсон.

— Да что вы пытаетесь доказать, Тредуэлл?

— Мы всего лишь хотим быть уверенными, что вы не увезли девочку вопреки воле ее родителей.

В серьезных случаях констебль охотно прибегал к местоимению «мы», напоминая, что он входил в могущественную и вездесущую организацию, располагавшую самым современным и высокоэффективным оборудованием, — разве Тредуэлла не снабдили свистком вместо прежней деревянной трещотки и разве не ходили слухи, что в самом скором будущем полиция графства станет разъезжать на автомобилях?

С еженедельным жалованьем в один фунт три шиллинга и четыре пенса констебль, несомненно, превосходил простого горожанина и становился живым воплощением закона.

Симпатизируя тори, он держал сторону пивоваров и содержателей пабов, читай — таких же беспробудных пьяниц, как он сам, против сторонников либеральной партии, агитирующих за общества трезвости.

Теперь, когда с преступностью в Чиппенхэме было покончено (если и встречались смертельные случаи после убийства маленького сына Сары Энн Краксфорд, то либо от того, что лошади понесли, либо какой-нибудь полуночник угодил в реку, либо ружье выстрелило при чистке), констебль Тредуэлл мог полностью отдаться служению общественному благу.

— О, я далек от предположения, что у вас были дурные намерения, — прибавил он. — Но я поневоле возвращаюсь мыслью к миссис Лафройг, открывшей двери дома для всех бездомных кошек округи; мне кажется, она стремится восполнить недостаток сердечной привязанности. Что касается вас, могу лишь предположить, что смерть супруги оставила в вашем сердце священную пустоту. Пробити-Холл — большая усадьба, представляю, как зловеще отдается каждый шаг, когда находишься там один. А тут маленькая девочка, которая бегает повсюду, вносит оживление, возвращает жизнь этой старой усыпальнице, — сколько бишь комнат у вас в Пробити?..

Не дождавшись ответа (раздраженный Джейсон лишь что-то буркнул про себя), Тредуэлл подал знак Галлахеру налить еще пинту «Фуллерса» и сбил излишки пены мизинцем, орудуя им как лопаточкой.

— Я изучил списки пассажиров, — снова начал он, обсасывая вымазанный в белой пене палец. — Девочка могла плыть на «Эфиопии», одном из последних судов с эмигрантами, вышедшем из Куинстауна. Мной было установлено, что на борту находилась семейная пара ирландцев, неких Шиллери. Он фермер, она швея. С ними был ребенок, девочка, которой теперь было бы столько же, сколько Эмили. Я имею в виду возраст, который вы назвали, — без документов разве можно знать точно? Я телеграфировал в Нью-Йорк, и Нью-Йорк мне ответил: Шиллери подали жалобу на похищение у них ребенка.

— Если не считать того, что фамилия Эмили не Шиллери, а О’Каррик.

— Ну да, — пробормотал Тредуэлл, — с ваших слов.

На этом констебль остановился и прикончил пиво, оставаясь абсолютно невозмутимым. Тредуэлл не испытывал к фотографу никакой враждебности. И терпения ему было не занимать. Он не собирался устраивать ловушку, а лишь жаждал правды. И это делало его опасным. Потому что правда — не искусственно созданная конструкция, не совокупность «рукотворных» элементов, а следовательно, и контролируемых, как ложь, которая изначально задумана так, чтобы избежать разоблачения, ложь можно видоизменять, усовершенствовать по ходу дела — именно с этой целью Джейсон принялся изучать старые газеты, чтобы больше узнать об ирландском картофельном кризисе и выглядеть более правдоподобным, описывая отчаяние семьи О’Каррик, отчаяние, вынудившее их (по его версии) передать маленькую Эмили в учреждение общественного призрения.

Так уж случилось, что он, Джейсон Фланнери, как раз проходил мимо одного из таких учреждений и был вынужден остановиться, увидев слезы Мэрин О’Каррик и вдохнув запах холодного супа и мочи, распространявшийся от одежды Лиама, — запах торжествующей нищеты. Он спросил у ирландцев, что с ними произошло, и тогда Лиам и Мэрин О’Каррик показали ему на девочку, прижавшуюся спиной к двери приюта. Между ними завязался разговор, вернее, не разговор, а торг, прямо на улице, в холодном воздухе, пахнувшем дымом, под снегом, запорошившим их волосы (оба были без головных уборов). Семейная пара назвала ему сумму, которая, если не считать нескольких долларов, составляла все, что у него имелось в тот момент. Он достал из кармана деньги, пересчитал их, защищая от ветра, немилосердно задувавшего с улицы, и Лиам и Мэрин кивнули в сторону девочки, словно говоря: «Сделка состоялась, теперь она — ваша».

Но правда, думал Джейсон, глядя на констебля, потягивающего пиво и вздыхающего от удовольствия после каждого большого глотка, правда не такова, она противоположна лжи, она непредсказуема, субтильна, хрупка, и было бы непростительной глупостью вверять ее таким ничтожествам, как Гораций Тредуэлл.

Дождь за окном все усиливался.

Подушечкой большого пальца Эмили провела по дну тарелки, собрав, сколько смогла, остатки кушанья, затем взяла палец в рот и облизала, вдыхая запах омлета, и погладила нос, зажав его между большим и указательным пальцем той же руки. Голова ее качнулась в сторону и упала на грудь. Девочка заснула.

Над Чиппенхэмом тем временем разразилась настоящая буря.

Джейсон Фланнери завернул ребенка в свое пальто, взял на руки и вышел на улицу.

Тредуэлл проводил их взглядом, затем подошел к окну, вытер рукавом один из квадратиков, его составлявших, и стал смотреть сквозь узорчатое стекло на силуэты фотографа и ребенка, становившиеся все более расплывчатыми перед тем, как совсем раствориться в ночи.

— Ты мне еще покрутишься вокруг тутовника в Вейкфилде[49], — прошептал констебль.

Это могло стать для него шансом блистательно завершить карьеру, до той поры довольно бесцветную.

Решимость Тредуэлла сразу подняла ставки. Ведь с той пресловутой субботы, когда фотограф представил Эмили завсегдатаям паба «Роял Джордж и Батчер», Джон Галлахер, патрон заведения, начал принимать ставки: удочерил Фланнери девочку или похитил, вместе с, так сказать, вспомогательным вопросом: кто такая Эмили: а) ирландка; б) американка; в) прочее?

Вот уже год, как эта игра владела всеми умами. Сначала минимальная ставка равнялась пенни, затем довольно быстро дошла до шиллинга, и можно было ожидать в скором времени ее роста до кроны.

Все больше любителей азартных игр начинали требовать, чтобы прием ставок прекратился и выигравшие получили свои деньги. Но вот только кого признать выигравшим? Как определить победителей, раз никто не знал ответов на поставленные вопросы?

Это было все равно что держать пари на то, есть ли жизнь после смерти. Галлахер знал такой пример, когда один букмекер из Ливерпуля осмелился на подобное пари и набивал себе карманы до тех пор, пока группа игроков не подала на него жалобу, впрочем, без всякой пользы для себя, ибо судьи заключили, что мошенничества тут не было, ибо ответ на вопрос, несомненно, существовал: миллионы покинувших эту грешную землю наверняка его знали, и тот факт, что они не могли поделиться своим знанием с ныне живущими, не мог быть вменен букмекеру в вину.

Стало быть, назрела насущная необходимость как можно скорее завершить расследование, начатое Тредуэллом.

Сделанные ставки ежедневно записывались мелом на обороте мишени для дартса. Но в тот вечер после короткой перепалки Фланнери с Тредуэллом посетители пивнушки «Роял Джордж и Батчер» сочли констебля более убедительным, чем фотографа. Гипотеза похищения, которая по числу сторонников с начала недели упала ниже двадцати двух процентов, теперь взлетела в цене до сорока процентов.

Часть вторая

1

Никто не отнесся с предубеждением к тому, что местная пресса, в данном случае «Чиппинг кроникл», во вторник 25 апреля 1905 года известила население Чиппенхэма, что Джейсон Фланнери сочетается браком с собственной дочерью.

Разумеется, в объявлении не содержалось и малейшего намека на уже существовавшие между Эмили и Джейсоном родственные отношения, и жители городка отнеслись к этому с пониманием.

Все — за исключением, пожалуй, констебля Тредуэлла, который вот уже четырнадцать лет пытался разрешить неразрешимое с упорством истинного полицейского, так хорошо описанного Жюлем Верном в образе сыщика Фикса. На протяжении всей книги «Вокруг света за восемьдесят дней» Фикс поджидал случая арестовать Филеаса Фогга, который, как он подозревал, вовсе не был джентльменом, за кого он себя выдавал, а был дерзким вором, похитившим из Английского банка пятьдесят пять тысяч фунтов стерлингов.

Вскоре после возвращения из Америки Джейсон Фланнери купил экземпляр знаменитого приключенческого романа, переведенного и выпущенного в свет английским издательством «Раутледж и К˚», прочтя однажды в «Таймс», что одной из самых захватывающих сцен в нем было описание нападения на поезд банды свирепых индейцев сиу.

Все, что касалось сиу, отныне не могло быть ему безразлично.

За это время он успел прочесть: «Сцены индейской войны в Соединенных Штатах»[50] Бурнишона; рассказ священника Эннепена[51], находившегося в плену у индейцев Висконсина; «Индейское детство» доктора Истмена (того самого, помогавшего раненым в церкви Пайн-Риджа и вверившего Джейсону судьбу маленькой Эхои); «Один день из жизни в стойбище сиу» Элис Флетчер[52]; «Рассказ о том, как я была пленницей у индейцев сиу» Фанни Келли[53], а также «Историю войны с индейцами сиу» Айзека Херда[54].

Долгие часы он проводил за просмотром библиотечных каталогов, где, по его мнению, был шанс раздобыть хоть какой-нибудь материал по вопросам социальной антропологии, однако жизнь народа лакота-сиу, похоже, мало интересовала библиотеки Йоркшира, да, пожалуй, и остальной Англии.

Пока Джейсон пробегал глазами названия — как знать, вдруг повезет? — соответствующие тому, что он искал, Эмили играла, пристроившись у него в ногах и свернувшись клубочком, точно довольная жизнью кошка. Порой она часами жевала сорванные с дерева листочки, превращая их в липкие темные шарики, которые затем выплевывала прямо в лицо Джейсону, норовя угодить то в глаз (за что полагалось пятьдесят очков), то в ноздрю (сто очков), либо в рот, когда того одолевала зевота (у Джейсона рот был большим, и разевал он его широко, из-за чего попадание в цель стоило лишь двадцать очков), или же в головку трубки, когда смоченный слюной шарик вызывал легкое потрескивание, вслед за чем из нее вырывалась тоненькая струйка голубоватого дыма (всего тридцать очков — хотя зрелище впечатляло, однако учитывалась легкость достижения цели: трубка не двигалась, и красное, доступно зиявшее жерло не представляло трудности для такого меткого стрелка в сарбакан, хотя и без сарбакана, каким была девочка).

День шел за днем, вечер за вечером, и Эмили потихоньку подрастала. Грудь ее и бедра приобретали новые очертания, словно руки умелого горшечника придавали все более округлые и совершенные формы драгоценной вазе.

В один из таких прекрасных вечеров ей исполнилось десять лет, в другой — пятнадцать, а еще в один — девятнадцать.

Перенесемся в тот самый вечер, осенний вечер ее девятнадцатилетия.

Устремившись от Гримсби к северу вдоль устья Хамбера, юго-западный ветер гнал перед собой тяжелые, набрякшие дождем облака, и те, хотя и не встретив на своем пути заметных препятствий, тем не менее прорвали свое могучее брюхо и разразились обильным и теплым ливнем, так что и Чиппенхэм получил положенную ему долю.

Подходил к концу день фотосъемки, на редкость утомительный — солнце то выглядывало, то снова пряталось, вынуждая Джейсона и его ассистентку Эмили то и дело сдвигать и раздвигать тяжелые драпировки, служившие для уменьшения либо увеличения освещенности в теплице.

Джейсон добился того, что ему согласилась позировать Кристабель Панкхерст, вместе со своей матерью Эммелиной основавшая «Женский социально-политический союз»[55]. Кристабель выставила единственное условие — она должна свободно и абсолютно бесплатно распоряжаться всеми сделанными снимками. Прошло уже два года с момента создания движения суфражисток, чей образ изрядно поблек, и Кристабель была согласна на все, лишь бы их борьба вновь была отражена на первых полосах газет. Для митингов и шествий «Женский социально-политический союз» крайне нуждался в ярком представлении, особенно в плакатах с изображением лидеров движения.

Как-то раз на собрании Либеральной партии в Лондоне Кристабель плюнула в лицо полицейскому, который хотел помешать ей выступить с политическими требованиями; немедленно задержанная, она отказалась выплатить символическую сумму штрафа в пять шиллингов, что и привело ее в тюрьму.

Она как раз только что покинула застенок, еще сохранив в лице интересную бледность. В Пробити-Холл молодая женщина явилась в зеленом фигаро и белоснежной блузке, которые очень шли к ее золотисто-каштановым волосам, собранным сзади в мягкий узел; грудь суфражистки украшал большой медальон в стиле ар-нуво, изображавший то ли цветок орхидеи (по мнению Джейсона), то ли стрекозу (на взгляд Эмили, впрочем, у нее еще не было возможности узнать, на что похожи орхидеи).

В свои двадцать пять мисс Панкхерст была восхитительна.

И можно было только удивляться, почему вместо того, чтобы дергаться, как чертик в табакерке, и призывать на помощь коллег, полисмен этот попросту не достал носовой платок и не стер со своей грубой красной физиономии несколько жемчужно-блестящих капелек влаги, исторгнутых столь прелестным ротиком.

«Уж я точно не стал бы делать из этого истории», — подумал Джейсон.

И вот тогда-то он посмотрел на рот Эмили, и ему показалось, что он видит его впервые, по крайней мере не как что-то утилитарное, функция чего заключена в издавании звуков или поглощении пищи, в зевании или смехе: то, что он увидел в мягком гризайле уходящего дня, это рот, находящийся как раз в таком месте — вернее было бы сказать, прорисованный в месте, где кисть художника кладет последний мазок, довершающий идеальный образ женского лика; и он спросил себя, как это он, вся жизнь которого, по сути, сводилась к беспрестанной тренировке взгляда, мог не заметить столь ослепительной очевидности: Эмили превратилась в красавицу.

В тот вечер на девушке были длинная серовато-синяя юбка и белая блузка со стоячим воротником, касавшимся мочек ушей; ее черные волосы были собраны в пучок, забранный в сеточку, усеянную мелкими гранатами, — подарок Джейсона, узнавшего из книг, что индейцы считают, будто красные гранаты предостерегают человека от опасности.

Именно тогда Эмили, воздев руки над головой, чтобы поднять штору номер семь (ту, что, скользя по двум горизонтальным «рельсам», закрывала от солнца верхнюю часть теплицы), провела кончиком языка по губам, как иногда это делает тот, кто голоден; и тогда Джейсон, не зная, что сказать, но ощущая властную потребность заговорить с ней, произнес:

— Не хочешь ли ты есть, Эмили?

Почему он вложил столько нежности в простенький вопрос? Отчего короткая фраза будто продолжила звучание после того, как он закрыл рот, словно он сказал нечто важное, что должно было в корне изменить их сложившиеся привычки?

Да и Эмили казалась растерянной. Штора была уже наполовину поднята, и в окне показались грозовые облака, под которыми кружились в стремительном полете стрижи.

— Хочу ли я есть? — проговорила она. — Пожалуй. А ты? Миссис Брук ушла сегодня пораньше из-за болезни мужа. Похоже, она не успела приготовить нам ужин. Давай я что-нибудь подогрею. Остатки жаркого из ягненка, например, и сделаю подливку с корнишонами. А может, лучше с красным луком — я обжарю его с сахаром, карамелизирую.

— Красный лук с сахаром?

— Конечно, на это, полагаю, меня хватит, — рассмеялась она.

Джейсон подумал, что он и представить не может ничего приятнее, чем кушанье, приготовленное руками Эмили, да еще и с корнишонами. Или с красным луком. Пусть выберет что пожелает, он ей полностью доверяет.

Болтая не только с престарелыми актрисами, но и с мамашами и свекровями новоиспеченных жен, а также с рестораторами, являвшимися в Пробити-Холл, чтобы Джейсон увековечил их кулинарные шедевры из курицы или изысканную выпечку, которыми те собирались потчевать приглашенных на свадьбу, конгресс или прочие торжества, Эмили усвоила традиции английской кухни с той же легкостью, что и грамматические правила или требования дресс-кода.

Собирая гирлянды из искусственных цветов, которые фотограф использовал в качестве декорации при съемке портретов Кристабель Панкхерст, Эмили принялась описывать, как она собирается готовить им нечто вроде рагу, томленного в густом и душистом винном соусе.

Пока она говорила, Джейсон снова взглянул на ее лицо и рот, и, увидев, как в полуоткрытых губах мелькают ее влажные зубы, а то и остренький кончик языка, он вдруг понял, что не сможет противиться желанию поцеловать ее до того, как окончательно стемнеет.

Предлогом, разумеется, станет ее превосходное блюдо.

— Чудно, Эмили! — воскликнет он. — Просто великолепно! Подойди ко мне, девочка, я хочу тебя поцеловать.

Очень важно и для нее, и для него, чтобы первый поцелуй был как можно ближе к совершенству; и вот тут-то красный лук, чей острый привкус долго остается в глубине рта и на внутренней поверхности щек, мог сослужить им плохую службу.

— Отлично, — сказал Джейсон. — Думаю, лучше остановиться на корнишонах.

2

Гораций Тредуэлл тем временем продолжал вести расследование по делу Эмили.

Правда, природная инертность констебля поставила его поиски под угрозу. Теперь он оказался в положении тех любителей садовых лабиринтов, что испробовали (или, по крайней мере, так им казалось) все возможные комбинации, чтобы найти выход, но, утомившись от бесконечного хождения по кругу и упираясь каждый раз все в тот же растительный тупик, наконец бессильно опустились на скамейку, поставленную там специально, и взяли паузу. Нет, они вовсе не расписались в своей несостоятельности, разумеется, нет; в любом случае они рано или поздно выберутся; но им необходима передышка, чтобы встряхнуться, собраться с мыслями и убедить себя, что они нисколько не глупее других гуляющих, уже достигших цели, чьи довольные смешки и взаимные поздравления слышались по ту сторону живой изгороди.

Вот в таком тупике сейчас находился и Тредуэлл.

Джейсон, правда, был уверен, что в итоге полицейский выйдет из лабиринта и получит доказательство, что версия, по которой родителями Эмили являлись Лиам и Мэрин О’Каррик, шита белыми нитками; из чего, бесспорно, сделает вывод, что фотограф Фланнери не мог легально удочерить ребенка ирландских фермеров, которых никогда не существовало.

А уж это будет иметь для Эмили самые серьезные последствия, тем более что под давлением антисемитской лиги[56], которую поддержали депутаты-консерваторы и некоторые газеты («Иностранец, если он вызывает отвращение своим внешним видом, неимущий, больной, вшивый, убогий и склонный к совершению преступлений… не должен получать разрешение на въезд в нашу страну…» — распинался автор редакционной статьи газеты «Манчестер ивнинг кроникл»), парламент провел «Закон об иностранцах», нацеленный на ограничение иммиграции.

И хотя в первую очередь касался он евреев Центральной и Восточной Европы, его нетрудно было применить и к любому лицу не английской национальности, которое отныне обязано было предъявлять паспорт и доказывать, что у него при себе достаточно средств, чтобы обеспечить себя всем необходимым.

В Гримсби, по ту сторону эстуария Хамбера, откуда пустился в путь ветер, нагнавший вечерний ливень в Чиппенхэм, власти отказали во въезде на британскую территорию двадцати двум русским иммигрантам, прибывшим на пароходе из Гамбурга, которые оказались слишком бедными, ибо не обладали суммой, требуемой по закону; стало также известно, что в Дувре по тем же соображениям задержали одного пассажира-американца.

И если Джейсон без труда набил бы кошелек Эмили (для этого ему не пришлось ждать принятия закона), то он ума не мог приложить, как ему достать ей паспорт.

Единственным выходом был брак.

И он ей об этом сказал — о, совсем просто, что-то вроде: послушай, Эмили, что ты ответила бы мне, предложи я тебе выйти за меня замуж? — пока она накрывала на стол, меняя повседневные тарелки, расставленные миссис Брук, на роскошный сервис (Флоранс обожала украшать стол предметами искусства, и все ящики, шкафы и буфеты Пробити-Холла были заполнены изумительной посудой).

От волнения Эмили выпустила из рук тарелку из китайского фарфора восемнадцатого века, периода Юнчжэн[57], с изображением пионов под сливовым деревом. Розово-красный цвет и округлые очертания пионов напоминали Джейсону женские лона, влажные и ароматные. Таким было лоно Флоранс, пока болезнь не иссушила его и не сморщила. Это была любимая его тарелка. К счастью, упав на ребро, она покатилась, завертелась и перевернулась, не разбившись.

— Может, ты вовсе не хочешь, чтобы я на тебе женился? — сказал Джейсон.

Из книг он знал, что у лакота было запрещено сочетаться браком не только с близкими родственниками и вообще людьми той же крови, но даже и с членами одной общины.

Разве не принадлежал Джейсон — самое малое — к одному с Эмили клану?

Она улыбнулась:

— Если два человека крепко любят друг друга, в следующем воплощении они станут близнецами.

Джейсон не понял, что она собиралась этим сказать. Для него все это было чересчур туманно. А может, и для нее тоже. Нередко — ведь английский не был ее родным языком — Эмили, хотя и мыслившей ясно, не удавалось точно выразить свою мысль. Для него было привычным делом обращать внимание не столько на слова, сколько на то, чем они сопровождались. На этот раз — улыбкой. Джейсон заключил, что таким образом Эмили ответила ему согласием.

Она подобрала с пола тарелку и вытерла ее обшлагом рукава. Затем молча удалилась, пройдя сквозь последние солнечные лучи с роящимися в них бесчисленными пылинками, проникавшие в теплицу через щели драпировки.

Было уже совсем темно, когда Джейсон проводил Эмили до ее двери. Она занимала комнату на третьем этаже, расположенную как раз над спальней фотографа. Когда-то Флоранс обустроила ее для ребенка, которого мечтала завести. Три попытки, три разочарования. По мнению доктора Леффертса, детородные органы молодой женщины были непоправимо повреждены оковами, которыми Флоранс сильно сдавливала тело во время цирковых номеров.

Комната, принадлежавшая теперь Эмили, была обтянута набивной тканью с фиолетовым узором на белом фоне, изображавшим гонявших обручи детей, птичек, затаившихся в кустарнике, и маленьких фавнов, играющих на флейте под купами деревьев.

На толстом и мягком ковре высилась кровать орехового дерева с наброшенным на нее лиловым шелковым одеялом, которое Эмили имела обыкновение сбрасывать во сне на пол — ей всегда было жарко. Иногда ради забавы она перевязывала один из уголков одеяла, так что получалась забавная мордочка рептилии, только нежная и мягкая, которой она гладила себя по щеке.

На стене, прямо над подушкой, где она блестящим веером раскидывала свои черные волосы, Эмили развесила фотографии: иссохшие, беззубые и морщинистые лица — на одном вместо глаза зияла дыра, — сделанные Джейсоном, который был настолько поглощен воспитанием своей приемной дочери, что так и не удосужился довести до конца «Вездесущность смерти».

Лампа под складчатым абажуром из тончайшей кисеи, подбитой белым грубым шелком, с узором из пышных розовых бальзаминов, трогательно освещала эту галерею устрашающих ангелов.

Вместо стульев по комнате были разбросаны большие мягкие подушки, служившие сиденьями, так что Эмили постоянно переходила от одной к другой. Взяв с этажерки книгу, она открыла ее и начала читать, тихонько произнося слова и слегка мямля — говорила Эмили абсолютно свободно, однако при чтении порой запиналась.

— Можно войти? — спросил Джейсон.

Девушка встала и широко распахнула дверь, которая до этого была слегка приоткрыта. Он помедлил. Порог этой комнаты он пересекал лишь в исключительных случаях, боясь, что нарушит что-то в существовании Эмили, если станет наблюдать за ней спящей или вдохнет ее легкое дыхание.

Раньше миссис Брук не упускала случая пожаловаться на то, в каком ужасном состоянии содержала Эмили, еще девочка, свое жилище. Она вела себя как дикая кошка: взбиралась на занавески, раскидывала грязное нижнее белье, словно метя территорию, и, подобно той же дикой кошке, притаскивала в дом мелкую добычу, найденную в саду: овощи, вырванные из грядки, продолговатые вороньи яйца, голубоватые в оливково-зеленую крапинку, белые с рыжими пятнышками яйца синиц, голубые — малиновок, белые с перламутровым отливом — зеленого дятла, а также колоски дикого овса, который Джейсон впервые увидел на берегу речки Нит возле шотландского города Дамфриса и который он решил акклиматизировать на берегах Уэлланда, поскольку находил этот злак на редкость «фотогеничным», если сплести из него венок и надеть на голову модели. Эмили мгновенно узнала это растение, так как оно было ей знакомо еще по Великим равнинам под именем душистое сено; она не помнила, каково было его предназначение, зато так и видела себя собирающей его целыми охапками и помнила, как хорошо оно пахло ванилью, когда она прижимала его к груди; именно чтобы вновь обрести запах детства, она продолжала рвать его на берегах Уэлланда, но рвать осторожно, в рамках дозволенного, чтобы не погубить еще не прижившиеся окончательно посадки; вернувшись к себе в комнату, она разувалась и топтала ногами колоски, чтобы вышел сок, аромат которого проникал ей под платье.

— Восхитительно, — произнес Джейсон.

— Что восхитительно?

— Не знаю. Что-то, исходящее от тебя. Приятный запах, запах свежей выпечки. Неужели миссис Брук вливает в воду душистую эссенцию, когда готовит для тебя ванну?

— Готовит ванну? Да она вытащит меня оттуда за волосы, если увидит, что я моюсь! Для нее мытье — порочная практика. Миссис Брук как-то мне сообщила, что никогда не принимала ванну, за исключением одного раза, когда бежала за улетевшей шляпой и угодила в реку. Уверена, для нее нежиться в воде так же предосудительно, как трястись в танце или под пальцами врача.

Джейсон нахмурился.

— При чем здесь пальцы врача?

— Миссис Брук призналась, что несколько раз обращалась за помощью к доктору Леффертсу, чтобы тот избавил ее от удушения матки[58], — объяснила Эмили. — Этот род недуга часто поражает женщин, вынужденных соблюдать целомудрие — монахинь, вдов или заключенных.

— Но миссис Брук к ним не относится!

— Она заключенная, поскольку не может отлучиться из дома, с тех пор как ее мужа парализовало; она почти монахиня, раз постоянно призывает Бога и всех святых сжалиться наконец над калекой; а вдова она потому, что лежачий больной вряд ли способен выполнять супружеский долг.

Давая возможность Джейсону в полной мере оценить мученичество Бекки Брук, Эмили выдержала паузу.

Но оценил Джейсон совсем другое: во-первых, тройную метафору, во-вторых, способность Эмили к взвешенному анализу, а в-третьих, интерес девушки к интимной жизни их экономки.

Эмили продолжила невозмутимым тоном:

— Леффертс сделал массаж половых органов миссис Брук с помощью двух пальцев, предварительно смазанных маслом белой лилии и шафрана, пока несчастная женщина не почувствовала «воспламенение всех чувств», воспоминание о котором впоследствии помогало ей избавиться от неприятностей, которые очень часто приводят к хронической истерии.

Джейсон смотрел на Эмили с недоумением, спрашивая себя, с помощью каких хитроумных маневров удалось ей вырвать подобное признание у миссис Брук, скромной, стыдливой и боящейся любых излияний чувств до такой степени, что даже в святочную неделю она сидела, запершись дома, из опасения, что, выйди она в город, ей пришлось бы выносить — и возвращать — поцелуи, которые хотя и приличествуют случаю, однако не становятся от этого менее неприглядными; не считая еще и того, что ей просто отвратительно прикосновение к ее лицу чьих-то влажных губ.

— Бедный, бедный доктор Леффертс! — вздохнула Эмили, изображая сочувствие, которого на самом деле не испытывала (в действительности ее черные блестящие глазки загорались, стоило ей представить рьяного лекаря, старавшегося вызвать оргазм, да желательно посильнее, у стареющей женщины с головой, напичканной мыслями одна мрачнее другой). — Из медицинских процедур эта для него наиболее неприятна, — продолжила она, — и еще вскрытие фурункулов. Доктор делает все возможное, чтобы перекинуть эту работенку на акушерок, однако некоторые пациентки, страдающие удушением матки, могут довериться только сноровке пальцев Леффертса, который делает массаж с необычайной деликатностью и вместе с тем результативно. Уж больно ответственное это дело — худо исполненное, оно может привести к осложнениям: лихорадке, желтухе, ужасным спазмам, приступам безумия, эпилепсии, повлечь за собой страшное исхудание и в некоторых случаях вызвать паралич.

— Поговаривают также, что от этого можно оглохнуть, — сказал Джейсон. — Крайне нежелательно, чтобы миссис Брук сразил столь неудобный недуг, как глухота, в момент, когда мы соберемся жениться. Тогда она понадобится в доме на полный рабочий день. Правда, для этого нужно дождаться смерти ее мужа, но, похоже, теперь это вопрос всего нескольких недель. После свадьбы мы поселим миссис Брук сюда.

Широким жестом Джейсон обвел комнату, по которой они теперь перемещались как-то по-особенному осторожно и куда он заходил лишь в отсутствие Эмили — прослушать «стучавшую» трубу водопровода или проверить, не прохудился ли каминный дымоход, проходивший как раз за изголовьем ее кровати; где Эмили оставалась только на ночь, простившись на пороге с Джейсоном, либо воскресным утром (по взаимному соглашению они проводили начало воскресенья, нежась в постели, каждый у себя, не одеваясь и с неприбранными волосами, по крайней мере часов до одиннадцати, а зимой и до двенадцати, ведь в церковь они не ходили — ни тот, ни другая: бог Эмили не признавался англичанами, а Джейсон окончательно забыл своего после смерти Флоранс).

— Ведь когда ты выйдешь за меня замуж, комната тебе уже не понадобится, — прибавил он.

Они обменялись смущенной улыбкой, словно внезапно осознав, оба в одно и то же мгновение, что́ стоит за их женитьбой и каким образом изменятся их привычные отношения.

Отныне Эмили, которая до сих пор позволяла себя обслуживать, будто выздоравливающий больной, долго пролежавший в постели, предстояло самой намазывать к завтраку тосты маслом и джемом, проверять, готов ли желток яичницы-глазуньи (либо снимать верхушки с яиц всмятку), осведомляться у Джейсона, сколько кусочков сахара он кладет в чай — один, два или три, ибо, к чести Пробити-Холла, сахар там к столу подавали кусочками: когда-то во время одного из турне во Францию Флоранс привезла «кусачки Франсуа» — приспособление, изобретенное парижским бакалейщиком для откалывания кусков от сахарной головы.

Эмили, естественно, знала, что Джейсон клал в чай полтора кусочка сахара и никогда не изменял этой привычке, но, в отличие от маленькой девочки, которой она была, чьи рост, душевное равновесие и благополучие зависели от стабильности жизненных устоев того мира, в котором она оказалась, в роли супруги, предназначенной ей в ближайшем будущем, ей следовало быть готовой, что муж в любой момент может изменить свое мнение, и научиться соответствовать неожиданным его требованиям или причудам.

Но самым необычным и новым поворотом в их жизни было то, что у них отныне будут супружеские отношения.

Об этом они никогда не думали, ибо до сих пор неукоснительно придерживались каждый своей роли, назначенной им случаем: он — приемный отец, она — его дочь, без каких-либо двусмысленностей; так что даже недоверчивый, как и большинство городков Англии, Чиппенхэм в это поверил.

И даже констебль Тредуэлл, считавший, что Джейсон злоупотребил плачевным положением четы О’Каррик, дабы отобрать у них Эмили, ни на мгновение не заподозрил, что фотограф похитил девочку, чтобы удовлетворить свои прихоти, отличные от естественного желания обзавестись ребенком, которого Флоранс так и не смогла ему подарить.

Впрочем, Джейсон и вел себя как самый настоящий заботливый отец. Он подписался, например, на ежемесячный журнал для медицинских работников, издаваемый в Лондоне, «Ланцет», чтению которого он посвящал два часа в неделю, чтобы быть в курсе, какие болезни могли угрожать здоровью Эмили, откуда и узнал, что, несмотря на подписанные американским правительством обязательства о предоставлении медицинской помощи индейцам, у народа сиу до сих пор была высокая детская смертность, и неизвестно отчего — от природных особенностей организма или плохих условий жизни в резервации. Тот же «Ланцет», кстати, утверждал, что в Дублине и Ливерпуле детей умирало даже больше, чем в Южной Дакоте, из чего Джейсон сделал вывод, что шанс на выживание у девочки-лакота был ничуть не ниже, чем у маленькой ирландки из графства Дублина или у ребенка-англичанина из Ланкашира.

Фотограф профинансировал и кампанию в прессе, поместив в «Чиппинг кроникл» несколько статей, разоблачающих использование в медицинской практике вредоносной опийной настойки, которую кормилицы давали младенцам, чтобы те вели себя спокойно.

Поначалу этот «сироп Годфри» был очень действенным, равно как и вполне безвредным, но чем больше организм привыкал к опию, тем больше требовалась ему доза действующего вещества, что в конце концов могло привести к смерти ребенка. Так что когда Эмили вдруг принималась ночью вопить не своим голосом, возможно, увидев кошмарный сон, единственным способом ее успокоить было не лекарство, а следующие действия: Джейсон вынимал девочку из влажной от испарины кроватки, прижимал к груди и отирал сомкнутыми губами пот с ее выпуклого лобика, рассказывая ей о бизонах в мохнатых зимних шубах, несущихся через прерию до самого горизонта, где они становились голубоватыми, сливаясь с небом, или об орлиных перьях.

Производители настойки опия, респектабельные фармацевты, занимавшие видное положение в Кингстон-апон-Халле, подали на Джейсона жалобу в суд. И он предпочел выплатить им возмещение убытков, предписанное законом, чем выставить боеспособную защиту, которая неминуемо пришла бы к тому, что ему пришлось бы признать: если припадки Эмили и могли быть устранены без помощи опия, то только потому, что она была не англичанкой, а ребенком сиу.

Но самой большой удачей Джейсона было то, что он записал Эмили в Чиппенхэмский колледж для девочек. Под помпезным названием скрывался довольно дрянной пансион, руководимый миссис Эммой Уолфрейт, собравшей несколько десятков бледных юных созданий под крышей малоприспособленного под жилье здания с анфиладой огромных залов, прежних приемных — их просто невозможно было натопить, — с которыми соседствовали крохотные клетушки, где добрый человек не рискнул бы разместить и кроликов.

Эта архитектурная особенность заведения сводилась к тому, что наказанные пансионерки помещались в гигантские приемные, где заслуженная кара воплощалась главным образом в трясучке от холода, в то время как прилежные ученицы вместе с их учителями довольствовались теплыми, но крайне тесными и душными каморками.

Не склонная обзаводиться воспитанницей, над происхождением которой стараниями самого сурового авторитета в городе, то бишь констебля Тредуэлла, витал дух сомнения, чтобы не сказать больше, и которая среди сорока двух бесцветных чад пансиона выглядела бы так же, как черный дрозд в клетке с белыми канарейками, миссис Уолфрейт решила сразу же отказать в приеме слишком смуглой Эмили под предлогом, что ее заведение уже переполнено.

Джейсон и не упирался: вместо того чтобы грудью встать на защиту приемной дочери, он прибегнул к ловкой тактике (какие неиссякаемые ресурсы хитрости таит в себе сам факт отцовства!), якобы отстаивая интересы Чиппенхэмского колледжа для девочек. Во всех сколько-нибудь значимых городках Восточного Йоркшира он организовал сбор пожертвований в пользу современных пансионов наподобие того, что возглавляла миссис Уолфрейт, которые обещали обеспечить девочкам самое передовое воспитание и образование с преимущественным преподаванием основ различных наук и иностранных языков вместо традиционного обучения шитью, рисованию, пению и игре на фортепиано.

Деньги, собранные Джейсоном, стали своеобразным «школьным приданым» Эмили.

И тогда двери Чиппенхэмского колледжа для девочек распахнулись перед Эмили во всю ширь; отныне — хотя она и была дочерью несчастных ирландских фермеров — так называемая маленькая мисс О’Каррик могла вести себя как юная богатая наследница, чье имя однажды будет высечено на памятной доске благотворителей пансиона.

Больше никто не позволил себе ни малейшего замечания по поводу ее волос, глаз, чей блеск и чернота напоминали антрацит, или подозрительно темного цвета лица.

В архивах заведения миссис Уолфрейт даже сохранились (по крайней мере, до пожара, уничтожившего его августовской ночью 1916 года, когда в дом попала бомба, сброшенная цеппелином) воспоминания некой Роз Хенли, воспитанницы с белокурыми волосами и анемичным личиком, наладившей производство косметического средства на базе сливок и красно-коричневых чернил, которыми учителя обычно правят задания школьников; так вот, упомянутая Роз изрядно обогатилась, умащивая этим продуктом лица своих подруг по Чиппенхэмскому колледжу, поток которых возрастал с каждым днем и которые стремились обрести тот же цвет кожи, что у Эмили.

В итоге, когда Джейсон обращал взгляд в прошлое и вспоминал, сколько препятствий ему пришлось преодолеть, чтобы позволить расцвести второй жизни Эмили, той, что началась после снегопада в Вундед-Ни, он испытывал чувство удовлетворения.

Второй девочке, выжившей в этой бойне, по имени Зинткала Нуни, затем Маргарет, которую американская пресса продолжала упорно называть Потерянной Птицей, повезло гораздо меньше.

После многих лет надругательств со стороны удочерившего ее генерала (многие говорили о сексуальном насилии) Потерянная Птица чахла в интернате для индейцев возле Портленда, в штате Орегон, где большую часть времени проводила, подвергаясь наказаниям: ее лишали пищи, плевали ей в лицо, били, закрывали в карцере, где ее кусали крысы.

Джейсон узнал обо всем этом от Кристабель Панкхерст, а та, в свою очередь, — от Клары Колби, супруги (ныне разведенной) генерала, которая тоже стала активным борцом за женские права.

— Все будет хорошо, я буду очень нежным.

— Нежным?

Эмили с недоумением посмотрела на него, нахмурив брови, поскольку успела забыть о том, что пришло в голову одновременно обоим, едва они переступили порог ее комнаты.

— В постели, я имею в виду, — уточнил Джейсон.

Никогда он не сможет дать ей столько сладострастия, сколько давал Флоранс, которой он привязывал руки к спинке кровати, чтобы она могла одновременно насладиться освобождением и от «цепей», и от ласк, которые он щедро ей расточал.

До чего же упоительно было чувствовать, как сотрясается ее тело, выгибаясь дугой, чтобы затем слиться с ним в миг наивысшего торжества любви…

Зная каждый этап действа, которого Джейсон всегда строго придерживался, Флоранс подгадывала момент окончательного освобождения от «пут» как раз в то мгновение, когда он возносил ее к вершинам блаженства, и крик, вырывавшийся из ее груди, был не только гимном свободе — он также был признанием в готовности отдаться любовному экстазу, который захватывал ее целиком.

Но на деле «очень нежной» оказалась Эмили, так как она первая сделала шаг к их близости.

Тогда Джейсон стоял возле окна и смотрел на далекие огоньки Халла, искрившиеся над эстуарием Хамбера.

Флоранс всегда утверждала, что из этой комнаты можно было видеть Северное море. В действительности это был всего лишь туман, поднимавшийся от рек Халл, Анхольм, Дервент, Уз и Трент, сотканный из частичек, настолько насыщенных влагой, почти белых, что в неподвижном свете маяка на косе Сперн-Пойнт он и правда казался волнующейся морской пеной.

Джейсон не собирался противоречить Флоранс, даже подыгрывал ей, уверяя, что сам не только видел море, но и слышал звук рвущегося шелка, характерный для набегающего на песок прибоя.

Он научился любить Флоранс, забыв обо всех своих принципах, с щедрым великодушием признавая за ней правоту во всем, часто вопреки очевидности, подобно тому, как в древности люди обожали идолов, не всегда признавая, что те правы, зато всегда утверждая, что те вправе сделать что бы то ни было, даже если это и было несправедливо.

Эмили бесшумно к нему приблизилась, взяла за плечи и повернула к себе.

Он уставился на нее, заинтригованный. Первой мыслью Джейсона было, что она ищет его взгляд, чтобы сообщить ему нечто важное. Возможно, подумав, она решила объявить, что вовсе не хочет выходить за него замуж…

Но Эмили лишь чуть приоткрыла рот (Джейсону показалось, что она вот-вот заговорит), настолько приблизив к нему лицо, что дыхание их смешалось, и он тут же отметил (это позабавило его самого), что от губ девушки исходил тот же аромат экзотических фруктов (банана в основном, но также и манго, и личи, и звездчатого яблока, и физалиса), что и от некоторых фотохимикатов (он тут же спросил себя, а чем, интересно, пахло его дыхание, ведь он курил и до, и после съемки во второй половине дня, а позже, когда проявлял фотопластинки и пленки, закрылся в лаборатории с двумя бутылками — виски и шерри). Когда рот Эмили раскрылся еще больше, он увидел ее блестящий влажный язык, узкий и длинный, более насыщенного розового цвета, чем большинство «английских» языков (еще в юности, когда он только начал открывать для себя столь же разнообразные, сколь и восхитительные цвета женских интимных органов, Джейсон составил перечень различных оттенков розового слизистых оболочек, совсем как для гераней; его палитра включала их все — от бледно-розового до пурпурного, в том числе красносмородиновый и ярко-розовый).

Едва он его увидел и отнес к розово-малиновому оттенку, кончик этого языка выдвинулся к его губам, словно желая войти, но очень скромно, просительно — не язычок, а героиня Диккенса, что-то вроде Кэт Никльби[59] (от которой он был в восторге).

Поцелуй начался.

Верхняя губа Эмили слегка приподнялась, накрыв собой губу Джейсона и смочив ее слюной. Он тут же сказал себе, что будет очень внимательным, чтобы не вытереть рта, когда поцелуй завершится: ему хотелось как можно дольше сохранить влажный отпечаток рта девушки на своей коже, как раз под ноздрями.

Прижав к себе невесту (разве не был он вправе теперь так ее называть?) и ощутив сквозь ткань платья теплые округлости грудей с твердыми сосками, он вспомнил, что Эмили сняла корсет, который мешал ей работать, а Кристабель Панкхерст заметила, смеясь, что она абсолютно права, что, дескать, это символический жест, настоящий поступок феминистки, именно так и становятся суфражистками, а потом полиция тебя хватает и бросает в тюрьму.

Они долго стояли обнявшись. Джейсон пытался понять, где Эмили научилась целоваться (а ведь она умела, ей-богу, умела!), а девушка, которая на самом деле впервые поцеловала мужчину, тем временем удивлялась, как же это оказалось приятно. И не столько соприкосновение их губ, сколько смесь джина, шерри, табака и сам «дух мужчины», которые напоили своим ароматом дыхание Джейсона, напомнив ей запах лечебных настоек на основе шалфея, смолы элеми, чаполоти и йербы-лены[60], которыми поила ее мать, а от ощущения рук Джейсона, очень горячих, приподнявших ей волосы и соединившихся на ее затылке, она задрожала всем телом.

Глаз закрывать она не стала, он — да, но она увидела, что вскоре Джейсон их открыл и его взгляд был как у проснувшегося ребенка.

Прежде чем он сам это понял, Эмили уже знала — он счастлив.

3

Объявление о женитьбе Джейсона не просто не вызвало никаких нежелательных толков, напротив: при одной мысли о том, что они не окажутся в числе приглашенных, жителями городка овладело что-то вроде нервозности.

Большинство время от времени пользовалось услугами Фланнери в тот или иной важный момент жизни: будь то религиозная церемония, юбилей или ежегодная ассамблея ассоциации; и никто бы не понял, если бы «домашний фотограф», как о нем говорили, подобно тому, как говорят о нотариусе или докторе, забыл о них при составлении списка приглашенных на свадебное торжество.

Желание принять участие в церемонии только возросло после того, как «Чиппинг кроникл», на этот раз в иллюстрированном субботнем приложении от двадцать седьмого числа, уточнил, что бракосочетание будет происходить в полном соответствии с традициями викторианской Англии — от коляски, в которую впрягут непременную серую лошадь, приносящую счастье, до «таси-маси» (традиционного букета новобрачной, состоящего из маленьких розочек в окружении папоротника, гипсофил и веточек укропа, все это помещенное в серебряный порт-букет) и «Свадебной песни», которая прозвучит к концу праздника. Фланнери учел все, вплоть до мельчайшей детали, чтобы действо ни в чем не противоречило обычаям и стало воплощением настоящей английской свадьбы, по меньшей мере такой, какой она представлялась пятистам тридцати семи обитателей Чиппенхэма.

А поскольку Джейсон не мог одновременно быть и фотографом, и женихом, он решил призвать на помощь одного из своих собратьев из соседнего Кингстон-апон-Халла, доверив тому увековечивание наиболее значимых моментов церемонии. Выбор пал на Альбена Саммерскейла отчасти потому, что тот пользовался фотокамерой, подобной его собственной: «Жиль-Фаллер» 18×24, с деревянным ореховым корпусом и великолепным объективом французской фирмы «Эрмажис», но также и потому, что Саммерскейл выразил готовность попробовать, если позволит освещенность, сделать несколько автохромных[61] снимков.

Ко дню свадьбы оставалось неизвестным лишь то, какая будет погода и в каком платье предстанет Эмили.

До последней минуты нельзя было узнать, в какой цвет окрасится небо: если живешь меньше чем в тридцати милях от Северного моря, погода способна меняться в мгновение ока — все зависит от силы приливной волны. Фланнери вспомнились несколько свадеб, когда церемония начиналась при ярком солнце, а стоило супругам дать друг другу обет верности, как с неба обрушивались потоки воды.

Именно так случилось в деревне Байбери, где речушка Колн от сокрушительного ливня вдруг вышла из берегов и настолько сильно разлилась, что для спасения гостей понадобились лодки.

Фланнери тогда как раз фотографировал туфельку новобрачной, которую унесло течением, похожую на маленький кораблик — гордый и беспомощный одновременно, как вдруг хлынувший прямо на него мощный поток мутной воды перевернул и унес фотоаппарат, хотя тот и прочно держался на треноге.

Правда, ему удалось спасти снимки, сделанные еще до потопа, однако обе семьи настаивали, чтобы он сбавил цену, так как его камеру унесло раньше времени и фотограф не смог запечатлеть самые волнующие моменты свадьбы, те, что происходили в разгар наводнения, а, дескать, именно о них приглашенные вспоминали бы еще полвека.

«Не хочу показаться невежливым, — защищался Фланнери, — но мне не верится, что кто-либо из здесь присутствующих проживет еще пятьдесят лет. Да и меня самого не будет на этом свете — мне уже сорок два».

И в момент произнесения этих слов он неожиданно вспомнил, что приметил на свадьбе маленькую девочку, белокурую, бледненькую, преждевременно вытянувшуюся, походившую на выбросивший до срока стрелку салат. Он много ее фотографировал, постоянно спрашивая себя, не слишком ли она «светопроницаема», чтобы на нее среагировала броможелатиновая эмульсия? При мысли, что и этой девчушке он напророчил смерть раньше чем через пятьдесят лет, сердце его болезненно сжалось. Глупо, конечно: кем была ему эта девочка? Никем, он даже имени ее не знал, но вдруг показалось ужасным, что жизнь этого ребенка, даже если она с годами превратится в женщину, а потом и в старуху, когда-нибудь прекратится. В какой-то мере тогда с ним произошло то же, что случилось позже, когда их с Эмили пути пересеклись: не имелось ни малейшей причины, чтобы он ею заинтересовался, в то время как существовали тысячи причин, чтобы его от нее отвратило — начиная с жалкого вида девочки и кончая отвратительным запахом, который от нее распространялся, а вот теперь вопреки всему этому она готовилась стать его женой.

И Джейсон, который вовсе не был человеком, извинявшимся по любому поводу, попросил у семей новобрачных прощения за то, что он не сумел запечатлеть картины потопа, отдав им фотографии, сделанные еще до разлива Колна, и уточнив, что это — подарок и они ничего ему не должны: он не собирался брать с них никакой платы не только за работу, но и за израсходованные фотоматериалы.

Надеясь, что небеса зачтут ему этот акт великодушия и в обмен пошлют долгую жизнь девочке-салату, которая, как он и боялся, оказалась слишком бестелесной, чтобы хорошо выйти на фотопластинках — кстати, великолепных, от Шурмейера[62], он выписывал их из Цюриха. Но ведь снимать ее было все равно что пытаться сфотографировать призрака.

Предвидеть, во что будет одета невеста, все же было проще, чем угадать погоду, в частности, благодаря непрестанной болтовне Мэри Джайлс, помощницы портнихи, которая подбирала булавки, — стоя на четвереньках, она водила огромным красным магнитом вдоль дубовых досок пола, где в желобках застревали упавшие булавки, блестящие, точно свежевыловленные рыбки. Мэри Джайлс имела свойство чаще чем следовало втыкать себе в колени если не булавки, то занозы; иногда больное место воспалялось, колено распухало и становилось красным и горячим. «Если так будет продолжаться, дитя мое, — грозил доктор Леффертс, — ногу однажды придется ампутировать». Но Мэри было всего тринадцать лет, и другой работы, кроме как собирать булавки, ей не предлагали.

Проводя все дни у портнихи, на четвереньках с утра до ночи, почти невидимая среди обилия платьев и юбок, малышка Джайлс частенько слушала разговоры, вовсе не предназначенные для ее ушей. Но все, что ей удалось подслушать насчет женитьбы Джейсона Фланнери на его дочери Эмили, приводило девочку в восторг.

Если верить рассказам Мэри, на Эмили будет белый наряд, не совсем белый, а скорее цвета топленого молока, ведь из-за смуглой от природы кожи невесты белый являл бы собой слишком резкий контраст и сделал бы ее лицо темным.

Из разговоров, подслушанных нескромной мисс Джайлс, можно было догадаться, что платье с пышными рукавами обойдется без кринолина, а нужный объем ему придадут несколько нижних юбок. Атласный корсаж сверху будет сплошь покрыт кружевами, причем со вставками из ценного венецианского кружева, да еще он будет расшит мелкими жемчужинками и крошечными померанцевыми цветами. Облегающий, по фигуре, лиф подхватит широкий пояс из атласных же тесемок, собранных спереди и украшенных букетиком вместо пряжки.

Мэри Джайлс, присутствовавшая на примерках, сокрушалась, что платье было слишком длинным и полностью закрывало ноги Эмили, не позволяя разглядеть прелестные высокие башмачки из отливавшей перламутром бежевой кожи, с черными пуговками, которые Джейсон Фланнери заказал ей в Лондоне.

Не укрылись от шустрой Мэри и сведения о головном уборе. Невеста выбрала широкополую шляпу, белую, сливочного оттенка, с длинным шлейфом из баттенбергского кружева.

Все эти ценные детали подбиральщица булавок не вываливала одним махом; напротив, она отпускала их дозированно, приберегая каждую до тех пор, пока не удавалось найти того, кто поднес бы ей выпивку за раскрытие очередного секрета.

К примеру, одна из таких подробностей, информация о том, что черные волосы новобрачной будут собраны в шиньон — …она наклонит голову вперед и скрутит волосы в жгут, но не станет слишком их тянуть, после чего, придав ему форму рыхлого пучка, скрепит его шпильками на затылке, а затем слегка «растреплет» пучок изнутри с помощью ручки расчески… — дала Мэри Джайлс возможность заработать бутылку джина «Старый Том». Половину она выпила сразу, прямо из горла, а остальное перепродала.

Помимо «таси-маси», Эмили возьмет в руки веер из газа кремового цвета, чуть более насыщенного, чем у шляпы, с россыпью звезд, в центре которого изображена девушка во всем белом, стоящая на крыльце дома, обсаженного белоснежными цветами. Веер невеста раскроет во всю ширь и будет им обмахиваться, делая очень быстрые движения, означающие, если кто понимает язык вееров, что будущая супруга сильно влюблена в своего жениха.

Ничто ни в языке, ни в манерах не могло заставить усомниться, что Эмили была ирландкой — причем ирландкой, получившей воспитание в Англии, со всеми обязательствами и строгостями, которые это на нее накладывало. Отныне все, что могло выдать ее индейские корни, не относилось к внешним проявлениям: у старых актрис она позаимствовала не только безупречный английский акцент, но и умение скрывать свою личную истину за видимостью совсем другой истины.

Жителям Чиппенхэма не понадобилось помощи Мэри Джайлс, чтобы разузнать меню свадебного угощения, которое собирались устроить в теплице Пробити-Холла: тайны при всем желании нельзя было сохранить из-за большого числа молоденьких приказчиков, нанятых по этому случаю, а также из-за необходимости обратиться к лондонским поставщикам, чтобы достать отдельные нужные ингредиенты, которых не оказалось на прилавках Восточного Йоркшира.

Итак, седьмого мая «Чиппинг кроникл», не погрешив против истины, смогла сообщить, что начнется праздничный обед с двух супов: «черепахового» из телячьей головы и супа «трех кореньев» — сельдерея, моркови и петрушки. Затем будут поданы тюрбо под голландским соусом и жареное филе морского языка, после чего последуют: кромески по-тулузски (в газете уточнялось, что речь идет о сложной закуске, состоящей из телячьих фрикаделек, гусиного паштета, ломтиков шампиньонов и трюфелей, петушиных почек и гребешков); окорок лани под винным соусом и начиненные трюфелями тетерева; затем, после того как будут сервированы сыр и вафли, придет очередь десерта из припущенных фруктов и печенья в сахарной глазури, а также желе с добавлением вишневой наливки.

Что касается спиртного, то выбор был сделан в пользу вин «Иоханнисберг Кабинет» 1874 года и «Шато Куте маркиз де Люр-Салюс» 1861-го, которые были приобретены в торговом доме Альфреда Ламба, знаменитого своими винными погребами в шахтах, вырытых под Темзой.

Автор статьи отмечал, что Джейсон Фланнери довел свою изысканность до предела, добившись того, чтобы цвет блюд (большинства, во всяком случае, ибо окорок лани под соусом, куда входили красносмородиновое желе и красное вино, это исключал) подходил к наряду Эмили.

Прием должен был состояться в теплице Пробити-Холла. Правда, первой мыслью Джейсона было снять помещение для торжеств в усадьбе «Клэмптон Манэ», состоявшей из анфилады залов с кирпичными стенами и сводчатыми потолками, с выходами в длинный коридор, куда могла бы устремиться хохочущая вереница танцующих.

Ибо, побывав на сотнях свадеб в качестве фотографа, Джейсон по опыту знал, что эти импровизированные фарандолы, в отличие от танцев «лицом к лицу», позволяют слишком стеснительным и одиноким людям ближе познакомиться с другими гостями, которые в этом случае не ждут от них ни особого умения, ни расположения — достаточно просто взять соседа за руку и унестись в радостном вихре, напевая «Свадебную песню», или под звуки шотландского танца «Обдери иву».

Но цена, которую запросили в «Клэмптоне» за это помещение, значительно превышала его финансовые возможности.

Так что теплица Пробити-Холла, полностью освобожденная от атрибутов фотостудии, оказалась вполне приемлемой заменой. Обойдя столы, танцующие фарандолу могли направиться в парк, а оттуда по свежей траве протянуться вплоть до берегов Уэлланда, прежде чем вновь вернуться в бывшую теплицу, змеясь шумной цепочкой вдоль грядок с ранними овощами.

По мере того как близилась дата бракосочетания, «Чиппинг кроникл» неустанно публиковала свежие новости.

Последняя из них, в частности, касалась свадебного подарка, который Джейсон собирался преподнести юной невесте.

Откуда в газету могли просочиться сведения столь частного, даже интимного характера? Можно было подумать, что Фланнери лично поставляет информацию в редакцию «Кроникл». Однако на самом деле он еще и сам редактировал статьи, которые опускал, не подписывая, в «ящик для корреспонденции» газеты, подобно деревенскому анонимщику. Таким образом он надеялся взять под контроль досужие толки, связанные с предстоящим событием — коль скоро Эмили была одновременно и дочерью его, и невестой, — которое должно было остаться в рамках если не традиций, то хотя бы благопристойности.

И поскольку влияние «Чиппинг кроникл» не распространялось дальше Восточного Йоркшира, Джейсон очень рассчитывал, что самые ядовитые лондонские газеты, такие как «Дейли мейл» и «Ньюс оф де уорлд», не пронюхают о его свадьбе, у которой, впрочем, были все шансы остаться в тени из-за предстоящего бракосочетания внучки королевы Виктории и кронпринца Швеции[63]: в Виндзорский замок уже начали поступать роскошные дары, в том числе многочисленные колье и тиары, украшенные алмазами и рубинами.

Подарок, который Джейсон приготовил для невесты, был куда скромнее, хотя и стоил больше двадцати двух фунтов: велосипед «Нью рапид», женская модель, собранный на машиностроительном заводе бирмингемской компании «Сент-Джорджис инжиниринг».

Колеса его, считавшиеся самыми прочными и легкими из имевшихся на рынке, были «обуты» в новейшее изобретение — каучуковые шины «Данлоп» с гарантией год и один месяц (а не год, как у остальных производителей шин) — и стоили пятьдесят шиллингов за пару.

Помимо возможности тормозить, вращая педали в обратную сторону, у «Нью рапида» возле руля имелся ручной тормоз, блокирующий колесо тормозной колодкой. Велосипед был также оснащен звонком с мощным звуком, карбидной лампой типа «Друг туриста», подвешенной на руль, и кожаным седлом, специально созданным с учетом женской анатомии.

Сначала Джейсон думал преподнести его Эмили украшенным экзотическими цветами (вроде исполинского аронника, достигающего двух метров в высоту, великолепный экземпляр которого только что расцвел в Королевских ботанических садах Кью, или раффлезией — огромным цветком, не имеющим ни стебля, ни листьев, ни корня[64], а еще лучше — нефритовой лианой), по примеру поклонников актрисы одного из нью-йоркских театров, которые преподнесли предмету своего обожания вместо цветов велосипед, увенчанный орхидеями. «Цветы уходят, велосипед остается!» — восторгались редакторы журнала «Велосипедная Америка», поведавшего эту историю. Но и аронник, и раффлезия, как известно, пахнут гнилым мясом, а нефритовая лиана, лишенная этого недостатка, привлекает своим ароматом летучих мышей.

И хотя нетрудно было представить, как его подарок позабавит чиппенхэмцев, Джейсон прекрасно отдавал себе отчет в том, что в данном случае это было для него единственным выходом.

Потому что Эмили мечтала о лошади.

— Джейсон, — сказала она ему однажды, когда они вместе прогуливались по берегу Уэлланда, — мне необходима лошадь.

Он мгновенно оценил оборот речи: она ведь могла сказать «я хочу» лошадь, что понизило бы ее просьбу на несколько градусов (тогда только и остается, что притопнуть ножкой и зашипеть, как недовольная кошка), или смягчить требование, сказав «мне хотелось бы», что попахивало бы прихотью, или же «мне нужно», что прозвучало бы обидно для Джейсона, который только и делал, что угадывал и исполнял все ее нужды раньше, чем она о них догадывалась. В то время как форма «мне необходима» («Какая находка!» — подумал он) несла на себе печать срочности и необъяснимого нетерпения, отчего он залился хохотом.

Эмили приняла его смех за согласие. Начиная с этого времени она ждала свою лошадь, больше не говоря, но намекая, словно речь шла об одной из тех вещей, что жизнь может отсрочить, но от этого они не становятся менее неизбежными; каждый день она твердила себе: это произойдет сегодня; ей казалось, что она различает особые знаки, предвестники, вплоть до облаков, где ей мерещились мустанги, аппалузы и пейнтхорсы[65].

Когда Эмили попросила лошадь, ей было четырнадцать лет. Время не уничтожило ее желания, просто сделало его не таким жгучим. Она уже не вставала утром, говоря себе «Это произойдет сегодня», но «Скоро это случится», а позже и вовсе: «Не знаю, когда, но однажды я получу свою лошадь».

Уже имевший старую кобылу, которую он запрягал в кабриолет, Джейсон счел неразумным покупать и особенно содержать вторую лошадь, в то время как велосипеду, единожды оплаченному, требовался лишь вазелин для смазки велосипедной цепи, немного животного жира для смягчения кожи седла да, пожалуй, резиновый клей — чинить треснувшую либо продырявленную шину.

Опасался Джейсон и того, что конные прогулки по лугам и полям (ведь не для спокойной же езды по улицам Халла требовалась лошадь!) вызовут у Эмили воспоминания о раннем детстве, которые он всеми силами старался вычеркнуть из ее памяти.

Что и говорить, Эмили стала другой. Она больше не пряталась (раньше ее часами нельзя было найти, иногда вплоть до позднего вечера), испуганная выстрелами охотников, преследовавших лисиц до самых границ поместья, не боялась снега, как в первые годы, когда страшилась до такой степени, что приходилось заколачивать досками окна комнат, где она находилась, — в Пробити-Холле, как и в большинстве английских домов, не было ставен. Если даже она не видела снег, то слышала, как он большими глыбами соскальзывал вниз с крыши и падал с мягким шумом; и главное — она его чувствовала: узнавала его особый запах, порой странно отдававший смолой, — не оттого ли, что снег дольше всего задерживался на раскидистых лапах сосен?

Эмили никогда не упоминала в разговоре о ручье Вундед-Ни или о церкви Пайн-Риджа, но Джейсон знал, что она предпочитает ни с кем не делиться своими горестями и радостями, разве что во время многолюдных сборищ — она обожала праздники, устраиваемые в Чиппенхэме, особенно с танцами, где веселилась от души, выучив на память мелодию «Фантазии мистера Лейнса», которую она порой напевала по-другому — торжественно, медленно и печально; или похорон, на которые любила ходить, даже если ее и не приглашали, готовясь к ним с тем же волнением, что и к вечеринке, украшая шляпу темными цветами: почти черными георгинами, либо темной сиренью — или лиловатыми ягодками, если сезон цветов миновал. Даже если покойный был ей незнаком, как, собственно, в большинстве случаев, она последней покидала кладбище, напевая свою «Фантазию» возле могилы, которую дорожный рабочий Гас Россфорд только что засыпал.

Джейсону вдруг пришло в голову, что даже если велосипед, подобно лошади, и не позволяет гарцевать с одинаковой легкостью через поля и мелкий кустарник, то управляется он сходным образом: нажимая на педали, Эмили могла задать своему механическому коню скорость галопа (в «Чиппинг кроникл» он как-то видел рисунок Томаса Уорта[66], на котором был изображен велосипед 1878 года, опережавший чистокровную лошадь, скакавшую во всю прыть) или заставить его повернуть, манипулируя рулем, как всадник поводьями; и хотя велосипед не был приспособлен для того, чтобы брать препятствия, Джейсон вспомнил, как однажды снимал для «Велосипедного клуба Халла и Восточного Йоркшира» одну из первых гонок по пересеченной местности[67], и словно вновь увидел, как спортсмены с налета легко преодолевали поросшие травой холмы и пригорки, чтобы, используя их в качестве трамплина, перемахивать через рытвины и покрытые на дне жидкой грязью овраги.

4

Эмили получила велосипед за две недели до свадьбы.

Ровно столько, счел Джейсон, могло ей потребоваться, чтобы научиться грациозно садиться в седло и спускаться с велосипеда, уверенно кататься, не теряя равновесия, и научиться правильно тормозить, чтобы не вылетать вперед через руль.

Больше всего на свете желая, чтобы Эмили не испытывала никаких неудобств, связанных с замужеством, Джейсон надеялся, что на следующий же день после свадьбы она будет способна воспользоваться той новой свободой, что подарит ей велосипед.

Вечером они, как всегда, поужинали гороховым супом с ломтиками сала, омлетом с дикой петрушкой и мясным салатом под соусом грейви[68], красной смородиной и сыром стилтон.

Затем миссис Брук внесла и поставила посреди столовой нечто в серой оберточной бумаге, украшенное спереди и сзади большими розочками из красной ленты.

Эмили начала распаковывать подарок, и по мере того как девушка освобождала непонятный предмет от оболочки, ее удивление все больше возрастало. Она не поняла его назначения, настолько сама идея велосипеда была ей чужда.

Чрезмерная субтильность предмета внушила ей мысль, что сейчас перед ней окажется скелет лошади.

В то время как миссис Брук крепко держала руль, зажав колесо между ногами, Эмили впервые попробовала влезть на велосипед.

— Пожалуйста, установите правую педаль на две трети от ее максимальной высоты, миссис Брук, очень вас прошу, — давал указания Джейсон. — Теперь, Эмили, легонько подайся вперед всем телом, одновременно нажимая на педаль, ту, что находится в более высоком положении. Да отпустите же вы, миссис Брук! Посмотри, Эмили, видишь, что правая педаль опустилась, а левая поднялась? Ну что, готова, девочка?

— Готова, — без особой уверенности произнесла она.

Эмили провела языком по пересохшим губам. Щеки ее порозовели. Первым же движением машину вытолкнуло вперед футов на тридцать[69], так что она проехала от середины столовой до начала коридора, ведущего в буфетную. Совсем немного — и все же от езды волосы девушки разметались в стороны.

— Пока не садись на седло, — сказал Джейсон. — Поставь левую ногу на педаль в высоком положении и снова пусти велосипед, слегка нажав на педаль, так чтобы она сделала полоборота. И проедешь еще шестьдесят футов.

— Чудо! — воскликнула миссис Брук, поспешив открыть дверь в коридор, в другом конце которого находилась кухня, куда и устремилась Эмили на своем черном велосипеде.

— А теперь можешь сесть. Старайся держаться прямо, смотреть как можно дальше перед собой и говори себе, что, пока велосипед находится в движении, равновесие тебе обеспечено.

Поскрипывая шинами «Данлоп» по плиточному полу из синего сланца, Эмили катила мимо встроенных в стены витрин, где Флоранс разместила фарфоровую и фаянсовую посуду, привезенную из-за границы во время гастролей: керамику из японского города Наха, эмали Лонви, мейсенский, имарийский, ломоносовский и веджвудский фарфор; редчайшие испано-мавританские фаянсовые изделия и итальянскую майолику, которые Джейсон никогда оттуда не доставал, даже в самых исключительных случаях, боясь разбить их, а вместе с ними и память о последней физической близости с покойной женой. Раньше он частенько вставал по ночам, накрывал стол, расстелив льняную, украшенную вышивкой ришелье скатерть, и приглашал Флоранс вместе съесть несколько бисквитов, смоченных шерри. Перед концом, конечно, она была уже так слаба, что не могла накрошить себе бисквитов и не дотрагивалась до бокала с шерри, она не могла даже развернуть салфетку, но Джейсона это не смущало: он кормил Флоранс бисквитами из своего рта и так же давал ей выпить шерри, наслаждаясь тем, что на его губах еще долго сохранялся ночной вкус ее рта.

Преодолев почти две трети коридора, велосипед замедлил ход и стал вилять из стороны в сторону. Уверенная, что падения не избежать и что сейчас она ударится либо плечом (в лучшем случае), либо головой (в худшем) об одну из священных витрин, разбив вдребезги роскошное содержимое, Эмили опустила ноги вниз с надеждой опереться ими о пол.

— Не вставай на пол! — закричал Джейсон. — Продолжай ехать, хотя бы медленно. Ты не упадешь.

Девушка вернула ноги на педали, выпрямилась и продолжила ехать. Велосипед подпрыгнул, преодолевая водосток — небольшую канавку, которая отграничивала территорию кухни. Почти сразу же впереди, вдоль оси ее переднего колеса, Эмили увидела стол с массивной столешницей, на котором стояло множество самой разной посуды. Не зная, что предпринять, затормозить или развернуться, и не умея правильно делать ни того ни другого, она отказалась от любого маневра и приготовилась к столкновению. Она попыталась представить себе, что содержится во всех этих лоханках, супницах и прочих кастрюлях, в которые она неминуемо уткнется носом. При мысли о том, как она будет подниматься с физиономией, вымазанной жирным и скользким соусом, увешанная лохмотьями овощей, она покраснела от стыда.

— Поверни! — зарычал Джейсон. — Немедленно поворачивай! Давай!

— В какую сторону?

Девушка чувствовала себя неспособной повернуть как направо, так и налево, но ей не хотелось его ослушаться.

— Все равно. Огибай стол. Поступай с рулем, как с поводом: натягиваешь с одной стороны, ослабляешь с другой, и машина поворачивает.

Инстинктивно Эмили поднесла правую руку к груди, а заодно и руль, который повернул колесо. Легонько отклонившись вбок, велосипед вместе со всадницей повернул направо. Так они доехали до угла стола.

— Тот же маневр, только в другую сторону, — скомандовал Джейсон.

Эмили выпрямила правую руку, отчего велосипед на этот раз отклонился влево, и они благополучно обогнули угол стола.

Соскользнув с сиденья, плохо зафиксированный кончик которого ее неприятно покалывал, она захотела вернуться в прежнее положение и сделала упор на ноги, с силой нажав на педали. Машина рванула вперед. Видя это, Джейсон потребовал, чтобы она сбавила скорость — в любом случае ей следовало научиться торможению.

— Крути педали назад, — приказал он.

— Как это?

— Ну в обратную сторону.

Таким способом, подумал он, ей удастся затормозить менее резко, чем воспользовавшись ручным тормозом. Но ноги Эмили уже почти приобрели автоматизм, и ей трудно было его преодолеть: она продолжала крутить педали по-прежнему, и скорость еще больше возросла.

Так она сделала десяток кругов вокруг стола.

Девушка видела, что блюда и прочая утварь на столе завертелись все быстрее и быстрее, пока все не превратилось в головокружительную череду расплывчатых образов.

Наматывая круги, с каждым разом увеличивая скорость, Эмили постаралась сконцентрировать зрение, чтобы найти какой-нибудь выход и освободиться от чувства, что она превратилась во флюгер, бешено вращающийся вокруг своей оси. Единственным прямым путем для нее был «фарфоровый коридор», куда Джейсон преградил ей доступ, маша руками и приказывая остановиться.

Решение неожиданно пришло от миссис Брук: опасаясь, что юная ученица сшибет ее с ног, перевернет и, не дай бог, изуродует, у экономки хватило духа открыть запасную дверь, выходившую на задний двор, и выбежать.

Велосипед немедленно устремился за ней, словно он ее преследовал, издавая непрерывно дребезжащий звук — для Эмили пришло время познакомиться со звонком.

В конце двора между двумя гранитными столбами находился шлагбаум с противовесом, вроде тех, что используются на железнодорожных переездах. Джейсон, любивший поезда и все, что с ними связано, купил его, когда железнодорожная компания «Халл энд Барнсли рэйлвэй» выставила на торги вышедшее из употребления оборудование. Из-за значительной инерции противовесов для приведения в действие шлагбаума требовалось гораздо больше времени, чем необходимо для открывания или закрывания обычных ворот. Спешившая поскорее вернуться к изголовью больного мужа (бог знает, что он мог еще натворить в ее отсутствие. «В конце концов он подожжет дом, — предупредил ее доктор Леффертс. — Все-таки придется связывать ему руки, когда вы уходите на работу»), миссис Брук поднимала шлагбаум, чтобы выйти, да так его и оставляла.

Таким образом, ничто не препятствовало Эмили и ее велосипеду выкатиться на грунтовую дорогу, а потом на проселочную — Харленд-уэй, ведущую к ветряной мельнице Скидби и меловым разломам Литл-Вейтона.

Когда Эмили уже миновала кладбище и спускалась с холма, педали велосипеда закрутились слишком быстро, и тогда она сняла с них ноги и раскинула их по сторонам, дав велосипеду возможность катиться по своему усмотрению.

Из-за сильного встречного ветра девушке пришлось дышать через рот. Свежие потоки воздуха, холодившие изнутри щеки и сушившие ей горло и язык, напомнили Эмили ощущения, которые она уже испытывала прежде, когда ее бесконечно долго, схватив за щиколотки, тащили по заснеженной равнине — вниз головой и раскачивая во все стороны, словно выдернутый из грядки овощ.

Мелкие камешки, заставлявшие велосипед слегка подпрыгивать, оживили и другое воспоминание: о ночной скачке на лошадях. Эмили тогда была совсем маленьким ребенком, завернутым в остро пахнувшие шкуры и что-то меховое, темно-коричневое, лишь ее крохотное лунообразное личико торчало из теплого кокона; и еще она вспомнила руку женщины (матери?): не воскресив в памяти ни ее лица, ни запаха, ни даже имени, она помнила лишь эту руку, которая прикрывала ей рот — Эмили никак не удавалось держать его закрытым — и ноздри от бешеных порывов ветра.

Несмотря на скорость, спуск к мельнице Скидби показался ей истинным блаженством, точно двигалась не она, а пейзаж, расстилавшийся по сторонам, словно полотно художника.

Въехав в Литл-Вейтон, прямо посреди дороги Эмили увидела гусей и принялась лихорадочно звонить. Птицы разбежались, и лишь одна, вытянув шею, попала в переднее колесо. На перчатку девушки брызнули капли крови. Она услышала, что за ней кто-то бежит. В деревянных башмаках, догадалась она по равномерному клацанью, которое раздавалось при каждом шаге бегущего. Мужчина заорал, приказывая ей спешиться и оплатить убытки, но Эмили сомневалась, сможет ли она затормозить на склоне так, чтобы не упасть.

— Обратитесь к Джейсону Фланнери в усадьбу Пробити-Холл Чиппенхэма! — прокричала она своему преследователю. — Он очень щедрый!

Эмили путешествовала два или три часа.

Сначала путь лежал через холмы; к счастью, разница уровней отдельных участков дороги не превышала двадцати метров, так что велосипед двигался почти без ее участия, замедляя ход при подъемах, не настолько крутых, чтобы заставить его вздрогнуть, податься назад и завалиться набок, затем вновь набирал скорость на спусках, настолько пологих, что девушке не грозила никакая опасность.

Когда местность выровнялась, Эмили снова заработала педалями.

Быстрая езда девушке нравилась: ей словно наложили прохладный компресс на глаза и лоб, что приятно сочеталось с мелькавшей по сторонам дороги весенней, еще свежей и чуть терпкой листвой деревьев.

Из-за шума вращающихся педалей и звяканья металлических частей велосипеда она не слышала щебета птиц, но зато видела, как они вспархивали над полем, потревоженные посторонними звуками, и некоторые описывали дугу так близко и с такой решимостью, что Эмили поневоле наклоняла голову и закрывала глаза.

И, продолжая ехать с открытым ртом, поневоле проглотила несколько ни в чем не повинных насекомых.

Лишь переезжая по мосту через речку Лоунс, Эмили осознала, насколько она удалилась от Чиппенхэма.

Камни центральной опоры — упирающейся в речное дно и поддерживающей мостовой настил, неровный, с резкими перепадами, — уже окрасились в пурпурно-фиолетовый цвет, предвестник «обволакивающих» сумерек, характерных только для Англии; этого явления безумно боятся горничные, вдруг замечающие, что белоснежные наволочки и простыни приобрели отвратительный сливовый оттенок, да еще, пожалуй, любители шерри, которые, желая избежать превращения любимого нектара в баклажановый сок, спешно удаляются от окон, выходящих в сад (хотя, как известно, это лучшее место, чтобы насладиться шерри, особенно если в саду растет фигурно подстриженный тисовый кустарник, бронзовые тона которого прекрасно сочетаются с коричнево-золотистым вином).

На глади неприметной речушки Лоунс образовались черные впадины, а заросли прибрежного камыша с каждым мгновением становились все гуще и темнее.

Эмили понимала, что до Чиппенхэма ей не добраться раньше чем через три часа. И это еще при условии, что на нее не нападет собака и шины «Данлоп» не прорвутся от осколков или острых камешков, но, главное, если она не заблудится в бесконечном переплетении дорог и дорожек, змейками вьющихся через поля.

Впервые со времени побега она решила остановиться и зажечь велосипедный фонарь.

Из ручейка, который, очевидно, был притоком Лоунс, Эмили набрала воды, чтобы залить в верхний отсек карбидной лампы «Друг туриста». Девушке было известно, что нужно подождать, пока от химической реакции между водой и карбидом кальция создастся давление, достаточное для того, чтобы газ начал поступать в горелку, но вот сколько времени придется ждать, она не знала. Джейсон, помнится, говорил, но она не обратила на это внимания, слишком поглощенная тем, чтобы справиться с разочарованием от того, что получила в подарк велосипед вместо лошади, о которой так долго мечтала, — лошадям не требуется никакой фонарь: Эмили вспомнила, как они скакали в ночи, преодолевая препятствия с той же легкостью, что и в разгар дня.

Какой-то зверек, должно быть, барсук, испуганный звуком велосипеда, свалившегося набок, метнулся под куст бузины, оставив после себя крепкий запах, который Эмили приняла за запах ацетилена. Она тут же чиркнула зажигалкой и поднесла ее к горелке. Вспыхнул слабенький, еще робкий, сине-голубой огонек. Затем, по мере того как выравнивались пропорции между воздухом и ацетиленом, пламя стало светлеть, а потом и вовсе стало белым. Спрятавшийся в кустах барсук шумно засопел, а потом издал что-то вроде приглушенного дребезжания. Девушка уважительно его поприветствовала, забралась на велосипед и поехала, изо всех сил работая педалями.

Стоило «Нью рапиду» оказаться на выщербленной чиппенхэмской мостовой, как Эмили увидела множество огней, двигавшихся в ночи.

Оказалось, навстречу шел Джейсон, который отправился на ее поиски, прихватив с собой несколько добровольцев.

Среди них были и Гораций Тредуэлл, и по-прежнему похожий на хорька Сприггс — Эмили находила, что от него и пахнет хорьком, и бакалейщик Чемберлен, и Джон Галлахер, и преподобный отец Эгатерст, замыкавший шествие и пытавшийся по мере сил защитить от ветра церковный подсвечник, который он имел глупость взять с собой.

— Вам бы стоило слезть с машины, мисс О’Каррик, — сказал Тредуэлл. — Это не лучшее времяпрепровождение для девицы, которая через две недели выйдет замуж. Если, конечно, никто не воспрепятствует вашему союзу, — прибавил он, направив фонарь на священника, который из-за печеночной недостаточности имел почти такой же цвет лица, как и луч, которым Тредуэлл его ослепил.

Цвет лица был не единственной приметной чертой внешности Эгатерста: нет, он не отличался уродством, от которого люди опускают глаза, но в его физиономии одно на редкость не сочеталось с другим, словно было лишено полагающейся ему пары. Нос его, длинный и тонкий, как лезвие, нависал надо ртом, напротив, таким пухлым и объемистым, что верхняя губа почти касалась ноздрей; левое ухо преподобного отца — большое и оттопыренное (если верить слухам, Эгатерст в детстве получал больше оплеух — и только с левой стороны, — чем все остальные чиппенхэмские сорванцы, вместе взятые) — резко контрастировало с правым, маленьким и прижатым к голове, и так во всем, вплоть до пальцев ног: правые нагло выпирали из-под верхней части ботинка, в то время как левые — скорчившиеся и тесно склеенные друг с другом — словно стремились исчезнуть под подошвой.

— Рассчитываю на вас, отец, что вы не забудете про обязательный вопрос.

— Вопрос? Какой вопрос?

— Послушайте, — сказал Тредуэлл, пожимая плечами, — вы его знаете не хуже меня. — Желтый луч покинул лицо клирика и остановился на Эмили. — Есть ли у кого-нибудь основания воспрепятствовать этому браку? В таком случае пусть он выскажет их немедленно или же будет молчать до конца своих дней…

Весь тот вечер Джейсон целиком посвятил Эмили, которую едва не потерял, поскольку эта потеря была бы ему вечным укором за то, что он имел неосторожность подарить ей велосипед.

Ему и в голову не могло прийти, что девушка испытала столько удовольствия от езды по полевым просторам, что утратила чувство времени и особенно пространства, отделявшего ее от Пробити-Холла.

В глазах Джейсона Эмили была воплощенной невинностью, едва ли не совершенством, и не могла ни за что нести ответственность.

Он решил подкрепить ее силы двумя рюмками шерри, добавив в него взбитый желток, но она опрокинула половину первой рюмки из-за того, что ее словно сведенные судорогой руки, остававшиеся столько времени прикованными к рулю «Нью рапида», едва к ним прилила кровь и суставы стали вновь обретать гибкость, очень сильно задрожали.

Затем, крепко обняв девушку за талию, будто собираясь с ней танцевать, Джейсон повел ее в комнату, которую она продолжала занимать до наступления брачной ночи.

Пока Эмили умывалась, так как дорожная пыль оставила на ее лице сероватые следы, Джейсон разворошил угли в камине и заполнил ими грелку, которой собирался согреть ее постель.

С несвойственной ей медлительностью девушка приблизилась к кровати и села на краешек. Наклонившись вперед и обхватив ноги, она сделала слабый жест, словно намереваясь их помассировать.

— У тебя, наверное, болят икры, — догадался Джейсон. — Этого и следовало ожидать, при той нагрузке, что ты им сегодня задала. Благодарение небесам, что ты еще не свалилась с велосипеда!

Девушка улыбнулась, полузакрыв глаза, как довольная жизнью кошечка. Она подняла ноги, чтобы лечь, и тело ее бессильно рухнуло вдоль кровати, так что она застонала.

— Тебе больно? — встревожился Джейсон.

— Нет, — ответила она, — ничуть.

— Но ты стонешь.

— Просто вздохнула с облегчением. Оттого, что наконец могу лечь и расслабиться.

Подтянув ноги к груди, Эмили вытащила из-под себя простыню вместе с одеялом, сначала натянув их на себя, а затем опустила ноги и влезла в эту импровизированную палатку, которую только что сделала и которая мягко опала, едва тело успокоилось в своем теплом убежище.

Разметав черные волосы по подушке, Эмили посмотрела на Джейсона и улыбнулась.

— Знаешь, все было чудесно. Не обращай внимания, я скоро привыкну.

Наклонившись, чтобы ее поцеловать, он не смог удержаться и легонько коснулся ее груди через одеяло.

Она вздрогнула, засмеялась и быстро перевернулась на живот.

А Джейсон вдруг подумал, что волей судьбы он был ее отцом в том возрасте, когда должен был стать ее мужем, и стал ее мужем в том возрасте, когда следовало бы быть ее отцом.

5

Считалось, что чиппенхэмская церковь Святой Марии Магдалины в полях, выстроенная из серого камня и светло-желтого песчаника, с выступающими поперечными балками, относится к шестнадцатому веку.

Однако три ее витража, верхние перемычки которых, бесспорно, позволяли говорить о десятом веке англосаксонского периода, ставили эту датировку под сомнение, вызывая жесточайшие (но столь же и сладостные!) споры среди местных эрудитов. В зависимости от того, кто какой стороны придерживался, и размещались прихожане: одни предпочитали промельки разноцветных огней, струившихся из трех витражных окон с изображением ангелов, ведущих души избранных к блаженству рая; другие — темную часть строения, где едва ли можно было разобрать текст Псалтири, если не поднести его поближе к неопалимой купине свечек, поставленных верующими.

Нетрудно догадаться, что бракосочетание Джейсона и его приемной дочери привлекло внимание всех слоев общества не только в Чиппенхэме, но и в окрестностях. Возле старого кладбища, ставшего последним приютом для многих поколений чиппенхэмцев (там и теперь еще можно было наткнуться на обломки надгробной плиты с датой, относящейся к началу семнадцатого века), пока оно не было упразднено из-за обнаруженного неподалеку источника ядовитых газов, был замечен десяток автомобилей, почти все — из Лондона, в том числе и роскошный «Даймлер» с откидным верхом и красными кожаными сиденьями; некоторые водители, кстати, предлагали молодым свои услуги, чтобы отвезти их в Пробити-Холл по окончании церемонии, однако Эмили отказалась: это означало бы совершить предательство по отношению к серой лошадке андалусской породы, приносящей счастье, которую Джейсон нанял и запряг в коляску, чтобы ехать в церковь.

Оформление коляски вызвало всеобщее восхищение: да и можно ли было не восторгаться обилием свежих веточек с молодой листвой, огромными тюлевыми бантами, украшенными россыпью весенних цветов: ястребинками, кисточками леопольдии, гусиными лапками, колокольчиками, куколью (жаль, что ландыши в этом году припозднились), а также полевыми анютиными глазками, маргаритками, кислицей, седмичником — но кто, скажите, хоть на мгновение задержал свой взгляд на самой лошадке, кто перехватил ее нежный и печальный взгляд?

Меж тем в этой лошади, родившейся абсолютно черной, а сейчас почти белой[70], Эмили узнавала себя. С каким удовольствием смотрела девушка на серый в яблоках круп, пока лошадь неторопливым шагом везла их к церкви Святой Марии Магдалины по улицам Чиппенхэма! Лишь тогда Эмили впервые поняла, оценила и, если так можно выразиться, приняла как должное то, что мужчины, например Галлахер, Сприггс-хорек, старик Бригсток и многие другие, с восторгом взирают на колыхание, подрагивание, волнение — короче, любое движение ее бедер. Она уже представляла, как все они начнут топать ногами, аплодировать, свистеть и приходить в неистовство, когда увидят ее танцующей, танцующей в индейской манере, под звуки «Пастушьего посоха» или песенки «Салли из нашего переулка».

Как же они были правы, эти мужчины, ибо ничего не могло быть на свете прекраснее, чем женская плоть в движении.

Именно по этой причине Джейсон влюбился в великолепные изгибы тела Флоранс, когда она одерживала верх над своими оковами, и оттого ее внезапная неподвижность испепелила его в одно мгновение, когда она умерла.

Когда плоть перестает сотрясаться даже от боли, а бог знает, сколько страдала Флоранс перед концом, она становится холодной, мраморно-бледной, а потом начинает дурно пахнуть.

Этот тошнотворный, слегка сладковатый запах был последним воспоминанием, которое сохранилось у Эмили о людях ее племени, лежавших под влажными, дышащими паром одеялами в церкви Пайн-Риджа.

Невозможно было определить, где лежали уже скончавшиеся от ран, где те, кто еще цеплялся за жизнь. Ночью, последовавшей за бойней, живые лакота падали со слишком узких скамеек, где их разместили, и давили умирающих, которых положили на пол, поскольку скамей не хватало. Люди видели, как огромная туша женщины свалилась сначала на старика, которого она придавила, как клопа, и, продолжая катиться по полу в силу своей тяжести и оставляя за собой кровавый вязкий след, обрушилась на хрупкое тело молоденькой девушки.

Ненависть, которую Эмили испытывала к смерти, невозможно было выразить словами, это на самом деле было так.

В церкви оказалось настолько душно, приглашенные были настолько плотно притиснуты друг к другу, запах белых цветов был настолько дурманящим, что три женщины лишились чувств, а у маленького мальчика, Билла Мэйдуэлла, начались судороги; но доктор Леффертс утешил родителей: не могло быть и речи о падучей, которую, по крайней мере, насколько ему было известно, не могли вызвать ни запах лилий, ни теснота на скамейках.

Пока помещение заполнялось народом, преподобный отец Эгатерст о чем-то договаривался с Амалией Пикридж и Марго Добсон, двумя «маленькими дамочками», которых Джейсон определил в подруги невесты.

Бывшие актрисы охотно согласились исполнить эту поэтическую роль, так как она делала их по меньшей мере на полвека моложе. С этой целью они приобрели светлые шелковые ленты, розовые румяна, накладные волосы, называемые «прической ангела», зонтики с отделанными перламутром ручками и надушились цитрусовой туалетной водой.

— Согласно обычаю, — втолковывал им Эгатерст, — новобрачная должна войти в церковь под руку со своим отцом. Однако мистер Фланнери не может быть одновременно и отцом, который ведет дочь к алтарю, и женихом, ждущим у того же алтаря свою невесту.

— Эта мысль мне пришла в голову, когда я садилась на поезд на вокзале Кингс-Кросс, — призналась мисс Добсон. — И я не переставала об этом думать, пока один любезный проводник, мне кажется, это случилось после остановки в Донкастере, не принес нам сэндвичи со свежим огурцом — по два на каждого пассажира. Сначала я подумала, что компания расщедрилась, но, взглянув на эти сэндвичи, я поняла, что эти два треугольничка на деле составляли лишь один полноценный бутерброд. Обдумывая, в каких выражениях лучше будет написать в компанию об этом явном обмане клиентов, я совершенно упустила из виду, в какой роли выступит Фланнери во время церемонии. И все же, преподобный, я думаю, вам уже приходилось венчать девушек, у которых не было родителя мужского пола, не так ли?

— Разумеется, мисс Добсон. Но, как правило, вместо отца невесту сопровождал кто-то другой из членов ее семьи. Чаще всего дядюшка или двоюродный брат, даже если он и был им только по договоренности. Короче говоря, всегда кто-нибудь находился. Но случай мисс О’Каррик не таков: к моему глубочайшему сожалению, бедное дитя совершенно одиноко.

— Ну не скажите, — выразил сомнение Тредуэлл, только что вошедший в церковь и уже успевший облачиться в желтую атласную казулу, означавшую его принадлежность к церковному хору прихожан церкви Святой Марии Магдалины в полях. — Здесь, в Чиппенхэме, — да, я это допускаю. Но невозможно, чтобы у нее не нашлось родни там, откуда она явилась, в этой стране гнилой картошки — Ирландии. Люди плодятся там как кролики, это всем известно.

— Даже если и так, — возразил Эгатерст, — сколько, по-вашему, нужно времени, чтобы добраться до ближайшего ирландского порта?

Хотя констебль и ненавидел путешествия, это вовсе не означало, что он не был в курсе всевозможных маршрутов, причем ежедневно выверяемых, расстояний и расписаний, а также транспортных средств Соединенного Королевства. Расписание движения барж на канале Бриджуотер или малых судов на канале Шропшир-Юнион не составляло для него никакой тайны. Столь же скрупулезно изучал он и все, что происходило по ту сторону границы, очень внимательно следя, например, за экспериментами графа фон Цеппелина, который после первой неудачи готовился запустить над Боденским озером второй дирижабль.

— Значит, так, — без малейшего колебания ответил тот. — Мне нужен час, чтобы доехать в коляске до Халла, пять часов на поезде — до Ливерпуля и еще девять часов, чтобы переплыть Ирландское море. Итого — пятнадцать часов, при условии, конечно, что Халл — Ливерпуль будет уже подан и под парами, а дублинский паром — готов к отплытию.

— Вы забыли учесть дорогу до Скибберина, на самом юге Ирландии, откуда родом семья Эмили.

Тредуэлл с этим согласился, уточнив, что поезд до Корка с остановками в Килдэре, Баллиброфи, Лимерике-Джанкшн и Маллоу всегда четко следует расписанию.

— Я тоже отличаюсь пунктуальностью, — проворчал Эгатерст, — и уверяю вас, что не позднее чем через десять минут начну церемонию бракосочетания, так что очень надеюсь, что невеста так или иначе войдет в церковь.

У Амалии Пикридж возникла идея:

— Раз уж Эмили была признана местными обитателями точно так же, как она была признана приемной дочерью Джейсоном, а следовательно, может считаться истинной чиппенхэмкой, почему бы ее не подвести к алтарю тому, кто в символическом смысле считается старшим братом всех жителей городка?

— О каком «старшем брате» вы говорите? — поинтересовался Эгатерст.

— Ну о констебле Тредуэлле, разумеется! — победно воскликнула мисс Пикридж.

После недолгого колебания, проследовав по центральному проходу одетым в желтое облачение члена приходского хора или в униформу констебля полиции Чиппенхэма, разрешившегося в пользу казулы, тем более что это позволяло не выставлять на всеобщее обозрение пятно, которое он посадил на форму, откусывая кембриджскую сосиску, оказавшуюся чересчур сочной, Гораций Тредуэлл наконец подал руку невесте.

И едва раздались первые звуки сюиты «Из Богемского леса» Дворжака (Джейсон счел этот фрагмент более подходящим, чем «Свадебный марш» Мендельсона, к экзотическим корням его невесты, впрочем, никакого определенного намека на чьи-либо корни в нем не содержалось), как Марго Добсон и Амалия Пикридж, стоявшие от новобрачной на расстоянии трех шагов, осторожно, двумя пальчиками, приподняли длинный шлейф ее шляпы из баттенбергских кружев.

Как показали репетиции, путь до алтаря, где ждал Джейсон, должен был занять у Эмили чуть больше трех минут, но и этого времени было больше чем достаточно, чтобы решить проблему, которую рискнул поднять Тредуэлл.

— Констебль, — шепотом проговорила девушка (она колебалась, не зная, как к нему обратиться: «мистер Тредуэлл» — слишком чопорно, «Гораций» — чересчур фамильярно, разве что «констебль» — это уважительно, почему бы и нет?), — я очень признательна, что вы согласились меня сопровождать. Представляю, как нелегко было вам решиться на то, чтобы вот так показаться со мной на венчании.

— Не мог же я, в самом деле, допустить, чтобы вы шли к алтарю одна, мисс О’Каррик!

И хотя, согласно традиции, сопровождающий невесты должен был смотреть прямо перед собой и ни в коем случае ни на что не отвлекаться, Тредуэлл не мог удержаться, чтобы не обернуться к своей спутнице и не одарить ее покровительственной улыбкой.

— Мне остается только надеяться, что за этим не последует чего-то еще более неприятного, — тихонько сказала она.

— Что вы имеете в виду?

— Священник задаст вопрос, не имеет ли кто каких соображений, чтобы помешать нашему союзу, вот я и опасаюсь, что именно у вас могут оказаться такие соображения.

— О чем это вы, мисс О’Каррик, выражайтесь яснее!

— Яснее? Предполагаю, что если один из супругов выдает себя не за того, кем является, это может поставить под сомнение возможность заключения брака. По меньшей мере до установления истины…

Он продолжал ей улыбаться, но застывшей улыбкой, словно модели Джейсона, которым он приказал не двигаться перед объективом.

— …Ведь вы отлично знаете, что я никакая не мисс О’Каррик.

Тредуэлл испустил вздох облегчения.

— Да, разумеется, я давно это подозревал.

— И я вовсе не ирландка.

— Это очевидно.

— Я вообще родилась не в Европе.

— Мне известно, что вы американка, я сразу же догадался по тому, как вы прыгаете через лужи.

Эмили вытаращила глаза, нахмурила брови, губки ее округлились и произнесли «о-о-о!» от удивления.

— Неужели американцы как-то по-особенному прыгают через лужи?

— Все остальные это делают по-другому. Например, мы, англичане, предпочитаем обойти лужу, чтобы не испортить обувь. Французы спокойно шлепают прямо по лужам. Итальянец обязательно остановится и посмотрит на свое отражение. И только американцы с удовольствием через них перепрыгивают.

Девушка не удержалась от смеха.

— Я никогда не переставал за вами наблюдать, — прибавил Тредуэлл. — С профессиональной точки зрения, так сказать. Но речь не об этом. Знаете, чему я верю? Что мистер Фланнери действительно вас подобрал в каком-нибудь грязном закоулке Нью-Йорка или вытащил из очереди среди других таких же обездоленных у дверей приюта. В книгах Диккенса много написано о несчастных брошенных детях. Я как-то вечером отправился в Халл на встречу с ним, когда он выступал в средней школе, это было потрясающе — набилось столько народа, что некоторые забрались на люстры, чтобы его послушать. Одна из люстр не выдержала и рухнула, а те, кто на ней сидел, повалились на пол. Двое или трое сломали себе ноги, раненые испускали истошные крики, но публика велела им замолчать хотя бы до того времени, пока мистер Диккенс не дочитает главу.

— Раньше, — заметила Эмили, — меня звали Эхои.

— Звучит очень по-американски.

— Все несколько сложнее, дело в том, что это имя лакота.

— Лакота?..

— Или сиу, если хотите.

Констебль смотрел на нее, ничего не понимая.

— Вы хотите сказать, что вы из тех девушек, что выступают в шоу «Дикий Запад» Буффало Билла? Я ходил на их спектакль, когда труппа приезжала в Ноттингем. Понадобилось не меньше трех составов для перевозки лошадей, ящиков с реквизитом и восьми сотен артистов, из которых было лишь сто индейцев. Эти последние во время шоу всячески подстрекали публику, чтобы она до них дотрагивалась, говоря, что это принесет ей удачу. По мне, так это приносило удачу самим индейцам, которым перепадало за каждое прикосновение по нескольку пенни.

— Вам повезло, — сказала Эмили, — вы касаетесь меня бесплатно.

В этот момент они приблизились к кафедре, на ступеньках которой, как ноты на нотном стане, расположились музыканты, игравшие сюиту «Из Богемского леса». Флейты, английские рожки, кларнеты и трубы с аккордеоном немного увеличили темп, словно хотели подбодрить невесту. Мисс Пикридж встала по правую сторону от нее, мисс Добсон — по левую. Подбиральщица булавок Мэри Джайлс при виде такой красоты разрыдалась.

Теперь Тредуэлл, повернув голову налево, не сводил пристального взгляда с Эмили.

— Я ничего не скажу, мисс О’Каррик, или, вернее…

— Эхои.

— …Мисс Эхои.

— Просто Эхои. У лакота не употребляют слова «мисс».

— Эхои, — повторил он. — Звучит очень нежно, словно ты жуешь облачко, так мне кажется.

— Благодарю, — прошептала она.

— Признание за признание, — проговорил он после паузы (в пять или шесть секунд, всего-то, но которая во время их медленного торжественного шествия, казалось, заняла куда больше времени), — обман за обман: я вовсе не констебль. И никогда им не был. Давным-давно, тому уже почти сорок лет, я однажды отправился на ярмарку в Шеффилд. Я тогда был совсем молодым человеком. И стоит уточнить, человеком без всякого положения в обществе. Когда открывался сезон охоты на китов, я нанимался на какое-нибудь судно. Море я ненавидел, корабль и киты внушали мне отвращение, особенно вонь от их жира и бледного мяса, но доход эта работа приносила неплохой, даже если, подобно мне, просто орудовать топором, пикой для ворвани и фленшерной лопатой. А по окончании сезона я ишачил в тавернах по берегам Хамбера, но в залах — никогда, обычно в погребах: либо перекатывал бочки, либо на розливе вина, да еще ночным сторожем. Так что меня мало кто знал в лицо, да и по голосу бы не определил, это точно.

В тот день, когда я пошел на шеффилдскую ярмарку, был сильнейший туман, и никто не видел, как я покинул Чиппенхэм. Добравшись туда, на базарной площади между Эксчейндж-стрит и Брод-стрит я купил форму. Старьевщик сказал, что она принадлежала констеблю, убитому преступником во время задержания. На куртке осталась прореха, вероятно, от ножа, нанесшего смертельную рану. Я ее зашил. И вернулся в Чиппенхэм одетый констеблем, вынырнув из тумана, как привидение. Ну вот, должно быть, решили горожане, наконец-то небеса послали нам констебля — просто великолепно, здесь его очень не хватало. Они не увидели никакой связи между ним и бывшим китобоем — грузчиком бочкотары. Я встретился с полицейскими в Халле, городе, отвечавшем за нашу безопасность, и объяснил, что получил назначение обеспечивать порядок в Чиппенхэме. Им нечего было возразить, проверить никто не удосужился, и всех это устроило. Такова власть формы. Но главное, они были рады, что избавились от необходимости надзирать за Чиппенхэмом, где со времени гибели маленького Томаса Краксфорда им приходилось только разбираться с пьянчугами, а на этом карьеру не сделаешь.

Он выждал время, а потом, не сводя глаз с Эмили, произнес:

— Так что мы с вами квиты в том, что касается вранья, мисс О’Каррик.

Девушка ответила не сразу, пораженная исповедью констебля — как ее содержанием, так и внезапностью. Не испытывал ли он своего рода удовольствие оттого, что отдал себя в ее руки — ведь она могла ради забавы уничтожить эту мнимую, краденую респектабельность, которую он взращивал годами?

Тредуэлл тяжело задышал, на лбу и над верхней губой у него выступили бисеринки пота.

— Успокойтесь, — сказала Эмили, — я вас не выдам.

Посмотрев на констебля, она представила его в полосатой тельняшке и промасленной матросской блузе.

Джейсон брал с собой Эмили в Халл каждый раз, когда ему нужно было получать присланные химикаты, которые компании «Штейнгейль» либо «Фальц & Вернер» доставляли ему из Мюнхена и Лейпцига на пароходе, следующем из Зебрюгге.

Забрав посылки, Джейсон имел обыкновение отводить Эмили в портовый трактир «У Нептуна», служивший местом встречи торговцев мукой, морепродуктами, страховщиков судов и разного рода комиссионеров, обеспечивавших процветание Кигстон-апон-Халла как второго по значению порта Англии.

В зависимости от времени года Эмили полагался либо лимонад (с джином), либо стакан теплого молока (с ромом). Именно там она впервые встретилась с людьми, которых Джейсон назвал китобоями. На ее взгляд, они мало чем отличались от моряков, которых она встречала в старой части города, за улицей Уайтфрайаргейт, если не считать того, что от них пахло дохлой чайкой, давно протухшей.

Гарпунщики были кряжистыми, с глазами навыкате от привычки постоянно всматриваться в даль, многие хромали, так как у них были перебиты ноги, если вдруг появившийся кит ударом гигантского хвоста переворачивал, разбивал в щепу, подбрасывал в серое небо вельбот, в котором они находились, порой устремляя лодчонку в такую высь, что она исчезала в ватном мареве, стелившемся по поверхности моря, и которой больше никто никогда не видел.

Что общего могло быть у Тредуэлла с этими людьми, с их грубыми, изъеденными солью лицами, иссохшими и почерневшими от переохлаждения губами? Но ведь и то правда, что сам он не убивал китов, а был лишь чистильщиком их остовов, одним словом, кем-то вроде грифа.

Он напоминал ей уинкте, тех молодых лакота, которые внезапно нарушали обычай, требовавший, чтобы мужчина был воином, охотником, продолжателем рода, и принимались одеваться, причесываться и украшать себя как женщины, охотно выполняя тяжелые женские обязанности.

— Какое имя вы бы мне дали, будь я вашей дочерью?

У каждого лакота[71] имелось тайное имя, известное только тому, кто его дал, и тому, кому оно было дано. Это имя обычно давалось индейцу таким человеком — уинкте, и оно было сильным талисманом, поскольку исходило от существа, отличного от остальных, ибо Великий Дух, компенсируя их недостаток, наделил уинкте особой властью — даром провидения, умением лечить болезни с помощью растений, а также способностью давать имена, приносящие удачу. Что ж, вполне логично и справедливо. Эмили не успела узнать, имелось ли у нее такое имя, дал ли ей его уинкте и что это было за имя, если его когда-то ей дали. Вот почему она порой ощущала что-то вроде наготы, от которой ее пробирала дрожь.

— Дать имя вам? Мне? Да что я могу в этом понимать?

— Попробуйте, — настаивала она. — И придумайте. Быстрее. Осталось пройти два ряда скамеек, и вам придется отпустить мою руку. Так дайте мне имя. Немедленно! Не задумывайтесь, окрестите меня первым же именем, которое придет вам в голову. Пусть оно даже будет нелепым, никто, кроме нас двоих, о нем не узнает.

— Мед, — произнес он, вдыхая ее аромат, отдававший смесью черной патоки и душистого сена, запах приятный, хотя и тяжеловатый.

И тут же пожалел, что не подобрал слова, которое лучше бы ей соответствовало, например, «ястребиный коготь», характерный для хищной птицы, поскольку Эмили была способна пронзать если и не ногтями, которые девушка стригла очень коротко, то остротой взгляда; или «кумарин», «чудо», «шелк», «вересковая пустошь», «белоусовый луг», «верность», «справедливость», «чистота» (которую он предпочитал «целомудрию»), «возрождение», «нимфа гор и лесов», «изумруд», «сапфировая колибри» (Тредуэлл видел эту маленькую синюю птичку в книжке о Венесуэле, еще в те времена, когда собирался туда поехать для охоты на горбатых китов).

— Мед, — повторил он. — Эмили Эхои Мед Фланнери.

— Сегодня мы собрались здесь перед ликом Господа нашего, — начал преподобный отец Эгатерст, — дабы соединить узами брака этого мужчину, Джейсона Фланнери, и эту женщину, Эмили О’Каррик…

— Простите, — поправил его Джейсон (в этот день на нем были сюртук, белый жилет, рубашка с жабо и серые кашемировые брюки в тонкую полоску), — правильнее будет Эмили Фланнери.

— Свою фамилию вы ей дадите, когда женитесь, а пока…

— Она уже носит эту фамилию, с тех самых пор, как американские власти позволили мне считать Эмили дочерью и растить ее как свою дочь. Кстати, об этом свидетельствует запись, сделанная в епископальной церкви Святого Креста в Пайн-Ридже, Южная Дакота. На следующий день после трагедии, произошедшей в Вундед-Ни, 30 декабря 1890 года, это решение властей было зафиксировано в церковной книге записей — синими чернилами и красивым крупным почерком преподавательницы Элейн Гудейл, — после того как оно было ратифицировано его преосвященством епископом Уильямом Хобартом Харом и преподобным отцом Куком, представлявшими епископальную церковь, равно как и доктором Истменом, военным хирургом американской армии. Желающие смогут убедиться в этом на месте. Поверьте, это будет прекрасное путешествие.

Никто из жителей Чиппенхэма понятия не имел, к какой части света относилась Южная Дакота и уж тем более где могло находиться местечко Пайн-Ридж.

События в Вундед-Ни ничуть не коснулись сознания этих людей, а если бы и коснулись, они ни за что на свете не связали бы с ними Эмили: все те годы, что она прожила в их среде, они привыкли видеть в ней девочку-сироту Лиама и Мэрин О’Каррик и никогда добровольно не расстались бы с этим образом. Для них Лиам и Мэрин были столь же реальны, как и любые другие обитатели Чиппенхэма, чьи надгробные камни покоились под сенью кладбищенской церкви.

Обман по имени «Эмили» врос в плоть городка, и никто не собирался от него избавляться. Главным свойством неправды вовсе не является ее туманность: напротив, главные ее свойства — долговечность и сопротивляемость. Неправда должна быть такой, чтобы на нее можно было опереться с той же уверенностью, с какой зимней порой путники перебираются на другой берег скованной льдом речки Уэлланд.

Часть третья

1

— Чай или шерри? — спросил Джейсон.

Доктор Леффертс выбрал шерри — но с капелькой джина, уточнил он. Пока Джейсон подносил ему бокал, Леффертс не отрывал взгляда от окна, словно ожидал, что во дворе вот-вот появится незнакомец в сопровождении трех огромных лающих псов, готовых на него кинуться.

— А что, миссис Фланнери нет дома? — наконец поинтересовался доктор. — Кажется, сейчас неподходящее время для собраний благотворительного общества.

— Эмили их не посещает.

— Надо же, — сказал Леффертс.

— Надо — что?

— Флоранс, помнится, не пропускала ни одного.

Кому, как не Джейсону, было знать, от скольких собраний отделалась Флоранс, предпочитая остаться в Пробити-Холле и предаться с ним любви, с наслаждением выпутываясь из красных и белых веревок, которые она сохранила от своих эскапологических номеров. Они играли в забавную игру, что якобы не в состоянии разделиться, как два миндальных ядрышка в одной скорлупе, потом дожидались полуночи, и тогда первый, кто вскрикивал «Здравствуй, Филиппина!»[72], получал маленький подарок, а подарок всегда был один и тот же — любовное объятие, только уже без красно-белых пут.

Но Джейсон не стал об этом говорить Леффертсу, а, напротив, подтвердил, что Флоранс именно так и поступала; он считал, что чем больше он будет превозносить добродетели Флоранс, тем большие муки совести станет испытывать Леффертс, который не смог ее спасти.

Он часто спрашивал себя, скольких больных мог потерять за свою карьеру такой врач, как Леффертс; наверняка многие сотни, даже если не исключать из этого числа очень пожилых пациентов, с которыми любая наука уже бессильна.

И все же не должен ли был Леффертс перед ним извиниться, когда гроб с телом Флоранс опускали в землю?

Куда там; доктор отделался венком в сиреневых тонах да трогательной статуэткой из порфира, изображавшей ангела; положил и то и другое на гроб, как гость украдкой оставляет на столике в прихожей принесенные с собой букет цветов и бутылку вина.

Неужели порфировая статуэтка и ужасные лиловые цветы составляли неотъемлемую часть расходов врача, практикующего в Восточном Йоркшире? А если так, как это сказывалось на его годовом бюджете?

— Эмили сейчас катается.

— На велосипеде?

— Да, по деревенским просторам — и дня не проходит, чтобы она не поехала за город.

— А это не опасно?

— Ничуть, в дождь она сидит дома.

— Говоря об опасности, я не имел в виду погоду.

— Бродячие собаки? Я и об этом подумал. Эмили получила от меня в подарок пистолетик на четыре выстрела, специально разработанный для отпугивания псов, притом не нанося им вреда. Пистолет всегда у нее под седлом, и я сам смазываю его детали каждые две недели.

— Речь вовсе не о собаках, — заметил Леффертс.

— Ты хочешь сказать, что на нее может напасть с дурными намерениями какой-нибудь проходимец?

— Исключить такого, конечно, нельзя, но…

— В Соединенных Штатах, — перебил его Джейсон, — велосипедистки обычно используют такой метод защиты: они направляют велосипед на потенциального агрессора и толкают его передним колесом. Не сомневаюсь, что Эмили так и сделает, если окажется в опасности. Ей известно, что нужно стараться угодить ему между ног, в тестикулы.

— Что может грозить перекруткой семенного канатика, — уточнил Леффертс, — или поражением придатков яичек, а возможно, даже травмой мочеиспускательного канала.

— Проблема в том, что женщина должна действовать очень быстро, до того как ее столкнут на землю и опрокинут. И главное, это требует мгновенного принятия решения и верной оценки намерения предполагаемого обидчика — я говорю «предполагаемого», поскольку встречались случаи, когда велосипедистки набрасывались на незнакомцев, у которых не было ни малейшего желания им навредить.

— Мне кажется, очень трудно сохранять равновесие на двух колесах, да еще и оценивать степень угрозы со стороны незнакомца, — проговорил Леффертс.

— При скорости десять миль в час — это настоящий подвиг!

— Я признателен тебе, — сказал доктор, — что ты сам привлек наше внимание к этой части тела, тестикулам, потенциального агрессора. Это позволит мне яснее изложить причину моего визита. Слышал ты когда-нибудь о Роберте Лэтоу Дикинсоне?[73]

— Не думаю. Нет, не слышал.

— Один из моих собратьев. Он живет в Америке, я практикую в Халле, и мы с ним никогда не встречались. Но я прочел его работу «Езда женщин на велосипедах с точки зрения гинекологии, и какие сиденья и позы стоит использовать, чтобы не навредить здоровью».

— И какие, интересно?

На самом деле Джейсону была глубоко безразлична точка зрения американского доктора. Из приличия поддерживая разговор с Леффертсом, он то и дело посматривал в окно. Небо затягивалось облаками, которые сливались друг с другом, образуя большие скопления, напомнившие Фланнери наковальни. Правы скандинавы, подумал он, Бог — кузнец. Но хотя Тор и считался покровителем новобрачных, Джейсон начинал беспокоиться за Эмили. Вот и этим вечером она опаздывала.

— Посуди сам, — продолжал тем временем врач. — Согласно Дикинсону, езда на велосипеде очень близка к мастурбации. Перед первым приемом он имел обыкновение давать своим пациенткам для заполнения анкету, касавшуюся их личного недуга и в целом семейных болезней. Так вот, одна из них, молодая женщина, довольно искушенная в сексуальном отношении, призналась, что самый сильный оргазм она испытывала при велосипедной езде. Между тем у нее был муж, который, по ее же словам, был не последним человеком в постели, но несчастный зря старался — супруга не получала от него того же удовольствия, что от велосипеда. В итоге она подала на развод, и судья решил дело в ее пользу по причине физической несовместимости истицы с мужем. В результате ей были назначены алименты, составлявшие кругленькую сумму, чем она и воспользовалась для покупки магазина велосипедов где-то в Бруклине. Другой мой коллега, доктор Уэнс, поведал о случае с девочкой-подростком, которая внезапно начала чахнуть, так что возникла угроза ее жизни. Врачи, осматривавшие больную, так ничего и не определили. И только доктор Уэнс в конце концов обнаружил, что девочка со страстью предавалась езде на велосипеде, седло которого, плохо закрепленное, то и дело перемещалось взад-вперед под определенным углом, так что носик седла упирался в половые органы девочки, раздражая ей клитор. Таким образом, эта избыточная мастурбация довела несчастное дитя до крайней степени истощения.

— Ну а ты какого мнения обо всем этом? — не выдержал Джейсон.

— Существует множество публикаций, в частности, во французской прессе, что работницы, часами нажимающие педали ножных швейных машинок, испытывают постоянное трение в области половых губ и клитора, что в отдельных случаях провоцирует у них приступы сладострастия и даже нимфоманию. Не заметил ли и ты, что твоя жена после велосипедной прогулки возвращается с лицом землистого цвета и ввалившимися глазами, что у нее прерывистое дыхание, я бы даже сказал, что она задыхается, вздыхает чаще обычного, кривит губы перед тарелкой тыквенного супа, однако набрасывается на ростбиф, особенно если тот с кровью, и не отказывается от второй, а то и третьей рюмки напитка, который французы именуют «посткоитальным шерри», после чего валится бревном и засыпает, даже не исполнив супружеского долга?

— Ничего подобного я не замечал, — ответил Джейсон. — Кажется, наоборот, езда на велосипеде помогает ей поддерживать великолепную физическую форму.

Совсем недавно Джейсон неожиданно встретился с Эмили, как раз когда она совершала велосипедную прогулку в окрестностях Чиппенхэма.

За рулем «Шеффилда-Симплекса», полученного в наследство от Марго Добсон (в декабре 1910 года черная собака, беспокоившая актрису и которую она так боялась, в конце концов увлекла ее за собой в места, откуда нет возврата, и возле доков обнаружили ее безжизненное, высохшее тело, от которого пахло не больше, чем от дохлого майского жука), Джейсон следовал по дороге на Эллоутон, когда, подняв голову, он вдруг заметил Эмили, катившую на велосипеде как раз над ним, по тропинке, проходившей по вершине одного из холмов, разделявших деревушки Хай-Хилл и Уолби-Тейтс.

Его жена управляла велосипедом правой рукой, а левой придерживала на голове соломенную шляпку с оранжевыми лентами, развевавшимися на ветру.

И, несмотря на значительное расстояние между ними и шум мотора в тридцать лошадиных сил, Джейсон услышал, как она напевала.

Эмили преодолевала подъемы почти с той же легкостью (но с куда большим изяществом!), что и его «Шеффилд», механизм которого производил такой адский шум, что, казалось, он вот-вот разнесет вдребезги цилиндрический капот, в котором обретался.

В какой-то момент тень Эмили увеличилась и покрыла собой весь склон холма, куда как раз въехала машина Джейсона.

У него возникло то же ощущение прохлады, как во время солнечного затмения, когда внезапно посреди ясного дня спускаются сумерки и все полевые зверушки сразу смолкают. И тогда он выключил мотор. Как ни странно, до него долетела песенка Эмили, принесенная ветром; звуки словно проникли под капот «Шеффилда», и Джейсон нашел это до того чудесным (в обоих смыслах слова: и прекрасным, и сверхъестественным) — слушать мелодию, находясь в автомобиле, что он усомнился, что ему доведется когда-либо снова пережить столь же волшебное мгновение. А ведь ему стоило подождать всего лет пять, когда появится автомобильное радио… Но он ничего об этом не знал.

Эмили продолжила путь и вскоре скрылась из виду, унеся с собой оранжевые ленты и песенку.

Фотограф улыбнулся: конечно, жена не обратила внимания на его «Шеффилд», иначе она обязательно спустилась бы к нему, и они уселись бы рядышком на широкую ступеньку машины, чтобы вместе полюбоваться солнечными лучами, расписавшими холмы всеми цветами радуги, и вспомнить о народе лакота; ибо в некоторые весенние дни, когда едва начинала пробиваться первая травка, в те часы, когда солнце особенно ярко освещало руины известковых скал, — а это были именно тот день и тот час, — йоркширские холмы до странности напоминали поросшие травой склоны гор Южной Дакоты.

Когда же он решил тронуться с места, чтобы догнать Эмили, мотор «Шеффилда» чихнул несколько раз, застучал, потом раздалось потрескивание, сопровождаемое сильным запахом горелого масла, после чего мотор окончательно заглох. И фотографу пришлось брести пешком до ближайшей фермы, где он раздобыл воловью упряжку, чтобы доставить автомобиль до Чиппенхэма.

В Пробити-Холл он явился уже за полночь. Миссис Брук подала ему тарелку с холодным мясом. Эмили спала, и на губах ее играла улыбка, которой прежде Джейсон у нее никогда не видел.

Он встряхнулся, пытаясь подхватить нить разговора, точнее, монолога Леффертса.

— …Проблема, — продолжал разглагольствовать врач, — возникает, когда возбуждение, испытываемое велосипедисткой, становится слишком сильным. Тогда она увеличивает скорость, чтобы испытать еще большее удовольствие, понимаешь? И наслаждение ее столь велико, что она не в состоянии различить препятствия на своем пути. Так, две недели тому назад в лощине Бримптона погибла девушка, протаранившая телегу с сеном.

— Вот уж наслаждение так наслаждение, если ты даже не видишь телегу с сеном! — содрогнулся Джейсон.

Под предлогом надвигающейся грозы Леффертс напросился на ужин. В ожидании возвращения Эмили он с бокалом в руке продолжил свою речь об опасной взаимосвязи тяги к велосипедам и женской сексуальности.

Обескураженный недоверчивостью Джейсона, он предложил ему провести испытания, во время которых его жена и экономка будут жать на педали, не прерываясь, в течение трех часов: Эмили — на велосипедные, а миссис Брук — на педаль ножной швейной машинки «Брэдбери». Чтобы быть уверенными, что они не прекратят своего занятия даже на несколько секунд, Леффертс предлагал провести опыт во дворе Пробити-Холла, где Эмили беспрепятственно сможет делать круги, а в центре поместить миссис Брук.

По окончании эксперимента доктор обследует обеих женщин и определит, испытали они сексуальное возбуждение или нет. Он-то думает, что это произойдет с миссис Брук, так как он недавно прочел статью, вывод из которой гласил, что интенсивная практика нажимания на педаль швейной машинки подвергает работниц тому, что их матка отклоняется последовательно вперед и назад относительно оси таза, по-научному — антеверсии и ретроверсии.

— И что все это значит? — забеспокоился Джейсон.

Доктор сделал паузу, как раз такую, чтобы зажечь одну из овальных сигарет, которые Джейсон выписывал из Турции в коробках красного дерева, где их помещалось ровно полсотни.

— Сами по себе перемещения матки не представляют серьезной угрозы, однако они способны отразиться на деторождении. Впрочем, для миссис Брук это неактуально. Но вот раздражение половых губ и клитора нижними частями тела во время нажатия на педаль могут привести к приступам похотливости, а в тяжких случаях — к бешенству матки.

Джейсон тут же вспомнил, что Леффертс уже облегчал страдания экономки от удушения матки; неужели им следовало готовиться к рецидиву?

— А как мы поймем, что у миссис Брук начался приступ похотливости?

— По словесному бреду, попыткам дотрагиваться до своего тела или до кого-то из нас.

— Вот черт! — выругался Джейсон. — И все из-за какой-то паршивой машинки?

— Очень возможно, что из-за велосипеда тоже. Хотел бы я ошибиться, возьми, кстати, это на заметку. Но я счел своим долгом тебя предупредить, пока не поздно.

— Благодарю. Жаль, что ты вовремя не предупредил меня о смерти Флоранс.

Леффертс пропустил замечание мимо ушей.

— Но важнее всего, — заявил он, обмахиваясь номером «Королевского фотографического общества», — уберечь твою жену от риска заполучить вагинит, разного рода язвы, болезнь яичников или матки, а то и кровотечение. Только представь, что Эмили истекает кровью где-нибудь на проселочной дороге, в полном одиночестве…

2

— Ну что за кошмар! Просто ужас! — всякий раз восклицала Эмили, когда ее велосипед попадал в лужу, вздымая тучи водяных брызг, что обрушивались на нее, пачкая перкалевое нежно-зеленого цвета платье и мантилью, отделанную венецианским кружевом, походившим теперь на обрывки грязного носового платка.

Согнувшись в три погибели, втянув голову в плечи, со слипшимися волосами, которые ветер прибивал к глазам, мешая обзору, она изо всех сил крутила педали, чтобы побыстрее вернуться в Халл, где могла найти хотя бы временное убежище от разбушевавшейся грозы перед тем, как продолжить путь до Чиппенхэма.

Вдоль тротуара стояли несколько обездвиженных ливнем автомобилей, затопленных от мотора до крыши. Под тяжестью воды брезентовые тенты крыш просели, металлические дуги погнулись, и в образовавшиеся щели хлынули потоки дождя, смешанного с крупными градинами, которые били пулеметными очередями по сиденьям салона, оставляя вмятины, как от пробойника.

По обочине брела лошадь — растерянная, тащившая за собой поводья. Кучера поблизости не было.

Эмили проехала по Брикнелл-авеню до Чантерлендс-авеню, затем свернула на Уолтон-стрит, где, как она помнила, находился магазин, в котором продавались велосипеды и граммофоны.

Необычное сочетание этих товаров ее поразило, ибо, по представлению Эмили, между двумя механизмами не было ничего общего, если не считать того, что и тот и другой имели вращающиеся части круглой формы и оба были предназначены для удовольствия.

Экхака Сапа, или Черный Лось[74], говорил, что для лакота круг — это всё, и всё — это круг. Все живые существа, первоэлементы, внеземные миры (разве Солнце и Луна не круглые?) представляют собой круг. Жизнь человеческая тоже, и птичьи гнезда, и чередующиеся времена года. Круг — это данность, не подлежащая обсуждению, он не прерывается, не делится. Лишь чрезвычайное, неслыханно ужасное событие может его разорвать, сделать существование необъяснимым, абсурдным, породить сомнение и, как следствие, отчаяние. Такое случается редко, хотя порой и случается. Подобное произошло в Вундед-Ни, где на дне лощины народ лакота, расположив типи по окружности, устроил себе стойбище, возле которого неожиданно появились солдаты, тоже образовавшие круг, только наверху, по периметру обступивших котловину холмов, откуда их навесной — круговой — огонь оказался более смертоносным, чем позднее, во время преследования убегавших из лагеря индейцев, стрельба прямой наводкой.

Но Эмили этого не помнила, а если воспоминания и были, то они стерлись. Понятие «круг» у нее было связано с детским хороводом, прогоном лошадей на корде, кругом индейцев, поющих под барабан, и еще инипи, где все рассаживались вокруг очага, горевшего посредине хижины, в дурманящем аромате полыни.

Не успела она встать под козырек магазина велосипедов и граммофонов, как через дорогу перебежал и пристроился с ней рядом рыжеволосый мальчуган. Одетый в просторную, не по размеру, зеленую рубаху, поверх который была накинута холщовая куртка с кожаным воротником и заплатами на локтях — наоборот, слишком узкая, ребенок не мог застегнуть пуговицы на груди, выпуклой и в то же время тощей (о таких говорят: «цыплячья грудь»), подставленной всем ветрам и промокшей насквозь. Ливень, обрушившийся на непокрытую голову мальчика, сотворил ему необычную «прическу»: мокрые и блестящие пряди волос походили на венок, сплетенный из золотых рыбок.

В руках паренек держал десятка полтора экземпляров журнала «Стрэнд мэгэзин». Вытащив один из стопки, он протянул его Эмили и произнес голосом, хриплым от привычки выкрикивать заголовки на улицах:

— Хотите взглянуть на фотографии фей, м’дам?

— Чьи фотографии?

— Фей.

Эмили напрягла память. Слово «феи» ничего для нее не значило. Ни Джейсон, ни учителя в Чиппенхэмском колледже для девочек о феях никогда не говорили. Наверное, было слишком много других, более важных слов, которые ей приходилось запоминать, а это вряд ли пригодилось бы ей в повседневной жизни.

— Не знаю, что это значит, но не думаю, что это уж очень интересно.

— О, что вы, м’дам! Да взгляните хотя бы, я уверен, что вам понравится.

И Саймон, так звали мальчика, потряс перед ее носом вытащенным экземпляром «Стрэнда».

Журнал пах свежей типографской краской, отдавал по́том (мальчуган держал стопку под мышкой), влагой и пивом, а еще луком-пореем, потому что юный разносчик и его стопа журналов побывали в помещении, где хозяйка (возможно, мать мальчика?) чистила и жарила лук для супа.

— Пятнадцать центов за номер, м’дам. Недорого. Решайтесь быстрее, у меня мало осталось — за три дня я продал две сотни.

Мальчишка говорил уверенно. О, она будет тоже ими очарована, этими феями, грациозными, милыми, а уж какая статья сопровождает фотографии — написанная со страстью, завораживающая. Сам Саймон не умел читать, но, когда брал журналы, ему рекомендовали расхваливать на все лады стиль и компетентность автора репортажа — сэра Артура Конан Дойла.

Эмили положила журнал на сиденье велосипеда, открыла его и начала листать.

Фотографии, их оказалось пять, были сделаны в одной йоркширской деревне, где в лощине среди зарослей ежевики, крапивы, подмаренника, мяты полевой, папоротника и водосбора протекал небольшой ручеек.

На первой была запечатлена Фрэнсис, девочка лет десяти, с большими и живыми, как у белки, глазами, хитроватой улыбкой и с цветами в волосах. Перед ней, совсем рядом с ее лицом (стоило дуть посильнее, и они разлетелись бы кто куда), порхало четверо крохотных крылатых созданий.

Это не были ни светлячки, ни стрекозы, ни что-либо подобное: у них были совсем человеческие тельца, конечности (тоненькие ручки и ножки), лица и вполне женственные формы. Но они были совсем маленькие, не больше ладошки Фрэнсис.

Второй особенностью фей, кроме величины, были крылья. Они росли у них на спине, довольно высоко, между лопатками. Прелестные крылышки, окаймленные узором и нарядные, как у бабочек. И хотя снимок не мог передать движения, легко было представить, как они трепещут, быстро-быстро раскрываясь и закрываясь. Порхая перед лицом Фрэнсис, одно из этих созданий играло на каком-то музыкальном инструменте, напоминающем английский рожок упрощенной конструкции. Интересно, насколько тонкий звук мог производить такой гобой?

На трех следующих снимках была изображена Элси — двоюродная сестра Фрэнсис лет шестнадцати. У девушки было красивое лицо, обрамленное длинными темными локонами (возможно, в действительности каштановыми — отпечатки были темными, поскольку фотографировали среди лесной растительности, сквозь которую с трудом пробивались солнечные лучи), падавшими ей на плечи и грудь.

На одном из этих фото Элси любовалась порханием возле самого ее носа такого крылатого создания.

Второй снимок показывал во всей красе фею (так, во всяком случае, называл ее мистер Дойл, автор статьи), чья короткая прическа «под эмансипированную девицу» странно контрастировала с романтическими буклями Элси. Фея стояла на листочке лаврового (или похожего на лавр) дерева и, казалось, собиралась что-то преподнести девушке.

На третьей фотографии Элси, сидя на траве, играла с гномом в остроносых башмачках. За спиной у него тоже трепетали, видимо, расцвеченные крылья. Казалось, гном рассыпался в любезностях перед девушкой или выплясывал средневековую сальтареллу, стараясь не задеть носком башмачка подол ее белого, раскрытого веером на густой траве, платья.

И последний снимок, пятый, демонстрировал только фей, «принимающих солнечные ванны»[75], — кузин там не было вовсе.

— Никогда не видела таких насекомых, — сказала Эмили, возвращая журнал своему неожиданному компаньону. — Интересно, они кусаются?

— Кто кусается?

— Летающие существа. И старый толстый шмель.

— Это гном. Гномы всегда старые, — сказал Саймон, — они такими рождаются.

— А ты уверен, что журнал не решил поиздеваться над читателями? — спросила Эмили. — Не совершаешь ли ты дурной поступок, продавая его?

— Ни в коем случае! — возмутился мальчик. — Мистер Конан Дойл — истинный джентльмен, и даже больше.

На лице Эмили появилась презрительная гримаса, и Саймон прибавил:

— Да вы хоть знаете, кто он?

— Мистер Дойл? Не знаю. Но ты, похоже, с ним знаком. Расскажи мне о нем.

— Если честно, то я и сам о нем ничего не знаю, — с сожалением признался мальчуган.

Когда Эмили вернулась в Пробити-Холл, дождь еще продолжался.

Оставляя за собой мокрые следы, она проследовала через комнаты с лепными потолками, пахнувшие мастикой и мышами. Терракотовая шестиугольная плитка, которой был выложен пол, местами покоробилась от осадки стен. Под одной такой плиткой, отставшей от основы и образовавшей дыру в полу библиотеки, Эмили однажды нашла листок очень тонкой, похожей на папиросную, бумаги цвета слоновой кости, где было начертано:

Видимый мир вызывал у меня ужас.

Вот почему я жил как привидение.

Подпись отсутствовала, но чернила, вероятно, изначально черные, приобрели бронзово-зеленый цвет, из чего можно было сделать вывод, что запись сделана очень давно. Кому, интересно, принадлежало это изречение и почему понадобилось прятать листок под плиткой в библиотеке?

Джейсон очень обрадовался находке. Если он и не верил в привидения, то верил в свою старую усадьбу. Пробити-Холл был расположен неподалеку от Йорка, с его ста сорока «официально зарегистрированными» привидениями, снискавшего себе славу самого посещаемого призраками города (в послевоенные времена англичане пристрастились к общению с душами умерших и фотографированию эктоплазмы). Благодаря этому посланию, отдающему потусторонним миром, отныне Пробити-Холл мог войти в очень узкий круг «домов с привидениями». Это уж точно поднимет его престиж и, разумеется, рыночную стоимость.

Эмили остановилась перед дверью в столовую и принюхалась: по-прежнему сладковато пахло мастикой, но запах мышей, к счастью, уступил место теплым и легким, вьющимся змейками клубам угольной пыли и сигарному аромату.

Муж сигар не курил, следовательно, это означало, что в доме неожиданный гость, а запах древесного угля говорил о том, что хозяин старался разжечь камин, чтобы создать максимальный комфорт своему гостю-курильщику.

И правда, войдя в столовую, Эмили увидела доктора Леффертса с сигарой во рту. Он курил «Английский лорд» — со светло-коричневой рубашкой с прожилками.

— Дуб, кожа и грецкий орех, — возвестила она, делая движение рукой, будто хотела получше вдохнуть дым, потом поправилась: — Нет, не грецкий, а лесной, и немного корицы.

Завороженный, Леффертс не сводил с нее глаз.

Джейсон, почти целиком влезший в камин, изо всех сил орудовал кочергой, пытаясь разжечь огонь, который никак не хотел разгораться, и поэтому не мог видеть изумление доктора, но с внутренним ликованием о нем догадался. Это его ликование взметнулось вверх легкими, веселыми язычками пламени, не в пример брикету растопки, упорно не желавшему воспламеняться, от которого лениво по серой золе, напоминавшей о вчерашнем ярком горении, ползли бледные немощные огоньки.

— Нюх у Эмили редкостный, — заметил он. — Не запри я ее в четырех стенах в Пробити-Холле, она давно бы уже создавала потрясающие духи.

На самом деле Эмили их и создавала. Тело ее, словно палитра красок, сочетало в себе различные ароматы, и этого хватало, чтобы источать чудесное благоухание каждой его частью. Так, волосы ее пахли лесной чащей, рот — молоком и ванилью, подмышки отдавали паприкой, переходящей в запах малины со сливками голубоватых ореолов грудей, а лоно дурманило ароматом чая, приправленного острым перцем.

Вынырнув из глубин очага, Джейсон кончиками пальцев коснулся щек жены — легкое прикосновение, не больше, ибо в присутствии третьих лиц он всегда демонстрировал скорее отеческую заботу, чем супружескую нежность.

Но только не Эмили.

Обхватив лицо мужа ладонями, молодая женщина притянула его к себе, губы ее жадно искали его рот. Едва губы их соприкоснулись, она перевела руки на его затылок, не давая ему возможность от нее отойти.

Когда Эмили наконец отстранилась, губы ее были слегка припухшими, во взгляде чувствовалось удовлетворение. Она с облегчением вздохнула и тряхнула головой, будто играя волосами, но те, мокрые и слипшиеся от дождя, лишь сбросили несколько тяжелых капель, на мгновение вспыхнувших отраженным светом горевших ламп.

Склонившись перед Эмили, но не поднося к губам ее руки, как он всегда поступал с Флоранс, просто довольно напряженно нагнув верхнюю половину туловища, доктор Леффертс вдохнул запах, исходивший от молодой женщины.

— Кстати, если уж говорить о духа́х, то сейчас от вас пахнет скорее мокрым зонтиком.

Она не обиделась, не видя ничего оскорбительного в сравнении с зонтиком, пусть и мокрым, даже наоборот.

— Если вам неприятно, я могу пойти переодеться.

— Да нет, что вы! — смутился тот. — Хотя, возможно, для вас будет лучше сменить одежду на сухую. Как раз перед вашим приходом я рассказывал Джейсону об опасностях, подстерегающих молодых дам при езде на велосипеде. Помнится, я упомянул о пневмонии. Значит, вы, можно сказать, льете воду на мою мельницу. Не дай бог вам переохладиться…

— Но я привыкла к холоду, — отрезала Эмили с ноткой раздражения в голосе. — Ведь мы с Джейсоном встретились под знаком зимней стужи. Когда я мерзну, я всегда думаю о нас двоих. Холод никогда не причинит мне вреда. Но зато, кажется, мне грозит голодная смерть.

И она жестом пригласила Джейсона и Леффертса пройти к столу. Пока мужчины усаживались за столом, покрытым камчатой скатертью из белоснежного льна, молодая женщина отправилась за дополнительным прибором для гостя.

Эмили не пришлось задавать себе вопрос, в каком шкафу «фарфорового коридора» находились те же тарелки, что уже были поставлены на стол: когда миссис Брук знала, что молодая хозяйка вернется с загородной велосипедной прогулки, она, будто желая продлить ей удовольствие, неизменно доставала веджвудский сервиз, расписанный старинными величественными замками, немного сумрачными, но окруженными очаровательными пейзажами, своими рощицами, ручейками и выгнутыми мостиками, словно олицетворявший добрую старую Англию, которую открывала для себя Эмили во время путешествий.

Возвращаясь в столовую, она услышала, как Джейсон говорил доктору, что, с тех пор как он женат на Эмили, Флоранс перестала так часто являться ему во снах. А если это и случается, то речь идет лишь об обрывках снов, да и сама Флоранс все меньше напоминает женщину, которую он когда-то любил: она в них — второстепенный персонаж, образ ее становится все более расплывчатым.

— Она от меня удаляется, — признался он.

Леффертс улыбнулся и ничего не сказал. Веруй доктор в Бога, он молился бы, чтобы этот процесс не только продолжился, но и ускорился, дабы воспоминания о Флоранс стерлись окончательно, как фотография, подаренная ему Джейсоном после ее смерти и которая из-за некачественного закрепителя быстро пожелтела, а потом изображение и вовсе исчезло.

Тогда он смог бы признаться Джейсону, что Флоранс выскользнула из уз супружества с той же решительностью, непринужденностью и тем же изяществом, что ей были присущи при освобождении от цепей, ремней и веревок, которыми грумы из «Альгамбры» опутывали ее нежное тело.

Именно таким образом она стала любовницей Леффертса и, вне всякого сомнения, многих других.

3

Поставив перед Леффертсом блюдо с бараньим окороком, чтобы тот нарезал его «с хирургической точностью, так ведь говорят?», Эмили спросила, читает ли он «Стрэнд».

— От случая к случаю, — ответил врач, — но я не отношу себя к его верным читателям. Основную часть времени, отведенного мной для прессы, у меня забирает «Ланцет». А ты, Джейсон? — поинтересовался он, перекладывая на тарелку хозяина два ломтя баранины, настолько безупречно одинаковых по размеру и толщине, что они казались двумя отпечатками с одного негатива.

— Иногда покупаю. Скорее для удовольствия ознакомиться с их зачастую неразрешимыми задачками в рубрике «Головоломки», чем из профессионального интереса.

Джейсон довольно долго надеялся, что журнал купит у него фотографию какой-нибудь престарелой актрисы. Но, похоже, творческая жизнь «маленьких дамочек» была предана забвению задолго до того, как журнал решил отдать дань уважения бывшим звездам в рубрике «Портреты знаменитостей».

Проскользнув за стол, Эмили спросила мужа, не слышал ли он чего-либо о некоем Конан Дойле.

— «Стрэнд» действительно его постоянно публикует, — ответил Джейсон. — Дойл — его неосязаемый капитал.

— Ну а лично тебе это имя о чем-нибудь говорит?

Имя мистера Дойла впервые попалось ему на глаза, когда он находился на пароходе, плененном льдами Гудзона, как раз перед тем, как он решил сойти на берег и отправиться в Нью-Йоркскую больницу подкидыша, чтобы забрать оттуда (вырвать из лап, украсть, если понадобится, похитить или, как говорят в Америке, совершить киднеппинг) маленькую трогательную индианку, которая, превратившись с годами в восхитительную женщину, хотя и насквозь промоченную всеми дождями Англии, теперь спрашивала, знакомо ли ему это имя.

Джейсон прищурился. Да, лакота тысячу раз были правы, когда утверждали, что жизнь человеческая — это круг, конец ее в итоге смыкается с началом. Имя доктора Дойла вызвало в нем целый рой воспоминаний о запахах: угольной пыли и мокрого металла от парохода «Сити оф Пэрис», а потом и многих других, кисловатых, почти уксусных — в каюте, где он был заперт один на один с маленькой девочкой, страдавшей от морской болезни, с посеревшим лицом и обессиленным, как тряпочка, телом; еще вспомнилось рождественское благоухание: аромат цитрусов, утыканных «гвоздиками» сухой гвоздики, кусочками корицы и звездочками бадьяна, потому что именно на Рождество Флоранс сделала ему свой последний подарок — «Ежегодное рождественское приложение журнала «Битонс», которое в тот год опубликовало среди прочего «Этюд в багровых тонах» доктора Дойла, где были слова, которые он помнил до сих пор: «Это твой ребенок?» — «Разумеется, мой! И знаете почему? Потому что я ее спас. И теперь никто не вправе ее у меня отнять: с сегодняшнего дня она для всех — Люси Ферье».

За это время Конан Дойл успел стать самым известным романистом в Англии, автором-символом Соединенного Королевства. К нему уже не обращались: «Здравствуйте, доктор», небрежно приподнимая шляпу, а говорили: «Мое почтение, сэр Артур», и ту же шляпу поднимали высоко (достаточно высоко, чтобы взорам явилась шелковая подкладка, особенно если шляпа куплена в лавке Джеймса Лока на Сент-Джеймс-стрит), а потом медленно опускали, поднося к сердцу и слегка кланяясь, нагибаясь градусов этак на двадцать, дабы засвидетельствовать мэтру свое уважение.

Дойл был произведен королем в рыцари и получил титул «сэр» исключительно потому, что защищал и оправдывал действия английских войск во время Англо-бурской войны. Вряд ли это было лучшим из их деяний — короля и Дойла, подумал Джейсон, который видел фотографии детей, умерших от недоедания в концентрационном лагере «Блумфонтейн» в Оранжевом Свободном Государстве; детей, чьи скелетоподобные фигурки напомнили ему застывшие тела индейцев, уничтоженных в Вундед-Ни, так как, по сути, жертвы мало чем отличались — выжившие, смирившиеся со своей судьбой, и трупы, окаменевшие в их последнем отчаянии: все те же скованность членов и крайняя худоба, нелепая вычурность поз, вывихнутые конечности, хромота, немая мольба и отрешенность взглядов, рахитичные тельца детей, лиловые кровоподтеки, безбрежная белизна замерзших глаз или черные пропасти пустых глазниц.

И тем не менее, когда Конан Дойл решил похоронить своего главного персонажа Шерлока Холмса, чтобы посвятить перо чему-то другому, десятки тысяч англичан продемонстрировали глубокую скорбь, повязав на локти черные траурные повязки.

Не устояв перед наплывом одержимых, желавших сфотографироваться в образе Шерлока Холмса, а потом попытаться выдать себя за исчезнувшего детектива, чтобы добиться должности сыщика в Скотланд-Ярде, Джейсон Фланнери был вынужден заказать миссис Брук долгополую крылатку из клетчатого твида, застегивающуюся спереди на пять пуговиц, и «шляпу охотника за оленями».

У антиквара в Халле ему посчастливилось раздобыть курительную «трубку Шерлока Холмса», более-менее соответствующую тому образу, что сложился у читающей публики. Сам Джейсон предпочитал трубки с изогнутым чубуком, но Дойл нигде не упоминал об этой особенности, так что, похоже, Холмс действительно пользовался прямой трубкой из глины или бриара.

Позже, когда война предоставила англичанам возможность оплакивать потерю собственных близких, более реальных, чем сыщик с Бейкер-стрит, спрос на портреты в костюме Шерлока Холмса снизился, а потом и вовсе иссяк. Тогда Джейсон продал бродячей труппе, значительно потеряв в деньгах, полотнище, используемое им для фона; на ткани был изображен про́клятый замок Баскервилей, который вырисовывался в лунном свете посреди ланд и болот. Если теперь фотограф и облачался в крылатку, то исключительно для работы в саду, да и то в дождь, или для чистки берега Уэлланда. Никто, кроме Тредуэлла, воспринимавшего это как камень в свой огород (не он ли возмущался, сидя в пабе «Ройял Джордж и Батчер», что Фланнери из вредности разгуливает у него под носом в наряде самого замечательного детектива всех времен?), не обращал внимания на то, что он иногда обретал облик Шерлока Холмса. Добавим, что крылатка была заскорузлой от грязи и вся в травяных пятнах, две из пяти пуговиц на ней отсутствовали, а охотничья шляпа лишилась одного «уха».

— Считаешь ли ты мистера Дойла достойным уважения человеком? — спросила Эмили.

— Разумеется, — ответил Джейсон.

— Он заслуживает доверия?

Джейсон ответил не сразу. Он подумал о лагере «Блумфонтейн».

— Уточни смысл твоего вопроса.

— Может ли он говорить в своих статьях неправду?

Фланнери почувствовал облегчение, на это он вполне мог ответить.

— Как любой другой, Дойл может заблуждаться. Но он человек, безусловно, порядочный. Если ты называешь лжецом того, кто заведомо тебя обманывает, намеренно хочет надуть, то нет, я не думаю, что Конан Дойл лжец.

Эмили перемешала салат. От соуса сильно пахло уксусом, и во рту Джейсона стало кисло. Вот уже два года, как их экономка страдала от необъяснимой утраты вкусовых ощущений и, дозируя приправы, могла рассчитывать только на память. Но и память начинала ее подводить, так что чаще миссис Брук солила, подслащивала и перчила блюда как бог на душу положит.

— Но откуда взялся этот внезапный интерес к личности мистера Дойла? — встревожился Джейсон.

— Он верит в существование фей.

Леффертс и Джейсон переглянулись.

— Дойл заявляет об этом в статье, опубликованной в «Стрэнде».

— Да, наверное, журнал просто заказал ему сказку, выдуманную историю о феях к наступающему Рождеству. Уверен, там нет и слова правды.

— Потому что феи не существуют?

Джейсон рассмеялся прямо в свой стакан, и его дыхание вызвало к жизни сонм мелких пузырьков, лопавшихся у него под носом.

— Но там упоминается деревня, которая уж точно существует.

— Что за деревня?

— Деревня, где живут девочки, сфотографировавшие фей. Название ее Коттингли. В «Стрэнде», вернее, в статье мистера Дойла, говорится, что прямо за домом Фрэнсис и Элси есть ручей с небольшим водопадом, откуда дальше льется поток, извиваясь между деревьями. По словам автора статьи, девочки очень любили играть на его берегах и часто возвращались домой в выпачканных платьях. Их, конечно, ругали, а они отвечали, что никак не могли этого избежать, поскольку им приходилось сидеть на мокрой траве, чтобы быть на одном уровне с феями.

— Стоило бы промыть им рты с мылом, чтобы отучить от вранья, — улыбнулся Леффертс.

— Да нет, все не так, — одернула его Эмили. — Отец Элси увлекается фотографией, как раз недавно он приобрел камеру «Мидж»…

— Ты говоришь о батчеровском[76] фотоаппарате «Мидж № 1»? Это вполне приличная камера, если любитель не слишком требователен, — заметил Джейсон.

— …Он дал дочери светочувствительную пластинку, установил выдержку на одну пятидесятую секунды, а диск диафрагмы — на цифру «одиннадцать» и сказал Элси: «Если это так, снимите ваших пресловутых фей».

Молодая женщина поднесла журнал к глазам врача. Тот открыл его, перелистал, остановив взгляд на снимках, где феи порхали перед Фрэнсис и Элси.

— Ваши подружки сами делали эти фотографии?

— Они вовсе не мои подружки, — возразила Эмили. — Я даже с ними незнакома. Кому, как не вам, знать, что девочки-англичанки никогда не набивались ко мне в друзья.

Она встала, чтобы взять с сервировочного столика полголовки подкопченного на дубовой щепе стаффордширского сыра, изготовленного в Четланде.

— И что вы обо всем этом думаете? — поинтересовался Джейсон, протягивая врачу ножик с рукоятью из рога.

— О, с сыром у меня есть одна проблема, особенно если речь идет о стаффордшире или уэнслидейле. Стоит мне проглотить кусочек, как я уже не могу остановиться. Только из одного этого я ни за что не захотел бы оказаться на месте фей — у них такой крошечный желудок! Ты заметил, насколько они миниатюрны? Размером с бабочку, какую-нибудь капустницу или репницу. Какое количество стаффордширского сыра может съесть репница, если, конечно, нападешь на бабочку — любительницу сыра, в чем я сильно сомневаюсь?

— Да я спрашивал совсем о другом: есть ли вероятность существования фей, что вышли на снимках? Мне плевать на способность бабочек поглощать стаффордширский сыр, чтоб они все сдохли, его нажравшись!

Дело было в том, что Джейсон страдал лепидоптерофобией, или боязнью чешуекрылых. К моли, стрекозам, кузнечикам и майским жукам (пауки ему даже нравились) он относился абсолютно спокойно, однако стоило бабочке, особенно ночной, к нему прикоснуться, как он бледнел, покрывался холодным потом, сердце у него начинало колотиться; а однажды вечером, находясь в ярко освещенной комнате с распахнутыми окнами, Джейсон даже лишился чувств, увидев целый рой этих насекомых, скопившихся под абажуром лампы, чуть ли не гудевшей от трепетания бесчисленных крылышек. И ему было неприятно, что доктор сравнил фей именно с бабочками.

— Ты же фотограф — не я, тебе лучше знать, что в таких случаях следует думать.

Джейсон с уверенностью произнес:

— Эти фотографии — подделка.

— Мошенничество, притом умелое, не так ли?

— Скажем так, поэтический вымысел.

Во время войны Джейсон работал на одного издателя открыток. В его обязанности входило изготовление фотокомпозиций, где на одной карточке могли присутствовать солдаты, павшие в бою, и пребывающие в добром здравии члены его семьи. За основу брался снимок молодого героя, порой впервые надевшего военную форму (нередко фото было сделано самим Джейсоном в теплице-студии Пробити-Холла; ему даже показалось, что он все еще слышит смешки солдатика и чувствует запах туалетной воды «Ярдли», которой тот себя щедро оросил, прежде чем отправиться «к фотографу»); он переносил это изображение на другой отпечаток, запечатлевший какое-нибудь счастливое семейное событие: рождественский праздник, завтрак на траве, выход в театр или прогулку по морскому берегу.

Самым трудным было добиться идеального сочетания позы модели, масштаба и окраски первого снимка с теми же параметрами персонажей, что присутствовали на втором. Джейсон, быстро освоив эту технику, наловчился изготовлять такие памятные карточки, воспевающие воинские подвиги; ему даже удалось как-то поместить фигуру унтер-офицера, погибшего в Эбютерне, на севере Франции, среди вальсирующих пар на королевском балу, устроенном в Виндзорском замке.

Семья тогда могла ему предложить лишь единственное фото, которое было сделано в военном госпитале сразу после смерти парня, и Джейсон превзошел сам себя — придал, помимо вертикального положения, несчастному мертвецу видимость жизни, превратив бинты, которыми была перевязана его грудная клетка, в элегантный укороченный фрак-спенсер.

— Если эти феи — результат мошенничества, — вновь заговорил Леффертс, — то где и когда девочки сумели набраться специальных технических знаний, необходимых для подобного трюка?

Вытерев с пальцев приставшие к ним частички сыра, Джейсон подвинул к себе номер «Стрэнда» и внимательно посмотрел на снимки.

— Что ж, мистификация удалась на славу, признаю. Но где доказательства, что девочкам вообще пришлось что-либо делать? По мне, так их роль свелась к тому, чтобы просто появиться на снимках. По чьему-то приказу. Загадочный взгляд, мечтательность — все это мне знакомо. Мне нередко приходилось фотографировать барышень, которые не имели ни малейшего желания сниматься, послушных девочек, которых приодели, причесали, как следует отмыли, только чтобы сфотографировать: стой прямо, чуть склони голову набок; скромность и достоинство — это проходит всегда и во все времена: оближи губы, улыбнись, да не так, загадочно, едва наметь улыбку, подвигай ушами взад-вперед — от этого лицо разглаживается, дыши правильно, глубоко, наполни легкие воздухом, так грудь будет казаться более женственной, и прочее. Эти фотографии, возможно, — результат усилий взрослого человека — или даже нескольких, — достаточно искушенного в фотоискусстве, а также в юных девушках. Почему им не может быть отец Элси, раз «Стрэнд» характеризует его как опытного фотографа, который устроил себе под лестницей лабораторию, где сам и проявляет снимки? Отсюда до фотомонтажа один шаг.

Эмили поставила на стол темно-коричневый купол плам-пудинга, на вершине которого с той же грацией, что и феи из Коттингли, плясали веселые язычки пламени от зажженного бренди.

— Если верить журналу, этот мистер Райт сам сначала сомневался в реальности фей. Вернее, он совсем в нее не верил и считал, что эти маленькие создания нарисованы его дочерью.

«Стрэнд», иными словами, Конан Дойл, писал, что уже в самом раннем детстве Элси малевала фей, домовых и гномиков. Она выводила их где ни попадя, пользуясь пальцем как кисточкой, обмакивая его в чернила, томатный соус, кофе, сливовое варенье, а может, и в собственные экскременты.

Джейсон закрыл глаза. Он сразу представил отхожее место где-то в глубине сада, посреди зарослей овсюга, валерианницы и жгучей крапивы, зеленую дверь с вырезанным ромбом, а внутри, на выбеленных известкой стенах, наивную когорту коричневых, а то и почерневших феерических созданий, «дерьмовых» во всех смыслах слова, похожих на вереницу рабов — все с лицами в профиль, — украшающих египетские гробницы.

— Бедняга доктор Дойл, — сказал Джейсон. — Учтем смягчающие обстоятельства: война и ее последствия отняли у него сына, брата, зятя, шурина и двоих племянников. Смеем ли мы упрекать его в том, что он повсюду стал искать знаки существования мира иного? Кстати, любовь моя, — сказал он, обратившись к Эмили, — верят ли лакота в привидения?

— Они верят в людей, — ответила та. — Верят в Великого Духа, у них даже есть танец, который так и называется: Пляска Духа; вот только этот танец не принес им ничего хорошего. Ты ведь знаешь, раз там был, верно, Джейсон?

Эмили вновь обрела недоверчивый тон, присущий ей в детстве, когда расспрашивала его на своем языке, которого Джейсон не понимал, о множестве разных вещей нового мира, куда он ее вовлек: о паровозах, об огромном городе, общественных банях, о приюте, и особенно о первой ночи, проведенной посреди моря, когда она с ужасом осознала, что вокруг одна вода, да еще дым, пахнувший углем, и железные стены, и где совсем не было травы, листьев, ягод и цветов. Перед ней, насколько хватало глаз, расстилался безбрежный водный простор, где огромные бесформенные глыбы сначала вздымались вверх, затем сталкивались, обрушиваясь друг на друга с громовыми раскатами, и тогда по лицу ее хлестала белая водяная пыль, оставлявшая на губах соленый привкус и от которой жгло глаза, не имевшая ничего общего с той золотисто-коричневой пылью, что при ярком солнечном свете поднималась от бегущих бизонов, — впрочем, здесь и солнца-то не было, оно словно исчезло.

— Это океан, — сказал ей Джейсон, и в голосе его звучала счастливая гордость, будто он представлял ей невиданный, волшебный мир.

Всю ночь, то и дело вздрагивая, Эмили проплакала.

Она и сейчас порой сотрясалась от рыданий, когда вспоминала об этом. Тогда Джейсон привлекал ее к себе и крепко обнимал, передавая ей свое тепло, отчего она разнеживалась, как кошка, прижимаясь к своему спасителю…

А он тем временем продолжил:

— Лет тридцать назад с Дойлом приключилось нечто удивительное. В то время он только что вступил в Общество психических исследований, и ему поручили поехать в Дорсет, чтобы провести наблюдение за домом, принадлежавшим одному очень почтенному полковнику, супруга и дочь которого больше не могли выносить раздававшиеся каждую ночь стоны, рвавшие им душу на части. Вместе с двумя другими членами Общества Дойл провел в доме полковника Элмора несколько ночей. Первые вечера прошли спокойно, и трое мужчин не услышали ни звука. Но вскоре, когда они уже собирались покончить с наблюдением, дом вдруг начал ходить ходуном, сотрясаясь до основания, и все это сопровождалось невообразимым шумом и гвалтом. Речь шла уже не о тоскливых стонах неприкаянной души, от которых страдала семья полковника, а о самом настоящем яростном буйстве всех сил ада. Дойл не сомневался, что если жилище и оправится от этого страшного потрясения, то полностью придет в негодность. Но ничего подобного не случилось: чудовищный кавардак закончился так же внезапно, как и начался. Ящики с разверзнутыми пастями закрылись, портьеры прекратили пляску святого Витта и застыли в прежнем состоянии, прижавшись к оконным рамам, ставни перестали стучать, а стулья — скакать по паркету. Дойл составил отчет для Общества, в котором, как честный человек, которым он остался и по сей день, прямо заявил, что так и не смог определить, действительно ли речь шла об атаке привидений либо то была исключительно талантливая мистификация.

— Сомнение — главное свойство разума, — сказал Леффертс. — Из чего я могу сделать вывод, что он вполне здравомыслящий человек и не относится к одержимым.

— Это так. И Дойл стал ждать дальнейшего развития событий, чтобы занять более четкую позицию. Но когда был обнаружен труп десятилетнего мальчика, убитого и закопанного в дальнем углу сада, он перестал сомневаться: бурные проявления потусторонних сил, так напугавшие его с приятелями, были вызваны духом жертвы преступления, который взывал к живым, дабы они обеспечили ему более достойное погребение, чем яма возле дерева в конце сада. Хотя сады Дорсета — одни из лучших в Англии, и можно только мечтать об обретении вечного покоя под чудесными рододендронами усадьбы Минтерн или в легкой тине одного из прудов Кингстон-Морварда, поместья, где Томас Гарди, который только что отпраздновал свое восьмидесятилетие и чей роман «Джуд Незаметный»[77] Эмили как раз читает…

— Мерзкая книга! — воскликнул Леффертс. — Вспомни: епископ Эксетера велел ее сжечь. Ты не должен позволять жене забивать себе голову подобной ерундой.

Джейсон не шелохнулся (но прищурил глаза, словно собирался улыбнуться) и продолжил:

— …И где он пережил волнующее любовное приключение с замужней женщиной, миссис Джулией Аугустой Мартин — бог мой, ему тогда было всего восемь лет, а ей — целых тридцать!

— Ты уходишь от темы, — проворчал врач.

— Да, ты прав, я уже забыл, о чем мы говорили.

— О мистере Дойле, — подсказала Эмили. — О том, что он обнаружил труп в саду полковника.

— И все же Томас Гарди обрек на позор английскую литературу, — упорствовал Леффертс (который в своем запале уже не слышал ни Эмили, ни Джейсона).

— Значит, откопали труп, — подхватил Джейсон (в свою очередь, не слушавший Леффертса), — и этого оказалось достаточно, чтобы создатель Шерлока Холмса, кстати, весьма рационально мыслящего, обрел твердую убежденность, что мертвецы вовсе не настолько мертвы, как нам представляется, и что они просто сгорают от желания поделиться с нами своими впечатлениями от потустороннего мира.

Эмили заметила, что, насколько ей было известно, феи не имели никакого отношения к покойникам, да и вообще смертны ли они, кто знает.

Джейсон сказал, что это интересный вопрос, хотя организм крошечных созданий, если существует хоть малейшая вероятность, что они реальны, должен быть слишком уязвимым, чтобы претендовать на бессмертие. По его мнению, вероятность выживания у фей была не больше, чем у воробьев.

Пока Леффертс продолжал свою обличительную речь против Томаса Гарди, мерный шум дождя за окном постепенно перешел в мягкий звук льющейся отовсюду воды, будто дом затопило рекой, от стен исходил сильный запах влаги, а свежий аромат озона, принесенный грозой, сменился тяжелым запахом мокрой земли.

Фланнери взял бутылку бренди, которым был полит пудинг, и наполнил три бокала.

— Достаточно было показать сделанные девочками фотографии опытному эксперту, и в этой нелепой истории была бы поставлена точка, — глубокомысленно произнес доктор, исчерпавший обвинения в адрес Томаса Гарди. — Так нет же, они предпочли обратиться к Дойлу, о, простите, к сэру Артуру, человеку, отказавшемуся от медицинского поприща, чтобы морочить головы своих сограждан всяким вздором.

— Я едва пробежал статью глазами, — признался Джейсон, — но в ней упомянуто имя Гарольда Спеллинга. У него за душой тридцатилетний опыт в фотографии, он до сих пор считается одним из лучших специалистов по фотоподделкам.

— Вот этот Спеллинг как раз и осуществил ваше желание, дорогой доктор, — вступила в разговор Эмили, накрывая остатки пудинга стеклянным колпаком, который тут же открыла снова, чтобы выгнать забравшуюся под него муху.

Леффертсу невольно пришла в голову мысль, что муха и не ведала, какой ей выпал подарок судьбы — быть подхваченной, обвитой, словно коконом, и затем вытолкнутой, как утопающий волной, жарким и, безусловно, волнующим дыханием Эмили; тем более что обоняние у мух куда тоньше, чем у людей: они улавливают запахи за много миль, а тут — прямо в упор, подумать только!

— Он исследовал негативы, — продолжила молодая женщина (ей пришлось воспользоваться краешком салфетки, чтобы избавиться от мухи, отяжелевшей от съеденного сыра до такой степени, что уже не могла взлететь), — и пришел к выводу, что никакого мошенничества не было и в помине. Исключил он и ретушь с использованием бумажных заготовок.

Леффертс протянул руку, взял бутылку и подлил себе в стакан. Ни Эмили, ни Джейсону он бренди не предложил, видимо, решив, что их бред о феях свидетельствует, что они и так слишком много выпили.

Потом доктор поднялся, хрустнул костяшками пальцев и повернулся спиной к камину, словно желая вобрать в себя тепло, перед тем как снова выйти на дождь.

Молодая хозяйка заторопилась за его вещами: пальто, шляпой, перчатками и складным саквояжем из черной кожи, с которым Леффертс никогда не расставался. В нем находились: стетоскоп, медицинское зеркальце, языкодержатель, два-три шприца, бинты, несколько ампул и в самом низу — электровибромассажер «Вейс», которым он пользовался для лечения удушения матки, — небольшая машинка избавляла от недуга пациентку за каких-нибудь десять минут, в то время как, чтобы добиться того же результата рукой, требовался почти часовой массаж.

— Со всеми этими пустяками, — вздохнул врач, ожидавший возвращения Эмили с его скарбом, — мы совершенно упустили из виду то, ради чего я вас сегодня побеспокоил. Уверяю тебя, Джейсон, ты обязательно должен провести этот эксперимент.

— Что за эксперимент?

— Только не говори, что забыл: Эмили будет нажимать педали велосипеда, а миссис Брук — работать на ножной швейной машинке. О, ты сам убедишься во всем, я больше чем уверен. За научную сторону дела не беспокойся, это лишь вопрос терминологии, так что перед нами распахнутся двери медицинских журналов. И главное, наша статья будет проиллюстрирована фотографиями, которые ты сделаешь во время испытаний. Только не говори «нет», Джейсон, о тебе узнают в научных кругах, и, кто знает, возможно, это привлечет внимание какого-нибудь издателя книг по этнологии, который наконец заинтересуется твоим великолепным трудом «Вездесущность смерти».

— Нет, — сказал Джейсон, — слишком поздно. Кого могут взволновать старческие физиономии, такие безобидные и банальные в сравнении с чудовищно изуродованными лицами солдат, лишенными челюстей, или с дырой вместо носа, вырванными ушами и щеками, пустыми глазницами, ртами без зубов, губ и языка? У меня есть надежда на другое. Я попросил о встрече одного издателя, Эшвела, и собираюсь предложить ему выпустить книгу, касающуюся битрохософобии.

Уловив растерянность во взгляде Леффертса, он пояснил:

— Битрохософобия — это боязнь велосипедов.

— Достаточно ли ты компетентен для такой работы?

— Вполне: я страдаю не только лепидоптерофобией, но и битрохософобией.

— Позволь мне усомниться, что человек, страдающий фобией с этим труднопроизносимым названием, мог сделать из собственной жены — которая к тому же до недавнего времени была его дочерью — заядлую велосипедистку.

— Представь себе, это так. Я испытываю жуткий страх, когда вижу, как она садится на велосипед и исчезает в конце аллеи с развевающимися на ветру лентами шляпки. Боюсь, что больше ее не увижу. Боюсь до обморока. Я ее люблю, люблю, как не рассчитывал уже полюбить кого-нибудь в этой жизни.

Джейсон Фланнери стал с силой тереть веки. Оправдывая свой жест, он объяснил, что в дождливую погоду камин плохо тянет и у него от дыма всегда слезятся глаза.

4

Утром того дня, на который у Джейсона была назначена встреча с Эшвелом, ветер сменил направление на юго-западное, что было верным знаком того, что небо над приморской частью Восточного Йоркшира будет покрыто облаками разнообразных цветов. И хотя Джейсон не увлекался пейзажами, все-таки он решил, что, до того как сесть в лондонский поезд на вокзале Халла, он сфотографирует отражение облаков в водах Хамбера.

Эмили готовилась услышать звяканье тарелок и стук передвигаемых стульев, неизменно сопровождавших каждый приход миссис Брук, являвшейся на работу ровно в шесть. Но, не заметив в то утро ничего подобного, она поспешила встать, чтобы самой приготовить завтрак: поджаренные (ни в коем случае не пересушенные) ломтики бекона толщиной ровно в четверть дюйма; почти прозрачные кружочки картофеля, зажаренные до коричнево-золотистого цвета; яйца, приготовленные в смазанных ветчинным салом огнеупорных чашечках и посыпанные петрушкой, солью и перцем; тонко порезанные морские гребешки, обвалянные в сухарях и запеченные в духовке, которые подаются к столу горячими под уксусной подливкой (по инициативе миссис Брук, как и большинство кухарок, убежденной, что розоватые студенистые моллюски причислены к съестному лишь по недосмотру, их следует хорошенько залить уксусом, чтобы убить возможную вредоносность); и куриные ножки с подливой из горчицы и кайенского перца с добавлением анчоусного и вустерского соусов.

Джейсон, смяв выпачканную яичным желтком салфетку, отодвинул стул и несколько раз качнулся, поглядывая в окно, за которым уже всходило солнце.

Он сказал жене, что уезжает на два дня, поскольку после встречи с Эшвелом у него еще было назначено свидание с художником, собиравшимся купить у него несколько портретов, которыми он раньше хотел проиллюстрировать «Вездесущность смерти».

Насколько понял Фланнери, в планы художника входило разрисовать портреты гуашью оливкового и желто-зеленого тонов. Живописец говорил ему о «трансформации образов», но Джейсон не был простачком и знал, что речь шла именно о раскрашивании снимков.

Честно говоря, его абсолютно не интересовала дальнейшая судьба фотографий, лишь бы предложили за них хорошую цену. Морщины, дряблая кожа, старческие десны, нарисованные карандашом брови, погасшие взгляды, бельма и прочие проявления заката жизни больше не только его не вдохновляли, но даже и не волновали — с тех пор как перед его глазами всегда была юная красота Эмили.

А Эмили тем временем прислушивалась к удалявшемуся звуку мотора «Шеффилда-Симплекса», который вскоре совсем растаял где-то за садовой изгородью. И только когда воцарилась полная тишина, нарушаемая лишь щебетанием первых птиц, молодая женщина закрыла окно.

Тогда наконец и появилась миссис Брук. Вместо обычной одежды на ней были платье из темной тяжелой ткани, вероятно, у кого-то одолженное, поскольку на ней болталось, и черная шляпа из соломки, сплетенной «трехконцовкой»[78], с черной же лентой вокруг тульи и вуалью.

Остановившись перед столом, мисс Брукс покачнулась, с ужасом разглядывая остатки утренней трапезы, и поднесла ладонь ко рту, словно ее затошнило от вида всей этой еды, выставленной напоказ, — хотя это был обычный завтрак, всегда один и тот же, который она неизменно готовила сама каждое утро.

— Что-то случилось, миссис Брук?

Глаза экономки были красными и слезились, точно она страдала конъюнктивитом.

— Он умер, — тихо произнесла женщина.

— Кто умер?

И в тот же момент, как она это сказала, Эмили поняла, насколько нелепо прозвучал ее вопрос: траурное платье, черная шляпа, заплаканные глаза… О, Эмили!

Миссис Брук обиделась. Подбородок ее поднялся вверх, ноздри дрогнули.

— Вы совсем не замечаете никого вокруг себя, миссис Фланнери? Наверное, от постоянной езды на велосипеде в любую погоду вы привыкли видеть в людях лишь препятствия на своем пути?

— Простите, миссис Брук, — пробормотала Эмили. — Какая же я глупая! Вы говорите о мистере Бруке, не так ли?

— Сегодня утром я нашла его мертвым в постели. Должно быть, он скончался еще ночью, а я ничего не заметила и проспала до утра (она принялась рыдать). Проснувшись, я по привычке протянула руку и дотронулась до него. Он был весь ледяной, тело уже успело остыть.

Слезы, струившиеся из глаз миссис Брук, словно от трамплина, отталкивались от ее скул (у экономки были очень широкие скулы, как знать, не было ли в ее роду славян?), что убыстряло их поток и падение — они шлепались на терракотовую плитку пола со звуком капающего водопроводного крана.

— Присядьте, миссис Брук, — предложила Эмили. — Кофе еще горячий, выпейте чашечку, это придаст вам сил. Да вам не помешало бы и съесть что-нибудь сладкое.

Миссис Брук отрицательно покачала головой.

— Ну что ж, как хотите, — сдалась Эмили.

— Не могли бы вы сообщить о моем несчастье мистеру Фланнери? Хорошо, если бы он сделал несколько фотографий моего бедного Нельсона. Он сам когда-то мне предложил его снять, когда стало известно, что он уже не поднимется. Вы ведь знаете, сама я бы никогда к нему не обратилась.

— Ступайте домой, миссис Брук. Уверена, у вас сейчас очень много дел.

— Для начала стоит его побрить, причесать, приодеть, начистить ему башмаки, чтобы он получше вышел на снимках, верно?

— Да, он обязательно хорошо выйдет, миссис Брук, ведь мистер Фланнери — настоящий волшебник.

Эмили впервые сталкивалась со смертью кого-то из своего ближайшего окружения. О смерти родителей она не помнила — ведь тогда ей было совсем мало лет, все произошло слишком быстро, и, возможно, ее подсознание сначала вытеснило, а потом постаралось полностью стереть эти воспоминания.

Нельсон Брук всегда был непременной деталью ее пейзажа, если можно так выразиться. В последнее время он в основном ухаживал за садом и огородом Пробити-Холла. Достаточно ей было бросить взгляд в одно из окон, и она могла быть уверена, что увидит, даже в туман, его кряжистую сутуловатую фигуру и темную шевелюру, низко падавшую на затылок крупными, густыми и пушистыми завитками, напоминавшими ей шерсть бизона.

Она отправилась за велосипедом в конюшню, где с тех пор, как муж пересел на автомобиль, уже не жила лошадь. Теплый запах помета давно выветрился, сменившись запахом аммиака, соломенной подстилки и прелых остатков лугового сена, но Эмили не могла и представить лучшего места для своего железного коня.

После недавних дождей установилась сухая погода, световой день заметно увеличился. А значит, Эмили могла решиться на длительную загородную прогулку. Она собиралась ехать на запад — в деревню, где кузины Элси и Фрэнсис сфотографировали фей.

Коттингли находилась на другом конце Йоркшира, на расстоянии около восьмидесяти миль от Чиппенхэма, следовательно, ей не удалось бы обернуться за день, но ведь это и не было обязательно, раз Джейсон должен был заночевать в Лондоне и вернуться лишь во второй половине следующего дня.

Когда Эмили выехала из Чиппенхэма, небо было чистым, почти безоблачным. Пухлые, похожие на цветы пиона молочные облака собирались в кучки лишь над редкими возвышениями — колокольней, вздымавшейся вверх посреди жавшихся друг к дружке, подобно овцам, кровель; рощицей на вершине ступенчатого холма (вроде хохолка над морщинистым лбом, подумала Эмили и рассмеялась, потому что ей вспомнился один знахарь, как там его звали? Ĉhekpá? Wiĉháyapažípa? Hetkála?[79])

Нет, другое имя. Эмили его забыла. Нелегко вспомнить то, что происходило так давно, особенно если ты катишь по пыльной проселочной дороге Англии, палимая жарким солнцем. И вдруг неожиданно всплыло имя: Tatanka Hunkeshni[80].

По мере ее продвижения на запад местность становилась все более холмистой, но возвышенности по-прежнему оставались пологими. Эмили ехала уже три или четыре часа, но совсем не устала. Педали «Нью рапида» вращались, как ей казалось, сами собой, словно она на них и не жала. Усилия, которые требовались для подъема, немедленно окупались мягким, расслабляющим спуском.

Сегодня, помимо обычного запаса еды, состоявшего из сухого печенья, инжира, миндаля и сушеного мяса, прежде долго солившегося с добавлением ароматических трав, она положила в свою сумку через плечо, напоминавшую ягдташ, еще и туристический путеводитель.

Это было ее первое путешествие, к которому она так тщательно подготовилась, не полагаясь на волю случая и свое редкое чутье, заставлявшее на каждой развилке морщить нос и принюхиваться, подобно кролику, чтобы лучше ощутить запах дороги, по которой ей предстояло следовать.

На этот раз она знала, куда едет и с какой целью: она искала подарок для Джейсона.

Он не ждал от нее подарков, а она ему их и не дарила. Раньше Эмили никогда не пыталась отблагодарить мужа, если не считать привычного «спасибо» за какое-нибудь мелкое проявление внимания: кусочек сыра, что он подносил ей на кончике ножа, «о, попробуй этот, он тебе понравится, я никогда не видел ни одного существа — я имею в виду человеческое существо, ибо на свете есть еще овцы, которое настолько любило бы соленое…», за наброшенную ей на плечи шаль, когда она невольно вздрагивала от холода, за цветы анемопсиса, напоминавшие ей о Великих озерах Америки, которые он и посадил с этой целью и из которых делал ей букеты, когда они прогуливались рядышком по берегу Уэлланда; но ни разу она по-настоящему его не поблагодарила за все, что он для нее сделал, начиная с того дня в церкви Пайн-Риджа, за всю ту череду чудес, обманов, сражений, которые превратили ее в Англичанку на велосипеде.

Она уже давно задумала преподнести Джейсону подарок, который будет его достоин.

Решение пришло само собой — она подарит ему фей Элси и Фрэнсис.

Разумеется, у нее и в мыслях не было привезти одну из них в Чиппенхэм. Прежде всего потому, что она до конца не верила, что феи существуют: во всяком случае, Джейсон и Леффертс относились к этому скептически.

И потом, чтобы изловить фею, нужно сначала ее увидеть, что было, по словам Артура Конан Дойла, прерогативой исключительно юных девушек, еще не достигших половой зрелости и, безусловно, сохранивших невинность; это не могло касаться Эмили, которая, благодаря стараниям Джейсона, предавалась в постели восхитительным, но не очень приличным играм.

Даже если предположить, что оба условия соблюдены, как можно было завладеть одним из этих крохотных созданий, которые, если верить знаменитому Эдварду Л. Гарднеру, члену Теософского общества, принадлежали «к той же эволюционной ветви, что и крылатые насекомые», не причинив ему вреда? Если феи столь же хрупки, как стрекозы, как можно было их поймать и не поранить? С помощью сачка для бабочек? Бумажным кульком? Пинцетом для выщипывания бровей? Или попытаться накрыть их перевернутым стаканом?

Нет, она собиралась вернуться в Пробити-Холл с историей — да и так ли уж велика разница между реальной феей и ее историей?

История эта будет отличаться от той, что напечатана в «Стрэнде», ее расскажут Эмили сами Элси и Фрэнсис, а ей останется только запомнить каждое слово, слетевшее с их губ, каждую интонацию в то мгновение, когда будет произнесена фраза, еще полная ароматом их дыхания.

И ей вовсе не составит труда удержать все в памяти: с тех пор как существует их народ, лакота всегда рассказывали истории. Они копили их, складывали, как англичане складывают поленницы дров под навесом. Вся разница в том, что дрова англичан превращались в дым и улетали, прежде согрев людей или позволив им приготовить еду, а истории лакота давали народу другую пищу, отличавшуюся от мяса бизонов, но не менее жизненно необходимую; они тоже улетали с огнем, но неизменно возвращались. Ибо предания не могут до конца исчезнуть. Они — единственное, над чем не властно время.

Вот она и подарит Джейсону одну из таких историй, которые никогда не кончатся, — Эмили показалось, что Джейсон был тронут рассказом о феях, глаза его увлажнились, и не только от дыма, уж точно!

Эта история станет его преданием, подарком на все времена, который она обязана сделать спасшему ее человеку.

И, не слезая с велосипеда, Эмили вгрызлась зубами в ароматное сушеное мясо.

В путеводителе — тонкой книжице, где на правой странице находилась карта с масштабом двенадцать миль на дюйм[81], а на левой были перечислены полезные адреса (в основном таверн и стоянок), Эмили отыскала бечевники[82], идущие вдоль берега реки.

Деревянными башмаками рабочих и подковами их лошадей бечевники были утрамбованы нисколько не хуже проселочных дорог, а близость воды и росшие по берегам деревья обещали приятную свежесть, в отличие от палящего солнца и неудобья пастушьих троп, ухабистых и изрытых ямами, которые путеводитель — изданный и запущенный в продажу каким-нибудь дельцом, у кого, безусловно, имелся свой интерес, чтобы заманить умирающих от жажды путешественников в таверны, — рекомендовал в качестве «самого короткого пути».

Одним из таких бечевников и решила воспользоваться Эмили. Сначала путь ее пролегал через лесную поросль, влажную, разогретую солнцем, пахнувшую грибами и гумусом, а потом — по обочине, ощетинившейся зарослями борщевика, дикой моркови и папоротника, вдоль берега канала, уже не использовавшегося по назначению, по которому раньше лениво тащились баржи, развозившие уголь по всему региону Барнсли.

В предместье Брадфорда Эмили въехала уже затемно.

Остановив велосипед под уличным фонарем, она с наслаждением опустила ноги и коснулась земли. Как же приятно наконец расправить суставы, расслабить мышцы и сухожилия…

Эмили положила на руль путеводитель, так, чтобы на него падал свет от фонаря, и открыла страницу с Брадфордом, чтобы подыскать подходящую гостиницу, где могла бы заночевать путешествующая в одиночестве молодая женщина.

Гид рекомендовал таверну «Три сестры», названную в честь сестер Бронте.

Она вспомнила, что когда-то слышала разговор о них, во всяком случае, о той, что носила ее имя, — Эмили. Говорила о ней одна из «маленьких дамочек» Джейсона, Амалия Пикридж, которая, несмотря на свои восемьдесят два года, непременно хотела позировать в костюме Кэтрин Эрншо и ее дочери Кэти, чьи пленительные образы она когда-то воплощала в пьесе, поставленной по роману Эмили Бронте «Грозовой перевал».

Этой книги Эмили не читала. Без устали бороздя на велосипеде окрестности Восточного Йоркшира, она не могла всерьез интересоваться романами, но название книги невольно породило образ Эмили Бронте — молодой женщины в широкополой шляпе, которую резкий ветер, дувший в поросших утесником и лиловым вереском ландах, вынуждал ее придерживать одной рукой, а то и двумя, с силой вонзая в нее ногти при особенно сильных порывах, хотя она и предусмотрительно завязала ленты под подбородком, зеленые, как цвет ее глаз.

Амалия рассказывала, что ей дали эту роль, потому что у нее глаза были зеленые, как у Эмили Бронте. Это очень огорчило Эмили Фланнери, глаза которой вовсе не были зелеными.

И тогда девочка решила натереть их травой и листьями, чтобы они приобрели тот несравненный цвет, который мисс Пикридж называла «зеленью Эмили», но ничего не вышло — в результате у нее началось такое сильное раздражение, что глаза сделались красными, как у кролика.

В таверне «Три сестры» служанка, взбираясь по узким лестницам с белыми ступеньками, проводила Эмили до ее номера, расположенного в мансарде.

Покатость потолка комнаты пришлась Эмили по вкусу — она напоминала типи, — но все же ей было неуютно. Она чувствовала себя потерянной: впервые после ночного путешествия в двадцать третьем вагоне поезда Нью-Йоркской центральной железной дороги, который вез их из Чикаго в Нью-Йорк, ей пришлось засыпать без Джейсона в пределах досягаемости, — той ночью, привязав ее к полке ремнем от фотокамеры, он ушел без нее ужинать в вагон-ресторан. Вернулся он пьяным, сразу же свалился на постель и заснул. А Эмили провела остаток ночи, склонившись с верхней полки и наблюдая за тем, как он спит. Временами, наверное, он видел что-то во сне и вздрагивал, дыхание его учащалось, под закрытыми веками двигались глазные яблоки; особенно часто это случалось, когда поезд подскакивал на стрелках или с ужасающим грохотом проходил по металлическому мосту.

И она вдруг поняла, что именно с той ночи в поезде Нью-Йоркской центральной железной дороги и полюбила Джейсона.

5

Артур и Полли Райт жили в доме тридцать один по Мейн-стрит, как раз на углу улицы. Двухэтажное здание из красного кирпича было ничем не примечательно — самый обычный дом с мансардой. Сразу за ним начинался сад, а всего в нескольких метрах от него протекал ручей, на берегу которого Элси и ее двоюродная сестра Фрэнсис сфотографировали своих фей.

Завернув за угол строения, Эмили двинулась на звук водопада. В этот ранний час (колокола в церкви Святого Михаила и Всех Сил Ангельских только что прозвонили шесть утра) Коттингли, словно туманом, окутало ватной тишиной: кузнец еще не открыл свою кузницу, а единственное промышленное предприятие в деревне — кожевенный завод, недавно переоборудованный в камвольную фабрику, — было не столько шумным, сколько пахучим.

Эмили осторожно ехала вдоль берега, крутя одну педаль, а второй ногой чуть не касаясь земли, готовая в любой момент затормозить. Обочина была узкой, ее то и дело пересекали узловатые, выступавшие из земли корни, которые разрушали тропу, образуя рытвины, таящие множество опасностей для велосипедных колес.

Сначала молодую женщину очень разочаровал тоненький ручеек, который она представляла себе более полноводным.

Но, поразмыслив, Эмили сообразила, что миниатюрность и хрупкость фей, если, конечно, они и впрямь походили на те полупрозрачные существа, чьи фотографии поместил на своих страницах «Стрэнд», были бы абсолютно несовместимы с быстротой и мощью настоящей реки. Наверняка им намного приятнее было посещать такого рода канавки с камешками на дне, которые отчасти смиряли водный поток. Но вода в ручейке вовсе не была мертвой: она струилась из небольшого водопада, оживлялась им, бурлила, вспенивалась белыми брызгами и с новой энергией текла дальше, петляя между деревьев.

По шаткому мостику Эмили перебралась на другой берег, попав из тенистой лесной растительности на почти открытое место, поросшее луговыми травами. Шины «Рапида» зачавкали, погрузившись в напитанную влагой траву, которая никогда не высыхала из-за близости к водопаду, пористости почвы на берегах, а также тени, отбрасываемой ясенями, ивами и дубами.

Судя по одной из фотографий, это наверняка было то место, где Элси и Фрэнсис снимали фей.

Первая фотопластинка, на которой запечатлели четырех порхающих над кустами фей, явно находилась на небольшом расстоянии от водопада, хорошо заметного на снимке благодаря белому водяному облаку на заднем плане, справа от Фрэнсис.

Второе фото было сделано чуть подальше, и на этот раз снимала маленькая Фрэнсис — она сфотографировала Элси, наблюдавшую за пляшущим гномом.

В тот момент, когда Эмили подумала, что она, видимо, сумела найти место второй фотографии, сравнивая форму и расположение деревьев на снимке и в реальности, шина переднего колеса ее велосипеда испустила протяжный свист, закончившийся горьким вздохом. Пресловутая шина «Данлоп», выглядевшая теперь жалко и походившая на раздавленного машиной ужа, слезла с обода колеса — оно дернулось, словно плохо закрепленный парус на ветру, и «Рапид» остановился.

Эмили слезла с велосипеда и осмотрела дорогу. Шину проткнул тонкий острый стерженек, конец которого венчала черная жемчужинка. Подняв его, она поняла, что это была шляпная булавка. Булавка проржавела, это значило, что она довольно долго пролежала на мокрой земле и сырой траве. Жемчужина оказалась красивой, каплевидной (наподобие тех капель, что задерживаются на кончике крана и приобретают грушевидную форму, перед тем как упасть), но наверняка не настоящей, а всего лишь дешевой подделкой; будь она настоящей, хозяйка, потерявшая ее, стала бы искать булавку и нашла бы обязательно, ведь та лежала на самой поверхности, чем и объяснялось обстоятельство, что достаточно было наехать на нее колесом, чтобы острие поднялось вверх и проткнуло шину.

Подобрав повыше юбку, молодая женщина присела, чтобы получше осмотреть повреждение «Данлопа». Если бы дело ограничилось проколом, Эмили с этим бы справилась, но если камера пострадала еще и от большой нагрузки и потому прорвалась, следовало обратиться к механику.

И когда Эмили опустилась на колени, вдруг в одном из них она ощутила резкую боль, словно ее ужалила пчела или оса. Посмотрев на правое колено, она увидела, что в него наискосок вонзилась вторая шляпная булавка, на этот раз с белой жемчужиной.

Булавка пронзила ей эпидермис, дерму и вошла в синовиальную оболочку сустава.

Сначала Эмили подумала, что неудобно в столь ранний час стучаться в двери дома тридцать один по Мейн-стрит. А между тем, если принять во внимание проколотую шину и раненое колено (булавка по-прежнему торчала в нем, ведь Эмили помнила, что шаман никому не разрешал самим вытаскивать стрелы), она нуждалась в посторонней помощи.

Самым близким к ней жильем был дом Райтов; с места, где она находилась, виднелся дымок, поднимавшийся от его труб двумя хорошо различимыми струйками, которые соединялись, образуя маленькое темно-серое облачко, зависшее над домом, подобно Вифлеемской звезде, указывающей ей путь к спасению.

И она направилась к деревне. Несмотря на боль, пронзавшую ее колено, едва она ставила ногу на землю и на которую не могла опереться, Эмили должна была еще и двигать велосипед, перемещавшийся с трудом из-за слетевшей шины, который с каждым поворотом колеса при его соприкосновении с рыхлой землей и мокрой травой словно становился все тяжелее.

Чтобы немного отвлечься от своих страданий, Эмили попробовала представить себе довольно холодный прием, к которому ей следовало готовиться, особенно со стороны отца Элси.

— Вы по поводу фей?

— Не совсем, мистер Райт, хотя в некотором роде… действительно, я… короче, меня зовут Эмили Фланнери и…

— Дочь уже сыта по горло этой историей! Да и все мы. Ступайте своей дорогой.

Он сделает попытку захлопнуть у нее перед носом дверь, и ей придется подставить ногу, чтобы ему помешать, что не так-то просто при обездвиженном болью колене.

— Подождите! Разве не ваша дочка и не ее кузина придумали историю про фей?

— Придумали? (Насмешливо.) Ах, вот оно что, вы и правда думаете, что все это детские сказки? (Обиженно.) Вы что же, считаете, что моя жена Полли, я сам, наша семья и семья малышки Фрэнсис Гриффитс — все мы сообщники в этой ребяческой затее? Сначала, признаюсь, я тоже подумал о подделке и розыгрыше. Элси всегда была выдумщицей. И настоящей художницей. О, она без труда могла бы нарисовать эти крошечные создания, что видны на фотографиях. Но если бы она так поступила, мы бы об этом знали. Вы и представить себе не можете, скольким экспертам мы показывали снимки, и не только отпечатки, но и негативы на фотопластинках. Знаете, я посылал пластинки в представительство «Кодак» в Лондоне. (Обрадованно.) В их лаборатории провели тщательное исследование и не нашли ни малейших признаков фальсификации. (Победно.) Я уже не говорю о том, что сэр Артур Конан Дойл грудью встал на защиту девочек. Вы что, считаете его поручительство недостаточным? Тогда я просто не знаю, что еще нужно народу!

После этих слов Эмили должна будет сдержаться и не сказать ему, что после потери более чем восьмисот тысяч его сограждан, павших на полях сражений, и двухсот пятидесяти тысяч жертв пандемии испанки народу ничто так не было нужно, как поверить в существование фей.

Тем более если феи сами решились представить доказательство своей реальности, позволив себя сфотографировать, да и как можно было называть «ребяческой затеей» то, что уважаемые люди считали проявлением доброй воли этих трогательных существ?

И лишь вечно недовольные интеллектуалы, а они почти все таковы, встретили желчным ворчанием это феерическое явление, эту искрометность, гибкость, юность, а значит, бессмертие или, по крайней мере, если и смертность, то куда менее отвратительную, чем человеческая! Ибо, как утверждал сэр Артур в своих лекциях, которые он читал по всему миру — в Канаде, США, даже в Австралии, — «…в мире фей нет понятий «рождение» и «смерть» в общепринятом смысле, поскольку форма их существования бесконечно более тонкая, чем наша; смерть для них выражается в постепенной дематериализации, заканчивающейся полным исчезновением, и это при том, что из двух фей одна может прожить около тысячи лет»[83].

С одной стороны, горя желанием наглядно продемонстрировать ей список имен, одно громче другого, выступивших в поддержку Элси и Фрэнсис, а с другой — предвидя возможные неудобства от визита молодой велосипедистки (надо будет предложить ей чай, булочки и джем, пока Полли поднимется в мансарду, разбудит еще спавших Элси и Фрэнсис, потом приведет их в порядок, как следует отмыв, причесав и переодев в чистое, а затем выведет их в гостиную, предварительно сунув в рот каждой по маковой пастилке), Артур Райт будет решать, открыть ему дверь гостье или все-таки закрыть.

Скорее всего, он ее откроет. Вот он уже открывает. Так и есть — Эмили на месте!

Велосипед она оставила в прихожей — приперев к стене с висевшими в разнородных рамках семейными фотографиями, напротив лестницы, под которой находилась фотолаборатория Артура Райта, — и прошла в столовую вслед за хозяином.

Посреди комнаты стоял круглый стол из красного дерева, с таким безупречно блестящим верхом, что, казалось, будто он был выдут из стекла.

Миссис Райт, как раз занятая его полировкой, взяла Эмили за обе руки и попросила ее не сердиться, что она вынуждена предложить ей выпить чаю на кухне, поскольку сейчас не следовало что-либо ставить на стол, который должен был остаться таким же сияющим до вечера. Сегодня, как это бывало ежемесячно, за ним должны были собраться друзья Полли — члены Теософского общества, к которому принадлежала и она сама.

— А что такое теософия? — спросила Эмили.

— Полли и ее коллеги проводят сравнение различных религий, философских и научных направлений, — вмешался Артур Райт.

— Чтобы выбрать лучшее?

— Лучшее — это истина, — сказала Полли. — Согласно нашему учению, нет ни одной религии, которая превосходила бы истину, но каждая из них содержит часть этой истины.

— Понимаю, — пробормотала Эмили.

Боль мешала ей произносить фразы длиннее двух-трех слов. Она чувствовала, что скоро не сможет говорить вовсе, а будет только стонать.

— Если заинтересуетесь, — улыбнулась миссис Райт, — я с удовольствием дам вам прочесть несколько брошюр. Наши исследования не ограничиваются религиями, мы также изучаем необъяснимые природные явления. «Необъяснимые» вовсе не означает, что их невозможно объяснить, просто они необъяснимы на сегодняшний день.

— Например, феи, — прошептала Эмили.

Колено ее продолжало кровоточить, на ковер стекали тяжелые красные капли, падавшие в одно и то же место, так что уже был слышен мерный и мягкий звук, привлекший внимание четы Райт.

— Боже! — воскликнула Полли. — Да вы ранены!

— Ничего особенного, — еле слышно произнесла Эмили.

— Что это вам вонзилось в колено? Стрелка?

— Шляпная булавка.

Чувствуя, что ее вот-вот стошнит, она с трудом приподняла колено, из которого, посредине кровоточащей ранки, торчала белая жемчужина.

— Ну надо же! — удивилась Полли Райт. — Точь-в-точь та, что я потеряла года три назад. Если это не она, то полная ее копия, я сразу узнала ее по жемчужине.

— Она настоящая? — спросила Эмили.

Ей стало неловко, что она явилась к этим людям с жемчужиной в колене, которую они, наверное, повсюду искали.

— Нет, это безделушка, не имеющая никакой ценности. Но я очень не люблю терять свои вещи. Тем более что, как я помню, я умудрилась потерять за несколько недель три-четыре шляпные булавки.

— Закон серий[84], — изрек мистер Райт.

Эмили подумала, что, возможно, супруги Райт обрадовались бы, узнав, что «закон серий» действует и в обратном порядке, раз до белой она нашла еще и черную жемчужину.

Выбирая между уже неосуществимым для нее желанием порассуждать о том, как невероятные на первый взгляд события могут выстраиваться одно за другим, и невыразимым и неотвратимым удовольствием погрузиться с головой в темный ватный морок, которым внезапно окуталось жилище Артура и Полли, Эмили предпочла блаженство последнего — и потеряла сознание.

6

Очнулась она в комнате мансарды, которая одновременно походила и на детскую из-за голубоватого потолка и обоев с изображением играющих в серсо девочек, и на чулан из-за валявшихся повсюду книг с картинками, летних шляпок, разрозненных туфель, начатого шитья и вязания, вышивок, за которые едва взялись, как тут же бросили, гладких камешков из речки, засушенных цветов, брикетиков акварельных красок, фальшивых драгоценностей, кукол, коробочек с воинскими сувенирами — медными пуговицами с выбитыми якорьками, орденскими планками, медалями, марлевой повязкой со следами крови, уже почерневшими, пробитым моноклем — возможно, между двумя последними была какая-то связь, даже наверняка была.

К изголовью ее кровати склонилась юная девушка, дыхание которой отдавало маковыми пастилками.

Насколько Эмили могла судить — девушка находилась так близко, что ее образ казался расплывчатым, если это не явилось, конечно, последствием обморока, — она была очень хорошенькой.

На красавице была белая ночная рубашка простого покроя, а перехваченные лентой длинные волосы тяжелыми локонами струились по плечам и падали ниже груди. Эмили сразу оценила ее внешность: безупречный овал лица, высокий лоб, наполовину скрытый челкой, прямой, слегка вздернутый носик, миндалевидные глаза под тонкими прямыми бровями; возможно, рот был немного великоват, но зато с прекрасно очерченными губами и ровными, очень белыми зубками.

— Вам уже лучше?

— Да, все в порядке, — произнесла Эмили. — А что со мной случилось?

— Вы потеряли сознание. Из-за раны в колене, думаю. Булавка проникла очень глубоко. Слава богу, папа сумел достать ее так, что она не обломилась. Он сам почистил ранку и залил дезинфицирующим средством, но оно, правда, у нас еще со времен войны и, наверное, уже выдохлось, так что лучше бы вам показаться врачу.

— Да, я обращусь к доктору Леффертсу.

— Леффертсу? Прекрасно, — одобрила девушка, кивнув.

Вне сомнений, что имя Леффертса она слышала впервые, так как поверить, что в Коттингли практиковал врач с той же фамилией, было еще труднее, чем в «закон серий», распространившийся на шляпные булавки. Но, очевидно, эта юная девушка получила должное воспитание, которое не позволяло ей ни в чем противоречить женщине, лежавшей в постели, да к тому же раненой, еще бледной и недавно пришедшей в себя после долгого обморока.

— Вы, вероятно, Элси Райт? — спросила Эмили.

— Да, я Элси. А вот и моя кузина Фрэнсис.

У изголовья кровати послышался звонкий смех. Эмили привстала и увидела девочку — шаловливую и задорную, тоже с ленточкой в волосах.

— Мама отправилась в Брадфорд, — сказала Элси. — Долг для нее превыше всего. Отец отвез ее туда на машине, и она воспользовалась этим, чтобы захватить ваше колесо, там она отдаст его в починку, ведь здесь, в Коттингли, у нас нет механика.

— И тетушка Полли доверила вас нашим заботам, — вступила в разговор Фрэнсис. — Да не бойтесь, вы в надежных руках: мы с Элси спасли от преждевременной гибели множество мелких зверушек, — прибавила она хитроватым тоном.

— Да, представляю, наверное, возле вашего ручейка Коттингли-Бек кишмя кишат лягушки, саламандры, стрекозы, зимородки…

— …И водяные воробьи, — подхватила Фрэнсис. — Вам приходилось видеть, как они расхаживают по дну, под водой, да, я не оговорилась, именно расхаживают преспокойным образом?

— Приходилось, — подтвердила Эмили. — Я ведь тоже живу возле реки, она называется Уэлланд. Но вот, правда, пока еще не встретила ни одной феи, — добавила она не без колебания.

Фрэнсис покраснела и отодвинулась от кровати. Элси, напротив, побледнела и склонилась ниже над Эмили, обдав ее своим маковым дыханием.

— Что вам об этом известно?

— То же, что и остальным читателям «Стрэнда». Но не только.

Элси нервно тряхнула локонами.

— Не только? Объяснитесь, пожалуйста.

— Шляпные булавки, — решилась Эмили. — На берегу ручья я подобрала их две и готова держать пари, что, хорошенько поискав, нашла бы по меньшей мере еще парочку — по каждой на фею, что изображены на ваших фотографиях.

— О чем говорит эта леди?! — взвизгнула Фрэнсис.

— Ведь они имеют отношение к вашим феям, правда?

— Да что имеет к ним отношение? — недовольно проговорила Элси.

— Булавки. Уж не знаю, каково было их назначение, однако после того как сняли фей на камеру, вы от них отделались.

— Мы очень сожалеем из-за вашего велосипеда, — вздохнула Фрэнсис. — Если честно, мы собирались отнести булавки домой, ведь они принадлежали тете Полли. Но, играя на лугу, мы их потеряли. Но разве все это вас касается?

— Фрэнсис права, — поддержала ее Элси, — это только наши дела. В любом случае мы никогда не признаемся в том, что с вами это обсуждали.

— Хорошо. Я нисколько не хочу ставить вас в затруднительное положение. Если пожелаете, я поклянусь, что никогда с вами не встречалась.

— Но это же правда, — заметила Фрэнсис.

— Истинная правда, — подтвердила Эмили. — Но раз уж мы не существуем друг для друга — о феях и говорить нечего, — скажите хотя бы, из чего вы их сделали…

На глазах Эмили выступили слезы. Она давно знала, что самые лучшие надежды на свете порой опрокидываются, падая на спину, словно умирающие майские жуки, но ей трудно было вынести, что их перевернули кверху лапками столь юные создания.

А юные создания тем временем уселись на постель, по обе стороны от Эмили, одергивая свои ночные рубашки, откуда вырывался теплый запах, странно отдающий шоколадом.

— Не вы ли, мисс Элси, нарисовали этих крошек? Ваш папа говорил, что вы — талантливая художница.

— Да ничего я не рисовала! — запротестовала Элси. — Мы лишь втыкали в траву шляпные булавки. Смысл игры был в том, чтобы, втыкая их наугад и с закрытыми глазами, попасть в серединку цветка, и тогда тебе полагается фант. Мне кажется, наши булавки привлекали фей тем, что они походили на шесты для «хучи-кучи».

— Что это за «хучи-кучи»?

— Как, вы не знаете, что такое «хучи-кучи»? Постойте, у нас, кажется, есть журнал, где об этом говорится. Наша мансарда только кажется обыкновенной, на самом деле она заключает в себе весь мир. Ну или почти. Мы храним все листки, где когда-либо было напечатано что-то интересное. Однажды мы соберем их в огромную книгу в черной обложке, и это станет самой большой энциклопедией всех времен. Фрэнсис, побробуй-ка отыскать ту статью!

Фрэнсис соскочила с кровати и принялась рыться в большом, наполненном книгами и бумажными вырезками сундуке, расшвыривая его содержимое по сторонам, точно роющий песок щенок.

— Вот она! — радостно сообщила девочка. — Не так уж и трудно было ее найти.

И все-таки прошло не меньше десяти минут с момента, как Фрэнсис погрузила свою лукавую мордашку в сундук, и до того, как она с гордостью извлекла оттуда пожелтевшую страницу журнала, по краям изгрызенную мышами.

— Это статья из «Чикаго трибюн», лето 1893-го, в год, когда там проходила Всемирная выставка. Название «хучи-кучи» обозначает покачивание бедрами — то в одну сторону («хучи»), то в другую — («кучи»); в «Чикаго трибюн» говорится о почти обнаженных танцовщицах, выступавших в специальном павильоне, предназначенном только для взрослых посетителей. Обвиваясь вокруг шеста, поставленного в центре зала, эти девицы принимали позы… как бы вы, леди, могли их определить?

— Вызывающие? — рискнула Эмили.

— Да, именно так и написано в журнале: вызывающие мысли эротического характера, какая же вы умная! Ведь я не совсем поняла, что это значит…

Статья была напечатана мелким шрифтом, и Фрэнсис принялась водить по строчкам пальчиком с грязноватым ногтем и заусенцами.

— «Чикаго трибюн», — продолжила девочка, — утверждает, что достаточно разок посмотреть номер с «хучи-кучи», чтобы понять, до какой степени нравственного падения человек может дойти. Каждому женатому мужчине, даром расточающему свои время и душу, посещая подобные представления, следовало бы заплатить штраф, скажем, два доллара за первый раз, и три, если он придет туда снова. Как всемирные выставки, достойные этого имени, могут, с одной стороны, запрещать выступления на самом деле отвратительных цирковых «пожирателей змей», а с другой — терпимо относиться к «хучи-кучи»?

— Наши феи никогда не принимали вызывающих поз во время танцев, — проговорила Элси. — Им наши булавки нужны были лишь для того, чтобы иногда на них опираться во время передышки. Кстати, мы вас, наверное, утомили? Может, вам хочется отдохнуть? Думаю, совсем непросто снова прийти в себя после обморока. Я-то сама никогда не лишалась чувств до конца, лишь была на грани этого — странное ощущение: тебе и страшно, и в то же время это притягивает. Сейчас мы вас ненадолго оставим. Если вам что-нибудь понадобится, позовите, и мы сразу придем. Пошли, Фрэнсис, потом сложишь все обратно.

Пока кузины спускались по лестнице, перескакивая со ступеньки на ступеньку, Эмили прислушивалась к их разговору. Они обсуждали, что лучше приготовить к завтраку: испечь булочки или сварить овсянку, и хватит ли молодой леди сил, чтобы сегодня же вечером уехать домой, или все-таки родители оставят ее на ночь.

Во втором случае придется уступить гостье кровать одной из них, а на второй спать вдвоем, как это уже бывало, когда в их доме на один день остановился Артур Конан Дойл, задавший им тысячу вопросов о феях.

Уж конечно, он не спал в их комнате, это было бы неприлично, и для этого одну из кроватей девочек спустили в гостиную, где ее поставили, по просьбе писателя, у окна, выходившего в сад, с видом на ручей Коттингли-Бек, — было как раз полнолуние, и, по-видимому, сэр Артур надеялся разглядеть там фей.

Но, разумеется, он ничего не увидел, и наутро кровать вернули в комнату Элси и Фрэнсис.

Полли Райт решила, что не стоит менять постельное белье, ведь, подобно всем медикам, сэр Артур наверняка был очень чистоплотным.

Зарывшись лицом в подушку, Элси ощутила аромат мужского одеколона и табака, которым Дойл набивал трубку, отчего она несколько раз чихнула. Потом девушка заснула и видела во сне, как она, уже замужняя дама, бегает по всему Лондону в поисках ножниц для стрижки усов супруга.

Оставшись в комнате кузин одна, Эмили посмотрела в окно. Погода заметно портилась, небо окрасилось в серо-зеленоватые тона. Неужели, возвращаясь в Чиппенхэм, она снова попадет под дождь? Но еще больше, чем дождя, она боялась, что ей придется ехать в темноте, даже если Райтам посчастливится починить шину и привезти ее до полудня. Она очень надеялась, что Джейсон сядет на последний поезд и не окажется в Пробити-Холле намного раньше, чем она. Мысленно Эмили отругала себя за неосмотрительность: она могла оставить записку, написав, куда отправится, не упоминая, конечно, Коттингли, чтобы он не догадался о подарке, который она собиралась ему привезти, а лишь сообщив, что едет далеко, на другой конец Йоркшира, и не может с точностью указать время возвращения.

Ведь Джейсон очень-очень беспокойный.

Правда, он говорил, что всегда был таким, но Эмили-то видела, что с годами это свойство только усугублялось. Иногда дело доходило до смешного: например, когда они прогуливались по берегу Уэлланда, Джейсон так крепко держал жену за руку, не давая приблизиться к воде, что на ее коже оставались следы от пальцев.

Да как он мог забыть, что реки Дакоты, индейские реки детства Эхои, были несравненно опаснее, чем Уэлланд?

А ведь мать Эмили часто переходила их вброд или переплывала на «бычьей лодке»[85], которая переворачивалась, кружилась в бурном потоке, пока Эхои смирно сидела в кожаной люльке за спиной Хюены, хохотавшей всякий раз, когда волна, разбившись о скалу, вздымалась выше их голов, а потом обрушивалась сверху, заливая им рты и не давая дышать; и тогда девочка слизывала эти водяные струйки с каменистым привкусом, сбегавшие по волосам матери, сосала, точно сладость, ее холодные мокрые косы.

Она уже не сомневалась, что, когда бы муж ни вернулся в Чиппенхэм, она попадет туда позже — намного позже, возможно, ей даже придется провести ночь на велосипеде, петляя по дорогам, погруженным во тьму, поскольку больное колено не позволит ей передвигаться с привычной скоростью.

Эмили попробовала встать.

Но стоило ей опереться на правую ногу, как в месте, куда воткнулась шляпная булавка, она ощутила невыносимую боль. Голова ее закружилась, во рту пересохло, уши запылали огнем. Сейчас все повторится, подумала Эмили, и она потеряет сознание.

В отличие от фей ручья Коттингли-Бек, которые в перерывах между плясками могли рассчитывать на подпорки в виде шляпных булавок кузин, под рукой у Эмили не оказалось ничего, на что она могла бы опереться, чтобы не упасть. Но падение было неизбежно, и она постаралась его хотя бы смягчить (упасть на ягодицы, ни в коем случае не на правую коленку!), опустившись на пол возле сундука, откуда Фрэнсис недавно извлекла обрывки «Чикаго трибюн».

Испытав подобное совсем недавно, Эмили уже знала, что скоро все закончится обмороком: окружавший ее видимый мир начнет постепенно стираться, лишая ее привычных ощущений, чтобы туманной мгле было легче ее поглотить.

Тогда молодая женщина вытянула руки перед собой, нащупывая предмет, в котором могла бы найти опору, почувствовав его сопротивление, — что-то надежное, устойчивое.

Роль эту сыграл сундук.

Она обхватила его руками — здоровенный ларь, с которыми раньше отправлялись в путешествия, с выпуклой откидной крышкой и ручками, обрамленный для крепости медными накладками и уголками. Из сундука пахнуло камфарой и влажной тканью. Заглянув внутрь, Эмили заставила глаза сфокусироваться на содержавшихся в нем предметах: мятых листках бумаги, вырезанных или оторванных как попало, с разрозненными, лишенными всякого смысла текстами; она попыталась разобрать буквы, складывая их в слова, а слова — в предложения, стала разглядывать рисунки, литографии из женских журналов, раскраски и вдруг увидела растрепанный, распавшийся на части «Подарочный альбом принцессы Мэри»[86], включавший двадцать рассказов, в том числе: «Большие пароходы» Редьярда Киплинга, «Каникулы в кровати» Джеймса Мэтью Барри, «Магепа по прозвищу Антилопа» Райдера Хаггарда и повесть Артура Конан Дойла «Дебют бимбаши Джойса».

Изо всех сил старясь сохранять сознание, Эмили попробовала сообразить, сколько же лет было Элси, когда ей подарили эту книгу, подписанную в печать в 1914 году? Поскольку дочь Райтов родилась в 1901-м, следовательно, ей к тому времени исполнилось… ей исполнилось…

— …Тринадцать, — сказала Элси, открывая дверь. — Не так уж трудно подсчитать. Естественно, если ты проводишь все свободное время, катаясь на велосипеде, тебе некогда учиться считать. Но почему вы такая бледная? Опять закружилась голова?

— Наверное, она слишком резко встала с постели, — заключила Фрэнсис. — Лучше бы уж продолжала лежать. — Кстати, — прибавила она, с подозрением косясь на молодую женщину, — что вас так заинтересовало в этой книжке?

— Ничего особенного, — ответила Эмили, продолжая машинально листать «Подарочный альбом», — я просто так ее открыла, но если вы считаете, что я поступила неделикатно…

— Да, именно так вы и поступили, — отрезала Фрэнсис, выхватив у нее из рук книгу.

Засунув свою добычу в сундук, девочка поспешила завалить ее сверху, точно могилу комьями земли, бесчисленными бумажками, которые немногим раньше раскидала по комнате.

— Жаль, что в книге отсутствует одна страница, — задумчиво произнесла Эмили. — Это серьезно уменьшает к ней интерес.

— Да она давным-давно никого не интересует, — заметила Фрэнсис. — Мы с Элси читали ее сто раз. Когда конец истории тебе известен, стоит ли перечитывать ее снова?

— А о чем была та история — с вырванной страницей?

Кузины с недоумением переглянулись и пожали плечами.

— Ну так о чем же? — продолжала настаивать Эмили.

— Да это и не история вовсе, а скорее стишок. Я отлично запомнила его название: «Заклинание. Лучший способ вызвать фею»[87].

— Да, что-то вроде того, — подтвердила Элси и, вдохнув поглубже, затараторила: — Чтобы вызвать фею,/Отыщите сначала тощую и рослую девчонку,/Только внимание — ступайте бесшумно и говорите тихо./Найдите девчонку-бродяжку в лохмотьях, которая уже выплакала все свои слезы,/Девчонку из самых низов этого мира./Возьмите девчонку семи лет,/До времени увядшую,/Вобравшую в себя всю грязь городских трущоб./Поднимите ее из этого ада до ваших небес,/Заставьте опуститься на колени прямо в заросли чабреца./Потом посадите на волшебный трон,/Переоденьте и напитайте вашим сочувствием,/А затем оставьте на часок одну…

— И что же, фея появится? — удивилась Эмили.

— В стишке говорится, что появится.

— А вы-то сами пробовали?

— Мы не нуждаемся в заклинаниях, чтобы общаться с феями. Помню, как мы отлично проводили с ними время.

— Ну а теперь?

— Теперь мы выросли. Феи показываются только маленьким девочкам. Мы уже не так чисты…

— Не так чисты?

— Ну что вы, не понимаете? — прошептала Фрэнсис. — Такое есть у всех подросших девочек, ну это самое дело, что бывает ежемесячно. Но это даже хорошо, что нам уже нельзя видеть фей. Люди и так смотрели на нас, как на диковинных зверушек.

Элси добавила, что если бы они могли, то написали бы в редакцию «Стрэнда», чтобы она проинформировала своих читателей прекратить паломничество, увеличивающееся с каждым днем, к ручью Коттингли-Бек в надежде встретить там фей: их больше нет.

— А что вам мешает отослать такое письмо в «Стрэнд»? — спросила Эмили.

Поколебавшись, Элси произнесла:

— Напиши мы, что феи оттуда ушли, в журнале сделали бы вывод, что их там никогда и не было. Появились бы статьи, осмеивающие тех, кто поверил в подлинность наших фотографий, а их, кстати, немало.

— Думаю, не одна сотня, — предположила Фрэнсис, важно кивнув головой.

— Не одна сотня тысяч, — поправила ее Эмили. — А еще вероятнее — их миллионы.

— Эти люди нам абсолютно не важны, — вновь заговорила Элси. — Мы их не знаем. Другое дело — сэр Артур. Он нам поверил и защищал нас от тех, кто называл нас вруньями, мошенницами и фокусницами.

— Все дело в страшной несправедливости, — пробормотала Фрэнсис. — Иногда по ночам я от этого плачу.

— Все дело в том, — проговорила Элси, обняв за плечи свою юную кузину, — что мистер Дойл очень нуждается в наших феях. Они для него — доказательство существования другого мира. И это делает смерть менее чудовищной, понимаете? Не для него лично — я уверена, что он за себя нисколько не боится, — но речь идет о смерти тех, кого он любил и потерял. Так вот, если «Стрэнд» напишет, что наши снимки — подделка и в Коттингли никогда не было фей, представляете, каким ударом это станет для бедного мистера Дойла! Все равно что вымазать окна его дома черной краской, зная, что он внутри.

На мгновение Эмили закрыла глаза, стараясь представить, что мог бы почувствовать человек в доме, лишенном окон.

— Мы обязаны этого не допустить, — подытожила Элси. — Любой ценой.

История, которую Эмили привезет Джейсону, не будет такой, как она предполагала: если в Коттингли действительно были феи, то вовсе не крошечные гибриды женщин с бабочками, а двоюродные сестры: одна, словно тоненький колосок — гибкая, смуглая, что-то вроде лисьей осоки, и другая, напоминающая розовый садовый лютик, кругленькая, со сдобными щечками.

И неважно, что эти феи не умели летать: пятью простенькими фотографиями они завоевали сердца половины Англии, вторая же половина сожалела, что неспособность верить в чудеса помешала ей присоединиться к первой.

— Давайте спустимся вниз, — предложила Эмили. — Судя по шуму мотора, мистер Райт вернулся с моей шиной.

— Минуточку, — попросила Элси с нервными нотками в голосе, — пожалуйста, миссис Фланнери, подождите…

Девушка откинула крышку сундука и погрузила в него руки до белых рукавчиков «фонарик» своей ночной рубашки. И как это недавно делала Фрэнсис, принялась копаться в нем, словно собачка, зарывающая добычу в песке.

Из глубин сундука на свет божий явился «Подарочный альбом принцессы Мэри».

— Держите, — сказала Элси, протягивая ей книгу. — Будет лучше, если вы ее увезете. Стоит папе найти сборник и увидеть, что в нем нет страницы, он обязательно выяснит, что это за страница. И без труда отыщет ее, сравнив с другим, целым, экземпляром.

— И обнаружит там стихотворение, которое вы так любезно мне только что прочитали: «Заклинание. Лучший способ вызвать фею». Как это сможет вам навредить?

— На той же странице, что и стихотворение, еще была картинка…

Прежде чем Эмили нашлась, что сказать, на ней, точно котенок на дереве, повисла Фрэнсис.

— Если однажды вы встретите фей, — шепнула она ей на ухо, — помните, что феи без ума от мускусной мальвы, кизиловых ягод и особенно от шафрана, который они добавляют во все соусы, правда-правда. Когда феи запрыгнут вам на колени, чтобы потанцевать на них, вы удивитесь, до чего от них разит шафраном: им пахнет дыхание фей, пот и даже… когда они пукают, ей-богу, — добавила девочка, прыская в ладошку.

7

К воротам Пробити-Холла Эмили подъехала около четырех часов утра. Ни в одном из окон усадьбы не горел свет, из чего она сделала вывод, что Джейсон отказался от мысли проследить, когда она приедет. Безусловно, вымотанный не только путешествием в Лондон, но и мучившим его все последнее время дурным предчувствием, что ему так и не удастся выдвинуть достаточно убедительные аргументы, чтобы сподвигнуть Эшвела на издание капитального труда по битрохософобии; изнуренный нездоровым лондонским туманом, а если не туманом, то уж точно дождем, так или иначе — разбитый после неудобств ночи, проведенной в поезде, — муж в конце концов отправился спать, не дождавшись ее возвращения.

И правильно сделал, подумала она, мечтая, что скоро и ей удастся вытянуть свои натруженные, ломившие ноги, которые по ее милости были вынуждены много часов крутить педали.

Но, когда Эмили направилась к конюшне, чтобы оставить там велосипед, ей показалось, что от окон теплицы исходит странное свечение.

Она слезла с велосипеда и, взяв его за руль, приблизилась к окнам.

Источником свечения оказалась опрокинутая на пол, но не разбившаяся лампа, продолжавшая распространять вокруг себя свет, смягченный выбеленными стеклами.

На полу лежал наполовину развернутый рулон одного из огромных полотнищ, примерно тридцати футов на шесть[88], которые Джейсон использовал для съемки в качестве фоновых декораций. На этой был изображен «портик кариатид» афинского храма Эрехтейон.

Она знала наперечет все «обманки» мужа, создававшие иллюзию той или иной реальности, поскольку сама же за ними и ухаживала, например, используя для этого собственную слюну (следуя рекомендации Хельмута Руэмана, реставратора картин в Национальной галерее).

Но «греческого» полотнища она прежде не видела. Должно быть, Джейсон привез его из лондонского путешествия. Он, несомненно, выбрал античное строение с намерением снять на его фоне портрет одной из «маленьких дамочек», которую наверняка подцепил в каком-нибудь пабе Ковент-Гарден, — возможно, представлявшую на сцене героинь трагедий Эсхила, Софокла и Еврипида, на чьи пьесы Джейсон никогда не ходил, но зато был неистощим в беседах о них, и все благодаря Марго Добсон, Амалии Пикридж и Эллен Барроу-Матте, говоривших о них во время сеансов так, словно они были их лучшими друзьями.

С точностью воспроизведя сам портик и часть храма на заднем плане, художник допустил вольность — трогательную и волнующую — в образах шести молодых девушек, передав легкое покачивание бедер, чуть согнутые колени, шелковистость и правдоподобие причесок и особенно воздушность их облегающих одежд, которые скорее подчеркивали, чем скрывали, юность и чувственность их тел.

Атласные переливы мрамора, синева — глубокая и нежная одновременно — афинского неба над Акрополем только усиливали иллюзию, что девушки — живые и достаточно их окликнуть, чтобы они выскользнули из-под тяжелого, давившего им на головы (было ли это наказанием, пыткой?) перекрытия портика.

И хоть Эмили ничего о кариатидах не знала, их красота ее потрясла.

В сравнении с ними феи, сфотографированные Элси и Фрэнсис, показались ей жалкими маленькими дурнушками.

Не спуская глаз с полотна, Эмили направилась к двери теплицы. Несмотря на усталость после ночной езды, она не смогла бы улечься спать, вдоволь не налюбовавшись девушками с более близкого расстояния.

Она уже знала, что завтра утром, когда Джейсон склонится к ее изголовью, чтобы разбудить, это будет первое, о чем она с ним заговорит: «Как они прекрасны, те шесть девушек, которых ты привез нам из Лондона! Впрочем, вместо того чтобы поздравлять тебя с этим приобретением, мне следовало бы закатить сцену ревности…»

Муж засмеется, усядется на кровать и начнет рассказывать долгую эпопею, с каким трудом он тащился с рулоном через весь Лондон, сколько мытарств испытал, перевозя его в поезде, а потом на крыше «Шеффилда», чтобы доехать от вокзала в Халле до Пробити-Холла.

Подойдя ближе, Эмили заметила, что помимо шестерки кариатид на картине присутствовал и седьмой персонаж. Сначала она его не разглядела — темнее остальных, он сливался с тенью, которую отбрасывало перекрытие портика.

Продолжая приближаться, Эмили теперь видела, что и одет он был не по-античному: в темно-синюю со светлыми тонкими полосками пиджачную пару; лицо мужчины прикрывала шляпа, оставившая на свободе подбородок, словно спящий хотел спрятаться от слишком яркого света. Устроившись между второй и третьей кариатидами, он положил одну руку под голову, а вторую вытянул вдоль тела.

Ощущение гармонии и безмятежности, исходившее от кариатид, портила вторая часть полотна — та, где лежал мужчина, — сморщенная, поцарапанная, местами примятая настолько, что виднелись трещинки аппретуры для придания ткани жесткости.

Незнакомец слабо застонал под шляпой, и тут Эмили по этой манере стонать во сне сразу узнала мужа.

— Джейсон? Это ты, Джейсон?

Встав на колени, она осторожно, взявшись за края, приподняла шляпу и спустила ее с лица ему на грудь. Из открывшегося рта вырвался запах винного перегара и рвоты.

— О, Джейсон, в каком же ты состоянии!..

Отблеск серебристого предмета вдруг привлек ее взгляд. Это была бритва, парившая, как бабочка, в голубых нарисованных небесах Акрополя.

Эмили приподняла Джейсона, стащила с него пиджак, сорвала рубашку и стала осматривать его торс и руки в поисках ран или порезов. Не найдя ничего, она еще больше встревожилась и сняла с него брюки, на случай, если он вскрыл себе бедренную артерию, потом туфли и носки — нет ли порезанных вен на щиколотках или ступнях.

Джейсон стонал, сопротивлялся, просил ее прекратить. А Эмили покрывала поцелуями его босые ноги, моля простить ее, ведь она же не причиняла ему боли. Он соглашался, что нет, мол, боли она не причиняла, но его ступням было щекотно от прикосновения ее длинных растрепанных волос.

Она улыбнулась, приподняла голову, чтобы откинуть волосы назад, и спросила, не выпил ли он чего-нибудь опасного, способного нанести ему вред. Джейсон подтвердил, что да — выпил, слишком много спиртного. Не помня, что именно он пил, Фланнери признался, что поглотил невероятное количество алкоголя. Он объяснил, что уже успел поверить, что она больше никогда не вернется: либо с ней произошел несчастный случай, либо она от него ушла. Эмили с такой силой его тряхнула (чуть не размозжив ему голову об пол), так была разгневана: да как он смел такое предположить, разве были у него причины верить в подобную глупость?

Он и сам не знал теперь, почему так решил, сказал он, просто он был в таком ужасе, когда нашел дом пустым, отданным во власть тьмы и холода, да и почему, кстати, ни в одном из каминов не разжигали огонь?

Да потому, что миссис Брук уже двое суток не показывалась в Пробити-Холле, объяснила Эмили, из-за смерти ее бедняги Нельсона. Она прижимала к себе Джейсона, чтобы его согреть, потому что не могла понять, из-за чего он так дрожит — с похмелья ли, от холода или потому, что его недавно вывернуло наизнанку, а может, от пережитого страха, что он потерял ее навсегда? Эмили спросила мужа, пусть скажет, что все-таки он собирался делать с бритвой, которую она нашла парящей в нарисованном небе?

Джейсон сощурился, так что сразу стали видны все его морщинки, бесчисленное их множество; как это трогательно, подумала она, и все же это верный знак старения, он уже состарился, — и тогда этот состарившийся человек, которого она прижимала к своей груди все крепче, посмотрел ей прямо в глаза и сказал: «Как ты думаешь, зачем нужна бритва, если ею не собираются бриться?» Просто он не хотел жить, лишившись ее, не мог даже представить, как это возможно, ведь она, Эмили, воплощала для него всех женщин сразу, о которых только мог мечтать мужчина. Ты моя противоположность, говорил он ей, незнакомка моя и чужачка, моя сиротка, мой приемыш, моя удивленная малышка, которую я держал за руку на перронах вокзалов и палубе океанского лайнера, моя юная дочка, старавшаяся изо всех сил, чтобы лучше узнать мою жизнь, мою страну, моя увлеченная помощница и преданная ассистентка, моя невеста — настолько смелая, что не побоялась скандала и моей любви, способная бросить вызов всему Чиппенхэму, всему Лондону и, если понадобится, всему Соединенному Королевству, моя женушка, моя обожаемая Англичанка на велосипеде…

Пытаясь скрыть волнение, Эмили засмеялась. Если рассуждать здраво, то, не подтолкни Джейсона отчаяние к тому, чтобы напиться до бесчувствия и рухнуть на ни в чем не повинных кариатид, выронив бритву, он бы наверняка вскрыл себе вены, что должно было бы дать повод доктору Леффертсу опубликовать в «Ланцете» статью под заголовком: «Как чрезмерное употребление алкоголя может спасти человеку жизнь», что стало бы не более абсурдным, чем его теория о том, что езда на велосипеде вызывает у женщин сексуальные расстройства.

Тем временем Эмили, стонавшая от возбуждения, сменила положение тела: если раньше она находилась в «позе весталки», то есть опиралась лишь на колени, то теперь молодая женщина приняла позу «моста-трансбордера»[89], встав на четвереньки, а затем медленно, постепенно ослабляя руки и колени, соприкоснулась с телом Джейсона — живот к животу, губы — к губам; ноги ее терлись о ноги мужа, точно надкрылья о крылышки насекомого, оттого-то они с Джейсоном и прозвали эту позу «сверчковой», но этот лежачий танец, все набиравший темп, уже не зависел от усталости Эмили, отмахавшей недавно больше сотни миль на велосипеде, а накануне еще столько же, — дрожь, сотрясавшая ее тело, сузившиеся зрачки, теплая влажность между ног, обострившаяся чувствительность грудей — все это отнюдь не было последствием езды на велосипеде, а скорее стало последствием речей Джейсона, чей голос делался все тверже (вот-вот такой станет и его мужественность — напряженной, твердокаменной и в то же время заключенной в столь мягкую оболочку), по мере того как слова его звучали все нежнее; возбуждение пришло к Эмили от его отрешенного взгляда, даже от трогательного старого костюма в полоску, в который он переоделся, чтобы ее встретить.

Их тела так плотно переплелись, словно войдя друг в друга, что Джейсон инстинктивно принялся снимать с нее одежду, можно сказать — срывать, сдирать, — перламутровые пуговки полетели врассыпную и, посверкивая, падали на пол.

И когда она уже была с обнаженной грудью, в спущенных до щиколоток велосипедных бриджах, он перевернул ее на спину.

Эмили всем телом ощутила жесткость расписанного полотнища под собой и представила, что лежит на холме Акрополя и плечи ей щекочут луговые травы.

Позже Джейсон, как ребенка, взял ее на руки и отнес в усадьбу, а потом поднял наверх, в спальню.

Улеглись они, когда за окном уже брезжил рассвет.

— Похоже, миссис Брук сегодня утром не появится, — предположил Джейсон, вздохнув глубоко, но с чувством удовлетворения. — А значит, мы можем валяться сколько пожелаем, не вызвав ни у кого нареканий.

— Я бы согласилась провести в постели всю оставшуюся жизнь, кажется, я уже к этому готова.

— Ну а теперь расскажи, что интересного ты видела в Коттингли?

— Видела фей. Двух премилых феечек. Но жили они не в траве, а в обыкновенном доме. Довольно некрасивом. Феи угощали меня чаем. И похожи они были на девочек-женщин, а не на женщин-бабочек, показанных на страницах «Стрэнда».

— Да уж, — поддакнул Джейсон, — фотографии, опубликованные в журнале, гроша ломаного не стоят. Я бы сказал больше: феи выглядели довольно страшненькими, но зато читателей они, похоже, впечатлили (он положил правую ладонь на левую грудь Эмили и принялся ее поглаживать). Не следует ли мне сделать из этого вывод, что настоящие, выполненные мастерами, качественные фотографии больше никому не нужны? Что людям достаточно нечетких изображений, недоэкспонированных или, наоборот, передержанных, плохо кадрированных снимков, лишь бы то, что вышло на фото, им нравилось? В конечном счете искусство — что-то вроде вежливости, без него прекрасно можно обойтись. В поезде моим соседом был полковник Восьмого йоркширского пехотного полка, потерявший ногу в 1916 году во Франции, на Сомме, когда им пришлось отбивать у врага одну деревушку. Я спросил его, что значила вежливость в полевых условиях, во время войны? Что оставалось от вежливости под неприятельским огнем? Ничего, ответил он. Благопристойность, хорошее воспитание, как ни назови, моментально улетучивались, когда речь заходила о непосредственной опасности для жизни. А вот искусство, отчего, интересно, оно может начать чахнуть, а затем и вовсе сойти со сцены?

Рука его переместилась с левой груди Эмили и завладела правой. Он подумал, что у Эмили — самая красивая грудь на свете и вряд ли он ошибается. А ведь он никогда не фотографировал жену обнаженной. Пожалуй, стоит это сделать, и поскорее. Врач, с которым он втайне консультировался в Лондоне (озабоченный совсем другим, а не той ерундой, что этот шут гороховый Леффертс), сказал, что ему осталось месяцев семь-восемь, и то при самом оптимистичном прогнозе.

— Мне кажется, — продолжил он ровным тоном, — что искусство не в состоянии выжить, если не вызывает в людях волнение, ведь оно им питается, и первое ему столь же необходимо, как и второе. В поезде я в очередной раз в этом убедился, когда показывал полковнику фотографии, которые я вез Эшвелу, чтобы ему их предложить, если мне не удастся убедить этого недоумка заняться изданием труда по битрохософобии, — и я оказался прав, он мне отказал. Знаешь, как рассматривал их полковник? Он поднес их так близко к глазам, что они заняли все поле обзора, заслонив собой все окружающие предметы. Он разглядывал их одну за другой, очень-очень медленно, и словно с неохотой возвращал их, будто не мог от них оторваться. Мои фотографии привели этого человека в сильнейшее волнение, и оно будто выплескивалось на снимки, придавая им глубину, значительность, но и усугубляя их жестокость и в то же время наделяя красотой, которой я прежде в них не видел.

— Мне не терпится на них взглянуть. Эшвел, разумеется, согласился их опубликовать?

— Нет. Он счел, что и трактат по битрохософобии, и снимки, сделанные в Вундед-Ни, несут на себе печать эзотерики и не могут вызвать интерес у широкой публики.

— Вундед-Ни? — спросила Эмили. — Что за странное название! — Она рассмеялась. — Я не видела его в моем путеводителе по Англии. А ведь наверняка это очень милое местечко.

Говоря эти слова, Эмили изобразила одну из сюсюкающих «маленьких дамочек», какими они становились, когда смаковали свой бокальчик шерри. «Куда это вы ездили сегодня на велосипеде, дорогая? Как вы сказали — «Вундед-Ни»? Необычное название, почти такое же романтичное и будоражащее воображение, как «Грозовой перевал».

— Не стоило бы тебе смеяться, — сказал Джейсон. — Впрочем, увидишь сама. Занесенные пургой мертвецы, застывшие в причудливых позах или скрюченные, свернувшиеся в клубок, — при взгляде с высоты, какими, например, их мог бы видеть орел, они, вероятно, напоминали бы экскременты огромного, чудовищного зверя, оставленные им на снегу. Одно из этих тел принадлежало твоей матери. Какое именно, я не знаю. Но достоверно известно, что она умерла в Вундед-Ни, а значит, я ее сфотографировал. Ведь я снял каждого погибшего, всех без исключения. Меня американские офицеры вынудили это сделать: дескать, это необходимо им для архивов, чтобы администрация могла поскорее прикрыть дело. Работал я как на конвейере: подходил к трупу, устанавливал на снег, как можно ровнее, треногу, вставлял в камеру фотопластинку, забирался под черную накидку, нажимал грушу затвора. Раскрывалась диафрагма, и я принимался отсчитывать секунды: …шестнадцать, семнадцать, восемнадцать, девятнадцать, двадцать, стоп! Конец экспозиции. Потом надевал крышку на объектив, чтобы свет больше не проходил, извлекал камеру из снежной оболочки, пристраивал ее на плече и шел к следующему трупу, который еще не так просто было разглядеть из-за инея, скрывавшего от глаз его контуры, — легко было его спутать с веткой дерева или скалистым выступом, но я сразу понимал, что это мертвец, по распространявшейся от него коричневой, а то и уже почерневшей застывшей лужице. Вот там, среди них, тебя и нашли, Эмили. Подобрала тебя пожилая женщина по имени Шумани.

Она не сводила с него глаз, потрясенная.

— Ты же всегда говорил, что я родилась в церкви, прямо под рождественским плакатом…

— Да, в агентстве Пайн-Ридж, в епископальной церкви Святого Креста, как раз под рождественским лозунгом «Мир на Земле для людей доброй воли», учительница Элейн Гудейл, довольно хорошенькая, мне тогда так показалось, хотя я видел ее мельком: в памяти остались кошачья мордочка и серые глаза — чистый рефлекс фотографа; именно там эта девушка передала мне тебя на руки, значит, там ты и родилась для меня. Но и до этого был крохотный кусочек твоей жизни, и ручей Вундед-Ни был ее частью.

— Я хочу видеть эти фотографии.

— Завтра утром. Рассвет — идеальное время. Нет лучшего освещения, чтобы вызвать из небытия такие жестокие, неслыханно откровенные, в некотором роде безнравственные образы, порожденные мраком.

8

На следующий день зарядил дождь. Порывистому ветру никак не удавалось разогнать однообразную серость низко нависшего неба.

Проснулась Эмили довольно поздно. Пошарив рукой слева от себя, она поняла, что Джейсон встал раньше. Он уже приготовил завтрак и разложил на большом столе черешневого дерева фотографии, снятые в Вундед-Ни. Застывшие фигуры убитых лакота перемежались с сосисками, завитками ветчины и апельсиновым мармеладом. Снег Дакоты сливался с йоркширскими молоком и сливками.

— Сначала посмотри, — сказал Джейсон, — поешь потом.

Она обошла стол, поневоле поднеся палец к губам, чтобы сдержать тошноту, которая в ней уже поднималась. Рот наполнился горькой слюной. Муж был прав, завтракать можно было лишь после того, как она посмотрит фотографии.

— А я? — спросила она. — Есть ли на снимках я?

— Тебя на них нет. Когда я их делал, тебя в снегу уже не было. Оставались лишь мертвецы. К этому времени Шумани тебя уже вытащила и отнесла в церковь.

Эмили продолжала разглядывать фотографии. Прав был Эшвел, что не захотел их публиковать: такого рода снимки продаваться не будут. Все это — или подобное — народ видел во время войны. Люди сыты ужасами по горло. Если что им теперь и требуется, то только феи.

— Мне хотелось бы показать пальцем на кого-нибудь здесь и сказать: «Вот он был твоим отцом, а она — твоей матерью».

— Ладно, не стоит об этом. Расскажи мне лучше о новой «маленькой дамочке».

— Черт побери, как ты узнала?..

Она села, улыбнулась и принялась намазывать маслом тост.

— Греческую декорацию ты, несомненно, приобрел, думая о ком-то.

Звали ее Гризельда Деринг, и, как Эмили и предположила накануне, она была трагической актрисой. Но могла ли предположить Эмили, что мисс Деринг окажется слепой? Недуг не помешал ей продолжать играть еще долго, и не только роли слепых; однако если она прекрасно чувствовала себя на сцене и в пределах театра, то всякий раз, когда ей приходилось сталкиваться с внешним миром, и особенно пользоваться городским транспортом, ее охватывала безумная паника.

— Она абсолютно не способна ехать одна в поезде, — сказал Джейсон. — Боюсь, как бы тебе не пришлось отправиться за ней в Лондон, чтобы привезти ее сюда. Мне самому никак нельзя удаляться от Чиппенхэма, пока не похоронят старину Нельсона Брука: я должен сфотографировать его на смертном одре, приготовить речь, которую миссис Брук просила меня произнести на его могиле, и главное, я должен помочь бедной женщине отыскать завещание, написанное ее мужем и которое неизвестно куда он спрятал; я-то знаю, что оно существует, поскольку сам помогал ему его составлять. Ты не будешь в обиде, что я навязываю тебе это паломничество?

— Напротив, Джейсон, я очень рада.

Эмили не бывала в Лондоне с тех пор, как они с Джейсоном пересекли город вечером того дня, когда приехали в Англию, пройдя пешком от одного вокзала, куда их привез ливерпульский поезд, до другого, откуда отправлялся поезд до Халла.

Стараясь не смотреть на фотографии и взяв их кончиками пальцев, словно речь шла о чем-то отвратительном (а в определенном смысле так оно и было), Эмили собрала их и положила в большой конверт «Истмен Кодак».

— Я ничего не помню — неужели я все это видела своими глазами?

— Не знаю, Эмили. Если не помнишь, возможно, ты ничего и не видела. Или видела, но еще не могла понять. Я очень сожалею, лучше бы я их тебе не показывал.

— И правда, — согласилась она. — Было бы лучше.

Она развернула план Лондона на месте, освободившемся от фотографий. Кончиком ножа, до сих пор вымазанного мармеладом, Джейсон показал ей, как добраться самым коротким путем от вокзала до квартала Ковент-Гарден, где Гризельда Деринг снимала крохотную комнатку в пансионе миссис Литлкотт, тоже бывшей актрисы.

Прилежно записав все, о чем говорил Джейсон, между тем Эмили решила, что, оказавшись в Лондоне, будет следовать собственному маршруту, который позволит ей заглянуть по дороге в несколько книжных магазинов, где она рассчитывала отыскать нужный экземпляр «Подарочного альбома принцессы Мэри».

Из-за боязни открытого пространства даже больше, чем из-за слепоты, Гризельда Деринг очень редко выходила, почти не покидая пансиона миссис Литлкотт, и, для того чтобы убедить ее поехать в Халл, другим постояльцам пришлось объявить, что они решили сделать ей подарок ко дню восьмидесятилетия — заказать ее фотопортрет у Джейсона Фланнери.

Эмили готовилась увидеть пугливую и хрупкую старушку, напоминающую восковую фигурку, которые обычно держат под стеклянным колпаком где-нибудь в темном уголке гостиной, чтобы солнце их не размягчило и краски не выцвели.

Бывшая актриса, напротив, оказалась высокой широкоплечей женщиной с мощными бедрами, резкими чертами лицами, стрижкой каре и выкрашенными рыжей краской волосами; последние две услуги ей явно оказала какая-нибудь отзывчивая, но страдающая плохим вкусом жилица пансиона.

Для слепой, да к тому же одержимой агорафобией, Гризельда Деринг перемещалась по улицам на удивление быстро. Эмили, взявшая ее под руку, едва за ней поспевала. Правда, Гризельду ничто не отвлекало, в то время как молодая женщина все время была начеку, чтобы не проглядеть вывеску какого-нибудь книжного магазина.

Внезапно Эмили остановилась, с силой прижав к себе локоть актрисы.

— Вы мне делаете больно, миссис Фланнери. Почему мы стоим?

— Мисс Деринг, вы не будете возражать, если мы заглянем в одно местечко?

— И куда это мы заглянем, миссис Фланнери?

— В лавку, — сказала Эмили. — В «Книжный магазин Уилкинса», если верить вывеске. И, насколько я могу судить по витрине, в нем продаются интересные книжки. Мне захотелось купить одну из них, чтобы я могла вам почитать, когда мы устроимся в купе, — наверное, очень тоскливо проводить время в дороге, если не смотреть в окно!

— Это очень любезно с вашей стороны, миссис Фланнери, но не старайтесь меня развлекать, я привыкла к таким периодам пустоты. Пойдемте-ка лучше сразу на вокзал — в каком часу, вы сказали, отходит поезд?

— О, у нас еще полно времени, мисс Деринг. И потом, кажется, собирается дождь, как раз над нашей головой висит огромная черная туча. Сам Бог послал нам эту лавку, где мы сможем найти приют во время ливня, который уже не за горами.

Эмили сразу стало стыдно от своей лжи: небо, конечно, было довольно пасмурным, но лишь слегка сероватым, почти прозрачным, и опасности никакой не представляло; и хотя солнце могло проглянуть в любой момент, оно не было настолько ярким, чтобы Гризельда Деринг ощутила его тепло.

И в то же время Эмили понимала, что второго такого шанса ей может не представиться. За стеклом витрины, под изящной черной вывеской с золотыми буквами, на которой в безупречном порядке, почти с маниакальной аккуратностью, были выстроены ряды книг — что плохо вязалось с их вычурными названиями и многословным описанием содержания, — она увидела мужчину, ходившего между стеллажами и листавшего выставленные экземпляры.

С первого взгляда она узнала в нем Артура Конан Дойла.

Писатель показался ей более стройным, чем на официальных портретах, возможно, потому, что стоял, хотя и склонившись над книгой: было видно, что он высок ростом — не меньше семидесяти пяти дюймов[90].

Время от времени Дойл распрямлял спину, как тот, кто хочет ее размять после долгого сидения за столом. На нем был бежевый костюм-тройка с жилетом на пуговицах и клубный галстук — широкий, в черно-желтую косую полоску. Грустный взгляд, цвет и размер уныло повисших усов, крупные морщины на лице делали его похожим на старого моржа.

Эмили взяла Гризельду за руку, и они вместе вошли в лавку Уилкинса. Внутри приятно пахло, и не только чернилами, бумагой и кожей переплетов, но и воском, чаем с бергамотом и смолисто-перечным запахом ароматических конусов, таявших в маленьких чашечках-куриль- ницах.

Она подошла к столу, на котором находились расставленные в том же строгом порядке книги по эзотерике, магии, оккультизму, спиритизму, медиумистическим способностям человека, теософии и всему тому, что относилось к невидимому миру и необъяснимым природным явлениям.

Внимание Дойла было приковано к книге Джона Лобба «Беспокойная жизнь после смерти»[91], в которой приводились тексты бесед с умершими людьми и даже представлены фотографии этих людей в их новом облике бестелесных душ.

— Не будем задерживаться, миссис Фланнери, — взмолилась Гризельда, — разве не вы говорили мне, что это последний прямой поезд до Халла? Если мы его пропустим, нам придется добираться иначе, делать пересадку, а этого я просто не выдержу. Скорее выбирайте книгу, возьмите любую — в наше время все они похожи друг на друга, — и поспешим на вокзал.

— Да вот никак не могу выбрать из этих двух, — прошептала Эмили, начав шумно перелистывать взятое наугад издание, чтобы слепая поверила, что она все еще решает, купить ей книгу или оставить.

На самом же деле она не спускала глаз с сэра Артура, потихоньку продвигаясь к нему и стараясь остаться незамеченной.

Почувствовав устремленный на него взгляд молодой женщины, Дойл закрыл «Беспокойную жизнь» с видом человека, бросающего пустячное занятие ради серьезного разговора.

— Да? — проговорил он.

— Вам удалось подобрать великолепное начало для общения. Благодарю.

— Не обольщайтесь, это «да» — вопросительное, оно означает: «Чего вы от меня хотите?» Как вы заметили, прозвучало оно с ноткой раздражения — в конце концов, я читал, а вы меня отвлекли.

— Но я же ничего не сказала.

— Настойчивый взгляд может вызвать большее раздражение, чем любые слова, а я очень к этому чувствителен.

— Вы меня вгоняете в краску, мистер Дойл.

— Как вы меня назвали?

— И снова промах! (Эмили улыбнулась снисходительной улыбкой, которая относилась только к ней самой.) Раз уж сразу не заладилось, потом, что ни делай, будет только хуже. Конечно же, мне следовало сказать «сэр Артур».

— Бог мой, это он?! — взволнованно вскрикнула Гризельда Деринг.

Она обратила лицо к тому месту, откуда доносился голос Конан Дойла.

— Когда я еще была зрячей, мне посчастливилось сыграть роль мисс Симс, директрисы школы, в оперетте, либретто к которой было написано вами, не помню ее названия…

— «Джейн Энн, или Приз за хорошее поведение». Это было полным провалом. Когда занавес опустился, я посмотрел на выходившую публику — видно было, что зрители умирали от скуки. И ни один человек не вызвал меня на сцену, ни один!

Гризельда сняла очки с помутневшими стеклами и стала стирать с них туманные облачка волнения, увлажнившего ее безжизненные глаза.

— Что у вас со зрением? — озабоченно поинтересовался Конан Дойл. — Не сочтите за бестактность: по профессии я офтальмолог, во всяком случае, был им.

— Я ослепла.

— Консультировались с врачами?

— Конечно, и никто мне не оставил надежды. Но как знать, вдруг зрение ко мне вернется в другой жизни.

— Даже не сомневайтесь, — твердо произнес Дойл. — То, что нас ждет по другую сторону бытия, чудесно, несравненно лучше, чем наша жизнь. Множество свидетельств это подтверждает. Возможно, вам известно, что мне пришлось пережить тяжелое горе, потеряв старшего сына. Его звали Кингсли. Он умер — лично я предпочитаю говорить «развоплотился» — от пневмонии во время своего бесконечно долгого восстановления после серьезного ранения, полученного в битве при Сомме. Не стало его в октябре 1918 года. С тех пор я не могу прожить и месяца, даже недели, чтобы не войти в контакт с его душой. И это позволяет нам поддерживать такую тесную близость, которой наверняка бы не было, отправь его армейское начальство в дальнюю экспедицию, когда мне пришлось бы довольствоваться одними письмами[92].

— Так, значит, вы верите в призраков? — не удержалась Гризельда Деринг.

— Если вы называете призраком способность духа существовать после смерти человека, проявляя себя либо самопроизвольно, либо при посредстве медиума, то да, верю. Потому что это — реальность, которая была уже не раз доказана. И мне трудно понять, почему наука до сих пор не снизошла до изучения этого явления. Разве не было бы жизненно важным доказать людям, и совершенно иначе, чем это пытается делать церковь, что смерть человека не является чем-то ужасным?

Голос его, обыкновенно ровный, взлетел на целую октаву. Покупатели перестали рассматривать выставленные книги и переключили внимание на пожилого гиганта, который бурно жестикулировал, размахивая «Беспокойной жизнью».

— А ведь давно пора бы приступить к изучению этих явлений, — продолжил он, — и притом со всей возможной беспристрастностью; Шерлок Холмс, во всяком случае, полагал именно так, — прибавил он, лукаво улыбаясь, отчего его повисшие усы снова затопорщились. — «Когда вы отбросите все невозможное, — заставил я его где-то сказать[93], — то, что останется, каким бы невероятным это ни казалось на первый взгляд, и будет истиной». Так и нужно действовать — пусть наука исключит невозможное, а оставшегося хватит, чтобы превратить в твердую уверенность нашу смутную надежду, что со смертью мы не исчезаем полностью.

— Ну теперь уж точно пиши пропало, — прошептала Гризельда Деринг.

— О, конечно же, нет! — взревел сэр Артур. — Спиритизм набирает силу, просто он еще…

— Я говорила о поезде до Халла, — прервала его актриса. — Он ушел без нас.

— Значит, поедем на следующем, — заметила Эмили. — И это даст нам возможность провести в Лондоне еще часок-другой. Здесь все так чудесно! Я не была в столице со времени моего детства, и у меня не осталось никаких воспоминаний. Кстати, о воспоминаниях: не припомните ли вы, сэр Артур, «Подарочный альбом принцессы Мэри», выпущенный в 1914 году?

— А почему я должен о нем помнить?

— В нем было опубликовано одно ваше произведение, очень занимательное: «Дебют бимбаши Джойса». Конец там просто бесподобен.

— Да, пожалуй, эта вещица не так скучна, как «Джейн Энн», — признал Дойл. — Но я не стал бы называть ее «произведением», так, забавная безделица. Ходдер и Стоутон, издатели «Подарочного альбома», не требовали новых вещей, а уж тем более этого не требовали читатели — такую литературу покупают скорее из-за иллюстраций, вот я и предложил им текст, уже опубликованный четырнадцать лет назад. И все же мне очень приятно, что «Дебют бимбаши Джойса» вам понравился.

— С удовольствием перечитала бы его. Не подскажете, где бы я могла раздобыть полный экземпляр этого «Подарочного альбома»?

— Что значит «полный»?

— Видите ли, в том, что у меня на руках, не хватает одной страницы. Сто четвертой. Кто-то ее вырвал. И мне хотелось бы узнать, что там было напечатано.

Рука сэра Артура плавно очертила круг, вместивший полки, столы, книги, словом, все, что находилось в лавке.

— Да наверняка и здесь найдется ваша «Принцесса Мэри». Поговорите-ка об этом с Томасом.

Он показал ей на молодого человека с густыми бровями и пухлым ртом, одетого в темный костюм служащего, который перемещался между стеллажами, напоминая покачивающийся на волнах черный фрегат с выпуклыми боками; кстати, юношу сопровождал довольно сильный рыбный запах.

— Томас уже давно заведует книгохранилищем и знает каталоги Уилкинса лучше, чем вы собственную мать.

— Мою мать? — произнесла Эмили. — У меня не осталось даже воспоминаний о матери. Она слишком рано умерла.

— Простите. Мне очень жаль. Но я мог бы вам сказать то же, что недавно говорил вашей приятельнице…

— Мое имя — Гризельда Деринг, мисс Симс в «Джейн Энн».

— …Что мы обретем всех, кого любим, по ту сторону бытия, в дивном мире, который всех нас ждет.

— Для начала, — сказала Эмили, — я бы хотела обрести «Подарочный альбом принцессы Мэри».

Томас спустился вместе с ней в подвал, где высились груды книг, не нашедших своего покупателя даже по сниженным ценам. Он рассказал гостье, что по истечении разумного срока на него возлагалась печальная обязанность запихивать их в холщовые мешки, а те, нагруженные камнями, топить в Темзе с пирса Саутенд-он-Си. Не этим ли объяснялся странный рыбный запах, сопровождавший молодого служащего? — подумала Эмили.

Некоторым изданиям удавалось избежать грустной участи, если они ненароком выпадали из прорех в мешке. Страницы их взбаламучивали сине-зеленую воду, подобно лопастям водяного колеса, и несчастные всплывали на поверхность с ленивым изяществом крыльев ската. Местные ребятишки вылавливали «утопленников», сушили на ветру, как треску, а потом продавали за несколько фартингов семьям, пришедшим полюбоваться на маневрирование судов в устье реки.

— Вот последний экземпляр «Подарочного альбома принцессы Мэри» за 1914 год, — сказал Томас, с осторожностью доставая с полки книгу в кремовой обложке. — Он хорошо продавался, потому что издатель обязался целиком перечислять прибыль Королевскому фонду, призванному помочь безработным женщинам, которых война привела к нищете, хотя в то время страна очень нуждалась в рабочих руках на оружейных заводах.

— Ради бога, миссис Фланнери, — обратилась к молодой женщине Гризельда Деринг. — Купите альбом поскорее, и покончим с этим! Если у вас недостаточно средств на руках, я могу вам одолжить, но давайте не опоздаем хотя бы на следующий поезд.

— Прежде мне нужно кое-что выяснить, — ответила Эмили.

Томас положил книгу на стол. Она открыла ее и начала перелистывать страницы, от которых слегка пахло подвалом и дохлыми мышами.

— Вы знаете, что искать? — встревожился Томас.

— Прекрасно знаю, — откликнулась Эмили, остановившись на сто четвертой странице.

Конец этой страницы, после последних строк стихотворения Альфреда Нойеса, дающего рецепт заклинания, как вызвать фею: Вы услышите шум, подобный громовому раскату,/И завеса спадет./Когда чудо заставит ее широко раскрыть глаза,/Там, на холме, в сиянии зари… — был украшен рисунком, сделанным пером: три юные грациозные девушки исполняли акробатический танец, а над их головами порхали, извиваясь волнами, большие шарфы.

Девушки были поразительно похожи на фей из Коттингли.

9

Чем ближе поезд подходил к Кингстон-апон-Халлу, тем менее пронзительным становился свисток локомотива, словно машинист и его кочегар опасались нарушить сон жителей предместья.

На вокзал поезд прибыл в половине первого ночи. Если не считать кочегаров, уже ставивших паровозы под пары, готовя к первым утренним рейсам, вокзал был почти безлюдным.

Не встретив их с лондонского поезда, пришедшего в Халл вечером, в двенадцать минут девятого, Джейсон, разумеется, вернулся в Пробити-Холл, уверенный, что Эмили и Гризельда Деринг не сели на него из-за возможного приступа безотчетной паники у слепой и решили провести ночь в Лондоне.

Эмили представила мужа спящим: с рукой на подушке, на которой она обычно спала, всегда обернувшись к нему лицом. Молодая женщина улыбнулась при мысли, что он наверняка сейчас тоже представляет ее дремлющей в уютном номере гостиницы «Чаринг-Кросс».

Покинув вокзал с полусонной Гризельдой, повисшей у нее на руке, Эмили убедилась, что последний автобус до Чиппенхэма давно ушел, а на стоянке нет ни одного такси.

Но тут она увидела неподалеку от путей небольшой фургончик, принадлежавший, вероятно, одной или нескольким молочным фермам. Сзади фургона, на ограниченной бортами платформе, помимо нескольких огромных восьмигаллонных бидонов, стояли два больших молочных бачка с краниками, под которыми, позвякивая, болтались подвешенные на проволоке мерные кружки разного объема.

Фургон, видимо, был очень старый, с высокой кабиной, допотопными колесами с толстыми спицами и топорно сделанным капотом военных грузовиков. От него шел тошнотворный запах горючего и прокисшего молока.

Шофером оказался рыжий человек маленького роста в форменной фуражке, на околыше которой виднелось название фермерского объединения, где, очевидно, он работал. Головной убор явно стеснял молочника: движением головы он постоянно сдвигал фуражку назад, порой так энергично, что она слетала и падала в пыль; чтобы ее подобрать, ему приходилось ставить на землю бидоны, которые он переносил из фургона в поезд, и при этом раздавалась такая брань, какой Эмили раньше не доводилось слышать ни от одного мужчины.

Переправив таким образом одиннадцать бидонов и раз пять подобрав за это время фуражку, он наконец сел за руль. Подойдя ближе, Эмили поинтересовалась, не заедет ли он по пути в Чиппенхэм. Молочник подтвердил, что на утренней развозке последним пунктом назначения у него действительно будет бакалея Чемберлена на Церковной улице.

— Я сопровождаю слепую даму, — сказала Эмили. — Не будете ли вы так любезны начать с Чиппенхэма и нас туда подбросить?

— Ну такого в моих планах не значится, — ответил молочник, щелкнув двумя пальцами по фуражке.

— Не всегда удается все распланировать заранее, — заметила молодая женщина.

— А вы заплатите? — спросил рыжий.

— Сейчас не смогу: при мне нет денег, пришлось все выложить за одну книгу. Но если вы дадите мне ваш адрес, я завтра же приеду и…

— Что ж, можно договориться и по-другому, — проговорил он. — Соглашусь, если на месте, в Чиппенхэме, вы разрешите себя поцеловать. Бояться вам нечего, я не знаю другого такого темного угла, как Церковная улица в предрассветные часы.

Она смотрела на него, не веря своим ушам.

— Да за кого вы меня принимаете?

— За дамочку в сильном затруднении, которой не терпится поскорее попасть домой.

— И, по-вашему, это дает вам право меня целовать? Да вы просто маньяк.

— Вот уж нисколько, — обиделся тот. — Я всегда любил целовать женщин. В этом нет ничего ненормального — все мужчины таковы. Особенно мне приятно целовать девицу, если она только что выпила молочка, меня это очень возбуждает. Но вам нечего бояться, я не стану принуждать вас его пить. Мне и просто так будет приятно поцеловать вас. Вот уж лет пятнадцать мне этого не хотелось.

— А жену свою почему не целуете?

— Она меня бросила. Жене нравилось заниматься любовью с утра, чуть свет. И только с утра. В другое время она была ко всему равнодушна, даже рот ее делался картонным. Зато на заре таяла, как мед. Может, она до этого что-то видела во сне такое, поди пойми. Ну а я в это время уже был в дороге: молоко-то привозят с утра пораньше. Так что, вы едете?

— Нет. Я не собираюсь расплачиваться с вами таким образом.

— А ведь это для вас — сущий пустяк.

Молочник колебался, он прищурился и низко опустил голову, даже словно стал меньше ростом, чтобы лучше соображать. А потом заявил, что согласен отвезти ее даром, абсолютно бесплатно.

— Уж такой я человек, ничего не попишешь, — сказал он и щелчком сдвинул фуражку на затылок.

В итоге молочник даже сделал крюк, чтобы доставить Эмили и ее спутницу к самому крыльцу Пробити-Холла.

— Ну и красивый же у вас дом, — произнес он. — Наверное, вы очень счастливы, что в нем живете.

— Да, очень, — подтвердила Эмили.

Она совсем не удивилась, увидев, что в гостиной горит свет, и предположила, что, не встретив ее с лондонского поезда в восемь двенадцать, муж разволновался и так и не смог заснуть.

Не исключено, что Джейсон решил воспользоваться бессонной ночью, чтобы заняться разбором сотни фотографий Флоранс — он сам говорил, что предпочел бы сделать это в одиночестве. Он боялся расстроить Эмили, если бы невольно задержал взгляд дольше обычного на одной из них или, не сдержавшись, провел бы пальцем по лицу Флоранс, снятому крупным планом, что жена могла принять за ласку.

Тогда Эмили его успокоила, сказав, что ее бы это нисколько не огорчило. Какое право имела она ревновать мужа к прошлому? Разве могла она сердиться на то, что до нее он любил другую женщину и хотел сохранить воспоминания об этой любви? Даже наоборот, знание о том, что он был верен женщине и после ее смерти, стало бы для нее большой поддержкой, в случае если бы она вдруг заболела и ушла из жизни, подобно Флоранс. Да, это было маловероятно, однако война, помимо всего прочего, доказала, что вопреки известной поговорке снаряд способен угодить в одну воронку до ста тридцати двух раз.

— Я ждал вас, миссис Фланнери, — сказал констебль Тредуэлл.

Эмили инстинктивно заслонила своим телом Гризельду Деринг, словно стараясь защитить ее от несчастья. Она еще не знала, какой облик примет несчастье, но уже ясно ощущала его присутствие. Несчастье вошло в ее дом вместе с Тредуэллом, словно комья грязи на подметках бесцеремонных визитеров, которые проходят прямо в вашу гостиную, под предлогом, что вы живете в деревне и привычны ко всякой нечистоте.

— Дверь у вас была только прикрыта, но не заперта на ключ, — продолжил полицейский. — Предполагаю, что мистер Фланнери хотел, чтобы вы беспрепятственно попали домой, или же он боялся, что вы могли забыть ключи: ведь он всегда вас опекал, точно маленького ребенка, не правда ли?

— Да я и не брала с собой ключей, — сухо ответила Эмили. — Я рассчитывала приехать гораздо раньше, но нам не удалось сесть на поезд, прибывающий в Халл в восемь двенадцать.

Она сделала паузу и показала рукой в сторону пожилой дамы.

— Разрешите представить, это мисс Гризельда Деринг, она собирается позировать Джейсону. Гризельда, — обратилась молодая женщина к слепой, — голос, что вы сейчас слышите, принадлежит не моему мужу, а констеблю Тредуэллу.

— Благодарю, что вы принимаете меня у себя, вместо того чтобы отвезти в гостиницу, миссис Фланнери, но я никому не хочу быть в тягость. Если вам предстоит разговор с констеблем, проводите меня в мою комнату и больше не уделяйте мне внимания. Ведь для меня сейчас самое лучшее будет лечь поспать, не так ли?

— Полагаю, что наш разговор с констеблем может подождать и до завтрашнего утра.

— Боюсь, что нет, — сказал тот. — У меня для вас плохая новость.

Гризельда Деринг при этих словах принялась описывать круги, словно ночная бабочка. Находясь в незнакомом месте и не зная расположения мебели, она без конца натыкалась то на одно, то на другое. С губ ее слетали тоненькие жалобные возгласы, не громче паучьего голоса, если, конечно, у пауков есть голос, отчего-то подумала Эмили.

— Что за плохая новость? Говорите, Тредуэлл, я вас слушаю.

Она вспомнила, с каким достоинством вожди лакота — бесстрастно, ни словом не перебивая — выслушали членов конгресса, явившихся к ним, чтобы сообщить об очередном подлом заговоре против их народа. Единственным ответом индейцев на речь бледнолицых был шепот ветра в орлиных перьях их церемониальных головных уборов. Со скрещенными на груди руками, они не сделали ни единого жеста, пока посланцы правительства не повернулись и не ушли, чтобы сесть в коляски, а потом в железнодорожные вагоны. Тогда Эмили была совсем крошкой. Но сейчас, в ожидании обещанной констеблем плохой новости, ей казалось, что она с тех пор так и не выросла.

— Новость касается мистера Фланнери. Кажется, он утонул в Уэлланде.

— Он… кажется?

— Я не знал, как лучше сказать. Мне хотелось немного смягчить… По правде говоря, он действительно утонул. Когда его нашли, губы и конечности у него были синими, пульс не прощупывался, дыхание отсутствовало. Обнаружил его рыбак, ловивший угрей, — ведь эти твари ловятся только ночью, — тело прибило к опоре старого моста в Пайтчли. Мне нужно задать вам несколько вопросов. Чем раньше вы на них ответите, тем скорее я перестану вам надоедать. Могу я начать? Прежде всего скажите, миссис Фланнери, часто ли ваш муж пользовался бечевником, идущим вдоль Уэлланда?

Эмили смотрела на него в полной растерянности. Никогда не считавшая его великим умом, сейчас она восхищалась легкостью, с которой констебль выбирал слова из огромного их многообразия, предлагаемого английским языком, слова, формирующие связные фразы, — ее же рот был пуст, в нем не было слов, зато скапливалось все больше и больше горячей кислой жидкости, поднимавшейся из желудка. «Меня сейчас вырвет», — подумала Эмили и отошла подальше от Горация Тредуэлла, чтобы не испачкать его форму (она знала, как он ею дорожит).

— Иногда пользовался, — пробормотала она, плотно сжав губы. — Изредка, когда хотел снять крылатых муравьев.

— Крылатых муравьев? В самом деле?

Констебль недоуменно поднял бровь. Эмили видела, что он ей не верит, и этого хватило, чтобы по лицу ее потекли с трудом сдерживаемые слезы.

— Или стрекоз, — произнесла она.

— Но разве можно ночью получить изображение на светочувствительной пластинке? Для этого надобен свет.

— Вы так думаете?

Она чувствовала, что почва уходит у нее из-под ног.

— Да, я совершенно в этом уверен.

И тут Тредуэлл сделал паузу. Бог знает, откуда он это взял, но только констебль был твердо убежден, что умение вовремя сделать паузу — это черта, присущая всем великим сыщикам, лучший способ смутить и дезориентировать подозреваемого.

— Следовательно, — возобновил допрос констебль, — если ваш муж пошел этой дорогой не для того, чтобы фотографировать, значит, у него имелась другая причина.

— Что вы хотите сказать?

— У мистера Фланнери, очевидно, было с кем-то свидание.

— На бечевнике, ночью?

— А иначе почему он там оказался?

— Может, он решил совершить паломничество…

— Какое еще паломничество?

— Раньше жители Чиппенхэма поручали отцу Джейсона топить щенков в Уэлланде, если помет был слишком велик. Тот делал это по ночам, потому что днем возле речки всегда ошивалась ребятня; а он не хотел, чтобы мальчишки донимали его вопросами: что, мол, у него попискивает там, в мешке из-под картошки?

— Мне что-то не верится в это, миссис Фланнери.

— Да мне и самой не верится, — призналась Эмили со вздохом.

«Чиппинг кроникл» не лишила себя удовольствия изложить все сколько-нибудь правдоподобные гипотезы, вплоть до того, чтобы напомнить о сомнительном происхождении Эмили, о котором достоверно ничего не было известно — то ли ирландка, то ли индианка — разве поймешь! — намекнув при этом, что смерть Джейсона Фланнери, которую доктор Леффертс объяснял падением в реку во время сердечного приступа, могла быть и насильственной: родственники молодой женщины вполне могли отомстить фотографу за ее похищение.

Несмотря на ощутимый покров таинственности, а проще сказать, скандала, похороны Джейсона не собрали огромной толпы народа.

Тем не менее Эмили оповестила о предстоящем печальном событии всех, кто когда-либо встречался с мужем или хотя бы слышал о нем.

Письма с траурной каймой пересекли океан и были вручены учительнице Элейн Гудейл и доктору Чарлзу Истмену (Эмили удалось их разыскать благодаря адресованному Джейсону письму, где они сообщали, что вскоре после трагедии в Вундед-Ни полюбили друг друга, поженились и у них родились шестеро детей, что они даже написали книги о величии и закате народа сиу, а в конце письма интересовались, удалось ли ему благополучно избавиться от «маленькой вонючки» — в буквальном смысле слова, уточняли Истмены, которую они когда-то вверили его заботам); изобретателю гостинцев для лошадей Мэлори Банчу (письмо было отправлено на адрес компании «Лошадиные деликатесы от Банча»); проводнику (имя которого было неизвестно, следовательно, отыскать его поручалось работникам Нью-Йоркской центральной железной дороги), который 3 января 1891 года дежурил в спальном вагоне номер двадцать три; служащей (имя неизвестно) банного заведения доктора Энджела; сестрам милосердия Нью-Йоркской больницы подкидыша (на имя сестры Дженис); Юджину Шьеффелину (из «Американского общества акклиматизации»); Кристабель Панкхерст; сэру Артуру Конан Дойлу; и, конечно, Элси Райт, ее родителям Полли и Артуру и кузине Фрэнсис, и так далее.

Из всех этих людей не явился ни один.

К счастью, на погребении присутствовали «маленькие дамочки», по крайней мере, те, кто на тот момент был жив. С театральной пышностью разодетые в траурные платья, они будто старались перещеголять друг друга в изысканности: на корсажах цвели огромные черные цветы, на шляпках с вуалью высились угрюмого вида птицы, набитые соломой, плечи же актрис украшали шали с кистями, напоминавшие обивку катафалка.

В пять пополудни Эмили велела миссис Брук и Мэри Джайлс, пришедшим ей помочь, освободить большой стол, на котором до этого времени стоял гроб с телом Джейсона. На стол набросили белую скатерть и стали расставлять поминальное угощение: ломтики йоркской ветчины, плошки с карамелизованным луком, заливное мясо, салаты — из капусты и картофельный, огурцы, сливовый хлеб из Линкольншира, сыр чеддер и тарталетки.

Никто почти не притронулся к закуске, чего нельзя было сказать об осах, которые в сиреневых сумерках уходящего дня полакомились на славу.

10

Прошло четыре года со дня смерти Джейсона, когда Эмили случайно узнала, что сэр Артур Конан Дойл открыл в Лондоне книжную лавку.

Переступив порог дома номер два по Виктория-стрит под сенью Вестминстерского собора, Эмили вошла в магазинчик под вывеской Psychic Bookshop, которым Дойл управлял совместно с дочерью от первого брака Мэри Луизой.

Лавка состояла из двух залов. Первый был отведен под книги по спиритизму, как отечественные, так и зарубежные, и труды по теософии, которые здесь же и издавались (многие принадлежали перу, а главное, мыслям самого Конан Дойла) и которые можно было увидеть и приобрести только в этих стенах, что позволяло, в случае необходимости, скрыть их от цензуры.

Второе помещение, еще не до конца обустроенное, представляло собой что-то вроде музея, где были выставлены предметы, документы и картины — например, акварели Чарлза Олтемона Дойла, отца сэра Артура, или полотна горняка Огюстена Лесажа[94], который однажды, работая в штольне, услышал идущие из глубины пророческие голоса духов: «Ты будешь художником! Художником!» — и не преминувшие подсказать (законы коммерции действуют везде), у кого он должен приобрести холсты, кисти и краски, необходимые для исполнения его предназначения.

Но главное богатство фонда составляли впечатляющие доказательства существования «развоплощенных сущностей», среди которых наиболее убедительными были фотографии с изображением эктоплазмы, сделанные Уильямом Хоупом[95].

Мэри Луиза очень тщательно подходила к отбору экспонатов, настаивая на том, чтобы отец выставлял лишь те снимки, чья подлинность была научно подтверждена.

Эмили нашла Конан Дойла в глубине музея за написанием табличек с именами авторов и названиями произведений, предназначавшихся для стеллажа, посвященного феям из Коттингли.

Дойл сразу узнал молодую женщину и улыбнулся.

— Мы встречались в магазине Уилкинса, не так ли? С каким удовольствием я остался бы его завсегдатаем, а не открывал собственный — вы не представляете, сколько мне придется в него вложить, чтобы удержаться на плаву.

— Неужели народ перестал интересоваться феями, сэр Артур?

— Знаете, в наше время появилось столько всевозможных чудес. Летали вы на самолете? Я летал. Самолет, аэростат — я все перепробовал. В этом смысле меня можно назвать ненасытным. Но если самолет и распахивает перед нами двери вселенной, то феи могут вывести нас за пределы реального мира, где нас ждут те, кого мы когда-то любили. А вы сами верите в фей, миссис Фланнери?

Она подумала: «Знаете, во что я верю, сэр Артур? Я верю в то, что Элси Райт, благодаря своему художественному таланту, сама нарисовала фей, стараясь как можно точнее скопировать рисунок, сделанный Шепперсоном[96] на сто четвертой странице «Подарочного альбома принцессы Мэри».

Но Эмили ограничилась вопросом, не удивляет ли его необычное сходство фей Шепперсона — которых он не мог не видеть, раз сам печатался в этом издании, — с теми, что на фотографиях девочек?

— Единственный вывод, который я сделал насчет рисунка Шепперсона, — ответил он, — это что он изобразил фей в полном соответствии с тем, что нам известно о «маленьком народце». Я почти не сомневаюсь, что Шепперсон и сам видел фей, как, впрочем, видел их до него монах с острова Мэн, который рассказывал, как однажды в полнолуние ему встретилась вереница крохотных существ в полупрозрачных одеждах, — вы поймете, почему я так ценю это свидетельство, когда я скажу, что монаха тоже звали Холмсом. Не Шерлоком Холмсом, разумеется, но Холмсом…

А тем временем Эмили, продолжая улыбаться собеседнику, размышляла: «Перерисовав танцующих девушек Шепперсона на лист картона, Элси и Фрэнсис вырезали их силуэты. А потом стянули у Полли Райт шляпные булавки, чтобы воткнуть сделанные ими фигурки в траву».

— Мой знаменитый друг Шерлок Холмс, а вы не можете не знать, что он отличался редким здравомыслием, несомненно, сказал бы вам, что ни одна из бесчисленных теорий, выдвигаемых теми, кто отрицает подлинность фей из Коттингли, не выдерживает критики. Ибо все они пренебрегают главным фактором: временем. Я не имею в виду время суток, а говорю о времени как таковом, измеряемом песочными часами. Но вернемся к нашей истории, если вы не возражаете. Все началось прекрасным летним днем, ближе к вечеру. Вдоволь порезвившись на берегу ручейка Бек, Элси с кузиной Фрэнсис вернулись домой к чаю.

Она подумала: «Бедные девчушки, они пришли все выпачканные, в промокших платьях…»

— В грязи была только одежда Элси, — сказал Дойл, — что сразу выдвигает эту девушку на первый план. Я намеренно употребил слово «девушка», поскольку в моих глазах Элси — уже не девочка. И следовательно, ее линию защиты, которую она предпочла выстроить, никак нельзя счесть ребяческой. Конечно, я при этом не присутствовал, но готов побиться об заклад, что она вполне серьезно заявила родителям, что именно из-за фей — наших подружек фей, уточнила она, подчеркнув, что они с Фрэнсис уже давно состояли с ними в дружеских отношениях, — ей пришлось испачкать одежду. Феи так вдохновенно и заразительно танцевали, что Элси захотелось войти в их хоровод, но у девушки не было таких же прелестных легких крылышек, которые могли бы ее удержать над землей, а холмистый берег ручья оказался скользким, вот она и упала в грязь.

Эмили продолжала размышлять: «Танец с феями! Прекрасное алиби, ничего не скажешь. Но оно может сработать, только если другие хоть чуть-чуть верят в их существование. Однако отец Элси, один из первых инженеров-электротехников в Соединенном Королевстве, то есть образованный человек, к мнению которого прислушиваются, не поверил ей. Бедняжка Элси! Отец, которого она любила больше всего на свете, не просто обозвал ее замарашкой, но и объявил отъявленной лгуньей, принимающей родителей за простаков. И придумал ей наказание».

— Первым наказанием, которое девушки схлопотали незамедлительно, и это не считая всего, что за ним последовало, был строжайший запрет играть на берегу ручья. А это означало, что они становились пленницами до конца лета. Именно поэтому Элси принялась умолять отца позволить им с Фрэнсис доказать, что они вовсе над ним не насмехались. Девушка имела дерзость попросить у него на время фотокамеру «Мидж», заряжаемую фотопластинками и приобретенную им всего несколькими днями раньше, и разрешить им еще раз побывать на берегу ручья, куда им было запрещено ходить.

И Эмили снова подумала: «Чтобы сфотографировать фей, ни больше ни меньше!..»

— Они отправились туда с надеждой, но без уверенности, — продолжал Конан Дойл. — Элси не могла знать наверняка, что феи позволят ей себя снять. Во всяком случае, отказ был более чем вероятен. Ни одно из этих созданий никогда не давало себя фотографировать, и это вполне объяснимо: стоило миру убедиться в их существовании — и прощай, спокойствие, прощай, свобода! Вы даже не подозреваете, как мучили меня угрызения совести, когда я решился опубликовать книгу[97], где рассказывал о реальности фей. Но пойдем дальше. Итак, дело было в июле. Дни тогда стояли длинные, и кузины могли бы, благодаря этому ненароком выпавшему им перерыву в наказании, еще несколько часов попользоваться прелестями ручейка, который скоро стал бы им недоступен. Но вместо того чтобы наслаждаться пребыванием на берегу, меньше чем через час Элси и Фрэнсис возвратились в дом тридцать один на Мейн-стрит и вернули Артуру Райту его «Мидж № 1». Райт закрылся в своей каморке под лестницей и начал проявлять фотопластинки. За дверью лаборатории слышалась его брань, он ругался на дочь, которая, не раскаявшись, только усугубила свою вину. Потом выскочил из комнатушки, как черт из табакерки, и схватил девчонку за ворот блузки: «Объясни-ка на милость, откуда взялись эти бумажонки, Элси?» — спросил он, тыча ей под нос еще мокрые от химикалий фотопластинки, отчего девушка сразу же расчихалась.

Эмили тут же подумала: «Ну, пошло-поехало, сэр Артур!..»

— Может, я немного и присочинил, а что поделаешь, себя не изменить, я писателем был, писателем и остался. Ладно, миссис Фланнери, исключим чихание, но в остальном…

А она продолжала осмысливать сказанное. «Предположим, он не установил сходства между феями на фотографиях и рисунками в «Подарочном альбоме», который преспокойно лежал в сундуке, но тем не менее понял, что так называемые феи, скорее всего, были просто искусно сделанными вырезками».

— Если хорошенько подумать, то становится ясно, что о вырезках не могло быть и речи. Каков бы ни был художественный талант Элси, а я его за ней признаю, ей потребовались бы часы работы, чтобы с точностью скопировать рисунок из «Подарочного альбома» — манеру Шепперсона крайне трудно подделать, — и вырезать их с такой тщательностью, что даже при многократном увеличении никому из экспертов не удалось обнаружить ни малейших следов расщепления бумажного волокна на срезах. Да притом надо было их так проткнуть шляпными булавками, а для этого тоже нужна сноровка, да еще какая, чтобы при проецировании не обнаружилось проколов; я уж не говорю о том, что кузинам требовалось время и на то, чтобы добраться до берега ручья с вырезанными фигурками! А теперь, миссис Фланнери, скажите, положа руку на сердце: могли ли две юные девушки задумать столь непростую мистификацию и реализовать ее с таким совершенством меньше чем за один час?

В голове у Эмили промелькнуло: «Какая разница, верю я или нет, я не в счет, кто я такая? И все же истина очевидна: девочки сделали все возможное, чтобы у них не отняли их лощину, речушку, водопад, даже покрытые грязью берега — короче, чтобы не отняли их детство. И они в этом преуспели. Их рискованная затея оказалась настолько прекрасной, что покорила половину земного шара. О девочках говорят повсюду, наверняка восхищаясь ими, какой бы кому ни казалась эта история, — вплоть до далекой австралийской пустыни».

Но вслух произнесла:

— Если раньше я и сомневалась, то теперь вы меня полностью убедили, сэр Артур!

— Что ж, тем лучше. Значит, вы будете жить счастливой. Ибо скажите, миссис Фланнери, как человек может смириться с тем, что происходит внутри гроба?

— Не знаю, — ответила она мягко. — Каждый находит свой способ поменьше об этом думать. Или думать по-другому. У нас, например, умерших хоронят не в гробах, а на ветвях деревьев или помостах, высоко поднятых над землей, чтобы тело не достали дикие звери. Трупы высыхают. Становятся подобием дубленых шкур. Вы можете расположиться прямо под деревом с мертвым телом и спокойно отдохнуть, ничего не заметив.

Дойл смотрел на нее с недоумением.

— У кого это «у вас»?

— У нас, — повторила она. — У меня дома.

— Нельзя ли поточнее, миссис Фланнери?

Эмили бросила взгляд в окно. Башни Вестминстера уже почти скрылись в тумане. От аббатства остался лишь приглушенный перезвон колоколов.

— Кажется, туман сгущается. Я совсем не знаю Лондона и боюсь заблудиться. Пожалуй, мне пора возвращаться домой.

— Вы ведь живете неподалеку от Кингстон-апон-Халла? Да, кажется, теперь я вспомнил. Разрешите проводить вас до вокзала Чаринг-Кросс? Мэри, дитя мое, будь любезна, подай мне трость и шляпу, да еще, пожалуй, шарф, если, конечно, сумеешь его найти.

— Я сказала, что мне пора возвращаться домой, сэр Артур, но не говорила, что в Халл. Огромное спасибо за предложение. Ваш отец — замечательный человек, мисс Мэри, — прибавила она.

И прежде чем Конан Дойл попробовал ее удержать, Эмили вышла из лавки и направилась по Виктория-стрит, вскоре растворившись в тумане.

Часом позже на Юстонском вокзале она села в поезд, идущий до Ливерпуля.

Прибыв туда, Эмили прошла вдоль Джордж-дока, пока не увидела белоснежную громаду королевского почтового судна «Ланкастрия» (бывшая «Тиррения») с большой трубой, из которой вырывалось черное облако дыма со снопами искр.

Билет и документы, удостоверяющие личность, были у Эмили в полном порядке — впервые в жизни ей пришлось воспользоваться паспортом на имя Фланнери, которое сделало из нее англичанку.

Но из багажа у нее была лишь одна небольшая сумка, что насторожило офицеров службы безопасности «Кьюнарда»[98], которым прежде не приходилось видеть, чтобы кто-то отправлялся в Америку с таким малым количеством вещей.

Они удивились еще больше, когда открыли сумку и увидели, что там находилось лишь немного сменного белья (семь панталон, из которых четыре были чистые, а три — уже использованные; лейтенант, проводивший досмотр, украдкой понюхал одни и с нежностью посмотрел на Эмили); «ловец снов» (лейтенант так и не сообразил, что это такое); несколько фотографий Джейсона на матовой бумаге с зубчатыми краями (от одной из них, где он был в костюме Адама, у лейтенанта начался тик, а Эмили расхохоталась); бутылка виски («Превосходная огненная вода, — прокомментировала Эмили. — Я знаю, что Желтый Гром будет от него в восторге, и очень надеюсь, что Синие Мундиры на американской таможне его не выпьют». — «Если вы так их назовете, — улыбнулся лейтенант, — можете не сомневаться, что они у вас его конфискуют»); книга «Пришествие фей» с дарственной надписью Артура Конан Дойла («Эмили Фланнери, которая мне кажется одной из них…» «Одной из кого?» — спросил лейтенант, на которого посвящение произвело впечатление. «Одной из фей, — ответила Эмили, — но вы не обязаны верить всему, что говорят). На самом дне сумки лежали еще несколько серых камешков из реки Уэлланд и горсть земли, взятая в Пробити-Холле, неподалеку от могилы Джейсона, но это и вовсе нельзя было отнести к багажу.

Эмили Фланнери проделала путь до Южной Дакоты, которым они когда-то проследовали вместе с Джейсоном, в обратном направлении.

Ставшая англичанкой благодаря своему браку, она все же была лакота по рождению (для сиу это имело первостепенное значение), так что ей разрешили поселиться в резервации Пайн-Ридж.

Первое время она жила в дощатой хижине, но крыша из просмоленного картона плохо спасала от непогоды — к счастью, Эмили додумалась укрепить ее использованными автомобильными шинами.

На жизнь она зарабатывала, обучая английскому местных детишек. Позже ей удалось приобрести жилой автофургон, который она назвала «Пробити-Холл».

Эмили еще долго оставалась красивой, и за ней ухаживали мужчины. Она вышла замуж и хотела иметь ребенка, но, видимо, время ее миновало, и она «развоплотилась» (как сказал бы сэр Артур) во время родов.

Произошло это сентябрьским вечером, в самый прекрасный месяц года, в Луну-Пламенных-Молитв[99].

При жизни Артура Конан Дойла двоюродные сестры Элси Райт и Фрэнсис Гриффитс оставались верны клятве и скрывали правду о событиях, произошедших в Коттингли, чтобы не разочаровать того, кто с таким великодушием и энтузиазмом встал на их защиту в истории с феями.

Даже после смерти писателя, скончавшегося в своем доме в Сассексе седьмого июля 1930 года, из уважения к его памяти девушки продолжали хранить эту тайну.

Лишь в начале 1980-х кузины решились сделать признание, что их так называемые феи, перерисованные из «Подарочного альбома принцессы Мэри», были лишь силуэтами, вырезанными из картона.

По крайней мере, феи, изображенные на четырех фотографиях из пяти, ими сделанных.

Ибо до самой смерти, наступившей в 1986 году, Фрэнсис продолжала настаивать, что пятая фотография, названная «Солнечной колыбелью в гнездышке фей», была подлинной.

И до сегодняшнего дня многие эксперты в области фотографии считают, что подделать этот снимок было невозможно.

Шофур — Ла-Рош. Апрель 2008 — март 2011 г.

Сноски

1

Типи — переносное жилище кочевых индейцев Великих равнин. — Здесь и далее, если не указано иного, прим. пер.

2

Лакота — индейский народ, западная часть племен группы (народов) сиу (также дакота).

3

Речь идет о периоде с мая по сентябрь; пони — здесь: низкорослые лошади индейцев.

4

Поняла, что я сказал?

5

Поняла.

6

Речь идет о 42-миллиметровой горной пушке Гочкиса, разработанной французской промышленной компанией Hotchkiss et Cie, основанной переехавшим во Францию американским изобретателем и предпринимателем Бенджамином Гочкисом в 1875 году. Использовалась армией США в течение последней четверти XIX — начале XX века.

7

Битва при Литл-Бигхорне (25–26 июня 1876 года) — сражение между индейским союзом лакота и Седьмым кавалерийским полком армии США у реки Литл-Бигхорн (шт. Монтана), закончившееся победой индейцев.

8

Луна приобретает «кровавый» цвет во время полного лунного затмения.

9

Агентство — здесь: административный центр резервации, в которой располагались постройки, где жили белые работники.

10

В период с июля по август.

11

Сиуязычное племя Северных равнин.

12

У. Коулмэн. Голоса Вундед-Ни. Линкольн, Небраска, 2000. — Примеч. авт.

13

В период с июня текущего года по май следующего.

14

В русских переводах также: Медведь, Оглядывающийся-на-Бегу (или Стоит и Оглядывается Назад).

15

В октябре.

16

На самом деле вождь Сидящий Бык (1831–1890) был убит сразу двумя выстрелами, один из которых пришелся в голову; последний принадлежал сержанту индейской полиции — Красному Томагавку.

17

Рапид-Сити, Пирр, Спирфиш — населенные пункты в Южной Дакоте.

18

См. книгу Кейт Саммерскейл «Подозрения мистера Уичера, или Убийство на Роуд-Хилл» (2008). — Прим. авт.

19

Чадрон — поселок в графстве Дауэс (штат Небраска).

20

Томас Саттон (1819–1875) — английский фотограф, инженер и изобретатель.

21

Файв-Пойнтс — площадь в Нью-Йорке, где сходятся пять улиц; в первой половине XIX века — бедный район, известный своими притонами.

22

Традиционное турецкое полотенце для бани. — Прим. авт.

23

«City of Paris» (англ.); «City of…» — названия судов британской судоходной компании Inman Line.

24

«Акт об исключении китайцев» (1882–1943) — особый закон Конгресса США, изданный в ответ на массовую иммиграцию китайцев на запад страны. Закон запретил любую китайскую иммиграцию и натурализацию уже проживающих в США китайцев (однако родившиеся в США дети китайцев считались уже гражданами США).

25

Эмма Альбани (1847–1930) — канадская оперная певица.

26

«Не постигнуть мыслью» (ит.).

27

Речь идет о пруде в юго-восточной части парка, через который перекинут живописный каменный мост Гапстоу (Gapstow Bridge).

28

По шкале Цельсия — ноль градусов. — Прим. авт.

29

Хранитель калумета, или священной трубки, — это человек, который организует перемещение племени, выбирает стойбище, определяет место, занимаемое каждым членом общины, и подает сигнал к большой охоте. — Прим. авт.

30

Город Кингстон-апон-Халл.

31

Нижний, первый этаж (фр.).

32

Холм.

33

Ты меня слышишь?

34

Сколько у тебя лошадей?

35

«Роял Джордж» — линейный корабль первого ранга; третий корабль Королевского флота, названный в честь королей Георгов Ганноверской династии; на момент спуска, 18 февраля 1756 г., был самым большим кораблем в мире.

36

Эдвард Хок (1705–1781) — английский адмирал.

37

Джозеф Уилсон Суон (1828–1914) — английский химик и физик, один из изобретателей лампы накаливания.

38

Полное название: «Пейшенс, или Невеста Банторна»; Пейшенс — имя собственное (ошибочно название часто переводится иначе).

39

Гилберт и Салливан — театральное сотрудничество Викторианской эпохи либреттиста У. Гилберта (1836–1911) и композитора А. Салливана (1842–1900). В период с 1871 по 1896 г. они создали четырнадцать комических опер.

40

Леонора Брэхем (1853–1931) — английская оперная певица.

41

Пьеса английского драматурга и поэта Николаса Роу (1674–1692).

42

Геласий (ум. 297) был актером, исполнявшим вторые роли, как правило, шутовские, в небольших театральных представлениях пародийного характера. Однажды он изображал христианина, принимавшего крещение. В эту минуту на него снизошла благодать, и он уверовал во Христа. Тут же, в театре, Геласий объявил себя христианином. Разъяренная публика вывела актера за стены театра и забила камнями.

43

В 1659 году Марвелл был избран в парламент, где с успехом представлял город Халл до самой своей смерти в 1678 г.

44

Томас Дансон (1629–1694) — английский богослов-нонкомформист.

45

Джон Хоу (1630–1705) — английский пуританский проповедник и богослов.

46

Индейская игра, участники которой соревнуются в запуске по обледенелому желобу в снегу «снежной змеи» — копья или дротика из твердого дерева со слегка приподнятой змеевидной головкой-острием. «Змея» запускается с разбега от определенной отметки.

47

Речь идет о лондонском театре «Альгамбра» с собственной цирковой ареной (одно из его названий — Alhambra Circus), популярном в конце XIX — начале XX века, который в основном использовался в качестве мюзик-холла. В нем давали цирковые представления, пантомимы, оперы, оперетты и балеты. Название театра происходит от мавританского дворца Альгамбра в Гранаде.

48

Силой (лат.).

49

Во дворе Вейкфилдской (Уэйкфилдской) тюрьмы росло тутовое дерево, вокруг которого ходили в часы прогулок заключенные. Некоторые исследователи считают, что сюда уходит корнями популярная детская песенка «Вокруг куста тутовника мы водим хоровод». — Прим. авт.

50

Полное название книги: «Сидящий Бык — герой пустыни: сцены индейской войны»; Жозеф Бурнишон (1839–1885) — французский историк.

51

Луи Эннепен (1625–1704) — бельгийский миссионер-иезуит, первым из европейцев посетивший районы Миннесоты и Иллинойса в Америке.

52

Элис Флетчер (1838–1923) — американский антрополог.

53

Фанни Келли (1845–1904) — одна из «американских пионеров», первопоселенцев и исследователей американской индейской культуры.

54

Полное название книги: «История войн сиу и карательная операция 1862–1863 гг.»; вышла в США в 1863 году.

55

Активистская организация, ведущая борьбу за предоставление женщинам избирательных прав. — Прим. авт.

56

«Лига британских братьев».

57

Юнчжэн — китайский император, правивший с 1723 по 1735 год.

58

Так в Средние века называли одно из гинекологических расстройств, ложно объясняя его «перемещением» матки вверх.

59

Героиня романа Чарлза Диккенса «Жизнь и приключения Николаса Никльби» (1838–1839).

60

Йерба-лена — индейское название хеймии иволистной, галлюциногенной травы.

61

Автохром (от фр. Autochrome Lumière) — первая в мире технология цветной фотографии.

62

Вальтер Шурмейер (1889–1976) — владелец книжного магазина, в котором продавались фотоматериалы.

63

Речь идет о внучке королевы Виктории — Маргарите Виктории Коннаутской (1882–1920) и будущем короле Швеции Густаве VI Адольфе (1882–1973).

64

Вопреки мнению Джейсона, у раффлезии имеются корни-присоски (гаустории).

65

Аппалуза, пейнтхорс — американские породы лошадей.

66

Томас Уорт (1834–1917) — американский художник-карикатурист.

67

Так раньше называли велокросс. — Прим. авт.

68

Соус, полученный из выделившихся соков готовящихся продуктов (в данном случае — мяса).

69

Около десяти метров (точно — 9,14 м). — Прим. авт.

70

При рождении лошади серой масти имеют вороную, гнедую, рыжую или какую-либо другую масть.

71

На самом деле «тайные имена» женщинам лакота не давались.

72

Эта почти забытая во Франции игра родилась в 1870-е годы (во времена Франко-прусской войны) и сначала предназначалась исключительно для влюбленных; имя Филиппина в данном случае — французская калька с немецкого слова Vielliebchen, которое означает «любимый».

73

Роберт Лэтоу Дикинсон (1861–1950) — американский акушер-гинеколог и сексолог.

74

Черный Лось (Экхака Сапа (1863–1950) — прорицатель и шаман сиу, бывший свидетелем сражения при Литл-Бигхорне в 1876 году; совершил путешествие в Европу с шоу «Дикий Запад» и предстал перед королевой Викторией во время празднования ее «бриллиантового» юбилея в 1897 году.

75

Иногда эту, ставшую знаменитой фотографию «Солнечная колыбель в гнездышке фей» называют по-другому: «Феи, принимающие солнечные ванны». Однако речь идет именно об изготовлении «ванны», или «колыбели», а не о процессе загара. В центре снимка, среди травы, видны феи, плетущие нечто вроде кокона или колыбели (по мнению тех, кто верит в существование «маленького народца», это так называемая магнетическая, или солнечная, ванна фей, которой они пользуются после затяжных периодов пасмурной погоды или осенью). Правда, в конце данной книги автор, говоря о той же самой фотографии, уже приводит первое ее название.

76

Фотоаппараты «Мидж» выпускались в 1904–1920 гг. лондонской компанией W. Butcher & Sons. У Артура Райта была камера Midg № 1.

77

Последний роман английского писателя Томаса Гарди (1840–1928), получивший скандальную известность; был опубликован в США в 1895 г.

78

Старинный вид плетения из соломы (имитирующий косичку).

79

Пупок? Шершень? Белка?

80

Медленный Бизон.

81

Приблизительно 19 км на 2,5 см. — Прим. авт.

82

Бечевник — сухопутная дорога, идущая вдоль берега водного пути, предназначенная для буксировки людьми или лошадьми судов на канате, называемом бечевой.

83

Вскоре Артур Конан Дойл напишет об этом в книге «Пришествие фей» (1922). — Прим. авт.

84

В начале XX века австрийский ученый-зоолог Пауль Каммерер (1880–1926) сформулировал теорию совпадений, которую он назвал «закон серий».

85

Бычья лодка состоит из овального каркаса из гибких ивовых ветвей, обтянутого свежей шкурой бизона (именно быка — отсюда название), и управляется с помощью весла. — Прим. авт.

86

«Подарочный альбом принцессы Мэри» — популярный в Англии альманах, иллюстрированный сборник художественных произведений скорее поэтического характера, не отличавшихся глубиной содержания, который обычно дарили детям к Рождеству или Новому году. — Примеч. авт.

87

Стихотворение английского поэта Альфреда Нойеса (1880–1958).

88

Приблизительно десять метров на два. — Прим. авт.

89

Имеется в виду мост-трансбордер во Франции, возведенный в 1900 г. в городе Рошфор (регион Пуату-Шаранта), действительно напоминающий гигантское животное, стоящее на четырех лапах.

90

Около 1,90 м. — Прим. авт.

91

The Busy Life Beyond Death (англ.); Джон Лобб (1840–1921) — английский журналист, политик, спиритуалист.

92

См. книгу А. Конан Дойла «Воспоминания и приключения» (Memories and Adventures; 1924), а также работу М. Прево (профессора Университета Оттавы) «Подпись человека чести. Некоторые рассуждения о Конан Дойле и Пьере Бурдье» (La Signature de l’homme d’honneur. Considérations sur Conan Doyle et Pierre Bourdieu), с которой можно ознакомиться онлайн: http://www.Revue-analyses.org/index. — Прим. авт.

Пьер Бурдье (1930–2002) — французский социолог, этнолог, философ и политический публицист.

93

«Знак четырех» (1890). — Прим. авт.

94

Огюстен Лесаж (1876–1954) — французский художник-оккультист, спиритуалист и медиум.

95

Уильям Хоуп (1863–1933) — английский фотограф-спиритуалист.

96

Клод А. Шепперсон (1867–1921) — английский художник, иллюстратор.

97

«Пришествие фей». — Прим. авт.

98

Крупная судоходная компания, обслуживавшая линии между Великобританией и Северной Америкой.

99

То есть Эмили умерла в тот же месяц, когда родилась. В начале книги говорилось, что Эхои родилась в Луну-Черношерстого-Теленка (сентябрь). У разных племенных общин были собственные обозначения лунных месяцев, а община Эхои была полностью истреблена (частично рассеяна) во время бойни при Вундед-Ни; так что в данном случае название «Луна-Пламенных-Молитв» синонимично названию «Луна-Черношерстого-Теленка».

Content

Дидье Декуэн
Англичанка на велосипеде

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Часть вторая

1

2

3

4

5

Часть третья

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Сноски