Марина Буторина

ПАТЕФОН

Утро

Патефон играет, неспешно бороздя старой иглой дорожку на хранящей секреты всех своих предыдущих владельцев пластинке.

Сквозь громкое потрескивание, такое радостное сердцу, такое приятное ушам, до слуха доносится пение аккордеона — так живо, что воображение тут же рисует меха, растягиваемые умелыми руками.

Песенка льется поверх музыки — старая, далекая мелодия, давно потерявшаяся во времени.

Но здесь, в ее мансарде, она не чувствует себя чужестранкой.

Ее аккомпанемент созвучен деревянным полам, на которых вытерся лак, дверям, с которых кусками отваливается краска, старенькому пузатому холодильнику, время от времени вздрагивающему и урчащему с мелким дребезжанием металлических ножек, низенькому серванту с резными узорами на потрескавшейся древесине и скворчащей на чугунной сковороде яичнице.

Патефон выставлен на подоконник окна, выходящего прямиком в ее крошечный сад. Есть свои преимущества в жизни на крыше — все пространство перед окном можно засадить петуниями и розами, настурциями и мышиным луком.

Готовую яичницу Рей выкладывает на голубую глиняную тарелку. Та несовершенна, как и все в этом доме, как и сама хозяйка: на ее обведенном темной глазурью боку щерится скол, словно выкроенный кусочек или щербинка между зубов улыбающегося человека. Но это и делает вещи особенными. Среди множества и множества одинаковых тарелок эта одна-единственная. Та, которую Рей уверенной рукой взяла с полки в гончарной лавке и отнесла на кассу.

Она по обыкновению раскладывает у подоконника свой обеденный столик: всего-то столешница, прикрепленная к стене, и одинокая ножка под ней, снимает с холодильника табуретку и, с наслаждением вдохнув свежесть осеннего утра, свободно влетающую в распахнутое окно, запах горячей еды и плывущие над крышей звуки музыки, проникающей в этот мир сквозь толщу лет при помощи простой тонкой иглы, наконец принимается за завтрак.

Нет ничего лучше, чем принимать еду, наблюдая, как покачиваются на ветру деревья над бульваром, как ветер метет листья вдоль тротуара и те подлетают и опадают, завихряясь желто-рыжим хвостом, как солнце, яркое и не замутненное ни единым облачком, встает над крышами города, лаская и согревая каждого, кто, как она, подставляет щурящееся лицо под его теплые поцелуи.

И самое любимое ее времяпрепровождение — смотреть на людей. Спешащих ли на работу или праздно вышагивающих, выгуливающих ли собак, прогуливающихся, перекусывающих на ходу свежей выпечкой из булочной на углу, крутящих педали велосипедов, ведущих детей в детский сад — все это дарит ей ощущение тихой, размеренной жизни и счастья. А в такой погожий день каждый запримеченный ею горожанин будто сам светится радостью от встречи нового дня, напоенного золотом листвы и солнечным светом.

Рей собирает последние кусочки мягкого желтка мякишем белого хлеба и с аппетитом отправляет в рот.

Свой хлеб она печет сама. В старой электрической духовке, нутро которой черно от застарелого жира, но почему-то именно в ней тесто превращается в самый вкусный хлеб из того, что она пробовала.

Теперь черед за чайником.

Он у нее эмалированный. Местами. Должно быть, был когда-то дивно расписан, но сейчас рисунок едва проглядывает сквозь почерневшие пятна. Зато воду кипятит исправно, выпуская прямую, завораживающую тенью на стене струю пара прямо к скошенному, залатанному не единожды потолку.

Вернувшись к столику и патефону с кружкой горячего чая, Рей не садится, но продолжает стоя глядеть теперь уже поверх крыш домов, куда-то вдаль, пытаясь разглядеть на синеющем небе тайный знак или, может быть, начертанное для нее одной знамение.

Каким будет этот день? Каким — этот год? Какой выйдет ее жизнь?

Нет, у неба ответов нет. А значит, и у нее самой тоже.

Рей прихлебывает, стараясь не обжечься, и ловко переставляет иглу на другую песенку — ту самую, любимую. И пока поется одна за другой строчка, она успевает между глотками одними губами подпевать словам:

Quand il me prend dans ses bras,

Il me parle tout bas

Je vois la vie en rose[1]…

Взгляд скользит по панораме города, пока не находит в нем единственный изъян. Но весьма заметный. Черную, глянцевую, прямоугольную коробку многоэтажного дома, воткнутую нерадивым застройщиком сбоку от их старенького четырехэтажного домишки.

До чужих респектабельных лоджий ей по диагонали рукой подать и, если бы те не были всегда наглухо закрыты и не сверкали бы на солнце черными тонированными поверхностями, возможно, она бы уже свела знакомство с новыми соседями.

А так Рей лишь равнодушно скользит по дому взглядом. Как по монолиту или воздвигнутой в честь неведомого ей праздника колонне.

Когда с поздним завтраком покончено, она складывает столик, убирает табурет на холодильник, уносит патефон в жилую комнату и закрывает ставни кухонного окна, заперев те на с трудом ходящий в пазу шпингалет.

А затем, отряхнув от крошек хлопковое платье, что сегодня на ней, — любимое, коралловое в мелкий рябой цветочек и с белым воротником, Рей берет ключи, подхватывает с крючка в прихожей рюкзачок и выходит из квартиры, скрипнув на прощанье расстроенной ее уходом дверью.

Вечер

Колокольчик над входной дверью нежно звенит, когда в булочную заходит очередной посетитель.

Рей приветствует Финна улыбкой из-за прилавка, укладывая свежий, еще теплый хлеб в бумажный пакет для дамы в бордовом пальто.

Финн занимает один из трех плетеных столиков. Его спешит обслужить Роуз.

За окнами уже сгустился сумрак, и вдоль улицы зажглись рассеянным желтым светом высокие узорные фонари. В их свете все становится похожим на картинки из детской книжки.

Финн машет ей рукой, когда Роуз ставит на его столик чашку горячего шоколада и тарелку с пирогом со шпинатом — как обычно. Друг без слов показывает рукой на стол: мол, не посидишь со мной? Но Рей лишь с мягкой улыбкой качает головой, и он достает книгу и начинает неспешно листать страницы, потягивая то и дело свой напиток.

Рей по душе, когда кто-то из посетителей остается вечером посидеть прямо в булочной. Для этого и были устроены эти три столика. Просто все так торопятся по домам после работы, что не хватает времени спокойно насладиться местной выпечкой.

А Финн остается иногда. Сидит, всегда один, читает, смотрит в окно, мнет в руках ни в чем не повинные листы, набирая кому-то сообщения. Случается, болтает с ней и Роуз, когда нет покупателей. Особенно любит беззастенчиво прихвастнуть, но Рей на это лишь смеется, и Финн не обижается.

Он уходит за час до закрытия, вслед за Роуз, которой приходится добираться до работы из другой части города. Рей с грустью осматривает опустевшее помещение. Хлеба, пирогов и булочек на полках осталось уже совсем немного.

К закрытию, как обычно, спешат несколько пенсионеров, живущих по соседству, чтобы раскупить остатки со скидкой. Вместе с деньгами они по привычке щедро одаривают ее комплиментами и добрыми пожеланиями.

Закрыв лавочку в девять вечера, Рей ненадолго задерживается под сенью высокого клена. Его покрасневшая вперед всех остальных деревьев на бульваре крона скрывает от нее свет фонаря. И оттого ей кажется, что она попала в какое-то чудесное рыжее облако, соткавшееся вокруг нее, чтобы прогнать прочь холод и ночь.

Мимо еще спешат прохожие: кто-то припозднился с работы, кто-то вышел на вечернюю прогулку. Рей торопится успеть к овощной лавке по соседству с булочной — купить себе ягод и послушать, как продавец распекает власти за битые тротуары, а потом в сырную — за головкой мягкого, с белой плесенью сыра.

Мансарда встречает ее протяжным скрипом двери и куда более тонким и оттого кажущимся детским скрипом половиц.

Она ужинает с ногами на диване. По телевизору показывают старую мелодраму, и, несмотря на то, что главный герой не может остаться с героиней, в финале у Рей остается ощущение чего-то светлого, неуловимого.

Погасив в доме огни, она перед сном открывает ставни окна в комнате и заглядывается на полную луну. Та повисла над городом, светлая и чистая, яркая как прожектор. Задумавшись, Рей тянется к патефону и заводит его на той песне, что так пойдет этой ночи, чтобы она летела над крышами, тихая и громкая одновременно.

Так, сидя у окна, положив голову на спинку дивана, она замечает, что сегодня лоджии соседнего дома не так уж и пусты.

На четвертом этаже, что чуть выше четвертого этажа ее дома, окна одной из лоджий распахнуты, и Рей может явно различить засмотревшегося на город мужчину без рубашки и с копной смоляных волос, закрывающих уши.

Какое-то время ей кажется, что он всматривается в ее окно, в котором, конечно же, не может ничего различить в темноте проема. Но потом она понимает, что он ищет источник звука.

Рей делается совестно за свое баловство. Хотя ей не впервой вот так заводить музыку, и никто не жаловался, но она ведь и впрямь может помешать соседям отходить ко сну. Поэтому она протягивает руку и снимает иглу с пластинки.

Песня обрывается на полуслове, и наступившая тишина кажется оглушительней, чем звучавшая до нее мелодия. Мужчина бросает один долгий взгляд на ее окно, будто может рассмотреть ее саму в тени комнаты, но потом переводит взгляд на близстоящие дома и на сам город.

Рей же позволяет себе беззастенчиво, с самым непосредственным любопытством разглядывать его. Ее так завораживает вид задумчивого, с тоской во взгляде, профиля и покатость крепких бледных плеч, что эта ночь и эта нежданная встреча сами собой складываются в причудливую историю.

Что, если он не простой человек?

Рей даже приподнимается на диване, чтобы отчетливее видеть загадочного незнакомца. Наверняка он спит днем, а по ночам бодрствует, решает она про себя. Да, так и есть. Недаром ведь она ни разу не видела его днем, а его кожа в свете полной луны кажется мертвенно-бледной.

Ах, он создание ночи!

Рей откидывается на спинку дивана и беззвучно смеется своим глупым мыслям, закрыв рот ладонью. Потом снова жадно вглядывается в сделавшийся вдруг таким мистическим образ мужчины всего в нескольких десятках метров от ее крыши.

За несколько минут, что он проводит на свежем воздухе, она успевает придумать целую историю о печальном бессмертном принце, что не может появляться на улице при свете дня.

Давным-давно на него было наложено заклятие, и теперь он обречен скрываться во тьме. Оттого он такой бледный и задумчивый, немного отрешенный. А во всем его обличье есть странное очарование старины, будто он не принадлежит этому времени.

Думать об этом приятно. Рей нравятся старые вещи. Еще больше нравятся — неидеальные, со своими сколами, царапинами, отпечатками чужих рук, хранящие в себе память прошлого.

А еще приятно забавлять себя праздной мыслью о том, как она, одинокая девушка, никому не известная Рей, вдруг познакомилась бы с ним. Как бы это могло случиться с такой, как она, воображение ей не объясняет — это просто случается.

Да, это было бы настоящее приключение, решает Рей, потом глядит на успевшую опустеть лоджию и хмурится, чем разгоняет непрошеные мысли. Пора бы ей лечь спать, а то завтра за прилавком она не сможет так искренне улыбаться.

Вечер

Смуглый мужчина с тугими кольцами черных блестящих волос, засевший в булочной на обеде да так и задержавшийся за столиком на добрых два часа, — это По Дэмерон, писатель без гроша. Его книги не печатают, его талант не продается. Но Рей нравятся его романы, которыми он иногда платит им с Роуз за бесплатную выпечку.

Он выпил одну чашку кофе и съел рогалик, а все остальное время писал. Ручкой по бумаге. Старомодность его стиля заставляет Рей уважать его чуточку сильнее, чем любого другого художника-на-мели. А их она успела повидать.

Его пальто заношено, а ботинки явно не годятся для осени, и Рей невольно бросает на него то и дело короткие взгляды, пытаясь разгадать, в каких условиях ему приходится жить и творить. Эти мысли прогоняют улыбку с ее лица, заставляя глядеть на всех исподлобья, со строгой серьезностью.

Роуз непременно бы заметила эту перемену в ней, если бы сама не была так вымотана. С отстраненным лицом и слабой улыбкой она обслуживает посетителей — Рей знает, что она опять не выспалась. Роуз живет с сестрой, сраженной серьезным недугом, и все ее свободное время уходит на заботу о больной. «Хоть бы раз выспаться вдосталь!» — как-то пожаловалась та ей.

— А что за грусть-тоска в такой светлый день?

По сам убирает за собой посуду, хоть и не обязан. Роуз улыбается чуть искреннее и забирает его поднос, Рей же отвечает ему легким кивком головы, раскладывая в корзины на прилавке новую порцию свежей выпечки.

— Прочтешь? — По протягивает ей рукопись — стопку листов, прошитую от руки грубой толстой ниткой.

Рей берет их в руки и пролистывает, наслаждаясь весом плотной бумаги в руках. Она сделает это с удовольствием. Например, завтра, в свой выходной.

— Напиши, что думаешь, на последнем листе.

По благодарит Роуз за пакет с выпечкой, который та сует ему на прощание, пока управляющий не вышел в зал, и уходит прочь.

Рей хочет отложить рукопись в сторону, под прилавок, но ее глаза уже зацепились за первое предложение верхнего абзаца на первой странице:

«В одном далеком-далеком королевстве, за дремучими лесами, за глубокими и чистыми, как небесные колодцы, озерами, за заснеженными пиками крутых гор жила в своей одинокой, затерянной на нехоженном давным-давно болоте хижине заколдованная дева…»

Рей бы так и не заметила, как продолжила читать, но тут Роуз напоминает ей об успевшей образоваться очереди, и она все же прячет рукопись.

Вечером она возвращается домой в приподнятом настроении, испытывая душевный подъем, свойственный приятным переменам в жизни, хотя никаких перемен с ней так и не случилось.

Это по-прежнему она, такая, какая есть, возвращается в свою такую знакомую, такую привычную и такую неизменную, как и весь размеренный уклад жизни на этой улице, мансарду.

Старая мебель, не покидавшая помещение десятилетиями, на месте, все ее маленькие сокровища, составляющие радость ее жизни, — тоже.

Ничего не изменилось. Хотя что-то неуловимое все же успело прокрасться в дом вместе с ней. Рей еще не может вычислить этого тайного гостя, но уже уверена в его присутствии.

И только когда она садится ужинать у кухонного окна, наблюдая, как над серыми крышами, будто вырезанными из бумаги, на фоне рыжей полосы заката сгущаются ранние осенние сумерки, Рей угадывает, что же сегодня не так.

Предвкушение.

Вот что поселилось в ее маленьком скромном жилище. Она ждет позднего вечера, ведь где-то глубоко внутри нее теплится надежда, что она вновь увидит того мужчину, что выходил вчера ночью подышать свежим воздухом.

Время после ужина она проводит в томительном ожидании. Старенький квадратный телевизор барахлит, но все же показывает все пять своих каналов, но Рей не находит, чем занять себя. Она то и дело бросает взгляды в окно на соседний дом.

С чего она, кстати, взяла, что он покажется?

Время идет, но все лоджии высотки привычно закрыты от посторонних глаз. Тонированное стекло не дает никакой возможности подсмотреть за соседями.

Рей выключает телевизор, оставаясь в темноте. Закусывает в сомнении ноготь большого пальца на руке, а потом выставляет патефон на подоконник и заводит пластинку. Не вчерашнюю, другую. Ту песню, что ей самой хочется сегодня пропеть. Сама же она отодвигается от проема и от лунного света, чтобы остаться незамеченной.

Первые аккорды несутся над крышами, выше, к чистому небу и полной луне. Рей прислоняется к внутренней стороне оконного откоса и, затаившись, глядит на дом, сделавшийся для нее вдруг таким значимым. То, что она прежде не замечала, теперь занимает все ее мысли.

Мягкий, с хрипотцой голос успевает допеть припев, когда окна на четвертом этаже открываются, и Рей видит того, кто, очевидно, уже успел сделаться причиной ее беспокойства за прошедший день.

Он облокачивается об оконную раму и смотрит на ее окно, на играющий патефон. Мужчина, как и вчера, вышел без рубашки. С такого расстояния она не может видеть его взгляд отчетливо, но ей кажется, что спустя какое-то время он будто устремляет его внутрь себя и о чем-то крепко задумывается. Как задумываются о смысле жизни, о смерти, о собственной судьбе.

Сама же Рей в этот раз представляет его в роли скрывающегося от закона преступника, опасного, но благородного. Кто же он? Похититель антиквариата? Банковский налетчик? Киллер?

Киллер.

Это объясняет его скрытность и замкнутость. Его нелюдимость и его глубокую задумчивость.

Возможно, им вместе пришлось бы пережить многие опасности. Быть преследуемыми другими преступниками и даже бежать из страны.

Пока в ее голове разыгрываются картины тех невероятных, будоражащих кровь приключений, что ждали бы их, пластинка продолжает крутиться, музыка продолжает литься, мужчина продолжает слушать ее песни.

Но все ее мечтания разбиваются в пух и прах и развеиваются далеко над городом, когда с неблагозвучным, царапающим слух звуком пластинка заедает, разрушая гармонию момента.

Мужчина вздрагивает и выпрямляется, стряхивая с себя чары.

Рей торопится унести патефон вглубь мансарды, чтобы все поправить, оставаясь при этом незамеченной: отчего-то ей не хочется показываться ему сегодня. Она слишком боится выдать свое маленькое увлечение.

Отведя иглу в сторону и сняв пластинку, она вновь подкрадывается к окну, но в этот раз ее предосторожность оказывается напрасной.

Лоджия наглухо закрыта.

Утро

«Умоляю, ничего не разбей», — бросил ему Хакс прежде, чем передать ключи от квартиры и встревоженным взглядом окинуть апартаменты перед тем, как покинуть те на целых четыре недели.

Бен тогда ему ничего не ответил. Какой смысл?

Если что-то случится, хочет он того или нет, он здесь все разнесет. И тогда уже будет думать, как исправить положение. Прикупить втихаря мебели или, там, просто спалить хату и сбежать, так чтобы не видеть лишний раз недовольной Хаксовой мины.

«Бен, пожалуйста, держи себя в руках, — сказала ему на прощание перед его отбытием мать. — Мы что-нибудь придумаем. Я дам тебе знать». Но это его отчего-то мало заботило. Хотя должно было бы…

Хакс — его бывший однокурсник — проявил, конечно, удивительную для их странной, прохладной дружбы щедрость, позволив поселиться в своей квартире на время его командировки. Мать настаивала на том, чтобы он покинул страну после инцидента с Митакой, так что она всеми правдами и неправдами ухватилась за это любезное предложение, от которого сам Бен уже подумывал отказаться.

«Бен, тебе небезопасно оставаться в стране, пока мы с отцом все не уладим», — ее тон был беспрекословен, а он слишком устал спорить. В конце концов, у него не было других вариантов. А то, что он сделал… Что ж, да, ему и впрямь было стыдно, но на извинения перед Митакой не было ни времени, ни желания. В больницу его бы точно не пустили, а полиция могла приехать в любой момент.

Да и еще вся эта ситуация с предвыборной кампанией матери — те несколько часов перед его отлетом они все сидели как на иголках, ожидая наплыва журналистов, но все же он успел исчезнуть из страны до того, как кошмар начался.

Он прилетел ночью; добрался на такси до указанного Хаксом адреса настолько вымотанный и опустошенный, что даже не бросил лишнего взгляда в окна везущей его машины. Затем провел несколько часов на жестком диване в гостиной, пытаясь поспать, но все, что ему удалось, — спутанные размышления о собственной жизни, сетование на преследующие его неудачи, апатия и вялые, неубедительные попытки оправдаться перед самим собой.

Под утро Хакс собрался, провел очень тщательный инструктаж касательно своего жилища и отбыл в неведомые дали — Бен не удосужился поинтересоваться, куда тот отправляется, ему хватило сыпавшихся как из рога изобилия ценных указаний о том, какие параметры выставлять для теплых полов и чем не сметь чистить плитку в ванной. Бен про себя решил, что если это не ниспосланное ему небесами испытание его выдержки, то что тогда?

Оставшись, наконец-то, в полном одиночестве, он уже не ложится спать. Зубодробительный гундеж Хакса возымел эффект. Бен чувствует, как начинает непроизвольно дышать чаще, как его губы приоткрываются, как сжимаются и разжимаются кулаки.

Хорошо. Ему нужно взять себя в руки прежде, чем он пройдет точку невозврата и начнет, например, ломать лощеную обстановку чужой квартиры. Как там мать говорила? Нужно переключить свое внимание.

На этот случай у него все же имеется один способ. Не очень действенный, когда он уже теряет над собой контроль, но вполне пригодный, когда дело касается таких небольших всплесков эмоций.

Бен распаковывает свои вещи, которых у него не так уж и много: всего-то одна сумка и рюкзак. Он не планировал вести здесь насыщенную жизнь, как и часто выходить наружу, ему достаточно той одежды, в которой он приехал, и второго комплекта.

Со дна дорожной сумки он извлекает коробку с набором для каллиграфии и большую тетрадь на кольцах с листами плотной белой бумаги.

Рабочая поверхность у Хакса, благо, имеется — удобный, просторный стол с отличным настольным освещением. Бен располагается за ним, разложив перед собой все необходимые ему принадлежности: баночку с тушью, держатель для пера и несколько перьев.

Он не очень изобретателен в этом, ему просто нравится сам процесс. Это успокаивает, дарит чувство подвластности своих эмоций его твердой руке, выводящей на бумаге ровные изящные линии. Бен даже не задумывается о том, что писать. У него на этот случай есть старенький потрепанный сборник стихов, которые он один за другим переписывает.

Так и сейчас он открывает тот на заложенной странице и начинает свое нехитрое, но кропотливое дело.

Как чаще всего и бывает, средство срабатывает — он приходит в себя.

Так проходит предрассветный час, и в квартиру с улицы проливается прохладный утренний свет, который очень скоро начинает играть яркими солнечными лучами на гладких, ровных поверхностях здешней мебели и отражаться в нескольких зеркалах, расположенных по периметру объединенных гостиной и кухни.

Солнце не приносит Бену радости. Скорее, ему хочется спрятаться от него, остаться в темноте, где он мог бы лелеять свою апатию и тоску, но в гостиной такой возможности не предусмотрено: стеклянное покрытие лоджии, тонированное снаружи, ничем не прикрыто внутри помещения.

Бен хмурится, но продолжает пачкать перья и пальцы.

Желудок, пустующий со вчерашнего вечера, судорожно сжимается, призывая наполнить себя хоть какой-нибудь пищей, но Бен упрямо решает дописать все строчки со страницы. Ему кажется, что если он этого не сделает, то весь произведенный занятием эффект сойдет на нет.

Но вот, помимо чувства голода и яркого солнца, отражающегося в зеркале на задней стене и начинающего бить в глаза, кое-что еще решает отвлечь его. С улицы, несмотря на закрытые окна, начинает слышаться музыка. Не так чтобы очень громко, но это потрескивание, которое звучит громче самой мелодии, — будто царапающий нежную изнанку его вымученного сознания скрежет камня по стеклу.

Бен рычит сквозь плотно сжатые губы, резко поднимается — чернильница чуть не падает, но он успевает вовремя вернуть ей равновесие, — и спешит к окнам лоджии.

По его первоначальному плану, тут же оформившемуся в мозгу, он открывает окно, предупреждает хозяина исторгающей эти умирающие звуки техники о том, что он сделает с ним, если пытка музыкой не прекратится, а потом, возможно, и впрямь наведывается к соседу в гости.

В этот момент он, как обычно, совершенно не думает о последствиях. О том, например, что он как раз и приехал сюда, чтобы сидеть тише воды, пока родители улаживают его проблемы с законом…

Но черт бы побрал этот городишко с его любителями старья и блошиными рынками!

Бен замирает, схватившись за ручку окна, но так и не приводит ту в движение. Потому что он видит источник звука и…

Там девушка.

Он проводит минуту-другую в тупом оцепенении. Первоначальный план припугнуть владельца… — что это у нее там? граммофон? — не срабатывает. Просто потому, что он уже дал заднюю, и весь его пыл куда-то испарился.

Девушка кажется радостной и довольной. Должно быть, у нее сегодня намечается отличный день. Она пьет из кружки перед раскрытым окном, усаженным цветами, и, вроде, даже подпевает песне.

Бен топчется какое-то время перед окнами, испытывая зависть к тем, кто выглядит так беззаботно этим утром, а потом возвращается к своим строчкам.

Вечер

В квартире пахнет недавним ремонтом и освежителем воздуха — чем-то пряным, древесным.

Бен проводит дневные часы лежа на диване, закинув одну руку за голову, а другую положив на солнечное сплетение, и наблюдая, как граница солнечного света медленно смещается от одной стены к другой.

Он думал подремать, но сон не идет.

Вместо этого на ум приходят безрадостные мысли. Например, о том, придется ли ему обращаться к специалистам.

Еще в отрочестве он слышал все эти встревоженные разговоры родителей за стенкой о том, что ему нужна помощь, что он не сможет нормально социализироваться.

Тогда он с неохотой посещал психолога, с которым отчаянно не хотел делиться своими подростковыми переживаниями.

Потом были колледж, университет, совершеннолетие, и он уж было подумал, что вместе с родительской опекой избавился и от их навязчивой идеи о своей невозможности подавлять гнев, но, как показала ему взрослая жизнь, проблема никуда не исчезла.

Его чуть было не отчислили, но благодаря связям матери инцидент с дракой в кампусе был улажен.

Но все это оказалось цветочками, потому что после началась работа.

Он… он совершенно не понимает, как общаться с людьми.

Бен беспомощно сжимает кулак на груди, а затем расправляет кисть до болезненного напряжения в пальцах, будто старается избавиться от тактильных воспоминаний.

И ведь он не считает себя плохим человеком. Ведь так?

Тогда зачем же он накинулся на своего ни в чем не повинного коллегу? Зачем пустил в ход кулаки там, где нужно было использовать слова?

Бен до сих пор испытывает жгучий стыд, который пытается подавить всеми силами, и в то же время злость, потому что теперь весь мир словно принуждает его прятаться и каяться, а он противится подобному давлению. Он и сам себя достаточно наказывает.

Однако все эти мысли существуют где-то на задворках его сознания. Слишком отстраненно он размышляет о своей непростой ситуации, будто она приключилась не с ним лично, а с кем-то другим. Будто он может вот так подумать обо всем этом час-другой, а потом просто встать и жить как ни в чем не бывало.

Это один большой самообман.

После обеда ему звонит отец. Бен отвечает односложно, кладет трубку не попрощавшись. На звонок матери не отвечает вовсе.

Он все же выходит наружу и вдруг замечает, что в мире вовсю царит осень, — и где раньше были его глаза? Листья уже налились красками, воздух сделался прозрачным и холодным, а небо — чистым и синим.

Он с трудом находит в квартале супермаркет, магазин с узкими проходами и полками, ввиду отсутствия лишнего свободного места забитыми товарами.

Бен плохо гармонирует со здешними пространствами — одним неловким движением плеч в отделе с посудой он смахивает несколько кружек, и те разбиваются о кафельный пол.

Он не понимает, какого черта здесь все так устроено, и едва сдерживается, чтобы не расколотить остальную керамическую утварь. За разбитые кружки ему приходится заплатить, но, покинув магазин, он все же испытывает мрачное довольство собой и мысленно хвалит себя за то, что сумел подавить вспышку гнева.

Свое затворничество Бен решает скрасить просмотром глупого, но зрелищного сериала. Хоть по большей части он смотрит его просто для того, чтобы не сидеть в тишине и одиночестве и не есть себя поедом.

Посмотрев несколько серий и растерев уставшие от огромной яркой картинки Хаксового домашнего кинотеатра глаза, Бен выключает телевизор, очутившись вдруг в темноте. Оказывается, солнце уже давно село, и он не заметил, как день сменился ночью.

Подумав немного, он все же проверяет телефон, похороненный еще днем где-то между подушками дивана. Его ждут лишь сообщения с работы.

Конечно, было безответственно так исчезать, но он все же успел позвонить в кадры и оформить неоплачиваемый отпуск.

Вообще-то он взял с собой ноутбук — он мог бы работать удаленно. Все равно эту часть работы никому не смогут перепоручить. Но он не может, просто не может вытащить себя из того колодца безучастности, в который рухнул, наконец-то осознав, что все, что твердили ему родители с детства, — правда: он себя не контролирует. Его жизнь, его эмоции ему неподвластны.

Бен снова закидывает телефон подальше в подушки, причесывает пятерней волосы и тяжело вздыхает. В тишине и темноте выходит особо горестно. Даже обреченно. Он оказывается настолько глубоко погруженным в размышления, что не сразу понимает, что уже некоторое время его слух различает доносящиеся с улицы звуки музыки.

Бен выпрямляется и оглядывается на окна лоджии. Она вся залита лунным светом, будто священное место, к которому он непременно должен приблизиться. А ему вдруг нестерпимо хочется глотнуть свежего воздуха, почувствовать ночную осеннюю прохладу на коже.

Он выходит как есть, в одних лишь домашних штанах, хоть ему и делается зябко, когда в открытое окно залетает холодный ветерок. Но зато какое наслаждение — вдыхать сделавшиеся благодаря этому холоду такими острыми запахи: сладость увядающей листвы, терпкость опавших на тротуар переспевших диких груш и далекие отголоски грядущих заморозков.

Бен облокачивается на раму и невольно находит глазами окно, из которого доносится музыка. Оно соседствует с тем, у которого утром он видел девушку. Теперь его мысли плавно текут в одном направлении.

Интересно, это она же? Кто знает, вдруг здесь это в порядке вещей и каждый время от времени слушает старые пластинки у раскрытого настежь окна?

И если это она, то почему не зажжет свет? На самом деле, не настолько его интересует причина — он просто сетует на то, что не видит ничего в темноте крошечного по меркам современного жилья оконного проема мансарды.

Она живет одна?

В этот момент музыка обрывается. Резко, словно не имея на то причины или же права. Он хмурится. Ему не нравится эта тишина. Она противоестественна.

Наверное, это глупо, но ему казалось, что звучавшая песня прокладывала невидимую дорожку между их домами. Как призрачная связь. А теперь это просто пустое темное окно.

Волшебство закончилось, и он отводит взгляд прочь. Долго разглядывает крыши города.

Только сейчас он замечает, что дом, ставший его временным пристанищем, совсем не годится для этого места. Он чужероден старой застройке. Воткнут как черный глянцевый монолит посреди плохоньких на вид, но хранящих очарование старины, разномастных, словно украшенных многочисленными печными трубами и антеннами домиков.

Бен чувствует себя под стать этой многоэтажке. Ему тут тоже не место.

Утвердившись в этой мысли, он запирает окно и отправляется спать.

Вечер-утро

Он не шпионит.

Бен пьет свой утренний кофе, притаившись за непроницаемыми для посторонних взглядов окнами, и которую минуту уже смотрит на девушку, завтракающую, несмотря на почти морозную свежесть осеннего утра, перед распахнутым окном, что, как ему теперь кажется, является для нее привычным делом. По крайней мере, до наступления холодов.

Он сам себе не отдает отчет в том, что делает, но как только утром ему послышалось знакомое уже потрескивание поверх льющейся над кварталом песни, Бен поспешил к окнам лоджии.

Поначалу мелькнула у него мысль открыть окно и, может быть, запросто познакомиться, отсалютовав друг другу кружками.

Вот только это не о нем. Ничего не дается ему запросто: он не тот парень, который может с легкостью завести ненавязчивое знакомство, подойти к девушке и спросить, будто между делом, чем она занимается на выходных и пригласить, например, в кино.

Нет. Он из тех, из других. Кто будет прятаться за тонированным стеклом и подглядывать, каким бы беспросветно тупым решением ему это ни казалось. Кто пройдет мимо с каменным лицом, даже если судьба сведет его с ней в самой непринужденной обстановке. Кто вместо беззаботного замечания о погоде, в конце концов, ляпнет обескураживающую глупость, после которой им будет неловко смотреть друг другу в глаза.

Да, вот это про него. Так чего же отклоняться от привычного хода вещей?

К тому же Бен и не собирается с ней знакомиться. Он здесь ненадолго. И… к чему ей эти проблемы?

Его последние отношения, как всегда, печальные и скоротечные, закончились ссорой в баре, погромом и вызовом полиции.

А эта девушка выглядит вполне счастливой. Кажется, собирает старье. А он еще что-нибудь сломает, чего не сможет потом купить.

Он качает головой, сам не понимая, как зашел мыслями так далеко, что уже сам себя пригласил в ее дом.

Однако… однако все ж ему любопытно. И это ощущение заинтересованности и вовлеченности, после нескольких дней беспросветного равнодушия ко всему, дарит ему чувство легкой окрыленности.

Она заканчивает завтракать и исчезает из поля его зрения, прикрыв перед тем ставни.

Весь день Бен мается от безделья. После обеда все же решает поработать. Отсылает проделанную часть работы, чувствуя себя на порядок лучше: хоть какое-то дело. От мыслей о прогулке он поначалу отказывается, но все же после ужина устраивает себе вылазку.

Он бестолково ходит вдоль улицы, сунув руки в карманы куртки и заглядывая в окна всевозможных магазинчиков: от павильона с шоколадом со всего света до лавки с цветочными горшками ручной работы, но никуда не заходит — не хочет привлекать к себе внимание дружелюбных продавцов.

Этот город точно его недолюбливает. Узкие мощеные тротуары не дают ему ни неспешно пройтись, ни развернуться, не помешав при этом другим пешеходам, а их тут по вечерам оказывается порядочно. Бен чувствует себя неповоротливым бревном в веселом, но обмельчавшем горном ручье.

На углу улицы он обнаруживает булочную. Ее запахи дразнят обоняние, но он не смеет зайти. Сквозь незашторенные окна виднеется плотная очередь перед прилавком — это его и отталкивает. Он высокий, плечистый; в таких небольших помещениях все взгляды на какое-то время неизбежно обращаются к нему, и перспектива стоять под прицелом такого внимания, прижатым к другим страждущим, его совсем не прельщает.

Бен возвращается в квартиру ни с чем.

Но теперь все вовсе не так беспросветно, как было еще вчера. Он не понимает причины своего душевного подъема. Ни когда перекусывает перед телевизором, ни когда вновь берется за строчки, — больше от безделья, — ни когда подумывает отправиться спать.

Понимание приходит к нему, лишь когда он различает уже ставшие такими привычными звуки проигрывающейся пластинки. Бен торопится на лоджию и с заходящимся в чуть встревоженном стуке сердцем открывает окно.

Чтобы вновь увидеть лишь темнеющий оконный проем и открытый ящик на подоконнике, из которого и звучит незатейливая, будто шутливая песенка об обыденности жизни и об этом городе. Но никто не показывается ему, и это вызывает досаду.

С чего-то он успел придумать себе, что она знает о его появлении. Но ведь может так статься, что он просто наблюдает за чужой жизнью. И это никакой не диалог.

Наверное, она даже не догадывается о том, что кто-то ждет, когда она заведет в очередной раз пластинку.

Под неспешное пение он начинает задумываться о том, кто она такая.

Он видел ее дважды. Оба раза девушка казалась ему довольной своей жизнью. Насколько он вообще мог об этом судить. Наверное, работает где-то неподалеку. Возможно, в одной из тех лавочек, что он видел вечером на улице.

Эта мысль внезапно оказывается очень волнующей, стоит ему только представить, что он мог встретиться с ней сегодня лицом к лицу. Она-то бы и не поняла, кто он такой, зато сам Бен мог бы увидеть ее вблизи, возможно, поздороваться и попросить помочь ему… — с чем там? — с выбором горшка, например.

Даже в его мыслях выходит убого. Но он с легкостью может представить, как она улыбнулась бы ему в ответ, — он уже видел ее яркую белозубую улыбку, — как любому другому покупателю, и как заговорила бы. В его воображении ее голос похож на тот, что пел сквозь громкое потрескивание в его первое утро здесь: мягкий, но живой, чуть осипший и певучий.

И тут пластинка заедает. Это действует отрезвляюще. Бен выпрямляется и вновь пристально вглядывается в окно соседствующего дома: он только что заметил движение рук, подхватывающих короб с подоконника и уносящих его вглубь мансарды.

Бен даже прищуривается, но ничего больше не может различить, а музыка тем временем вовсе смолкает.

Он еще тратит несколько мгновений, чтобы с волнением всматриваться в темноту и прислушиваться к тишине, но потом начинает чувствовать себя глупо. Закрывает окно и покидает лоджию.

Следующее утро он проводит в смятении. Он встал чуть свет, оделся, умылся, побрился, приготовил себе завтрак, но беспокойство никуда не девается. Он знает, чем вызвано это состояние, но не может понять, оправданно ли оно. И лишь когда успевшая стать добрым знаком музыка раздается поблизости, понимает, что да — вполне оправданно.

Потому что на этот раз Бен направляется на лоджию и несмелой рукой отворяет окно, чтобы перестать прятаться.

У него с собой кружка с кофе — как прикрытие.

Он хотел просто постоять, глядя в первую очередь на город и уж только потом на нее. Но его взгляд, против всех его намерений, приклеивается к ее окну в обрамлении ярких осенних цветов. Она присела на подоконник около крутящего пластинку ящика, у нее тоже есть кружка, — и тут она обескураживающе улыбается и машет ему.

Бен вздрагивает, ведь все, на что он надеялся, — это просто встретиться с ней взглядами. Возможно, им понадобилась бы целая вечность, чтобы начать сдержанно кивать друг другу, когда они вот так видели бы друг друга по утрам. Но вот она улыбается и машет ему, словно хорошему знакомому.

Бен даже бросает короткие взгляды по обе стороны от себя. Вдруг это приветствие адресовано другим лоджиям? Но он оказывается единственным высунувшимся наружу.

А потом и сам улыбается ей. Выходит вымученно и не так дружелюбно, как ему на самом деле хотелось бы, и он приподнимает руку, чтобы коротко махнуть в ответ.

Девушка поднимает в ответ свою кружку, приветствуя его, и он, расслабившись наконец, делает то же самое.

Дни

В буднях его добровольной ссылки появляется смысл.

Бен не понимает, к чему ему эта игра, но она его забавляет.

Правила простые.

Утром она завтракает, музыка играет, и он не заставляет себя долго ждать. Делает вид, что это просто часть его дня, такой же ритуал, как и для нее. Они по-соседски улыбаются друг другу, кивают и поднимают кружки. А после следуют взгляды украдкой, которые Бен все силится разгадать.

Значат ли они, что он может спуститься на улицу к тому времени, как она соберется выходить на работу? Или просто зайти к ней однажды вечером и позвать поужинать?

Вообще он предпочел бы не выходить вдвоем на люди первое время. Он чувствует себя не лучшим образом, если пытается понравиться кому-то, и при этом старается вести себя нормально в общественных местах.

Хотя о чем это он? Скоро мать позвонит ему, скажет, что дело улажено, и он купит билет на самолет. А ключи от квартиры оставит у консьержки — такая была договоренность с Хаксом. Так о каком первом времени идет речь?

По вечерам же все совершенно иначе.

Песни, которые она выбирает для вечера, они… другие.

Иногда ему кажется, что это прямое обращение к нему. Все эти слова об одиночестве и ожидании, о любви и приглашении стать ближе. И, слушая их, он начинает думать, что должен идти к ней прямо сейчас, в этот момент. Найти ее мансарду будет несложно — в доме не так уж много квартир. Словно можно явиться к девушке, имени которой не знаешь, с которой не перемолвился ни единым словом, словно она его ждет.

Но он видит ее кутающейся в одеяло перед раскрытым окном, и она кажется увлеченной лишь музыкой и своими мыслями, так что, к счастью, навязчивые, безумные идеи покидают его так же быстро, как и появляются.

Он просто делает вид, что ему нравится дышать свежим воздухом. И хоть он стал накидывать кофту, открывая окна, он все равно успевает настояться до того, что его нос и уши краснеют от холода.

Утром он считает все это наваждением и обычно бывает доволен, хоть и не вполне искренне, тем, что не наломал дров, начав стучаться в двери дома чужого ему человека, одинокой девушки, наверняка напугав бы ее при этом.

Это — то дерьмо, в которое он пытается не вляпаться: ничего не ломать, не драться, не ломиться в чужое жилище.

А в том, что она одинока, Бен теперь уверен. По утрам и вечерам она всегда дома и всегда одна. Не видно кошки, вскакивающей к ней на колени погреться в еще ярких солнечных лучах, не слышно собаки, что лаяла бы, просясь на прогулку.

К наступлению выходных он полностью излечивается от своей хандры, зато «заболевает» этой их странной игрой. Он даже не уверен, играют ли они вдвоем, или он просто видит то, чего нет. Возможно, там, где ему, изнывающему от скуки и неопределенности, мерещится флирт, она видит лишь ничем не примечательного для нее парня, с которым по привычке дружелюбна.

Бен надеется, что в выходные что-то изменится. Глядя на ее размеренную жизнь, он сомневается, что у нее много планов, а значит, она, скорее всего, проведет дома целый день — хотя он может ошибаться…

И ошибается. После завтрака она исчезает. Но появляется к ужину, еще засветло. Заводит пластинку, выманивая его тем самым наружу. Машет и улыбается так, словно они давным-давно знакомы. Показывает обложку от пластинки, которую с такого расстояния он, конечно же, не может в подробностях рассмотреть. Но, судя по всему, для нее большая удача была заполучить эту редкость, поэтому Бен поздравляет ее искренней улыбкой.

Она не садится есть. Вместо этого ставит новую пластинку — ту самую, которой только что хвасталась, — и показывает на проигрыватель, как бы спрашивая:

«Как тебе?»

На таком расстоянии можно услышать друг друга, только если начать кричать. Но ни он, ни она, по всей видимости, не хотят превращать их общение в неуместные крики.

Бен вслушивается в голос и мелодию. Он не слышал этой песни раньше, но мотив кажется неуловимо знакомым. Или так ему кажется, после всех их музыкальных встреч.

Он не поклонник музыки, любой, но эта ему нравится. Может быть лишь потому, что ее выбирала она.

Он уверенно кивает. Это заставляет ее улыбаться ярче. Она подносит к лицу обратную сторону обложки, что-то ищет на ней, затем поднимает палец вверх: «Внимание!», и включает новую песню.

Та звучит бодро и весело. Даже шутливо. Бен сдержанно смеется в ответ.

Так она перебирает, кажется, все песни на пластинке, пока солнце не садится. И он уже начинает подумывать, не предложить ли ей вместе сходить куда-нибудь, но отвлекается, когда в гостиной звонит его мобильный.

Он жестом показывает: «Минуту», и уходит, чтобы посмотреть на входящий вызов.

Это мать.

С чувством необъяснимой досады он отвечает, чтобы услышать, что его дело затягивается, и хоть Митака и не собирается выдвигать обвинений против него, все равно понадобится время, чтобы все уладить; что юридически к нему, Бену, нет никаких вопросов, но было бы лучше, если бы он не появлялся в стране еще неделю-другую, ведь журналисты до сих пор осаждают их, Леи с Ханом, дом.

Бен отчего-то выдыхает с облегчением. Задержаться на неделю-другую — это он, пожалуй, с радостью.

Он бросает телефон на стол и возвращается на лоджию.

Окна мансарды соседнего дома уже закрыты, но прикрытые ставни светятся изнутри теплым желтым светом, а музыка звучит приглушенно.

Бен улыбается, представляя, что сейчас она танцует наедине с собой, и с этой мыслью закрывает свое окно.

День

Этот воскресный день — ее единственный выходной, и она точно провела его с пользой!

Рей по-хозяйски, с трепетным вниманием осматривает свою новую находку.

Ваза для печенья — настоящая фарфоровая, хоть и с тонкой паутиной потрескавшейся от времени и небрежного обращения желтой глазури, но все же восхитительная, почти волшебная. Поблекшие голубые, зеленые и красные линии образовывают неровный и оттого еще более милый сердцу рисунок — петух, прогуливающийся по цветочной поляне.

Она осторожно протирает ее влажной тряпкой, вскрывает упаковку свежего печенья, песочного, с апельсиновой цедрой и корицей, и с чувством умиротворенного удовлетворения наполняет сосуд. Отяжелевшую вазу она водружает на полку в кухонном серванте, как раз рядом с деревянным ларцом для хранения чайных пакетиков и маленькой хрустальной сахарницей.

Иногда картина кажется Рей неидеальной. Для полноты счастья ей хотелось бы, чтобы хоть раз все эти чудесные вещи послужили кому-то по-настоящему. Чтобы были выставлены для пускай небольшой, но теплой компании. Чтобы хоть раз были извлечены из ящика в серванте все ее чудесные и такие разные кружки, чтобы чай был заварен в большом заварочном чайнике, чтобы и эта ваза с печеньем порадовала не ее одну.

И чтобы они сидели допоздна у раскрытого окна, в свете подвешенных под потолком разноцветных бумажных фонариков, пили ликер из тонкозвонких рюмок на изящных ножках, кто-то бы обязательно выпускал изо рта клубы дыма — и этот запах ей тоже нравится, — и говорили, говорили, говорили, пока она потихоньку подремывала бы, подперев рукой щеку, просто наслаждаясь этим говором, а на фоне бы крутилась одна из ее пластинок.

А пока она греет ужин на себя одну, заваривает чай с цукатами на себя одну, и ей точно нет нужды в том, чтобы раскладывать большой дубовый стол, служащий ей пока что подставкой для посуды в углу кухни.

Однако Рей не теряет надежды. Однажды все изменится.

А кое-что уже изменилось. Что заставляет ее все чаще отрывать взгляд от того, что творится в ее маленьком царстве, и с трепетом выглядывать наружу.

Так и сейчас, закончив все свои нехитрые воскресные дела, Рей с нетерпением выставляет патефон на подоконник.

Еще только ранний вечер, и она не до конца уверена, правильно ли разгадала тайный алгоритм их встреч.

Но вот пластинка начинает крутиться, и ее сердце бьется часто и сладко. Наверное, если когда-нибудь, где-нибудь он все же заговорит с ней, она ничего не услышит из-за стука своего сердца.

Несколько мгновений проходят в волнении.

Вдруг он не дома и вовсе не ждет от нее знака? Вдруг для него это вовсе никакой и не знак, просто их утренние и вечерние привычки совпали?

Но вот створка окна отходит в сторону и внутрь. Ее таинственный друг, которого она никогда не видела среди местных, имени которого она так и не знает, появляется в своей, ставшей для нее уже привычной, черной толстовке с капюшоном.

Рей радуется ему, как птицы, чирикающие сегодня под ее окном, радуются последним солнечным осенним дням.

Читать что-то по его сдержанной улыбке, по чуть приподнимающимся с иронией бровям, по всей его будто скованной то ли холодностью, то ли неловкостью фигуре — для нее настоящий вызов. Поначалу она терялась, не понимая, нравится ли ему ее компания. Заинтересованность ли это или все же вежливость с оттенком пренебрежения?

Но, похоже, у нее остается все меньше вопросов.

Рей хочет, чтобы и у него их не было. И единственный способ сказать ему сейчас об этом…

У нее под рукой, тут же, у дивана, стопка пластинок, и она бережно, но все же с дрожью достает одну из них. Показывает ему в обложке — он предсказуемо суживает глаза, потом хмурится. Не понимает.

Но она пока еще ничего и не сделала.

Потом она ставит пластинку и с нетерпением ждет, когда проиграется вступление.

Ладони потеют, когда начинается куплет, но она не отворачивается и не прячет взгляд — хоть с такого расстояния он едва ли видит цвет ее глаз, все же еще достаточно светло, чтобы все прочесть по ним.

Она сидит там, перед ним, глядя прямо в темнеющие вместе с небосклоном глаза, выражение которых, конечно же, не может разгадать, и это было бы глупо, если бы не вся ее неподдельная искренность, вся ее искрящаяся под поверхностью едва сдерживаемого волнения, как игристое вино, сущность.

И это всего-то две с половиной минуты, пока другая женщина поет светло и в то же время печально:

On me dit que nos vies ne valent pas grand chose,

Elles passent en un instant comme fanent les roses.

On me dit que le temps qui glisse est un salaud

que de nos chagrins

il s'en fait des manteaux

pourtant quelqu'un m'a dit…

…Que tu m'aimais encore,

C'est quelqu'un qui m'a dit que tu m'aimais encore.

Serait-ce possible alors?..[2]

Она глядит на него первый куплет, второй, потом не выдерживает этого тяжелого пристального взгляда и отводит глаза, легко покачивая головой в такт размеренной, убаюкивающей мелодии. Она настолько заслушивается песней, что ставит ее на повтор, один раз, потом еще и еще. И чем чаще она слышит пропетые слова, тем более откровенными они ей кажутся, и она больше не смеет повернуть голову в его сторону, даже не зная, там ли он еще.

В конце концов Рей не замечает, как засыпает на диване, кутаясь в одеяло у распахнутого окна.

Пластинка заканчивается, но песня продолжает играть и в ее сне.

Полдень

День, не похожий на все предыдущие.

Бен просыпается поздним утром.

Его сон был беспокойным, тревожным: он помнит силуэт, очерченный светом в проеме окна, помнит холодный закат, помнит песню — ее слова он, кажется, знает теперь наизусть. Ведь он стоял и смотрел на нее, отведшую от него взгляд, и не понимал, как так выходит, что все чувства в нем всколыхнулись, в то время как его тело, наоборот, будто одеревенело, словно прирастая навечно к тому месту, где он стоял.

Сейчас все это кажется сном.

Но ведь не приснилось же ему такое? Он будто слышал ее голос, шепчущий ему на ухо слова любви.

Бен выбирается из постели, и сегодня ему впервые хочется позавтракать не дома.

И вот, с пустым желудком, едва только он привел себя в порядок, он спускается на улицу, сам не зная, куда собирается направиться.

Ответ находит его на углу улицы, ведь он опять попадается в ловушку царствующих здесь ароматов свежего хлеба. Утром в булочной вовсе не так многолюдно; первое, что он делает — окидывает помещение взглядом через окна, и…

* * *

Нежный перезвон сообщает об очередном посетителе, и Рей по привычке вскидывает голову, чтобы коротко глянуть в сторону двери, не отрываясь от работы.

Но в этот раз ее руки тут же опускают пакет с хлебом и щипцы обратно на прилавок, потому что вошедший — высокий черноволосый мужчина — не кто иной, как ее знакомый незнакомец.

Он находит Рей взглядом и без всякой заминки направляется к ней. Так решительно, хоть и неторопливо, что у нее не остается никаких сомнений: он собирается с ней заговорить.

Момент истины.

Она передает пакет и щипцы Роуз, а сама отходит от прилавка, по другую сторону от кассы, чтобы не возникло заминки в очереди.

Вблизи она, наконец, может видеть его отчетливо, и чем ближе он подходит, тем более знакомыми, более завораживающими кажутся ей черты его лица, и его карие глаза, и все его родинки. Она ловит себя на мысли, что хотела бы прикоснуться к ним, даже не узнав прежде его имени.

В нескольких шагах от нее его вдруг настигает странная нерешительность, будто он смутился собственного уверенного настроя, поэтому и останавливается, бросает взгляд на редких посетителей, делает еще шаг-другой и все же обращается именно к ней, признавая, что они все же хоть немного, но близки.

— Привет.

Он не улыбается, хоть и есть в выражении его лица скрытый легкий намек на ухмылку.

Сердце у нее заходится в бешеном стуке, заставляя забыть обо всех мерах предосторожности, озаряя ее лицо самой открытой, счастливой улыбкой. Если бы улыбки источали свет, она бы точно затопила им всю улицу.

— Я Бен, — не ходя вокруг да около, произносит он.

Она беззвучно произносит его имя, пробуя на вкус не звук, но движение губ.

Но он смотрит на нее с вопросом во взгляде, ожидая услышать взамен ее имя. Момент настолько звенящий, настолько долгожданный, что ее руки начинают дрожать. Вся она нервничает, но улыбается еще ярче, пока ее руки рисуют перед собой в воздухе два коротких слова:

«Я — Рей».

Он не понимает. Конечно, не понимает. Чуть опускает взгляд вниз — на ее руки, потом снова смотрит на лицо, пристальнее, чем прежде.

Рей, с переполняющим ее волнением, хватает использованный чек из коробки у кассы и пишет на нем: «Меня зовут Рей». Затем протягивает ему записку, и когда он, нахмурившись, читает ее и возвращает ей свой взгляд, сделавшийся вдруг неуловимо отстраненным, она вновь повторяет на пальцах то, что написала.

На мгновение все вокруг замирает, и уши заволакивает тишина. Он смотрит на нее будто только сейчас увидел впервые по-настоящему, дважды моргает, коротко кивает, сминает в кулаке ее записку, разворачивается и торопится убраться из булочной.

Отсвет былой улыбки вянет на ее губах.

Она отворачивается от зала и спешит помочь Роуз с накопившимися заказами. В конце концов, ей не привыкать.

День-вечер

Кулак врезается в ящик для почты. Остается вмятина, за ней вторая, третья. По просторной парадной разносится грохот, но для его уха это почти музыка. Рука не болит — он знает: сильнее всего разболится к вечеру.

— Господи помилуй! — маленькая женщина в годах выскакивает в холл и кричит не своим голосом, замерев у основания лестницы: — Что вы делаете? Что ж вы творите?!

Бен замирает и пытается проморгаться, прогоняя пелену с глаз. С трудом выталкивает застрявший в легких воздух. Что он делает?

Он причесывает ладонью волосы и растерянно глядит на успевшие случиться разрушения.

— Я… я уплачу, — глухо отвечает он консьержке и топает прочь, не обращая внимания на ее гневный, упрекающий взгляд и причитания, несущиеся вслед.

Бен убеждается, что в ушах больше не гудит, и только тогда позволяет себе открыть дверь Хаксовой квартиры. Рука мелко трясется, ключ так и пляшет вокруг замочной скважины, пока он все же не попадает в нее.

Первым делом он идет в ванную, не глядя по сторонам. Ему хочется умыть лицо холодной водой.

Но, приблизившись к раковине, он с некоторым замешательством обнаруживает, что до сих пор сжимает в горсти смятый клочок бумаги.

Не желая ни выкидывать тот, ни засовывать в карман, он, напротив, стискивает его крепче, поворачивает синий вентиль крана и поскорее опускает голову под напористую струю.

Вода отрезвляет его. Настолько, что он может позволить себе спустя пять минут выйти из ванной и задышать свободно.

Его мокрые волосы липнут ко лбу и шее, толстовка и футболка под ней тоже вымокли.

Умом он не понимает, почему стоит посреди квартиры Хакса и обтекает, хотя должен бы сейчас стоять перед девушкой из булочной, той самой, чей образ занимал его мысли последние дни и ночи, и говорить ей простые, приятные вещи: «Ты очень красивая» — или, на худой конец, «Я счастлив познакомиться с тобой».

А она бы отвечала…

А. Нет.

Он разжимает ладонь и разворачивает смятую бумажку.

«Меня зовут Рей». Он словно слышит, как эти слова слетают с ее губ, а потом она улыбается. Где-то тут кроется причина его злости.

На кого? На нее? Нет.

На провидение?

Да, это точнее.

Первый порыв — вернуться, извиниться и попробовать вернуть к жизни разбитый его несдержанностью момент, когда они могли все же познакомиться по-настоящему. Склеить разбитое.

Но когда дело касается того, чтобы исправлять свои ошибки: извиниться, починить сломанное, признать свою неправоту, выйти обратно на суд тех лиц, перед которыми показал худшую сторону себя, — в такие моменты Бен Соло окончательно все портит, хотя, казалось бы, куда хуже.

Он просто исчезает или сбегает. В лучшем случае — переводит деньги, если ущерб можно возместить.

Бен продолжает стоять, чувствуя, как вместе с крепнущим желанием вернуться и увидеть ее снова, хотя бы лишь для того, чтобы она плюнула ему в лицо, в нем растут и сжигающее его чувство стыда, и понимание, что он не сдвинется с места. И чем больше времени проходит, тем меньше у него остается шансов исправить хоть что-то.

Через несколько минут, проведенных в терзании сомнениями и противоречиями, Бен осознает, что временное окно окончательно закрылось. Ему остаются лишь горечь разочарования, стыд и злость: на себя, не сдержавшегося в самый важный момент, на судьбу, зло посмеявшуюся над той, кто так любит свои пластинки, но никогда не сможет пропеть ни одну из своих любимых песен, на свою жизнь, извилистыми тропами приведшую его к этому самому моменту.

Бен испускает вздох, полный разочарования и тоски, а потом идет к столу, где так и лежат неубранные письменные принадлежности.

Не знаешь, что делать, — садись за строчки.

Смятую записку он кладет на столешницу рядом с собой. Как можно тщательнее старается расправить бумажку, смотрит на три единственных выведенных на ней слова, написанных торопливо и неровно.

Он берет перо, обмакивает в чернила и пишет на раскрытой странице.

«Рей».

Долго смотрит на маленькое слово, одиноко чернеющее посреди пустой страницы.

«Прости, что сбежал».

Бен останавливается и выдыхает. Должен ли он написать ей? Исправит ли это хоть что-то?

Скоро он уедет, и все это станет неважно. Хотя… они могли бы переписываться.

Бен со злостью вырывает лист.

Ага, быть друзьями по переписке! Как жалко, как иронично! Он будет писать, не в силах получить большего; она будет писать, не в силах когда-либо произнести вслух написанное.

Это какая-то злая насмешка.

«Ты мог бы… предложить ей уехать с тобой».

Бен усмехается в ответ своим наивным, совсем не взрослым мыслям.

«Мог бы остаться сам».

Но она его не знает.

Да, он тоже не знает ее. Но то, что она его не знает, — проблема куда хуже. Он все это уже проходил. Случится однажды нечто, после чего все вокруг окажется вверх дном, она — в слезах, а он — с пеленой гнева на глазах, ссадинами на руках и мучительной смесью сожаления и горечи на душе.

Она сбежит от него, как красавица от чудовища. А подвох будет в том, что он никогда не превратится в принца.

Менять жизнь, когда есть уверенность в счастье и завтрашнем дне, возможно. И это было бы в его силах. Менять жизнь, когда все так зыбко и предсказуемо печально, — зачем это ему? А главное — ей.

Нет. Это знак свыше, предостережение, что им не нужно было сближаться. Что это ошибка, из которой не выйдет ничего путного.

* * *

День выдается хлопотный, и Рей не успевает даже присесть и перевести дух. Она так и снует у прилавка, успевая подавать хлеб, принимать деньги и улыбаться, улыбаться, улыбаться…

Улыбка словно приклеивается к ее лицу — попробуй отдери, и ничего не выйдет.

Ей бы расслабиться хоть на минуту: выйти подышать на задний двор, заглянуть на кухню, просто перевести дух в подсобке, но каждый раз оказывается не до того.

Роуз сегодня выглядит уставшей и уже не так бодро улыбается посетителям. Измученная бессонными ночами, длинными сменами и долгой дорогой от дома и обратно, кажется, еще чуть-чуть, и она просто оцепенеет да так и заснет с открытыми глазами.

Рей ее жалко. Улучив минуту между обслуживанием покупателей, она спрашивает:

«Может, поедешь домой пораньше?» Но Роуз отказывается. Она не любит, когда ее жалеют.

Ближе к закрытию объявляется Финн. Рей сама относит ему кружку горячего шоколада и его пирог.

— Присядешь? — просит он.

Рей мотает головой и показывает на очередь, и Финн все понимает. Языка жестов он не знает, но иногда бывает достаточно и самых простых, а если ей нужно сказать что-то сложнее, она пишет ему на бумаге.

Он достает книгу и показывает ей обложку.

— Читала?

Рей смотрит на имя автора и на название, и снова мотает головой.

— Классика, — Финн вздыхает и открывает книгу на закладке.

Наконец-то этот день заканчивается. Хлеб весь разбирают, и поток посетителей иссякает, кухня пустеет, Роуз целует ее на прощанье и торопится на автобусную остановку. Только Финн еще сидит за пустым уже столом, не уставая перелистывать страницы.

Он оглядывается, когда Рей гасит часть освещения над прилавком.

— А? Уже закрываетесь?

Она утвердительно кивает, снимая с себя передник. Ноги так и гудят, да и спина просит пощады. Сейчас бы поторопиться к себе домой, пройтись сначала по уличным лоткам, а потом окунуться в уют родной мансарды, греясь теплом, едой и…

Нет.

Рей останавливается. Ей совсем не хочется домой. Она не будет сегодня сидеть у окна, ставя пластинки своему соседу по крыше, которого с таким сладким томлением в сердце ждала каждый раз все эти дни. А значит, ее ждет печальный, одинокий вечер, и чем позже она придет домой, тем лучше. Можно будет сразу лечь спать и забыться сном.

Она вспоминает о том, что было позабыто ею под прилавком. Рука извлекает на свет рукопись По. Было совсем не по-дружески согласиться прочесть ее, а потом так и забросить. Но все ее мысли были заняты… Беном.

Имя, произнесенное в мыслях, опаляет ее щеки румянцем. Но губы больше не складываются в улыбку, скорее, напротив, их уголки ползут вниз, когда память невольно подсовывает ей воспоминания о неудавшемся знакомстве. Эту смесь из удивления и разочарования она хорошо уже выучила.

Нет, не всегда все складывалось так неудачно. Некоторые парни были не против ее молчания, кому-то это даже нравилось. Но в конечном счете они оказывались куда более бесчестными, чем те, что разворачивались и уходили сразу, оберегая ее тем самым от еще большей боли и разочарования.

Рей усаживается за соседний с Финном стол и кладет рукопись перед собой. В сумке она находит огрызок карандаша — сгодится, если ей вдруг захочется оставить пометку на полях.

Финн, засобиравшийся было, когда она погасила лишний свет, неуверенно смотрит на нее. Книга все еще зажата в его руках.

— А остаться можно? Я болтать не буду.

Рей поднимает к нему слезящиеся глаза и энергично кивает. Это хорошо, что она не будет сидеть тут в одиночестве.

Парень долго смотрит ей в глаза, словно размышляет над ее состоянием, но все же садится на прежнее место и молча открывает книгу; Рей — рукопись По.

Их мысли уносятся прочь друг от друга и от этого места. Кафе и улица снаружи, вместе со своими кленами, каштанами и фонарями, пешеходами и лавочниками, и шумом проносящихся мимо машин, растворяются в вечерней осенней хмари, в стелющемся по закоулкам тумане.

Все исчезает.

— Хочешь поговорить? — спрашивает спустя минуту или целый час Финн.

Но Рей не отвечает.

Ночь

Мир застыл в невесомости: легкость дыхания и ощущение снизошедшего на землю предсмертного покоя. Будто на острие иглы.

Среди прочих крон видны уже и те, чьи ветви почти полностью обнажены, и на самых тоненьких их них, невидимых в сумерках, еще покачиваются последние листья — будто подброшенные да так и застывшие в воздухе.

Побледневшее, посеревшее небо раскинулось над крышами. Где-то за ним солнце закатилось за горизонт, так и не прорезавшись за день ни единым лучом сквозь безбрежную бесцветную пелену. Не было ни прощального костра над облаками, ни холодного пурпура, вытравляемого синевой. Просто мир начал медленно выцветать.

Так Рей догадалась, что солнце село.

Она закрывает не только окно, но и ставни. Ее вечерним и утренним «концертам» пришел конец. И она искренне верит в то, что это из-за подступающих все ближе холодов. Что дело совсем не в том, что после того как она устраивала их не только для себя, слушать музыку в одиночестве грустно и глупо. Ведь пока она вспоминает этого… Бена, все очарование момента будет неминуемо разрушаться.

Патефон покоится на тумбе в глубине комнаты, закрытый и притихший — как сундук с сокровищами или ящик Пандоры, — и упрекает ее своим молчанием. «Как ты могла позволить одной неудаче заставить меня замолчать? Как так легко сдалась перед лицом невзгод? Ведь я всегда пел, даже когда ты плакала?»

Но она не плачет. Ей просто не хочется улыбаться.

Рей собирается развеять это наваждение. Ей нужно тепло!

Она включает обогреватели на полную мощность. Наверное, ей придется об этом пожалеть, когда придет счет за квартиру. Но сейчас ей нужно все тепло, на которое она может рассчитывать.

Ее ждет поздний ужин, и Рей варит себе к нему глинтвейн.

Патефон она тоже приглашает присоединиться — несет его на кухню и водружает на сервант. Запись на пластинке уж больно старая и звучит тихо, но это и неплохо.

Все горячее, и дымится на столе. От тарелки с тушеными овощами валит пар, над стаканом с красным напитком он вьется.

И последнее — она гасит свет во всей мансарде и зажигает в хрустальном, принявшем форму совы подсвечнике длинную витую свечу. Вот теперь у нее есть огонь.

За маленьким столом ей одной не тесно. Пока Рей ест, через раз обжигаясь, и зачарованно смотрит на танцующее от сквозняка пламя, ей мечтается, что так она могла бы ужинать с Беном. Она хорошо запомнила его голос, низкий, плавный. Он бы говорил ей что-то по ту сторону свечи, рассказывал бы невероятные вещи, о которых она ничего не знает, или просто вспоминал, как прошел день. Наверное, ей бы и музыка не понадобилась.

Но вскоре очарование развеивается. Ее тарелка и стакан пустеют, а тени на неровных стенах пляшут, словно взывают к ней.

И сама свеча перестает казаться ей символом уюта. Скорее, напротив: язычок пламени бьется как живой, извивается, покачивается. Предостерегает? Дразнит? Ворожит?

Рей обводит взволнованным взглядом кухню. Она одна, и перед ней свеча, будто для гадания, и на нее из каждого угла мансарды щерится тень.

Она подхватывается, опрокинув стул, и быстрее торопится к выключателю. Тот щелкает и лампочка с короткой яркой вспышкой и громким хлопком перегорает. Проклятье!

С сердцем бьющимся в силках ее страха, будто пойманная птица, она торопится в гостиную, сшибает по пути кованую подставку для зонтика, больно ушибая колено, и находит там выключатель.

Благословенный свет тут же возвращает ее жилищу прежние очертания, прогоняя морок.

Но другое теперь бросается ей в глаза. Все, что так любовно было собрано ею, все, что составляет ее радость и отдохновение, вдруг выглядит безжизненным. Как вещи в музеях и на выставках: на них смотрят, их изучают, ими восхищаются, но жизни в них нет.

И ее дом, он тоже напоминает ей в это мгновение музей. Милую, своеобразную лавочку, выставившую на обозрение чудесные подержанные вещи. Но не жилую.

Рей спешит включить телевизор. Пусть говорит глупости, пусть показывает что угодно, лишь бы не слышать собственного внутреннего голоса.

Будничный тон ведущего вечерних новостей успокаивает. Рей идет на кухню, выключает патефон, гасит свечу. А потом, оставив свет в гостиной и телевизор включенными, отправляется в свою маленькую спальню.

* * *

Осень сменяет тональность, обращая цвета в блеклое подобие собственного очарования, тепло — в стужу, парящее над городом вдохновение — в опустошение.

Рей мерзнет. Дома и на работе ей не хватает тепла. Она кутается в самые теплые свитера, пьет обжигающе горячий чай, жмется к обогревателям, но холод все равно находит как ее достать. В мансарде он тянется к ней тонкими призрачными пальцами сквозняка, на работе ловит в свои объятья всякий раз, как отворяется дверь.

Она не знает, не помнит, как переживала прошлые зимы.

Вечером Рей возвращается домой, продрогнув под тонким шерстяным пальто. Ветер срывает с деревьев уже изрядно поредевшую листву, раскачивает провода, гремит где-то в глубине двора железной решеткой, пакостно ворошит мусор в урне неподалеку, пытается пробраться ей за воротник.

Над дверью ее парадной горит фонарь, приглашая ее поскорее нырнуть внутрь, избавляясь от этого назойливого внимания.

Рей торопится дернуть за ручку, но останавливается, когда перед глазами обнаруживается бумажный лист, приколотый к двери и принятый ею за объявление кого-то из соседей.

Там наверху стоит ее имя.

Она останавливается и торопится прочесть таинственное послание — помятый лист с неровным, явно оборванным краем, — будто соткавшееся здесь мгновение назад из ночного воздуха и осеннего духа.

«Прости, что сбежал. Как дурак.

Не думай, что с тобой что-то не так. Просто не хочу снова все испортить.

Надеюсь, у тебя все хорошо.

Знай, что ты чудесна.

Бен».

Рей долго всматривается в написанное, словно ищет, что же она пропустила. Но не находит никакого скрытого послания. Она все же срывает лист и отворяет дверь подъезда.

Скрип половиц встречает ее, но Рей проходит внутрь мансарды не зажигая света. Она приближается к окну гостиной и открывает его, чтобы посмотреть, будет ли сегодня луна, или небо все так же затянуто.

Лунный свет пробивается еле-еле, удерживаемый пеленой дымчатых облаков.

Она какое-то время так и стоит перед окном, не раздеваясь, и мнет в руках лист, то закручивая его, то расправляя обратно. Голова кружится, ее веки трепещут, когда она делает судорожный вдох.

Рей прикусывает обветренные губы.

Когда она отворачивается от окна и идет вглубь комнаты, все уже решено, но смятенье лишь нарастает.

Она берет патефон и несет к подоконнику. Достает пластинку.

Не исключено, что очень скоро она почувствует себя круглой дурой, и разочарованию не будет предела. Но если не так, то, может быть, она наконец-то согреется.

* * *

Песни больше не звучат.

Вот уже которое утро он прислушивается к звукам, доносящимся с улицы, и каждое утро разочаровывается, не различая характерного потрескивания. А если ее окна на короткое время и открываются, то она не показывается. Он может ловить лишь изредка движения рук, ухаживающих за цветами: убирающие внутрь одни, подстригающие другие.

Бен не понимает, стал ли он серьезной причиной ее разочарования — мог ли он стать таковой? — или, быть может, это падающая температура и первые заморозки меняют распорядок ее дня и привычки.

Спустя несколько дней бдения за ее окнами он решается на то, чего не делал еще ни разу в жизни. На настоящее извинение.

Он не дерзает самонадеянно полагать, что разрушил жизнь человека, который толком его не знает, но ему кажется, что это правильно.

Ему хочется все сделать правильно.

Однако какая-то часть его не верит в эту ложь. Ведь он просто ищет предлог.

Потому что он помнит ее, как будто она до сих пор стоит перед ним. Со своим открытым, выжидающим взглядом, с губами, беззвучно повторившими его имя, с ключицами, выступающими в вырезе сарафана.

Особенно ярок этот образ, когда голова его касается подушки. Бен проводит много времени в постели, устраиваясь на сон, но как голову ни поверни, перед глазами все равно стоит ее улыбка. Правда, на границе между явью и сном Рей улыбается ему не в залитой солнечным светом булочной, а здесь, в его постели. А сны, смятые как его простыни поутру, не дарят ему ни покоя, ни отдыха.

Поэтому Бен не ищет встречи. Он берет тот лист, на котором когда-то написал ее имя и который так и не сумел выкинуть, и пишет короткую записку — все, что предлагает охватившее его в этот момент скудоумие.

Он относит записку ближе к вечеру.

Перед дверью подъезда он долго сомневается, стоит ли ему подняться и оставить ту в почтовом ящике конкретной квартиры, ведь он может ошибиться с определением ее номера, или же будет вернее прикрепить свое послание к двери подъезда, не будучи уверенным, что его лист не сорвут прежде, чем Рей его прочтет.

Все же он выбирает второе, положившись на удачу, которая столько ему задолжала.

Пока он во взбудораженном состоянии коротает часы до возвращения Рей в свою мансарду, его телефон несколько раз звонит. Бен косится на тот из зоны лоджии. Долго затравленно смотрит, пока вибрирующее устройство поворачивается по часовой стрелке на рабочем столе, и выдыхает, только когда вновь воцаряется тишина.

К сумеркам он весь изводится, следя за ее все так же не подающими признаков жизни окнами: медленно курсирует от гостиной до кухни, глядя через окна лоджии наружу, потом перехватывает что-то из еды, возвращается обратно, пытается сесть за строчки или посмотреть телевизор, затем какое-то время просто стоит у окон, сунув руки в карманы, — круг смятения повторяется не раз.

Свет не зажигается, и он начинает переживать. Почему сегодня так долго? Он уже не беспокоится, прочтена ли его не имеющая в конечном счете никакого значения записка, он был бы рад знать, что Рей дома.

Сердце заходится, а дыхание сбивается, когда Бен видит, что одно окно распахивается, хотя в доме по-прежнему темно. Он ничего не видит, лунный свет едва проливается на землю.

Так проходит минута, другая, третья, но ничего не меняется. Бен растирает уставшее лицо. Он все глаза себе проглядел, придумывая небылицы про то, что ей не все равно на его куцые извинения.

Но тут Бен вздрагивает и отнимает ладони от лица. Потому что он снова слышит это: треск, и музыку, и голос, на этот раз мужской, заводящий песню, что поначалу не имеет ни значения, ни смысла для изо всех сил всматривающегося в темноту Бена.

Но когда ему не удается увидеть Рей, он все же начинает вслушиваться в слова. Просто чтобы понять, являются ли те ответом.

Бен слушает и слушает… Кажется ли ему это, или он придумывает лишнего?

Нет. Просто ночью все кажется не тем, что есть на самом деле. Просто это очередная ее пластинка. Ему пора бы оставить девушку в покое.

Он нервно причесывает ладонью волосы, хмуро глядя сквозь стекло, и покидает лоджию. Покидает гостиную, покидает прихожую, покидает дом. Пересекает двор, попадает в подъезд, в полумраке поднимается на последний этаж и стучится в дверь, не боясь в этот момент, что он ошибся: ни со своим решением, ни с выбором двери.

За дверью тихо. Лишь скрип половиц выдает шаги, медленно приближающиеся, — дверь отворяется внутрь.

Бен не волнуется, просто он больше не дышит. Рей оказывается перед ним, она в верхней одежде, за ее спиной по-прежнему темно, а из квартиры вместо тепла его окатывает уличным холодом. Она несколько раз оглядывает его с ног до головы, пока он ищет слова, уместные ситуации, но, встретившись с ней глазами, теряет даже мысль.

Время, дрожащее натянутой до звона нитью, лопается.

Утро-день-вечер

…рука движется вниз… скрип… глухой удар изголовья кровати о стену…

Первыми, прежде зрения и памяти, просыпаются ощущения. Рука под ее головой, горячая кожа, приникающая сзади к ее, мерное дыхание над ухом, и другая рука, обнимающая ее грудь.

…«Рей…» — стон короткий, но яростный, будто она сделала ему больно, хотя все совсем иначе…

Своей наготы она не стыдится, его — не смущается.

Рей не открывает глаза, чтобы не притупить остроту момента. И непередаваемое, давно забытое чувство сладкой истомы — тоже.

Она выпрямляет ноги, переплетая его и свои, и сильнее прижимается к Бену. Его дыхание из глубокого делается поверхностным, рука сжимает ее крепче, а голова чуть поворачивается, шевеля ее волосы, разметавшиеся в беспорядке. Он глухо прочищает горло, словно готовясь сказать что-то.

«Доброе утро» — надеется услышать она. «Давай позавтракаем» — тоже было бы чудесно.

Но Бен молчит. Тяжело, рвано вздыхает, будто эта близость ему невыносима, и зарывается носом в волосы на ее макушке.

Стиснутая в его объятиях, Рей ждет, пока он ослабит хватку, и открывает глаза.

Сквозь неприкрытые ставни в окно виден рассвет. Темные низкие облака, клубящиеся над землей, бороздят рваные прорехи, в которых плещется чистое золото. Лучи солнца столпами озаряют крыши города, будто утверждают свою победу над вспоротыми животами набрякших туч. К дождю или к снегу?

Рей трогает его руку, Бен немедленно отнимает ту от ее ребер, и она, наконец, может повернуться.

Он прекрасен в ее постели. Прекрасен ли он сам по себе или вкупе со взглядом, ищущим в ее чертах нечто, чем можно обладать? Или прекрасно то, что он олицетворял собой ночью? Ей неизвестно. Но она ни о чем не жалеет.

Она бесстрашно встречается с ним взглядом и улыбается первой. Губы Бена вздрагивают в ответ, глаза продолжают следить за ее лицом с выжидающим вниманием.

— Спасибо, — хрипло произносит он.

Рей мотает головой, улыбаясь веселее, показывая:

— «Спасибо тебе».

Потом прикладывает к своим ключицам сжатый кулак, а затем этой же рукой — раскрытую ладонь к его груди. Бен прослеживает движение руки и опускает взгляд на ее пальцы.

Она мягко толкает его на спину, чтобы устроить вздернутый подбородок на его груди, и впервые слышит его смех. Тихий, приглушенный, как рокочущий в чреве далекой летней грозы гром.

Его большие ладони с нежной заботой приглаживают ее волосы, пропуская сквозь пальцы мягкие податливые пряди.

— Останься сегодня дома, — просит он с подкупающей искренностью и нуждой в голосе.

Рей хмурит брови, бросает взгляд на часы, потом в окно, затем, перегнувшись через Бена, протягивает руку к прикроватной тумбочке и шарит в выдвинутом ящике, находит клочок бумаги и короткий сточенный карандаш и пишет прямо на его груди: «Сегодня воскресенье».

Она показывает ему написанное, Бен лишь хмыкает и кивает, но сам будто расслабляется под ней, с удобством вытягивая ноги и съезжая чуть ниже по подушке.

— Тогда останься сегодня в постели, — просит он уже веселее. — Со мной.

Рей беззвучно смеется, фыркая носом.

* * *

Мир сузился до ее спальни. До разворошенной постели и квадрата осеннего неба, виднеющегося сквозь окно.

Нет ничего за пределами этих стен.

Они завтракали — в кровати, ласкали друг друга — в кровати, дремали — в кровати, он шептал ей слова любви — в кровати, она писала ему глупости — в кровати. Никто из них так и не оделся, не натянул даже нижнего белья.

Его пальцы пахнут ею, его губы, его кожа, даже его волосы. У него на висках выступают маленькие капельки пота, у нее — в ложбинке на спине; он слизывает их, и соленое оказывается сладким.

К вечеру они лежат посреди смятого постельного белья, исписанных ею клочков бумаги и их общего запаха пота, дышать которым для Бена так просто и естественно.

— Я пробуду в стране еще совсем недолго, — решается произнести он вслух.

Рей поворачивает голову к нему, ее глаза без притворства смотрят с пониманием и грустью, но не с печалью. Она кивает утвердительно, и даже без слов и надписей он понимает произнесенное безмолвно «Я понимаю».

Бен прикусывает губу изнутри. Нет. Сегодня он не даст волю ни здравым рассуждениям, ни призрачным надеждам. Пусть хотя бы один день не будет ими омрачен.

Тем временем Рей находит еще один отрывок бумажного листа и царапает затупившимся карандашом:

«Я рада, что сегодня ты здесь. Где бы ты ни был завтра».

Он читает ее ответ, и сердце щемит: и от горького для него привкуса этих слов, и от того, с какой поразительной, пронзительной легкостью принимает она происходящее с ними. Рей улыбается ему так, как может только она, ослепительно ярко и белозубо, и у уголков ее губ начинают играть ямочки.

Они ужинают в постели. Тарелки покоятся у них на коленях; кружки, стакан с салфетками и корзинка с хлебом расставлены на тумбочках. Рей играется со спагетти, с шумом всасывая их, марая подбородок сливочным соусом, и Бен не удерживается от того, чтобы стереть тот с ее кожи поцелуем, неизбежно добираясь до губ, чтобы почувствовать, каково это — делить вкус пищи на двоих.

Они засыпают ни поздно, ни рано, так ни разу за день и не покинув надолго свое ложе, но при этом невероятно вымотанные.

Начало конца

— Я вернусь вечером? — спрашивает Бен, когда она уже заканчивает одеваться.

«Да! Да, конечно!»

Рей торопится кивнуть и запечатлеть поцелуй согласия на ставших такими знакомыми губах.

* * *

Бен возвращается к себе. Вернее, к Хаксу.

Он провел у Рей всего сутки, но кажется, будто между сегодняшним днем и позавчерашним пролегла целая пропасть, в которую канули даже не месяцы — годы.

Он уходил одним человеком, а возвращается другим. Внутри него словно что-то окрепло.

Там, где прежде была сосущая пустота, теперь прорастало, цепляясь нежными, но цепкими цветущими побегами за потрескавшуюся, будто иссохшая глина, изнанку его души, такое сладкое и в то же время тревожное чувство, которое касалось его своим мимолетным присутствием только в пору ранней юности, когда все еще было так остро, так ново.

Но сегодня это чувство другое. Его не сорвет первым ураганом, его не вытопчет небрежной поступью времени, его не выкорчевать: хоть побеги тонки и мягки, корни проросли так глубоко, что, даже если попытаться вырвать их, что-то непременно останется во влажной глубине и неизменно прорастет вновь с новой силой, сведя на нет все тщетные, глупые усилия.

Бен узнает это чувство и не сопротивляется. Не хочет, не видит в этом смысла. Напротив, он с исступленной радостью, на грани безумства, насаживает свое трепещущее сердце на этот стальной шип, наслаждаясь сладостной пыткой.

Он не помнит, когда в последний раз чувствовал себя таким беззаботным. Заходит в квартиру, кидает ключи на столик в прихожей, идет на кухню, рыщет в холодильнике, готовит с легким сердцем и здоровым чувством голода, завтракает, наблюдая вполглаза за глупым, но веселым ситкомом по одному из каналов Хаксового кабельного.

Где все те невзгоды, что буквально душили его еще несколько дней назад? Где снедавшая его тревога? Где злость на самого себя и на весь мир? Где, в конце концов, страх и растерянность, которые он прятал так глубоко, что едва ли сам мог дать себе в них отчет, но которые подтачивали его душевное равновесие не хуже копящегося в нем на манер газа в шахте гнева?

Где весь его неприятный, удручающий «багаж» жизненного опыта и отношений с теми немногочисленными девушками, с которыми ему удавалось сойтись чуть ближе?

Все будто испарилось.

Будто где-то у его жизни повернули тумблер, сменив день на ночь, черное на белое.

По правде говоря, Бен не думает ни о чем, кроме как о том, что вечер и ночь он и Рей снова проведут вместе. Что они продолжат узнавать друг друга всеми доступными им способами, что он снова будет держать ее в объятьях, что она будет смешить его своими остроумными, неожиданными ответами, написанными на недостойных таких сокровищ клочках бумаги…

Солнце выманивает его наружу. В обычный день он не дал бы ему шанса. Он не из тех, кто поддается эйфории, кто потакает сиюминутному настроению. Но сегодня он не прочь побыть тем самым бестолковым парнем, что бродит по городу, перебирая в уме в подробностях и красках свое вчерашнее похождение.

Наверное, ему будет даже полезно пройтись. Ему не сидится дома. Он бы отправился на пробежку или поискал поблизости тренажерный зал, но не брал в поездку спортивной одежды.

Он топчет в скверах не убранную еще листву. На по-прежнему зеленеющих парковых лужайках тонкий слой опавших желтых листьев бликует, как рыбья чешуя, и это наблюдение занимает его воображение. Все же здесь красиво и дышится легко.

В этот момент он вполне может представить себе, как остается здесь жить. Не из-за Рей.

Нет, из-за нее, конечно же. Но он ведь и впрямь мог бы поладить со здешней жизнью. Работать удаленно — с его специальностью это возможно. Снять жилье там же, где живет Хакс, и видеть Рей так часто, как она ему позволит.

Это… заманчиво.

Никто не будет знать, какой он на самом деле, и главное — этого никогда не узнает Рей. Он спрячет уродливую изнанку своей души, как будто ее никогда и не существовало, и притворится нормальным.

Нет. Он станет таким. Ради Рей.

Воодушевление растет по мере того, как он прокручивает в голове эти мысли по кругу, и за этим душевным подъемом он не замечает, как по ту сторону светлой стороны его фантазий о лучшей жизни ширится и приумножается призрачный страх.

Бен пешком доходит до центра. Прогуливается неспешно, ловит свое отражение в витринах магазинчиков, таких же маленьких, как и все вокруг. Его внешний вид в зеркальной поверхности изумляет.

Кто-то хмурый и мрачный шагает по этому городу, одетый во все черное. Он должен гулять здесь по ночам, чтобы не выбиваться из общей идиллической атмосферы днем.

На обратном пути к дому он минует ту самую булочную.

Бен останавливается в нерешительности через дорогу. Ему хочется ее увидеть, просто сказать лишний раз «Привет», возможно, убедиться, что она все еще ждет его вечером и что все это он себе не придумал.

Проезжая зона, как и тротуары по обе стороны, — узкая, и с такого небольшого расстояния он прекрасно видит ее сквозь широкие, свободные от любой драпировки окна.

Она отбивает чек на кассе, потом на ее место встает другая девушка, а сама Рей отходит в сторону — у прилавка, с другой стороны от очереди ее подманивает к себе черноволосый смуглый мужчина. Он что-то спрашивает, Рей улыбается, достает откуда-то стопку листов и выкладывает перед ним.

Потом они склоняются над листами. Рей перелистывает их, что-то показывает, делает пометки. Мужчина внимательно следит за ней, иногда прерывает ее, иногда улыбается, иногда хмурится и качает головой, выражая несогласие. В конце они смеются, как старые приятели, как друзья, разделившие на двоих известную им одним шутку.

Бен мрачнеет и с помутневшим рассудком продолжает свой путь к дому.

Он не ревнует. По крайней мере, не так, как ревнует мужчина к другому мужчине.

Но все же это ревность. Просто иного свойства.

Добравшись до подъезда, он все-таки обнаруживает причину своего беспокойства, и его открытие не делает ему чести — он прекрасно понимает это — но побороть себя не в силах.

Вернувшись в квартиру, Бен пытается избавиться от временного наваждения, которое может лишить его всех шансов на счастье. Он проверяет телефон, о существовании которого пытался забыть с позавчерашнего дня.

Пропущенные вызовы он просматривает мельком. Ничего непредсказуемого: мать, отец, рабочие номера и Хакс.

Сообщения он пролистывает с конца, и первые несколько из них от Хакса:

«Что с моей квартирой?!»

«Где ты?»

«Почему не отвечаешь?»

«Твоя мать мне звонила. Что там у тебя? Позвони родителям».

А вот и сообщения от матери:

«Бен! Срочно набери меня!»

«Что-то случилось?»

«Ты собираешься возвращаться?»

И последнее, водрузившее наковальню ему на грудь:

«Все улажено. Возвращайся».

Конец

Сегодня все дается с легкостью. Ее руки проворнее обычного, ноги целый день готовы носить ее вдоль прилавка. Кажется, Рей могла бы одна управиться со всей булочной.

— В чем дело? — спрашивает Роуз украдкой.

Рей не отвечает, разводит руками, прячет улыбку и торопится обслужить нового посетителя.

Она ждет вечера. Томится по встрече.

Вся ее жизнь, все ее мысли теперь сводятся к тому, что вечером они с Беном снова увидятся. Где-то там виднеется вершина всех ее нынешних стремлений — обещанная встреча или даже встречи: ее предвкушение золотым сияющим ореолом окутывает эти мысли, а дальше не видно ничего. Пустота.

Будто достигнув какого-то пика, жизнь ее либо застынет в этом моменте, либо сиганет с обрыва, либо растворится в пустоте. Она не то что не думает о том, как быть с тем, что их история с Беном конечна, она не думает о том, что в принципе будет делать потом. Не фантазирует на тему зимы, не строит своих обыденных планов.

Она будет думать об этом после. Тогда, когда все закончится. Когда ее сердце будет разбито.

Днем в булочную заглядывает По.

Холода ему не на руку, он так и не разжился теплым пальто. Но откуда-то он находит в себе задор и жизнерадостность.

— Хей, Рей! — он останавливается у прилавка. — Как дела?

Пробив булку белого хлеба и два багета, она передает очередь Роуз и отходит к нему.

Да, сегодня ей есть что ему «сказать».

Рей достает рукопись и начинает показывать свои любимые места.

Ей просто и весело с ним сегодня, потому что хоть она и молчит, внутри у нее все поет.

— Ааа, — протягивает По, когда она демонстрирует ему пометки на полях. — Так тебе понравилась моя героиня?

Он довольно прищуривается, когда читает ответ по ее уверенному кивку.

— Своевольная такая, — он вздыхает, нежно поглаживая самодельный переплет, а Рей пишет ему на последней странице:

«Хотела бы я, чтобы твоих читателей было больше. Людям нужны такие истории».

По смеется, и лучистые морщинки часто улыбающегося человека собираются вокруг его глаз.

— Такой читатель, как ты, лучше тысяч других.

Она смеется в ответ, хоть и понимает, что, на самом деле, По эти тысячи поклонников не помешали бы.

Рей хочет собрать ему выпечки в бумажный пакет, но он с серьезной учтивостью отказывается.

— Взялся писать статьи на заказ. Не бог весть что, но кое-что я могу себе позволить, — По оглядывается на длинную очередь. — Ну если только ты мне без очереди отпустишь?

Рукопись он забирает вместе с пакетом. А Рей, посмотрев ему вслед, вновь окунается в работу и в мысли о Бене. Только вперед волнующих воспоминаний и предвкушения встречи торопится напомнить о себе единственная горькая мысль — он скоро уедет.

Рей теребит передник. Сердце подскакивает.

Уедет к своей прежней жизни, о которой она мало что знает. Он где-то работает, где-то живет, его родители живы, а братьев и сестер нет.

А она останется здесь. Здесь ее место. Ее идеальный мирок, обретенный ею после приюта. А ведь она никогда не покидала этот город. С тех пор как она нашла жилье и работу — не покидала даже этот район. Здесь ее мансарда и ее сокровища — где ей еще желать быть?

Финн появляется с ранними сумерками. В булочной пусто, покупатели заходят редко и по одному, и поэтому он и Роуз болтают, облокотившись о прилавок. Рей слушает в основном, но иногда ей есть что добавить. Роуз служит ей переводчицей.

Парень выкладывает на прилавок стопку книг из своего рюкзака.

— Оформил пропуск в библиотеку Университета.

Он обращается с книгами бережно, как со священными реликвиями, и Рей это нравится. Она изучает цветные корешки: основы философии, драматургия и мифология.

— Но ты ведь не студент, — удивляется Роуз. — Зачем тебе?

Финн смотрит на них исподлобья.

— Думаю, может, сдать экзамены на следующий год, — произносит он неуверенно, будто боится, что они поднимут его на смех.

Но Рей воодушевляет его желание.

А Роуз спрашивает:

— А почему год назад не прошел? Не набрал баллы или собеседование провалил?

Финн тушуется еще больше и вздыхает.

— Да я и не пытался. У отца шиномонтажка. Типа семейное дело. Мне и не позволили поступать. Он и сейчас не знает, что я собираюсь.

— А что будет, когда узнает?

Финн в притворном равнодушии пожимает плечами.

— А если не поступлю, то и признаваться не в чем будет.

Рей горячо жестикулирует.

— Обязательно поступишь! — переводит ее слова Роуз.

Финн дарит им слабую, но все же искреннюю улыбку.

— Я вообще-то никому, кроме вас, не рассказывал. Так что, если поступлю, приду сюда с шампанским.

Роуз ловит его на слове.

Рей бросает взгляд на часы. Ожидание волнами ходит в ее груди.

— Беги уже, — замечает та с понимающей усмешкой. — Я закрою. Сегодня мой черед задержаться.

Рей тут же скидывает с себя передник и спешит одеться и подхватить свой рюкзачок. Она машет обоим на прощанье, прежде чем выскочить на улицу, и торопливо шагает по тротуару, не заходя сегодня ни в сырную, ни в овощную лавку.

Направляясь прямиком домой, она сворачивает с улицы к дому, теряясь в темноте переулка, когда вдруг кто-то подхватывает ее и кружит на месте. Не успев испугаться, она узнает Бена, хотя едва различает его в темноте.

Он со смешком ставит ее на землю, потом целует, обняв ладонями лицо, а она в ответ крепко держит его за кисти.

— Так долго… — жарко шепчет он ей на ухо, и Рей медленно сгорает то ли от опалившего ее висок дыхания, то ли от опалившего мысли желания.

Они поднимаются по лестнице на ее этаж, обгоняя друг друга, как дети, спешащие наперегонки, только еще и умудряясь вырывать друг у друга короткие жадные поцелуи.

Рей никогда не напивалась допьяна, но отчего-то уверена, что это ощущается именно так.

Пока она открывает входную дверь, Бен обнимает ее сзади, продолжая оставлять поцелуй за поцелуем на ее щеке и шее. Внутри ей все же удается зажечь свет, и они почти чинно снимают с себя верхнюю одежду. Рей тянет Бена на кухню, улыбаясь его замешательству.

«Поужинаем?» — спрашивает она взглядом, потянувшись за продуктами к крошечной кладовке.

Он понятливо кивает, а потом исчезает в прихожей, возвращаясь со своим сброшенным прежде на пол городским рюкзаком. Пока Рей разогревает масло на сковороде, он выкладывает на маленький столик хороший плотный блокнот на кольцах, как для рисования, баночку с чернилами и перья для письма.

«Вряд ли я смогу это приготовить», — пишет она ему на уголке сегодняшнего листа отрывного календаря.

Бен усмехается и протягивает ей бутылку сливочного ликера. Рей постукивает пальцем по стеклу. Дорогой. Такого она еще не пробовала.

— Я не знал, где здесь винный, — признается он. — Взял у друга из домашнего бара.

Он так близко, и большими пальцами оглаживает ее предплечья, пока она держит бутылку, наклоняясь, чтобы поцеловать. Ужин удается лишь потому, что масло начинает плеваться на раскаленной чугунной поверхности.

Они едят в тишине, но их глаза ни на миг не прерывают красноречивого диалога. У Бена выразительный взгляд; имея возможность наблюдать за ней, не касаясь, он отчего-то делается настороженным и даже скованным, чутко при этом реагируя на любое ее движение. Ей кажется, будто он ждет ответа на вопрос, который так и не задал.

После они сидят в гостиной на полу, и их выдержки хватает на то, чтобы Бен объяснил ей, как сильно нужно давить на перо, чтобы получить линию необходимой толщины. Конечно же, у нее не получается так легко и непринужденно, как у него. Рей с восхищением следит за тем, как линии складываются в слова, и не сразу замечает, что выведенное им имеет смысл.

«Я не могу без тебя», — читает она и ловит отражение вспышки собственных чувств в его пожираемых внутренним огнем глазах.

* * *

Больше всего ему нравится запах ее коленей. Он наклоняется к ним и проводит носом ближе к внутренней стороне бедра. Пахнет теплом, нежностью и самой Рей.

Бен раздевает ее медленно. Не так, как в прошлый раз, когда он лихорадочно торопился и его руки тряслись.

Он желал этого целый день.

Он целует ее под платьем и поверх платья, с радостью подставляя голову ласке ее рук. И в момент, когда она падает на спину на диван, в этот момент, опьяненный то ли ликером, то ли своей нуждой, он добавляет к поцелуям слова, произносить которых не планировал. По крайней мере, не так.

— Поехали со мной.

Ему кажется, что, если слова смешать с лаской, они обязательно подействуют. Что она не откажет ему в этом, как не отказывает, с легкостью отдаваясь его поцелуям.

— Пожалуйста, поедем со мной, — он осыпает поцелуями ее шею и плечи. — Я куплю тебе билет, я помогу с документами, если нужно…

Но пальцы Рей перестают перебирать его волосы — они так и застывают, вцепившись в него.

А потом случается худшее — она отстраняется и садится. Бен торопится всмотреться в ее лицо.

— Ты согласна? — спрашивает он, еще надеясь на что-то.

Рей смотрит растерянно, но головой мотает с видом упрямым и непреклонным.

Бен сжимает и разжимает кулаки.

— Ясно, — произносит он коротко и поднимается.

У него жжет в груди и в руках, он делает круг по комнатке.

— Почему? — спрашивает с резкостью в голосе, которую не успевает вовремя погасить.

Бен так ждет ее ответа, что забывает о ее неспособности так запросто изъясниться и что ее немного потерянный взгляд — это не желание быстрее от него отделаться, а просто поиск того, на чем она может написать свой ответ.

Полдня он провел, избегая той своей отвратительной части, что нашептывала: несмотря на все его чаянья, здесь у него нет с ней шансов, нужно убедить ее уехать. Здесь ему ее не удержать. Вся ее жизнь будто пронизана насквозь солнечным лучом, а он не засветится, сколько энергии на него ни потрать, и очень скоро она заметит обман. Может быть, если ее будут окружать вещи, люди и пейзажи из его мира, контраст не будет столь явным, есть шанс…

И как бы сильно Бен ни пытался не внимать ему сейчас, чувство, что счастье утекает сквозь пальцы, как песок, подстегивает его. Но он еще не провалился по всем пунктам.

— Послушай, мне кажется, что я знаю тебя всю жизнь! Да, мы знакомы всего ничего, и это похоже на безумие. Наверное, ты думаешь, что я сошел с ума. Но дай нам шанс. Поехали со мной. Я останусь уладить здесь все твои дела, дам времени, сколько потребуется. Если у тебя нет загранпаспорта, я помогу его оформить…

Но чем больше он говорит, тем упрямее делается выражение ее лица. Будто он мошенник и предлагает ей сомнительную сделку.

— Почему? — спрашивает он яростнее, и чем больше он страшится ее ответа, тем громче звенит у него в голове и тем сильнее распирает грудь.

Но Рей, в отличие от него, еще ничего не понимает, хоть и смотрит на него с осторожностью и замешательством, хмуря свои прекрасные гордые брови.

Она задумывается о чем-то, плотно сжимает губы, подбирает с пола блокнот и неумело скребет на одном из листов пером. После чего вырывает и протягивает тот ему.

Бен смаргивает и читает:

«Здесь мой дом. Я не могу бросить то, что мне дорого».

А его, значит, — может.

— И что именно тебе дороже всего здесь? — спрашивает он дрогнувшим голосом. — Твои друзья? Работа? Этот дом? Что?!

Голос поднимается, и последнее слово он выкрикивает, заставляя ее вздрогнуть, но не отступить. Брови сходятся над переносицей, она начинает сопеть громче, но вовсе не от злости, а от возмущения.

Бен до крови закусывает губу.

* * *

Острым музыкальным слухом Рей различает тот ужасный звенящий звук, характерный для подобной тишины. И чем роднее человек, с которым делится на двоих эта тишина, тем более мерзким он выходит.

Бен прожигает ее злым, но таким нуждающимся взглядом.

Он задал ей вопрос, и Рей обводит взглядом комнату. Друзей, близких, настоящих — чтобы делиться секретами, чтобы сидеть за бокалом вина допоздна на кухне, чтобы вместе радоваться и горевать, — у нее нет. Люди появляются в ее жизни и исчезают так же быстро и легко, как каждый год сменяется листва на бульваре под окном.

Работу она любит. Как любила бы любую другую, где бы пахло приятно и можно было бы работать руками.

Но дом. И этот город…

Нет, она не может.

— Так что тебе дорого? — удивительно спокойным голосом спрашивает Бен.

Она всплескивает руками, темпераментно объясняя тем самым: «Все!» Ей самой до нелепого смешно, что приходится объясняться с ним на столь глубокие темы, о которых она и сама никогда не задумывалась.

Но потом ее взгляд падает на кисти его рук. Они мелко дрожат.

Звон достигает своего пика.

Одним широким сильным ударом Бен сбивает со столика голубую, всю в венках трещин вазу с засохшими весенними цветами. Та летит Рей почти что под ноги, и ей ничего не стоит разбиться на сотню мелких осколков.

Рей отскакивает к стене: в этот момент ей не страшно, она просто запоздало испугалась ранений. Ведь она впустила в свой дом безжалостный ураган.

А он тем временем переворачивает комнату вверх дном, не кидаясь на нее, не крича и не сыпля упреками, будто в него вселилась некая высшая сила, что его руками воротит хлипкую старую мебель, уже давно просившуюся развалиться. Рей уже не понимает, что именно разлетается посреди комнаты яркими праздничными взрывами.

И последним к ее ногам падает разбитый патефон.

Рей так и прижимается спиной к стене, крепко держась за блокнот Бена.

Бен стоит посреди совершенных его руками разрушений, тяжело дышит, как после долгого бега, вздрагивает и вдруг озирается по сторонам, убирая волосы с лица. Его лоб блестит от пота, а взгляд больше не кажется таким диким, но все же остается чужим и отстраненным и, может быть, лишь едва сконфуженным. Зрачки затопили радужки, и теперь его глаза черные, как бездонные колодцы.

Он долго смотрит на нее, тяжело сглатывает, а потом без слов широким шагом выходит прочь, будто это ему стоит бояться.

Рей тихонечко сползает по стенке, когда дверь захлопывается. Опускает колени на мелкое фарфоровое крошево и подтягивает к себе искалеченный патефон, роняя на него редкие, но такие горячие слезы.

* * *

Гнев сладок, и свои одурманивающие объятья он не торопится разомкнуть. Только порывы холодного ночного ветра остужают его голову и возвращают мыслям подобие ясности.

Это снова случилось. Верно говорят, от себя не убежишь.

А Рей… А что Рей?

Бен судорожно глотает морозный воздух, чтобы выстудить и свое нутро тоже.

Легко остаться, чтобы каждый день отравлять ей жизнь. Гораздо тяжелее — убраться как можно дальше. Что он и сделает.

Сожаление и чувство вины горчат — он этой же ночью покупает билет на самолет и, покидав на скорую руку вещи в сумку, улетает ранним утренним рейсом.

Начало

Рей окидывает комнату мутным от слез взором: теперь, когда Бен ушел, в ней словно не осталось жизни. Будто он забрал огонь с собой, и даже краски поблекли.

Она шмыгает носом, поднимается на затекших ногах вместе с патефоном и ставит его на прежнее место, неловко прилаживая отвалившуюся крышку. Потом бросает еще один равнодушный взгляд на комнату и уходит на кухню.

Ей бы сейчас оплакивать все разбитые и сломанные им вещицы, но отчего-то о них ей плакать совсем не хочется. Зато стоит подумать о Бене, как в глазах собираются слезы.

На кухне она зажигает свет. Ей хочется чаю. С мятой или с ромашкой. Рей ставит чайник на плиту и останавливается перед сервантом, уставленным теми предметами, что уцелели. Это удивительно, но при виде их она злится. Там, в разрушенной комнате, сидя на полу среди осколков и обломков, она чувствовала себя легче и свободнее, чем здесь, где все как прежде.

Рей протягивает руки, отодвигает стекло в сторону и достает вазу для печенья. Ту самую, которой совсем недавно все не могла налюбоваться. Какое-то время держит ее в руках, но уже не с благоговением, а с равнодушием, а потом вдруг, зло, беззвучно вскрикнув, запускает ею в дальнюю стену, разбивая драгоценный фарфор.

Продолжавшие душить ее рыдания вырываются из своей темницы. Она выгребает из серванта все, что попадается ей под руку, — все летит на пол: и ларец с чаем, и хрустальный подсвечник, и вся ее любимая посуда — все милые находки, которыми она праздновала новый день своей пустой, подобной скорлупе без ореха жизни.

Утро она встречает выбившейся из сил, уснувшей на полу, без единой кружки для чая и с выкипевшим, почерневшим чайником.

Утро она встречает свободной.

* * *

Время, проведенное в полете, потрачено на бессильную ненависть к себе, а также на смелые, но бредовые фантазии о том, как, приземлившись, он тут же сядет на обратный рейс, чтобы к вечеру уже быть у ее двери.

Он заставит ее выслушать себя, он будет клясться, умолять, если надо, он встанет перед ней на колени, лишь бы она его простила и дала еще один шанс. Бен уже не боится остаться с ней, если она его примет, но…

Но…

Что изменится?

Он не решает проблему — он просто закрывает на нее глаза.

Рассвет встречает его в воздухе, прогоняя слепящими лучами мрак из мыслей и туман из головы.

Не все еще потеряно для него.

* * *

Мусор из мансарды она вымела-вынесла, оставив от прежней себя лишь искалеченный, немой патефон.

Один день плавно сменяется другим, будто сопровождаемый мелодичной игрой клавиш или гитарным перебором — меланхоличной, но не тоскливой мелодией.

В ноябре в воздухе кружат редкие снежинки, оседая влагой на тротуарах, дорогах и крышах, на шапках и воротниках. Зимний воздух торопится выстудить дома, борясь с жаром обогревателей. Простуды обходят Рей стороной, и она бесстрашно начинает каждое утро с открытым окном, правда, кутаясь в махровый халат и греясь какао вместо чая.

Однажды утром ее сердце екает, потому что створка окна в соседней высотке — того самого, на четвертом этаже, куда она все равно продолжает смотреть, — она открывается. Молодой рыжеволосый мужчина крутит головой по сторонам, высовывает руку, будто пытается понять, так ли холодно на улице, как передает прогноз погоды, потом ежится, хмурясь на хмурое небо.

В какой-то момент он замечает ее, щурит глаза и осуждающе качает головой: мол, застудишься же, умалишенная. Но Рей смеется в ответ и поднимает в приветствии свою кружку. Парень крутит пальцем у виска, хоть и одаривает ее усмешкой.

Его зовут Хакс.

* * *

— Я не понимаю, зачем ты собираешься к нему ехать? Дело улажено.

— Я поеду, — только и повторяет он упрямо. — Я должен поговорить с Митакой.

— Бен, не обостряй!

— Это только мое дело! — огрызается он и кладет трубку.

Последние слова были сказаны особенно жестко, но не для нее, а для себя самого.

* * *

Первое письмо приходит в конце ноября. Рей долго крутит в руках конверт, стоя прямо у почтовых ящиков. А потом, не удержавшись, тут же вскрывает его.

«Рей.

Не знаю, зачем я это пишу и на что надеюсь. Наверное, не хочу, чтобы ты меня ненавидела. Прости за то, что потерял над собой контроль. Я не хотел, чтобы ты это видела. Мне жаль. Мне действительно очень жаль.

Я буду рад узнать, как ты. Если, конечно, ты захочешь мне об этом написать.

Бен».

Рей жадно смотрит на немногочисленные строчки. К горлу подступают рыдания, но она не дает им волю. Она несколько раз перечитывает написанное. В голове письмо говорит голосом Бена — его тембр и интонации до сих пор свежи в памяти.

Забывшись воспоминаниями, Рей не сразу замечает, что в конверте есть еще кое-что. Это чек. Она не смотрит на сумму, ее взгляд прикован только к имени отправителя.

Мимо проходит кто-то из соседей, приводя ее в чувство. Закусив губу, она медленно разрывает бумагу. Без остервенения и истерики. Он поступил верно, просто ей это не нужно.

Измельчив и скинув чек в мусорку, Рей поднимается к себе с его письмом, которое пристраивает на самом видном месте, рядом с оставленными ей на память письменными принадлежностями и блокнотом. Она еще не знает, решится ли ответить, но подумать об этом ей придется позже.

Сегодня она ждет гостей.

* * *

В декабре дует сухой холодный ветер. Снег так и не ложился, даже не падал. Бесснежная зима отчего-то ощущается гораздо холоднее.

Он рад, что прописанная терапия обходится без таблеток. Этого он боялся больше, чем признавался даже сам себе.

Найденный им психолог не похож на того, прошлого. Говорить с ним о себе тяжело, но все же Бену удается приноровиться к четвертому сеансу. Еще тяжелее — говорить о том, в чем он никогда и никому не смел признаться. Все равно что заглядывать в чулан, куда сваливал всю жизнь мусор и хлам вперемешку с костями своих многочисленных скелетов.

Но заглянуть туда — оказалось полдела. Ему вручили мусорные пакеты, и теперь он должен вычистить ее.

По совету психолога он переводится на удаленную работу.

Это временно, Бен понимает, но этому он все равно противится больше всего, даже больше, чем групповой терапии. Ему кажется, что это вновь смахивает на бегство — тактику, к которой он не намерен больше прибегать. Но психолог уверяет его, что это вынужденный шаг назад. Тот, что позволит сделать два шага вперед. И Бен доверяется мнению профессионала.

На случай неконтролируемых вспышек гнева ему предложено говорить о том, что он испытывает. Выслушав подобный совет от человека, который обходится ему совсем не дешево, Бен стискивает зубы и поджимает губы. Крутой специалист, ничего не скажешь.

Поэтому первое время он игнорирует предложенный способ. Однако из-за своего упрямства — не иначе — все же пробует.

Сначала с незнакомыми ему людьми. Стоит Бену почувствовать, что заводится, и он высказывает все и случайной женщине в прачечной, и курьеру, привезшему еду, и кассиру в местном продуктовом, и пожилой собачнице в парке. Сначала выходит чересчур резко, но со временем он учится говорить спокойнее, никого не пугая.

Удивительно, но это и впрямь помогает. Теперь и другие советы: считать или задерживать дыхание, если ситуация начала выходить из-под контроля, уже не кажутся ему такими смехотворными.

* * *

«Бен.

Я ни в чем тебя не виню, поверь…»

И это правда. В ее представлении — это был не он, кто разнес ее дом. Это было провидение.

Рей не знает, что написать, поэтому пишет обо всем подряд. О том, что у сестры Роуз ремиссия, о том, что она теперь часто бывает у них в гостях, о том, что в центре на одной из площадей залили каток, и она пробовала стоять на коньках, о том, что этой осенью она побывала за городом.

Она спрашивает, как он, и поздравляет его с наступающими праздниками.

* * *

— Привет. Я Бен.

— Привет, Бен.

…Его знакомства по групповой терапии не впечатляют: он не сказал бы, что всегда мечтал о таких товарищах. Но узнавать себя в других, иметь возможность видеть себя со стороны оказалось поистине ошеломляющим. Теперь он жадно вслушивается в рассказ каждого, отмечая, как повел себя рассказчик, как он бы повел себя в подобной ситуации, и продумывая, как все можно было бы повернуть, чтобы избежать самого страшного.

На праздники он все же навещает родителей, и впервые ему легко говорить о собственных чувствах.

* * *

Сладостная весна окончательно воцаряется в городе.

Рей сама себе не верит, когда, выйдя из магазина, смотрит на книжку в своих руках. Имя на обложке — По Дэмерон. И чудесная акварельная иллюстрация с названием, выдавленным поверх золотыми буквами: «Принцесса на болоте».

Чтобы налюбоваться ею, она тут же находит скамейку поблизости, долго листает страницы, наслаждается их плотностью и белизной, разглядывает обложку. В посвящении, помимо прочих имен, со смущением и радостью обнаруживает свое имя и имя Роуз. Она чуть было не начинает тут же перечитывать историю, но вовремя останавливается. Это подождет до дома.

Тем более Финн обещался зайти посмотреть патефон.

В почтовом ящике у нее новое письмо — сердце пропускает удар.

Она и сама постоянно пишет ему. Их переписка — разговор двух хороших друзей, разделенных океаном, приоткрывающих друг для друга завесы своих жизней.

Рей быстрее хватает свой «улов» и торопится подняться к себе, вскрывая конверт на ходу.

* * *

Майские сумерки, лиловые и душистые, мягко одурманивают, заставляют сердце сладостно сжиматься.

По одну сторону бульвара плавно покачиваются, роняя белый цвет на тротуар, яблони, по другую — шумят клены: ласковый весенний ветер перебирает листву своими ловкими нежными пальцами. Под сиреневым куполом неба мягко и дружелюбно сияет желтый рожок месяца.

Чем ближе к ее дому, тем тяжелее становятся ноги. А поднимаясь по лестнице, он и вовсе перестает их чувствовать.

Музыку Бен различает в нескольких метрах от двери. Он не думал, что запомнил хоть что-то из того, что она включала для него. Но услышать знакомую мелодию для него оказалось — словно перенестись во времени. На дворе снова осень, и еще ничего не случилось.

Стук в дверь онемевшей рукой выходит не таким громким и отчетливым, как он рассчитывал. Он застывает на мгновение — слишком волнуясь, чтобы постучать еще раз, боясь, что первого раза она не услышала.

Из-за музыки шаги не слышны, поэтому, когда замок щелкает, Бен от неожиданности подбирается.

Рей смотрит в сторону кухни себе через плечо, когда открывает дверь, и только потом ее взгляд обращается к нему. Она замирает в изумлении и неверии. Успевшие едва нахмуриться брови приподнимаются теперь жалостливо, будто она вот-вот расплачется.

Это будет ужасно.

— Я держу себя в руках, — поскорее заверяет он, пытаясь пошутить.

Но Рей просто продолжает смотреть, и лишь ее дыхание делается тяжелее и прерывистее. Она опускает взгляд на сумку за его плечом.

— Я только с самолета. Не успел заселиться, — поясняет Бен. — Хотел сначала увидеть тебя и только потом в гостиницу…

— Рей! — кто-то громко и бесцеремонно зовет ее. — А где полотенца?..

В поле зрения со стороны кухни показывается Хакс. Рей растерянно оборачивается к нему.

Бен задерживает дыхание, глядя на друга, чувствуя отвратительный свербеж в мозгу.

Хакс тоже теряется при виде него. Однако его удивление и замешательство совсем иного свойства: они не граничат ни с ужасом, ни с горечью, ни со злостью.

— О, — только и произносит тот. — Привет. Ты как здесь?

В случаях, когда задержка дыхания не срабатывает, психолог советовал ему разворачиваться и уходить. Как можно быстрее. Очевидно, именно это ему сейчас и придется сделать.

— Рей! — еще один оклик, на этот раз женский, и со стороны кухни показывается девушка. Она бросает на него настороженный взгляд, потом обнимает Хакса за талию и сообщает: — Мы разлили вино, где у тебя полотенца?

Рей нервно сглатывает и отвечает:

— «В нижнем ящике серванта. Идите. Дайте мне пять минут».

— А вы знакомы? — продолжает недоумевать Хакс, но девушка уводит его.

Бен позволяет себе вдохнуть, а затем шумно выдохнуть. Рей фыркает, издав нервный смешок.

— «Ты не представляешь, что я себе надумал», — с облегчением признается он, не боясь, что это прозвучит самонадеянно.

Она в недоумении смотрит на его руки. Бен вспоминает, что они так и не поздоровались.

— «Привет».

Когда ее глаза возвращаются к его лицу, они счастливо сияют.

— «Привет», — отвечает Рей.

Слезы все же начинают бежать у нее по щекам, хотя она и улыбается, и этого Бен уже не может выдержать. Он делает шаг внутрь, притягивает ее к себе и обнимает, успокаивающе гладя волосы. И все так просто, как если бы день, что они провели в постели, был только вчера.

Рей на удивление крепко цепляется за его ветровку, словно боится, что ее сейчас от него отнимут. Он не сразу замечает, как ее мокрые и соленые от слез губы оказываются на его губах.

В этом поцелуе больше отчаянья, чем радости встречи. В нем нет обжигающей страсти или неспешного наслаждения. Он неуклюжий, торопливый, сумбурный и слишком влажный. Но это самый долгожданный поцелуй в его жизни.

* * *

Если бы она была в доме одна, Рей бы решила, что сошла с ума и Бен ей всего лишь привиделся.

Все эти полгода она медленно горела.

Бен писал регулярно, но они ни разу не возвращались к тому, что случилось: ни к их близости, ни к его предложению. Она вынашивала план, что однажды напишет, что собирается побывать в его стране, — предлог ей еще предстояло придумать, но, конечно же, он был бы надуманным, — и предложит ему встретиться. Ей даже не жаль было бы потратить свой заработок за несколько месяцев на перелет туда и обратно, лишь бы узнать, есть ли у нее еще шанс. Либо убедиться наверняка, что такового больше нет.

И, конечно, Рей мечтала. Сначала — что снова увидит его в окне того дома. Потом — что он подкараулит ее вечером после работы. Но с каждой неделей кормить себя ложными надеждами становилось все труднее.

Ужасная догадка посещает ее, она торопится разорвать поцелуй и спросить:

— «Ты приехал по делам?»

Бен улыбается и качает головой.

— «Нет. Я собираюсь здесь жить».

— «Здесь — в смысле в городе, а не у тебя», — поспешно добавляет он. Но Рей не возражала бы, даже если бы он с ходу закинул свои вещи в ее спальню.

— «Сейчас поздно искать гостиницу», — как хорошо, что можно прибегнуть к этому соображению.

Он сглатывает и медленно кивает, впившись потемневшими глазами в ее лицо. Кажется, убеждать его и не нужно. Она закрывает за ним дверь и сама стаскивает сумку с его плеча — та тяжело падает на пол.

Кивнув головой в сторону кухни, Рей зовет его за собой. Ей не терпится их всех познакомить.

Верхний свет выключен, помещение освещает гирлянда круглых фонариков. За разложенным столом в тесноте разместилась компания.

Дальше всех сидит Пейдж: она все еще болезненно худая, но ее щеки румянятся, а глаза блестят. По курит на подоконнике у раскрытого окна, сидя по соседству с патефоном, — Рей грозит ему неодобрительным взглядом: она просила не стряхивать пепел на ее горшки. Хакс с Роуз перешептываются о чем-то между собой и замолкают, когда они с Беном появляются на кухне.

— «Это Финн», — своего друга, одновременно готовящего паэлью и пересказывающего вкратце последнюю прочтенную им книгу, Рей представляет последним. — «Это он починил патефон».

Она беззлобно поддевает Бена, и он все верно понимает, дергая уголком губ.

Непринужденный разговор прерывается с их появлением, но быстро возобновляется, когда все оказываются представлены друг другу.

Бен немногословен, он лишь коротко отвечает на вопросы о себе, непринужденнее всего держась с Хаксом.

Они сидят прижавшись к друг другу. Поначалу это было необходимостью, ведь места едва хватает на всех. Но затем Рей чувствует на своем бедре руку Бена и позволяет себе положить голову ему на плечо.

И это лучше, чем она мечтала: патефон выключают, в воздухе витает запах еды, вина и сигаретного дыма, мужские и женские голоса сплетаются в чарующую музыку, и Бен своим присутствием и объятиями обещает ей, что все будет хорошо.

Примечания

1

Когда он меня обнимает,

Он мне тихо говорит,

Я вижу жизнь в розовом свете

2

Carla Bruni — Quelqu'un m'a dit.

Мне говорят, что наши жизни не имеют особого смысла,

Они проходят в мгновение, как вянут розы.

Мне говорят, что подлое время уходит,

Что к нашему сожалению, оно все уносит с собой

Однако, кое-кто мне сказал…

… что ты все-таки меня любишь,

кто-то, кто-то мне сказал, что ты все-таки меня любишь.

Возможно ли?..

Мне говорят, что судьба жестоко смеется над нами,

Что она нам не дарит ничего, но обещает все.

Кажется, что счастье так доступно,

И тянут руку — и оказываются в дураках

Однако, кое-кто мне сказал…

… что ты все-таки меня любишь,

кто-то, кто-то мне сказал, что ты все-таки меня любишь.

Возможно ли?..

Но кто же, кто мне сказал, что ты по-прежнему

меня любишь?

Не могу вспомнить, это было поздней ночью,

Я снова слышу голос, но черты лица расплываются,

«Он вас любит, это секрет, не говорите ему, что я вам это сказал»

Видишь, кое-кто мне сказал…

…что ты меня любишь, мне о тебе определенно сказали…

…что ты меня любишь, возможно ли?..

Мне говорят, что наши жизни не имеют особого смысла,

Они проходят в мгновение, как вянут розы.

Мне говорят, что подлое время уходит,

Что к нашему сожалению, оно все уносит с собой

Однако, кое-кто мне сказал…

… что ты все-таки меня любишь,

кто-то, кто-то мне сказал, что ты все-таки меня любишь.

Возможно ли?..

Content

Марина Буторина
ПАТЕФОН

Утро

Вечер

Вечер

Утро

Вечер

Вечер-утро

Дни

День

Полдень

День-вечер

Ночь

Утро-день-вечер

Начало конца

Конец

Начало

Примечания