Анатолий Фетисов

ОХОТСКИЙ РЕЙД КОМКОРА ВОСТРЕЦОВА

Разгром белогвардейской банды генерала Пепеляева

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

После окончания Тульского государственного педагогического института имени Л. Н. Толстого в 1953 году я уехал в самый отдаленный район Хабаровского края. Молодость, романтика не обманули меня, а исключительно интересная история Охотского побережья увлекла. Чем больше знакомился я с ней, тем больше убеждался — есть здесь малоизвестные страницы истории нашей Родины, еще ожидающие своих исследователей.

Работая в Охотске учителем средней школы, каждое лето отправлялся я с юными краеведами по таежным партизанским тропам, по местам боев экспедиционного отряда С. С. Вострецова, записывал воспоминания старожилов — живых свидетелей истории. Мне повезло в этом отношении: в самом Охотске жили и работали участники Охотско-Аянской экспедиции Григорий Алексеевич Хромов и Михаил Яковлевич Кочетов, рядом, за многоводной рекой Кухтуй, в старинном русском селе Булгино возглавлял правление колхоза Иван Яковлевич Куртуков. С их рассказов и начали мы изучать интереснейшую историю Охотского побережья.

Однажды участник Гражданской войны сибирский археолог Альберт Николаевич Липский сообщил мне адрес бывшего партизана Михаила Емельяновича Панченко, чья жизнь была повседневным боевым примером для его многочисленных воспитанников. Нечасто встречались мы с ним, но переписывались больше пятнадцати лет. Не о себе рассказывал этот удивительно скромный человек, а о своих боевых товарищах по оружию в Гражданской и Отечественной войнах. Как горячо взялся он помогать нам в наших поисках. С помощью юных краеведов после сорокалетней разлуки встретился он со своим боевым другом Н. Д. Овсянниковым.

Сотни писем написали мы в разные города и районы страны в поисках участников Охотско-Аянской экспедиции, или, как их стали называть позже, — «ледовиков». Кое-кто из них откликнулся сам, увидев наши выступления в газетах и услышав нас по радио. Это они своими воспоминаниями и документами помогли написать книгу, за что автор выражает им сердечную благодарность.

Многих из «ледовиков» не удалось застать в живых — немало еще лихолетья после Гражданской войны пронеслось над страной. И тут на помощь пришли их дети, родные и близкие.

Дети участников экспедиции М. Д. Кузенская, А. Г. Хромов, М. И. Хворов, В. К. Кузьмин, энтузиасты-краеведы Е. Ф. Мороков, B. М. Силоенко, Г. Ф. Перминов и другие горячо включились в поиск неизвестных бойцов Гражданской войны на Северо-Востоке. Слова «Никто не забыт, ничто не забыто» стали их девизом.

Необходимо было тщательно изучить многочисленную литературу о Гражданской войне на Дальнем Востоке, проштудировать сотни пожелтевших от времени журналов и газет. Интересный материал был неожиданно найден в девятом номере журнала «Огонек» за 1928 год, где помещена подборка материалов о четырех героях Гражданской войны, награжденных четырьмя орденами Красного Знамени (В. К. Блюхере, И. Ф. Федько, Я. Ф. Фабрициусе и С. С. Вострецове). Особенно порадовали меня воспоминания под названием «Жизнь Степана Вострецова».

К сожалению, до сего времени не удалось обнаружить рукопись C. С. Вострецова, в которой рассказывается о пленении генерала Пепеляева, посланную Степаном Сергеевичем в 1932 году в Якутское издательство. По каким-то причинам материал опубликован не был. Не оказалось его и в архивах автономной республики. Однако нам кажется, что в 1937 году в подборке материалов и документов к истории Гражданской войны в Якутии (в журнале «Красный архив») отрывок из этой рукописи был опубликован. Смущает лишь одно — текст напечатан без упоминания фамилии автора, однако тонкое знание материала, подробнейших деталей событий да и сам стиль письма позволяет надеяться, что это подлинные воспоминания С. С. Вострецова.

Охотско-Аянская экспедиция нашла отражение и в зарубежной литературе. Мне удалось прочитать книгу К. Е. Вишневского «Аргонавты белой мечты» (описание Якутского похода «Сибирской добровольческой дружины»). Изданная за границей в 1933 году, книга представляет собой дневники генерала Вишневского и полковника Андерса, без меры восхваляющие «героизм и мужество» белогвардейцев — «рыцарей белой мечты».

Напрасно искать в этих дневниках объективную оценку событий, а человеческого отношения к своему противнику — тем более. Однако даже белые офицеры вынуждены были признать исключительную самоотверженность, стойкость и патриотизм красных бойцов. Несмотря на безудержное восхваление своего воинства и фальсификацию отдельных событий, книга «Аргонавты белой мечты» позволяет увидеть поход Пепеляева в Якутию, а С. С. Вострецова к Охотску и Аяну под неожиданным ракурсом. Таким образом, мы теперь знаем, что же происходило в стане противника, когда красные бойцы пробивались сквозь льды и тайгу, чтобы пленить хваленую «дружину».

Основой предлагаемой книги стали документы и материалы архивов Москвы, Ленинграда, Хабаровска, Томска и других городов. Исключительно ценные документы были обнаружены в Центральном государственном архиве Военно-Морского Флота (г. Ленинград), в Центральном государственном архиве Дальнего Востока (г. Томск). Уже в первый приезд в Томск в 1955 году работники архива дали мне адрес жены С. С. Вострецова Александры Кондратьевны, проживающей с дочерью в Харькове. Мы много раз встречались, ведем переписку — все это помогло показать читателю правдивый образ легендарного комкора С. С. Вострецова.

Многолетняя переписка продолжалась и с семьей комиссара экспедиционного отряда П. М. Пшеничного. Об этом человеке, верном ленинце, участнике Октябрьской революции и двух войн, к сожалению, вообще ничего не написано. В годы Гражданской войны фамилия комиссара была широко известна в Сибири и на Дальнем Востоке. Он вдохновлял бойцов не только партийным словом, но и личным примером. Однажды, подняв бойцов в очередную атаку, он был сражен осколком мины.

Ценный фактический материал был почерпнут нами при посещении музеев страны. В Центральном музее Советской Армии экспонируются четыре ордена Красного Знамени С. С. Вострецова, его почетное революционное оружие, грамоты, подписанные М. В. Фрунзе. Здесь 17 декабря 1963 и 1973 годов проведены торжественные заседания в связи с 80- и 90-летием рождения С. С. Вострецова. В одном из залов Центрального музея В. И. Ленина экспонируется портрет Степана Сергеевича.

Интересную и нужную работу проделали сотрудники Магаданского краеведческого музея, собравшие большую коллекцию фотографий и записавшие воспоминания участников Охотско-Аянской экспедиции. С исключительным умением подобраны экспонаты и фотографии о С. С. Вострецове и бойцах его экспедиции в Охотском народном музее. Сами «ледовики» принимали участие в его организации.

Специальных книг об Охотско-Аянской экспедиции очень мало. По существу это небольшая книга писателя А. И. Алдан-Семенова «Поход за последним „тигром“», изданная в 1975 году, и ранее опубликованные наши работы. Однако упоминается охотский эпизод Гражданской войны во многих книгах, особенно в посвященных С. С. Вострецову. Но рассматривается он, естественно, с точки зрения полководческого искусства комкора. В последнее время интерес к заключительной операции в борьбе за власть Советов на Дальнем Востоке возрос еще и потому, что советский народ готовится отметить в 1983 году 100-летие со дня рождения С. С. Вострецова и 60-летие окончательного освобождения Охотского побережья от белогвардейцев.

Переверните страничку, дорогой читатель…

ОБ ОДНОЙ ГЕНЕРАЛЬСКОЙ АВАНТЮРЕ И ЕЕ КРАХЕ

Стояла счастливая пора 1923 года — первая мирная весна на Дальнем Востоке. Залечивая раны затянувшейся Гражданской войны, дальневосточники готовились к празднованию Первомая и ожидали приезда посланца Ленина «всероссийского старосты» Михаила Ивановича Калинина.

Нельзя еще было считать Советскую власть в крае упрочненной: на огромных просторах Крайнего Северо-Востока бесчинствовало недобитое отребье белогвардейщины — офицерские банды генерала Пепеляева и полковника Бочкарева. Изгнанные из Приморья и Приамурья, они пытались сделать Северо-Восток и Якутию своим плацдармом для дальнейшей борьбы с Советской властью.

Так называемый экспедиционный отряд Бочкарева грабил и терроризировал мирное население Охотского побережья с октября 1921 года, а через год сюда прибыло подкрепление — «Сибирская добровольческая дружина» генерала Пепеляева, замышлявшего начать новый поход на Советскую страну. Оба эти соединения были организованы при прямом участии американских и японских империалистов и на их деньги.

Бочкарев в конце концов превратился в агента и марионетку американской фирмы «Олаф Свенсон и К°», тогда как генерал Пепеляев упорно отрицал (на суде) свою былую зависимость от американских и японских фирм. Увы, в обвинительном заключении по делу генерала Пепеляева его тесная связь с американским капиталом была доказана документально. Фирмы «Свенсон», «Гудзон-Бей», «Арай-гумми», другие и несколько мелких русских компаний являлись главной экономической опорой отряда Пепеляева. «Пользуясь отсутствием в крае твердого экономического государственного аппарата, фирма „Свенсон“ получает возможность не платить налогов и провозить товары контрабандным путем. Располагая громадным оборотным капиталом и не имея конкурентов, фирма „Свенсон“, раскинув сеть отделений по Охотскому побережью и поставляя товары для всех гарнизонов дружины, диктует цены на товары и пушнину, укрепляя таким образом свое господство на побережье и в Якутии…

За отпускаемые „Свенсоном“ товары Якутскому областному правительству для отряда Пепеляева (всего было отпущено на 214 тысяч зол. рублей) последнее в уплату кредита давало фирме пушнину по ценам, назначаемым „Свенсоном“, и частью наличными деньгами»[1].

Всего фирма затратила на генерала Пепеляева 110 тысяч рублей золотом. Канадская фирма «Гудзон-Бей» и японская «Арай-гумми» получили право бесконтрольного грабежа охотников — эвенов, якутов и других местных народов.

Интересно, что некоторые из историков, не обладая достаточным материалом, попали в заблуждение и, опираясь на националистические взгляды Пепеляева, говорят о его резко отрицательном отношении к японцам и их притязаниям. Логика здесь, однако, очень проста. Строптивого генерала японцы просто не выпустили бы из занятого ими Владивостока. На это обстоятельство совершенно верно обратил внимание дальневосточный журналист Е. Титов: «Руководящая роль Японии в пепеляевской авантюре очевидна, независимо от того, как глубока была степень националистических убеждений у самого Пепеляева. Якутская (пепеляевская. — А. Ф.) экспедиция авансирована „представителями якутской общественности“, то есть якутской буржуазией (тойанат), которая в течение ряда лет была орудием в руках японского империализма… Так что хотел того сам Пепеляев или не хотел, пепеляевская авантюра была во всех отношениях одним из звеньев в цепи японских планов по захвату ДВК (Дальневосточного края, — А. Ф.) и Сибири, по борьбе с красной опасностью»[2].

Если учесть тесную связь Пепеляева с американо-японским капиталом, осложнение международной обстановки в период Генуэзской конференции, активизации сил генерала Дитерихса, «это выступление явилось одним из звеньев общего похода контрреволюционных сил на республику рабочих и крестьян»[3].

Участник Гражданской войны на Дальнем Востоке Я. 3. Покус также подчеркивает связь наступления генерала Пепеляева на Крайний Север с общими планами интервентов и белогвардейцев, жаждавших уничтожить молодую Советскую республику. Он пишет: «Дитерихс решает, прикрывшись группой генерала Молчанова, на отлично оборудованных японскими войсками позициях в Спасском районе, выделить группу ген. Пепеляева на Север для занятия Камчатки и побережья Охотского моря. Группа впоследствии должна наступать на Якутск. Все остальные силы Дитерихс решил бросить на уничтожение партизан, овладеть периферией края и побережьем океана, закрепиться к зиме в Приморье и на Камчатке и, как только начнутся холода, перейти в наступление с Приморья на Хабаровск, а с Охотска и Аяна — на Якутск»[4].

Генерал Дитерихс, будучи марионеткой Японии, не мог не согласовать снаряжение экспедиции Пепеляева со своими хозяевами. Японцы давно вынашивали бредовую идею Якутско-Камчатской автономии под своим протекторатом, поэтому так живо заинтересовались они экспедицией Пепеляева и тут же оперативно расположили по всему Северо-Востоку сеть своих агентов-резидентов, зорко следивших за действиями «Сибирской добровольческой дружины».

Уполномоченный Объединенного государственного политического управления при Совете Народных Комиссаров СССР (1922–1934) (ОГПУ) А. Н. Липский, командированный зимою 1922/23 года на Охотское побережье для организации против Пепеляева партизанских отрядов, писал: «…Изучение фактов на местах заставляет меня думать — стремление японцев тем или иным способом закрепиться на побережье Охотского моря — вызвало поход Пепеляева через Аян к Якутску… В результате в Аяне и Чумикане почти одновременно с Пепеляевым появляется агентура „торговой фирмы“ японца Рай, кстати сказать, полковник — агент штаба. В Чумикане, это в устье Уды, агентом этой фирмы был русский подданный торговец А. А. Булгаков, который на средства японцев сам и через посредство своих сородичей татар-торговцев быстро взял экономическую жизнь тунгусов этой части побережья в свои руки. Для наблюдения за действиями агентов, для инструктирования их, а может и для каких-то других целей, высадился в Чумикане и поселился у местного жителя И. Штенгеля, женившись на его сестре, японский подданный Ямада — агент фирмы Рай, — офицер японской армии»[5].

Итак, «воевода Земской рати» Дитерихс по согласованию с японским командованием выделил для Пепеляева 300 добровольцев, 300 винтовок, 600 бердан, 100 тысяч патронов к ним и 20 тысяч иен для приобретения у японских фирм военного снаряжения. Всего же штаб Пепеляева завербовал свыше 750 головорезов, прошедших с ним всю войну от Волги до Дальнего Востока. Хотя, по словам начальника осведомительного отдела штаба Пепеляева эсера Соболева, это и была дружина «авантюристов и неудачников», которым «деваться было некуда и есть было нечего», в военном отношении это были опытные кадровые офицеры. В Аяне «Сибирская дружина» пополнилась так называемыми «повстанцами» бывшего «главкома» корнета Коробейникова и превышала 1000 штыков и сабель.

Своим первым заместителем Пепеляев назначил генерала Вишневского, а начальником штаба — полковника Леонова. Генерал-майора Ракитина, известного своей жестокостью, Пепеляев послал в Охотск, чтобы, подчинив себе бочкаревцев и яныгинцев, по старому тракту начинать наступление на Якутск. Вместе с капитаном Михайловским, назначенным начальником уезда, Ракитину удалось собрать отряд в 250 человек.

Сам генерал-лейтенант Пепеляев считался в белогвардейских кругах сильным военным теоретиком. Происходил он из старой дворянской, военной семьи, обосновавшейся в Томске. Там же в 1918 году молодой подполковник Анатолий Пепеляев вступил в тайную контрреволюционную организацию областников. Самый старший брат Виктор Пепеляев не собирался быть военным, а, вступив в партию кадетов, готовил себя к политической деятельности. Беспринципный политик дослужился при Колчаке сначала до министра внутренних дел, а потом и до премьера. Брат Ефим, в прошлом офицер царской армии, тогда же ушел добровольцем в Красную Армию, где командовал полком[6].

Подполковник А. Пепеляев был сразу, видимо не без усердия брата-министра, произведен Колчаком в генерал-лейтенанты и назначен сначала командиром корпуса, а потом армии. В первое время А. Пепеляеву удалось нанести поражение советским частям у Перми, и он тут же поклялся «верховному» (Колчаку. — Ред.) захватить Москву, а потом отслужить в Успенском соборе победный молебен. Увы, поторопился генерал. Потерпев сокрушительное поражение от Красной Армии, он оказался в белоэмигрантском Харбине.

Покончив с военной карьерой, он обзавелся семьей, некоторое время даже занимался извозным промыслом. Участь старшего брата, расстрелянного вместе с Колчаком, потрясла его. Однако, когда эсер Куликовский, именовавший себя губернатором Якутии, предложил ему пост главнокомандующего якутскими «белогвардейскими повстанцами» (вместо обанкротившегося корнета Коробейникова), Пепеляев снова надел генеральские погоны и 6 сентября 1922 года оказался в захолустном Аяне.

В обвинительном заключении по делу генерала сказано: «…в лице… Пепеляева Советская власть с момента Октябрьской революции встречает кадрового офицера, родовитого происхождения, имеющего за собою последовательное контрреволюционное прошлое, каковое характеризует Пепеляева как активного руководителя различными крупными вооруженными силами белогвардейских выступлений, берущих свое начало с 1918 года, января месяца и завершившихся лишь в июне 1923 года»[7].

В своих воззваниях к белогвардейцам, в речах Пепеляев неоднократно указывал, что он ставит своей задачей «организацию вооруженной борьбы с Советской властью в Якутской области и Сибири» с целью отделения этих областей от остальной рабоче-крестьянской республики и создание условий для деятельности самостоятельного правительства. Причем отторжение этих частей территории Советской республики мыслилось основой для дальнейшей борьбы с Советской властью[8]. Японцы же, как отмечалось выше, рассматривали «самостоятельные» Якутию, Дальний Восток и Сибирь во главе с Пепеляевым как свою марионеточную территорию.

Времена меняются. Надо было маскироваться, чтобы привлечь на свою сторону людей, надо было нравиться простому люду. Пепеляев объявляет себя народником, мужицким генералом. Разыгрывая демократа, он приказал солдатам и офицерам именовать друг друга братьями. Уполномоченный Дальбюро ЦК и Дальревкома по Охотскому побережью В. А. Абрамов писал, что, сменив Коробейникова с его неприкрытой монархической ориентацией, лишенный всякой социальной базы и поддержки народа, «Пепеляев берет оригинальную для белогвардейского генерала линию широкого демократа»[9]. Мотив этот упорно поддерживался довольно долгое время. Даже после окончательного разгрома белогвардейщины. Так, например, сподвижник Пепеляева генерал Е. К. Вишневский, оказавшись в харбинской эмиграции, посвятит оправданию кровавых преступлений своего шефа книгу под вычурным названием «Аргонавты белой мечты». Писатель-белоэмигрант В. Логинов во вступительной статье назовет поход Пепеляева «героическим», совершенно исключительной эпопеей. Но от этого грабительский контрреволюционный характер выступления генерала не меняется. Даже «верховный политкомиссар дружины» полковник Соболев назвал поход Пепеляева на Охотское побережье и в Якутию «историческим хулиганством».

Но вернемся к истокам. Итак, осенью 1922 года, объединив вокруг себя все контрреволюционное отребье Якутии и Охотского побережья, Пепеляев и Ракитин с двух направлений начали наступление на Якутск. По пути они надеялись привлечь на свою сторону коренные народности, якутских буржуазных националистов и тойонов, тунгусских князцов и старшин. Однако трудовое население тайги и якутская интеллигенция, вышедшая из среды простого народа, не поддержали Пепеляева. В 180 километрах от Якутска, на таежной поляне Сасыл-сысы, красный отряд героя Гражданской войны И. Я. Строда остановил наступление белобандитов и в кровопролитном двенадцатидневном бою нанес им поражение. Пепеляев и Ракитин вынуждены были отступить в Аян и Охотск, откуда с награбленной пушниной и золотом намеревались бежать за границу.

Якутская автономная республика не имела возможности своими силами довести до конца разгром пепеляевщины, и ее правительство обратилось к Дальревкому с просьбой прислать на помощь экспедиционный отряд из Приморья. И вот в феврале 1922 года в штабе 5-й Краснознаменной армии началась разработка оперативного плана разгрома опасного гнезда контрреволюции[10]. Большую работу по подготовке экспедиционного отряда осуществили лично командарм Иероним Петрович Уборевич, командир 17-го Приморского корпуса Борис Миронович Фельдман, молодой комиссар Иван Степанович Конев, помощник командира дивизии Степан Сергеевич Вострецов, служивший в то время в штабе армии, и другие военачальники. Много лет спустя И. С. Конев писал в своих воспоминаниях: «Разгромить и ликвидировать последнее контрреволюционное гнездо было поручено одному из боевых командиров нашего корпуса, герою штурма Спасска, пом-комдиву… товарищу Вострецову». В немногих словах полководца поясняется, почему выбор пал именно на Вострецова — мастера внезапных, дерзновенных ударов.

13 апреля 1923 года, в день назначения его командиром экспедиционного отряда, С. С. Вострецов был принят председателем Дальревкома Петром Алексеевичем Кобозевым[11]. Они долго беседовали, и Степан Сергеевич получил подробные инструкции об организации революционной власти на местах, освобожденных от белых, об обеспечении продуктами питания населения Охотского побережья. А уже вечером, с чужим паспортом, чтобы не быть опознанным японской разведкой, С. С. Вострецов скорым поездом отправился из Читы во Владивосток. Через некоторое время из штаба армии ком-кору Б. М. Фельдману была передана окончательная директива о составе экспедиционного отряда: «В дополнение к своей директиве командарм приказал:

1. Начальником экспедиции назначается помкомдива-36 т. Вострецов.

2. В экспедицию выделить около 2-х батальонов 2-го Нерчинского полка, но с таким расчетом, чтобы общее количество не превышало 800 человек, считая в том же числе и взвод артиллерии…

4. Все вышеуказанные части должны пройти ускоренную подготовку согласно ранее данных указаний, особенно обратив внимание на умение пользоваться пулеметами и быстроту производства десанта. Полная боевая готовность — к 23 апреля.

5. Экспедиционный отряд обеспечить обмундированием, огнеприпасами и продовольствием на 4 месяца…

7. Суда и экспедиционный отряд переходят в полное подчинение т. Вострецова, который непосредственно подчиняется вам и руководствуется вашими директивами»[12].

Получив аналогичные директивы, штаб корпуса и штаб Забайкальской дивизии, в состав которой входил Нерчинский полк, приступили к отбору и подготовке личного состава экспедиционного отряда. Помощниками С. С. Вострецова были назначены командир кавалерийской бригады, участник штурма Спасского укрепленного района Борис Андреевич Погребов и командир полка Забайкальской дивизии Виктор Николаевич Безродный, прошедший в боях и в походах огненный путь от Волги до Тихого океана.

Штаб экспедиционного отряда возглавил начштаба Второго Нерчинского полка любимец красных бойцов Николай Павлович Верещагин. Военным комиссаром Охотско-Аянской экспедиции стал известный в Забайкалье и на Дальнем Востоке политработник, член партии с 1918 года Петр Митрофанович Пшеничный, сражавшийся и с генералом Красновым под Царицыном и с Колчаком в Сибири. Приморская газета «Красное знамя» 3 июля 1923 года под заголовком «Герои Аяна» писала о нем: «Военный комиссар экспедиционного отряда 5-й Краснознаменной армии тов. Пшеничный — сын крестьянина, конторщик по профессии. С 1918 года принимал деятельное участие в революционном движении. Сначала работал на Южном фронте, а с ликвидацией деникинщины переброшен был для работы на Дальнем Востоке. Работал в Прибайкальской и Забайкальской губерниях, главным образом на военно-политическом поприще».

В то время П. М. Пшеничному исполнилось всего лишь 25 лет, а он уже командовал полком, участвовал в боях, был неоднократно ранен. В Забайкальской дивизии он служил недавно, но бойцы любили и уважали своего комиссара за бесстрашие, за ровный и спокойный характер, за чуткое отношение к нуждам простого солдата.

Помощником П. М. Пшеничного стал секретарь парторганизации Нерчинского полка Иван Андреевич Чупрынин.

Биографии и бойцов и командиров экспедотряда оказались очень похожими. Эти люди рождены революцией и прошли закалку Гражданской войной. Да и отбирали в отряд в основном опытных воинов, прошедших сквозь горнило трудных боев.

И. А. Чупрынину посчастливилось видеть и слышать В. И. Ленина в Москве в грозном 1918 году, и он часто рассказывал об этом событии. Уважали бойцы своего помвоенкома за мужество, за отвагу в бою.

В своей работе военком экспедиции и его помощник всегда опирались на партийную организацию, которая насчитывала 80 человек — каждый десятый боец был коммунистом. Показывая примеры дисциплинированности и храбрости, эти люди сыграли главную роль в успешном исходе ответственной военной операции. Большим авторитетом среди членов партии пользовался политрук 7-й образцовой роты Михаил Емельянович Панченко. Ему в то время исполнилось всего лишь двадцать один год, а он уже слыл бывалым воином. Добровольцем ушел Михаил на фронт, воевал в партизанском отряде и в частях Народно-революционной армии ДВР. В 1921 году вступил он в ряды Коммунистической партии, а через некоторое время назначен политруком которая заслужила звание образцовой в Нерчинском полку.

Коммунист Александр Иванович Спирин был переведен в экспедиционный отряд вместе с командиром кавалерийской бригады Б. А. Погребовым. В семнадцать лет он ушел воевать против белогвардейцев. Малограмотный деревенский парень стал сознательным воином революции, успешно овладел специальностью шифровальщика, вступил в ряды ленинской партии. Он был рядовым воином-коммунистом, но С. С. Вострецов в первую очередь высоко ценил его как шифровальщика, а зная храбрость Александра, не разрешал понапрасну лезть под вражеские пули. Александр Спирин своим искусством шифровальщика сыграл немалую роль в «ледовом походе», и его тайнопись так и не смогли разгадать белогвардейские дешифровальщики.

Из личного состава экспедиции нельзя не упомянуть командира отделения Василия Илларионовича Лиханова, рядовых Антона Павловича Снегуренко, Ивана Павловича Михайленко, Андрея Максимовича Шахова, Константина Владимировича Кузьмина, Дмитрия Егоровича Кузенского и других храбрых воинов, отличившихся в операции против пепеляевщины.

Было среди опытных, закаленных в боях солдат и немало молодых украинцев, еще ни разу не нюхавших пороха. Сначала их предполагалось не брать в экспедицию, но комдиву Глазкову не хотелось разлучать молодых солдат со своими ставшими уже родными старшими товарищами. Тем более что опытными солдаты не рождаются, молодых воинов надо было готовить для будущих боев.

После сложной и разнообразной специальной программы обучения и тренировки 1-й и 3-й батальоны были одеты в новое обмундирование, вооружены и приведены в боевую готовность. Бойцы считали, что их готовят к Первомайскому параду или к встрече с М. И. Калининым, который вот-вот должен был прибыть во Владивосток. «Но при чем здесь столь частые и продолжительные марш-броски в полном снаряжении и на 20–30 километров, при чем здесь ежедневная гребля на кунгасах?» — недоумевали красноармейцы. «Война кончилась… Пора подумать о мирной жизни…», «Пролетарскому государству следует постоянно держать порох сухим», — отвечали политработники на подобные вопросы. Словом, о важном задании командования никто из рядовых бойцов и младших командиров даже не подозревал.

Степан Сергеевич Вострецов, побывавший сразу после своего приезда во Владивосток на маневрах 1-го батальона, остался доволен боевой выучкой солдат. Впрочем, в нерчинцах он никогда не сомневался: большинство из них воевали с 1918 года. Да и нерчинцы хорошо знали С. С. Вострецова. В 1921 году после ранения он командовал бригадой, в состав которой входил и Нерчинский полк. Теперь бригада была развернута в Забайкальскую дивизию[13] и переброшена в Приморье. Забайкальской дивизии и выпала честь окончательного разгрома белобандитов на Крайнем Северо-Востоке страны. Часть бойцов ее еще в конце 1922 года в составе экспедиционного отряда Михаила Петровича Вольского была направлена для освобождения Камчатского полуострова и разгрома бочкаревских банд. Этот отряд успешно выполнил свою задачу, освободив северную часть побережья, весь Гижигинский и часть Охотского уезда, включая поселок Олу. Есаул Бочкарев и генерал Поляков нашли бесславную смерть в Наяхане, а их солдаты сдались в плен[14]. Теперь же из состава Забайкальской дивизии выделялся новый экспедиционный отряд, перед которым была поставлена еще более трудная задача — полное освобождение Охотского побережья и разгром офицерской дружины генерала Пепеляева.

Очень сложным оказался вопрос о доставке экспедиционного отряда на Охотское побережье, так как военные корабли Тихоокеанского флота были угнаны адмиралом Старком за границу. Пришлось из состава торгового Добровольного флота выделить два грузо-пассажирских парохода «Ставрополь» и «Индигирка», которые решено срочно отремонтировать на Дальзаводе, превратив их в полувоенные суда, приспособленные к плаванию в арктических льдах. Для этого стальными листами укрепили форштевень и бортовые части судов, на палубах поставили по дальнобойному орудию. Трюмы были. переоборудованы в большие каюты. Членам экипажей кораблей было предложено или временно стать военными моряками, или же списаться на берег. Большинство моряков, особенно молодые, предпочли военную службу. Экипажи кораблей были увеличены за счет военных моряков и морских специалистов, и теперь некогда мирные пароходы стали именоваться вспомогательными крейсерами. Командующим обоими крейсерами стал военный моряк, капитан дальнего плавания Николай Николаевич Азарьев, принимавший участие в первой мировой войне. Старый офицер, окончивший дворянский морской корпус, он принял революцию и стал верно служить ей. Подобная жизненная ситуация сложилась и у заместителя командующего судами Ивана Иннокентьевича Вологдина, капитана первенца Советского Тихоокеанского военного флота — эсминца «Бравый». Правда, капитаном дальнего плавания он стал позже, а до этого немало времени служил в Амурской флотилии. Отличало их, пожалуй, одно — Н. Н. Азарьев больше тяготел к теории, а И. И. Вологдин был практиком. И все же оба они были опытными морскими командирами. Правда, практики судовождения в арктических морях им явно не хватало. В связи с этим капитанами кораблей были назначены старые полярники. Капитаном «Ставрополя» стал Павел Георгиевич Миловзоров, на «Индигирку» пришел участник первой мировой войны, человек большого мужества и отваги Василий Георгиевич Скибин. П. Г. Миловзорову в то время было 46 лет. Родился он в селе Заболотном Рязанской губернии. С 1906 года плавал у берегов Дальнего Востока, а через пять лет уже был капитаном дальнего плавания. Пароход «Нева» под его командованием совершил рейс Из Владивостока в Австралию. Несколько лет плавал на лоцманском судне «Камчадал». В 1912 году «перегонял» из Петербурга во Владивосток один из пароходов Добровольного флота, специально построенного на Невском заводе для обслуживания Дальневосточного края. В 1914 году на пароходе «Колыма» совершал рейсы в арктических льдах, снабжая продовольствием население Чукотки, Колымы и Якутии. Потом почти четыре года командовал пароходом Добровольного флота «Ставрополь», дальше опять перешел на «Колыму».

Известный полярный капитан А. П. Бочек, встретившись с Миловзоровым в 1914 году, писал: «Павел Георгиевич пользовался среди моряков репутацией энергичного знающего судоводителя, с большим тактом поддерживающего порядок и дисциплину на вверенных ему судах»[15].

На многих пароходах плавал капитан Миловзоров, но «Ставрополь» стал для него родным домом. Через несколько лет после «ледового похода» Павел Георгиевич писал об этом корабле: «Он очень изворотлив при плавании во льдах и достаточно прочен для маневрирования в них при малом ходе машины. А самое главное — его экономичность в расходе топлива. Сравнительно небольшой расход угля обеспечивал плавание в продолжение всего навигационного периода»[16].

Очень серьезно отнеслись руководители будущей экспедиции и к подбору личного состава. Комсомолец Александр Репин, служивший до этого командором на миноносце «Бравый», был зачислен в экспедицию по рекомендации И. И. Вологдина. С 1918 года сражался Репин с интервентами на Балтике, на Волге, в Приморье, подавлял белый мятеж в Ижевске, освобождал Пермь, Екатеринбург (Свердловск) и другие города. Пришлось ему участвовать и в трудном плавании канонерской лодки «Красный Октябрь» на остров Врангеля. А в Охотско-Аянской экспедиции он, высадившись на побережье с отрядом моряков, отрезал путь бегства пепеляевцам в горы.

Военный моряк Василий Семенович Демин в Охотско-Аянской экспедиции был и морским специалистом и заведующим военно-кооперативной торговлей экспедиции, которая обеспечивала продуктами не только красноармейцев, но и мирное население Охотского побережья. В годы Гражданской войны вместе с И. И. Вологдиным В. С. Демин служил в Амурской военной флотилии, скрывался в большевистском подполье, где и вступил в ряды Коммунистической партии. Из простого грузчика складов торговца Чурина вырос Демин в крупного кооперативного и хозяйственного работника. За участие в разгроме Пепеляева он награжден орденом Красного Знамени.

…Ознакомившись со списком личного состава, с которым предстояло выполнять трудное задание командования, С. С. Вострецов и военком П. М. Пшеничный были удовлетворены — настоящие красные военморы поведут корабли на Север.

Их, однако, очень беспокоил затягивавшийся ремонт кораблей, которые должны были доставить экспедиционный отряд на Охотское побережье. «Ставрополь» даже внешне выглядел неплохо, хотя уже давно бороздил воды арктических морей и был основательно помят льдинами. «Ставрополь» к тому же был судном ледокольного типа, внимательно осмотрев которое, Вострецов остался доволен его состоянием. Одолевали сомнения при осмотре второго парохода. Построенная тридцать семь лет назад «Индигирка», по мнению специалистов, была совершенно непригодной, «ввиду своей старости, для плавания во льдах». Увы, другого выбора у командования не было, и Вострецов отлично понимал это.

7 апреля Владивосток принял телеграмму из Читы: «Комфлоту Кожанову… Приказываю: 1. Комфлоту включить не позже 15 апреля в состав военфлота ДВ два судна Добрфлота — „Индигирка“ и „Ставрополь“, — взяв их от Добрфлота в порядке военноповинности с полным экипажем и оборудованием, на что постановление Дальревкома и согласие Центра имеется. 2. Распоряжением комфлота подготовить оба судна экспедиции к району Охотска — Гижиги, согласуя свою работу с комкором-17. При вооружении пароходов иметь в виду возвращение их впоследствии Добрфлоту, почему по возможности избегать всяких перестроек, могущих пойти потом в ущерб их постоянному назначению и вызвать излишние траты со стороны Добрфлота. Желательно хотя бы на один из кораблей поставить дальнобойное орудие Майдзура или 42-линейное. 3. Вооружение, снабжение, оборудование и комплектование в степени необходимости личным составом возлагаю на комфлота. 4. Сроком готовности ставлю конец апреля, т. е. начало навигации. 5. Комфлоту спешно предоставить мне точную смету расходов по оборудованию судов, также по экспедиции, поместив в нее полный перечень как требующих материалов, так и стоимость их.

6. Получение донести… Командарм-5 Уборевич»[17].

Подготовку кораблей к арктическому плаванию поручили рабочим Дальзавода, но полуразрушенный завод сам нуждался в помощи и невольно затягивал ремонт. Вострецов почти каждый день бывал там, беседовал с рабочими. Бывший уральский кузнец быстро нашел общий язык с рабочими Владивостока, и они с пониманием отнеслись к поручению Дальревкома.

Активно включились в дело и моряки. Капитаны кораблей Миловзоров и Скибин четко организовали их круглосуточную работу по подготовке к плаванию. С. С. Вострецов вместе с военными специалистами Н. Н. Азарьевым и И. И. Вологдиным лично руководил работой.

23 апреля, когда ремонт благополучно подходил к завершению, командующий морскими силами Дальнего Востока Иван Кузьмич Кожанов издал приказ:

«1. Включенные временно в состав военфлота пароходы „Ставрополь“ и „Индигирка“ объединить в отряд.

2. Начальником отряда назначается военный моряк Н. Н. Азарьев с оставлением его в занимаемой должности… но числить его в командировке.

3. Начальник отряда ведает морской частью операции и подчиняется начальнику экспедиции помкомдиву тов. Вострецову.

4. Помощником начальника экспедиции назначается военный моряк И. И. Вологдин, какового по основной его должности командира эсминца „Бравый“ числить в командировке.

5. Судам отряда поднять военные флаги и вымпела в 8 часов утра 25 апреля»[18].

Кроме того, в распоряжение отряда выделялось 2 катера и 8 кунгасов, специально предназначенных для высадки десанта на Охотское побережье.

Как только ремонт кораблей закончился, сразу же началась погрузка угля (надо было взять 3,5 тысячи тонн). Грузили его в специальные мешки, чтобы можно было легко перегружать в случае аварии. Грузили боеприпасы и продукты питания. Одного только пороха для населения, почти сплошь занимающегося охотой, разместили в безопасных местах «крейсеров» около 1000 пудов. Одновременно грузили и товары военно-кооперативной торговой экспедиции, которая должна была на первых порах развернуть советскую торговлю на Охотском побережье и, таким образом, несколько возместить расходы, связанные с организацией отряда. Заместителем заведующего военно-торговой экспедиции был назначен Евгений Сергеевич Нагорнов.

Работа в военном порту вокруг двух кораблей кипела круглосуточно, на их ремонте были задействованы десятки людей, и тем не менее командованию удалось сохранить строгую секретность подготовки экспедиции. И вот наступил день, когда Н. Н. Азарьев и комиссар моряков В. Богданов доложили командующему морскими силами и командиру экспедиционного отряда: «Корабли готовы принять на борт десант».

ТОЛЬКО СМЕЛЫМ ПОКОРЯЮТСЯ МОРЯ

С. С. Вострецов сидел в небольшом кабинете штаба Забайкальской дивизии. На столе перед ним лежал приказ: «Банда Пепеляева, разбитая в районе Петропавловское, 15 марта с. г. экспедиционным отрядом из Якутска отступает в юго-восточном направлении на Аян. Высланным из Петропавловска-на-Камчатке партизанами экспедиционного отряда тов. Вольского ликвидированы гнезда пепеляевцев и бочкаревцев в Гижигинском районе. Для окончательной ликвидации белобанд Пепеляева в Охотско-Аянском районе… сформировать экспедиционный отряд в составе:

а) Из 2-го Нерчинского полка четыре роты с пулеметной командой при двух легких орудиях 3-й батареи, 1 дивизиона и необходимый аппарат общей численностью до 800 человек.

б) Суда „Ставрополь“ и „Индигирка“, вооружив „Ставрополь“ согласно ранее данных указаний. Начальником экспедотряда назначаю помкомдива-36 тов. Вострецова с подчинением его непосредственно комкору-17.

Указанному экспедотряду ставлю задачей:

1. В кратчайший срок ликвидировать белобанды Пепеляева в Охотско-Аянском районе и отобрать у таковых захваченное ими золото и пушнину, как принадлежащие государству.

2. По условиям состояния льдов занять в первую очередь Охотск, после чего при первой возможности занять Аян.

3. В очищенных от белобанд районах восстановить Советскую власть, руководствуясь положением о чрезвычайных мерах охраны революционного порядка…

4. Снабжение отряда произвести согласно данных мною ранее указаний. Во время плавания судов радиосвязь держать не следует, в дальнейшем держать таковую через Кербинскую и Петропавловскую рации. Днем отплытия из Владивостока назначен 26 апреля. Об исполнении и отбытии отряда донести… Командарм-5 Уборевич»[19].

Приказ привез из Читы начальник штаба армии И. В. Смородинов, который был специально направлен во Владивосток для оказания помощи в организации экспедиционного отряда. Забота штаба и лично И. П. Уборевича окрыляла Вострецова. Что и говорить, ответственная задача поставлена перед отрядом. Здесь надо действовать четко и очень осторожно: малейшая оплошность, и враг в лучшем случае скроется в тайге, уйдет за границу, а может и сам внезапно напасть на красный десант.

Вострецов взял ручку и стал писать первый приказ по экспедиционному отряду. Было 11 часов 30 минут 23 апреля 1923 года. До выхода в море осталось всего три дня, и надо было дать конкретные указания по погрузке имущества экспедиции и личного состава начальнику штаба Верещагину, помощнику командира отряда Безродному, командующему судами Азарьеву, завхозу Панову, комбату первого батальона Кузнецову и комбату третьего — Горбачеву. В приказе еще раз подчеркивалась строжайшая тайна организации экспедиции.

В дополнение к первому приказу С. С. Вострецов распорядился: «Комсудами т. Азарьеву поднять якоря в 6 часов 26 апреля 1923 года и выступить в море, согласно данных вам указаний. Командирам, начальникам команд и политработникам проникнуться сознанием важности момента нахождения ваших подчиненных на судах в море, где каждый должен быть примером храбрости, выдержки и дисциплинированности. Во время штормов и других несчастных случаях… удерживать малодушных от всякой паники и ничуть не давать вмешиваться в работу обслуги судов, так как у них есть богатый опыт для ликвидирования всяких несчастных случаев.

Категорически запрещаю вмешиваться в работу морспецов во время плавания, так как всякое вмешательство только ухудшит положение, а не улучшит»[20].

Забегая вперед, следует отметить, что данный пункт приказа сыграл немаловажную роль в успешном исходе экспедиции.

Пришел комиссар отряда Петр Пшеничный. Ознакомившись с приказом, подписал его. Затем они еще долго обсуждали, все ли предусмотрено, все ли сделано, а покончив с делами, поехали на секретное совещание к начальнику штаба армии И. В. Смородинову. Здесь уже были представитель Дальревкома, комкор Фельдман, комдив Глазков, командующий морскими силами Кожанов и другие ответственные работники. Вострецов доложил о боевой готовности экспедиционного отряда, назвал день выхода в море. После совещания Вострецова и Пшеничного окружили друзья, последовали дружеские советы, последние напутствия.

25 апреля Вострецов и Пшеничный в последний раз беседовали по прямому проводу со штабом армии. Оттуда им передали директиву: «Командарм приказал:

1. По занятии Охотска немедленно, как можно быстрее, занимать Аян.

Операцию закончить к концу мая, имея в виду, что Гижига уже занята частями Вольского.

3. Если у Вас во время операции почему-либо не будет связи с комкором, то по окончании ее отплывать во Владивосток, оставив в Охотске и Аяне не более чем по роте с легкими пулеметами в каждом пункте.

4. Если по ходу операции будет видно, что в конце мая нельзя будет возвратить во Владивосток оба парохода, то обязательно все же доложите комкору и сообщите Кожанову»[21].

Вострецов планировал перед отплытием еще раз поговорить с командармом, но Уборевича срочно вызвали в Дальревком.

День 25 апреля выдался очень хлопотным: как всегда перед большим походом, вдруг обнаружилась масса всевозможных недоделок. Вечером вместе с комиссаром провели последний смотр боевой готовности Нерчинского полка. Потом — последние приготовления к выходу в море, уточнения, проверки, перепроверки.

И вот в 10 часов вечера первый и третий батальоны были подняты по тревоге и бегом направились в военный порт. Через час экспедиционный отряд был готов к походу.

А на «Ставрополе» в это время проходило секретное совещание политсостава экспедиционного отряда. Степан Сергеевич ознакомил присутствующих с целью экспедиции. Завтра, когда корабли будут в открытом море, командиры и политработники отряда расскажут красноармейцам о целях и задачах экспедиции, и тщательно оберегаемый секрет перестанет быть тайной для рядовых бойцов. Потом Вострецов и Пшеничный провели короткое совещание с командным составом обоих кораблей.

Командующий судами Азарьев писал: «В ночь с 25 на 26 апреля на „Ставрополе“ состоялось секретное заседание под председательством тов. Вострецова, при участии командиров крейсеров[22] „Ставрополь“ и „Индигирка“, начальника оперативного отдела штаба морсил т. Престина, моего помощника тов. Вологдина, состоящего при мне комиссара тов. Богданова и меня. Вострецов знакомил всех присутствующих с целью экспедиции, а также параллельно с этим вырабатывались некоторые условия плавания в гг. Охотск и Аян… Кроме того, были выработаны правила сигнальной и радиотелеграфной вахты и некоторые мелкие вопросы плавания. Отход был назначен на 26 апреля в б часов утра. А в 4 часа утра на „Индигирке“ при подъеме парового катера из-за лопнувшей оттяжки отводного блока катер ударился о ванты левого борта фок-мачты, которые лопнули, и сломалась пятка подъемной стрелы, следствием чего явилась опасность падения мачты при качке, а также невозможность подъема парового катера. Немедленно технические силы порта приступили к устройству новой пятки и замене лопнувших вант новыми»[23].

Авария на тринадцать часов задержала выход кораблей в море. В эту беспокойную ночь многие из командиров и политработников экспедиции не сомкнули глаз. А намаявшиеся за день красноармейцы спали богатырским сном. На рассвете сильный грохот упавшего катера разбудил многих из них, они прильнули к иллюминаторам, но, ничего не поняв, забрались на нары досматривать сны.

Прохладный день 26 апреля клонился к концу. Несмотря на то, что в бухте был штиль, у гранитных берегов военного порта гуляли высокие волны. Тяжело наваливаясь на пароходы, они нехотя откатывались назад.

В 17 часов на «Индигирке» заработала лебедка, загремели якорные цепи, пароход снялся со швартовых и тихо, без прощальных гудков вышел из бухты Золотой Рог. Через час так же незаметно покинул Владивосток и флагманский корабль экспедиции «Ставрополь». В 21 час пароходы встретились и уже вместе вышли в океан. В голубом прозрачном мареве исчез, растворился родной Владивосток… Через несколько часов судна прошли мимо острова Аскольда, маяк которого долго мигал им прощальными огнями. Но вот и он скрылся, поглощенный морским простором. Корабли взяли курс на север.

В это время на пароходах командиры и политработники проводили собрания, зачитывали бойцам приказ командования о ликвидации банды Пепеляева, беседовали о целях и задачах экспедиции. Сам Вострецов, его заместители Безродный и Погребов, военком отряда Пшеничный побывали в каждом жилом отделении, лично переговорили со многими армейцами. И каждый раз возникало нечто вроде митингов. Настроение у личного состава отряда было исключительно боевое, бойцы горели единым желанием — как можно быстрее разгромить последнюю шайку белобандитов.

Первую походную ночь почти никто не спал. Бодрствовал в своей каюте и Вострецов. Командующий экспедицией не сомневался в победе, беспокоил его сам путь к Охотску. Коварное Охотское море могло преподнести не один сюрприз. Правда, опытный полярник Павел Георгиевич Миловзоров уверял его вчера, что уже через десять дней они будут в Охотске, однако…

Первая задача — незаметно пройти пролив Лаперуза, который контролировался Японией. Несколько успокаивала плохая погода: моросящий дождь и густой туман скрывали от вражеских глаз советские корабли. А что, если вдруг подует ветер и разгонит туман? В полночь 30 апреля экспедиционный отряд благополучно миновал пролив, напряженность разрядилась… Впрочем, волновались на этом отрезке пути лишь руководители похода, командный состав и военные моряки. Основная масса экспедиции еще с вечера деятельно готовилась к большому событию — на следующий день многим из них предстояло впервые праздновать Первое мая.

Наступило утро. Было оно радостным и торжественным. На мачтах кораблей впервые в Охотском море гордо реяли флаги пролетарской революции, флаги Первомая. Были поздравления, звучали песни… Праздник есть праздник. Были и митинги. С капитанского мостика «Ставрополя», а потом «Индигирки» выступали командующий, комиссар, рядовые бойцы. Вот только погода была явно не весенней, да зоркие сигнальщики неожиданно заметили в пределах видимости перископ неизвестной подводной лодки[24].

Н. Н. Азарьев писал в своем донесении: «1 мая в 2 часа ветер перешел к весту и стал усиливаться. В 4 часа появился сильный туман. В 8 часов 10 мин. с подъемом флага передали на „Индигирку“ поздравления с праздником 1-го Мая и по этому случаю занятия не проводились. В 9 час. 10 мин. встретили плавучий мелкий лед… Уменьшили ход до малого и начали лавировать между льдинами, идя на „Ставрополе“ головным. В 10 час. в широте 47°45′… встретили плавучий лед: отдельные льдины с торосами от 10 до 20 фут. и ледяные поля в десятину и более размерами»[25].

В тот день пароходы вынуждены были лечь курсом к Сахалину, надеясь обойти ледовые поля, но они сплошным массивом угрожающе надвигались на корабли. В полдень вдруг пошел сильный снег, разыгралась пурга, да такая, что не всегда бывает и зимой. Но и в эту ужасную погоду экспедиционный отряд продолжал свой путь.

Наступили восьмые сутки утомительного рейса. Холодная неспокойная ночь. Глубоким сном забылись на солдатских нарах уставшие красноармейцы-нерчинцы. Бодрствуют только вахтенные матросы и солдатские караулы. Не спится сегодня и командиру экспедиционного отряда — мучают будущие заботы, ноют разбереденные непогодою старые раны. В памяти вдруг встали тяжелые бои под Челябинском в июле 1919 года. Тогда его 242-й Волжский полк первым ворвался на привокзальную площадь города и, посеяв панику в рядах белых, захватил большое количество военных трофеев. Враг несколько раз бросался в контратаки, надеясь выбить небольшой отряд до подхода основных частей, но красноармейцы мужественно и умело защищались. Особенно досаждал белым пулеметный расчет, не дававший поднять головы. И вдруг замолчал верный «максим». В чем дело? Вострецов бросился на помощь. Оба пулеметчика были убиты, и командир сам продолжал косить огнем наседающего противника. За мужество и отвагу, проявленные в этом бою, С. С. Вострецов был награжден орденом Красного Знамени. В ноябре этого же года полк его опять первым и все так же внезапно ворвался в «колчаковскую столицу» Омск и заставил коменданта города подписать приказ о капитуляции. В новогодний праздник 1920 года Степан Сергеевич стал членом ленинской партии. В том же двадцатом, за участие в разгроме белополяков на западном фронте, он был награжден вторым орденом Красного Знамени. Потом были штурм Спасска в октябре 1922 года, освобождение Приморья от интервентов, были походы и жаркие бои.

Вострецов снова попытался уснуть, но сон не шел. Сквозь тонкую стенку каюты слышался скрежет льдов о борта корабля. Вострецов потянулся к стопке книг и взял в руки пухлый том доктора В. Н. Слюнина «Охотско-Камчатский край», который внимательно изучал накануне. Книга раскрылась на странице с подчеркнутыми карандашом словами: «В мае Охотское море ото льда очищается, и корабль, идущий на север, нигде не встречает препятствий».

Степан Сергеевич грустно улыбнулся. Увы, май уже наступил, а льды шли сплошной массой.

Чтение книги было прервано самым неожиданным образом. Пароход вдруг дрогнул всем корпусом, словно наткнувшись на какую-то преграду, и остановился. Накинув шинель, Вострецов выскочил на верхнюю палубу. Утро уже наступило, и холодный густой туман скрадывал видимость. Сквозь его тяжелую завесу расплывчатым силуэтом проглядывалась «Индигирка». Оттуда что-то усиленно сигналили прожектором. «Ставрополь» стоял, уткнувшись носом в сплошное поле торосистого льда.

Почти одновременно с Вострецовым пришли на капитанский мостик Миловзоров, Азарьев и Пшеничный. Тут же вчетвером провели они летучий военный совет. Степан Сергеевич уже слышал мнение некоторых моряков, которые при первой же встрече со льдом предлагали вернуться во Владивосток и переждать недельку-другую. Вострецов тогда потребовал прекратить подобные разговоры, но сегодня стихия невольно заставила его искать ответа у специалистов. И в первую очередь Вострецов хотел знать мнение опытного полярника Миловзорова. Павел Георгиевич решительно высказался за продвижение вперед. Он был уверен в прочности и маневренности своего «Ставрополя». А по поводу «Индигирки», прозванной моряками бабушкой Тихоокеанского флота, сказал:

— Ничего… Выдюжит… Путь ей прокладывает «Ставрополь». Да и капитан Скибин старый полярник, не подведет… Полный вперед! — скомандовал в машинное отделение Миловзоров.

Некоторые морские специалисты упрекали Вострецова в излишней торопливости, в неоправданном риске во время рейда. Но ведь надо было действительно спешить. При любых обстоятельствах… Иначе враг с помощью своих заокеанских хозяев мог скрыться за границу, увезя с собой награбленное золото и пушнину. Время доказало правоту С. С. Вострецова в его жестких действиях. Именно ему лично принадлежит большая заслуга в успешном исходе экспедиции. Командующий судами Азарьев писал позже: «Товарищ Вострецов очень внимательно и подробно расспрашивал меня о компасе, о картах, о лоции, которую он основательно проштудировал, и вообще о кораблевождении и, очень интересуясь делом, проводил большую часть времени на командном мостике, находясь в полной осведомленности обо всем происходящем»[26].

СКВОЗЬ СКРЕЖЕТ ЛЬДОВ

Бурно и своенравно Охотское море. Неприветливо встречало оно экспедиционный отряд. Холодные дожди и слепые туманы, пурга и неоглядные поля мощных льдов преградили путь «Ставрополю» и «Индигирке». В ночь с 8 на 9 мая «Индигирка» получила первую пробоину и дала течь. Пришлось срочно застопорить машину, сыграть аврал. Течь была обнаружена в носовой части с левого борта, между первым и вторым шпангоутами, немного ниже ватерлинии. Причина: результат давления льдов на наружную обшивку судна, а также сильные удары отдельных льдин в достаточно изношенный корпус. Возникла опасность серьезной аварии. Возрастала юна еще и потому, что «Индигирка» (да и «Ставрополь») была сильно перегружена.

Узнав об аварии, Вострецов с Азарьевым прибыли на корабль и, осмотрев повреждение, вместе с моряками приступили к ликвидации течи. Участник тех давних событий, помощник военкома экспедиции, И. А. Чупрынин рассказывал впоследствии: «Матросы и красноармейцы, глядя на командира, работали с утроенной энергией… „Для того мы и кузнецы, чтобы самим ковать победу“, — часто говорил Степан Сергеевич. И мы старались подражать ему во всем».

Бывшему уральскому кузнецу Вострецову в этом походе не однажды приходилось применять свою рабочую специальность.

Пока моряки ликвидировали течь, красноармейцы перегружали уголь из первого трюма в угольные ямы на корме, чтобы уменьшить осадку носовой части корабля. В дальнейшем бойцы довольно часто превращались в грузчиков, спасая корабли и груз. Заместитель заведующего военно-торговой экспедиции Е. С. Нагорнов писал в своем отчете: «Когда пароходы вошли в сферу льдов и стали получать пробоины, то пришлось перекладывать в ударном порядке товар, не считаясь ни с какой предосторожностью: во-первых, нужно было найти место пробоины, а во-вторых, спасти товары от подмочки, и это продолжалось несколько раз»[27].

Первая пробоина задержала экспедицию на 4 часа. Когда же Вострецов вернулся в штаб, пассажиры «Индигирки» долго восхищались его поведением.

— Вот это командир! — восторгался не молодой боец. — Пять лет воюю и ни разу не видел, чтобы командир так орудовал кувалдой. Этот наш, это настоящий командир!

Впереди, сзади, со всех сторон до самого горизонта расстилалась гибельная белая пустыня. Она не стояла на месте, она двигалась, шевелилась, наступала. Не раз и не два казалось, что еще миг и льды раздавят такие маленькие суденышки и похоронят их в морской пучине. «Индигирка» уже имела двенадцать опасных пробоин и повреждений, да и на «Ставрополе» шесть раз объявлял боцман аврал. Ледяные глыбы прямо-таки изуродовали корпус корабля, а в носовой части, которая подвергалась особо сильной нагрузке, обнаружились многочисленные течи. Но суда упорно продвигались на Север.

А в далеком Владивостоке даже не подозревали о тяготах и лишениях, свалившихся на экспедицию. Выполняя приказ Уборевича о строжайшей секретности похода, Вострецов запретил всяческие радиопереговоры, чтобы враг не смог запеленговать рации экспедиционного отряда. Впоследствии Степан Сергеевич рассказывал: «На „Ставрополе“ было радио. В первые дни мы держали связь с Владивостоком и, частенько получая оттуда радиограммы, отвечали на них. Мы были в курсе международной политики, находясь далеко от культурных стран, в Охотском море. Мы плыли уже семь суток, как вдруг в начале восьмых увидели движущиеся нам навстречу льдины. Этого мы никак не ожидали… Май наступил уже, а льдины шли сплошной массой, постепенно окружая нас со всех сторон. Наконец пароходы стали.

Мы были затерты. Наше положение ухудшилось еще тем, что мы не знали, когда окончится наш плен, и не могли рассчитывать на чью бы то ни было помощь. Между тем ежедневно, а иногда и по нескольку раз в день радио из Владивостока искало нас, тревожно запрашивая: „Где вы? Что с вами?“ Эх, если бы мы могли ответить!.. А на десятки и сотни верст расстилалось замерзшее море, и глазам было больно от белизны ледяного покрова. На пароходах была сотня-другая дымчатых очков, я раздал их красноармейцам. На всех не хватило… Охотились на нерпу, устраивали лыжные состязания, но заходить далеко в море боялись»[28].

— Был бы ледокол в нашем Тихоокеанском флоте, — оглядывая бескрайнюю ледяную пустыню, на которой штормовые ветры нагромоздили темно-зеленые торосы, говорили бойцы, — так он давно бы выручил нас… А то ведь адмирал Старк, будь он трижды проклят, все корабли угнал интервентам. Теперь сиди у моря, жди погоды.

Некоторые из них предлагали взрывать лед.

— Тогда придется взорвать все Охотское море, — возражали другие.

— А где мы столько взрывчатки возьмем? — недоумевали третьи.

Несмотря на трудности и опасности плавания, экипажи жили полнокровной боевой жизнью, никто и мысли не допускал о провале экспедиции. Красноармейцы занимались политучебой, тренировались в меткости стрельбы, на редких разводьях тренировались в гребле на кунгасах, чтобы быть в форме при высадке десанта на Охотское побережье. В спокойные тихие часы большинство неграмотных красноармейцев отряда училось читать и писать.

Комиссар Пшеничный даже организовал издание рукописного журнала «Экспедиционный вестник». За перо взялись многие, даже малограмотные. И каждый оказывал редколлегии посильную помощь. В одном из номеров редколлегия писала: «Редакция приносит благодарность тов. Нагорнову за присланную копировальную бумагу, тов. Баскакову — за художественную работу по изготовлению обложек журнала».

Первый номер «Экспедиционного вестника» открывался статьей комиссара Петра Пшеничного о боевой задаче отряда, о стойкости и мужестве советских воинов. Дальше советы молодым воинам давал командир отряда Степан Вострецов. Затем следовала еще одна статья — «Теория современной войны». Помкомвзвода Павел Суслов написал стихотворение «Плещут холодные волны». Военный моряк Василий Демин написал для этого номера бодрую песню о плавании судов экспедиции по холодному Охотскому морю, которая заканчивалась следующими словами:

В недрах своих корпусов

Они грозную силу таят:

Красных отважных бойцов —

Охотско-Аянский отряд![29]

Песню сразу же запели красноармейцы на обоих кораблях. Большим успехом пользовались среди бойцов и задорные, сатирические частушки П. Пшеничного.

О высоком боевом духе бойцов и командиров отряда свидетельствует также и второй номер «Экспедиционного вестника». Редколлегия вела на его страницах оживленную переписку с авторами, и нередко с юмором. Вот некоторые из ответов корреспондентам: «Тов. Ляпцеву. За „электричество“ спасибо, а за стихи не взыщи — в корзину попали…» «Тов. Кальченко. Рассказ и стихи печатаем. Стихи слабоваты, больше старайтесь». «Тов. Донских. У Вас кое-что выходит. Попробуйте писать не стихи, а прозой». «Тов. Короткий. Пишите на злободневные темы». «Тов. Серову. Не пойдет».

«Тов. Батурину. Ваши „Красные розы“ подошли бы ко дню 9 января, а так как теперь 3 июня, то надо стараться»[30].

В журнале рассказывалось о чехословацком мятеже, о военно-воздушном и морском флоте, о развитии тяжелой промышленности молодой Советской страны и о многом другом. Как много он значил для бойцов, этот тонкий рукописный журнал! Сегодня все это кажется просто невероятным. Писать статьи, стихи, петь песни и частушки, когда впереди этих людей ждали тяжелые бои и никто из них не был застрахован от бандитской пули. Трудно себе представить и то, как 800 красноармейцев, людей различных возрастов и характеров, разных судеб и разных национальностей, сохранили в таких сложных условиях стойкость, дисциплину, боеспособность. В этом — большая заслуга коммунистов экспедиционного отряда. Военком Пшеничный и его помощник Чупрынин, а также комиссар моряков Богданов регулярно проводили партийные собрания, которые дисциплинировали и сплачивали не только членов партии, но и всех рядовых участников экспедиции. На первом партсобрании решали, к примеру, вопрос о поведении коммуниста в борьбе со стихией. Собрание происходило на пароходе «Ставрополь» в ледовом плену Охотского моря. Что и говорить, момент был критический, среди бойцов поползли слухи о провале экспедиции, о возможной гибели отряда во льдах.

С яркой зажигательной речью выступил на. собрании П. М. Пшеничный. Едва он закончил свое выступление, как на кораблях почти одновременно были объявлены авралы. Собрание пришлось срочно прервать, но лаконичное решение принято: быть коммунистам примером мужества и отваги не только в предстоящих боях, но и во время ледового плена.

В свободное время красноармейцы часто пели. Всем нравились песни про «нэньку Украину», «про молодицу», провожавшую в бой козака. Степан Сергеевич, большой любитель малороссийских песен, часто подсаживался к бойцам и приятным голосом подпевал. Когда он уходил к себе в каюту, красноармейцы нередко заводили разговор о своем командующем, о комиссаре отряда. Многие из бойцов были свидетелями их прошлых военных успехов. Много интересного о боевых делах Вострецова рассказывали своим бойцам помощник военкома И. А. Чупрынин и командир взвода разведчиков Н. Д. Овсянников, которые хорошо его знали.

Впрочем, Ивана Андреевича красноармейцы чаще всего просили рассказать о встрече с Владимиром Ильичем Лениным, которого ему посчастливилось видеть и слышать.

— Шел август 1918 года, — начинал Чупрынин. — Тревожное это было время. Молодая Советская Республика, совсем как мы сейчас льдом, была окружена со всех сторон вражеским кольцом. Империалисты стремились удушить государство рабочих и крестьян… Я тогда служил рядовым в 62-м стрелковом полку 21-й дивизии, находившейся в Москве, в так называемых «лефортовских казармах». Второго августа в полном боевом порядке мы вышли на Ходынское поле, где должен был состояться митинг нашей дивизии и других частей перед отправкой на фронт против Колчака.

И тут по рядам бойцов прокатилась радостная весть — на митинг приедет Ленин.

Ждали недолго. Вскоре на поле показался легковой автомобиль. Владимир Ильич, объезжая войска, тепло приветствовал бойцов, находил для них теплые слова. Затем прямо с машины Ленин произнес речь. Он говорил о трудностях, которые переживает молодая республика, окруженная врагами. Мне особенно запомнились слова, где Ленин говорил о победе российской революции, которая указала всему миру пути к социализму, о конце торжества буржуазии, о Красной Армии, которая вместе с революционным пролетариатом поможет высоко поднять знамя мировой революции[31]. Затаив дыхание, слушали мы и запоминали каждое слово Ильича.

Они звучали как наказ в борьбе за дело Советской власти, за светлое будущее. Кончил говорить Ленин, покатилось в ответ по рядам мощное «Ура!».

В тот же день прямо с Ходынки отправились мы бить Колчака. И каждый из бойцов уносил в своем сердце дорогой образ Ленина. Мы клялись драться с врагом, не щадя сил, а если потребуется, то и жизни. И слово свое сдержали. Наказ Ильича защищать народную власть мы выполнили с честью, хотя много жарких схваток с врагом пришлось нам выдержать именно под влиянием ленинской речи. Под влиянием этой незабываемой встречи вступил я, рядовой пулеметчик, в великую партию коммунистов…[32]

Молодой пулеметчик И. А. Чупрынин прошел большой боевой путь. Он участвовал в боях у Перми, Кургана, Челябинска, под Ростовом и Новосибирском. И везде и всюду ленинские слова вселяли уверенность в свои силы. И вот теперь, будучи помощником комиссара, он нес ленинское слово бойцам экспедиционного отряда.

Вступали в разговор и другие командиры, начинались воспоминания. Взводный Н. П. Доценко уж в который раз рассказывал бойцам о том, как однажды в Приморье (под Манзовкой) красноармейцев уж очень сильно донимал вражеский бронепоезд и заставлял, как говорится, целовать землю. Хорошо, что не растерялся помкомдив Вострецов: приказал он вручную внести орудие на сопку, сам стал за наводчика и несколькими неожиданными выстрелами накрыл белогвардейский бронепоезд. «Мы поднялись в атаку и легко захватили подбитый бронепоезд, — заканчивал рассказ Доценко и восклицал: — Вот он какой, наш Вострецов! Да с ним в огонь и в воду можно идти. С ним не только Пепеляева поймаем, но и Охотское море покорим!»

А между тем «Ставрополь» и «Индигирка» не стояли неподвижно во льдах, а медленно и упорно продвигались вперед. Они останавливались лишь тогда, когда получали опасные пробоины и повреждения.

Впоследствии в своем донесении Кожанову Н. Н. Азарьев писал: «9 мая в 19 час. открылся полуостров Кони. 10 мая пробиваемся по сплошному ледяному полю… В 3 часа 15 минут пробиваемся малым ходом вперед, придерживаясь курса норд-норд-вест.

В 11 часов открылся о-в Завьялов. Идем дальше малым ходом. 21 час. 35 мин. — из-за невозможности двигаться дальше застопорили машину. Комиссар Богданов и я стараемся убедить т. Вострецова и комиссара его т. Пшеничного о необходимости стоянки, но получаем ответ, что идти надо. 11 мая в 3 часа 15 минут по приказанию, начальника экспедиционного отряда т. Вострецова дали малый ход. Идем, придерживаемся курса норд-вест 45°. Лед очень крупный и почти непроходимый. В 12 часов стоим во льду из-за невозможности двигаться вперед. 12 мая стоим во льду. 13 мая в 9 час. 5 мин. по настоянию начальника экспедиционного отряда т. Вострецова… дали ход. В 10 час. ввиду невозможности двигаться дальше застопорили машины. Стоим во льду. Дует свежий ост, снег, пурга, дрейф на вест. 14 мая в 6 час. 30 мин. ветер стих…

В 12 час. по настоянию т. Вострецова дали ход. В 15 час. 20 мин. из-за невозможности продвигаться вперед застопорили машину. Прошли около 3-х миль… 15 мая в 8 часов обнаружили на „Ставрополе“ течь форпики. Откачали воду, оказалась срезанной одна заклепка у 2-го шпангоута правого борта на один фут ниже ватерлинии. Исправили повреждение, зачеканив заклепку…»[33]

Командующий судами был человеком отваги, и ему принадлежит немалая заслуга в успешном окончании «ледового похода», но ведь он нес личную ответственность не только за восемьсот жизней красных бойцов и за жизнь своих моряков, но и за сохранность кораблей; ему по долгу службы приходилось быть осторожным. Кроме того, он действовал согласно инструкции командующего морскими силами Дальнего Востока. Азарьев был сторонником того, чтобы подождать хорошей ледовой обстановки в какой-нибудь тихой гавани Камчатки, не рисковать экспедицией, ибо с Охотским морем шутки плохи. И здесь у них с Вострецовым, по-видимому, бывали разногласия. Немного спокойнее написан рапорт И. И. Вологдина, который чаще всего был на стороне С. С. Вострецова. В одном из своих докладов Кожанову военный моряк Вологдин писал: «10 мая… пробивались во льду… испытывая сильные удары льда о корпус, 10 и 11 мая положение то же. 12 мая стояли затертые льдами. 13 мая с 9 до 10 часов пробовали пробиваться, но безуспешно. В этот день шел снег и дул свежий ост. После 17 часов до рассвета 13 мая снежная пурга с порывами ветра до 8 баллов. С полудня 14 мая пробовали около двух часов с лишним работать машинами, но безуспешно. 15 мая после полудня снова пробовали работать машинами, но также безуспешно. 16 мая стояли затертые льдом.

17 мая пробовали около трех часов пробиваться во льдах, но к полудню пришлось прекратить работу машин из-за течи на „Ставрополе“. После обеда снова начали работать, а в 21 час застопорили машины. 18 мая дважды пытались пробиваться во льду. 19 мая так же. 20 мая стояли затертые льдами… С 12 по 26 мая на „Индигирке“ был обнаружен срыв около 10 заклепок, давших значительные течи, каковые были закреплены болтами»[34].

Эти два документа, дополняющие друг друга, не только характеризуют трудности ледового похода, но и неравную схватку людей большевистской закалки с разгневанной морской стихией. Сталь не выдерживала под натиском льда, а люди рвались к победе.

Один из участников похода, П. Федоров, рассказывал, что «…суда, натыкаясь на крупные глыбы льда, сотрясаясь от ударов и захлебываясь пробоинами, ныряли и качались в волнах. Матросы и красноармейцы посменно чинили их, помпами и ведрами выливали воду»[35].

Мужество моряков и красноармейцев, их воля к победе преодолели все. Командиры и политработники добивались от личного состава экипажей и от красноармейцев твердого выполнения распорядка дня, соблюдения постоянной чистоты на кораблях, что сыграло важную роль в успешном завершении похода. Посетив 6 мая «Индигирку» и обнаружив беспорядок, С. С. Вострецов отдает приказ № 4 по экспедиционному отряду:

«Посещенное мною сегодня судно „Индигирка“ произвело на меня самое удручающее впечатление. Повсюду в трюмах и на палубах царит грязь и беспорядок. Судно, по-видимому, не мылось и не приводилось в порядок со дня отплытия из Владивостока. Комполитсостав совершенно не обращает внимания на порядок и чистоту в жилых трюмах для красноармейцев. Воздух в трюмах невозможен…

Категорически приказываю привести судно „Индигирку“ в должный порядок и чистоту. В трюмах все грузы привести в порядок и сделать проходы для хождения красноармейцев.

За грязь и беспорядок на судне „Индигирка“ и за халатное отношение к своим прямым обязанностям: моему помощнику т. Безродному, главврачу т. Подгорбунскому на первый раз ставлю на вид.

Помкомсудами т. Вологдину провести срочно чистку и уборку судна под своим наблюдением, для чего взять в помощь матросам необходимое число красноармейцев. Тов. Безродному всеми мерами содействовать т. Вологдину…»[36]

Особенно трудным периодом этой одиссеи было время с 12 по 29 мая, когда корабли по нескольку раз в день прилагали титанические усилия, чтобы вырваться из ледяного плена. За 17 дней красно-багровое солнце только два раза на несколько часов появлялось на горизонте. Все остальное время стояла туманная мгла или шел колючий ледяной снежок. Погода угнетала бойцов. В довершение ко всему кончились запасы пресной воды.

В середине мая корабли экспедиционного отряда были прижаты льдами ближе к Охотскому берегу. Где-то недалеко была бухта Нагаева, которая, согласно лоции, должна была быть очищена ото льда. По приказу И. П. Уборевича здесь должен быть высажен десант красноармейцев, чтобы разоружить белогвардейцев в Оле. Но 15 мая 1923 года на «Ставрополе» неожиданно была получена телеграмма командования: «Охотское побережье до Олы включительно очищено от белобанд. В Оле убит начальник штаба белобандитского отряда полковник Авдюшев. По сведениям белых, в Охотске отряд Ракитина насчитывает около 120 человек, в поселке Булгино отряд Яныгина — 30–40 человек. В Аяне отряд Пепеляева — в 200–300 человек»[37].

Пусть это были отрывочные, не совсем точные сведения о противнике, они существенно повлияли на весь дальнейший ход операции. Теперь не надо было терять времени на высадку десанта в Оле, а прямо следовать до самого Охотска.

Несколько дней пароходы безуспешно пытались пробиться вперед между островом Завьялова и полуостровом Кони милях в 25 от берега. Весна между тем постепенно входила в свои права. Погода улучшилась, лед стал более рыхлым и ноздреватым. И 1 июня наконец-то корабли «Ставрополь» и «Индигирка» вырвались из ледяных тисков. Машины снова работали и день и ночь, и корабли быстро продвигались вперед.

В трехстах верстах от Охотска на судах подняли трехцветные романовские флаги, чтобы обмануть бдительность противника.

Незадолго до подхода к мысу Марекан С. С. Вострецов и П. М. Пшеничной обнародовали еще один приказ, в котором изложили порядок высадки и план разгрома белогвардейцев в Охотске. В нем говорилось: «…На нас возложена задача — очищение Охотско-Айнского района. Эту задачу мы должны выполнить с честью, каждый командир и политработник должен поставить себе цель: как можно меньше крови и жертв. Но если где потребуется пожертвовать собой на благо Советской Республики, то мы должны без колебаний это сделать. Находясь здесь, на Далеком Севере, вдали от центра, мы должны удвоить свою революционную стойкость и преданность народу, каковой нас послал добить остатки белых банд, возглавляемых генералом Пепеляевым. История говорит за нас: где больше стойкости, там успех дается очень легко. Примером может служить борьба с генералом Пепеляевым в районе Якутска. При 40° мороза герои Якутского гарнизона при равных силах разбили банду Пепеляева в районе Петропавловска, и жалкие остатки этой банды отступают на Охотск — Аян. Наша задача захватить их врасплох, чтобы ни один бандит не мог скрыться от народного правосудия, для чего я требую от вас дисциплинированности, храбрости и находчивости. Во время занятия Охотска, если не помешает погода, мы высадимся на берег в расстоянии от г. Охотска до 15 верст. Ночью пройдем это расстояние, а на рассвете окружим город и без всяких жертв выловим спящих белобандитов.

Категорически запрещаю расстреливать несопротивляющихся бандитов. Напоминаю вам, дорогие товарищи, отступления и поддержки быть не может. Охотск должен быть нашим».

О себе Вострецов писал в этом приказе кратко: «Буду следовать впереди главных сил. При мне находиться начштабу т. Верещагину, нач. особого отдела т. Иванову, врачу Подгорбунскому, начсвязи т. Казакову, начпулькоманды т. Горбачеву и комбату-1 т. Кузнецову. Для связи при мне назначить 10 человек от 1-го батальона.

Мои заместители: первый помощник т. Погребов и комбат-1 т. Кузнецов»[38].

Впрочем, бойцы всегда видели своего командира только впереди, там, где труднее, там, где сильнее огонь противника.

ДЕСАНТ

4 июня в 16 часов прибыли к мысу Марекан, что расположен почти в 30 верстах от Охотска. Красные бойцы облегченно вздохнули: это был конец легендарного трехтысячекилометрового «ледового похода». Меньше чем за 3 часа десант в 700 человек был высажен на берег. Первыми оказались там разведчики Н. Д. Овсянникова. Они выставили дозор на сопках, взяли под контроль все дороги и тропинки. Бойцы 7-й и 8-й рот на всякий случай заняли оборону и установили пулеметы. Когда же высадка десанта закончилась, красноармейцы, не теряя времени, двинулись на Охотск.

Командование экспедиции имело смутные данные о численности и расположении белогвардейцев в Охотске. Предполагалось, что в Охотске в ожидании иностранных кораблей находятся основные силы белых. Вперед вышли три разведгруппы. Вскоре разведчики 7-й образцовой роты Тимкин и Конев привели дрожащего от страха белогвардейского унтер-офицера, спешившего с пакетом в село Иня. Его на ходу допросил сам Степан Сергеевич. Пепеляевский унтер рассказал, что в Охотске расположен отряд генерала Ракитина в 100 штыков, а за рекой Кухтуй находится банда капитана Яныгина, которая больше трех лет терроризирует и грабит местное население. Но как проверить показания пленного?

В это время навстречу красноармейцам из укрытия вышли охотские зверобои, промышлявшие нерпу. Они давно наблюдали за высадкой десанта и, естественно, приняли его за белогвардейский, так как на кораблях реяли царские флаги. Когда же они увидели красные звезды на шлемах красноармейцев, то бросились в объятия освободителей. Зверобои подтвердили показания белогвардейского курьера и тут же предложили свои услуги в качестве проводников.

Перед выступлением на Охотск в небольшом лесочке состоялось коротенькое — всего десять минут — партийное собрание. Сначала выступил П. М. Пшеничный, который поставил перед коммунистами задачу — быть примером в бою и во что бы то ни стало захватить Охотск. Потом С. С. Вострецов предложил план разгрома отряда Ракитина:

— Отряд комбрига Б. А. Погребова, — спокойно говорил он, поглядывая на свою карту, — пойдет берегом моря и захватит лодки на реке Кухтуй, чтобы не дать врагу возможности бежать к Яныгину или в тайгу. Одновременно бойцы Погребова атакуют офицерские дома, расположенные у самой реки. Комбат С. П. Кузнецов незаметно обойдет Охотск и отрежет белогвардейцам путь в горы. Лично я с группой бойцов попытаемся внезапно захватить штаб генерала Ракитина и заставить капитулировать его людей. Группа бойцов во главе с Безродным, как и договаривались ранее, остается на пароходах для их охраны и охраны нашего тыла. Такая же задача возлагается на экипажи кораблей во главе с комиссаром Богдановым.

Первым отправился на выполнение боевого задания отряд комбрига Б. А. Погребова, путь которого надежно укрывал от глаз врага козырек наледи, тянувшийся вдоль берега моря. На мокрой гальке то тут, то там были разбросаны большие ледяные глыбы, которые медленно таяли под июньским солнцем. У ног бойцов большими накатами билось море. Впереди шел высокий, широкоплечий комбриг, рядом уверенно шагал камчадал-проводник Петр Михайлович Сивков, превосходно знавший каждую тропинку, каждый перевал.

Вострецов повел свой отряд прямо на Охотск, мимо островерхой сопки Орел, у подножия которой был пойман белогвардейский унтер, согласившийся стать проводником красноармейского отряда. Спасая свою жизнь, пепеляевец старался изо всех сил. Он повел отряд скрытой и прямой тропинкой, проходившей по низкорослым зарослям кедрового стланика. Времени у Вострецова было очень мало, так как он решил войти в Охотск именно на рассвете, чтобы застать белогвардейцев спящими. Поэтому, оставив в пути шинели и другие тяжелые вещи, бойцы шли налегке с винтовками и патронташами. Шли они очень быстро, с ходу преодолевая горные речушки, мокрые болота, крутые склоны сопок — типичное северное бездорожье. Иногда шли местами, где не было даже пешеходных троп. В многочисленных лощинах и распадках пробирались по колено в снегу. Там, где местность была тверже и поровнее, походный шаг постепенно переходил в бег. Впереди, конечно же, всегда находился С. С. Вострецов. Едва поспевали за ним бойцы 7-й образцовой роты. Умение преодолевать любые трудности воспитали в них ротный командир Алексей Ширманов и активный участник Гражданской войны на Дальнем Востоке политрук Михаил Емельянович Панченко. Вострецов, успевший полюбить красноармейцев 7-й роты, давал им самые ответственные задания, потому что верил им, как самому себе.

В результате «марафонского бега с препятствиями», как острили красноармейцы, к Охотску подошли только 150 красноармейцев: дорога была каждая минута, ждать отставших было некогда. Охотск возник неожиданно. Вострецов поднес к глазам бинокль. На узкой полоске галечниковой отмели, между берегом реки Кухтуй и морем, стояло сотни полторы почерневших от частой непогоды деревянных строений, крытых досками и лиственничной корой: амбары, коптильни, бани, подслеповатые, вросшие в землю избы. Серый, невеселый, без единого деревца, без всяческой зелени поселок. Над серой рябью избушек возвышалось несколько строений иного вида — понарядней и побогаче. По левую руку, у маленькой площади, красивая церковь с зеленой крышей и куполами. Рядом с ней — красная крыша небольшой приходской школы. Прямо перед церковью, в окружении поблескивающих гофрированным цинком складов, три купеческих особняка и лавка с балконом. Два крайних дома, по рассказу пленного унтера, были заняты под белогвардейские казармы, а в третьем кирпичном, с белыми резными наличниками и парадным крыльцом здании располагался штаб.

Стояла чудесная белая ночь, на редкость теплая, безветренная. На голубом небе кое-где плыли белые шапки облаков. Обычно в июне в Охотске часто идут дожди, но сегодня купеческий городок встречал своих освободителей отличной погодой.

Много хорошего, а еще больше плохого видел Охотск за три столетия со дня своего основания. И особенно в последние годы. Вот уже пять лет шли на Охотском побережье непрерывные бои. Городок три раза переходил из рук в руки в годы Гражданской войны. Особенно сильно пострадал он во время «правления» пепеляевского капитана Михайловского, ставшего военным и гражданским начальником уезда. Пепеляев не только не сдерживал, а поощрял наглый грабеж населения. Потерпев неудачу в Якутии, он пишет Михайловскому следующее послание:

«Сибирская добровольческая дружина после целого ряда боев вынуждена отойти в пос. Павловское. Потери у нас — до половины состава, убитых 60–70 человек. Нашими активными врагами (оказалась якутская интеллигенция, выступившая с широкой агитацией против дружины и призывавшая население к борьбе с нами. Дружина уходит в Нелькан. Полагаю с наступлением навигации на первых же иностранных судах, пришедших в Аян или в Охотск, уехать в порты Китая. Вам приказываю принять все меры к сбору возможно большего количества валюты, необходимой для эвакуации дружины. Минимум это 150 тысяч золотых рублей. Областное управление поставьте в известность о нашем отходе в п. Павловское и Нелькан, объяснив причины этого, и передайте мою настоятельную просьбу изыскать на боевые нужды 150 тысяч золотых рублей, которые и передать командированному мной лицу.

Командующий Сибирской добровольческой дружины генерал-лейтенант Пепеляев»[39]1.

И Михайловский стал столь усердно выколачивать золотую валюту для своего генерала, что даже богатое население Охотска выразило ему недоверие. Но тут подоспел со своим поредевшим воинством генерал Ракитин и взял всю полноту власти в свои руки. Однако дни господства белогвардейцев были сочтены. Подобно ядовитым паукам в банке, белобандиты ссорились из-за награбленной пушнины и золота.

Герой Гражданской войны в Якутии И. Я. Строд писал об охотской группировке врага: «Разложение, которое началось в охотском гарнизоне еще зимой, было довершено прибывшими с Ракитиным деморализованными „братьями“, в особенности офицерами, которые предались в Охотске безудержному пьянству, поощряемому Ракитиным. В результате пьяных оргий начались кровавые драмы: застрелился один офицер…

Скоро пепеляевцы окончательно перегрызлись между собой. Образовались три непримиримых лагеря: один за капитана Михайловского, другой за полковника Худоярова, а третий, с Ракитиным во главе, соблюдал „вооруженный нейтралитет“…

Так же, как и в Аяне, пепеляевцы в Охотске с нетерпением поджидали прибытия парохода или шхуны, чтобы убраться восвояси. Отношения с Яныгиным у них снова испортились…»[40].

А весна уже входила в свои права, и белогвардейцы сильно забеспокоилась, боясь народного возмездия. Ведь с приходом весны и началом навигации в Охотск могут прийти и красные. Вскоре в окрестностях поселка начался обильный северный перелет гусей и уток, и белогвардейские офицеры, отупев от ничегонеделания, поголовно увлеклись охотой. Самая большая «дичь» попалась полковнику Худоярову и братьям Яныгиным, которые случайно повстречали в глухой тайге новоустьинского богача-якута, «главу» Якутского областного управления Сивцова, прятавшего в глухомани свое богатство. Они убили Сивцова и завладели его имуществом. Другие офицеры «охотились» на местных промысловиков-тунгусов, возвращающихся из тайги с богатыми трофеями. Не устоял перед соблазном и сам генерал Ракитин, который за три часа до появления бойцов Вострецова отправился в тайгу за дичью, а заодно и пображничать у знакомой молодухи в селе Резиденция.

ПОСЛЕДНИЕ ЗАЛПЫ

Генерал-майор Ракитин несомненно догадывался о выходе красного экспедиционного отряда. Тревожные запросы Владивостока были не единожды перехвачены Охотской радиостанцией, да и заокеанские хозяева, видимо, предупреждали об опасности. Расшифровать радиограммы враг, естественно, не смог, но Ракитин на всякий случай решил уведомить генерала Пепеляева о предполагаемом приближении судов красных. Но как это сделать? В Аяне радиостанции не было, а посылать связного за 300 километров по бездорожью не было смысла. И генерал решил воспользоваться паровым катером американской фирмы «Д. А. Холмс», который, правда, нуждался в ремонте.

Сделать это поручили группе рабочих во главе с мастером Василием Бозовым, который, догадавшись о назначении катера, привел его в полную негодность. Узнав о случившемся, Ракитин занялся Бозовым лично, а после долгих издевательств на допросе разрядил в него пистолет.

Это трагическое событие разыгралось в в Охотске 30 мая. Газета «Дальневосточный путь», описывая героический подвиг охотского рабочего, писала 2 августа 1923 года: «Мы считаем необходимым… увековечить память героя-рабочего Розова. Его имя должно стать известным трудящимся всей России. Его подвиг должен каждому напомнить о том, что нет силы больше, чем сила пролетарской солидарности».

А генерал-палач, очевидно, боясь возмущения народа, пишет пространный приказ, оправдывая свой поступок: «Единственный в Охотске катер принадлежит фирме „Д. А. Холмс“. В связи с происходящими в г. Охотске событиями, считая необходимым установление связи с командующим Сибирской добровольческой дружины ген.-лейт. Пепеляевым в наикратчайший срок вынужден использовать катер фирмы „Д. А. Холмс“, хотя бы в форме временной реквизиции такового. Катер этот перед выходом в море требовал капитального ремонта. По окончании ремонта кузова катера какой-то злоумышленник, узнав ближайшее назначение такового и желая затормозить дело связи, пытался столкнуть кузов в воду. А при ремонте машины катера, очевидно, также со злым умыслом было устроено так, что при пробном пуске машины произошел легкий взрыв и поломка некоторых частей ее, чем машина приводилась в полную негодность. Получив сведения об участии в этих злых делах мастера, чинившего эту машину, Бозова, я вызвал последнего к себе для объяснения. Бозов… начал наносить мне, генералу русской армии, оскорбления. Оставление, хотя бы временное, без наказания таких поступков, как поступок Бозова, могло бы повлечь за собою анархию в управляемом мною районе и, кроме того, легло бы на меня, как на генерала русской армии, позором.

В силу вышеуказанного, дабы пресечь подобные поступки, я вынужден был убить на месте Бозова, что я и сделал двумя выстрелами из револьвера, как шпиона и предателя в деле спасения Родины»[41].

Прошло время. Позывные из Владивостока продолжали будоражить эфир, но на них никто не отвечал. Генерал Ракитин и его воинство успокоились, надеясь, что экспедиционный отряд красных погиб во льдах…

На рассвете 5 июня красноармейцы окружили Охотск. С. С. Вострецов с группой красноармейцев, выбирая самые глухие закоулки спящего Охотска, незаметно подобрались к штабу белогвардейцев и бесшумно сняли часового. Вострецов в одно мгновение очутился в приемной штаба, где за широким столом дремал дежурный офицер. Не успел тот очнуться от тяжелой утренней дремоты, как дюжий моряк Демин лихо обезоружил его и затолкал в рот кляп. А Вострецов был уже в другой комнате с закрытыми ставнями. В темноте он нечаянно сбил графин со стола… Пусто… Налево еще комната… Вострецов в два прыжка оказывается там и при тусклом свете лампы видит спящего в постели белогвардейца.

— Попался, ваше превосходительство! — воскликнул Степан Сергеевич, схватив его за руку, чтобы связать.

Но белогвардеец, оказавшийся толстым и сильным, легко вырвался и стал лихорадочно шарить рукой под подушкой. Вострецов всем телом навалился на него, придавив вражескую руку с пистолетом. Завязалась борьба. Степан Сергеевич, совершивший перед этим тридцатикилометровый марш-бросок с отрядом, стал сдавать. Пепеляевец второй рукой попытался схватить его за горло.

— Демин, на помощь! — крикнул Вострецов.

Василий Демин тут же оказался у постели и с силой заломил руки белобандита. Вдвоем они связали пленного.

— С добрым утром, генерал Ракитин, — тяжело дыша, сказал Вострецов.

Но тот, кого назвали генералом, заикаясь ответил:

— Какой я генерал? Я штабс-капитан Александров.

И действительно, на генеральской постели почивал дежурный офицер, пользовавшийся большим доверием Ракитина.

Главный трофей дерзновенного налета на штаб состоял в секретных документах, которые очень пригодились Вострецову при ликвидации офицерской дружины Пепеляева. Кроме того, в подполье штаба и в нескольких кладовых было обнаружено награбленное белогвардейцами золото и пушнина[42], так необходимые стране для восстановления разрушенного войной хозяйства — у молодой Советской Республики на счету был каждый рубль. На генеральском столе в беспорядке были разбросаны десятки исписанных и перечеркнутых бумажек, на которых кто-то пытался расшифровать владивостокские радиограммы…

А на улице уже разгоралась перестрелка. Она началась неожиданно из-за того, что на красноармейские цепи неожиданно напоролся подгулявший офицер. Схватить его не успели, и он с криком бросился бежать. В ответ на его крик открыл огонь часовой, находившийся на церковной колокольне. Пришлось заняться им, но, прежде чем его сняли, он успел разбудить спящих. Сразу же определились два очага сопротивления: солдатская казарма и офицерские дома, расположенные на берегу реки Кухтуй, уже успевшей сбросить свой зимний ледяной покров.

Штурмом солдатских казарм руководил комбат С. П. Кузнецов. Открытая местность не позволяла подойти ближе к зданию, в котором укрылись белогвардейцы. Тогда группа бойцов во главе с командиром батальона бросились в атаку, но, потеряв любимого командира, красноармейцы залегли. Через несколько минут уже во главе со взводным Гурковым они вновь поднялись в атаку, которая Опять захлебнулась: в решающий момент были убиты командир взвода и несколько красноармейцев, тяжело ранен В. И. Лиханов.

Прибежав к самому опасному месту боя, Вострецов тут же оценил обстановку и приказал командиру взвода Николаю Доценко забросать казарму гранатами. Отряд красноармейцев блестяще выполнил задание. Десятки гранат полетели в большой деревянный дом, превращенный врагом в крепость. А когда развеялся дым после взрывов, из пустых глазниц-окон показались белые флаги. Около семидесяти белобандитов во главе с начальником гарнизона капитаном Михайловским и уполномоченным Дитерихса Соколовым, побросав оружие, сдались в плен.

Однако остальные офицеры с упорством обреченных продолжали сопротивляться. Они даже убили пленного унтер-офицера, который понес им приказ капитана Михайловского прекратить огонь.

При штурме офицерских казарм был ранен командир взвода С. А. Серов[43], тяжело ранен красноармеец Журавлев, убит командир отделения Федор Богомазов. О Сергее Серове газета «Красное знамя» писала позже: «Среди раненых — командир взвода т. Серов. Это один из героев Красной Армии. Он шахтер Донецкого бассейна. Ему теперь 31 год. Еще в 1918 году по собственному почину организовал отряд из 50 человек для борьбы с нахлынувшими в то время на юг России немцами. Потом он сражался за Советскую власть с Махно. А когда формировалась Красная Армия, один из первых вступил в ее ряды. Он сражался с войсками Деникина, Колчака и на пути к Владивостоку и далее на Камчатке. Он был ранен 16 раз. Теперь т. Серов тяжело ранен в левую ногу и ему предстоит, по словам врачей, тяжелая операция»[44].

Через несколько дней во Владивостоке бесстрашный командир скончался.

В этом же номере газеты описывался подвиг политрука Ефимова, который в бою за Охотск, подвергая свою жизнь смертельной опасности, поспешил на помощь попавшим в беду молодым необстрелянным красноармейцам и спас их.

— Иначе быть не может: сам погибай, а товарища выручай, — говорил потом политрук Ефимов, получая высокую награду — орден боевого Красного Знамени.

Чудом остался жив заместитель командира экспедиционного отряда Б. А. Погребов, лично руководивший штурмом офицерских казарм: вражеская пуля разбила бинокль, не задев храброго командира…

Бой продолжался. И лишь только после того, как к офицерам послали еще одного парламентера и тот наконец убедил пепеляевцев сдаться, бой утих так же неожиданно, как и начался[45]

Проголодавшиеся красноармейцы обнаружили в офицерской кухне большой котел каши с маслом. Заботливый повар приготовил ее для придирчивых господ офицеров, но на этот раз каша стала трофеем освободителей и была немедленно разделена по котелкам.

Успех Охотского боя, как и всей Охотско-Аянской экспедиции, решили коммунисты. Помощник военкома И. А. Чупрынин пишет в своих воспоминаниях: «Коммунисты сыграли большую роль в разгроме банды генерала Пепеляева. Во всякой войне успех боя обеспечивается состоянием бойцов. Коммунисты своим личным примером мужества создавали боевой дух у беспартийных, вселяли в них уверенность в победу.

Коммунисты всегда были впереди, на самых трудных и опасных участках. Когда отряд Вострецова ворвался в Охотск, завязался ожесточенный уличный бой, белобандиты открыли сильный оружейный и пулеметный огонь по нашему отряду, преграждая ему путь вперед. Тогда наш комиссар Пшеничный крикнул: „Коммунисты и комсомольцы, вперед!“ За ним поднялся командир 1-го ударного батальона коммунист Кузнецов, крикнув на ходу: „Вперед, за мной, товарищи!“ Рядом с ним бежал политрук роты Ефимов, увлекая не только коммунистов, но и весь батальон»[46].

Население Охотска, разбуженное выстрелами, с восторгом встречало своих освободителей. Женщины спешили чем-нибудь накормить красных бойцов, а когда привезли муку с пароходов, они стали печь хлеб для экспедиционного отряда. Красноармейцы давно уже не ели такой свежий и душистый хлеб, выпеченный в русской печи. И какой же вкусной показалась им пресная вода! Больше недели пили бойцы солоновато-горькую талую воду. Только больные получали на день пол-литра пресной воды.

Жители Охотска были явно удивлены тем, что у Советской власти есть хлеб. Оказывается, пепеляевцы все время пытались вдолбить им мысль, что у большевиков нет хлеба и Советы вот-вот погибнут от голода. Когда же многим беднякам хлеб и другие продукты начали отпускать бесплатно или в кредит, никто не мог поверить в это. «Но еще больше жители побережья удивлялись доступным ценам, которые в несколько раз были ниже, чем у купца Деушева, американской фирмы „Холмс“ и у других русских и иностранных спекулянтов. Так мы сразу нанесли удар по частному капиталу»[47], — вспоминал Е. С. Нагорнов. Действительно, местные жители по существу лишь впервые узнали настоящие цены привозимых в уезд продуктов и промтоваров.

Свидетель и участник тех давних событий, старожил поселка Г. А. Хромов писал в одной из своих статей: «Помню, как выглядел Охотск в этот незабываемый день. Велика была радость жителей, узнавших о своем освобождении. Встречали и, как могли, благодарили уставших бойцов и командиров. Незабываемое оживление до поздней ночи царило на улочках поселка»[48]. Всем хватало общественных дел: мужчины с небывалым энтузиазмом выгружали с пароходов продукты питания и промышленные товары, женщины готовили пищу для красноармейцев, стирали белье, а командование экспедиционного отряда тут же начало налаживать новую революционную власть.

Едва утих бой за Охотск, как чекист Сергей Иванов по приказанию Вострецова разыскал семью Василия Бозова, расстрелянного Ракитиным. Комиссар Пшеничный приказал обеспечить семью отважного рабочего продуктами питания на несколько месяцев вперед, а впоследствии добился для нее государственной пенсии. Сразу начала свою работу особая комиссия во главе с чекистом В. А. Болярским по расследованию преступлений белогвардейцев в Охотском уезде, и население его охотно оказывало посильную помощь в этой работе.

Однако красноармейцам некогда было торжествовать победу. Бойцы особой 7-й роты во главе с комбригом Погребовым пошли «охотиться» за генералом Ракитиным. Вечером 5 июня на двух кунгасах, буксируемых катером, отряд по приливу двинулся вверх по реке Кухтуй. Красноармейцы высадились на правом ее берегу в двух верстах от села Резиденция, насчитывающего с десяток ветхих домиков. Катер с кунгасами ушел в Охотск, а бойцы, окружив село, тщательно осмотрели все домики, но генерала не нашли. Решили обследовать окрестности и… командир отделения, бывший приморский партизан Ельницкий минут через 30 привел из зарослей стланика здоровенного бородатого детину — генеральского денщика Жеребцова. Он-то и рассказал, что генерал Ракитин находится в двух верстах на островке. Красноармейцы во главе с командиром отделения Шевченко на лодках поплыли туда.

Но где же генерал? Не оказалось его и на острове. Красноармейцы нашли здесь только перевернутую лодку и палатку, в которой ночевали «охотники». Оказывается, генерал с адъютантом, обеспокоенные долгим отсутствием Жеребцова, на всякий случай по отливу перебрались на правый берег и притаились в небольшом редком лесочке. Тут их и обнаружили. Генерал, увидев красноармейцев, растерялся и как-то сразу обмяк, а потом устроил истерику. Он исступленно стал кричать адъютанту, чтобы тот немедленно стрелял. Сам он вертел в руках браунинг, как бы не зная, что с ним делать… Потом вдруг стал целиться в высокого молодого красноармейца… Но Шевченко требовательно приказал:

— Бросай игрушку, генерал! Доигрался и так до ручки… Сдавайся!

Ракитин вяло опустил руку, как-то бессмысленно посмотрел на адъютанта, а потом мгновенно несколько раз выстрелил себе в грудь.

Капитан (адъютант) не бросился к генералу, а покорно поднял руки. Шевченко мигом очутился возле генерала и вырвал у него оружие, так как тот еще был в силах стрелять. Когда красноармейцы подошли к нему и стали перевязывать раны, он очень удивился, а потом, когда утихла боль, пытался расспрашивать о Владивостоке, о жизни в далекой России… Похоже было, что Ракитин вдруг понял бессмысленность покушения на свою жизнь. Но было уже поздно. Задавая очередной вопрос, он неожиданно затих. Навсегда.

Денщик и адъютант подняли труп своего генерала и под конвоем красных бойцов понесли в Охотск.

Второй отряд красноармейцев под командованием ротного командира Матвея Котова прочесывал тайгу в поисках банды братьев Яныгиных. Пятого июня, переправившись через Кухтуй, бойцы Котова ворвались в село Булгино (в кармане политрука отряда Кузьмы Кошелева лежал ультиматум Вострецова о немедленной капитуляции), но бандиты, услышав звуки боя в Охотске, скрылись в тайге. Несколько дней искали красноармейцы врага и вернулись.

А бандиты, ограбив эвенов в глухом стойбище Арка, что расположено в ста верстах от Охотска, направились к морскому берегу, надеясь захватить пароход и бежать в Японию. Когда красноармейцы отряда Котова узнали об этом, то прислали к Вострецову целую делегацию, которая просила командующего именно им поручить ликвидацию белогвардейской банды. Тем более, что Вострецов решил оставить в Охотске небольшой отряд. Они понимали, что борьба с хитрым врагом предстоит очень трудная. Банда уже больше трех лет хозяйничает на побережье, не подчинившись даже генералу Ракитину. Начальником штаба у капитана Яныгина долгое время был полковник Авдюшев, убитый в Оле бойцами Григорьева, а потом на службу к нему перешел пепеляевский полковник Худояров. Отряд состоял в основном из богатых якутов, хорошо знавших тайгу, и это делало его поистине неуловимым.

К. Ф. Кошелев в своих воспоминаниях пишет: «Оставшаяся неразбитой группа белогвардейцев ушла в тундру по стойбищам тунгусов. Открытого боя они не принимали. Пытались восстановить тунгусов и местных камчадалов против воинов Красной Армии, вели агитацию против нас, устраивали провокации, терроризируя местное население, обвиняя в этом Красную Армию…

Спустя некоторое время к нам явился тунгусский князец Громов со своим многочисленным родом, предъявил медали многих русских царей за верную службу и попросил защиты от белых банд, грабивших, забиравших оленей и транспортных собак. С прибывшими тунгусами мы быстро нашли общий язык… хорошо угостили их обедом, дали около сорока ружей с боеприпасами…»[49] для защиты от яныгинцев.

Эвены были очень удивлены этому подарку: белогвардейцы всегда отбирали у них оружие и боеприпасы, боясь, что оно будет повернуто против них, а новая власть сама дает оружие, чтобы они могли защищаться от грабителей. «Значит, красные бойцы на их стороне и им надо помочь прогнать белых офицеров-грабителей», — рассуждали они.

Красноармейцы действительно были сильны поддержкой трудового народа, сильны своей ненавистью к подлым грабителям. Добровольно остались на побережье герой охотского боя Николай Доценко, рядовой Михаил Кочетов и другие. Красноармеец Кочетов воевал с 1918 года в Приамурье и в Приморье, штурмовал Волочаевку, брал Владивосток. Теперь, когда война заканчивалась, он принял твердое решение: как только выловит всех до одного врагов Советской власти на побережье, то начнет строить новую жизнь на освобожденной земле. Очень ему понравился Север с его неповторимой красотой, и он решил после демобилизации остаться в Охотске жить и работать. Круглый сирота нашел здесь свой дом и родных людей.

В это время на рейд Охотска подошли корабли «Ставрополь» и «Индигирка», оставленные Вострецовым вне видимости городка. Командующий судами Н. Н. Азарьев в своем донесении писал: «Пятого июня… в 14 часов 30 минут пришли на рейд гор. Охотска, где получили сведения, что нашими доблестными войсками в 5 час. утра взят город Охотск. Наши потеряли 6 убитых, 15 раненых… По приходе в Охотск я отправился на берег к тов. Вострецову, где принес мои поздравления от имени флота с взятием Охотска. 6 июня стоим на рейде Охотск. Рейд чист от льда, только на зюйд виднеются громадные ледяные поля, которые то придвигаются, то уходят далее в море… По словам жителей, лед только 5–6 дней тому назад разошелся, а был крепкий, не тронутый, так что белые никак не ожидали нашего прихода. Старожилы говорят, что это первые корабли на их памяти, которые так рано пришли в Охотск. В 12 часов состоялись похороны героев, погибших при взятии Охотска. В 18 часов получили приказание т. Вострецова идти на другой день в селение Иню…»

Ушел в Иню с отрядом красноармейцев сам военком Пшеничный, перед которым Вострецов поставил задачу: ликвидировать остатки белогвардейцев и провести выборы волостного ревкома. Бойцы готовились к новой схватке с врагом — в Ине долгое время свирепствовала банда правого эсера Сентяпова. Но, словно предчувствуя грядущее возмездие, с наступлением весны бандиты ушли в низовья Колымы.

Вечером б июня, за день до отхода отряда Пшеничного в Иню, С. С. Вострецов сообщил во Владивосток и в Читу о том, что экспедиционный отряд благополучно достиг Охотского побережья и разгромил отряд генерала Ракитина. А 9 июня была получена ответная радиограмма из Читы, в которой говорилось о немедленном возвращении «Ставрополя» в бухту Золотой Рог, так как он должен идти с продовольствием на Колыму. Жаль было Степану Сергеевичу расставаться с отважным капитаном Миловзоровым и с его замечательным экипажем, но приказ есть приказ… Во второй телеграмме Уборевич поздравил экспедиционный отряд со взятием Охотска.

Однако сам С. С. Вострецов не был доволен исходом Охотского боя. Он всегда побеждал «малой кровью», а тут не удалось предотвратить гибели шестерых красных бойцов и командиров. Недоволен был Вострецов и самоубийством генерала Ракитина, которого хотел использовать для мирной ликвидации банды Пепеляева. Правда, роль эту впоследствии неплохо выполнил подполковник Варгасов, плененный в Охотске.

В полдень 10 июня вернувшийся из Ини П. М. Пшеничный созвал охотчан на общее собрание. Он рассказал им о сущности Советской власти, а потом объявил, что председателем уездного ревкома назначается бывший командир роты пеших разведчиков Евгений Сергеевич Нагорнов. Охотчане попросили рассказать о нем подробнее, и Петр Митрофанович остановился на биографии председателя ревкома. «Родился Нагорнов в 1899 году, — говорил он, поглядывая на смутившегося командира, — в восемнадцатом ушел добровольцем в Красную Армию… Освобождал от врагов Саратов, Пермь, Ижевск, Казань, Царицын, Хабаровск и многие другие города. Сражался против Колчака, Деникина, Дитерихса и прочих царских генералов. Словом, наш человек — председатель уездного ревкома… Принимайте, не пожалеете…»

В состав ревкома вошли помощник комроты Котов, политрук Кошелев. От общественности Охотска жители избрали в ревком Корюкина, Ведяева и Прокопьева, не только хорошо знавших якутский и эвенский языки, но и пользовавшихся полным доверием граждан городка. Причем участник Гражданской войны на побережье Герасим Николаевич Корюкин был избран членом-секретарем ревкома.

Для Евгения Сергеевича Нагорнова многое в «ледовом походе» было неожиданным. Он член партии с 1919 года, участник Волочаевской битвы, награжденный Блюхером серебряным кубком, вдруг был назначен помощником заведующего военно-торговой экспедицией! Из-за этого он не смог участвовать в освобождении Охотска и Аяна, так как вынужден был заниматься своими прямыми обязанностями. Как завидовал он тем, кто пошел громить банды генерала Ракитина и Пепеляева, ради чего они сорок нелегких дней пробивались сквозь льды! Разве мог он знать, что ему еще не раз придется сражаться с охотскими белогвардейцами. Так же неожиданно он был теперь назначен и председателем уездного ревкома, оставаясь помощником заведующего военно-торговой экспедицией. Трудновато было совмещать эти две важные должности.

С чего начать, у кого просить помощь? Всестороннюю поддержку оказал комиссар Пшеничный. При его активном участии были избраны волостные ревкомы в поселках Пня и Новое Устье, а при уездном ревкоме созданы отделы: хозяйственный, связи, труда, народного образования и здравоохранения.

На первом же заседании ревкома было решено отпустить пленных якутов, примкнувших к отрядам Ракитина и Яныгина по своей политической темноте. Многие из них стали потом страстными агитаторами Советской власти и помогали ликвидировать яныгинскую банду. Ревком на русском, эвенском и якутском языках выпустил ряд воззваний к населению Охотского уезда с разъяснением сущности Советской власти. Затем 25 и 26 июня была проведена уездная беспартийная конференция. Прошла она с большим успехом и сыграла важную роль в разъяснении и становлении Советской власти на Охотском побережье[50]. Красноармейцы гарнизона создали в Охотске партийную и комсомольскую организации, в также милицию для охраны революционных завоеваний.

Но враги не сложили оружие. После ухода экспедиционного отряда в Аян, недобитые белогвардейцы несколько раз пытались уничтожить гарнизон, ликвидировать членов ревкома. По ночам на улицах Охотска раздавались выстрелы. Особенно смелели враги с появлением у берегов японских кораблей. Однако во всех случаях ревком действовал смело и решительно.

16 июня на Охотском рейде бросило якорь японское судно «Кобе-Мару», которое с таким нетерпением ожидал Пепеляев, чтобы бежать за границу. Пароход был тут же задержан ревкомом. И предлог был серьезным: владелец судна Танака не выплатил населению Охотска деньги за рыбу, сданную в 1922 году. 3 июля из Японии пришла шхуна «Михаил», доставившая на побережье различных товаров на сумму в 25 тысяч золотых рублей, принадлежавших торговцу Деушеву. Шхуна была немедленно реквизирована, так как, по словам капитана Дудника, Деушев собирался продать судно японцам. Моряки с воодушевлением водрузили на корабле красный флаг.

БРОСОК НА АЯН

В Охотске экспедиционный отряд пробыл всего шесть дней. Красноармейцы не только отдыхали после сорокадневного и чрезвычайно опасного похода во льдах, но и тщательно готовились к броску на Аян. Моряки тоже не знали отдыха — заделывали пробоины, наводили порядок на кораблях. С помощью охотских радистов им удалось починить рации и на «Ставрополе» и на «Индигирке». Недостающие радиочасти и батареи питания нашлись в Охотске. До 1920 года здесь была сильная трехмачтовая радиостанция, но при отходе наших отрядов в Якутск ее пришлось взорвать, а наиболее ценные части спрятать в тайге. Теперь они были извлечены из тайников и перенесены на корабли.

Для командующего отрядом С. С. Вострецова эти шесть дней были не менее напряженными, чем все предыдущие дни морского пути. Степан Сергеевич вместе с П. М. Пшеничным и другими командирами отряда много часов проводили над картой, разрабатывая окончательный план разгрома аянской группировки. Командующий и комиссар лично допросили почти всех пленных солдат и офицеров. Их интересовало буквально все: вооружение, питание, моральное состояние пепеляевцев. Допрашиваемые, желая искупить свою вину, рассказывали о своих аянских знакомых все. Очень охотно помогало командованию и местное население. В поселке Булгино нашелся хороший проводник — эвен, отлично знающий охотскую тайгу. Он согласился провести красноармейцев в Аян по малоизвестным таежным тропам. Вечером 9 июня Вострецов издает приказ:

«Для охраны и водворения спокойствия в г. Охотске и его окрестностях, вылавливания одиночных бандитов приказываю:

а) Комбату-1 тов. Иванову: — сформировать отряд, коему именоваться Охотским экспедиционным отрядом. Комэкспедотряда назначаю помкомроты-1 тов. Котова, военкомом — политрука 8-й роты тов. Кошелева, комвзводы — Хромов и Доценко. В отряд должен войти взвод, находящийся в районе д. Булгино, для ликвидации банды капитана Яныгина. Этому взводу, ликвидировав банду… возвратиться в город Охотск, где и войти в состав гарнизона… Отряд будет оставаться до сентября месяца сего года, к какому времени за ними будет выслан пароход из Владивостока. Комотряда принять в свое подчинение один пулемет из пулькоманды.

б) Начпулькоманды тов. Горбачеву: — выделить один пулемет в составе 7 пулеметчиков и одного начпулемета и передать в подчинение комотряда тов. Котову, каковые останутся в Охотском гарнизоне.

в) Завхозу тов. Панову: — снабдить отряд, оставляемый в г. Охотске, продуктами на три с половиной месяца, выдать патрон по 250 штук и 3500 в запас. Оставить 4 лошади из числа трофейных и одну двуколку с запряжкой. Выдать дополнительно по одной паре белья на человека и удовлетворить отряд жалованьем за июнь, июль, август и сентябрь месяцы.

г) Старврачу т. Корсакову: — выделить для отряда одного лекпома с 4-месячным запасом медикаментов»[51].

Получив этот приказ, комбат Иванов сформировал отряд из 60 добровольцев, которому впоследствии удалось блестяще выполнить задание командования.

11 июня 1923 года Вострецов пишет новый приказ (№ 7) по экспедиционному отряду, в котором предлагает капитану «Ставрополя» П. Г. Миловзорову и заместителю командующего судами И. И. Вологдину прибыть во Владивосток не позднее 21 июня. Своему заместителю т. Погребову он приказывает отобрать больных и раненых, не способных к трудному переходу на Аян, для возвращения во Владивосток.

Отряду Погребова поручалось конвоировать пленных белогвардейцев. Всего возвращалось обратно 160 красноармейцев[52].

Остальные же, погрузившись на борт «Индигирки», направлялись в Аян. В этот же день (11 июня в 2 часа 35 минут), обменявшись прощальными гудками, корабли легли каждый своим курсом. А на берегу долго еще толпились якуты и эвены, оставшиеся в Охотске красноармейцы и приветливо махали шапками и буденовками вслед уходящим судам.

Светило яркое летнее солнце, грелись в его ласковых лучах зеленовато-изумрудные воды Охотского моря. Медленно накатывались на берегах гладкие спокойные волны. Пароходы, оставляя за собой облака черного дыма и постепенно уменьшаясь, скрылись за горизонтом.

«Ставрополь» прибыл во Владивосток утром 20 июня, а уже через месяц капитан П. Г. Миловзоров повел корабль в новый — колымский рейс. В трюмах его находилось 235 тысяч пудов хлеба, чая и других товаров (на сумму 150 тысяч золотых рублей) для голодающего населения Колымы. В каютах парохода расположились 50 красноармейцев Забайкальской дивизии во главе с венгерским коммунистом Эрнестом Георгиевичем Светецем и комиссаром Владимиром Захаровичем Романовским. Бойцы направлялись на Колыму, чтобы добить остатки белых банд.

Собственно, колымский рейс «Ставрополя» можно назвать продолжением Охотско-Аянской экспедиции. Капитан П. Г. Миловзоров выполнил свою задачу, избавив колымчан от голода (продовольствие на Колыму не завозили с 1919 года), а отряд Светеца разгромил банды полковника Шулепова и поручика Деревянова. В одном из боев 1925 года погиб командир отряда, славный сын Венгрии Э. Г. Светец, награжденный орденом Красного Знамени. Комиссар отряда В. 3. Романовский, избранный позже председателем исполкома Колымского окружного Совета, также был награжден орденом Красного Знамени. Впоследствии В. 3. Романовский успешно служил в Красной Армии и получил звание генерал-полковника.

«Наконец-то дождалась Колыма восстановления советского строя и избавилась от ига белой офицерщины, — писала среднеколымская газета „Заполярная жизнь“ 15 октября 1923 г. — Наконец-то мы можем свободно вздохнуть и с рвением приняться за работу по налаживанию того, что вконец разрушено белыми проходимцами, несшими с собой насилие, убийство и грабеж…»

Во Владивосток «Ставрополь» возвратился только 22 октября. Его рейс на Колыму обошелся Советскому государству более чем в 214 тысяч рублей.

Рейс «Индигирки» с отрядом Вострецова тоже не был легким. Больше суток пароход пробивался во льдах и на рассвете 13 июня бросил якорь в Алдомской бухте. Десант решено было высадить здесь, иначе к Аяну незаметно не подойти.

Первым отправился на берег взвод разведчиков Н. Д. Овсянникова. Шлюпка с бойцами прошла почти половину пути, когда те увидели странное зрелище на обрывистом берегу: группа людей с небольшого возвышения вела залповую стрельбу по неизвестной цели. Красноармейцы растерялись… А тут еще старая шлюпка дала течь… Попробовали вычерпывать — вода прибывала быстрее. Момент создался критический, тем более что некоторые бойцы не умели плавать. Да и куда уплывешь в ледяной воде при полном боевом снаряжении?

Разведчики приуныли, но с надеждой посматривали на командира. А ему хоть бы что — ни один мускул не дрогнул на лице. Спокоен. Смотрит ясно и твердо, подбодряя бойцов:

— Поднажмем, ребята! Нам ведь немного надо… Только бы за кусочек берега зацепиться.

Поднажали. Стали готовиться к бою… И напрасно. Люди на берегу оказались мирными охотниками-эвенами, промышлявшими в прибрежных скалах нерпу.

В 2 часа дня приступили к высадке десанта. За шесть часов на трех кунгасах на берег было доставлено 476 красноармейцев и три лошади. На первом кунгасе ушел с бойцами помощник командира экспедотряда Безродный. Руководил высадкой десанта сам Вострецов.

Из разбора штабных документов, из допроса пленных у Степана Сергеевича сложилось более или менее полное представление о противнике. Но если командиру надо лишний раз удостовериться в правильности своего плана, свежие данные не помешают. И разведчики Николая Овсянникова не теряли времени зря. Перекрыв все тропы, они перехватили и уже доставили Вострецову аянского священника, который объезжал свой приход. Истово крестясь, икая от страха, поп выложил все, что ему было известно о Пепеляеве, с которым был на короткой ноге и часто просиживал ночи напролет за картишками. Он рассказал, что Пепеляев разделил свой отряд на две части: одна в составе трех рот, эскадрона и комендантского отряда расквартирована в Аяне, а другая — в восьми верстах в поселке Уйка.

Вострецов хорошо понимал свое преимущество — внезапное нападение и в возможность разгрома группировок противника поодиночке. В корректировке плана помог и священник. В донесении Фельдману Вострецов писал: «Около 21 часа (13 апреля. — А. Ф.) был задержан едущий из порта Аян на 10 оленях аянский священник, каковой объезжал свой приход. Он сообщил, что генерал Пепеляев прибыл из Нелькана 17.V-23 г. Отряд в количестве приблизительно около 400 человек, из них 50 % офицеров… все вооружены разным оружием, но большинство русскими винтовками. Какое количество имеется патрон — не знает. В продовольствии нуждаются: хлеба выдают один фунт. Строят кунгасы, на которых хотят куда-то плыть. В общем вывел заключение, что противник, если нас обнаружит, окажет упорное сопротивление, так как мой отряд в численном отношении превышает намного, но мое преимущество: внезапность и возможность бить их по частям, то есть сначала порт Аян, а потом уже поселок Уйка»[53].

Рассказ священника подтвердили два эвенка, которых вскоре доставили разведчики Николая Овсянникова. Они совсем недавно были в Анне и довольно хорошо говорили по-русски. Один из них вызвался провести отряд малоизвестной тропой.

В ночь на 14 июня красноармейцы были подняты по тревоге. На востоке уже угадывалось наступление нового дня. Бойцы схватились за винтовки, чтобы отразить внезапное нападение врага, но командиры отдавали приказы удивительно спокойно. После того как экспедиционный отряд был выстроен, бойцам был объяснен порядок продвижения по тайге, поставлены перед каждым взводом четкие задачи, выделены дозорные, а главное — люди были подбодрены перед трудным таежным переходом. Каждый боец получил трехдневный запас питания, по 200 патронов и 2 гранаты.

Было холодно, ударил мороз… И вот в три часа ночи прозвучала команда: «Вперед!»

Отряд с двумя проводниками выступил в поход, который стал продолжением беспримерного в истории «ледового похода». Шли медвежьими тропами, натыкаясь на кочки и проваливаясь в глубоком снегу. Июньский снег в горах даже бывалые северяне считают непроходимым, а ведь красноармейцы несли на себе оружие, боеприпасы и продукты питания. Самый тяжелый груз — пулеметы и боеприпасы к ним — несли на своих боках лошади.

Вместе со всеми почти весь путь шел Степан Вострецов, взвалив на плечо ствол пулемета. На его белокопытном гнедом коне сидел красноармеец, вывихнувший ногу. Лошади постоянно увязали в рыхлом снегу, скользили на наледях и часто падали. Красноармейцы бросались на помощь животным. С. С. Вострецов, с детства любивший лошадей, вместе со всеми помогал поднимать их. А чтобы они не угодили в пропасть, красноармейцы страховали животных по бокам при помощи веревок.

Труднейшим испытанием был этот марш для заядлых охотников: стрелять в диких уток, гусей и других пернатых, которые ежеминутно десятками вылетали из-под ног, было строжайше запрещено. Не разрешалось разводить костры, громко разговаривать. Шли днем и даже ночью, делая непродолжительные привалы, и все-таки в первый день прошли только 25 верст, так как каждый метр ужасного пути брали с трудом.

Впереди еще десятки верст пути. Кругом серый снег, густой туман. Снежная даль, кажется, плывет навстречу, и конца ей не видно. Однако, проваливаясь в рыхлом снегу, красноармейцы перекидывались шутками, но было совсем невесело… Холодный ветер прохватывал с головы до ног, одолевала усталость. То один, то другой, проваливаясь в снежные ямы, или ослабев и присев «на минутку», тут же засыпал. Их поднимали, подбадривали, и они шли и шли.

15 июня экспедиционный отряд преодолел почти 30 километров. Этот переход был омрачен тем, что пропали без вести два бойца. Всю ночь и весь день красноармейцы жили надеждой, что они догонят, придут.

Вечером на привале Вострецов обходил отдыхающих бойцов: то прикажет повернуться на другой бок, чтобы не замерзнуть, то просто поговорит о житейских делах, о семье и хозяйстве. Побеседует несколько минут, и уже веселее становится на душе красноармейца.

В другом месте задушевный разговор с бойцами ведет военком Петр Пшеничный. Вокруг беседующих собрались многие, и, несмотря на усталость, люди спать не спешат, слушают, задают вопросы. Впоследствии, уже после окончания похода, комиссар Петр Пшеничный писал: «Дорога была тяжелой, приходилось идти без тропинок, взбираться по крутым сопкам, часто по колено в снегу, иногда по топким болотам, переходя вброд бесчисленные реки и ручьи. Шли, не щадя себя, по 12 часов в сутки. В первый день было пройдено 25 верст, во второй — около 30, а на третий день, в полдень мы уже вышли к устью реки Нечая. Отсюда до Анна считают 10 верст»[54].

16 июня выступили в путь в 4 часа утра (ночью снег и почва немного подмораживались), а через некоторое время разведчики обнаружили у реки Нечая отряд подпоручика Рязанского. Этот отряд генерал Пепеляев хорошо вооружил — он должен был взаимодействовать с бандой Артемьева против красных отрядов[55].

Белая группировка была ликвидирована без единого выстрела. Степан Сергеевич сам возглавил операцию, выделив для этой цели 3-й батальон. И все же часть бандитов, без оружия и продовольствия, успела скрыться в тайге. Вострецов опасался, что они могут предупредить Пепеляева, поэтому красноармейцы, не жалея сил, продолжали свой тяжелый путь.

В пяти верстах от Аяна разведчики из отряда комбата Дмитрия Иванова захватили еще двух офицеров, которые убедили Вострецова в том, что Пепеляев ничего не знает о красном отряде и не подозревает об опасности. Один из них — капитан Занфиров (бывший начальник штаба у Коробейникова), обиженный чем-то генералом Пепеляевым, подробно рассказал Вострецову о расположении белогвардейского отряда в Анне. По его словам, у Пепеляева насчитывалось около 430 солдат, что на тропе, ведущей в Аян, никаких застав и караулов нет и только на высоких сопках имеются наблюдатели за морем, которые видят почти за сорок миль. Пепеляев так верил «всевидящим» наблюдателям, что в самом Аяне оставил всего один пост у складов на берегу моря, да по ночам по поселку бродили пьяные патрули.

Ночь перед наступлением выдалась влажная. Туман, словно хорошая дымовая завеса, заполнил распадки. На последнем привале, перед броском на Аян, в глухом урочище коммунисты собрались на партийное собрание, чтобы еще раз обсудить план разгрома дружины Пепеляева. Собрание открыл военком Пшеничный, подчеркнувший место и роль коммунистов в предстоящей операции. Потом с небольшим сообщением выступил Степан Вострецов.

Выступающих в прениях было немного, и собрание продолжалось всего полчаса. Агитировать и убеждать бойцов, а тем более коммунистов, не было необходимости: они сами горели желанием как можно скорее покончить с пепеляевщиной.

Преодолев какую-то высокую сопку, красноармейцы стали спускаться к Аяну. Отсюда, по рассказам пленных, лежало два пути: один по хорошо укатанной, совершенно открытой дороге, другой — через сопку, поросшую кустарником и лиственницей, со спуском прямо к землянкам белогвардейцев. Вострецов предпочел второй путь, так как был он скрытен, короток и давал возможность сохранить силы бойцов.

КАПИТУЛЯЦИЯ

Что представлял из себя тогдашний Аян? Два десятка деревянных домов, зажатых между морем и голыми в это время года сопками. Над низенькими домами чуть возвышались деревянная церковка и купеческая лавка. Пепеляевским «братьям», нагрянувшим вдруг на это тихое селение, не нашлось жилья. Пришлось срочно строить землянки, натягивать утепленные палатки. Однако для генерала и его штаба нужно было кое-что получше. Нашлось… силой реквизировали самый большой деревянный дом.

Пепеляев, будучи опытным военачальником, понимал, что красные не оставят его в покое, и готовился к худшему, если в ближайшие дни их не заберут японские или американские корабли. Однако тайная мысль — большевики не достанут их в такой глуши — убаюкивала, расслабляла. Тревогу приносил лишь радиоприемник, улавливавший волны Парижа и Лондона. Оттуда, далекой оказией, узнал Пепеляев о неких пароходах, вышедших в Охотское море.

В приказе от 12 июня 1923 года Пепеляев писал: «Охотское море очистилось ото льда. На этих днях очистится ото льда Аянская бухта. Пароход красных под литерой „ЗД“ курсирует где-то около Охотска, так как красные дают радиограммы из Петропавловска с адресами „Охотск“. Сведений о занятии Охотска красными нет (очевидно, пароход на пути к Охотску).

4 июня японский пароход „Кобе-Мару“ вышел из Хакодате на Петропавловск и далее в Охотск и в порт Аян[56]. 12 июня из Владивостока должен выйти в Охотск пароход „Томск“. Таким образом, сложившаяся обстановка допускает полную возможность появления в течение этих дней парохода красных, несомненно, с экспедиционным отрядом в порту Аян. Но не исключена возможность прибытия первым в порт Аян и японского парохода.

В случае прибытия советского парохода я решил не допускать высадки десанта в районе порта Аян и поэтому приказываю полковникам Сайфулину, Рейнгардту и Сивко с тремя ротами занять высоты и не допускать высадку красных в районе бухты.

Командирам частей объявить своим подчиненным, что красные могут прислать максимум два парохода для действия против нас. Местность здесь для высадки труднодоступная, и поэтому мы при нашей стойкости и сплоченности легко можем опрокинуть красных с берега в море. Это нам нужно сделать во что бы то ни стало, так как за пароходом красных возможно прибытие японских или английских пароходов»[57].

Аян и в самом деле представлял из себя благодатную для обороны позицию. Расположив на сопках десяток пулеметов, Пепеляев мог взять наступающего противника под перекрестный огонь.

И все-таки известный белогвардейский стратег ошибся. По его замыслу красные почему-то должны были обязательно высаживаться у самого Аяна, на виду у белых. Впрочем, на другой день Пепеляев в новом приказе потребовал от своих «братьев» быть готовыми на всякий случай к отступлению в сторону Чумикана. В связи с этим почти половину отряда он направил в поселок Уйка строить кунгасы и лодки. Так генерал, ничего не подозревая, допустил еще одну ошибку, распылив силы своей «дружины».

«Ввиду того, — пишет в приказе Пепеляев, — что не исключена возможность перехода к бухте Лантарь и Чумикану пешим порядком, приказываю теперь же подготовиться к длительному походу, для чего сформировать вьючный олений транспорт и подготовить в Уйке подвижной продовольственный склад»[58].

Это было последнее распоряжение Пепеляева.

Пока генерал разрабатывал стратегические планы разгрома красного десанта и ждал японских спасителей, отряд Вострецова в ночь с 16 на 17 июня окружил Аян. В полевой сумке командующего уже лежал заранее составленный ультиматум Пепеляеву:

«Предупреждаю Вас и полагаю, что Вам известна за пять лет крепость красного бойца. И всякое ваше сопротивление с оружием в руках будет мною раздавлено, как мыльный пузырь. Я располагаю достаточной военной силой, чтобы уничтожить неподчинившихся рабочим и крестьянам. Вы из Аяна и его окрестностей не выведете своих подчиненных, если будете сопротивляться. И пролитая кровь будет на Вашей совести, а не на моей, так как настоящее письмо пишу от всего сердца и совести»[59].

Однако дело обошлось без ультиматумов и парламентеров. Не было вручено адресату и письмо охотских пленных солдат своим аянским «братьям», в котором белогвардейцы предлагали аянскому гарнизону капитулировать без боя. «В Охотске, — писали они, — не предоставилась возможность предотвратить столкновение и своевременно выяснить, с кем имеем дело, в результате взаимные и никому не нужные жертвы… Можем засвидетельствовать, что в основании всех действий и отношений к нам положен закон республики, равный для всех, даже после того, что случилось, то есть взятия нас после сопротивления»[60]. Это письмо должен был передать Пепеляеву подполковник Варгасов, плененный в Охотске.

Неизвестно[61], показывал ли Степан Сергеевич эти документы белогвардейцам, но они характеризуют его как полководца, умеющего побеждать без лишнего кровопролития, как человека пролетарского гуманизма. Кто-кто, а Вострецов, прошедший всю Гражданскую войну от Волги до Тихого океана, от простого солдата революции до командира дивизии, прекрасно понимал, что даже в офицерской банде Пепеляева есть раскаявшиеся люди. Вот почему он категорически запретил расстреливать пленных, да и вообще вести бесцельный огонь.

Экспедиционный отряд был разделен на две части. Первый батальон во главе с Безродным и Пшеничным окружил палатки и землянки противника. Во главе третьего, который должен был захватить штаб и офицерские дома, пошел сам С. С. Вострецов. Кроме того, в десяти верстах от Анна остался в засаде у реки Нечая отряд из 40 человек под командованием Федора Подъячего.

Связисты тоже знали свое дело: под руководством своего командира Савосина они установили хорошую связь между красными отрядами и в нескольких местах повредили телефонную связь между Аяном и Уйкинским батальоном, который Пепеляев мог использовать для нападения на советские части с тыла.

Вострецов, верный своему тактическому приему, со взводом Николая Овсянникова быстро спустился с горы и окружил штаб. Остальные два взвода седьмой роты внезапно ворвались в большой барак, где располагалась офицерская комендантская рота, охранявшая штаб. Офицеры, перепившись с вечера, не выставили даже часового, очевидно, надеясь на патрульный отряд… Первым в барак проник красноармеец Скрипник и мигом обезоружил полковника — командира роты. Затем, через каких-то десять минут, без единого выстрела была разоружена вся рота. На очереди — белогвардейский штаб.

Степан Сергеевич бросился к нему в окружении группы бойцов: командира взвода Овсянникова, разведчиков Шиянова, двоих братьев Ульяновых и Москвитиных, Демина… В штабе Пепеляева почувствовали недоброе, и там началась лихорадочная возня. Какой-то офицер, выбив раму, стал вылезать в окно, очевидно, намереваясь поднять в ружье комендантскую роту… Демин бросился к нему со штыком наперевес. Пепеляевец взвыл и скрылся за простенком.

Вострецов метнулся к входной двери. Она чуть приоткрылась, но тотчас же сильно захлопнулась, больно прищемив руку командира. Едва Вострецову удалось освободить ее, как из-за двери грохнул выстрел, и пуля обожгла ему щеку. Однако Вострецов не испугался, а, громко стуча в дверь рукояткою нагана, требовательно заявил:

— С вами говорит командир Красной дивизии! Я высадил десант в полторы тысячи штыков. Откройте немедленна дверь!

Потом подтолкнул к двери пленного подполковника Варгасова:

— Я подполковник Варгасов, — кричал тот. — Вы меня знаете… Охотск взят красными. Обращение с пленными хорошее… Командир — честный человек… Советую сдаться без кровопролития!

Несколько минут за дверью стояла тишина, а потом она вдруг приоткрылась… Вострецов первым врывается в штаб, в котором толпилось человек десять растерявшихся офицеров.

— Где генерал Пепеляев? — спросил он.

— Я Пепеляев, — заговорил коренастый человек с черной окладистой бородой.

— Генерал, пошлите предписание вашим частям сдаться немедленно!

После непродолжительного колебания Пепеляев написал приказ о сдаче. Адъютант, штабс-капитан Ананьев, повязав на палку белый платок, помчался с генеральским приказом к офицерским палаткам, откуда уже раздавались выстрелы.

Белогвардейцы слишком поздно обнаружили красноармейцев. Началась паника. Никто и не думал о сопротивлении, и только лишь несколько солдат открыли беспорядочный огонь из окон землянок и окопов. Со стороны противника в общей сложности было сделано около ста выстрелов, но ранен был только один красноармеец. Красные бойцы действовали исключительно быстро и четко. И кто знает, может быть, именно в эти минуты на древней охотской земле прозвучали последние залпы Гражданской войны.

…Красноармейцы, вошедшие в штаб вслед за С. С. Вострецовым, быстро обезоружили 10 штабных полковников и подполковников, сорвали с древка бело-зеленое знамя «Сибирской дружины» с ликом спасителя, конфисковали все документы, в том числе объемистый дневник Пепеляева.

Из этого вовсе не следует, что генерал Пепеляев был морально надломлен и сдался в плен без колебаний. Враг капитулировал только тогда, когда попал в безвыходное положение. Поднять в ружье комендантскую роту ему не удалось, попытка вызвать на помощь по телефону уйкинский отряд тоже сорвалась. Забаррикадировавшись в добротном деревянном доме, Пепеляев, как затравленный хищник, метался в клетке, не зная, что предпринять. Характерно, что штабные офицеры из окружения Пепеляева чуть ли не рвали на себе волосы, когда увидели, что обезоружены небольшим отрядом красных. Некоторые из них впали в истеричное состояние, плакали навзрыд, с горечью повторяя: «Захватили нас… как цыплят!! Какой позор!!!»

По-другому вел себя в те дни молодой подполковник Михаил Варгасов, сыгравший некоторую роль в бескровной ликвидации белогвардейской банды. Выходец из небогатой семьи, он служил в армии в чине поручика. Не поняв Октябрьской революции, Варгасов очутился в рядах белогвардейской армии, где быстро дослужился до звания подполковника. Во время похода на Якутск Пепеляев поручил ему сформировать и принять под командование отряд якутов. Здесь-то он и прочувствовал истинное отношение местного населения к пепеляевской авантюре. Эвенки, эвены и якуты под любым предлогом отказывались служить белогвардейцам и разбегались при малейшей возможности. Отряд Варгасова, можно сказать, распался, а сам он вынужден был примкнуть к Ракитину. Варгасов один из первых понял, что авантюра Пепеляева обречена на провал. Вот почему в Охотске он сдался в плен без сопротивления и, желая искупить вину, добровольно вызвался пойти с экспедиционным отрядом в Аян и попытаться убедить Пепеляева сдаться.

По пути в Аян комиссар Пшеничный долгие часы беседовал с Варгасовым. И подполковник, рискуя жизнью, вдвоем с якутом пошел к встретившейся им банде Рязанского, чтобы убедить того сложить оружие. Варгасов пользовался большим авторитетом среди «братьев», да и генерал Пепеляев его отлично знал. Всего несколько слов выкрикнул подполковник из-за двери во время штурма штаба, но как они много значили для Пепеляева. «Парламентеры к адмиралу Старку перехвачены! Охотск в руках красных, и оттуда нечего ждать помощи. Да и вообще, все кончено!!» Одним словом, узнав за дверью голос подполковника Варгасова, генерал решил сдаться.

Но как ликвидировать отряд белогвардейцев в поселке Уйка? С. С. Вострецов предлагает Пепеляеву написать приказ-обращение к уйкинскому отряду. И тот, по свидетельству генерала Вишневского, такой приказ написал: «…Прибыла регулярная армия, которой мы взяты в плен. Надеюсь, что вы выполните мою последнюю просьбу и во избежание напрасного кровопролития сложите оружие. Я готов предстать перед судом и благодарю бога, что все обошлось без пролития братской крови».

Приказ этот было поручено отвезти в Уйку адъютанту генерала — Ананьеву. За Аяном он был задержан заградительным отрядом Федора Подъячего, который, не поверив пепеляевцу, решил поехать вместе с ним. На полпути они неожиданно встретили уйкинский отряд, шедший на помощь аянцам. Адъютант тут же передал им приказ Пепеляева о капитуляции. Белогвардейцы выразили бурное недовольство, начали митинговать. С криками: «Повесить комиссара!» они стащили Подъячего с коня. Однако красный командир не растерялся, а стал горячо убеждать белогвардейцев сдаться в плен без никому не нужных жертв. И, странное дело, его слова быстро охладили воинственный пыл многих, и теперь они покорно сдавали Подъячему свое оружие, которое тут же было уложено в повозки с подоспевшими красноармейцами. Сдались, однако, не все: группа офицеров во главе с полковником Степановым бежала в тайгу, надеясь добраться до Маньчжурии.

Всего в Аяне и его окрестностях было взято в плен 356 человек, в их числе девять полковников, тринадцать штабс-капитанов, двадцать поручиков, пятнадцать подпоручиков, двадцать шесть прапорщиков, один хорунжий, два ротмистра.

18 июня 1923 года Вострецов передал радиограмму командующему войсками Охотско-Камчатского края М. П. Вольскому: «После стоверстового тяжелого похода по тундре в порту Аян в 22 часа 17 июня взят в плен отряд во главе с генералом Пепеляевым. Пленных офицеров 103, солдат — 230. Наши потери — один ранен. Подробности дополнительно».

Говорят, что командарм И. П. Уборевич не раз вспоминал это донесение: «Как много было сделано и как мало было сказано. Тут ведь за каждым словом неисчислимые трудности, за каждой буквой — умение и героизм»[62].

Было захвачено много оружия иностранного образца, в том числе одиннадцать пулеметов, 580 винтовок, около 40 тысяч патронов, большое количество золота и пушнины.

После пленения уйкинского отряда Степан Сергеевич на высокой сопке, дальше других выступавшей в море, приказал ровно на 10 минут разжечь два огромных костра. Это был сигнал экипажу «Индигирки» следовать в Аян.

Пароход пришел в Аянскую бухту 17 июня в четвертом часу. Он выглядел теперь намного лучше: за три дня стоянки в Алдомской бухте моряки подремонтировали его и подготовили в обратный рейс. С него сразу же стали сгружать продовольствие и боеприпасы для бойцов и мирного населения. По мере освобождения трюмов в них загружали богатые трофеи (часть их бесплатно была передана аянцам) и размещали пленных, поскольку в поселке не было просторных помещений, способных разместить столь большое количество белогвардейцев. Обо всем этом подробно пишет в своем донесении Н. Н. Азарьев: «…Я съехал на берег к т. Вострецову с поздравлениями по случаю блестящего успеха, от которого получил приказание немедленно готовиться к походу во Владивосток. Начали погрузку трофейного оружия, снаряжения и т. д. на „Индигирку“. 18 июня в 11 часов утра, согласно приказанию т. Вострецова, снялись с якоря и пошли к устью реки Нечай для захвата белогвардейцев. В 12 часов 45 мин. подошли к реке Нечай, свезли десант на берег, пошли в город Анн. Густой туман. В 16 часов 20 мин. стали на якорь на рейде г. Аян и начали погрузку пленных с берега на „Индигирку“. 19 июня в 5 часов 30 мин. окончили погрузку пленных, снялись с якоря и пошли к устью реки Нечай за нашим десантом. В 7 часов подошли к устью реки Нечай, приняли десант. За все время похода — густой туман. В 15 часов пришли на рейд г. Аяна, стали на якорь, немедленно приступили к погрузке военных грузов на корабль. 20 июня — идет погрузка»[63].

У моряков «Индигирки» работы действительно было очень много, если учесть, что они помогали красноармейцам вылавливать разбежавшихся пепеляевцев. Вострецов принял самые решительные меры, чтобы быстро и окончательно нейтрализовать пепеляевскую банду, однако немало пепеляевцев все-таки скрылись в тайге. И ожидать от них можно было все что угодно… Поэтому, не успев как следует отдохнуть, полсотни бойцов третьего батальона, возглавляемых Федором Подъячевым, 18 июня выступила из поселка Уйка для преследования банды полковника Степанова, бежавшей в направлении Чумикана. Кроме того, 30 человек 7-й роты во главе с командиром взвода Николаем Овсянниковым и политруком роты Михаилом Панченко направились к устью реки Нечая для преследования еще одной банды белогвардейцев. Почти три дня в условиях ужасного северного бездорожья и труднопроходимой тайги разыскивали они врага. Но разве найдешь иглу в стоге сена? Белые как сквозь землю провалились… Однако красноармейцы 7-й роты вернулись с богатыми трофеями: они нашли и захватили таежный арсенал скрывшихся бандитов и много награбленного имущества, приготовленного к отправке за границу. Перенесли на пароход бойцы и богатые трофеи разгромленного отряда Рязанского.

Степан Сергеевич убедил Пепеляева, пользовавшегося авторитетом у своих солдат, написать два письма-воззвания к беглецам с требованием о сдаче и гарантией безопасности до суда. Письмо в тайгу повезли эвены, и «таежное радио» мигом разнесло по глухим стойбищам весть о новой власти. Одновременно на поиски беглецов был отправлен еще один красный отряд во главе с помощником командира экспедотряда В. Н. Безродным. Но и на этот раз поиски врага в необъятной, глухой тайге оказались безрезультатными. Утешило одно: красноармейцы обнаружили в тайге купеческий склад, в котором оказалось 25 пудов муки, 4 пуда масла и около 500 аршин мануфактуры.

Впрочем, из тайги вдруг вышли и добровольно сдались еще три десятка пепеляевцев, понявших бесполезность сопротивления. Так что лишь немногим из белогвардейцев удалось бежать за границу. Успели скрыться генерал Вишневский и полковник Андерс, которые много раньше отправились из Нелькана в Охотск с поручением Пепеляева «выколотить, отобрать, реквизировать любым путем» у населения 150–250 тысяч золотом и пушниной, необходимых для эвакуации «дружины» за границу. Если представится возможность, то им предписывалось для этих же целей захватить чьи бы то ни было корабли.

Удалось бежать за кордон и начальнику штаба полковнику Леонову с восемью офицерами, посланными, как и группа генерала Вишневского, в разные пункты Охотского побережья ожидать появления иностранных судов, которые они должны были или захватить, или зафрахтовать. Узнав о том, что Охотск и Аян освобождены красными, пепеляевские посланцы начали действовать по принципу: «Спасайся, кто может!». Леонова и его офицеров подобрала японская шхуна (потом полковник служил у ярого врага Советской власти, китайского генерала Чжан Цзо-лина и в одном из боев нашел свой бесславный конец). Из 750 пепеляевцев в Харбин (осенью 1923 года) с генералом Вишневским вернулось всего 18 измученных, деморализованных «братьев».

Более всего бед выпало на долю уйкинского отряда полковника Степанова[64], который, разделившись на мелкие группы, пытался просочиться в Китай.

Остатки этого отряда были полностью разбиты 7 июля 1923 года в бассейне реки Уда эвенками, организованными уполномоченным Дальревкома А. Н. Липским в «летучий» отряд под командованием охотника Петра Кирилловича Протодьяконова. Из 38 белых 27 были взяты в плен, а остальные, сопротивлявшиеся, полегли под меткими пулями таежных охотников. В связи с этими событиями 12 августа 1923 года Чумиканский военревком принял следующее решение: ввиду ликвидации отряда полковника Степанова считать борьбу с белыми в районе Чумикана и Удска оконченной. «В случае появления одного или группами неизвестных обществу людей, задерживать и препровождать властям. При оказании сопротивления ликвидировать вооруженной силой общества. Мобилизованных граждан общества распустить по домам»[65].

Безусловно, семь русских красноармейцев во главе с Н. А. Липским без помощи чумиканских эвенков не смогли бы уничтожить офицерский отряд полковника Степанова. Кроме личного участия в разгроме белогвардейцев эвенки передали отряду А. Н. Липского более 60 оленей, часть которых использовалась в транспортных целях, а часть для пополнения продовольственных запасов отряда.

Трудовое население Охотского побережья сыграло немалую роль в ликвидации остатков белогвардейщины. Коренные жители стали не только незаменимыми проводниками и разведчиками, но и принимали непосредственное участие в боях с бандой Яныгина, в разгроме отряда полковника Степанова. Окружная газета «Орочелско-Эвенская правда» 24 апреля 1932 года отмечала, что в пленении отряда Пепеляева активное участие принимали местные партизаны. А вот что записал в 1923 году командир взвода чумиканского красноармейского отряда Кобрюшко:

«Отряд Степанова, не зная наших сил, разбился на группы по 3–4 человека, чтобы легче скрываться. Провизии у них не было. Доходило до людоедства: двое бандитов убили и съели третьего. Все были замучены тяжелым походом. Банда упала духом. Сам Степанов казался полупомешанным. Когда его наши ранили, он думал, что это свои выстрелили в него, и воскликнул: „Что вы, ребята, делаете?!“ А когда получил вторую пулю, потом оказавшуюся смертельной, то, опускаясь на землю, твердил, все еще не отдавая себе отчета в случившемся: „Как я устал, как я устал…“

Среди пленных — бывший начальник тыла отряда Пепеляева полковник Шнапперман и бывший личный адъютант генерала поручик Малышев. Этих двух т. Липский доставил в Хабаровск, остальных пленных под караулом — в Николаевск. (Они не вошли в оперативную сводку С. С. Вострецова. — А. Ф.). Из расспросов пленных выяснилось, что группа Степанова состояла из самых ярых бандитов, которые сражались против Советской власти начиная с 1918 года в Иркутске, в Забайкалье, у Семенова и т. д. В числе пленных были капитан Катанаев и штабс-ротмистр Куров, пользовавшийся особым доверием у Пепеляева»[66].

Для ликвидации остатков пепеляевского отряда в Аяне был оставлен гарнизон из 147 человек во главе с помощником командира батальона Ф. Подъячевым и политруком Сполоховым. Им пришлось еще долго вылавливать в тайге белогвардейцев.

…Утром 24 июня 1923 года «Индигирка» вышла во Владивосток. Позади в синеватом тумане долго виднелись скалистые берега Аянской бухты. В эфир полетела телеграмма: «Банда Пепеляева ликвидирована. В порту Аян оставил гарнизон. 24 июня 1923 г. выступил во Владивосток. Прибуду приблизительно 30 июня в 19 час. На судне имею 357 человек пленных во главе с генералом Пепеляевым. Подробности лично. Командующий экспедиционным отрядом С. Вострецов»[67].

Перегруженный вне всяких предусмотренных норм, пароход «Индигирка» шел полным ходом: море было спокойно, волнение усмиряла то и дело встречающаяся шуга. Красноармейцы недоумевали, куда исчезли те льды, которые стояли на пути «Ставрополя» и «Индигирки» каких-то полмесяца назад? На этот раз почти все шесть дней пути до Владивостока дул попутный ветер, а на голубом небе ярко светило солнце.

Задание командования было выполнено, но бойцы экспедиционного отряда продолжали армейскую жизнь: каждый день тренировались они в меткости стрельбы, а многие изучали материальную часть пулеметов, так как командование решило укомплектовать расчеты одиннадцати трофейных пулеметов. Не затухала и политработа. Получая свежие сообщения от радистов, политработники регулярно проводили занятия. Бойцы с тревогой следили за состоянием здоровья В. И. Ленина. Каждая политбеседа начиналась с бюллетеня о здоровье вождя. Большой популярностью пользовался среди бойцов рукописный журнал «Красный северянин», издание которого организовал политрук Михаил Емельянович Панченко.

По небу быстро плыли небольшие пушистые облака. «Индигирка, глубоко осев в воду, полным ходом возвращалась во Владивосток. На высокой мачте развевался ярко-красный флаг. Пленные сидели запертыми в трюмах. Укутанные в шинели (было холодно), они жались друг к другу. Пепеляев, прохаживаясь по палубе с Вострецовым, все еще недоумевал: „Удивительно! Как странно получилось… Генерал взят в плен кузнецом“. — „А по-моему, здесь нет ничего особенного, — отвечал, попыхивая неразлучной трубкой, Степан Сергеевич. — Как видите, простая военная хитрость и только“. — „Да, нелепая судьба… Вы отчаянный безумец, но — орел!“

А красные бойцы, расположившись на палубе, пели:

Есть на Волге утес, диким мохом оброс

Он с вершины до самого края.

И стоит сотни лет, только мохом одет,

Ни нужды, ни заботы не зная…

Погрузившись каждый в свои думы, победитель и побежденный вслушивались в плеск воды и шорох проплывающих мимо мелких льдин. Все было тихо и спокойно, все радовались предстоящей встрече с родным Владивостоком.

Но однажды произошло такое, что могло погубить блестяще завершенную операцию. „29 июня налег густой туман. В 17 часов легли на зюйд-вест 50°. В 19 часов 10 минут в твиндеке № 2 произошло два взрыва, один за другим. Силою взрыва люк № 2 подбросило на высоту переднего мостика и пробило палубу в каюте № 5 первого класса, где находился С. С. Вострецов, которого от сильного взрыва подбросило до потолка. После взрыва начался пожар, который был скоро прекращен“,[68]— писал в своем дневнике Н. Н. Азарьев.

На пароходе был большой запас пороха и снарядов, от которых он мог разлететься на части. К тому же суматохой пожара могли воспользоваться пленные пепеляевцы, которых было почти столько, сколько и конвоиров. Многие белые офицеры были столь отпетые головорезы и имели такие преступления за собой, что предпочли бы погибнуть в морской пучине, дабы не оказаться на скамье подсудимых. Собственно, причину взрыва на пароходе следственные органы окончательно не установили, может быть, то был трагический случай от неосторожного обращения с огнем и порохом кого-то из бойцов.

Однако все обошлось. Степан Сергеевич, несмотря на ушибы, спокойно руководил ликвидацией аварии. Большая заслуга в тушении пожара принадлежит командующему судами Азарьеву, капитану Скибину, да и всем морякам корабля, действовавшим решительно и умело. Особо отличился здесь молодой, но уже опытный боец Дмитрий Кузенский. Когда на судне начался пожар, то среди белогвардейцев, запертых в трюмах, началась ужасная паника. Они начали ломать запоры, чтобы вырваться на палубу. Часовым на посту № 2 и стоял в это время Д. Е. Кузенский. Мгновенно оценив ситуацию, он принял энергичные действия против взбунтовавшихся пепеляевцев: пришлось пустить в ход приклад винтовки, несколько раз для острастки выстрелить в воздух… Кругом бушевал огонь, мимо бежали люди в горящей одежде, но Дмитрий не только не оставил пост, но и без посторонней помощи сумел образумить пленных.

Когда пожар был ликвидирован, С. С. Вострецов перед строем лично благодарил отважного часового за мужество и решительные действия. А позже командующий представил Д. Е. Кузенского к награде золотыми именными часами[69].

В погожий солнечный день, 30 июня, „Индигирка“, изуродованная льдами и пожаром, вошла в бухту Золотой Рог и пришвартовалась у военного порта.

Больных и обожженных пожаром красноармейцев и моряков выносили с корабля на руках. Газета „Дальневосточный путь“ сообщала: „30 июня отряд тов. Вострецова возвратился во Владивосток. Встреча героев вылилась в бурную манифестацию рабочих Владивостока и воинских частей“.

Склоны владивостокских холмов, примыкающие к бухте, причалы были заполнены густыми толпами народа. Легкий ветерок, налетающий с моря, колышет многочисленные полотнища лозунгов и знамен. Среди встречающих — командарм Уборевич, комкор Фельдман, руководящие работники Приморского губкома РКП(б). По телеграфным проводам в Москву, Советскому правительству полетело краткое донесение: „30 июня пришла „Индигирка“. Охотск, Аян заняты, банды ликвидированы“[70].

О героическом „ледовом“ походе писали флотская газета „Боевая вахта“, орган Приморского губкома РКП(б), газета „Красное знамя“, поместившая беседу с комиссаром П. М. Пшеничным, а также портреты С. С. Вострецова, П. М. Пшеничного и И. А. Чупрынина. Несколько статей об Охотско-Аянской экспедиции, а также автобиографию С. С. Вострецова опубликовала газета Дальбюро ЦК РКП(б) и Дальревкома „Дальневосточный путь“.

Приказом по 5-й Краснознаменной армии И. П. Уборевич объявил благодарность всему личному составу экспедиции за образцовое выполнение боевого задания. Многие красноармейцы и моряки получили ценные подарки и продолжительные отпуска, а тридцать наиболее отличившихся героев экспедиции были удостоены высшей правительственной награды — ордена боевого Красного Знамени.

В приказе № 147 Реввоенсовета СССР говорилось: „Утверждается присуждение… ордена Красного Знамени командующим 5-й Краснознаменной армией за отличия, показанные в боях против банд генерала Пепеляева в Охотско-Аянском крае в период… с 17 апреля по 17 июня 1923 г. экспедиционного отряда, состоящего в распоряжении командарма: 1-му помощнику командира экспедиционного отряда Погребову Борису Андреевичу, пом. командира экспедотряда Безродному Виктору Николаевичу, помощнику военного комиссара отряда Чупрынину Ивану, начальнику штаба отряда Верещагину Николаю, уполномоченному Приморского отдела ГПУ Иванову и его помощнику Болярскому; командирам батальонов: Иванову Дмитрию, Кузнецову Сергею; командирам взводов: Андрейсюку Игнатию и Серову Сергею; политруку хозяйственной команды Ефимову, помощнику командира взвода Лысакову Алексею; начальникам пулемета: Хворову Ивану и Кошелеву Кузьме; командирам отделений: Носкову Ивану и Лиханову Василию; старшим звена Анохову Тимофею и Боганцу Ильмусу, старшине Донских Алексею, наводчику пулемета Чайкину Антону; стрелкам: Учайкину Федору, Лямкину Кириллу, Шикову Захару, Еличеву Петру, Скрипнику Кириллу, Журавлеву Григорию, Зайцеву Максиму, Разумец Николаю, санитару Абакумову Константину“.

Позже за мужество и отвагу, проявленную во время экспедиции, орденом Красного Знамени были награждены военком Пшеничный, герой боя за Охотск Доценко, начальники гарнизонов Охотска и Аяна Котов и Подъячев, военный моряк Демин. Председатель Охотского уездного ревкома Евгений Сергеевич Нагорнов был награжден Реввоенсоветом именными часами. Впоследствии он удостоен орденов Красной Звезды и Красного Знамени. Причем многим участникам экспедиции ордена вручал лично Михаил Иванович Калинин, находившийся в то время в поездке по Дальнему Востоку. Нерчинский же полк был удостоен большой чести встречать „всероссийского старосту“ во Владивостоке в почетном карауле.

Сам Степан Сергеевич был в четвертый раз удостоен ордена Красного Знамени[71]. Вскоре после получения четвертого ордена Вострецова направили в Москву на высшие академические курсы. Бывший уральский кузнец, перед которым склоняли свои знамена белогвардейские генералы, пошел учиться. Здесь в Москве его застало известие о смерти В. И. Ленина. Накануне похорон вместе с другими полководцами страны он стоял в карауле у гроба вождя. Едва сдерживая слезы, он вспоминал о том, как во время „ледового похода“ выполнил трудное задание Ленина — уничтожить последнее гнездо контрреволюции.

В те траурные для народа дни, в Чите, в январе 1924 года состоялся суд над 78 самыми злейшими врагами революции. Остальные пепеляевцы, попавшие в „дружину“ не по своей воле или под влиянием белой пропаганды, были отпущены. Процесс, продолжавшийся около 20 дней, полностью разоблачил лжедемократию „мужицкого генерала“ Пепеляева. Сам он на суде вынужден был признать: „Мне тяжела смерть идейная. Я долго и упорно боролся против Советской власти. Я глубоко верил, что борюсь за родину, за народ, а не иду против него. Теперь, к сожалению, слишком поздно. Сквозь тюремную решетку я увидел и понял, что я жестоко ошибался и что за нашей спиной и на нашей крови другие наживали деньги, а нас толкали в пропасть, куда и я докатился. Какой бы приговор мне не был вынесен, я буду считать его вполне заслуженным“[72].

Приговором пролетарского суда 26 человек подсудимых, в том числе и Пепеляев, справедливо приговорены к расстрелу, остальные офицеры были осуждены на различные сроки тюрьмы. 5 февраля Дальревком, заслушав сообщение о решении Военного трибунала по делу бывшего генерала Пепеляева и его сообщников, одобрил приговор. Однако, учитывая искреннее раскаяние многих пепеляевцев, Дальревком решил „ходатайствовать перед Всероссийским Центральным Исполнительным Комитетом о неприменении к бывшему генералу Пепеляеву и его сообщникам высшей меры наказания и смягчении их участи, с тем чтобы предоставить им в будущем… хотя бы частично загладить вред, нанесенный трудящимся Союза Советских Социалистических Республик“[73].

Смертная казнь большинству приговоренным была заменена десятью годами лишения свободы. Как опытный военный специалист, Пепеляев после отбытия наказания работал в военных училищах страны, вел контрпропагандистскую работу, призывая белоэмигрантов прекратить бесполезную борьбу с Советской властью, которая с каждым днем становится все более могущественной и непобедимой. Поучительный урок истории пошел впрок Пепеляеву. Генерал сформулировал его так: „Преступниками будут те, кто на радость врагам русского народа поднимут руки свои на Советскую Россию, ибо они поднимают их на новую свободную Россию“[74]. А свободная Россия не нуждается ни в каких „спасителях“!

В результате ликвидации крупной, хорошо вооруженной „Сибирской дружины“ Пепеляева, опиравшейся на помощь американских и японских империалистов, Советская власть в Дальневосточном крае окончательно победила и упрочилась.

А на Охотском побережье еще некоторое время слышались выстрелы: красноармейцы добивали остатки пепеляевской банды. Охотский гарнизон в таежном стойбище Медвежка наконец-то напал на след яныгинской банды. Двенадцать суток шли красноармейцы по ее следу, но опять были вынуждены вернуться ни с чем: проводником у них был хорошо знавший тайгу предатель-якут Слепцов. Впрочем, банда таяла не по дням, а по часам: обманутые люди, узнав о новой жизни, разбегались по домам. В отряде остались лишь близкие сообщники Яныгиных да пепеляевские офицеры — штабс-капитан Хапилин, поручик Шипков, корнет Валеулин… Покинул Яныгиных и полковник Худояров[75]. Добравшись до японских рыбалок, он пытался бежать в Японию, но был опознан рыбаками и арестован. 15 июля в поселок Новое Устье под видом торговцев пришли яныгинские разведчики Хапилин и японец Окайси. Красноармейцы арестовали и их. Капитан Хапилин вынужден был рассказать о местопребывании банды. Местное население приняло активное участие в ликвидации шайки белобандитов: в перестрелке погибли оба брата Яныгина, более трех лет терроризировавших местное население[76].

Вскоре в Охотск прибыл новый председатель ревкома, один из видных руководителей камчатских большевиков Петр Иванович Дудко. Бывший председатель ревкома Е. С. Нагорнов с небольшим отрядом красноармейцев в июле 1923 года на шхуне „Михаил“ доставил во Владивосток около сотни белогвардейцев и торговцев, выловленных в охотской тайге, в том числе и полковника Худоярова.

Не менее ожесточенные бои с недобитыми пепеляевцами вел и аянский гарнизон. Бойцы охотского и аянского гарнизонов вернулись во Владивосток лишь осенью 1923 года на пароходе „Кишинев“.

Известный полярник А. П. Бочек так описывает встречу с прибывшими на пароход командирами и бойцами: „Мы прибыли в Аян в конце августа. На борт „Кишинева“ явился Котов и сообщил, что необходимо принять сто красноармейцев и сорок пленных белогвардейцев… Отряд Котова состоял в основном из молодых бойцов, отличался дисциплинированностью и подтянутостью. Чувствовалось хорошее отношение между командирами и бойцами. Пленные, в большинстве бывшие офицеры царской армии, производили впечатление опустившихся и запуганных людей, хотя отношение к ним было самое нормальное. За время плавания я ни разу не слышал от красноармейцев ни грубого окрика, ни оскорбления в их адрес… Но прежде всего о самом Котове. Это был человек среднего роста, худощавый, с тонкими чертами лица, необычайно выдержанный и подтянутый. Ни разу не приходилось наблюдать, чтобы он позволил какую-либо грубость. Все свои распоряжения отдавал спокойным, не допускающим возражения голосом. Рассказывая об участии в ликвидации банд Бочкарева и Пепеляева, он ни разу не сказал при этом о своем личном подвиге. По его словам, все сделали красноармейцы. Несколько иным по внешности был Подъячев: богатырь высокого роста, с красивым, чисто русским лицом, возрастом не более“ тридцати лет, в прошлом портной. Всей своей внешностью он олицетворял воина в своем лучшем смысле этого слова»[77].

В 1925 году белогвардейцы предприняли еще одну попытку уничтожить Советскую власть на Охотском побережье. Так началось Охотско-Нельканское белобандитское выступление против Советов. В защите Охотска важную роль сыграли вострецовцы Григорий Алексеевич Хромов, Иван Яковлевич Куртуков и Михаил Яковлевич Кочетов. Принимал участие в событиях и снова вернувшийся на побережье отважный чекист, участник штурма Зимнего Дворца Василий Болярский. К счастью, все обошлось без жертв. Прибывший из Владивостока на пароходе «Красный вымпел» отряд красноармейцев мирным путем ликвидировал белобандитскую вылазку. В 1925 году в уезде работала специальная «Особая комиссия ЦК РКП(б) и ВЦИК по делам Охотского побережья» во главе с К. К. Байкаловым, которая сыграла большую роль в укреплении ревкомов, а также в приобщении коренного населения к новой жизни. Однако еще в течение нескольких лет тревога не покидала людей: отдельные белогвардейские отряды бродили в глухой тайге и горах Джугджура вплоть до зимы 1928 года. Той исключительно суровой зимой охотский гарнизон ликвидировал банду Винокурова-Индигирского в Оймяконе. Это были последние, жалкие осколки сопротивляющегося прошлого.

* * *

Минули годы. В дни празднования 50-летия освобождения Дальнего Востока от интервентов и белогвардейцев комсомольцы, молодежь, трудящиеся Охотска собрались у кинотеатра «Дружба» на открытие памятника участникам «ледового» похода, построенного на средства, заработанные юношами и девушками района. Среди гостей — участники освобождения побережья Е. С. Нагорнов и А. И. Спирин.

Ввысь устремился восьмиметровый шпиль, своей формой напоминающий четырехгранный штык русской трехлинейки. Рядом покоится огромный валун, доставленный с места высадки красного десанта. Над валуном реет чайка — символ свободы, морских просторов и рыбацкой удачи. Надпись на обелиске гласит: «Экспедиционному отряду Пятой Краснознаменной армии, участвовавшему в освобождении Охотского побережья от белогвардейцев и интервентов».

В центре Охотска воздвигнут еще один обелиск, у которого проводятся пионерские сборы, вручаются комсомольские билеты. «Здесь 19.VI.23 г., — гласит надпись, — похоронены участники освобождения Охотска от белогвардейцев: командир батальона Кузнецов, командиры взвода Соловьев, Гурков и четыре неизвестных бойца[78]. Здесь похоронены первый председатель Охотского РИКа Карпинский и начальник Охотского ОГПУ Белолипский».

Неузнаваемо изменилось за годы Советской власти Охотское побережье. Теперь это крупный цех рыбоконсервной промышленности Дальнего Востока. Там, где до революции были японские кустарные рыбалки, возвышаются корпуса мощных рыбозаводов, построены добротные дома колхозников. Магаданская область, часть территории которой входила в то время в состав Охотского уезда, превратилась в важнейший экономический район горной промышленности.

Современный Охотск — благоустроенный поселок городского типа. Здесь построен пресервный завод, организован первенец ленинского кооперативного плана на побережье — колхоз «Рассвет Севера». Охотчане глубоко чтут память о тех, кто боролся за освобождение их далекой земли. Есть в районном центре улицы, названные в честь командира экспедиционного отряда С. С. Вострецова и его заместителя комбата С. П. Кузнецова.

Передовым в Охотском районе является колхоз имени С. С. Вострецова, основанный в 1931 году. В центре его усадьбы 5 ноября 1967 года, в канун 50-летия Советской власти, легендарному герою Гражданской войны был открыт памятник. В буденовке и длиннополой шинели, стоит он на постаменте. И невольно кажется, что взгляд его устремлен на обновленную землю, за которую он сражался.

В Магадане в дни пятидесятилетнего юбилея на одном из домов появилась мемориальная доска с надписью: «Этот проезд назван именем Степана Сергеевича Вострецова — героя Гражданской войны, кавалера четырех орденов Красного Знамени, руководителя экспедиции по ликвидации белых банд на Охотском побережье в 1923 г.».

После Охотско-Аянской экспедиции и учебы на высших академических курсах С. С. Вострецов командовал родной 27-й Омской стрелковой дивизией. Полководческий талант его ярко проявился и при разгроме белокитайской авантюры в 1929 году на Восточно-Китайской железной дороге, где он командовал Забайкальской группой войск. За эту операцию Президиум ЦИК СССР наградил комкора С. С. Вострецова почетным революционным оружием — шашкой с орденом Красного Знамени на эфесе и с надписью на лезвии: «Доблестному бойцу РККА от ЦИК СССР, 1929 г.».

3 мая 1932 года С. С. Вострецова не стало. В некрологе, подписанном выдающимися советскими военачальниками К. Е. Ворошиловым, И. П. Уборевичем, М. Н. Тухачевским и другими героями Гражданской войны, говорилось: «Подлинный пролетарий, рабочий-кузнец, тов. Вострецов родился в 1883 г. и с самого детства прошел суровую школу труда и борьбы, выковавшую из него уже в юношеские годы непримиримого врага самодержавия и буржуазии. Уже в 1909 г. тов. Вострецов подвергается разным репрессиям. Служба в царской армии, участие в мировой войне еще больше закалили кузнеца Вострецова в ненависти к насильникам и эксплуататорам.

С ноября 1918 г. т. Вострецов в рядах Красной Армии. Величайшая самоотверженность, энергия и исключительная личная храбрость выдвинула тов. Вострецова на ответственнейшие командные должности в период Гражданской войны»[79].

Похоронен он в Ростове-на-Дону на Аллее Героев. На его могиле стоит памятник с выбитыми на мраморе четырьмя орденами и надписью: «Степану Сергеевичу Вострецову — герою, борцу за рабочее дело, доблестному командиру Рабоче-Крестьянской Красной Армии».

Военком экспедиции Петр Митрофанович Пшеничный тоже отдал Советской Армии всю жизнь. После двенадцатилетней службы в ее рядах он в 1930 году демобилизовался, но продолжал работать в оборонной промышленности. В октябре 1941 года П. М. Пшеничный добровольцем ушел на фронт. Газета «Известия» 19 октября 1941 года писала о нем: «Вчера мы провожали рабочий батальон Свердловского района. Командир батальона т. Пшеничный и комиссар т. Струков повели его в поход. Тепло одетые, хорошо вооруженные, с вещевыми мешками за спиной, удалялись по улице люди передовые, искренние, люди отборных гражданских и моральных качеств, сок народа, соль нашей земли… Петр Митрофанович Пшеничный, вчерашний руководитель строительного треста, герой Гражданской войны, награжденный орденом Красного Знамени, человек отзывчивой души…»

Крепкая дружба долгие годы связывала командира и комиссара экспедиционного отряда. Холодным днем 27 января 1924 года С. С. Вострецов и П. М. Пшеничный встретились на Красной площади на похоронах В. И. Ленина. После траурной процессии они долго бродили по Москве, вспоминая «ледовый» поход, друзей по оружию. Когда же пришла пора расставаться, они обменялись пропусками на Красную площадь, подписанными Ф. Э. Дзержинским, и фотографиями.

Погиб командир полка подполковник П. М. Пшеничный в августе 1942 года на Северо-Западном фронте. В годы войны не стало командира кавалерийского корпуса Б. А. Погребова. Пал смертью героя и командир дивизии Н. П. Доценко, сыгравший важную роль в боях за Охотск. Под началом С. С. Вострецова он был командиром первой пулеметной роты, участвовал в ликвидации империалистической авантюры на КВЖД, за что был награжден вторым орденом Красного Знамени.

В 1941 году в блокадном Ленинграде на капитанском мостике скончался Павел Георгиевич Миловзоров. Журналист Кирилл Коптев в своей книге «Золото во льдах» вспоминает, как однажды, еще до войны, чествовали полярного мореплавателя: «Миловзорова чествовали на торжественном собрании в Магаданском театре. Гремел оркестр. Выходили на трибуну ораторы с ликующими приветствиями. Речники, моряки, инженеры, рабочие прерывали их речи взрывами бурных рукоплесканий. Пятнадцатилетний юноша, с синими глазами, в золоте кудрявых волос (будущий известный поэт Сергей Наровчатов), от имени комсомола и школьников читал восторженные стихи.

А Миловзоров скромно сидел в президиуме в старой черной кожанке. Он спокойно смотрел в зал: „Я делаю свое дело, за что же благодарить?“ Как-будто провести на Колыму три флотилии речных судов было так просто.

О Миловзорове вспоминает норвежский полярный исследователь X. У. Свердруп в книге „Плавание на судне „Мод“ в водах морей Лаптевых и Восточно-Сибирского“. Его имя вписано в историю освоения Арктики. На его счету не одно плавание в самых суровых условиях. Это простой, отважный, волевой и скромный полярный капитан. Недаром на капитанском кителе с золотыми нашивками алеет орден, полученный Миловзоровым еще в двадцатых годах, когда чуть ли не все орденоносцы были известны по именам»[80].

В 1937 году П. Г. Миловзоров был награжден орденом Ленина.

В Отечественной войне участвовали многие бойцы «ледового» похода. Майор Михаил Емельянович Панченко вернулся с фронта кавалером двух боевых орденов Красного Знамени. Много лет он преподавал политическую экономию в Абаканском педагогическом институте, успешно защитил кандидатскую диссертацию и умело, до конца дней своих возглавлял кафедру марксизма-ленинизма института. В 1971 году общественность города торжественно отметила пятидесятилетие вступления его в ряды Коммунистической партии. Советское правительство высоко оценило заслуги М. Е. Панченко, наградив орденом Октябрьской Революции.

33 года своей жизни отдал Советской Армии коммунист Ленинского призыва, участник Охотско-Аянской экспедиции Николай Дмитриевич Овсянников, закончивший войну подполковником. За боевые заслуги перед Родиной он был награжден орденом Ленина, двумя боевыми орденами Красного Знамени и другими правительственными наградами. В Охотске он снова побывал в ноябре 1967 года, когда там открывали памятник его командиру.

На Сталинградском фронте в 1942 году погиб участник Охотско-Аянской экспедиции Дмитрий Егорович Кузенский.

Ненадолго пережил победу над врагом его боевой друг по фронтам Гражданской и Отечественной войн, герой охотского боя пулеметчик Иван Федотович Хворов. Тяжелораненым вернулся с фронта в Амурскую область Николай Никитович Разумец, удостоенный за пленение Пепеляева ордена Красного Знамени.

В Приморье живет бывший помощник военкома экспедиционного отряда, почетный житель Владивостока Иван Андреевич Чупрынин, награжденный за военные и трудовые заслуги орденом Ленина, двумя орденами боевого Красного Знамени и орденом Трудового Красного Знамени. Майор в отставке, персональный пенсионер союзной категории. Несмотря на преклонный возраст, ведет он большую работу по патриотическому воспитанию молодежи.

Нам удалось разыскать больше тридцати участников экспедиции. Судьба разбросала их по разным городам и селам нашей страны, многие стали знатными людьми, все доблестно трудились на благо социалистической страны.

Трое бойцов из отряда Вострецова: Г. А. Хромов, И. Я. Куртуков и М. Я. Кочетов сразу после демобилизации решили остаться на Охотском побережье. Всю жизнь работали они на ставшей родной земле и никогда об этом не пожалели. Хромов и Куртуков стали здесь коммунистами. Всем троим и умереть в Охотске было суждено… Здесь и покоятся они вместе с братьями по оружию, погибшими июньским утром 1923 года.

В Хабаровске мы записали воспоминания Антона Павловича Снегуренко, которому при взятии Охотска удалось спасти архив пепеляевцев, очень пригодившийся потом и при освобождении Аяна, и при свершении народного правосудия над контрреволюционерами. Наше знакомство с А. П. Снегуренко состоялось в торжественные дни полувекового юбилея Октября, когда ему был вручен орден Красной Звезды.

В Хабаровском крае мы встретились с отважными «ледовиками» Андреем Максимовичем Шаховым и Константином Владимировичем Кузьминым. Охотско-Аянскую экспедицию бывший персональный пенсионер К. В. Кузьмин помнил до мельчайших деталей. На побережье, вспоминал он, бойцам приходилось по настоянию врачей есть довольно невкусную черемшу, пить горький настой из стланика, чтобы не заболеть начавшими свирепствовать «куриной слепотой», «свинкой» и цингой. Вспомнил Константин Владимирович и такой эпизод. Пепеляевцы были уже разоружены, когда С. С. Вострецов послал его с бидоном бензина на высокую сопку, чтобы там, ровно на 10 минут, разжечь два больших костра — сигнал экипажу парохода «Индигирка» следовать в Аян. На окраине поселка из-за старого амбара неожиданно выскочил пепеляевский офицер с длинным кинжалом в руке и бросился на красного бойца. Константин, готовый ко всякого рода неожиданностям, ловко увернулся от удара, оглушил бандита тяжелым бидоном и тут же связал его ремнем. Передав пленного подоспевшим товарищам, он пошел выполнять приказ командира. При допросе офицер признался, что хотел завладеть красноармейской формой, документами и скрыться.

По нашей просьбе из Читинской области прислал свои воспоминания для этой книги Василий Илларионович Лиханов, награжденный за охотский бой орденом боевого Красного Знамени. Откликнулся на наше письмо и бывший политрук Охотского гарнизона Кузьма Федорович Кошелев[81]. За участие в ликвидации «Сибирской добровольческой дружины» он тоже был награжден орденом боевого Красного Знамени. После демобилизации занимал видные должности на партийно-советской работе: был председателем Тюменского облисполкома, избирался депутатом Верховного Совета СССР (второго созыва). Комиссар Красной Армии, член КПСС с 1920 года, до последних дней своих работал он в городском Совете ветеранов революции, Гражданской и Отечественной войн, занимаясь военно-патриотическим воспитанием молодежи.

И еще об одной интересной находке хочется здесь вспомнить. Просматривая в 1957 году подшивку районной газеты «Звезда Севера», я обратил внимание на воспоминания Павла Абрамовича Вебера, хорошо знавшего С. С. Вострецова по штурму Спасского укрепленного района. Связавшись с редакцией газеты, которая сообщила адрес автора воспоминаний, я тотчас же написал письмо в Красноярский педагогический институт, где в то время преподавал П. А. Вебер.

Ответ пришел быстро. Оказалось, что П. А. Вебер в 1925 году со своей ротой принимал участие в ликвидации банды эвенкийского князца Карамзина, крепил Советскую власть в Аяно-Майском районе.

«В 1923 году, — вспоминает Павел Абрамович, — я работал в штабе Приморского корпуса. Помню, как волновались в штабе за судьбу экспедиционного отряда, когда от С. С. Вострецова не было ни одной весточки. Несмотря на то, что никто не сомневался в полководческом таланте командующего, продолжительное безмолвие было угнетающим. И с какой огромной радостью была встречена телеграмма Степана Сергеевича о полной ликвидации „дружины Пепеляева“»!

Когда экспедиционный отряд возвратился в Приморье, Павлу Абрамовичу посчастливилось встречать победителей, а потом в штабе разбирать и изучать документы экспедиционного отряда. Материалы экспедиции готовили для представления штабу армии и Наркомату обороны, а пепеляевские — для судебного следствия. Никто не мог спокойно читать донесения и рапорты о мужестве советских воинов!

Когда я познакомил с воспоминаниями П. А. Вебера редактора газеты «Молодой Дальневосточник», он попросил их для публикации[82]. Работники Партийного архива Хабаровского крайкома КПСС попросили Павла Абрамовича поделиться воспоминаниями и документами личного архива[83]. Как много дали воспоминания бывшего красного командира, сколько нового открыли они.

В городе Чите много лет живет участник Охотско-Аянской экспедиции Иван Павлович Михайленко. Его рассказы оказались ценными, во-первых, потому, что он остался (из всех найденных нами «ледовиков») единственным свидетелем похода «Ставрополя» в село Иня. Во-вторых, по пути во Владивосток ему было поручено «попечительство» над генералом Пепеляевым. Очень важно было понять, как происходила у того «переоценка ценностей», в результате чего он признал свое поражение, согласился служить Советской власти. Ведь раскаяние его пришло отнюдь не в Аяне, не до пленения, а гораздо позже. Пепеляев долгое время считал свое поражение военной случайностью.

Много нового рассказал об экспедиции и Георгий Трофимович Беркалов, поселившийся после демобилизации в городе Свободном Амурской области. Вместе с М. Я. Кочетовым он зимой 1923/24 года в составе небольшого отряда «ледовиков» ликвидировал белогвардейские банды в далеком Оймяконе (Якутской АССР).

…В беспримерном походе экспедиционного отряда сквозь льды и тайгу был проявлен коллективный героизм[84], и обо всех судьбах его мужественных воинов рассказать почти невозможно. Важно, однако, отметить, что был он заключительным аккордом боев на Дальнем Востоке. Именно там прозвучали последние залпы тяжелой Гражданской войны.

Приложение

Автобиография С. С. Вострецова

Я родился в бедной крестьянской семье в Уфимской губернии. В 12 лет был отдан в железнодорожную мастерскую и до 17 лет работал в кузнице, с 17 лет. работал в городе Омске у частного кузнеца, где изучил исправления сельскохозяйственных машин, и в 1905 году поступил мастером в фирму «Сибирская компания». Там я познакомился с ссыльным конторщиком, бывшим студентом 70-х годов тов. Семельянцевым Иваном Ивановичем. В 1905 году он принял живое участие во Всероссийской забастовке, и тогда же я узнал, что он состоит в партии социал-демократов.

Я был им принят для выполнения разных партийных поручений, и у меня хранились прокламации и книги, около 50 пудов. Часто мне приходилось расклеивать прокламации, носить книжки — до конца 1905 года.

В 1906 году был я принят на действительную военную службу и до конца 1906 года вел с т. Семельянцевым переписку. В конце года он был арестован, и с тех пор я потерял его. Под конец службы я был осужден за невыполнение приказа на 3 года и отбывал наказание в Бийской тюрьме.

В 1914 году был вновь призван на службу и служил до конца 1917 года.

В Февральскую революцию был выбран в полковой комитет и занимал должность от секретаря до председателя полкового комитета. В Октябрьскую революцию был избран заведующим солдатской полковой лавкой, затем почти все время занимал должность комиссара полка.

По демобилизации уехал в деревню, где и завел свою кузницу. С приходом чехов в июне месяце был арестован за коммунистическую агитацию. Ввиду того, что я в партии не состоял, просидел два месяца и был освобожден с условием поступить добровольцем в «Народную армию», на что дал согласие.

По выходе из тюрьмы я немедленно убежал в Красную Армию, где поступил добровольцем и был зачислен в 1918 году кандидатом во Второй номерной Петроградский полк, где занимал должность от помкомроты до комполка включительно.

Награжден двумя орденами Красного Знамени[85] и золотыми часами за участие в боях в рядах Красной Армии рабочих и крестьян[86].

За власть Советов

Из воспоминаний бывшего политрука, члена Охотского уездного революционного комитета К. Ф. Кошелева[87]

26 апреля 1923 года два парохода — «Ставрополь» и «Индигирка», на борту которых были собраны боевики под командованием трижды орденоносного помкомдива т. Вострецова численностью около полка, с приданной артиллерией, отчалили от пристани бухты Золотой Рог.

Отплытие пароходов в столь раннее время весны противоречило навигационным правилам, нарушало их по времени. Но такое нарушение морских законов было необходимо, во-первых, чтобы ранним приходом захватить противника врасплох и обеспечить победу, во-вторых, не дать белогвардейцам уйти безнаказанно за границу, и в-третьих, чтобы прибыть на побережье Охотского моря раньше, чем появятся там японские рыбопромышленники.

В Охотском море пароходы попали в полосу льдов. Вначале все думали, что, двигаясь у кромки льда, нашей экспедиции удастся достичь материка. Однако вскоре мы убедились в обратном. Охотское море, которое моряки называют «ледяным погребом», оказалось накрепко скованным сплошным льдом полутораметровой толщины. Преодолеть такие льды пароходы были не в состоянии.

Охотско-Аянская экспедиция очутилась в бедственном положении. Оба судна, затертые во льдах могучего ледяного поля, оказались во власти неумолимой, суровой стихии. На двенадцатые сутки нашего пути разразился десятибалльный шторм. Лед вокруг ломало, образовались громадные торосы, и наши пароходы скрипели и содрогались от ударов и сжатия льда. Красноармейцы, не видавшие раньше моря, притихли в трюмах, вздрагивая от страшных ударов ледяных глыб о борта кораблей.

И вот в полдень раздался сильный удар в корпус «Индигирки». В носовой части разошлись швы и образовалась течь. Бойцы выбежали на палубу… Был объявлен аврал. Заработали водоотливные насосы, закрывалась брезентом пробоина (подводился пластырь), стали перегружать уголь из носовой части парохода в корму, с тем чтобы поднять носовую часть и заклепать разошедшиеся швы, в которые хлестала вода. Уголь перегружали мешками, потом в ход пошли красноармейские ранцы. Мешки и ранцы носили поодиночке: производительность была низкая. Прибывший со «Ставрополя» Вострецов приказал становиться в ряд, и тяжелые мешки передавались по цепи. Такая организация дала лучшую производительность, и таким образом перемещено было около пятисот тонн угля.

После шторма наступила сравнительно тихая погода…

Теперь работа шла по перегрузке угля обратно в носовые трюмы. Сильный шторм повторился на двадцать шестые сутки нашего «ледового похода». Он, правда, не принес большого вреда «Ставрополю», но «Индигирка» вновь получила пробоину, и вновь все повторилось.

Громом прокатилось сообщение врача о массовом заболевании личного состава морской свинкой и куриной слепотой. Радикальным способом лечения было рекомендовано прибавление в Пищу порции очень невкусной черемши и более длительное пребывание на воздухе. А тут экспедицию постигло новое несчастье: иссякли запасы пресной воды. На совещании у Вострецова было принято решение использовать пресную воду только на питание паровых котлов, варку пищи и (по пол-литра) для больных. Всему остальному составу экспедиции было рекомендовано пользоваться водой, вытаянной из льда.

Поход Охотско-Аянской экспедиции длился сорок суток. Он был трудным, с большими лишениями, и вынести его могли лишь бойцы Красной Армии, закаленные в огне Гражданской войны.

29 мая, во второй половине дня, на горизонте показалась полоса земли. Неописуемой радостью встретили красноармейцы появление материка. Немедленно, без особой команды, стали готовиться к выгрузке на берег, но пришлось еще целых пять нетерпеливых дней пробиваться до Охотска.

Наш первый батальон и с ним т. Вострецов отправился авангардом. Идти было трудно — пропитанный водой мох, а под ним скользкий лед, частые речки и ручьи утомляли людей и замедляли движение. А наступать было нужно тихо и решительно, чтобы соблюсти внезапность и обеспечить победу с малыми жертвами.

Бросок к Охотску был быстрым и настолько неожиданным для врага, что части гарнизона и офицеры не успели хорошо организовать оборону. Генерал Ракитин накануне ушел на лодке охотиться в район золотых приисков и ничего не знал о случившемся с его гарнизоном. Наши разведчики, обнаружив его, хотели взять живым, но генерал застрелился…

После освобождения Охотска я был назначен комиссаром гарнизона и оставался для организации Советской власти и ликвидации банды полковника Худоярова и капитана Яныгина. Около трех месяцев продолжалось преследование банды. Она избегала открытого столкновения, грабила тунгусов и терроризировала местное население. Но как ни укрывались бандиты, их удалось настигнуть и ликвидировать.

Охотское побережье — край золота и пушнины — обрело свою законную Советскую власть. Впереди у нас были новые схватки с ненавистным врагом, напряженная работа на благо Родины в мирных условиях, но грозные дни пребывания в Охотско-Аянской экспедиции — незабываемы. Такое забыть невозможно никогда.

Аян очищен

Из беседы с военкомом экспедиционного отряда П. М. Пшеничным[88]

…На берегу нам попался аянский священник. Из опроса его выяснилось, что он выехал из Аяна две недели назад. Он сообщил нам подробные сведения о состоянии и численности войск генерала Пепеляева. Оказывается, пепеляевцы через радиоприемник имели какие-то неясные сведения, что около Охотска курсируют два советских парохода.

Дорога была тяжелая, приходилось идти без тропинок, взбираться по крутым сопкам, часто по колено в снегу, иногда по топким болотам, переходя вброд бесчисленные реки и ручьи. Шли не щадя себя по 12 часов в сутки. В первый день было пройдено около 25 верст, во второй около 30, а на третий день, в полдень, мы уже вышли к устью реки Няча. Отсюда до Аяна считают 10 верст…

Захваченный вторым дозором тунгус — житель Аяна — сообщил, что в палатках помещается банда поручика Рязанского числом да ста человек. Эта банда была выделена генералом Пепеляевым в самостоятельный отряд и состояла по преимуществу из местных жителей — якутов.

Не доходя версты четыре до Аяна, были забраны еще два офицера. Из опросов их выяснилось, что в штабе Пепеляева о нас еще ничего не знают, но предчувствуют нашу близость. Мы решили подождать вечера. Нависший туман значительно облегчал нашу задачу — незаметно приблизиться. В 7 часов вечера, перевалив самую высокую сопку, мы стали спускаться к Аяну. Отсюда лежало два пути: один по проложенной дороге, совершенно открытой, другой — через сопку, поросшую кустарником и лиственницей, со спуском прямо к землянкам, месту пребывания белогвардейцев. Предпочли последний путь…

В 11 часов ночи 16 июня мы тронулись вперед уже по прямому пути, и этот путь оказался близкий и дал возможность сохранить силы бойцов…

В продолжение последующих (после капитуляции. — А. Ф.) дней к нам все время являлись одиночным порядком разбежавшиеся, а также отсутствовавшие при взятии нами порта Аяна.

Всего взято в плен 356 человек: один генерал, девять полковников, двенадцать подполковников, четырнадцать капитанов, тринадцать штабс-капитанов, двадцать поручиков, пятнадцать подпоручиков, двадцать шесть прапорщиков, один хорунжий, два ротмистра, один войсковой старшина, один сотник, два корнета, восемь чиновников и 139 рядовых. Кроме того, восемь сестер милосердия и 84 человека прочих чинов отряда…

Фотоиллюстрации

Вострецов Степан Сергеевич.

Вострецов Степан Сергеевич. Снимок сделан в г. Витебске (1925–1928 гг.).

Пшеничный Петр Митрофанович, военный комиссар Охотско-Аянской экспедиции.

Хромов Григорий Алексеевич, один из активных участников разгрома «дружины» Пепеляева.

Уборевич Иероним Петрович с женой Ниной Владимировной.

Нагорнов Евгений Сергеевич в годы Великой Отечественной войны.

Кошелев К. Ф., политрук роты экспедиции.

Кузенский Дмитрий Егорович.

У этого снимка есть точная дата — 5 июня 1923 года. Красные бойцы снялись на память после взятия Охотска.

Чупрынин Иван Андреевич (фото 1978 г.).

Участники Гражданской войны, герои «ледового похода». В первом ряду (слева) Иван Панин; во втором ряду (второй слева) И. Ф. Хворов; прямо над ним (третий ряд) Д. Е. Кузенский.

Кузьмин Константин Владимирович, участник Охотско-Аянского рейда (фото 1923 г.).

Беркалов Г. Т., один из бойцов «ледового похода».

Поселок Аян. Памятник легендарному комкору Вострецову.

Охотск. Здание, где располагался штаб генерала Ракитина.

Охотск. Братская могила, где захоронены павшие бойцы «ледового похода».

Охотск. Памятный обелиск участникам Охотско-Аянской экспедиции.

Примечания

1

Центральный государственный архив Дальнего Востока (ЦГАДВ), ф. р. — 2460, оп. 2, д. 19-а, л. 52.

2

На рубеже, 1934, кн. 3, с. 146.

3

Борьба за установление и упрочение Советской власти в Якутии. Якутск, 1962, ч. II, кн. 2, с. 310.

4

Покус Я. Штурм Волочаевки и Спасска. М.: Воениздат, 1938. с. 92.

5

Красное знамя, 1924, 6 янв., № 5.

6

Оношко В. Б. Пограничный уком. Хабаровск, 1968, с. 158–159.

7

ЦГАДВ, ф. р. — 2460, оп. 2, д. 19-а, л. 55.

8

Красный архив, 1937, № 3 (82), с. 131. Подборка документов «К истории гражданской войны в Якутии».

9

ЦПАИМЛ, ф. р. — 372, оп. 2, д. 103, л. 93.

10

Центральный государственный архив Военно-Морского Флота (ЦГАВМФ), ф. р. — 2193, оп. 1, д. 11, л. 1.

11

См.: Ленинская гвардия на Дальнем Востоке. Хабаровск, 1970, с. 354–355.

12

ЦГАВМФ, ф. р. — 2193, оп. 1, д. 11, л. 11.

13

В Красной Армии во время Гражданской войны существовали трехполковые бригады в составе стрелковых дивизий (по 3 бригады).

14

Ревкомы Северо-Востока СССР: Сб. документов и материалов. Магадан, 1973, разд. I.

15

Бочек А. Всю жизнь с морем. М., 1969, с. 96.

16

Советская Арктика, 1936, № 8, с. 46.

17

ЦГАВМФ, ф. р. — 2193, оп. 1, д. 11, л. 7.

18

ЦГАВМФ, ф. р. — 2193, оп. 1, д. 11, л. 31.

19

ЦГАВМФ, ф. р. — 2193, оп. 1, д. 11, л. 9.

20

ЦГАВМФ, ф. р. — 2193, оп. 1, д. 11, л. 62.

21

ЦГАВМФ, ф. р. — 2193, оп. 1, д. 11, л. 8.

22

После переоборудования корабли стали называться вспомогательными крейсерами.

23

ЦГАВМФ, ф. р. — 2193, оп. 1, д. 11, л. 146.

24

Японская разведка, видимо, знала о посылке экспедиционного отряда. Японская печать, подробно освещавшая весь ход Гражданской войны на Охотском побережье, вдруг летом 1923 года замолчала. Японцы надеялись, что экспедиционный отряд погибнет во льдах. Когда же их надежды не оправдались, они тайно (не хотели идти на новый открытый конфликт с Советской страной) стали снаряжать пароход за дружиной Пепеляева.

25

ЦГАВМФ, ф. р. — 2193, оп. 1. д. 11, л. 147–148.

26

ЦГАВМФ, ф. р. — 2193, оп. 1, д. 11, л. 146–147.

27

Подлинник отчета Е. С. Нагорнов в 1972 году отослал в Хабаровский государственный архив. Заверенная копия отчета хранится у автора.

28

Огонек, 1928, № 9, с. 14, «Жизнь Степана Вострецова».

29

Государственный архив Хабаровского края (ГАХК), ф. р. — 741, оп. 1, д. 360, л. 1.

30

Государственный архив Хабаровского края (ГАХК), ф. р. — 741, оп. 1, д. 360, л. 7.

31

См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 37, с. 30.

32

Воспоминания И. А. Чупрынина хранятся у автора. Частично опубликованы: Красное знамя, 1964, 6 нояб., № 264.

33

ЦГАВМФ, ф. р. — 2193, оп. 1, д. 11, л. 149. Встречающиеся в дальнейшем тексте извлечения из донесения Н. Н. Азарьева подстроченными примечаниями не оговариваются!.

34

ЦГАВМФ, ф. р. — 2193, оп. 1, д. 11, л. 143–144.

35

Федоров П. И. Под красной звездой, М.—Л., 1928, с. 10.

36

ЦГАВМФ, ф. р. — 2193, оп. 1, д. 11, л. 155.

37

ЦГАСА, ф. р. — 28075, оп. 1, д. 13, л. 22.

38

ЦГАВМФ, ф. р. — 2193, оп. 1, д. 11, л. 156.

В книге Кладта А. П. «Он землю родную пошел защищать» (М., 1964, с. 73) неправильно говорится, что отряд Погребова находился в резерве, а «начальник штаба отряда Николай Верещагин и комиссар Петр Пшеничный остались на пароходах с тылами». На самом деле Погребов вступил на Охотскую землю самым первым с разведчиками и пулеметчиками 7-й роты. В бою за Охотск он едва не погиб. Военком Пшеничный и начштаба Верещагин принимали непосредственное участие во взятии Охотска.

39

Дальневосточный путь, 1923, 18 июля, № 160 (488).

40

Строд И. Я. В Якутской тайге. 4-е изд., испр. и доп. М.: Молодая гвардия, 1934, с. 221.

41

Дальневосточный путь, 1923, 2 авг.

42

После ликвидации пепеляевщины Якутской АССР была возвращена пушнина стоимостью около 1 млн. руб. золотом. — История Якутской АССР. М., 1963, т. 3, с. 82.

43

С. П. Кузнецов и С. А. Серов были посмертно награждены орденами боевого Красного Знамени.

44

Красное знамя, 1923, 21 июня, № 856, г. Владивосток.

45

В воспоминаниях политрука К. Ф. Кошелева неправильно утверждается, что бой за Охоток продолжался 9 часов, что «дольше всех сопротивлялись два батальона уфимских стрелков, которых контрреволюция утянула за собой за десять тысяч километров» (Гражданская война на Дальнем Востоке (1918–1922). М., 1973, с. 328.

У Ракитина в Охотске было всего около сотни штыков.

46

Воспоминания И. А. Чупрынина хранятся у автора.

47

Земля Охотская. Хабаровск, 1976, с. 101.

48

Охотско-эвенская правда, 1958, 4 июня.

49

Гражданская война на Дальнем Востоке (1918–1922). М., 1973, с. 329.

50

Первый отчет о работе уездного ревкома, написанный Е. С. Нагорновым, опубликован в сб. документов: Ревкомы Северо-Востока СССР. Магадан, 1973, с. 79–82.

51

ЦГАВМФ, ф. р. — 2193, оп. 1, д. 11, л. 157.

52

ЦГАВМФ, ф. р. — 2193, оп. 1, д. 11, л. 158.

53

Борьба за установление и упрочнение Советской власти в Якутии. Якутск, 1962, с. 291.

54

Красное знамя (орган Приморского губкома РКП(б) и губисполкома), 1923, 1 июля, № 147.

55

Красный архив, 1937, № 3, с. 134.

56

Японский пароход из-за неблагоприятных навигационных условий прибыл в Охотск только 16 июня и был задержан уездным ревкомом.

57

Дальневосточный путь, 1923, 20 июля.

58

Там же.

59

Ревкомы Северо-Востока СССР. Магадан, 1973, с. 54.

60

ЦГАДВ, ф. р. — 2460, оп. 2, д. 19-a, л. 180.

61

Полярный капитан А. Бочек в своей книге «Всю жизнь с морем» (М., 1969, с. 168) бездоказательно пишет, что парламентером к Пепеляеву был Федор Подъячев, который якобы убедил генерала сдаться без боя.

62

Кладт А., Фавстов Г. Четыре ордена, М.: Госполитиздат, 1958, с. 55.

63

Так в документе.

64

В книге И. Я. Строда «В Якутской тайге» (М., 1961, с. 183) ошибочно указывается, что этим отрядом командовал полковник Андерс, которого якобы «захватили живым и передали советским властям».

65

ГАХК, ф. р. — 1443, оп. 1, л. 20. Ревком ходатайствовал также о пенсии семье убитого Семена Нестерова и тяжело раненного эвенка Егора Протодьяконова.

66

Документ хранится в фондах Николаевского-на-Амуре городского музея. А. Н. Липский в своих письмах к автору подтверждает точность сообщения Кобрюшко.

67

Фетисов А. П. Охотская прелюдия. Хабаровск, 1967, с. 90.

68

ЦГАВМФ, ф. р. — 2193, оп. 1, д. 11, л. 153.

69

В поселке Снежный (23-й километр Колымской трассы) живет дочь храброго бойца М. Д. Кузенская (Мазурова), любезно предоставившая для этой книги многие фотографии из личного архива. — Прим. ред.

70

ЦГАВМФ, ф. р. — 2193, оп. 1, д. 11, л. 62.

71

Третьим орденом Красного Знамени Вострецов был награжден за взятие Спасска.

72

Строд И. Я. В Якутской тайге. М., 1961, с. 186.

73

Центральный государственный архив Дальнего Востока, ф. р. — 2422, оп. 1, д. 279, л. 12.

74

Строд И. Я. В Якутской тайге. М., 1961, с. 186.

75

В книге И. Я. Строда Худояров ошибочно назван Хутояровым.

76

Кошелев К. Ф. Охотско-Аянская экспедиция. — В кн.: Гражданская война на Дальнем Востоке (1918–1922). М., 1973, с. 329.

77

Бочек А. П. Всю жизнь с морем. М., 1969, с. 166–167. 94

78

На самом деле их трое: командир отделения Богомазов, красноармейцы Нечаев и Лихвинцев. Четвертый С. А. Серов похоронен во Владивостоке.

79

Правда, 1932, 5 мая, № 123.

80

Коптев Кирилл. Золото во льдах. Магадан, 1961, с. 37–40.

81

Частично его воспоминания опубликованы в кн.: Гражданская война на Дальнем Востоке (1918–1922): Воспоминания ветеранов. М., 1973.

82

Молодой Дальневосточник, 1957, 13 дек.

83

Партийный архив Хабаровского крайкома КПСС, ф. р. — 44, оп. 1, д. 666.

84

Правда, 1973, 12 авг.

85

Третий орден Красного Знамени за личное участие в штурме Спасских укреплений С. С. Вострецов получил после возвращения с Охотского побережья.

86

Автобиография опубликована в газ.: Дальневосточный путь, 1923, 20 июля, № 162.

87

Записано 30 октября 1971 г. в г. Геленджик.

88

Красное знамя, 1923, 1 июля, № 147. (Сохранена орфография и стиль изложения).

Content

Анатолий Фетисов
ОХОТСКИЙ РЕЙД КОМКОРА ВОСТРЕЦОВА
Разгром белогвардейской банды генерала Пепеляева

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

ОБ ОДНОЙ ГЕНЕРАЛЬСКОЙ АВАНТЮРЕ И ЕЕ КРАХЕ

ТОЛЬКО СМЕЛЫМ ПОКОРЯЮТСЯ МОРЯ

СКВОЗЬ СКРЕЖЕТ ЛЬДОВ

ДЕСАНТ

ПОСЛЕДНИЕ ЗАЛПЫ

БРОСОК НА АЯН

КАПИТУЛЯЦИЯ

Приложение

Автобиография С. С. Вострецова

За власть Советов Из воспоминаний бывшего политрука, члена Охотского уездного революционного комитета К. Ф. Кошелева

Аян очищен Из беседы с военкомом экспедиционного отряда П. М. Пшеничным

Фотоиллюстрации

Примечания