Вячеслав Прах

Песня мертвых птиц

Посвящаю Вадиму Чекунову и Анастасии Калябиной

1

– Доброе утро, директор, – поприветствовал доктор Стенли сидящего в кресле мужчину средних лет с седыми короткими волосами и серыми матовыми глазами, который курил толстую сигару и смотрел задумчиво в окно.

В кабинете директора стоял рабочий стол коричневого цвета, на столе расположилась стопка папок с самыми разными историями болезней, начиная с обыкновенной депрессии и заканчивая гебефренической шизофренией. Слева от папок лежал лист бумаги, на котором было написано «Миссис Норис» и «4». Справа стоял черный стационарный телефон. В кабинете не было ни одной фотографии, ни одного цветка, даже искусственного. Были письменный стол, черное кресло, на котором директор сидел, сгорбившись, пуская густые клубы дыма, и небольшой шкафчик справа около окна, в котором висели осенний тонкий плащ, белый докторский халат и стояли черные ботинки на низкой подошве.

Рост директора был примерно метр восемьдесят – метр восемьдесят два. Телосложение плотное. Этого крепкого, коренастого мужчину сдвинуть с места мог бы, наверное, только бульдозер.

– Доброе утро, – сказал без особой радости человек в кресле, перевел взгляд на вошедшего старика и потушил сигару в пепельнице. Не любил он, когда его отвлекали от курения. Клубы дыма позволяли мужчине концентрироваться, уходить в себя и даже в какой-то степени смаковать те редкие минуты тишины, которые можно было провести только наедине со старой подругой – сигарой, не задававшей глупых вопросов, не отвлекавшей его по пустякам, не умевшей мыслить и озвучивать свои мысли. Для директора объект, который не озвучивал свои мысли, был самым прелестным в мире творением. Одушевленным или нет – какая разница! Что ваза из-под цветов, что милый тихий дворник, который, кроме того, чтобы подметать двор, ни на что другое не годился, были одинаково очаровательны и прекрасны. Ведь этим двум созданиям была присуща одна и та же черта – не делиться собственными мыслями и не отягощать своим присутствием окружающих.

Мужчине с жесткой двухдневной щетиной на вытянутом лице нравилось, когда о нем все забывали. Когда его не трогали по любому поводу и не мешали сидеть в темноте и наблюдать за первыми лучами солнца вместе со своей верной подругой, которая, как и человек, обладавший ею, любила тишину.

Для вошедшего в кабинет главврача тишина никогда не была чем-то святым, и любую паузу доктор Стенли всегда пытался заполнить связным или бессвязным набором букв.

– Произошло самоубийство, – сказал доктор Стенли. Такого директору от него никогда еще не доводилось слышать.

Мужчина резко нахмурил брови, словно в этой фразе было что-то непонятное, а затем быстро переспросил:

– Самоубийство?

– Именно, директор. Пациент покончил с собой, бросившись в открытое окно.

– Миссис Норис? – хозяин кабинета подскочил со своего места и быстрым шагом направился к главврачу, чтобы хорошо видеть его глаза. Директору всегда было комфортно разговаривать, пристально всматриваясь в глаза своего собеседника. Это было для него неким ритуалом.

Глаза, по мнению директора, не умели скрывать. Только нагло лгать!

– Нет, не миссис Норис, – осторожно ответил доктор Стенли, чьи маленькие зелененькие глазки тут же забегали, когда в них заглянул директор.

Не любил доктор Стенли такого тесного контакта. Серые настойчивые глаза давили на доктора изо всех сил.

– Это другой пациент. Не такой любопытный, как миссис Норис. – Главврач сделал особый акцент на слове «любопытный», так как его собеседника могли заинтересовать только особые, редкие случаи. Обыкновенный психоз, раздвоение личности и ряд самых различных человеческих фобий (начиная от никтофобии – боязни темноты – и заканчивая светобоязнью) директора не интересовали в принципе, и данные случаи он всегда охотно взваливал на своих подчиненных. Нередко и на плечи самого доктора Стенли.

– Это я понял. Говорите по существу, Стенли.

– А по существу, данный пациент страдал циркулярной депрессией.

Директор перевел взгляд с хитрых бегающих глазок на неподвижную стену перед собой, а затем развернулся к свету.

Циркулярная депрессия, по его мнению, как болезнь не представляла никакого научного интереса. Так как половина населения время от времени страдает от такой депрессии.

В этом приторможенном состоянии, в котором больной перестает различать всякие цвета жизни, мир для него абсолютно бесцветен, безвкусен, как стакан обыкновенной воды. Человек становится заложником своего настроения, его душевное равновесие может нарушить обыкновенный дождь или любая мелочь, которая ему не понравится. Например, лечащий врач недостаточно приветлив с ним!

При циркулярной депрессии больной перестает видеть смысл в своем существовании, видя все в сером цвете, эту болезнь директор воспринимал как юношескую.

– Несерьезная причина, чтобы покончить с собой, – смело заявил директор. И если бы данное заявление сделал кто-то другой, а именно – его подопечный, то доктор Стенли изо всех сил впился бы в горло своему собеседнику и начал бы высасывать из него всю кровь.

Вместо этого главврач глубоко вдохнул, выдохнул, а затем сказал спокойным голосом.

– Циркулярная депрессия, директор. Разве не достаточный повод для самоубийства?

– Нет! – тут же отрезал директор, который разговаривал со своим собеседником, стоя к нему спиной. – Если бы это был повод, то большинство подростков покончили бы жизнь самоубийством, не дожив и до шестнадцати лет, не говорю уже о взрослой части населения, которая терпеть не может свою проклятую работу и начальника, который выжимает все соки.

– Но ведь это абсурд – пренебрегать известными фактами, а именно: заболеванием пациента. Я принес вам отчет…

Директор повернулся к своему собеседнику, взял отчет и вернулся на прежнее место. Зажег сигару и начал внимательно изучать корявый и неровный почерк своего заместителя. От этого непонятного «забора» из слов он недовольно скривился.

Доктор Стенли растворился в тишине, так как прекрасно знал, что начальника отвлекать от мыслей порой опасно. И что в его сторону может прилететь какой-нибудь тяжелый предмет.

Такие случаи уже бывали с докторами, но только не с уважаемым стариком, доктором Стенли, который лично присутствовал, когда строили эту лечебницу, и который, скорее всего, лично проводит ее в «последний путь». Когда, по возможным причинам, от нее останется только пепел, он сам станет пеплом. Ведь другая крыша над головой для него – не дом, а лишь комната, в которой можно переночевать и вернуться домой.

Директор, которому густой едкий дым бил в ноздри, читал врученный ему отчет и думал, что нужно как можно скорее попасть в комнату самоубийцы до того, как приедет полиция. Зачем? Да потому, что он хотел лично осмотреть комнату, убедиться в том, что это действительно самоубийство и что этого несчастного пациента, страдающего болезнью колких юношеских лет, не выбросили из окна против его воли.

– Но это невозможно… – запротестовал доктор Стенли. – Инспектор полиции приказал, чтобы до его приезда никто не заходил в комнату Эриха.

– Вы вызвали полицию, даже не посоветовавшись перед этим со мной? Меня нет, доктор Стенли? Вы сейчас обращаетесь к пустому креслу?

– Но вы сами попросили меня в экстремальных ситуациях принимать решения самостоятельно и не отвлекать вас от важных дел. Вот я и…

– Разве самоубийства в нашей лечебнице происходят так часто, что можно меня по таким пустякам не отвлекать?

– Нет, директор. Я вызвал полицию, написал отчет и первым делом прибежал к вам.

– Сколько времени прошло с того момента, как вы вызвали инспектора?

– Не больше пятнадцати минут.

– Значит, успеем, – решительно заявил директор, встал со стула, оставив сигару тлеть в пепельнице, и в спешке выбежал из кабинета.

Он совершенно не понимал своего заместителя, считая характер доктора Стенли непостижимым.

* * *

Директор вошел в маленькую, но светлую палату, больше напоминавшую келью, в которой прежде обитал Эрих Бэль, расположенную на последнем, четвертом этаже второго корпуса здания больницы.

Комната была метров десять – двенадцать. Кроме кровати и маленького бежевого комода, на котором давно потрескалась краска, здесь не было больше ничего. На комоде стоял магнитофон, пачка овсяного печенья, белая чашечка с каким-то осадком темного цвета. Скорее всего, на дне ее засохли остатки кофе.

Кровать была аккуратно заправлена, возле нее стояла пара желто-синих кроссовок, не самых качественных, но не рваных и не потрескавшихся.

На коричневом покрывале лежал небольшой клочок бумаги. Директор подошел, но не спешил брать его в руки. Затем он открыл комод, осмотрел его, снова закрыл. После этого мужчина, ни с того ни с сего, встал на колени и заглянул под кровать.

Доктор Стенли молча недоумевал, наблюдая за ним.

– Что вы ищете, директор?

– Вы трогали этот листок, доктор Стенли? – проигнорировав его вопрос, спросил седоволосый мужчина с короткой стрижкой, шея которого была сильно напряжена.

– Нет. Я ничего здесь не трогал и вам не советую до приезда полиции.

Директор еще раз осмотрелся по сторонам в поисках чего-либо достойного внимания, принюхался и только после этого подошел к открытому окну, в которое выпрыгнул Эрих Бэль.

Высоко. Достаточно высоко, чтобы, переломав себе шею, ноги и еще что-нибудь, не остаться после такого падения в живых.

Внизу на асфальте было красное пятно. Самого пациента на улице не было.

– Что скажете? – спросил доктор Стенли, стоя на пороге комнаты, не осмеливаясь зайти внутрь и что-либо там потрогать. Он боялся полиции и всегда вел себя как примерный и тихий гражданин.

– А что вы хотите, чтобы я сказал, Стенли? – обернулся к нему его начальник. – Где труп пациента?

– Его оставили до приезда полиции в свободной палате номер девять на первом этаже.

– Хорошо, – задумчиво кивнул директор, а затем еще принюхался.

– Что вы постоянно нюхаете?

– Вы мне сказали, когда мы шли по коридору, что окно в комнате было закрыто, когда обнаружили труп пациента внизу, на асфальте, так?

– Ну да. Но это ведь легко объяснить, не нужно быть полицейским, чтобы понять, что его закрыл порыв ветра.

– Это да, – согласился директор. – Но…

В этот самый момент вошли двое полицейских в форме.

– Здравствуйте. Полиция города М… Прошу ничего не трогать и немедленно покинуть комнату, пока мы не позовем вас внутрь.

– Конечно, – любезным голоском отозвался доктор Стенли.

– Вас это тоже касается, – обратился к директору старший. Это был широкоплечий молодой мужчина лет тридцати пяти с каменным лицом и холодным взглядом. Его напарник был намного ниже и менее разговорчив.

– Я директор этой лечебницы и хотел бы…

– Мне все равно, директор вы или уборщик, прошу вас покинуть комнату, – сказал полицейский непоколебимым голосом.

Директор молча вышел следом за доктором Стенли и еще раз демонстративно принюхался, словно в насмешку над железным человеком.

– Вы не договорили, – напомнил ему главврач, когда они вышли в коридор и встали возле двери палаты.

– А вы читали эту записку, Стенли? – вдруг спросил его начальник.

– Нет. Я ничего не трогал в палате.

– А как думаете, что там?

– Представления не имею, но могу предположить, что это предсмертная записка.

– Да. Я тоже думаю, это она, – кивнул директор. Ни один мускул его лица не был напряжен в отличие от шеи, на которой пульсировали толстые, как канаты, вены.

– Почему? Вы смогли прочесть что-то?

– Только слово «сожалею», но дело не в этом. Просто без этой записки полиция могла бы засомневаться в том, что это самоубийство. А с запиской – все замечательно. Нет ни малейших причин думать иначе.

– Вы думаете иначе?

– Я не думаю, Стенли, и вам не советую увлекаться этим бессмысленным занятием. Я смотрю на факты и делаю выводы. А думать – это не мое, пусть думает полиция.

Из комнаты вышел тяжеловес-полицейский и попросил докторов зайти.

– Кто обнаружил пациента?

– Дворник, – сказал доктор Стенли, пытаясь заставить свои глазки не бегать из стороны в сторону при разговоре с этим крайне серьезным человеком с пронзительным взглядом. – Он незамедлительно поставил в известность докторов.

– А кто первым вошел в комнату?

– Я, – нерешительно сказал доктор Стенли. Словно задумавшись после заданного вопроса: «А почему и вправду я сюда вошел?»

– Зачем? – вопросительно посмотрел мужчина, который давил на доктора своим взглядом. И, несомненно, раздавил бы его, если бы не вмешался директор.

– Потому что окно со двора показалось дворнику закрытым. Мой заместитель зашел, чтобы посмотреть, не закрыто ли оно на задвижку, иначе можно было бы предположить, что в моей лечебнице произошло убийство.

Офицер перевел взгляд на директора, который, подобно Атланту, легко выдержал свалившееся на его плечи небо. Он сам мог кого хочешь задавить своим пристальным, беспристрастным взглядом. После того как полицейский понял, что с данным субъектом такой метод давления не сработает, он снова обратился к доктору Стенли.

– Окно было закрыто на задвижку?

– Нет. Оно было просто прикрыто. Это ветер…

– Понятно, что не призрак пациента. Кто из вас брал в руки записку?

Оба доктора отрицательно покачали головами.

– Хорошо, – немного смягчившись, сказал офицер, который уже произвел на них впечатление несокрушимого служителя доблестного отряда полиции. – Есть предположения, что там написано?

– Ни малейших, – без колебаний ответил директор. Доктор Стенли решил промолчать.

– В записке написано, что парня утомила жизнь и он желает свести с ней счеты. По-моему, все очевидно, господа! Самоубийство. Прошу предоставить мне отчет, письменное заявление о…

– Офицер, – вдруг перебил его директор. – Вы чувствуете в воздухе запах табачного дыма?

Мужчина глубоко вдохнул носом, хотя этого можно было и не делать.

– Чувствую, а что?

– Почему вы тогда не задали вопрос – курил ли пациент? Я, к примеру, не заметил в комнате ни пачки сигарет, ни пепельницы. Поэтому я задал себе такой вопрос, когда впервые вошел в комнату. Здесь до отвращения воняет дешевыми сигаретами.

Оба офицера засмеялись.

– Вы что, детективов пересмотрели, директор? Шерлоком Холмсом себя возомнили?

– Вопрос и вправду хороший, молодые люди, – вдруг пробился тихий, но на этот раз более уверенный голосок доктора Стенли. – Эрих Бэль на дух не переносил сигаретного дыма. Он у него вызывал тошноту и мог спровоцировать рвоту, это неоспоримый факт! Странно, что я сам не придал значения тому, что в комнате пахнет сигаретным дымом. Я настолько к нему привык, так как все и везде в этой больнице курят, что и здесь я воспринял этот запах как должное.

Улыбки сошли с лиц офицеров. И тот, который вел разговор, продемонстрировал прежнюю каменную гримасу.

– У вас пациенты спокойно передвигаются по лечебнице, курят и делают, что хотят? – обратился он к старику, но на этот раз ответил ему директор:

– Только под присмотром докторов и санитаров. И не все в этой больнице могут спокойно передвигаться, буйные – нет.

– Значит, в эту комнату мог войти практически любой пациент? Да?

– Именно так.

– Версия самоубийства остается основной. Так как в деле всегда важны не доводы, а факты.

– Безусловно, – серьезным голосом подтвердил директор, не выразив при этом на лице ни единой эмоции.

– А факты говорят, что мужчина написал предсмертную записку, а затем выпрыгнул в окно. Неважно, кто накурил в этой комнате. Может быть, курили вы, – офицер демонстративно ткнул указательным пальцем в доктора Стенли.

– Я не курю, – спокойно ответил старик.

– Неважно кто. Вы меня поняли. От вас мне нужен отчет и два заявления…

На этом месте директор снова перебил офицера.

– Учитывая факты, офицер, Эрих Бэль написал свое предсмертное письмо пальцем, так как ручки в этой комнате я не обнаружил. Может быть, ее обнаружили вы? – внимательно посмотрел на своего собеседника мужчина, в чей храм зашли в грязной обуви, нарушая шаткий покой этих стен.

Улыбка вновь появилась на лице офицера.

– Ручка может быть где угодно. В комоде. В кармане брюк. Под кроватью…

– Если обнаружите ручку, тогда я не стану строить из себя Шерлока Холмса, но на самые очевидные вещи, офицер, я привык обращать внимание. Это называется логическим умозаключением. Многим психиатрам и думать не надо, чтобы заключить, что если есть письмо, значит, должна быть и ручка, которой это письмо написано. На языке психиатров это прозвучало бы следующим образом – у любого пациента, страдающего душевным расстройством, всегда есть причина этого самого расстройства. И моя главная задача – выяснить эту причину, а не выглядеть в ваших глазах выскочкой или, как вы сказали, Шерлоком Холмсом, офицер. Это – профессиональное.

– Понятно. – Такое заявление немного сбило с толку каменного человека.

– Я не обнаружил в этой комнате ручку, – уверенно продолжал директор. – А если она внезапно окажется в кармане пациента, то я готов принять ваши доводы, офицер. Даже несмотря на невыносимый запах дешевых сигарет в этой комнате. Действительно, прийти и накурить мог кто угодно перед самоубийством Эриха Бэля.

– Где труп? – задал самый логический вопрос, какой только мог прозвучать в этот момент, старший офицер.

– Он в палате номер девять. На первом этаже, – ответил доктор Стенли, и все присутствующие незамедлительно покинули палату в поисках ручки.

Но ручки в карманах молодого светловолосого мужчины не обнаружили.

– Вы хорошо осмотрели комнату, предположив, что ручки в ней нет? – офицер обратился к директору.

– Там нечего смотреть. Комната маленькая. На кровати – нет, когда открывал комод, то и в нем не было ни карандаша, ни ручки, только станок для бритья, книга «Приют грез», несколько мужских журналов и очки. Под кроватью ручки тоже нет, я посмотрел.

– Я вас услышал. Благодарю за сотрудничество. Можете вернуться к своим делам. Мы с напарником еще раз осмотрим комнату, а затем наведаемся к вам.

– Как скажете.

И директор с доктором Стенли удалились от двух своих гостей.

* * *

– Теперь понятно, почему вы вели себя немного странно в этой палате… Кстати, спасибо, что…

– Доктор Стенли, – вдруг неожиданно остановился директор и заглянул ему в глаза. – Зачем вы ходили к Эриху Бэлю в палату?

– Я не знаю зачем, директор. Честно, не могу сказать. Просто это все случилось так спонтанно, что я просто не мог поверить в происходящее. Ведь последнее самоубийство в этой клинике, если мне не изменяет память, произошло пять лет назад. Верно? Разве вы не зашли бы из самого обыкновенного любопытства в комнату самоубийцы?

– Из любопытства – нет, а чтобы удостовериться, покончил ли он жизнь самоубийством или ему кто-то в этом помог – да. Но я вам верю. Попадая в подобную ситуацию, трудно понять, как поступить правильно.

– Это точно, – охотно согласился старик.

– Ладно, Стенли, возвращайтесь к своим делам. Напишите им подробный отчет, прикрепите историю болезни и подготовьте два заявления, а после принесите мне на подпись. Вы свободны.

И директор оставил своего заместителя у его кабинета, а сам направился навстречу двум своим старым и верным подругам – тишине и сигаре.

2

Доктор Стенли зашел к директору спустя двадцать минут. Шторы в его кабинете были плотно закрыты, там царила полутьма.

Сигара, как всегда, тлела в пепельнице. Директор внимательно изучал историю болезни Эриха Бэля.

Здесь, в этой обители тишины, директор не думал, нет! Он просто сидел, наслаждаясь сигарой и полумраком.

В редкие мгновения, проводимые в этой часовне замершего времени, директор довольствовался обыкновенным дымом, отсутствием забот и окружающей суеты. Он смаковал секунды одиночества, запивая его полусладкой тишиной, и ему было жаль тратить эти драгоценные секунды на размышления.

Нет, он не думал. Это было единственное место на свете, где директор не строил своих умозаключений, не делал выводов, его не заботило совершенно ничего. Он просто слушал самую прекрасную на свете песню – щебетание мертвых птиц.

Он слушал, как в пустоте бьется его сердце. Он сам становился пустотой…

– Вы много думаете, директор, – ни с того ни с сего сказал доктор Стенли, вспомнив, как много времени директор проводит наедине с собой.

– Я не думаю. И вам не советую, – быстро ответил человек в белом халате, занимавший самую высокую должность в этой лечебнице.

«Как можно не думать?» – удивился про себя трусливый старик, который никогда в жизни не слышал, как в пустой коробке бьется его собственное сердце.

В этот момент в дверь без стука вошли «желанные гости».

– Ручку в комнате мы не нашли. Но нашли два лезвия, лежавших около самого станка, и на одном из них была засохшая капля крови.

– Ну и что? Порезался, когда брился, – прокомментировал доктор Стенли. Директор молча смотрел на стоявших у двери полицейских.

– Да, мы тоже так подумали, – сказал старший офицер. – Но решили после этого осмотреть тело умершего и обнаружили…

– Попытку суицида. Глубокие порезы на руках, верно?

– Именно, директор, – ответил строгим голосом офицер. – Так что ваши догадки не могут сопротивляться фактам.

– Вы абсолютно правы, офицер, – сказал директор и принялся за сигару.

Широкоплечий мужчина в форме, который всегда прекрасно понимал, смеются над ним в разговоре или нет, подозрительно посмотрел на своего собеседника. На фигуру, сидевшую за столом.

– Я уловил вашу насмешку, – ледяным, угрожающим голосом заявил полицейский.

– Никакой насмешки нет, – спокойно ответил директор. – Вы правы. Все факты указывают на самоубийство. Я забираю свои догадки назад и не хочу, чтобы они фигурировали в этом, как я понимаю, уже закрытом деле.

– Почему-то я вам не верю. Что-то вы все равно держите при себе, какую-то мысль вы от меня утаили. Что это за мысль? И почему в этой комнате так темно? Откройте шторы!

– Не нужно открывать шторы, – немного оживившись, сказал директор. – Мне так комфортно. Я ничего не утаил от вас, офицер. Вы действительно правы, факты – вещь неоспоримая. И я, как человек, анализирующий мир, а не строящий на его счет иллюзии, заявляю вам, что вы правы. Нет никаких причин сомневаться в том, что это – самоубийство.

Первое. Закрытое окно – это, несомненно, работа ветра. Окна достаточно легко открываются и закрываются, их без труда мог закрыть даже самый небольшой порыв ветра. Второе. Ручка! Да, безусловно, свою предсмертную записку Эрих Бэль мог написать еще вчера, а, может быть, даже позавчера, выбросив потом ручку в мусорную корзину или просто взяв ее у кого-то на время, а затем вернув хозяину. Три. Дым! Дешевый табак в этой больнице используют девяносто процентов курильщиков, и к Эриху Бэлю мог запросто зайти кто угодно и накурить в его комнате. Но тогда возникает вопрос – зачем курить перед человеком, который не переносит сигаретного дыма и смело заявляет об этом? Может быть, кто-то курил против его воли, но за это статьи нет.

Итак, офицер, три совпадения и один только факт – человек, лежащий на холодном бетоне в луже собственной крови, который написал предсмертную записку. Причина самоубийства – его болезнь, из-за которой он и занимал койку в моей больнице.

В чем тут вы могли уловить насмешку?

– Ни в чем, директор. Показалось. Вы – человек умный, а с умными людьми приходится всегда общаться осторожно. Вы меня понимаете.

«Благодарю за комплимент», – сказал бы на это с широкой улыбкой доктор Стенли, расцветший, как вишня в саду, но директор лишь перевел глаза на стол и замолчал.

– Не станем вас больше отвлекать. Труп мы забираем на экспертизу, а от вас требуется только…

Директор протянул через стол два заявления и отчет. Офицер подошел и с довольным лицом забрал их.

– До свидания, надеюсь, больше мы вас не потревожим.

– До свидания, – сказал директор.

Офицеры вышли из его кабинета, а доктор Стенли остался по-прежнему мозолить глаза и посягать на святость секунд, проведенных в безмолвии.

– Доктор Стенли, прошу вас. Идите! – мягко, но напористо сказал директор, взглянув на неуместного зажатого старика, как на малого ребенка.

– Вы соврали им, верно?

– Да.

Директор снова отложил свою смертоносную подругу до того времени, когда, наконец, ему дадут спокойно насладиться ее серой и губительной душой.

– Почему? – посмотрел в недоумении доктор Стенли на своего начальника, которого знал как облупленного. И насмешку которого не мог спутать ни с чем на свете.

– Потому что, как вы и сами заметили, они не заинтересованы разобраться в этом деле.

Директор глубоко вдохнул воздух и растворился во тьме.

– Это почерк, я правильно понял?

Директор поднял брови, его лицо выдавало величайшее удивление.

– Вы меня удивили, Стенли. Да, это почерк. Когда вы заметили?

– После того, как мне разрешили зайти в палату и показать, как именно было закрыто окно, когда я впервые в нее вошел. Ведь окно открывали и закрывали множество раз, а потому непонятно, как все было изначально!

Тот, самый неприятный, спросил у меня, что именно написано в предсмертной записке, он не мог разобрать одно слово, и я ему подсказал. Действительно, часть слов в записке были попросту непонятны. Но самые важные были написаны очень разборчиво. Чудеса! Затем я покинул палату и отправился к вам с документами на подпись. А вы как поняли, директор?

– Только что, когда изучал историю болезни Эриха. Вы приложили к истории его собственные записи, а потому мне не составило большого труда сравнить его почерк с увиденным в записке. И сделать однозначное заключение, что предсмертная записка была написана кем-то другим. Почерк с волнообразными, загнутыми внутрь крючками, в конце слов буквы уменьшаются… Это почерк убийцы.

– Но кто мог его убить? И за что? Это же вздор… – в замешательстве воскликнул доктор Стенли.

– Может быть, вы?

* * *

– Я? – доктор Стенли чуть было не подавился от возмущения.

– Да, вы, – сказал директор спокойно, чтобы сразу отпала версия, что в комнате стоит кто-то еще, невидимый доктору Стенли.

– Зачем мне его убивать? Вы с ума сошли?

– Вы не можете объяснить причину вашего визита в палату Эриха Бэля. Вы не придали значения сигаретному дыму в палате, хотя знали, что пациент не курит. И вы же, не почувствовавший запаха дыма в палате, вдруг подмечаете различие в почерке. И…

Доктор Стенли не стал дослушивать до конца эти явно издевательские слова, а хлопнул громко дверью, покинув этот темный и мрачный кабинет.

Директор был доволен, предавшись наконец, тишине. Он был рад тому, что полиция остановилась на единственной удобной для нее версии – самоубийстве, так как повторный визит этих двух гостей в его лечебницу он бы стерпел с большим трудом.

Успокоение растекалось по венам директора, мужчина упивался затишьем. Он сосредоточенно изучал историю болезни Эриха Бэля, читая медленно и внимательно, чтобы не пропустить чего-то важного, анализировал регулярные сеансы, ярко описанные лечащим врачом пациента, разговоры доктора и больного. Коренастый мужчина с большими, грубыми руками и толстыми пальцами, перелистывающий сейчас тонкую историю одной человеческой жизни, в эту минуту не думал, нет, а знакомился с бессчетным количеством фактов об Эрихе Бэле.

«Эрих Бэль, двадцать девять лет. Не женат. Детей нет. Рост – метр семьдесят семь. Вес – пятьдесят килограммов. Телосложение: дистрофическая худоба.

Аппетит слабый. Ест мало и нерегулярно. На дух не переносит сигаретного дыма. Пациент неоднократно жаловался на то, что может потерять сознание, если сделает хотя бы одну затяжку. К пассивному курению относится крайне отрицательно.

Заключение: потеря цветовой и вкусовой гаммы. Постоянная вялость, подавленное состояние. Несколько раз жаловался на жизнь. Мыслями о смерти пациент никогда не делился в присутствии врачей.

Тело чисто, попыток суицида не обнаружено. Разрешено пользоваться одной бритвой и иметь в запасе два острых лезвия.

Диагноз: циркулярная депрессия.

Лечащий врач: Л. Кан.

Дата и подпись».

Директор наслаждался вкусом дыма, перелистнув прочитанную страницу.

«– Доброе утро, Эрих. К вам можно войти?

– Доброе утро, доктор Кан. Входите.

Состояние пациента – безрадостное, хмурое. Было замечено ранее, что его настроение меняется от перемены погоды. Сейчас за окном дождливо и пасмурно.

– Как ваше самочувствие? Сыграем в нарды или у вас есть дела поважнее?

– Сожалею, доктор, сегодня не расположен к играм. Хочу почитать книгу и подумать.

– Что вы на этот раз читаете, Эрих?

– Ремарка.

Есть предположение, что книги Ремарка угнетающе влияют на моего пациента из-за своей депрессивной атмосферы.

– А вы не думали почитать что-нибудь другое? Например, Джерома Клапку Джерома?

– Мне нравится Ремарк, доктор Кан.

– Хорошо. Ничего не имею против! Но вы понимаете, Эрих, что ваше лечение затянулось и что люди, страдающие вашей болезнью, в основном сидят дома, пьют чай и читают книги?

– Да. Этим я и занимался дома. Но теперь я и здесь пью чай и читаю книги.

– Вы принимаете таблетки?

– Да.

– Задерживаете на своем лице улыбку на протяжении одной минуты три раза в день?

Это был мой личный совет, чтобы зафиксировать у него радостное состояние и добиться от пациента оптимистичного расположения духа.

– Нет, доктор Кан. Это глупо.

– А что, по-вашему, не глупо, Эрих?

– Читать Ремарка, пить чай и грустить.

Я заметил присутствие чувства юмора у моего пациента, несмотря на его подавленное состояние.

– Вы понимаете, что в этой лечебнице лежат и другие пациенты – с более серьезными заболеваниями, чем у вас?

– Они мне не мешают.

Пациент всем своим отсутствующим видом говорил мне, чтобы я оставил его в покое.

– Вам здесь не место, Эрих.

После этих слов я покинул палату Эриха Бэля и продолжил обход».

Директор улыбнулся, отложил в сторону историю болезни пациента и взял в руки телефонную трубку.

– Доктор Стенли, вызовите немедленно ко мне в кабинет доктора Кана.

Заместитель лишь коротко ответил: «Да», так как был зол и сердит на свое начальство за серьезное обвинение.

Спустя пять минут в кабинет пожаловал доктор Кан. Высокий, худощавый человек с болезненным лицом, на котором отсутствовала растительность и решительность. Цвет глаз доктора Кана сложно было разобрать в темноте, но, судя по всему, они были темные.

– Здравствуйте, директор. Вызывали?

– Да.

Если бы в кабинете директора стоял второй стул, то он бы любезно попросил вошедшего гостя на него присесть. Но стула в этой комнате не было, и засиживаться в кабинете директора было попросту невозможно. Только если – застаиваться.

– Вы слышали о сегодняшнем происшествии?

– Конечно, директор. Все доктора только об этом и говорят весь день. Согласитесь, ведь такие случаи в нашей больнице нечасты.

– Вы догадываетесь, по какому поводу я вас вызвал, доктор Кан?

– Разумеется. Я – бывший лечащий врач Эриха Бэля.

– Что вы можете мне сказать о пациенте? Почему он покончил с собой?

– Может быть, Ремарк на него так подействовал, – засмеялся доктор Кан, а затем уловил серьезность на лице директора, и улыбка сошла с его лица. – Представления не имею. Этот человек категорически не мог покончить жизнь самоубийством, – решительно заявил нерешительный человек.

– Вы так смело об этом говорите? – директор просветлел от слов доктора Кана, насупившиеся брови расслабились, и напряжение вмиг сошло с его лица. – Почему?

– Я наблюдал своего пациента на протяжении всего срока его пребывания здесь. Я более чем уверен, что Эрих Бэль, впечатлительный человек, который запросто мог потерять сознание от вида капли крови, от катастрофической непереносимости сигаретного дыма и любой агрессии, направленной в его сторону, не мог выброситься из окна своей палаты.

– Вы с кем-либо делились своими мыслями?

– Нет, директор. Я ношу их целый день при себе и жду, когда меня спросят.

– Если спросят, доктор Кан, то ответьте, что ваш пациент мог покончить с собой из-за отсутствия тяги к жизни. Вам понятно?

– Да, – как-то сразу и без лишних возражений согласился доктор, словно этого только и ждал.

– Благодарю. А что вы мне скажете по поводу глубоких порезов, предположительно лезвием от станка, на руке Эриха Бэля?

Доктора Кана подобное заявление привело в замешательство.

– Я два дня назад лично проводил осмотр Эриха Бэля. Никаких порезов не было. Я написал об этом в отчете, директор…

– Да, я сейчас изучаю ваши труды.

Директор снова пригубил свою сладкую подругу, пленником которой он был, сделав глубокую затяжку. Самое забавное, что и в эту прекрасную секунду, когда дым нежно обволакивал его горло, директор не думал ни о чем. А лишь жадно глотал пепельного цвета воздух.

– Вы хотите мне сказать, что Эрих пытался покончить с собой еще до того, как выпал из окна? – доктор Кан употребил слово «выпал», так как категорически отказывался верить в то, что его пациент мог выпрыгнуть. Скорее, нечаянно выпасть…

– Так говорят факты, доктор Кан, – а затем директор сменил тему разговора: – Как вы думаете, кто мог прийти к Эриху Бэлю в палату и спокойно в ней курить? Вернее, кому он позволял это делать?

– Никому, директор. Абсолютно в этом уверен. Если от доктора пахло табаком, пациент всегда делал замечание по этому поводу и жаловался на внезапный приступ тошноты. Никто не мог зайти в его палату и спокойно при нем закурить. Было бы криков столько, что даже вы в своем кабинете их услышали бы, директор. А что?

– В его палате сегодня было накурено, поэтому я вас и спросил.

– Не может быть. Наверное, полицейские накурили там, когда все осматривали?

– Нет. Было накурено до них, – спокойно ответил директор и сделал затяжку.

– Вот это новости… Но кому понадобилось убивать Эриха Бэля, бесхарактерного и хлипкого человека? Докторам? Пациентам? Это же смешно… – без капли веселья в голосе сказал доктор Кан.

– Отсутствие мотива не исключает убийства. Верно?

– Конечно… – почему-то сказал врач неуверенно, с долей сомнения в голосе. – Но, может быть, это не убийство, директор. Вдруг он действительно выпрыгнул из окна сам, без чьей-либо помощи? Вероятно, он залез на подоконник, чтобы…

– Чтобы что?

– Посмотреть на небо, как вариант.

– А разве на небо нельзя посмотреть, стоя у окна или лежа на кровати? Зачем залезать на подоконник?

Директор в глубине души смеялся, но лицо его оставалось каменным, безэмоциональным. Его веселил тот факт, что стоило произнести вслух слово «убийство», как решительный настрой доктора Кана в ту же секунду иссяк.

Боятся почему-то люди слова «убийство». Оно сразу же обязывает их нести ответственность за каждую сказанную ими букву, словно они начинают давать показания под присягой.

– Не знаю, директор. Ничего не могу сказать… Думаю, Эрих Бэль мог выпрыгнуть в окно. Тем более что на его руках обнаружены порезы. Значит, не так уж тонка кишка у человека, который покончил с тем, на что изо дня в день жаловался. Мой пациент мог покончить с собой, – теперь уже решительно менял показания доктор Кан.

– А что с дымом? Кто мог курить в его присутствии?

– Может быть, он сам и закурил, директор. Знаете, если в горле сидит вся человеческая дрянь, называемая жизнью, то, когда пытаешься покончить со всем, в голову запросто может прийти мысль – а почему бы и не покурить напоследок? Что я теряю? Жизнь, а потому можно и бросить вызов тому, чего я боюсь. Тому, что меня постоянно отравляет. Не знаю, как оно было на самом деле, директор, но идя на верную смерть, я бы лично не боялся больше змей, и, возможно, перед смертью я их даже потрогал бы. Что мне терять?

Самым странным было то, что директор сам об этом не подумал. Ведь версии доктора Кана исключать было никак нельзя, а, напротив – следовало иметь в виду прежде всего.

Несомненно, Эрих Бэль мог покурить перед тем, как выпрыгнул в окно. Нельзя этого исключать. Но! Тогда следует задать себе вполне логичный вопрос, за который директора снова могли бы засмеять полицейские, назвав его во второй раз Шерлоком Холмсом.

Если Эрих Бэль покурил перед смертью, то где окурок?

Все становилось еще более запутанным, чем было. Директор начал пропускать в свою темницу тишины и покоя первые лучи мыслей.

– Вы свободны, доктор Кан. Если понадобитесь еще, я вас вызову.

– До свидания, директор.

Доктор Кан вышел из темного кабинета в светлый коридор. И был рад, наконец, тому, что не нужно больше прищуривать глаза, чтобы рассмотреть хоть что-то перед собой.

* * *

Когда его собеседник вышел из кабинета, директор незамедлительно взял в руки тот маленький клочок бумаги с номером телефона, который оставил на столе полицейский перед уходом.

– Алло, офицер? Это директор.

– Какой еще директор? – в трубке не узнали его голоса.

– Тот, которого вы назвали сначала Холмсом, а затем – умным человеком.

– А! Здравствуйте, директор, – голос офицера стал приятным и слегка ироничным. – Вы по какому вопросу звоните?

– Вы, когда обыскивали сегодня палату Эриха Бэля, не находили там, случайно, окурок?

– Окурок? – переспросил офицер.

– Да, самый обыкновенный окурок.

– Нет, не находил, а что?

– Хорошего дня, – сказал директор и положил трубку. Затем он набрал другой номер.

– Доктор Стенли, дворник еще не ушел с работы?

– Нет, он работает до пяти, – безразлично ответил старик, который и сам мог бы работать дворником, если бы последовал совету директора и не думал.

Ведь в отличие от директора, доктор Стенли не мог себе позволить такую роскошь.

– Отлично. Пусть его вызовут ко мне в кабинет.

– Хорошо. Сейчас вызову, – сказал без особого энтузиазма заместитель и положил трубку.

Дворник, лет пятидесяти с виду, зашел в кабинет директора без стука. Он теребил в руках свой темный, круглый берет, какой носят свободные художники. Возможно, дворник и сам был художником, но об этом история умалчивает.

– День добрый, директор, – обратился он к силуэту мужчины в полутьме.

– Здравствуйте. Представьтесь, пожалуйста.

– Алан Ко. Работаю дворником в этой лечебнице с момента ее открытия.

– Да, я вас видел, – охотно подтвердил директор. – Вы, когда обнаружили сегодня труп, не заметили окурка на асфальте возле тела пациента?

– Нет. Никакого окурка там не было. И вообще, жуткое зрелище было, директор. – Дворник аж скривился, когда представил вновь утреннюю картину. – В области головы – лужа…

– Не нужно красок, Алан. Я вас хорошо понял.

– А почему вы не откроете шторы? – дворнику было не по себе в темной комнате в то время, когда за окном был солнечный ясный день.

– Мне так комфортно, – коротко ответил директор. – Что-то еще лежало на асфальте возле тела?

– А? – удивился человек с беретом в руках. – Что именно?

– Я это пытаюсь выяснить у вас. Может быть, шариковая черная ручка, спичка или что-то еще. Было хоть что-то еще возле тела Эриха Бэля, когда вы обнаружили труп?

– Нет. Ничего, директор.

– Сколько было времени, когда вы увидели тело?

– Полвосьмого. Может быть, без четверти восемь.

– А во сколько вы сообщили врачам о находке?

– Я уже говорил об этом полиции, директор. Буквально через минуты полторы. Я со всех ног побежал в главный корпус и рассказал все первому встречному санитару. Тот отвел меня к доктору Стенли.

– Что было дальше? – директор внимательно слушал своего собеседника.

– Доктор Стенли выслушал меня и приказал санитару бежать к телу, проверить пульс и доставить в свободную палату на первом этаже. Кажется, в номер… – дворник пытался вспомнить номер палаты.

– Девять?

– Да, девять.

– А куда направился сам доктор Стенли?

– Как – куда? В палату выбросившегося пациента. На четвертый этаж второго корпуса.

– Вы тоже пошли за ним?

– Ну да. А не следовало? – виновато спросил дворник.

Но вместо ответа директор спросил:

– Как вы думаете, Алан, почему доктор Стенли побежал во второй корпус, в палату Эриха Бэля?

Директор никак не мог понять, почему главврач этой больницы совершил такое крайне нелогичное для себя действие. Осмотрел сначала палату пациента, а затем только – труп. Хотя до того места, где лежал труп, было гораздо ближе, чем до палаты.

Почему старик поступил так странно?

– Не знаю, директор. Можно, я закурю? – спросил Алан, увидев, как клубы густого дыма парят в воздухе.

– Какие сигареты вы курите?

– «Льюис Орэ»… А что?

– Ясно. Низкопробный продукт! – заключил эксперт в вопросах курения. – Покурите лучше в коридоре, Алан. На дух не переношу дешевого табака.

Художник, подметающий дворы этой лечебницы с самого ее открытия, ничего не ответил по этому поводу, а лишь продолжал нервно теребить свой берет.

– Вы курили в палате Эриха Бэля, когда вошли с доктором Стенли?

– Нет, я оставил сигареты в пиджаке, в каморке. Но, насколько я помню, там уже было накурено.

– Вы это запомнили, Алан? – удивился директор.

– Да. Потому я и начал искать по карманам пачку своих сигарет, чтобы тоже закурить. Знаете, снять стресс после увиденного на улице…

– Понимаю. А доктор Стенли курил в палате? Или прикасался к чему-нибудь? Может быть, он поднял с пола ручку или окурок? Что он делал там вообще?

Алан задумался, потирая подбородок.

– Нет, он не курил. И ничего в палате не трогал. Он стоял со мной на пороге палаты и смотрел на закрытое окно, а затем сказал: «Не понимаю, почему закрыто окно…»

– Он именно так сказал? – уточнил директор, нюхая свою сигару.

– Да. Он сказал: «Не понимаю, почему закрыто окно», а затем перевел взгляд на меня и приказал не входить в палату и ничего там не трогать, пока не приедет полиция. Да я даже не запомнил номера этой палаты, директор…

– Что было дальше?

– А дальше мы спустились на улицу, труп никто не трогал до прихода доктора Стенли. Санитар ему сразу сообщил, что пульса нет, а затем два санитара понесли тело этого несчастного паренька в палату на первом этаже. В девятую, как вы мне напомнили.

Доктор Стенли поблагодарил меня и разрешил вернуться к своей работе, а также попросил, когда приедет полиция и сделает все свои дела, хорошенько вымыть асфальт, чтобы следов крови на нем не было.

– Вам удалось отмыть пятно?

– Пока нет. Вы как раз меня отвлекли от этого дела, директор.

– Хорошо, Алан. Можете идти. Хотя нет, постойте…

Мужчина к тому времени уже приоткрыл дверь, чтобы уходить.

– Какого цвета туфли были на докторе Стенли, вы не обратили внимания?

– Нет, я не смотрел на его туфли. А что?

– Ничего, просто мне вдруг стало интересно, подмечаете ли вы мелочи, Алан.

– Я могу идти?

– Конечно. Вы, наверное, очень хотите курить.

– Да, хочу.

– …

Директор разглядывал пустое место, которое образовалось после ухода его собеседника. Дворник был очень умным человеком, по мнению директора, так как решительно не умел думать.

Самому главному человеку в этой лечебнице было приятно общаться с Аланом Ко. Так же приятно, как со стеклянной вазой, сладкой сигарой и деревянным столом.

* * *

Когда директор после работы возвращался в свою квартиру, которая находилась в самом центре этого маленького пустого городка, где людей гораздо меньше, чем мусора на улице, то первым делом принимал теплый вечерний душ. Он не курил в своей квартире сигару, это было не то место, в котором он мог отключить все свои мысли и утонуть в опьяняющей тишине и нежном дыме.

Его жилье находилось на мансардном этаже старого австрийского дома. В его владениях было три большие комнаты, достаточно просторная, но темная кухня и ванная. Когда-то это был чердак, а теперь – его квартира.

Директор занимал всего одну комнату в помещении, окна его спальни выходили на шумную дорогу и соседний дом, построенный из желтого камня, с большими широкими окнами. Это было здание городской больницы, левую половину которого занимали палаты для пациентов, а правую – молодые практиканты, интерны, которые, в основном, выходили на улицу курить и пили в ординаторской чай.

Директор иногда наблюдал за бурлящей в соседнем здании жизнью, но большую часть времени он просто сидел на своем широком подоконнике и смотрел на проезжающие мимо автомобили.

В его квартире было всего три окна, и все три – арочные. В каждой комнате было по одному окну, а в ванной и кухне – по маленькому окошку, скорее даже – люку, из которого можно было наблюдать за жизнью серой, осыпающейся стены.

Директор в этой квартире не мог не думать. У него этого никогда не получалось здесь. Единственным местом, где он мог предаваться тишине полностью, был его кабинет.

Больше ни одно место на свете не могло избавить директора от навязчивых дум по любому поводу. Почему Эриха Бэля выкинули в окно? Зачем доктор Стенли поднялся сначала в палату, а только после этого осмотрел тело усопшего? Во сколько завтра с утра навестить миссис Норис? Где окурок, где ручка – и миллион других вопросов, которые кто-то задавал директору ежесекундно. Кто-то, кому мужчина приказывал заткнуться и не отвлекать его от тишины.

Директор ненавидел думать. У него была сильная аллергия на мысли. И как только он приходил домой, принимал душ и не мог себя заставить уснуть, мужчина мечтал поскорее вернуться к себе в кабинет и послушать мелодию сломанных духовых инструментов, насладиться хором скончавшихся хористов и раствориться в пении мертвых птиц хоть на одну секунду…

Он любил свой дом и покидал его лишь для того, чтобы еще сильнее его любить.

Ближе к полуночи, когда директор, наконец, смог уснуть и на время победил свои мысли, зазвонил телефон.

– Я слушаю, – поднял трубку сонный мужчина, который заранее возненавидел того, кто ему сейчас звонил.

– Это доктор Стенли, директор. Я сегодня дежурный.

– Неожиданность, – пробубнил сердито в трубку директор.

– Эм. У меня для вас новость, директор. Кое-кто из пациентов видел, как Эриха Бэля выбросили в окно…

Директор выронил телефонную трубку из рук.

3

Мужчина, которого выдернули из сна в первом часу ночи, прибыл в родные стены своей лечебницы меньше чем за двадцать минут, учитывая, что семь минут он потратил на то, чтобы одеться и найти ключи от квартиры.

– Доброй ночи, директор, – поприветствовал его доктор Стенли, когда директор вошел в кабинет своего заместителя. – Но вам не стоило ехать сюда в ту же секунду, пациентка уже спит. И, мне кажется, ее не стоит сейчас будить. А все подробности я бы вам рассказал по телефону. – Старик сделал вид, что улыбнулся добродушно.

– Пациентка?

– Да, мисс Лора. Она столкнулась со мной в коридоре, когда я делал обход. Пациентка, страдающая невротическим расстройством, утверждала, что видела, проходя по коридору мимо палаты Эриха Бэля, как какой-то неизвестный человек стоял у открытого окна и смотрел вниз.

По ее словам, она смогла разглядеть только спину человека, который стоял у окна. Это был не доктор, а если и доктор, то на нем не было халата. Мисс Лора уверенно заявляет, что это был мужчина среднего роста в темной ветровке.

– В котором часу она видела этого человека? Почему она не побежала и не сообщила ничего докторам?

– Она сказала, что полвосьмого, может быть, немного раньше. Она выходила в уборную и одним глазком заглянула в палату своего соседа, а увидела какого-то странного человека, стоявшего у открытого окна палаты Эриха Бэля. Причем самого Эриха Бэля, по ее словам, в палате не было. Затем она пошла спать и только к вечеру услышала от санитара, что Эрих Бэль был найден мертвым.

– Понятно. Почему тогда по телефону вы мне сообщили, что «кое-кто видел, как мужчину выбросили в окно»? Почему не сказали, как было: что пациентка просто увидела незнакомого человека в его палате?

– Разве, исходя из ее слов, не напрашивается определенный вывод, директор?

– Нет. Женщина не видела, как Эриха Бэля толкнули вниз.

– Директор, если вам будет угодно – приношу извинения за то, что дезинформировал вас. Просто такая мысль пришла сама собой после ее слов. Я сказал, что думал.

– Не думайте больше, пожалуйста. Говорите, что видите.

Директор молча покинул кабинет главврача и пошел к себе. Он уселся поудобнее в свое кресло, зажег свою сигару и растворился…

С первыми лучами солнца, пробивавшимися сквозь плотные шторы, директор открыл глаза. Его охватило приятное предвкушение, каждая клетка его сухого, сбитого тела сгорала от нетерпения познакомиться поближе с пациенткой мисс Лорой.

Было всего шесть двадцать утра. Оставалось ждать совсем недолго. Тело директора затекло, он встал со своего кресла и начал ходить по комнате.

Спустя несколько кругов бездумного блуждания по темной комнате директор взял трубку телефона и набрал номер.

– Слушаю вас, директор, – донесся знакомый хриплый голос из трубки.

– Доктор Стенли, соберите после обхода врачей все истории болезней пациентов, которые лежат во втором корпусе, и принесите их мне.

– Всех восьмидесяти человек? – переспросил доктор.

– Да, абсолютно всех.

– А зачем?

– Да, еще кое-что! Попросите всех врачей и санитаров написать на листке слово «сожалею» и принесите все эти листки мне.

Доктор Стенли хотел что-то сказать, но только открыл рот, как директор положил трубку. Мужчина, который никого в этой жизни не любил, не ласкал, кроме тишины и сигары, хотел изучить почерк всех пациентов, докторов и санитаров, находившихся в корпусе Эриха Бэля, чтобы сравнить с почерком убийцы. С тем волнообразным, с загнутыми внутрь крючками, почерком.

С пациентами все было просто, их не нужно было беспокоить, образцы почерка каждого пациента есть в истории его болезни вследствие досконального изучения его личности.

На часах было уже восемь, а палящего солнца можно было не увидеть, только находясь в темном подвале, в гробу, а также в комнате директора.

Но смотрителя «храма мотыльков» не было больше в кабинете, он покинул его еще десять минут назад, чтобы встретиться с мисс Лорой из палаты номер двадцать семь.

– Доброе утро, мисс Лора. Я вам не помешал? – спросил директор, когда переступил порог маленькой палаты, в которой пахло приятными духами и лавандой.

– Нет, не помешали, доктор, – сказала молодая и миловидная девушка со светлыми густыми волосами до плеч. Ей было двадцать семь лет.

Мисс Лора сидела на аккуратно заправленной кровати, пила чай и внимательно смотрела на вошедшего мужчину.

– Я – директор этой лечебницы. А вы – мисс Лора, правильно я понимаю?

– Да, – кивнула маленькой головкой миниатюрная леди.

– Мне сообщил доктор Стенли, что вчера утром вы видели мужчину в палате Эриха Бэля…

– Видела. Он был ростом, как вы. Может быть, немного худее вас.

– Стрижка?

– Не лысый, но и не волосатый. Наверное, волосы немного длиннее, чем у вас.

– Что делал мужчина в комнате?

Девушка сделала глоток вкусного черного чая с медом.

– Он смотрел в открытое окно, его голова была наклонена вниз.

– В его руке была сигарета? Может быть, он делал затяжку, глядя в окно?

– Нет, такого не видела. Мужчина вроде бы не курил. Просто смотрел вниз. Мне это показалось странным, но мало что в этом здании может показаться не странным, правда, доктор?

– Вы абсолютно правы. Может, вам бросились в глаза еще какие-то детали? Вы что-нибудь еще заметили, что могли бы вспомнить со временем? Нет?

– Нет, директор. Я ничего больше не видела.

– А когда возвращались из уборной, вы заглянули в эту палату снова?

– Заглянула.

– И что вы увидели?

– Ничего, – спокойно ответила девушка и предложила директору присесть на стул напротив нее. Но он отказался.

– Как – ничего? Мужчина в черной ветровке по-прежнему стоял у окна?

– Нет, его там уже не было. Комната Эриха была пуста.

– А вы были знакомы с Эрихом?

– Да, – девушка улыбнулась. – Он ухаживал за мной, даже дарил мне цветы, но я его отвергла.

– Ммм. Что-то еще? Любовные письма? Тайные встречи?

– Нет, – теперь уже девушка засмеялась от смущения. Это крохотное создание было поистине прелестно и очаровательно. И если бы директор был нормальным человеком, а не предавался тишине, то, возможно, он влюбился бы в эту особу и заходил к ней по несколько раз в день.

Но он знал истинную причину болезни этой миленькой пациентки. И понимал, почему она могла отвергнуть молодого и меланхоличного Казанову Эриха Бэля, для которого, возможно, весь мир был безвкусным, кроме нее одной.

– Некоторые доктора писали письма, санитары, а Эрих не писал. Нет, – сказала девушка.

– Вы в наших краях – птица красивая? – почему-то вдруг спросил директор.

– Это вы мне скажите, – произнесла девушка, пристально глядя в глаза мужчине, от которого пахло безразличием и холодом.

Перед ней стоял не мужчина, а некий снеговик.

– У вас хорошо пахнет в комнате. В основном, после сна в комнатах пациентов воздух тяжелый, испорченный.

– Я проветрила комнату, как проснулась.

Директор перевел взгляд на окно, на синее чистое небо.

– Как думаете, мисс Лора, Эрих Бэль мог покончить жизнь самоубийством?

– Нет, директор.

– Почему вы так решили?

– Он слишком любил себя и рассказывал о себе, как о главном герое любовных романов. Есть вероятность, что до депрессии он мог нравиться кому-то из женщин, но мне он показался странным, ненастоящим.

– Ненастоящим?

– Нет.

– Что это значит?

– Мне почему-то всегда казалось, когда я общалась с ним, что он – двуличный и говорит только то, что мне хотелось бы услышать. Что-то в нем было такое неуловимо противное, даже мерзкое. Вот вроде опрятный, симпатичный молодой человек, а говорит как будто не то, что у него на уме! Не знаю, по крайней мере, у меня сложилось именно такое впечатление о нем. Я могу ошибаться.

– А он курил при вас?

– Нет, никогда. Он на дух не переносил сигаретного дыма, и стоило кому-то из санитаров или докторов закурить недалеко от него, как ему тут же становилось дурно. А что?

– Кто-то накурил в его комнате перед тем, как он разбился. У вас есть соображения, кто бы это мог быть?

– Никаких, доктор. В его присутствии, насколько я знаю, не курил никто.

– Хорошо. А что он еще рассказывал о себе, можете вспомнить?

Девушка допила чай и встала с кровати, чтобы поставить пустую чашку на стол. Директор был выше ее на две головы, крошка была ему по грудь. Мужчина сразу сделал вывод, что ее рост – 157–160 сантиметров.

Девушка села обратно на кровать.

– Он говорил, что в его жизни было много красивых женщин, как я, и все они были от него без ума.

– Такое заявление не произвело на вас должного эффекта?

– Вы смеетесь, доктор? Ни капли. Напротив! – сказала холодным голосом девушка.

– Что он говорил еще?

– Эрих много говорил о девушках, о Ремарке и о том, что хотел бы меня поцеловать. Но я его отвергла.

– Почему?

– А зачем мне, как говорил один интересный современный писатель, полотно, побывавшее у ног всего мира?

– Он высоко ценил Ремарка?

– Да, даже очень высоко. Тот был его кумиром. Я даже по совету Эриха попыталась прочесть одну книгу Ремарка – «Триумфальная арка», но не осилила ее.

– Почему?

– Просто не моя книга.

– А какая книга – ваша, если не секрет?

– Фицджеральд «Ночь нежна».

Девушке был симпатичен директор, и она отвечала ему охотно.

– У вас богатый отец?

– Да.

В комнате девушки стояло черное пианино, возле него – хрустальная ваза с живыми розами. Ее отец навещал дочь через день.

– Вы выделяетесь, доктор, – вдруг сказала белокурая красавица.

– Чем?

– Да хотя бы тем, что с виду вы – как старое поношенное пальто, которое не до конца съела моль. А внутри вы скрываете что-то цельное, нетронутое.

– Не понимаю. С пальто я все понял. А внутри – это где?

– В глазах.

Директор не совсем понял, что это был самый обыкновенный комплимент от молодой и симпатичной особы, которая была младше его на полтора десятка лет, а потому искал в ее словах подвох.

– Что не так с моими глазами?

– Все так, – улыбнулась Лора. – Они – настоящие, не такие, какие были у Эриха.

По всей видимости, мисс Лора высоко ценила в мужчинах настоящие глаза и серебро в волосах. Интересно было бы взглянуть на ее отца.

– Как я вижу, в Эрихе Бэле вы находили больше недостатков, чем достоинств.

– Это так, – подтвердила она.

– Мисс Лора, пока не забыл, могу я вас попросить написать для меня на чистом листе слово «сожалею»?

– Хорошо, а зачем?

– Я изучаю почерки своих пациентов.

Девушка встала с кровати, подошла к письменному столику и написала слово «прощаю», а затем протянула своей маленькой тоненькой ручкой лист директору.

– Хорошо. Благодарю. До встречи, мисс Лора. Возможно, я еще зайду к вам, если будут вопросы.

– До встречи, директор, – сказала улыбчивая мисс Лора, провожая взглядом спину мужчины.

4

С виду мисс Лора была абсолютно здорова, спокойна, и можно было подумать, что девушка совершенно не нуждается в лечении, особенно в таком месте.

Но была у нее одна проблема. Одна глубокая и трудно искоренимая проблема, которая терзала душу этой юной и очаровательной особы, с виду похожей на ангела. Был один секрет, который знала она, ее отец, ее лечащий врач, главврач этой лечебницы, а теперь и директор.

Эту тайну никому из них не хотелось бы знать, ведь то, что произошло с девушкой, заставляло сердце биться чаще и сильнее от нахлынувшей боли.

Мисс Лору изнасиловали восемь мужчин, и одному только Богу известно, через что прошло это молодое и чистое дитя и как ей удалось после этого выжить.

Ее разбили восемь разных мужчин, которые схватили ее посреди улицы и силой засунули в свой грузовик, когда она возвращалась домой однажды поздней ночью…

Девушка боялась прикосновений. Мисс Лора боялась даже пара изо рта любого мужчины на свете. За год лечения в этой больнице она стала спокойнее и могла даже свободно общаться с представителями сильного пола, если они не подходили к ней близко, а держались на расстоянии нескольких шагов.

Те, кто вынули из мисс Лоры бриллиант и разбили его на миллион кусков, заставляя ее собирать по частям то, без чего на этом свете жить невозможно, остались безнаказанными. Полиция не смогла ничего сделать, лишь выразила сочувствие.

Скорее всего, то были залетные птицы, которых после этого страшного случая никто больше не видел в этих краях.

Директор был удовлетворен разговором с мисс Лорой, хотя ее слова еще больше запутывали это странное и, казалось, абсурдное дело. Кому и вправду пришло в голову убить Эриха Бэля? А самое главное – зачем? Мотив был неизвестен, и без него можно было долго блуждать по темному кабинету, ласкать сигару и переставлять факты с места на место. Но сказанное только что этой маленькой светловолосой женщиной директор начал смело относить к фактам, а не к догадкам.

Он был полностью уверен, что ее изумрудные улыбчивые глаза не врали ему.

Когда директор покинул палату мисс Лоры и проходил мимо комнаты Эриха Бэля, то остановился у двери и заглянул в прозрачное стекло.

В палате было пусто. Заправленная постель, пара кроссовок у кровати, мятая подушка, словно на ней кто-то лежал, но самое первое, на что обратил внимание директор, – это распахнутое окно.

Мужчина вошел в палату, и снова в его ноздри ударил настойчивый и сильный запах дешевого табака, словно здесь накурили совсем недавно и открыли окно, чтобы выветрить запах.

Директор подошел к комоду в поисках окурка, спички или чего-то еще, но на комоде не было ничего, как и на полу под ногами, под кроватью и на подоконнике. Кто-то, кто приходит в эту палату, чтобы покурить, уносит вместе с собой окурок, использованную спичку или зажигалку, не оставляя в комнате никаких следов своего присутствия. Кроме запаха!

Нет, на этот раз – еще и подушка. Эту большую вмятину на подушке вряд ли могли оставить полицейские или доктора, тем более что еще вчера утром подушка была хорошо взбита.

Директор выглянул в открытое окно, а затем решил немедленно спуститься во двор и посмотреть, не выбросил ли сегодняшний гость в окно атрибуты курения.

Но не успел мужчина пройти и нескольких шагов по коридору, как его остановил пожилой пациент из соседней комнаты.

– Доброе утро, доктор.

– Доброе утро.

Перед директором стоял Адриан Кин. Седоволосый низкорослый старик с темными всепоглощающими глазами.

Он страдал агорафобией – боязнью открытого пространства. Это такой неконтролируемый страх, который возникает у пациента, если тот выходит на улицу, в сад, в открытое поле, на большой стадион. Сначала больной испытывает сильную необъяснимую тревогу, а затем – головокружение и паническую атаку.

Такие люди стараются всячески избегать открытого пространства и, в основном, большую часть жизни проводят в квартирах, не выходя из дома практически никогда. Некоторые, добровольно или по настойчивым рекомендациям близких людей, покидают свои дома, нажитые богатства и везут свой маленький кожаный чемодан вместе с собой в психиатрическую лечебницу, как это случилось с Адрианом Кином.

Он прожил в этой лечебнице уже семь долгих лет. И все эти семь лет мужчина считал это место курортом.

– Доктор… – старик понизил голос, словно их с директором кто-то подслушивал.

– Я вас слушаю, Адриан, – сказал директор, всматриваясь в его глаза земляного оттенка.

– Молодой человек из соседней палаты ведь умер, да?

– Откуда вам известны такие сведения?

Понятно, что об этом гудели все врачи и санитары, но вдруг у Адриана был свой источник информации.

– Я видел полицейских вчера днем. Они заходили в палату Эриха. Самого Эриха я не видел больше суток. Он умер, да?

– Да, он выпал из окна вчера утром. Действительно, в его палате была полиция. А почему вы спросили, Адриан?

– Я сегодня ночью слышал, как за стенкой, в палате Эриха Бэля, кто-то ходил и хлопал окном.

– Что?

Зрачки директора расширились, он затаил дыхание, а затем сделал медленный выдох.

– Да, именно в палате Эриха Бэля. Между палатами, как вы знаете, стенки тонкие, и часто приходится все слышать против своей воли.

– Что именно вы слышали, Адриан? Попытайтесь сейчас вспомнить максимально точно.

– Я же вам говорю, доктор, ходил сегодня ночью в соседней комнате человек, скрипела кровать, то ли тот человек на нее садился, то ли на ней лежал. Стукнуло несколько раз окно. Все!

– В котором часу это было?

– Около двух ночи, доктор. Я как раз проснулся, чтобы сходить в туалет. Знаете, я встаю по несколько раз за ночь.

– Вы ходите на горшок или в уборную?

– Я еще не совсем, доктор… – с обидой в голосе сказал старик. – Я всегда выхожу в уборную.

– Когда вы выходили в коридор, то заглянули в палату Эриха Бэля? Там горел свет?

– Свет не горел точно, в коридоре горела только одна лампа, а во всех палатах было темно. Я не смотрел в палату Эриха, но боковым зрением заметил, что кто-то из его палаты на меня смотрел… Видите, у меня волосы дыбом встают на руке, когда я вам об этом рассказываю! На меня точно кто-то пристально смотрел, стоя на пороге его комнаты. Его глаза проводили меня, когда я шел в уборную и когда возвращался оттуда. Перед его палатой, доктор, я закрыл глаза и прошел несколько метров вслепую, пока не зашел в свою комнату и не закрылся на ключ изнутри. Мне было очень страшно, доктор, клянусь вам.

– Как вы думаете, кто это мог быть?

– Понятия не имею, – сказал мужчина. – Может быть, призрак? Знаете, неупокоенные души ходят…

Директор не стал слушать, как именно ходят неупокоенные души и по каким числам, он тут же поблагодарил своего собеседника за важную и одновременно пустую информацию, а затем снова вернулся в палату Эриха Бэля.

Значит, кто-то лежал этой ночью на подушке и курил. Много курил! Директор сел на скрипучую кровать, а затем поднял с пола кроссовки Эриха Бэля. Самые обыкновенные поношенные, легкие кроссовки сорок второго размера, смердящие потом.

Мужские кроссовки, что говорить.

Директор встал с кровати усопшего, подошел к окну и некоторое время смотрел, как врачи бродят по двору, как поварихи перевозят еду. Он вспомнил, что сейчас будет завтрак. На часах уже было девять. «Нужно после завтрака обязательно увидеть миссис Норис», – сказал про себя директор и покинул палату.

По мнению директора, туда мог заходить кто-то из персонала больницы. Вероятность того, что убийца Эриха Бэля – пациент, была совсем крошечной. Но была, и он не мог ее исключить.

Директор был практически убежден, что убийца имеет ключ от центрального входа и, скорее всего, у него есть и связка других ключей, раз он может так спокойно передвигаться по больнице. Но вопрос в том, почему посторонний человек не привлекает к себе внимания докторов и санитаров?

Наверное, этому есть только одно объяснение.

* * *

– Доброе утро, миссис Норис.

Директор вошел в палату номер пять пациентки, переведенной из первого корпуса. Это был тот самый уникальный и практически необъяснимый в практике психиатрии случай, когда у женщины обнаружили сразу несколько независимых друг от друга психических болезней.

Например, по понедельникам миссис Норис страдала болезнью Альцгеймера. Женщина напрочь забывала все, что с ней когда-либо происходило: она не помнила ни своего имени, ни своих детей, которые выкинули старушку из собственного дома и отправили в психиатрическую лечебницу; она не помнила ни докторов, ни санитаров, ни дворника Алана, на которого она смотрела изо дня в день из своего окна. Старушка не помнила даже своего невидимого друга Адольфа Добельмановича Пулька, который навещал ее исключительно по субботам, а покидал ее палату вечером – в одно и то же время, чтобы не опоздать на последний автобус. Что уж тут говорить о ее завещании, которое она оформила на собаку.

Миссис Норис не помнила по понедельникам совсем ничего.

Каждую среду старушка, которая ценила в мужчинах щедрость и запах, называя красоту богатством, а отсутствие красоты – бедностью, страдала уникальной среди психических заболеваний болезнью белых халатов.

Доктор Стенли напрочь отказывался верить в заболевания миссис Норис и практически сразу отказался ее наблюдать, объяснив это тем, что у старухи нет дома, но есть фантазия, а потому она живописно симулирует, чтобы остаться здесь. А вот директор не был так жесток и категоричен по отношению к бедной бездомной женщине, избраннице Адольфа Добельмановича, и на ее счет у него были свои, крайне интересные версии.

А по субботам, как уже было сказано ранее, миссис Норис навещал невидимый, но крайне интеллигентный мужчина, тот знаменитый Адольф Добельманович, еврей с именем фюрера. Самая странная и занимательная загадка чертогов разума миссис Норис.

– Доброе утро, – ответила старушка странному широкоплечему мужчине, на котором не было докторского халата, хотя и на пациента он не был похож.

Слишком выделяющиеся острые скулы, умное выразительное лицо и пронзительный взгляд. Скорее, вошедший был похож на интеллектуала-маньяка. Внешность у мужчины была очень специфическая, запоминающаяся, ее невозможно было ни забыть, ни спутать.

На нем были черная рубашка без складок, темные наглаженные брюки, чистые туфли с острыми носами.

– Кто вы? – задала пациентка вполне логичный вопрос вошедшему гостю, который был очень похож на цивильного человека. Он, по ее мнению, был явно не из «этих мест»…

– Меня зовут Дьявол, миссис Норис. И я здесь, чтобы забрать вашу душу, – серьезным, непоколебимым голосом произнес мужчина.

– Чем же вам интересна моя душа? – улыбнулась миссис Норис, которая в Дьявола верила меньше, чем в правосудие и расплату за содеянные грехи.

По ее мнению, старость, тремор морщинистых рук, гастрит и навязчивые мысли, которые не дают спокойно уснуть, и были Дьяволом.

– Миссис Норис, ваша душа не представляет для меня ни малейшей ценности, буду с вами честен. Вы – безбожница, если бы в вашем сердце присутствовала хотя бы любовь, то еще можно было бы подумать, но нет. У вас абсолютно ничего нет, кроме страдания.

Страдающая душа не нуждается в аде, она нуждается только в соприкосновении с другой душой, чтобы та переняла на себя ее страдания. Но это все проза, миссис Норис… – улыбнулся директор, который с большой самоотдачей примерил на себя роль Дьявола. Мужчине и маска не нужна для такой роли.

– Проще говоря, вы мне не нужны, миссис Норис. Вам нужен я!

Женщина не совсем понимала, о чем сейчас говорит этот больной человек, который внешне похож на здорового.

– Чай будете? Или Дьявол не пьет чай?

– Охотно пьет. Охотно, – ответил мужчина, принимая любезное приглашение остаться.

– Сколько ложек сахара вы предпочитаете, темный лорд?

– Одну.

– А я добавляю две. Вы, возможно, проживете дольше меня.

– Несомненно, – ответил Дьявол.

Директор в детстве играл в школьной постановке «Отелло». И после этого он понял, что играть – это его призвание. Вот только его подмостками стала жизнь.

Директор с юных лет разочаровался в Шекспире, узнав, что его пьеса «Отелло» была написана на сюжет произведения «Венецианский мавр» Джиральди Чинтио.

Уильям Шекспир был для мальчишки одно время кумиром, пока тот не узнал, что Шекспир – всего лишь великолепный перерисовщик чужих картин. И после его перерисовки даже самые заурядные произведения признавались шедеврами, но только рожденными не кистью задумщика, а кистью того умельца, который их перерисовал.

Директор понял с раннего детства, что искусство – это постоянная перерисовка. Здесь не нужны гениальность и талант. Гениальность и талант нужны, чтобы вырастить созидателя, автора и позволить ему творить. Именно они необходимы, чтобы преподавать ему, мести грязные улицы, на которые ступает его нога, готовить еду, которую он будет поглощать перед тем, как сотворить свою будущую «Сикстинскую мадонну». Человеку великому, который, несомненно, оставит значимый след в мире искусства, нужно обладать всего двумя качествами. Первое – умение красть. Второе – умение выдать краденное за свое, подписав его своим именем. Вдохнув в чужое каплю самого себя, оставив от чужого только идею. Туманное очертание призрака, которого можно даже опознать, если понадобится. Но зачем это делать, если творение прекрасно и им хочется наслаждаться?

Зачем знать, кто породил Майю, деву божественной красоты, с большими пышными грудями, пухлыми сладкими губами и обаянием, от которого невозможно спастись. Убежать, не поддаться! Зачем нам имя творца женщины, которой хочется нежно касаться. Которой хочется упиваться, пьянеть, сходить от нее с ума.

Много ли даст имя ее отца?

Наверное, так делал даже сам Бог, научив нас смешивать одну кровь с другой, чтобы в итоге получилось нечто прекрасное.

Директор вспоминал школьную сцену – с какой детской экспрессией он играл тогда Отелло.

– Значит, вы – Дьявол? – хлюпала губами женщина, попивая свой горячий горный чай.

– Да, – просто ответил мужчина в черном.

В ту же минуту в палату миссис Норис вошел ее лечащий врач. Невысокий сутулый мужчина лет тридцати пяти с короткими темными волосами и родимым пятном на правой щеке.

– О, доктор. Слава богу, что вы пришли, – миссис Норис была рада ему.

– Что-то случилось? – тот удивленно посмотрел на нее.

Директор даже не пошевелился, стоя слева, всего в одном шаге от вошедшего врача.

– Этот человек, – женщина ткнула пальцем в директора. – Он сказал мне, что он – Дьявол.

Доктор повернул голову вправо, куда показала миссис Норис, и посмотрел в сторону директора так, словно перед ним пустота, воздух – и ничего больше.

Затем он перевел вопросительный взгляд на миссис Норис.

– Как вы сказали? Дьявол?

Глаза старушки увеличились вдвое, зрачки расширились от удивления, женщина чуть было в обморок не упала от того, что ее лечащий врач никого не увидел слева от себя. Сыграл доктор Гай превосходно!

А ведь директор стоял неподвижно и улыбался миссис Норис, как сам сатана.

Да, директор попросил доктора Стенли предупредить лечащего врача старухи, что во время сеансов директора его не должен видеть никто, кроме миссис Норис. Ни один врач в присутствии старухи не должен видеть директора. Только воздух – и ничего, кроме воздуха!

Директор хотел убедить женщину с букетом редчайших психических заболеваний в том, что кроме нее, в этой больнице его мистическую персону не видит абсолютно никто. И он – человек в черном одеянии с улыбкой самого черта – будет навещать ее исключительно по пятницам, став четвертой необъяснимой болезнью старухи и ее вторым невидимым другом, возможно, даже соперником Адольфа Добельмановича.

Это был метод лечения путем превращения себя во внезапно появившуюся болезнь пациента. Только так, по мнению директора, можно было попасть в глубины больного и увидеть среди тьмы, в бездне, то, чего не видит никто, даже он сам.

Такой метод не раз уже давал положительный результат, а потому директор непрерывно его использовал как самый верный и действенный…

– Вот он, стоит сейчас возле вас и скалится. – Миссис Норис была возмущена.

– Миссис Норис, – деликатно начал исполнять свою роль доктор Гай. – Адольф Добельманович теперь приходит к вам и по пятницам, представляясь Дьяволом?

– Нет, юноша, – спокойно сказала старуха. – Это не Адольф Добельманович. У Адольфа есть свой уникальный запах, по которому я его всегда узнаю. А у этого чело… – миссис Норис осеклась. – У этого существа запаха нет, – закончила твердо она.

– Как выглядит это существо? – спросил доктор Гай, лечащий врач миссис Норис, для которого эта забавная, высохшая со временем лилия была по-своему родной и прекрасной.

Доктор Гай, несомненно, привязался к ней.

– Оно похоже на Дьявола, доктор. Глаза пустые, серые, лицо каменное, как у статуи, вытянутое, скулы острые, можно порезать палец, проводя по ним. Этот тип психически нездоров, уверяю вас, что Адольф Добельманович не одобрил бы визит этого создания непонятного происхождения.

– Как грубо, миссис Норис, – сказал директор, не перебивая ни саму женщину, ни доктора Гая.

Доктор Гай сделал вид, что не услышал этих слов. Он молча стоял и внимательно смотрел на старуху.

– А что? Я не ждала сегодня Дьявола, к вашему сведению. Как я должна на вас реагировать?

– Это вы мне, миссис Норис? – спросил доктор Гай, который принял удивленный вид.

– Нет, Сатане. Понимаете, я предложила ему даже чай. Кстати, почему вы не пьете? – обратилась женщина к «нечисти».

Директор принял решение не брать в руки чашку с чаем в присутствии доктора Гая, так как это могло вызвать пару вопросов у миссис Норис. Например, почему доктор Гай не видит чашку, плавно двигающуюся в воздухе? А если он ее видит, то почему не издает раздирающие душу вопли и не убегает вон из комнаты с криками о помощи?

«Нет, чашку решительно не стоит трогать пока», – подумал директор.

– Я подожду, пока он остынет. Не люблю горячий чай.

– А в аду жарко? – вдруг спросила миссис Норис.

– Не жарче, чем в горящем доме, и не холоднее, чем наше отношение к предателям. Я никогда не был в аду, миссис Норис, – с насмешкой в матовых глазах заявил директор.

– Как так? Вы же представились Дьяволом?

– Как сказал Шекспир: «Ад пуст, все бесы здесь».

– Я придерживаюсь того же мнения, – заявила пожилая женщина.

– Этого мнения придерживаются все циники.

– Вы тоже циник?

– Нет, я сонная Джульетта, воспламененная чувствами к своему возлюбленному, который яростно сражается за меня с моим женихом.

– Что? – миссис Норис, по всей видимости, не читала эту пьесу, так как не разделяла юмора своего собеседника.

– Вы спросили у меня, циник ли я, я вам ответил. Хотя, возможно, и не стоило вам спрашивать – синее ли небо, круглая ли земля и дышим ли мы с вами воздухом, миссис Норис, на протяжении всей нашей жизни. Я не мог вам ответить, что мы дышим смертельным ядом, вы бы все равно не поверили.

Поэты пишут иногда картины, но чаще всего им приходят на ум стихи. Конечно, можно предположить, что черный цвет, если смешать его с черным, может стать белым. Но только предположить! На практике, смешав два одинаковых цвета, вы увидите всю абсурдность заданного себе вопроса.

– Вы смеетесь надо мной? – возмутилась миссис Норис, которая решительно не понимала этого словесного недержания с запахом сомнительной оригинальности.

– Конечно, – тем же серьезным голосом заявил директор, которому нравилось играть на подмостках комнаты миссис Норис, играть великого и бессмертного Разрушителя.

Директор вошел в роль и смаковал каждое слово, на мгновение забыв об истинной причине своего нахождения здесь. Ему в голову даже закралась мысль прикончить старуху и забрать ее душу себе, как нечто ценное.

Но затем он вспомнил, что он – не темный лорд, а всего лишь директор в клинике для душевнобольных, и его истинное предназначение – не пугать всяких бесстрашных старух на закате их бессовестной жизни, а всего лишь лечить их! Искореняя сначала ту их прогнившую, незаметную простому глазу часть, которая отравляет их душу и существование. А затем искоренить и себя.

– Может быть, мне уйти, миссис Норис, и прийти, когда вы перестанете общаться с Дьяволом при мне? – задал вполне разумный вопрос доктор Гай.

– Нет, останьтесь, доктор. А вдруг он меня пришибет, когда я отвернусь?

– Уверяю вас, миссис Норис, – сказал директор, – я вас не пришибу.

– И на том спасибо. А вы не слушаете, случайно, Моцарта? – женщина не знала, как обращаться к Дьяволу. Просто – «Дьявол»? Или, может, лучше – «человек», «мужчина» или…

И решила обращаться к нему без упоминания его статуса, просто на «вы»!

– Я люблю классическую музыку, но совершенно не разбираюсь в ней, – честно признался директор.

– Понятно, даже Дьявол не разбирается в классической музыке, что уж говорить о простых смертных. Молодежи, например! Они знают «Битлз», но им совершенно не интересна классика. Потерянное поколение… – начала жаловаться старуха.

– Старый деревянный стол всегда жалуется новому деревянному столу, что тот недостаточно осведомлен насчет силы ветра.

– Это я – старый стол, по-вашему?

– А кто же еще? Не я же жалуюсь сейчас на молодежь, которая слушает «Битлз» и не слушает Моцарта, Баха и Бетховена.

Кстати, с Бахом у директора были особые ассоциации.

– Я говорила только о Моцарте. Знаете, что?

– Что? – поинтересовался директор.

– Давайте лучше послушаем музыку. Мне действительно есть, о чем с вами поговорить, – неожиданно заявила старуха. Если подобные вещи заявил ей не Дьявол, а, скажем, доктор Гай или доктор Стенли, то она бы гнала их взашей из своей палаты.

Но мнение Дьявола было авторитетным для нее. На склоне лет она искала встречи с тем, кто мог бы ее выслушать, кому бы она могла пожаловаться на жизнь, докторов, санитаров, на собственных гадких детей и их внуков, даже на самого Бога.

И этот слушатель, наконец, появился. В глубине души старуха боялась Бога, но куда меньше, чем боялась себе признаться, что верит в него.

Создатель прекрасен тем, что он создает. Разрушитель прекрасен тем, что готов вечно слушать, как нечто прекрасное разрушают. Миссис Норис в своей жизни не раз разрушала прекрасное. И не раз прекрасное разрушало ее…

– Уходите, пожалуйста, доктор Гай. И не забудьте записать на мой счет еще одну шизофреническую опухоль. Спасибо, что зашли.

Доктор Гай молча ушел и, разумеется, никому не подумал сообщать о том, что и так уже знали все доктора в этой лечебнице. Лечащий врач миссис Норис оставил свою подопечную наедине с директором.

Странно, что директор только в самый последний момент решил представиться старухе Дьяволом и сыграть его роль. Мужчина сначала хотел предстать перед миссис Норис Шекспиром, обогатить ее пресную душу поэзией.

Но недавние события, связанные с Эрихом Бэлем, угнетали директора, запутывали, отвлекали от всех будничных дел, а самое главное – от пения мертвых птиц. Директор был убежден, что Дьявол умеет слушать тишину, что он пошел еще дальше и умеет слышать пустоту сердца в пустой оболочке.

Нет, Шекспир с детства был для директора театрален и прозаичен. Прекрасный вор! Нужно было отойти от роли кого-то прекрасного и слушать только то, что подсказывает ему собственное сердце, единственный на свете предмет, который отвлекает его от того восхитительного пения.

И директор услышал. Сердце подсказало ему, кого нужно на этот раз сыграть…

Когда доктор Гай покинул палату, миссис Норис встала с кровати и предложила своему темному гостю сесть на свободный стул и угоститься остывшим чаем, который, по ее мнению, был обыкновенной водой со вкусом чая.

А сама миссис Норис тем временем поставила пластинку, последнее незавершенное произведение Моцарта «Реквием». И они с Дьяволом пили холодный чай и слушали «Реквием»…

5

– Что вы там говорили о деревянном столе? – спросила вдруг миссис Норис, когда закончилась мелодия, трогающая душу.

– Я сказал, что вам не стоит жаловаться на молодежь. Им виднее, от чего их душа пьянеет. Слушают «Битлз»? Пусть слушают. А вы слушайте классику.

Директор ничего не имел против «Битлз», которые в одно мгновение взлетели на самую вершину славы и пленили своими голосами весь мир.

Однако мода на «Битлз» давно прошла, еще когда директор учился в старших классах. Появились другие герои. Но почему-то именно «ливерпульская четверка» не давала старухе покоя.

По всей видимости, от «Битлз» сходили с ума ее дети, а она, в свою очередь, прививала им любовь к вечному, вот и получился конфуз.

– Адольф Добельманович тоже против новомодных музыкальных групп. Он, как и я, – консерватор. Замечательный человек! Надеюсь, его душу вы забирать не станете?

– Мне не нужна его душа, – быстро ответил мужчина в черном, представившийся своей собеседнице Дьяволом. – Я буду приходить к вам по пятницам, и, к большому сожалению, у меня не выйдет с ним познакомиться. Сами понимаете, дела…

– Да, наверное, в пятницу он ко мне точно не придет.

– А почему он ходит к вам исключительно по субботам? Этому есть причина? – директор начал свою тонкую и интересную работу.

– Адольф Добельманович много работает, а еще и семья… – старуха вздохнула. – У всех – работа, а у меня – всегда выходной!

– И вы нормально относитесь к тому, что у Адольфа Добельмановича семья? У вас с ним «свободные отношения»?

– Ох, какое новомодное словечко придумали – «свободные отношения». В моем возрасте любые отношения свободны. Выходить замуж я не собираюсь, детей рожать – тоже, а знаки внимания галантного высокого мужчины, от которого всегда прекрасно пахнет и который, к тому же, еще и богат, льстят моему самолюбию.

Вам может показаться странным, но, несмотря на свои семьдесят лет и уродские морщины, которые портят все мое тело, – я все еще женщина. А женщинам, как вы знаете, свойственно расцветать, если в них находят цветы.

Директор плохо разбирался в женщинах и совсем не понимал их хрупкую природу. Может быть, поэтому у него за сорок лет ни разу не было жены, бурных длительных страстей и полуночных разговоров «о главном».

Для директора с двадцати лет, когда он еще был обыкновенным практикантом в своей первой клинике, самым главным было – предаваться тишине.

И странно, что самый лучший психиатр в этом небольшом, но прогрессирующем городке выбрал для себя занятие изображать плод чужой шизофрении, выкидыш больного мозга, а не стал, как его душе было угодно, буддистом.

Общество привыкло всегда обходить стороной те отдельные экземпляры, которые, вместо того, чтобы нормально жить и жаловаться на жизнь, предаются тишине. Словно поклоняются Дьяволу во времена Святой инквизиции.

Директора могло бы реабилитировать в глазах общества только одеяние буддийского монаха, наголо выбритая голова и поход в «сад камней».

Кстати, кабинет директора и был для него «садом камней». И, вообще, этот удивительный и необъяснимый человек, который больше своей сладкой сигары любил только тишину и переодевание в самые различные психические болезни, раскрывался всегда по-новому около своих пациентов. Словно женщина, расцветающая возле источника тепла, директор расцветал рядом со своими пациентами.

С ними ему всегда было легче, чем с докторами, санитарами, интернами. С ними он не скрывал свое настоящее «я» – психа, социопата. Они не могли его осудить, цокнуть языком от недовольства или, того хуже – завязать на нем смирительную рубашку и бросить доживать свой век в «сад камней» против его воли.

Истинному буддисту не нужен был «сад камней» против его воли. Человек даже сладкие напитки не станет пить против желания.

– А если вы попросите его прийти к вам не в субботу, а, скажем, в воскресенье. Как вы думаете, он нарушит свой график?

Директору нравилось беседовать с этой милой и забавной старушкой, угостившей его сладким чаем. В ней было что-то такое артистичное, но в то же время безобидное и родное. С ней можно было бы говорить часами, если бы, конечно, время от времени она не портила воздух и не делала вид, что ничего не произошло.

– Я уже привыкла, что он приходит по субботам. Перенести наши встречи на воскресенье будет для меня неудобно. Я не буду знать, чем занять себя целый день! Понимаете?

– Конечно, – сочувственно сказал человек, играющий Дьявола в этой странной пьесе под названием «Четвертая болезнь миссис Норис». – По субботам можно читать книги.

– Нет, книги я читаю каждый день. А в субботу нужно заняться чем-то особенным, чем-то, что смогло бы отвлечь меня полностью от навязчивых мыслей об Адольфе… – старушка оборвала себя на полуслове. – О! Я забыла! Нет, по воскресеньям не получится. У Адольфа Добельмановича гольф.

Миссис Норис даже обрадовалась, что теперь точно можно отогнать дурные мысли о переносе ее долгожданного свидания на следующий день.

– Адольф вас целует? – ни с того ни с сего спросил мужчина у повеселевшей миссис Норис. Женщина тут же нахмурила брови.

– Я не стану о таком говорить с вами.

– Почему?

– Потому что это – мое дело.

– Ваше дело – это мое дело, уважаемая миссис Норис. Если меня не видит никто, кроме вас, то я могу и слышать то, чего не слышит никто, оставив услышанное в колыхании ветра или, например, в «Реквиеме»…

И, знаете, у меня действительно много дел. Не хотите со мной говорить – я, пожалуй, пойду. До следующей пятницы, миссис Норис.

И только директор встал со стула, как старуха неожиданно схватила его за руку. Да, Дьявол был осязаемым, на ощупь его рука была, как рука самого обыкновенного человека.

– А вы думали, что потрогаете воздух? – спросил директор у женщины, которая была в недоумении.

– Не уходите. Я скажу вам, целуюсь я с Адольфом Добельмановичем или нет! Останьтесь. Вы знаете, мне здесь очень скучно и хочется поговорить с кем угодно. Даже с вами!

Директор сел на место.

– Еще налить чаю? – спросила миссис Норис любезным голосом, приоткрыв немного окно.

– Нет, не нужно.

– Адольф Добельманович ни разу меня не поцеловал, – наконец, призналась она. – Не знаю почему. Он несколько раз касался меня пальцами, но не целовал. Может быть, вы знаете почему? Вы, наверное, много чего знаете. Там, – ткнула миссис Норис пальцем в деревянный паркет, – понятнее живется, чем здесь.

Честно говоря, директору было неважно, целовал ли ее пациентку ее невидимый друг, ему было важно сейчас только одно – чтобы она перенесла их субботнюю встречу на другой день.

– Повторяю вам, что я не был в аду. Я – путешественник, изучающий воображение абсолютно здоровых людей, которые мне интересны.

– Какой же вы тогда Дьявол, если круг ваших интересов – как у самого обыкновенного психиатра?

А миссис Норис была не глупа. Да и многие люди оказываются совсем не глупыми, если им не врут.

– В отличие от психиатров, я стану делать только то, на что вы дадите мне согласие! Я готов полностью проникнуть в ваш мир, если вы, конечно, не возражаете, и в нем окажется для меня свободный уголок.

– Если в этой комнате для вас оказался свободным мой личный стул, то будьте уверены, что и в моем мирке найдется для вас свободное место. Итак, что вам на самом деле нужно от меня? – спросила женщина, изучая матового цвета бездну. Бездну с оттенком пепла.

– Мне нужно, миссис Норис, взять на время ваше эмоциональное состояние, абстракцию ваших чувств, именуемую душой. Вынуть из нее влюбленность и всю химию, самое главное ваше предубеждение по поводу вашего материального друга. Мне нужно, чтобы вы перенесли встречу с Адольфом Добельмановичем на воскресенье или на понедельник.

– Я же вам сказала, – улыбка сошла с губ женщины, и ее голос стал строже, – что это невозможно. Он играет в гольф. А в понедельник… Вы что, предлагаете мне перестать встречаться с самым дорогим для меня человеком?

– Я предлагаю сначала у него узнать, что для него важнее – гольф или вы, миссис Норис, а затем только решать, переносить встречи с ним на понедельник или оставить все, как есть.

«Ну и хитрый черт», – подумала про себя миссис Норис.

Директор прекрасно знал, что делает и как можно победить Адольфа Добельмановича. Так сказать, оторвать его от сердца старухи и выбросить в окно, как кто-то недавно выбросил его пациента Эриха Бэля, ярого поклонника Ремарка и осенней грусти.

Миссис Норис выдумала Адольфа Добельмановича после предательства своих детей. Она подверглась душевным страданиям, которые гнили у нее внутри изо дня в день. Старуха никак не могла избавиться от этой гниющей части своего «я», дать ее отсечь, а потом смириться с дальнейшей жизнью без нее.

Она цеплялась всеми силами за свою разлагающуюся, сгнившую руку и не давала ее отрезать. И вот в одну субботу, когда в этой лечебнице уже давно все проснулись и завтракали молочной манной кашей, в дверь старухи кто-то постучался. Кто-то, кого миссис Норис полюбила с первого взгляда, заперев внутри свои страдания и невыносимую боль, причиненную ей родными детьми. Она выдумала высокого, богатого мужчину с невероятно прекрасным запахом, который вручил ей железный протез для левой руки, а затем отрезал правую и тоже надел протез.

Адольф Добельманович, по мнению директора, был не опухолью, разрушающей мозг миссис Норис, а, напротив, – ее временным спасением. Ее укрытием от мучительной боли, которую причинили ей те, кого она до беспамятства любила, и за кого, не задумываясь, готова была умереть.

Так некий Рональд – человек достаточно ранимый, тонкой душевной организации, офисный планктон или директор предприятия – совершенно не важно, кто именно, однажды приходит с работы домой и видит, как его крошка-жена обнимает обнаженное мужское тело и выдает ахи и вздохи, которые Рональду из ее уст даже не снились.

Он молча стоит, не издавая ни слова, ни звука, и разлагается морально, глядя, как его жена ему изменяет.

Рональд уходит – тихо или громко, чтобы любовники услышали и накрылись простынями – это тоже совершенно не важно, важно то, что Рональда предали. И в силу своего слабого характера и сентиментальной натуры он душевно погибает, испытывая самые немыслимые, казалось бы, и для сильного человека муки!

Рональд в предсмертной агонии. Его душа кипит в горящем котле, а он еще добавляет огня своей обидой. И тут, когда ему уже кажется, что душевная каторга дошла до предела, он внезапно закрывает глаза, делает вдох. А когда открывает их, то видит перед собой некую Анну. Которая так же прелестна, как и его бывшая змея-жена, но в отличие от жены, эта красавица не воняет предательством, а пахнет спасением.

Именно спасением! Рональд придумывает Анну, чтобы унять свою боль, и никто на этом свете не сможет его убедить в том, что Анна нематериальна. Для него она осязаемая, ощутимая, сладкая. Она – его вата, приклеенная к телу, зараженному чумой.

И пусть человека, который болен лепрой, невозможно спасти от этой страшной болезни, его боль можно унять, прекратить его невыносимую агонию. Он может попросту запереть в себе боль и жить так, будто ее нет!

Миссис Норис – это тот же самый Рональд, которому нужен всего лишь обыкновенный друг в самую трудную минуту его жизни.

Так часто случается, что в самое неподходящее время возле нас нет подходящих людей. Увы…

Старое, казалось бы, высохшее сердце старухи, даже превратившись в деревянную кору, все равно болело не меньше, чем сердце двадцатилетней девушки. Предательство, как и лепра, в любом возрасте не поддается лечению.

– Что я получу взамен? – спросила она у Дьявола, который так проницательно смотрел на нее, что видел стену у нее за спиной. Директор видел ее насквозь.

«Что же мне получить взамен, отдавая в эту минуту самое ценное?» – в глазах миссис Норис промелькнул огонек азарта.

Да, несомненно, она в молодости играла на деньги. Такой взгляд присущ только тем, кто однажды сорвал куш и прекрасно знал запах легкой наживы.

– Все, что хотите! Если только вы не пожелаете денег, – добавил директор.

– Деньги мне не нужны. Я была создана для денег пятьдесят лет назад, а сейчас это – ничто. Эти бумажки не вернут мне молодость и не уберут коричневые пятна с моих рук и лба.

– Но и молодости я вам не дам за такое пустяковое дело, – сказал человек, который распоряжался желаниями, как Дьявол.

– Интересно, что бы мне для вас сделать, чтобы вы меня отправили в старшие классы моей давно уже обрушившейся школы.

– Умереть, – сказал как есть директор.

Старуха улыбнулась.

– Нет, не дождетесь. Пока я не узнаю, что такое смерть и что меня ждет после нее, я решительно не готова ступать в неизвестность. И как должное, буду нести свой ежедневный крест – ходить в уборную по одиннадцать раз на день, мазать свою кожу кремом для тех, кому за шестьдесят, который ей ничем не поможет, просыпаться без четверти четыре каждую ночь и лежать молча до утра, погружаясь в остатки моей не до конца забытой молодости… Да, я хотела свести счеты с жизнью недавно. Но теперь не хочу. Мне страшно!

С честными и искренними людьми разговаривать всегда приятно.

– Так что же вы тогда от меня хотите, миссис Норис?

– Я хочу правосудия, Дьявол, – сказала железным голосом высохшая старуха, у которой едва ли были силы, чтобы поднять что-то тяжелее пластинки. – Я хочу, чтобы вы сожгли дом моих детей. Я хочу, чтобы все они отправились туда, где вы никогда не были.

Директор мог поверить своим ушам и охотно им верил, но вот только он не был рад услышанному.

– Я сожгу дом ваших детей, – сказал директор. – Сделка заключена, – закончил он пафосно и театрально.

– Как мне узнать, что дом сожжен?

– Вы прочтете об этом в газетах, – быстро ответил мужчина.

В ту же секунду в комнату вошел доктор Стенли и уверенным шагом направился к старухе. Разумеется, темного человека он не видел.

– Здравствуйте, миссис Норис. Мы с коллегами устроили совещание и решили, что вас нужно…

– Я вижу Дьявола, – заявила старуха, не дав вошедшему договорить то, что она и так знала. Они думают, что она симулирует, и якобы готовы незамедлительно ее отправить в дом престарелых. Конечно же, директор обо всем этом знал, и все это было частью его давно спланированной постановки.

– Что вы говорите? – доктор Стенли думал, что привычно поправил очки, но директор уловил его наигранность даже в этом несложном жесте.

– Я говорю, что Дьявол сидит возле меня. Я угощала его чаем.

– Ах, вот оно что, – сказал доктор Стенли, главврач этой больницы и правая рука темного лорда. – И давно Дьявол приходит к вам на чай? Кстати, что за чай вы пьете? Можно взять на экспертизу?

– Да пожалуйста, – отмахнулась старуха, которая была горда тем, что разговаривала с самим Антибогом. – Пришел сегодня впервые, и мы заключили с ним…

– Тсс, – прошипел директор.

Доктор Стенли сделал вид, что не услышал этого шипения.

– Что вы с ним заключили, миссис Норис? – переспросил доктор Стенли, внимательно смотря на нее.

Дурдом, а не психиатрическая лечебница! Директор представился пациенту Дьяволом, и все психиатры лечебницы ему в этом подыгрывают.

Да, директор с детства был, можно сказать, с изюминкой. Он всегда менял стратегию, но никогда не сдавал бой.

– Завещание, – нагло соврала миссис Норис. – Я завещала ему свою душу.

– А пенсию? – с насмешкой в глазах спросил доктор Стенли.

– Это уже не ваше человечье дело, кому я завещала свою пенсию!

– Не возражаю, – развел руками психиатр. – Дьявол – это Адольф Добельманович, как я пони…

– Нет, Дьявол – это Сатана, – сказала резво старуха.

Директор широко улыбнулся, глядя на нее. Она либо давно его раскусила, либо до глупости ничего не понимала.

Доктор Стенли вспомнил, зачем он, собственно, сюда пришел. И как бы невзначай сказал миссис Норис:

– А вы, кстати, слышали, что один молодой пациент покончил жизнь самоубийством вчера утром?

– Еще бы! Вся больница только об этом и говорит, рты не закрываются в перерывах на завтрак, обед и ужин. А зачем вы мне это говорите?

– Я хотел сказать, что самоубийцы привлекают к себе внимание полиции и портят репутацию нашей больницы. Если вы вдруг захотите свести счеты с жизнью, то прошу вас, сделайте это не здесь… – сказал доктор Стенли для миссис Норис, а для директора добавил:

– Кстати, уже трое говорят, что видели призрак в палате покойника. Призракам не место в нашей больнице, миссис Норис.

Но директор прекрасно понимал, что последние слова были адресованы ему.

«Уже трое заявляют о присутствии кого-то в палате Эриха Бэля. Интересно было бы их послушать. Очень интересно», – директор начал думать, как быстрее закончить разговор с миссис Норис и приступить к делу особой важности.

Покойники представляли для директора меньший интерес, чем живые пациенты, но что-то в этом странном случае было не так. Что-то, что не давало директору покоя.

– Если я надумаю покончить с собой, доктор Стенли, то я непременно это сделаю у вас в кабинете, – ответила женщина доктору. – Чтобы мой призрак приходил к вам каждый день после моей кончины.

– Это неразумно, – поправил снова свои очки главврач. – Люциферу привет. Скоро вам будет не перед кем разыгрывать комедию, миссис, – сказал напоследок доктор Стенли и покинул палату.

Старуха обрадовалась уходу нежеланного гостя. Она всей своей злопамятной душой недолюбливала старого психиатра.

– Подлый тип, не находите? – обратилась она к желанному гостю.

– Да, есть такое, – не стал скрывать очевидное тот.

– А куда попадают самоубийцы, а? Если ада нет.

– Я не говорил, что ада нет, миссис Норис, Вы снова меня не слышите, я лишь сказал, что не бывал в аду. Самоубийцы никуда не попадают. Они становятся ничем, даже меньше, чем ничто. Все, что покончило с собой, так и не поняв до конца свою суть, – становится ничем.

– А что вы скажете по поводу перерождения? – в глазах миссис Норис вспыхнул неподдельный интерес.

– Перерождение, безусловно, возможно, если существо готово над собой расти. Если оно уже переросло себя в процессе жизни. Если человек никуда не рос, ни к чему не стремился, не познавал ни себя, ни окружающий его мир, иначе говоря – ел, спал и потреблял, то велика вероятность того, что он проживет ту же жизнь заново после своей смерти. Это такой «день сурка» – если ты не растешь над собой, то проживаешь все сначала.

– А что нужно для того, чтобы расти?

Миссис Норис была теперь полностью пленена своим собеседником, который раскрывал перед ней «тайны жизни». Если бы тот же бред она услышала сейчас от кого-то другого, то он не прозвучал бы для нее как единственная на свете истина.

– В вашем случае, миссис Норис, перерождение возможно, если вы отпустите то, что не можете на себе нести, и что, по вашему мнению, невозможно отпустить, чтобы катилось дальше, – ваше богатство.

– И что же это за богатство такое, что я не могу отпустить? – миссис Норис не любила загадок.

– Это ваша любовь.

– Моя что? – со смехом спросила женщина, чья кожа пропахла сарказмом и цинизмом насквозь.

– Ваша любовь.

Директор произносил пафосные и презренные вещи, по мнению его собеседницы.

– Вы точно Дьявол? Что-то уж больше ваши сладкие губы похожи на губы Христовы. Не теряли терновый венок, пока ехали на автобусе ко мне?

– Это любовь, миссис Норис, – повторил твердым голосом директор. – Это та химия, которая не представляет для меня ни малейшего интереса, но отрицать того, что она убивает остальных, я не стану. Я не стану отрицать и того, что нож – острый и может порезать кожу, если провести пальцем по лезвию, надавив изо всех сил; я не стану отрицать, что свинцовая пуля, несомненно, убьет человека, если попадет ему в сердце. Или в голову.

Это любовь, миссис Норис, которая перерождается в ненависть, в презрение, в камень. Это любовь, и даже превратившись со временем в камень, она может расколоться в любой момент и потянуться к солнцу. Это ваша любовь к родным детям в самой уродливой форме, и с какой бы силой вы их ни ненавидели, миссис Норис, вы всячески кричите, что еще сильнее любите их.

Ненависть – это уродство на лице любви. Иначе говоря, ненависть – это и есть любовь.

Самая сильная и уродливая любовь.

– Заткнись, ублюдок! – крикнула резко старуха своему собеседнику. Ее лицо покраснело, щеки надулись в гневе, а зрачки расширились настолько, что можно было предположить, не зная миссис Норис, что ее глаза – карие.

– Это любовь, миссис Норис, – директор буквально пнул ногой лежавшего на земле побежденного человека. Женщину, которая, несмотря на свои семьдесят лет, относилась к прекрасному полу.

Женщина, даже изуродованная морщинами, пятнами и высохшей со временем кожей, все равно остается женщиной.

Самой сильной и уродливой женщиной.

– Иди! На все четыре, – бросила ему в лицо старуха, она хотела плюнуть. Но не нашла во рту слюны.

Правда всегда готова к тому, что в нее в любой момент могут плюнуть.

Человек в черном одеянии встал с кровати, поставил пустую чашку на стол и тихо вышел из палаты, оставив миссис Норис наедине с собой.

6

Когда директор покинул палату миссис Норис, то первым делом зашел в свой кабинет, чтобы накинуть белый халат и не привлекать особого внимания пациентов.

Белый халат – это пропуск в…

«Белый халат – единственный на свете пропуск в эту больницу» – эти мысли ворвались сами, когда мужчина надел халат. Директора буквально осенило. Ведь убийца мог попросту надеть на себя халат и передвигаться спокойно в полутьме плохо освещенных коридоров.

На него никто бы не обратил особого внимания, в лечебнице два десятка людей в белых халатах, почему бы не стать двадцать первым? Все равно ночью никто не задает особых вопросов. В ночную смену все доктора и санитары хотят спать либо спят.

Человек в белом халате, если все-таки он – не сотрудник этой больницы, и есть убийца Эриха Бэля.

А белый халат мог надеть кто угодно, даже пациент.

Все становилось еще более запутанным, а потому директор всячески старался себя ограждать от различных мыслей по этому поводу. Мужчина больше всего на свете хотел сейчас пригубить сигару и слушать свой личный «сад камней». Но это позже…

Сейчас нужно узнать у доктора Стенли, кто они – остальные два пациента, увидевшие «призрак» сегодня ночью.

* * *

– Анабель Льюиз и Адриан Кин – пациенты из двух соседних палат – слышали, как кто-то этой ночью ходил по комнате погибшего и хлопал окном. Они клянутся, что слышали звуки за стеной, – констатировал известные ему факты доктор Стенли в присутствии директора.

– А кто третий?

– Санитар! Он, когда намывал полы коридора в одиннадцать вечера, увидел неясный силуэт в палате Эриха Бэля. Ему показалось, будто что-то промелькнуло в темноте за стеклом.

Но санитар – человек впечатлительный, мог и придумать такое, зная, что в этой палате мужчина покончил с собой. Фантазия, знаете, директор, такая вещь, что…

– Знаю. Конечно, знаю, доктор Стенли. Но вы отклонились от сути. Рассказывайте теперь по порядку, что слышал каждый из присутствующих!

У доктора Стенли был второй стул, но сесть он директору не предложил.

«Захочет, сам сядет», – подумал старик.

В кабинет без стука вошли две знакомые директору личности – полицейские, которые ошивались в лечебнице все вчерашнее утро.

– О, вы уже здесь, – старик сам вызвал полицейских в отсутствие начальства.

– Что значит – «пациенты заметили неизвестного в палате Эриха Бэля»? – спросил без приветствия тот, который умел говорить.

– Это еще не все, – сделал многообещающую паузу доктор Стенли. – Почерк, которым написана предсмертная записка, отличается от почерка покойника. Иными словами, записку написал кто-то другой.

– Давно вам об этом известно?

– Со вчерашнего дня.

Директор молча, внимательно слушал разговор своего главврача с полицейским.

– Почему вы не сообщили об этом раньше?

Доктор Стенли перевел взгляд на директора. Мужчина смотрел перед собой и даже не думал это как-то комментировать.

– Что именно пациенты из соседних палат видели или слышали этой ночью?

– Два пациента и дежурный санитар утверждают единогласно, что по палате Эриха Бэля кто-то ходил и издавал разные звуки.

– Какие именно звуки? – офицер был крайне обескуражен.

– Например, Адриан Кин – пациент, страдающий агорафобией – боязнью открытого пространства, заявил, что якобы слышал, как в соседней палате на протяжении ночи кто-то постоянно ходил, скрипел кроватью и хлопал окном. Когда пациент выходил в уборную среди ночи, то боковым зрением видел, как неизвестная фигура стояла на пороге палаты и смотрела на него через стекло.

Он утверждает, что ощущал на себе этот взгляд, пока не вошел в уборную, и когда возвращался в палату, на него снова кто-то пристально смотрел.

– Как вы думаете, доктор, пациенту можно верить? – спросил офицер без вызова, без напора, самым обыкновенным спокойным голосом. Видимо, начальство ему надавало по шапке за халатное отношение ко вчерашнему случаю.

– Подобных заявлений Адриан Кин не делал с момента своего приезда к нам, а потому я думаю, что старика что-то серьезно напугало. Я, разумеется, не верю в призраков, офицер. Но кто-то посторонний в палате Эриха Бэля, несомненно, был, а иначе сразу трое людей не стали бы утверждать одно и то же.

– Понятно. Что говорит второй пациент?

– Пациентка! – деликатно поправил доктор Стенли. – Анабэль Льюиз легла к нам совсем недавно, около трех месяцев назад. На данный момент я не могу вам назвать точно ее болезнь, так как она под наблюдением проходит всевозможные обследования.

Есть основания полагать, что миссис Льюиз страдает раздвоением личности. Но это еще не точно!

– Меня не особо волнует ее диагноз, доктор. Что она видела или слышала этой ночью?

– Миссис Льюиз заявляет, что слышала громкие тяжелые шаги в соседней палате, а именно – в комнате Эриха Бэля. Она пожаловалась, что в ее открытое окно поступал сигаретный дым из соседней палаты, женщина уверена, что в палате погибшего кто-то стоял у окна и курил одну сигарету за другой.

Пациентка хотела пожаловаться санитару, что кто-то курит в окно, и весь дым идет в ее комнату. По ее словам, она выглянула в коридор, но на посту не обнаружила ни доктора, ни санитара, выходить из палаты не стала и легла обратно в кровать. Спустя минут десять она уснула и не слышала больше ничего. Под утро сигаретный дым практически выветрился из ее комнаты.

– Понятно. Что говорит санитар, и почему его не было ночью на посту?

– Как вы знаете, офицер, дежурному доктору и санитару не обязательно все время сидеть на посту, если пациенту они сильно понадобятся, то тот идет сразу в ординаторскую…

– И это в вашей лечебнице считается нормой? – с укоризной посмотрел офицер на главврача.

Доктор Стенли развел руками.

– Это нормальная практика. Пациенты вольные не доставляют нам неудобств в отличие от буйных. И это нормально, чтобы доктор сидел в ординаторской и пил с санитаром горячий напиток. Ночью в лечебнице никаких происшествий практически не бывает, – старик улыбнулся. – Если не брать в расчет «красное отделение», где у нас содержатся опасные пациенты, и по сравнению с тем отделением все остальные – это курорт, на котором люди пьют чай, смотрят телевизор и наслаждаются жизнью.

Это вам не «Над кукушкиным гнездом». Это жизнь, офицер. Более прозаичная и менее драматичная. Никто никого не держит, никто никого не ломает. Мы не проводим опыты над своими пациентами, и единицы ходят по коридору с открытым ртом и бьются об стенку.

Доктор Стенли поправил свои очки.

– Простите, если огорчил.

– Так что с санитаром, что он видел?

– Он ясно видел человека в палате Эриха Бэля, когда мыл полы в коридоре. По его словам, тот промелькнул в комнате и затаился в каком-то темном углу.

– И что, санитар даже не зашел проверить, кто там?

– Нет, он побоялся.

– Вы издеваетесь? – спросил офицер.

– Ни капли. Человеческий фактор! А санитар – самый обыкновенный человек, который моет полы и убирает за пациентами. Ему присущ страх не меньше, чем любому другому человеку.

– Он подумал, что это призрак? – уточнил полицейский.

– Именно.

– Есть что-нибудь еще?

Директор думал, поведает ли сейчас доктор Стенли полицейским рассказ мисс Лоры.

– Да. Мисс Лора, пациентка из того же отделения, утверждает, что видела, как неизвестный человек в черной одежде стоял у окна Эриха Бэля в то утро, когда нашли его труп.

– Что? – полицейский аж подскочил. – Что вы сейчас сказали?

– Мисс Лора видела убийцу Эриха Бэля в то утро, когда его выбросили из окна, – произнес доктор Стенли с некой гордостью в голосе, словно он сам пролил свет на это, казалось, безнадежное и неинтересное дело.

– Вот как. Я хочу опросить всех пациентов, которых вы только что перечислили. Начнем с мисс Лоры.

– Пожалуйста, – ответил доктор Стенли, возомнивший себя великим начальником в этот момент, и только тогда директор вставил свое слово.

– Офицер, я сегодня уже разговаривал с мисс Лорой на этот счет.

Мужчина в форме сделал вид, будто только что заметил директора. Словно тот появился из ниоткуда на его глазах.

– Директор! Что-то вы слишком тихий сегодня. Ну, и что вам удалось выяснить у мисс Лоры? Да, кстати, вчера мне посчастливилось раскопать очень интересную информацию о вашей легендарной персоне. Вы – заметная и, я бы даже сказал, эксцентричная фигура, директор, в определенных кругах! Как я понимаю, вы славитесь тем, что разрезаете брюхо льва, ложитесь внутрь и зашиваете себя внутри него. Короче говоря, становитесь самим животным, которое хотите вылечить, – офицер улыбнулся так, словно все знает о директоре, будто его собеседник – стекло.

– Если мне понадобится разрезать живот льва и залезть в его внутренности, то я это, безусловно, сделаю. А что касается мисс Лоры, офицер, она была изнасилована восемью ублюдками, которые выбросили ее, полуживую, в ледяную речку. На улице стоял ноябрь.

Я бы вам посоветовал, уважаемые, общаться с ней не как со свидетелем, а как с женщиной, выжившей в запертой клетке с восемью крокодилами.

То, что произнес директор, привело офицеров в замешательство. Главный полицейский повернулся к доктору Стенли:

– Проведите меня к пациентам.

– Я вас проведу, – сказал директор, и они втроем молча направились на четвертый этаж второго корпуса больницы.

* * *

– Мисс Лора? – трое мужчин со стуком вошли в палату мисс Лоры, и впервые за эти два дня главный офицер представился: – Меня зовут офицер Рено, а это мой помощник офицер Рипли. Ну, а с директором вы уже знакомы. Позвольте отнять у вас несколько минут?

Офицер Рено был полон чуткости и вежливости по отношению к мисс Лоре.

– Конечно. Входите, – сказала белокурая красавица, которая по сравнению с тремя высокими мужчинами казалась первоклассницей.

Девушка стояла у окна и читала «Анжелику».

– Благодарю, – сказал офицер, и все трое встали у самой двери, не решившись сделать больше и шагу в сторону пациентки.

– Мисс Лора, вы утверждаете, что видели вчера утром неизвестного человека в палате Эриха Бэля. Это правда?

– Конечно, правда. О таких вещах не лгут.

Директор тут же хотел спросить у крошки: «А о каких вещах, по вашему мнению, можно солгать?» Но понял, что сейчас этот вопрос будет неуместным.

– Расскажите, пожалуйста, мне в малейших деталях, что вы видели.

Девушка закрыла книгу и положила ее на подоконник.

– Я проходила утром по коридору и увидела в палате Эриха неизвестного человека, а точнее – только его спину. На нем была черная ветровка, ростом он был чуть ниже вас, офицер Рено, и намного худее.

– Стрижка, повадки, голос? – быстро переспросил офицер.

– Стрижка? Волосы не длинные и не короткие, средней длины. Темные! Голоса его я не слышала, а только видела, как этот человек стоял у окна и смотрел вниз.

– Как думаете, это был мужчина или высокая женщина, обстригшая себе волосы?

– Нет, скорее – мужчина. Да, точно, мужчина. Он стоял так по-мужски, знаете, с широко расставленными ногами. Женщинам не свойственно принимать подобные позы, если, конечно, они не выросли в мужском окружении. Это уже полумужчины.

– Так вы практически уверены, что человек, которого вы увидели в палате погибшего, был мужчина?

– Да.

– Не сомневаетесь?

– Нет.

– Хорошо. Скажите, в каком часу это было?

– В семь двадцать – семь тридцать. Я встала в семь десять, открыла окно и начала собирать туалетные принадлежности. А затем вспомнила, что обещала отцу сегодня точно сказать, какое именно я хочу пианино, и стала выбирать в журнале. На что потратила примерно десять минут.

– Вы так уверены, что прошло именно десять минут, не больше? За чтением журнала время летит незаметно. И зачем вам новое пианино, если у вас уже есть?

Офицер провел взглядом по темному деревянному агрегату музыки, на котором стояла ваза с живыми розами.

– Прошло не больше десяти минут, офицер Рено, говорю вам точно, так как я не люблю начинать день без утреннего душа. Скажем, мне было некомфортно сидеть и читать журнал, понимаете?

Поэтому я могу смело сказать, что больше десяти минут пройти не могло. Я закрыла журнал, взяла косметичку и вышла в коридор. Дальше вы знаете.

А по поводу пианино – на старом запала одна клавиша, и этот инструмент не может теперь звучать идеально.

– М-м-м, – прогудел офицер, как чайник. – У моей дочери в пианино запали аж целых две клавиши – и ничего, играет.

– А если бы у вашей дочери, офицер, было выбито два зуба, вы бы тоже все оставили, как есть? Ведь она бы, несмотря на свою шепелявость, говорила.

Под таким углом офицер Рено не смотрел на сложившуюся ситуацию.

– Мисс Лора, – вдруг сказал директор, который стоял молча, как шкаф, до этого момента. – Скажите, вы, когда открыли окно, не почувствовали запаха сигаретного дыма?

Палата девушки была через одну от комнаты Эриха Бэля, мисс Лора могла уловить запах дыма, доносившегося из окна любителя Ремарка. Ее соседка миссис Льюиз не курила.

– Нет, не почувствовала, иначе я бы придала этому значение и обязательно запомнила бы это, директор.

– Жаль…

Затем задал вопрос офицер Рено, пока его молчаливый напарник рассматривал пианино, которое выглядело как новое, хоть одна клавиша и западала.

– Когда вы возвращались после утренних процедур, посторонний человек все еще был в палате Эриха Бэля или нет? И сколько примерно времени вы провели в уборной?

Мисс Лора сразу же ответила без лишних раздумий.

– В уборной я провела минут пятнадцать, и когда шла по коридору, то в палате Эриха уже никого не было.

– А могло быть так, что Эрих Бэль лежал на своей кровати, но вы его не заметили?

– Нет. Из коридора прекрасно было видно заправленную кровать и всю пустую комнату.

– Хорошо, спасибо, мисс Лора.

Офицер думал, о чем бы еще ее спросить, чтобы лишний раз не возвращаться и не беспокоить девушку, на которой он бы без сомнений женился. Если бы не тонна разных обстоятельств, которые этому не способствовали.

– Не за что.

– А в каких вы были отношениях с Эрихом Бэ…

– Совершенно ни в каких. – Девушке не понравился этот бестактный, по ее мнению, вопрос. – Мы с ним общались. Он начал ко мне приставать, я его отшила. Вот и все. Ни дружбы, ни ежедневного «привет» и «доброй ночи» между нами не было. Он был для меня пациентом из сумасшедшего дома, обыкновенным соседом по этажу, собственно, как и я для него. Что-то еще, офицер?

– Нет, пока ничего, – ответил тот, и мужчины собрались на выход. – Извините за беспокойство, мисс Лора. Прекрасного вам дня!

– И вам хорошего дня.

* * *

Директор вместе с офицерами прошел и по остальным палатам – Адриана Кина и Анабэль Льюиз. Ничего, кроме того, что уже поведал доктор Стенли, они не сообщили.

Оба пациента, с виду очень даже вменяемые люди, были совершенно уверены в том, что из палаты Эриха Бэля этой ночью доносились тяжелые шаги и различные звуки.

Офицеры остались в отделении, чтобы опросить санитара и дежурного врача, а директор ушел к себе в кабинет.

У него выдалось тяжелое, но занимательное утро. Почему тяжелое? Потому что по своей природе директор был человеком ленивым. По его мнению, он мог слушать песню пернатых, отошедших в другой мир, целую вечность.

И никто не мог возразить! Хотя ни доктор Стенли, ни другие доктора не понимали, как можно часами находиться в темной комнате с закупоренным окном и о чем можно думать все это время? А самое главное – когда директор успевает работать?

Мужчина пригубил сигару, выпустил клубы дыма изо рта и откинулся на спинку кресла. Он решил предаться тишине лишь на короткое мгновение, так сказать, выкурить, смакуя, сигару во время перерыва в работе. А работы у директора на этот раз было много. Хотя мужчина и боялся этого страшного колкого слова, которое заставляло его поднимать свой буддистский зад и заниматься делом, но в этот раз работа доставляла ему некое удовольствие, скорее даже – не вызывала недовольства.

Высокая стопка историй болезней пациентов второго корпуса отвлекала директора, он не мог спокойно сидеть, растворяясь в ароматном дыму. Сконцентрировавшись только на биении собственного сердца.

Стопка желтых папок мозолила глаза, не давая директору, эксцентричной фигуре, как сегодня его назвал офицер, погружаться в свой личный «сэкитэй», «каменный сад», как его называют японцы.

Мужчина нежно касался своей любовницы, которая прекрасно дополняла его внутреннюю тишину, став ее неотъемлемой частью. Он брал ее грубыми толстыми пальцами, как брал бы самую прекрасную женщину на всем белом свете, он вдыхал, насколько позволяли ему его легкие. Дым, успокоение, полная обнаженность перед Богом, природой и миром.

Успокоение снимает напряжение, мысли, предрассудки. Успокоение – это такая консистенция пустоты, запертая в человеческой колбе. Но эту колбу не так уж и просто порой открыть.

Директор молча покинул сад, потушил любовницу о стеклянное дно и приступил к работе, которая все это время с вызовом смотрела на него в упор.

Не зная его, можно было решить, что неодушевленные предметы в обществе мужчины становятся одушевленными и даже разговаривают с ним обо многих интересных вещах.

Многие доктора в лечебнице за глаза говорили о директоре, что он шизофреник и у него расстройство личности. Но это были лишь догадки, диагностировать себя он бы никогда никому не позволил.

Директор отложил в сторону три истории болезни. Ни один почерк не совпал… Мужчина досконально изучал, сравнивал, анализировал. Ведь можно написать записку, подделав почерк. Тогда рука пишущего должна быть либо слишком легкой, либо, наоборот, слишком тяжелой. Ведь написать неестественным для себя почерком можно либо быстрой легкой рукой, либо медленной и тяжелой, тщательно вырисовывая буквы.

Но записка, безусловно, была написана ровным и спокойным почерком, как будто убийца не пытался запутать, а писал, как всегда.

Хозяин кабинета отложил в сторону тридцать папок. Ничего. Каждый почерк по-своему уникален и неповторим. Искусство почерка, пожалуй, – это самое тонкое и интересное искусство. Подобно парфюмеру, мужчина из восьмидесяти разных колб пытался уловить один-единственный аромат, запах убийцы Эриха Бэля. Но, увы, ему этого сделать не удалось.

Среди пациентов не было убийцы. Директор был в этом уверен на девяносто процентов.

Мужчина приступил к стопке, которая была поменьше. Это были листы с образцами почерка докторов и санитаров.

Директор нахмурил брови, когда изучал один из последних листов в стопке. Он чего-то никак не мог понять.

Слишком похожий почерк, но в то же время – совсем нет. Такое чувство, что убийца очень хотел скопировать именно эту манеру письма, но передал ее не так досконально, как в первоисточнике.

Либо убийца – хороший вор-копиист, либо он – главврач этой лечебницы, доктор Стенли.

Мужчина скорее склонялся к первому.

* * *

Директор попросил офицера Рено сделать копию предсмертной записки, тот был не против.

Мужчина с серыми матовыми глазами и буддистской преданностью тишине вошел в кабинет доктора Стенли и молча положил ему на стол копию предсмертной записки Эриха Бэля вместе с листом, на котором хозяин этого кабинета написал слово «сожалею».

– Найдите 10 отличий, доктор.

Главврач поправил на переносице очки – этот жест уже стал классикой – затем внимательно посмотрел на записку покойника и образец своего личного почерка. Изучив эти два листа, он поднял голову и посмотрел в глаза вошедшему.

– Отличия есть, и вы их сами видите. Но очевидно и редкое сходство наших с ним почерков. Уж очень редкое…

– Сходство с чьим почерком? – на всякий случай переспросил его собеседник. Для него доктор Стенли был тайной, самым нелогичным человеком из всех, с кем ему доводилось работать, если не брать в расчет пациентов.

– С почерком убийцы. Почерк Эриха Бэля мне хорошо знаком, – сказал доктор Стенли абсолютно спокойно, даже не вздрогнув на таком нечастом и режущем слух слове – «убийца».

– Что вы думаете по этому поводу? – директор пытался поймать его бегающие и, казалось, неуловимые глаза. Но, увы, сделать этого ему не удалось.

– Это может быть редчайшим совпадением, ведь я полагал, что мой почерк уникален, и за всю свою практику я ни разу не встречал у других похожий почерк… – главврач сделал паузу, а затем добавил: – Либо меня хотят подставить. Вы к чему больше склоняетесь сами?

Но его собеседник ничего не ответил, а лишь задал еще один вопрос:

– Почему вы сначала пошли в пустую палату пациента, а лишь после этого направились смотреть на его труп? Это у меня никак не укладывается в голове. Здесь логики – ноль! Но у меня есть одно предположение…

– Какое? – быстро спросил старик, которому не очень хотелось уходить на пенсию в места лишения свободы.

– Вы зашли, чтобы что-то забрать из комнаты, некую вещь, которая могла вас…

– Выдать? – оборвал его обвиняемый.

– Да. Именно – выдать.

– Хочу расстроить вас, директор, – доктор Стенли улыбнулся, как ни в чем не бывало. – Я просто зашел посмотреть – выпрыгнул ли пациент из окна своей палаты. Что здесь такого?

– Это противоречит здравому смыслу. И вы это знаете, Стенли, не хуже меня! Если сказать кому-нибудь, что некий юноша выпрыгнул из окна и его труп сейчас лежит во дворе, то обыкновенный человек, а тем более – доктор, услышав данное заявление, первым делом побежит к трупу, а только потом уже будет смотреть, откуда тот выпрыгнул. Так логичнее. Или вы другого мнения?

Главврач тихо засмеялся.

– Это все – ваши фантазии, директор. Методы, эксперименты, заключения, выводы. Ваша проблема в том, что вы не думаете и советуете так же поступать другим. Признайтесь себе уже, наконец, что вы совершенно не понимаете людей, хотя постоянно среди них находитесь и даже занимаете самую высокую должность в этой лечебнице. Но вы…

– Не говорите мне, доктор Стенли, того, что я и так хорошо знаю, скажите мне лучше правду – зачем вы зашли в палату Эриха Бэля, когда узнали, что он покончил с собой?

– За день до смерти этого пациента я получил записку… – вдруг сказал старик серьезным и твердым голосом. – Ее мне кто-то подсунул под дверь.

– Что за записка?

– Обыкновенная записка, написанная шариковой черной ручкой, такой же, какой и письмо якобы от имени Эриха Бэля. В ней было сказано, что завтра умрет пациент, его выбросят из окна из-за того, что он слишком грустный… – главврач замолчал, его глаза, наконец, перестали бегать, он пристальным взглядом впился в лицо собеседника. – Не верите мне, директор? Вижу, что не верите. Приходится врать иногда, в тех случаях, когда правда звучит неправдоподобно.

– Не верю, – честно признался директор, а затем добавил: – Но охотно выслушаю вас до конца.

– В записке было сказано, что если я не пойду в палату и не заберу из нее свою личную вещь, то полиция предъявит эту вещь как улику против меня, и конец своей жизни я встречу за решеткой.

Можете не верить, директор, но это правда. Прошу простить меня за то, что пытался схитрить. Позавчера, когда я получил это письмо, я тоже счел его сначала бредом. Но когда на следующий день дворник ворвался в мой кабинет и сказал, что пациент выбросился из окна и разбился, в тот же миг меня охватил поистине животный страх за свою жизнь. Поэтому я сначала и побежал в палату этого меланхолика, забрал с того самого подоконника свои часы, которые у меня украли уже больше месяца назад, и только потом побежал смотреть на труп. Я пообещал дворнику тройной оклад за его молчание. Мне было известно, что он – человек бедный, и для его семьи эти деньги будут не лишними.

Он дал слово, что никому не скажет о том, что видел. И как я понимаю, он это слово сдержал, раз наручников на моих руках нет.

Вы можете спросить у него, директор, если не верите…

Директор не знал, верить старику или нет, но одно он знал точно – кто-то был очень заинтересован в смерти Эриха Бэля. У кого-то был мотив его убить…

– Я верю, что дворник может вас покрывать. Все нити с самого начала вели к вам, доктор Стенли, но я не мог понять, почему. Теперь стало хоть немного проясняться, хотя все еще туманно. Время покажет, врете вы или говорите правду, а пока дождемся, что выяснят офицеры, у них носы настроены, как у собак-ищеек. Вряд ли теперь они упустят что-то очевидное.

На этой не самой приятной ноте директор покинул палату своего заместителя и направился в свой храм тишины, к камням, которые не умели лгать.

7

Не зная директора достаточно хорошо, можно было предположить, что у него светобоязнь или фобия яркого дневного света. Но это было не так!

Свет отвлекал его. Свет навевал разные мысли, например: как прекрасна погода за окном, в такой ясный и чудный день нельзя просто сидеть бездумно, нужно наполняться светом, пропускать его через себя, вспоминать детские радостные дни, когда мир воспринимался в особо ярких красках. Нужно вставать со своего рабочего места, высоко подпрыгивать в воздухе, как артисты балета, белые лебеди, чьи сердца полны самой верной и чистой на свете любви к своему балету; нужно улыбаться, брать в руки камни из сада и швырять их далеко, улыбаться и подпрыгивать в воздухе, как кузнечик. Нужно радоваться и радоваться, бесконечно предаваясь солнцу…

Но директор радоваться не любил. Это отвлекало его от неисчерпанных глубин самого главного источника его жизни – самого себя. Индивида, который не раздражал его изо дня в день своим присутствием, ибо директор не любил смотреть в зеркало, а если уж приходилось в него смотреть, то он сразу доставал бритву и брился, чтобы не смотреть на собственное отражение зря.

Плотные черные шторы его кабинета были защитой от радости, от бесконечного солнечного тепла, а самое главное – от солнца, которое могло просочиться за его воротник и стать частью его состояния. Директор с молодости изучал покой, он расщеплял его на атомы и наслаждался теми отдельными частицами воздуха, которыми наполнялись его ум, его тело и его глаза.

«Песня мертвых птиц» – именно так он называл состояние безусловной тишины и покоя, когда в пустоте стояла пустая коробка, а в ней стучало лишь сердце.

Не думать ни о чем на свете – это роскошь, которая, по мнению директора, была доступна только богам и приближенным к ним. Например, тибетским монахам или индийским садху. Хотя директор не причислял себя к ним, но некоторые секреты духовного мастерства ему все-таки удалось постичь.

И от этого состояния мужчину мог отвлечь чужой голос, чужое дыхание и постороннее присутствие, ну, и еще солнечный свет.

В дверь главного «садху» психиатрической лечебницы вдруг постучались. Раздался всего лишь один громкий удар. Затем наступило «пение».

Мужчина с пепельными глазами даже не пошевелился. И уж тем более, он ни за что в жизни не встал бы с места и не направился к двери, чтобы открыть ее, выглянуть в пустой коридор и закрыть обратно. Это были неприятные действия, которые требовали немалых усилий. Вместо этого директор взял свою верную служанку с резким ароматом гари, понюхал ее и положил обратно в пепельницу.

Нет, он прибережет ее для «сада камней».

Никакого стука больше не последовало, это и понятно. Кто-то, по всей видимости, хотел зайти в его кабинет, а затем передумал.

Директор склонялся к тому, что этот тайный гость, который в силу своей скромности не зашел к нему, не кто иной, как главврач этой больницы – низкорослый старик, поправляющий все время свои очки, – доктор Стенли.

Возможно, он хотел изложить еще одну версию того, почему ему вдруг вздумалось осмотреть сначала палату погибшего пациента, а лишь затем – самого пациента.

Хотя нужно отдать ему должное, директор поверил в то, что в палате покойника могли действительно лежать на подоконнике часы старика, которые тот быстро забрал с места преступления и скрылся.

Что-то в этом туманном деле очень не нравилось директору. Кто-то постоянно запутывал все еще сильнее.

Почерк! Это самое первое опровержение версии самоубийства молодого человека. Не он написал свою предсмертную записку. Это факт, с которым невозможно поспорить.

Второе – сигаретный дым! Всем хорошо известно, что погибший не переносил табачного дыма, это вызывало у него незамедлительный рвотный рефлекс. Но кто-то вопреки этому курил в присутствии еще живого Эриха Бэля, предположительно – его убийца.

Но не факт!

Это мог делать, по сути, кто угодно. Тот, кто не знал, что юноша испытывает настоящие страдания от пассивного курения. Санитар, врач или какой-нибудь пациент мог с сигаретой во рту спокойно зайти к молодому человеку, а затем быстро покинуть палату из-за бурного недовольства Эриха Бэля.

Такой вариант тоже не стоило исключать. Но! На следующую ночь после смерти Эриха Бэля неизвестный (предположительно, мужчина среднего роста) проник в его палату, спокойно передвигался по ней, открывал и закрывал окно, лежал на кровати погибшего и даже курил. Этот факт заставляет пересмотреть предыдущее предположение, что до убийства молодого человека в его палату заходил кто-то другой, не убийца, кто мог оставить после себя запах сигаретного дыма.

Полиция склоняется к тому, что этой ночью в палату Эриха Бэля пожаловал не призрак, как считают два пациента, услышавшие шум в соседней комнате, а убийца.

А если отбросить это предположение? Что, если этой ночью пациенты миссис Льюиз и мистер Кин, а также дежурный санитар слышали и, возможно, даже видели в сумерках силуэт не убийцы Эриха Бэля, а того человека, который пожаловал к покойнику за несколько минут до настоящего убийцы.

Тогда возникает вопрос – кто он? И что ему было нужно от депрессивного молодого человека, который не был в особом восторге от жизни, но и сводить с ней счеты не собирался?

Директор нежно ласкал свою подругу, глотая дым и отдаваясь пустоте.

Ему казалось, что он в это мгновенье не думает, а лишь поглощает тишину ложками, переваривая безвкусные куски вакуума. Но мысль директора работала против его воли. Ему казалось, что он не слышит и не видит ничего перед собой, кроме черной ватной стены, к которой можно прикоснуться рукой и стать самой этой стеной.

Мысль директора жила и работала в тысячу раз сильнее и ярче, чем когда ее заставляли работать. Мысль просачивалась по всему увиденному, услышанному, передуманному. Анализировала все это, а затем моментально выдавала результат!

Директор отложил сигару и открылся той внезапной мысли, которая стучалась изо всех сил в надежде, что он впустит ее. Как некое блудное дитя стучит в окна матери, чтобы та пустила его внутрь и выслушала ту удивительную и странную историю, которая произошла с ним.

Директор впустил эту блудную мысль в свою голову и дал ей слово!

Мотив для убийства Эриха Бэля в этой лечебнице мог быть только у одного человека. Не у доктора Стенли, хотя все улики были против него и, несомненно, какую-то неприязнь этот старик мог испытывать по отношению к молодому существу тонкой душевной организации.

Неочевидный мотив для убийства преданного читателя Ремарка, который не осилил «Приют грез», мог быть у мисс Лоры.

По ее словам, Эрих Бэль приставал к ней и даже один раз пытался поцеловать. Сломленная женщина запросто могла выбросить в окно своего обидчика, а затем выдумать легенду о том, как из коридора она увидела в палате молодого человека постороннего мужчину в черной ветровке, который стоял у окна и смотрел вниз.

Хладнокровная и улыбчивая мисс Лора, светловолосая красавица, жертва восьми крокодилов, могла легкой рукой толкнуть Эриха Бэля в окно, когда тот стоял к ней спиной.

Ее маленькая, прекрасная рука не дрогнула бы, даже если бы женщина вложила всю свою обиду и боль в этот толчок. Всю свою ярость и ненависть к восьмерым уродливым крокодилам, которые терзали ее больше года, каждую ночь.

Несомненно, жестокая и пустая мисс Лора могла убить Эриха Бэля с невероятной легкостью. С такой же легкостью, как чихнуть или сыграть на пианино «Маленькую ночную серенаду» Моцарта.

Мисс Лора – идеальный убийца. Ведь на нее бы не подумал никто!

Когда мысль закрепилась в голове директора, в его кабинет без стука пожаловали двое полицейских.

– Директор! Не отвлекаем от дел?

– Нет, – сказал он, выглянув из-за высокой стопки папок на столе. Мягко говоря, у него в кабинете был беспорядок.

– Что это тут? – офицер Рено поднял с пола газету. По всей видимости, ее подсунули под дверь директора, когда первый раз постучались, так как этой газеты не было, когда директор вернулся от доктора Стенли.

– Прессу читаете? – прищурился офицер, пытаясь в темноте прочесть хоть что-то. – Почему вы не откроете шторы? Света боитесь? – И они с напарником посмеялись над этой веселой шуткой.

Лицо хозяина кабинета не выдало ничего. Ему не было ни весело, ни тоскливо. Скорее, совсем никак, а оттого, что эти двое пожаловали в его храм блаженного небытия и нарушили тишину этих стен своим визжанием, директору стало чуть-чуть грустно.

– Да, я читаю прессу. Оставьте, где лежало. Не трогайте ничего.

– Как скажете, – весело произнес мужчина и бросил на пол газету. – Мы вот по какому делу… Мы опросили всех, кого могли. И информации по делу об убийстве Эриха Бэля у нас предостаточно, чтобы начать расследование. Я хотел узнать, может быть, вы располагаете некими дополнительными сведениями, которыми можно было бы поделиться с нами? Так сказать…

– Нет, я знаю то же, что и вы, – быстро сказал директор.

– Может быть, у вас есть предположения или, скажем, догадки…

– Нет, ничего такого у меня нет. Я не строю догадок, офицер, я, как и вы, – любитель фактов. Догадки – это не моя стихия. Газетчики вот, например, любят догадки. А мне некогда фантазировать по поводу того, чего я не знаю.

– Я так и подумал, – тихо сказал офицер Рено. – Если появятся новые сведения, то мой номер телефона у вас есть. До свидания.

– До свидания.

Двое мужчин покинули темный кабинет и оставили директора наедине со своим бездумьем.

Сразу после ухода гостей он быстро поднялся со своего места и взял газету, лежавшую на полу под дверью.

Кто-то подсунул ему эту газету через щель под дверью, но для чего?

Мужчина впервые за этот день распахнул шторы и впустил лучи дневного яркого света в свою комнату. От внезапной слепоты мужчина прищурил на время глаза, а затем, постепенно привыкая к свету, открыл их.

Броская новость на последней странице местной газеты, с которой директор и начал свой путь в самую горячую точку человеческой лжи и всевозможных слухов, была о человеке, который заявлял, что в его доме поселился полтергейст и не дает ему спокойно жить. Эту чушь директор даже не стал читать, а быстро пробежался взглядом по другим объявлениям – на четвертой, затем на третьей и второй страницах.

Колонку с поздравлениями и датами похорон местных жителей он пропустил. Не стал он концентрировать свое внимание и на самодеятельности местных граждан, которые охотно делились своими кровными поэмами, песнями и рассказами.

На самой первой странице главной газеты этого небольшого городка «Правда», которую читали практически все жители, директор увидел любопытный заголовок, который не мог не привлечь к себе внимания. Набранный крупным шрифтом, он прямо-таки кричал:

«Сомелье пробует на вкус кровь нашего города. Местные жители в страхе…»

Директор уже однажды слышал о такой знаменитой фигуре, как Сомелье. Данный человек (неизвестно, мужчина или женщина) не просто так получил свое прозвище. Он убивал девушек по всей Европе, не оставляя на их телах ни единого следа. Ни пореза, ни синяка, ни следов изнасилования. Он как будто бы не прикасался к ним вообще. Они были чисты, нетронуты, но мертвы.

Причина смерти была одна и та же: внезапная остановка сердца. И никто из убитых девушек никогда не жаловался на проблемы с сердцем. Не обнаруживали ни следов удушья, ни следов употребления каких-либо веществ, которые могли их отравить. Ничего. Совсем ничего!

Мертвое тело нетронутой девушки. И все! Идеальный убийца, так считали полицейские тех городов, где он оставлял свои жертвы. И эти убийства могли бы быть самыми загадочными за всю историю человечества, убийце мог даже позавидовать знаменитый Лондонский Потрошитель.

Он был инкогнито до тех пор, пока в одну венецианскую газету не пришло от него письмо.

В письме было сказано, что это только начало, и жертв станет еще больше. Убийца охотно и красочно поведал о том, что он путешествует по городам Европы, вдыхает жизнь полной грудью и «целует» девушек. Он особо заострил внимание на «поцелуе». Так как, по его мнению, все девушки умирали от прикосновения его губ.

Он не душил их, не насиловал (убийца-эстет утверждал, что особое отвращение он испытывал к насильникам), а просто «целовал» в губы и выпивал их душу. Лишая тело души.

Серийный убийца хотел, чтобы газетчики присвоили ему прозвище Дьявол или любое другое название падшего существа, которое совершало зло безнаказанно.

Газетчики еще больше угодили убийце, прозвав его Сомелье. Сомелье в своем первом и последнем письме, отправленном в Венецию из Рима, поведал о том, что ему нравится передвигаться из города в город на поезде. Путешествия в поездах дальнего следования доставляют ему особую радость, и он с великим наслаждением заводит дружбу с проводниками или случайными попутчиками, которых он никогда не трогает и не «целует». Он заводит дружбу, как истинный путешественник, абсолютно со всеми случайными в его жизни людьми, особенно с молодыми очаровательными девушками.

Но «целует» он только избранных.

А кто именно входит в этот круг «избранных», Сомелье не посчитал нужным сообщать прессе, оставив самое важное в тайне.

Сомелье был личностью легендарной, и все статьи о нем люди воспринимали как некий миф или газетную выдумку, как сценарий, по которому можно было бы снять интересный фильм.

Никто не видел этих убийств, а пока они не касаются близких, пока убивают далеко, за тысячу километров, эти смерти ничего не стоят. О них можно читать спокойно, не испытывая ни жалости и сострадания к жертвам, ни лютой ненависти к убийце.

Сомелье жители этого города знали лишь заочно до тех пор, пока он не прибыл сюда.

Он убил женщину за пять часов до того, как директор взял эту газету в руки. Пять часов назад был найден труп девушки восемнадцати лет. Никаких следов борьбы и насилия. Никаких следов убийства. Девушка просто умерла, словно ей наступило восемьдесят лет, она закрыла глаза и однажды забыла их открыть.

Легкая, естественная смерть. Никаких следов убийства, никаких зацепок. Ничего вообще!

Молодая Афина умерла от сердечного приступа, ее нашли в голубом платье на одной из центральных улиц города. Тело девушки лежало на спине, открытые голубые глаза смотрели в небо, потрескавшиеся тонкие губы розового оттенка были приоткрыты.

Поза была настолько естественной, что можно было подумать, будто девушка легла на брусчатку – посмотреть на небо. А затем уснула и не проснулась.

Местная полиция столкнулась с таким происшествием впервые и была абсолютно уверена в том, что это – дело рук Сомелье. Главный инспектор города заявил прессе, что в городе находится особо опасный серийный убийца, за чью голову давно объявили награду в двести тысяч евро.

Он пожаловал в здешние края, путешествуя на поезде. Пока неизвестно, на каком именно.

Сколько времени он пробудет тут и скольких молодых девушек за это время «поцелует», не известно никому.

На тихих улицах города с сегодняшнего дня стало небезопасно. И главный инспектор посоветовал лицам женского пола в возрасте от 16 до 30 лет не выходить из дома в одиночку и не заводить случайных знакомств.

Полиция настоятельно просила не выходить из дома после девяти вечера. На этом все.

Директор дочитал статью и закрыл сначала газету, а затем – шторы. Зачем кому-то понадобилось, чтобы директор прочел эту статью?

Серийный убийца по прозвищу Сомелье – какое он имеет отношение к убийству Эриха Бэля? Молодого человека никто не целовал перед тем, как выбросить в окно. По крайней мере, об этом ничего не известно.

Директор долго пребывал в раздумьях и позволял даже самым нелепым мыслям врываться в его голову. Мужчина сел поудобнее в кресло, зажег сигару и закрыл глаза. Пригубил горькую на вкус сладость, выпустил дым и начал слушать знакомую песню…

* * *

Доктор Стенли пожаловал к директору ближе к обеду, спустя час после того, как ушли офицеры.

Главврач три раза постучал в дверь, прежде чем войти.

– Директор, не отвлекаю?

Мужчина ничего не ответил, лишь спрятал газету в выдвижной ящик своего стола.

– Вы ничего не говорили полицейским? Обо мне…

– Они не интересуются вами, доктор Стенли. Пока.

– Вы не станете им говорить о настоящей цели моего визита в палату Эриха Бэля?

– Нет.

– Почему, если не секрет? Директор…

– Мне совершенно безразлично – убили ли пациента вы, по известным одному только вам, доктор, причинам, или это сделал кто-то другой. Мне важно, чтобы убийца не разгуливал по коридорам моей лечебницы и не пугал пациентов среди ночи.

Я не уверен в том, что это убийство – ваших рук дело, хотя вы в этом деле, как говорится, по уши! Мне пока не известно, стоит верить вашему рассказу или нет. Нужны дальнейшие действия со стороны преступника, и если этих действий не будет, то мои подозрения в самую первую очередь падут на вас, доктор Стенли.

Говорите мне все, как есть. А то ваше место может в скором времени стать вакантным.

Главврач немного помолчал, а затем сказал:

– Эту газету мне подсунули под дверь около часа назад. Я не знаю, что именно мне хотели этим сказать. Я изучил абсолютно все статьи данного выпуска и с уверенностью могу заявить, что кому-то очень нужно было, чтобы я прочел самую главную новость этого дня…

Главврач замолчал, а затем медленно подошел к столу директора и положил на свободное место около стопки папок свою газету.

– Прочтите самый первый заголовок на первой странице, директор. «Сомелье пробует на вкус кровь нашего города».

– Как вы считаете, доктор Стенли, зачем кому-то понадобилось сообщать вам о Сомелье? – спросил его начальник.

– Вы читали эту статью? Если нет, то советую сейчас же…

– Сомелье приехал в наш город. Я читал эту статью недавно.

– Это безумие. Итальянский маньяк приехал в маленький городок на юге…

– Я задал вопрос, доктор Стенли. Как вы думаете, почему вам сообщили об этом?

– Не знаю. Это очень подозрительно. У меня молодая дочь, директор… У меня сердце кровью обливается от одной мысли…

Хозяин кабинета вновь перебил своего собеседника.

– Вы думаете, что вас могли предупредить таким образом?

– Я не знаю… – чуть не вскрикнул старик от страшных мыслей о «поцелуе», предназначенном его дочери. – Я не знаю, что думать.

– Вы читали ранее о Сомелье, доктор?

– Да, мне кажется, что все о нем читали. Но читать об итальянском маньяке – это одно, а…

– Значит, вы полны страха перед Сомелье, так как беспокоитесь за свою дочь?

– Директор, вы вообще человек? Зачем вы задаете подобные вопросы? Да каждый отец теперь свою дочь поцелует в лоб и помолится за нее перед тем, как отправить в школу или в университет.

– У меня нет дочери, доктор Стенли. Поэтому мне трудно представить поцелуй в лоб и ваши переживания. Но зато все очень хорошо складывается. О вас кто-то беспокоится, некий инкогнито предупреждает вас, что надо целовать в лоб свою дочь и молиться за нее.

Доктор Стенли нахмурил брови, но ничего не сказал. Иногда директор казался человеком ограниченным и глупым в силу непонимания человеческих чувств. Хотя, перевоплощаясь в других, играя, скажем, самого Дьявола, он мог с легкостью философствовать о любви и ненависти, словно ненависть – это уродливая форма любви.

Но в нормальной обстановке этот «портал» или его третий глаз, отвечающий за эмоции и чувства окружающих, почему-то закрывался. «Сад камней» действовал на директора странным и удивительным образом…

– Я пойду, – сказал старик, не дожидаясь одобрения своего собеседника. – Да, кстати, офицеры забрали у меня историю болезни Эриха Бэля. Им нужно выяснить все о его семье и опросить родственников.

– Понятно, – безразлично сказал его начальник и убрал еще одну газету в верхний ящик стола.

* * *

Ближе к вечеру директор пожаловал в палату мисс Лоры. Ему хотелось поговорить с девушкой о некоторых вещах.

– Мисс Лора, разрешите войти?

– Конечно, директор, – девушка убрала свои руки с клавиш пианино и внимательно посмотрела на гостя.

Очаровательная и обаятельная мисс Лора своими невинными и грустными глазами еще больше походила на хладнокровного и жестокого убийцу Эриха Бэля.

– Вы курите?

– Нет, – улыбнулась девушка, которую прервали, когда она играла «Лунную сонату» Бетховена. – Я не курю. И не люблю, когда от мужчины пахнет табаком, как, например, от вас.

– Я, по вашему мнению, – мужчина?

– Вы, по моему мнению, – директор. А почему вы спросили, курю я или нет?

Ее собеседник решил ответить честно.

– Мне кажется, что вы – убийца, мисс Лора.

– Я – что? – Глаза девушки были полны изумления и веселья. – Я – убийца? Эриха?

– Позвольте присесть?

– Присаживайтесь, директор, – любезно ответила она.

Мужчина присел на ее кровать, девушка оказалась напротив него, и он мог смотреть ей прямо в глаза.

– Так вы говорите, что я – убийца? – спокойно спросила мисс Лора, словно ее только что обвинили не в убийстве, а в том, что она прекрасна.

– Я не говорил, что вы – убийца. Я сказал, что мне так кажется. Я только предположил, и, как вы заметили, я не стал вам врать.

– Да, спасибо. Этим вы мне и…

– Вам и… что? – уточнил быстро директор.

– Ничего. Этим вы отличаетесь от других, – холодно ответила мисс Лора. – Так почему вы вдруг предположили, что убийца – я?

– Например, потому, что, кроме вас, этого загадочного мужчину в черной ветровке больше никто не видел. Вы могли толкнуть в окно Эриха Бэля, пока тот смотрел, как дворник метет асфальт, а затем спокойно пойти в уборную. Принять душ, почистить зубы, переодеться в свежее белье и начать новый день. Разве не так?

– Буду с вами честна, как и вы со мной. Да, я могла бы это сделать, если бы мне представилась такая возможность и если бы на месте Эриха Бэля были другие мужчины. Я надеюсь, мне не стоит говорить, какие именно мужчины…

– Не стоит, мисс Лора. Я понимаю. Тогда скажите мне вот что. Вы заявили, что Эрих Бэль приставал к вам… Вы ведь говорили мне это, не отрицаете?

– Нет, не отрицаю. – Улыбки на лице этой прекрасной молодой девушки словно никогда и не было. – Я говорила об этом.

– Тогда почему это не могло послужить мотивом для…

– Хотя бы потому, директор, что Эрих Бэль, в отличие от тех ублюдков, не пытался ко мне притронуться еще раз после того, как я ударила его по лицу. И разве стала бы я говорить вам, что он ко мне приставал, если бы я была его убийцей? Зачем мне выдавать свой мотив? Вы не думали об этом?

– Я пришел поделиться с вами своими догадками, мисс Лора. И я рад, что мы с вами разговариваем на эту тему.

– Вы думаете, что если бы я была убийцей, то я бы вам в этом призналась, директор?

– А почему бы и нет? – спросил мужчина, чьи серые глаза досконально изучали мисс Лору.

– Потому что я не хотела бы провести свою молодость за решеткой. Молодость одна, а козлов отпущения много.

– А если бы я не стал вас сдавать полиции, вы бы все равно мне не сказали? Я – врач, а не человек правосудия. И если Эриха Бэля убили вы, то я лично заинтересован в том, чтобы вы продолжили свое лечение в случае, если ваша болезнь начнет прогрессировать. Или же, наоборот, – я с радостью вас выпишу домой, если вам станет от этого легче и вы себя будете отлично чувствовать.

– Вы думаете, будь я убийцей, я поверила бы вашим словам?

– Как вы могли заметить, я не привык лгать людям. Я себе вру иногда, когда посягают на мою тишину.

– На вашу тишину?

– Да. Я люблю тишину.

– А я люблю музыку, – сказала вдруг девушка.

Директор будто бы ее не услышал.

– Я вру себе, что люди входят со стуком в мой кабинет. И что на этот раз тоже обязательно постучатся в дверь.

– А заходят без стука?

– Да.

– Это, должно быть, горько, – без малейшей иронии сказала девушка.

– Это больно, мисс Лора. Но не будем больше о моей тишине… Итак, я говорил, что не сдам убийцу в руки правосудия, если он признается мне.

– Вы отпустите ему все грехи? – улыбнулась мисс Лора.

– Нет. Я врач, а не Бог. Я с радостью выслушаю, помогло ли ему убийство решить его внутренние проблемы. Справиться с такими маленькими невидимыми насекомыми, подобными тле, которые грызут душу, но не трогают тело.

– А если он скажет, что помогло?

– Как я уже говорил, я отпущу его домой. Здоровым людям не место в моей лечебнице.

– А у вас, директор, с… – мисс Лора осеклась. – Как вы стали директором? – девушка внимательно всматривалась в загадочные пепельные глаза, которые, возможно, и не лгали ей, но которым она не могла еще довериться.

– Как и многие. Я сначала был главным врачом в этой лечебнице, – директор не отводил от нее взгляда. – Спустя время бывший директор ушел на пенсию. А теперь, мисс Лора, когда я досчитаю до трех, вы погрузитесь в сон! Раз. Два. Три.

Девушка откинулась на спинку стула и закрыла глаза. Все это выглядело настолько театрально, что казалось – пациентка подыгрывает директору в эту минуту.

– Вы спите! Ваши руки расслаблены, ваши пальцы расслаблены. Вы не чувствуете своего лба, своей головы, своей шеи. Вы не чувствуете своего тела, мисс Лора! Вы глубоко ушли в сон…

Директор поднялся с кровати, его зрачки были словно маятник, который качался все это время в одном ритме. Мужчине нужно было понять – подвела его мысль или нет.

Пока мисс Лора спала, директор подошел к окну, открыл его и посмотрел вправо. Первое окно – миссис Льюиз, следующее – Эриха Бэля.

Мисс Лора, безусловно, могла бы почувствовать запах сигаретного дыма, как почувствовала его миссис Льюиз. Мисс Лора также могла видеть и труп Эриха Бэля из своего окна.

Мисс Лора не курила. Ни дешевые сигареты, ни дорогие. Хотя, если бы она и курила, то, скорее всего, только дорогие. Какие не вызывают такого отвращения, как сигареты низкого сорта.

Пока девушка находилась в состоянии глубокого транса, директор закрыл окно, осмотрелся в ее комнате в надежде найти хоть что-то. А затем вернулся к кровати и сел.

– Итак, мисс Лора. Сквозь плотный слой вашего сна вы выходите в коридор позавчерашнего дня. Сейчас утро, вы недавно проснулись и отправились в коридор. Зачем?

– Я хочу помыться и почистить зубы. У меня дурно пахнет изо рта, и мне неприятно находиться во вчерашнем нижнем белье. Я чувствую себя некомфортно и хочу принять душ.

– Хорошо. Вы находитесь в коридоре со своей косметичкой в руках. Какого она цвета?

– Синего.

Директор в это время как раз смотрел на синюю косметичку, стоявшую у круглого зеркала.

– Вы проходите по коридору и заглядываете в палату Эриха Бэля. Что вы видите в палате, а самое главное – кого?

– В палате Эриха стоит незнакомый мужчина в черной… Черной куртке. Он стоит ко мне спиной.

– Вы видите руки мужчины?

– Да, но смутно.

– Присмотритесь, мисс Лора. Что у него в руках?

– В левой руке у него ручка или карандаш, я точно не могу разобрать. А в правой, кажется, ничего.

– Хорошо. Какой длины у него волосы? Достают ли они до плеч?

– У него волосы до шеи.

– Прекрасно, мисс Лора. Замечательно! Теперь скажите мне, какого цвета его волосы – каштанового или черного? Или это темные волосы с небольшой рыжиной? Какие они?

– Я не вижу рыжины в его волосах. Он стоит далеко от меня. Но могу предположить, что волосы – черные и густые. Как у итальянских мужчин.

– А теперь попробуйте периферическим зрением посмотреть на кровать, которая находится справа от мужчины. Вам это удается?

– Да, немного.

– Кровать заправлена или нет?

– Заправлена.

– Хорошо. Есть ли на кровати небольшой клочок белой бумаги? Вы видите там записку?

– Нет, не вижу. На кровати ничего нет.

– А у кровати стоят поношенные мужские кроссовки желтого цвета?

– Нет, не вижу.

– Уточните, пожалуйста, – вам не видно так низко или кроссовки не стоят у кровати?

– Возле кровати нет никаких кроссовок.

– Хорошо, спасибо. Можете идти и принимать утренний душ. Сколько обычно это занимает времени?

– Десять минут.

– Замечательно. Я подожду (в уборных пациентов были размещены и душевые комнаты, в правом крыле отделения находились женские уборные, а в левом крыле – мужские). Когда выйдете из уборной, прошу вас сообщить мне об этом.

Директор снова встал с кровати и бездумно шагал по комнате, пока его собеседница находилась в позавчерашнем дне и полностью воспроизводила его в сознании.

Мужчина остановился у пианино, спиной к которому сидела мисс Лора. Вместо того, чтобы обратить внимание на красивые губы своей пациентки, директор заметил, что под нижней губой у нее выскочил небольшой прыщ.

Директор осматривал пианино, а затем вспомнил, что забыл спросить у девушки, выбрала ли она новый инструмент идеального звучания или еще нет.

Он хотел нажать на одну из клавиш, но затем передумал, так как мог отвлечь мисс Лору от ее путешествия и хуже того – напугать.

В воздухе пахло цветами – то был аромат парфюма, которым пользовалась хозяйка этой чистой и уютной комнаты. От мисс Лоры пахло цветами.

Директор заметил, что в этой комнате всегда вкусно пахнет. Ваза на пианино на этот раз была пуста, видимо, розы сегодня днем завяли, и девушка сразу избавилась от них.

Некоторые женщины могли хранить дома слегка увядшие цветы, мисс Лора – нет.

Это, наверное, как слегка несвежее мясо. Одни его охотно приготовят и съедят, а другие – выбросят.

Уважение к себе воспитывается в первую очередь, когда есть пример перед глазами. Похоже, мать мисс Лоры всегда выбрасывала зачахшие розы.

Эта юная, привлекательная особа интересовала директора не как женщина, но как личность. Как набор привитых ей стереотипов и взглядов на многие вещи.

– Я выхожу в коридор, – неожиданно заявила мисс Лора.

– Какие на ощупь ваши волосы?

– Они мокрые.

– Замечательно. Теперь, когда будете проходить мимо палаты Эриха, дайте мне знать…

– Прохожу.

– Замрите, мисс Лора!

Девушка, сидевшая на стуле возле директора, вдруг затаила дыхание.

– Можете дышать, но не шевелитесь.

– Не шевелюсь.

– Что вы сейчас видите в комнате Эриха Бэля? Внимательно присмотритесь!

– Ничего.

– В комнате есть люди?

– Нет.

– Окно открыто?

– Нет, оно закрыто.

– Желтые кроссовки стоят у кровати?

– Да. Кроссовки есть. Старые, потасканные, неприятные…

– Теперь вы видите на кровати записку?

– Да. Есть белый лист.

– Прекрасно. Что еще изменилось в комнате? Присмотритесь, пожалуйста.

– Ничего не вижу. А, нет…

Девушка замолчала.

– Что не так?

Сердце директора застучало с невероятной силой.

– Запах. Сигаретный дым доносится из комнаты.

– Да, совершенно верно. Хорошо, мисс Лора, можете идти дальше. Кто-то, кроме вас, есть в коридоре?

– Да.

– Кого вы видите?

– Главврач идет мне навстречу вместе с незнакомым мужчиной.

– Понятно. Может быть, кто-то еще?

– Нет, больше никого нет.

– Мисс Лора, когда я досчитаю до одного, вы проснетесь, откроете глаза. Вы почувствуете себя очень хорошо после пробуждения. В вашем уме будет тот вопрос, который вы задали мне перед сном: «Как вы стали директором?» Вы же помните этот вопрос?

– Да.

– Хорошо. Девять. Восемь. Семь.

Мужчина сел на прежнее место и смотрел на закрытые веки девушки. Было важно, чтобы после пробуждения она посмотрела в его глаза. Словно этого перерыва и не было.

– Шесть. Пять. Четыре. Три. Два. Один…

Мисс Лора открыла глаза и внимательно посмотрела на директора.

– Ну?

– Что? – переспросил он.

– Почему вы замолчали?

– Я подумал, что не стоит рассказывать своим пациентам, как я стал директором, это неправильно.

– Вот как? – девушка улыбнулась. – Честно сказать, вы не очень похожи на директора, скорее – на социопата.

– Разве директор психиатрической лечебницы не может быть социопатом?

– Не знаю, вы не похожи на манипулятора. Хотя и далеки от…

– От чего, мисс Лора? Прекратите говорить загадками.

– От эмоций других людей.

– Я прекрасно разбираюсь в чувствах.

– Да неужели? И в каких же, например, чувствах вы разобрались?

– Во многих. Например, сигара любит, чтобы ее вдыхали в тишине. Тишина, в свою очередь, любит сигаретный дым, молчание и полное отсутствие мыслей. Мысли отвлекают тишину и портят вкус сигары.

Мысли губят сильнее наркотического яда. Наркотический яд портит кожу.

– Это очень интересно, директор. Но я у вас спросила о чувствах.

– Миссис Норис испытывает патологическую и извращенную любовь к собственным детям. Это заставило ее породить на свет одного реального, по ее мнению, человека, мужчину, которого, к сожалению, видит только она одна. Но я охотно верю, что она может его видеть.

– И что это за извращенная любовь?

– Ничего удивительного, самая обыкновенная ненависть. Подобна смердящей воде в вазе с увядшими розами. Кстати, где ваши розы?

– Я их выбросила, – спокойно ответила мисс Лора.

– Я так и подумал. Но странно, что еще сегодня утром они были живыми.

– Эрих Бэль тоже был, возможно, еще живым позавчера утром.

– Как вы считаете, мисс Лора, его убили или он покончил с собой? Он вам часто жаловался на жизнь?

– Он никогда не жаловался на жизнь, директор. В моем присутствии он жаловался только на недостаток любви и переизбыток добра в его сердце.

– Вы серьезно?

– Образно говоря – да.

– Он был влюблен в вас?

Мисс Лора улыбнулась.

– Я думаю, он был влюблен во всех особ женского пола. Месяцы воздержания в этой лечебнице могли в нем открыть всеядность. Поэтому я не считаю, что он был в меня влюблен, директор.

– Вы говорили, что он был человеком двуличным.

– Нет, не двуличным. Я сказала не так! Он был неискренним, будто говорил мне одно, а думал совсем другое. Такая черта свойственна многим людям.

– Но вы, мисс Лора, ни разу не смогли уличить его во лжи, как я понимаю?

– Нет, это лишь мои предположения. Эрих мне не лгал.

– Ясно. Пока вопросов к вам больше нет. Кстати, кто ваш лечащий врач?

– Доктор Бруно.

– Понятно. А с новым пианино вы уже определились?

– Нет еще. Это – дело не одного дня, директор.

– А где этот журнал, если позволите мне взглянуть?

– Вы хотите уличить меня во лжи? – ехидно улыбнулась мисс Лора.

Директор ничего не ответил, решив на этой неприятной ноте молча покинуть палату. Проиграв последнюю битву, но выиграв при этом войну с мисс Лорой.

Теперь директор точно знал, что девушка не убивала Эриха Бэля, и это послужило поводом жестоко расправиться с одной ненужной мыслью в его голове.

– Постойте. Вот этот журнал.

Девушка достала из шкафчика журнал и протянула его директору.

– Возьмите.

Мужчина думал – брать или нет.

– Я вам верю, мисс Лора. Прошу прощения за неуместную грубость. До свидания.

– До свидания, директор, – попрощалась хозяйка светлой, уютной комнаты, в которой хотелось находиться как можно дольше.

8

В темном мрачном кабинете, где дневной свет – такая же редкость, как смех, человеческие песни и обыкновенная радость, камень лежал около «сада камней» и смотрел на тишину.

Не слушал ее, а лишь смотрел на нее.

Директора отвлекали некоторые необъяснимые вещи, которые терзали его, не давали покоя его светлой душе.

Первое – почему кроссовок покойного не было у кровати, когда у окна стоял неизвестный человек? Это, пожалуй, был самый сложный и непонятный вопрос!

Мисс Лора сегодня сыграла роль фотоаппарата, который в малейших деталях воссоздал лишь крохотную часть фотографии позавчерашнего загадочного утра.

Директор сохранил перед глазами тот снимок, который ему удалось рассмотреть благодаря ясному сознанию мисс Лоры, которая запоминала на самом деле больше, чем могла сказать.

Память человека – интересная вещь. Он запоминает картинку полностью, но по своей воле может воссоздать лишь двадцать процентов увиденного в состоянии бодрствования.

И все сто – в состоянии глубокого сна.

Второе – неизвестный в левой руке держал ручку. Но записки на кровати еще не было, когда девушка впервые заглянула в палату. Тогда выходит, что записка была написана в тот момент, когда мисс Лора находилась в уборной, а именно, на протяжении пяти – десяти минут. Либо она была написана намного раньше, и убийца просто достал ее из кармана и положил на кровать. Это было бы логичнее, так как такую большую, тщательно выведенную почерком доктора Стенли записку практически невозможно было сотворить за пять – десять минут! Ведь следовало еще думать о содержании предсмертного письма, а на это также нужно время. А у убийцы этого времени не было! Получается, что записка была написана раньше, и убийца положил ее на кровать перед тем, как скрыться.

Но зачем тогда убийца держал в левой руке ручку? Ведь ручка была бы ему не нужна в этом случае.

Директор теперь был практически уверен в том, что неизвестный человек в черной ветровке с темными волосами, которого видела мисс Лора, – убийца Эриха Бэля.

Директор предавался раздумьям, предавая «сэкитэй» и свою сладко-горькую любовницу, чей пепел был такого же цвета, как его глаза.

Мужчина не успел сделать и одной затяжки, как в его кабинет влетел из окна какой-то тяжелый предмет. Этот предмет, разбив стекло, с грохотом упал на пол.

Директор встал и поспешно направился к выключателю. Он включил свет и на полу у разбитого окна, среди острых осколков разной длины, обнаружил большой камень размером с кулак. Тяжелый камень. Директор взял его в руку.

Кто-то бросил этот камень в окно третьего этажа, и этот кто-то должен был обладать большой, даже неимоверной физической силой. Так как добросить такую тяжесть даже до второго этажа смог бы далеко не каждый.

Директор раздвинул шторы, а затем аккуратно приоткрыл окно, чтобы не пораниться острыми осколками, и выглянул на улицу. Во дворе не было никого.

Тот, кто бросил в его окно камень, мог запросто скрыться за углом – как с левой, так и с правой стороны здания. Двор был пуст, директор закрыл окно и подошел к телефону.

– Доктор Стенли.

– Слушаю вас.

– Вызовите срочно, пожалуйста, мастера по замене стекол в мой кабинет.

– Зачем?

– У меня разбито окно.

– Как – разбито? Вы его сами разбили?

– Нет. Кто-то кинул камень в окно со двора.

– Но ведь… Это невозможно, директор! – строгим и непререкаемым голосом сказал главврач.

– Сделайте, как я сказал. Я не спрашивал, возможно это или нет.

Директор положил трубку и сел на свое рабочее место. Теперь в комнате было светло, мужчина больше не мог спокойно думать или предаваться бездумью.

Эта был самый обыкновенный кабинет директора психиатрической лечебницы. Ничего необычного, ничего родного!

Всю красоту тишины портил свет. И еще – этот камень среди осколков стекла, брошенный в «сад камней».

* * *

Спустя двадцать минут в кабинет директора явился мужчина в синем рабочем костюме. Мастер по замене разбитых стекол даже постучал перед тем, как войти.

– Здравствуйте. Вызывали?

– Да, вызывал. Проходите. – Хозяин кабинета проявил необычайную любезность к мастеру, так как именно в руках этого человека была дальнейшая судьба его «храма покоя».

– Почему вы без стекла? – обратился он к мужчине лет сорока с неряшливой, длинной бородой и темными кругами под глазами. Судя по всему, этот человек изрядно выпивал в нерабочее время.

– Так ведь нужно сначала замерить длину поврежденного стекла, чтобы знать, какое подойдет.

Гость вытащил из кармана рулетку и начал производить замеры.

Хозяин молча вернулся на свое место и скрылся за горой папок, которые он уже давно изучил и которые нужно было передать доктору Стенли. К беспорядку директор относился нормально, можно было даже сказать – хорошо. Он вовсе не считал, что все непременно должно лежать на своих местах.

Пока мастер производил замеры, хозяин кабинета достал из ящика газету и еще раз пробежал глазами ту громкую статью о Сомелье.

Директор, честно сказать, не очень верил в то, что убийца такого класса – птица необычайного размаха крыльев – мог залететь в эти неинтересные края. В эту глушь.

Мужчина, который представился этим утром бедной старушке Дьяволом, больше склонялся к тому, что это – дело рук не Сомелье, а кого-то другого, кто пытается ему подражать. Этот «кто-то», несомненно, должен быть из местных. Некий провинциальный дегустатор.

– Я закончил, – сказал неожиданно мастер. – Через час принесу нужное стекло и заменю старое.

– Благодарю, – директор высунул нос из-за стопки. Мастер к тому времени уже хлопнул дверью.

Не успел хозяин кабинета положить газету обратно на место, как в дверь постучали. Директор от неожиданности аж привстал.

В кабинет вошел высокий, цивильный мужчина, державший в руке стекло.

– Вызывали?

– Так быстро? – удивился директор. – И где тот мастер, который…

– Какой мастер? – оборвал его вошедший гость. – Вы вызывали еще кого-то?

– Нет. Но только что приходил мужчина в синем рабочем костюме и измерял окно, чтобы принести стекло нужных параметров.

– Здесь стандартные окна. Не нужно ничего измерять, я принес с собой стекло и сейчас его вставлю. А вы пока перезвоните в ту фирму, откуда пришел этот стажер. Пусть отменят заказ! Он вам вставит… Любой мастер уже имеет все данные перед тем, как приехать к клиенту! Никто не ходит с рулеткой на заказ, государственные учреждения внесены в нашу базу, и мы знаем, с каким стеклом нужно приходить. Тем более, что с вами мы работаем уже много лет.

Хозяин кабинета был, мягко говоря, в недоумении. Он молча подошел к телефону и набрал доктора Стенли.

– Да, директор. Слушаю!

– Вы позвонили в две разные фирмы и вызвали двух мастеров?

– Нет, я позвонил только в одну. В нашу главную фирму, с которой мы сотрудничаем уже несколько лет. А что?

– Нет, ничего. Просто хотел уточнить.

И тут до директора дошло, что не понравилось ему в том мужчине, который пожаловал в его кабинет несколькими минутами ранее.

Борода! Она была какого-то неестественного цвета и странноватой формы. Она отдавала сединой, хотя, судя по внешнему виду, стекольщик был не стар. Мужчина выглядел очень даже молодо, если убрать круги под глазами и бороду. У «мастера» были достаточно молодые руки, на них сразу обратил внимание директор, когда мужчина снял перчатки и начал производить замеры. Руки были даже, можно сказать, юношескими. Этот момент смутил директора сразу, ведь обычно у любого мастера – стекольщик не исключение – руки «мужские», пальцы толстые, волосатые. Руки человека, привыкшего к постоянному труду.

У этого же, напротив, – руки были, как у программиста или у работника банка – белые, нетронутые. Руки, не знавшие физического труда.

Этот артист с нелепой бородой и «помятым» видом был не стекольщик, директор не сомневался. Но кто же он? С какой целью он пришел в кабинет, было ясно, как день.

Этот человек, безусловно, мог бросить тот самый камень в окно директора, а затем подождать немного, пока позвонят в фирму по замене стекол. Не мог же он прийти сразу после того, как бросил камень. Была большая вероятность явиться, когда еще не успели сделать звонок. Этот артист не мог себя выдать.

А звонок в фирму, несомненно, последовал бы, будь то директор или любой другой. Хозяину кабинета как минимум неприятно находиться в комнате с разбитым окном, не говоря уже об осколках. А такому человеку, как директор, которого разбитое окно не просто отвлекало бы, а даже дико раздражало бы, так как это мешало бы ему погрузиться в буддийский сад, – и подавно.

Теоретически «артист» мог разбить окно, но, по мнению директора, практически это было невыполнимо.

Эта странная фигура, которая появилась из ниоткуда, была заинтересована в том, чтобы попасть в его кабинет. Но вопрос в том – зачем?

К большому сожалению, хозяин кабинета не отследил, что именно делал этот мужчина у окна – проводил замеры или что-нибудь еще. Но хозяин кабинета точно знал – этот тип с искусственной бородой подходит под описание мисс Лоры.

Невысокий рост, немного ниже директора – 178–180. Волосы не длинные, но и не короткие, темные и густые. Человек не полный, но и не худой.

Цвет глаз директор почему-то не смог определить, так как зациклился на внешних неувязках – руках и бороде.

Пока мужчину съедали его собственные мысли и догадки, настоящий стекольщик вставлял целое стекло.

Как можно было забросить этот тяжелый камень в окно третьего этажа? Этот вопрос не давал директору покоя.

«Может быть, бросили не с улицы…»

Он даже вскрикнул, когда заметил пропажу.

– Где камень?

– Какой камень? – удивился стекольщик.

– Здесь только что лежал камень. Там, где вы стоите, среди разбитого стекла.

– Вы меня, конечно, извините, но когда я пришел, здесь не было никакого камня.

«Вот зачем он приходил. Ему нужен был камень».

Директор быстрым шагом подошел к стекольщику и открыл окно, которое осталось целым, затем выглянул на улицу.

Слева от него было окно доктора Стенли. А справа – пустая стена.

Он снова закрыл окно и направился на свое место.

– Прошу прощения, что отвлек вас. Продолжайте, пожалуйста.

– Как скажете.

Мастер продолжал свою работу.

Итак, существовало всего две версии, как можно закинуть камень в кабинет.

Первая – самая невероятная и менее всего интересная. Человек со двора бросает камень и попадает прямо в его окно. Эта версия сразу же отпала сама собой, так как директор не знал людей, которые могли бы с земли метнуть этот тяжелый камень на высоту третьего этажа и попасть точно в цель.

Оставалась вторая версия – его бросили из кабинета доктора Стенли. В таком случае человек мог запросто открыть окно в кабинете главврача и попасть из него в окно директора.

Для этого особых усилий не нужно. Там расстояние небольшое.

Была еще одна версия из разряда нереальных. Можно было бросить камень из палаты второго этажа, находившейся под кабинетом директора. Но чтобы осуществить подобный бросок, также нужны были либо суперспособности, либо сверхсила.

Проще всего было бросить камень из соседнего окна.

«Интересно, что скажет доктор Стенли в свое оправдание?» – подумал директор и оставил стекольщика одного в своем кабинете.

* * *

Главврач сидел на своем месте в полном спокойствии и безмятежности. Судя по его виду, старик не готовился к тому, что его сейчас будут допрашивать.

Доктор Стенли, когда перед ним появился директор, только что закончил что-то дописывать и отложил ручку в сторону.

– Стекольщик уже заменил вам стекло? – спросил главврач.

– Заменяет.

Его начальник хотел поймать взгляд маленьких, бегающих глазок старика, но ему это по-прежнему не удавалось.

Доктор Стенли был личностью достаточно скользкой. Вот вроде сидит чистенький пожилой человек в очочках на своем рабочем месте и никого не трогает, но что-то в его глазах есть такое неуловимое, неприятное, чего не хотелось бы касаться…

Вроде он и не лжет, но что-то постоянно скрывает, боится проговориться. Директор не переносил таких людей на дух, но, в силу сложившихся обстоятельств, он смирялся с характером своего коллеги.

Образно говоря, доктор Стенли был как огромная толстая пиявка, которая ползет вроде бы и не за твоей кровью, но сам факт ее присутствия вызывает тошноту. Неприязнь.

– Где вы были за несколько минут до того, как я вам позвонил и попросил вызвать мастера?

Директор специально задал такой вопрос, чтобы у доктора Стенли была возможность сделать шаг в сторону, вывернуться из сложившегося положения.

– Что значит – где я был? Я что, должен перед вами отчитываться за все свои передвижения?

Чужой король на шахматной доске, несмотря на объявленный шах, даже не думал делать шаг в сторону.

– Скажите, доктор, вам бы хотелось отчитываться полиции за все ваши передвижения?

Главврач скривился так, словно выпил залпом стакан лимонного сока.

– Я был здесь.

– Хорошо. Тогда постарайтесь вспомнить, вы не видели, как кто-то с большим овальным камнем подошел к вашему окну, встал на подоконник и бросил этот камень мне в окно?

Глаза доктора Стенли выдавали огромное удивление. Сложно было сказать, актерская это игра или нет, но старик явно был взбешен.

– Вы что, думаете, что это я кинул камень в ваше окно? – заклокотал он, как кипящий чайник, его лицо наливалось кровью.

– Я не думаю.

Директор постоял еще секунду, а затем молча развернулся и ушел к себе в кабинет.

Не успел он занять свое привычное место и понюхать нечто прекрасное, как доктор Стенли примчался за ним следом и хотел было с порога высказать все, что он о нем думает. Но заметив гостя, который уже вставил новое стекло и собирался уходить, доктор Стенли закрыл рот, а затем сделал глубокий вдох носом.

– Я не позволю обвинять себя в том, чего я… – начал он тихо, но со всей строгостью.

Хозяин кабинета его оборвал:

– Я вас ни в чем не обвиняю. Я лишь предположил, что вы могли видеть, как кто-то вошел в ваш кабинет и подобрался к окну с камнем в руке. Быстро сделал свое дело, а затем покинул кабинет.

– Вы издеваетесь надо мной! Прекратите!

– Уважаемые, – сквозь кашель обратился к докторам стекольщик, который закончил свою работу и не желал выслушивать, кто к кому приходил и кто над кем издевался. – Я сделал свое дело.

– Прекрасно, – ответил доктор Стенли. – Пусть ваша фирма выставит нам счет, мы оплатим.

– Без вопросов. Всего хорошего.

И третий лишний покинул кабинет директора.

Как только стекольщик закрыл за собой дверь, директор встал со стула и направился к окну, минуя осколки стекла на полу. На улице уже начинало темнеть. Мужчина, наконец, с удовольствием закрыл окно плотными шторами и в самом замечательном расположении духа уселся на свое место, чтобы окунуться в сад камней, когда его второй раздражитель тоже покинет этот кабинет.

– Я не издеваюсь над вами, доктор Стенли, а лишь рассматриваю возможные версии. Представьте себе на минутку старый утюг. Такая габаритная вещь, килограмма четыре весит, может, и все пять! А теперь попробуйте этот самый утюг, стоя на земле, подбросить на высоту третьего этажа. Хотя бы просто подбросить. Не говоря уже о том, чтобы закинуть его в окно на третьем этаже. Как думаете, это возможно, в принципе?

– Не думаю.

– И я того же мнения, доктор Стенли. А теперь подойдите к моему окну.

– Зачем?

– Подойдите, ну же.

Старик как-то неуверенно зашагал к окну.

– Теперь отодвиньте штору, откройте окно и выгляните наружу.

– Что за бред?

Глаза главврача были полны возмущения и негодования.

– Сделайте, пожалуйста, как я вам говорю. И вы поймете, что я над вами не издеваюсь.

Старик отодвинул штору, открыл окно и рукавом скинул острый осколок, лежавший на подоконнике. Затем облокотился на подоконник и высунул голову из окна.

– Теперь посмотрите, доктор Стенли, откуда можно было бы совершить бросок четырехкилограммового камня в мое окно. Только смотрите внимательно и не давайте фантастическим версиям пробраться в вашу голову.

Старик одним движением повернулся обратно. У него под подошвой захрустели осколки.

– Будьте добры, закройте окно, как было, – сказал директор, наблюдая, как старик отшвыривает ботинком в сторону осколки разбитого стекла.

Доктор Стенли закрыл окно. Задернул шторы и сказал:

– Я теперь понимаю причину вашего «наезда» на меня, но поймите и вы меня, директор, я не…

– Я знаю, доктор Стенли. Можете идти, – вдруг спокойно сказал его начальник.

– Что значит…

– Пожалуйста, возвращайтесь к делам, доктор Стенли. Закрыли тему! Можете идти.

– Вы не думаете больше на меня?

– Нет.

– Но почему?

– У меня есть причины полагать, что вы этого сделать не могли. Но я не считаю нужным вам эти причины объяснять. До свидания.

Старик в полном недоумении покинул кабинет.

А директору попросту не хотелось зря сотрясать воздух заявлениями вроде: «Ты это сделал!» – «Нет, я этого не делал».

У него не было никаких доказательств причастности доктора Стенли к броску камня в окно. И думать об этом означало строить различные гипотезы и догадки.

Но сейчас мужчина не хотел этим заниматься, так как устал от всего. От убийства Эриха Бэля, от непонятного человека, которого наблюдала мисс Лора в палате погибшего. От пары кроссовок, которых изначально не было около кровати, появившихся, как только убийца покинул комнату. От рассказов о «ночном госте», который бродил на месте преступления этой ночью. От того, что в окно его кабинета кто-то бросил здоровенный камень, а затем этот кто-то (или кто-то другой) спокойно зашел в его кабинет и унес булыжник с собой.

Директора утомила навязчивая мысль о том, почему неизвестный человек, стоявший в то утро у окна Эриха Бэля, держал в руке ручку, если предсмертная записка уже была написана ранее…

Эти вопросы терзали его на протяжении всего дня, а потому после ухода доктора Стенли мужчина зажег свою верную сигару, откинулся на спинку кресла, сделал глубокую, желанную затяжку и закрыл глаза…

Директор, наконец, сбежал из тюрьмы, в которой был заперт все это время. Он вдыхал густой дым и слушал песню мертвых птиц…

9

Перед тем, как уйти домой, директор зашел напоследок в палату, которая приобрела дурную славу после вчерашней ночи. В палату, куда больше не станут заглядывать пациенты, бродящие по темному коридору.

Он открыл дверь палаты и включил свет. Первое, что почувствовал директор, когда вошел внутрь, – свежий воздух. Комната пахла свежестью, ощущалась небольшая прохлада, скорее всего, здесь целый день проветривали дежурные санитары, а ближе к вечеру закрыли окно.

Кроссовки стояли у кровати нетронутыми, на своем прежнем месте.

Директор присел на аккуратно заправленное покрывало узкой больничной койки и взял в руки кроссовки.

Некто Икс мог принести эти кроссовки с собой и оставить их здесь. Не факт, что они принадлежали Эриху Бэлю. Икс мог забрать обувь убитого и оставить на ее месте другую. Но зачем создавать такие сложности? По всей видимости, у Эриха Бэля была всего одна сезонная пара обуви, так как молодого человека нашли лежащим босиком на асфальте, а другой обуви в комнате не было обнаружено.

Если бы не слова мисс Лоры, которая, впервые проходя утром по коридору, не увидела кроссовок у кровати, дело можно было бы считать невыносимо запутанным. Но теперь его смело можно было называть немыслимым.

Абсолютное отсутствие логики и мотивов, зато бессчетное количество непонятных деталей и фрагментов. Пазл никак не хотел складываться.

Первое! Доктор Стенли, который, по его собственным словам, вошел в палату Эриха Бэля, чтобы забрать из нее часы, которые были похищены предполагаемым убийцей. Можно ли верить этому?

Второе! Сигаретный дым в палате некурящего человека, но это можно опустить, так как в палату мог зайти любой курящий.

Кто курил – убийца или некий Икс, который не убивал, но свое присутствие в комнате молодого человека перед убийством тщательно скрывает?

Третье! Несходство почерков. Почерк Эриха Бэля совершенно не совпадает с почерком того, кто написал «предсмертное письмо».

Следующий факт – почерк доктора Стенли имеет явное сходство с почерком человека, который написал «письмо», есть большая вероятность, что писал не кто иной, как убийца.

Напрашиваются два вопроса. Первый – можно ли верить доктору Стенли, что его попросту хотят подставить? Сделать, так сказать, козлом отпущения.

Второй – кто мог так досконально изучить почерк главврача? И почему, если старик все-таки не убийца, именно его хотят подставить? Какой интерес он представляет для настоящего убийцы?

Четвертое! Икс, которого видела из коридора мисс Лора, – это убийца Эриха Бэля? Или в комнату молодого человека вошел кто-то посторонний, когда тот уже был мертв?

Если бы иметь уверенность в том, что персонаж Икс – это убийца, то появилась бы хоть какая-то ясность.

Икс в черной ветровке, среднего роста, с темными густыми волосами. Предположим, что он – убийца.

Почему?

Потому что он находился в палате Эриха Бэля незадолго до того, как молодого человека нашли мертвым.

Потому что держал в руке ручку, по словам мисс Лоры. Предположительно, этой ручкой он мог написать предсмертное письмо.

Потому что он стоял около открытого окна, а самого Эриха Бэля, по словам мисс Лоры, в комнате не было.

Возможно, он стоял у окна и смотрел на труп во дворе.

Потому что он поставил перед уходом кроссовки у кровати Эриха Бэля, чтобы полиция их нашла. До этого момента их не было на своем месте.

Потому что описанный мисс Лорой убийца очень похож на «стекольщика», который забрал брошенный камень из кабинета директора.

Этот момент еще больше подтверждает предположение, что Икс, спину которого увидела в палате убитого мисс Лора, и есть настоящий убийца.

И, наконец, потому, что неизвестный, которого слышали соседи ночью в палате Эриха Бэля, снова курил там – об этом уверенно заявила миссис Льюиз. Когда она открывала окно в своей палате, к ней в комнату просочился сигаретный дым.

Санитар видел фигуру мужчины в палате Эриха Бэля, когда мыл полы коридора. Но побоялся войти внутрь и проверить.

Директор сидел на кровати, на которой лежал еще несколько дней назад Эрих Бэль.

Он начал распутывать этот клубок, держа в руке поношенную старую кроссовку, который не давал ему покоя.

Итак, директор заключил, что Икс, неизвестный ночной гость, пугающий пациентов и санитаров, а также мужчина с бородой, выдающий себя за стекольщика, – это убийца Эриха Бэля.

После объединения этих трех загадочных персонажей в одного все должно стать более понятным.

Пятое! Брошенный в окно директора камень.

Зачем убийце понадобилось бросать камень в его окно? На этот вопрос сразу же приходит ответ – чтобы забрать этот камень из его кабинета.

Абсурд! Это – не настоящая причина визита убийцы в кабинет директора, хотя и самая явная.

Он что-то либо оставил, либо забрал. Директор больше склонялся к тому, что оставил, так как пространство, где «проводил замеры» убийца, было пустым. Там нечего было взять, кроме осколка стекла, камня и отлетевшего куска стены.

Значит, он что-то оставил. Но что? Это предстояло выяснить завтра утром.

И снова доктор Стенли оказывался замешан в деле. Теоретически камень можно было бросить с земли, но практически – нет. Зато вполне удобно было кинуть его из окна доктора Стенли, к которому и так уже накопилось очень много вопросов.

Директор сделал еще один вывод. Либо доктор Стенли – помощник убийцы, его правая рука, либо он, напротив, ни в чем не виноват, но настоящий убийца одержим идеей окунуть его в грязь.

Но если предположить, что старик, в силу своей глупости, не может быть ни убийцей, ни помощником убийцы (ибо это горе, а не помощник, так как во всех случаях подозрения падают в первую очередь на него), а действительно так называемый козел отпущения, тогда ему можно лишь глубоко посочувствовать. Так как рано или поздно им всерьез заинтересуется полиция.

Шестое! Сомелье. Вот кто-кто, а печально известный серийный убийца в это дело совсем никак не вписывается. Такое чувство, что настоящий убийца нарочно запутывает следы еще сильнее…

Эрих Бэль – вот, кто требует сейчас особого внимания. Все крутится вокруг него, а значит, его нужно досконально изучить как личность, как человека, как депрессивного любителя Ремарка и грусти, как Казанову, если верить мисс Лоре.

Директор отложил в сторону кроссовку, встал с кровати и открыл комод. Видимо, полицию совсем не интересовали книги покойного, так как бритву и лезвия изъяли, а «Приют грез» оставили.

Может быть, ответ есть в этой книге?

Мужчина осмотрел книгу со всех сторон – новая неповрежденная мягкая обложка и закладка, торчащая между страниц. Он открыл книгу там, где была оставлена закладка.

Как ни удивительно, это была последняя страница. И последние предложения были обведены карандашом. Директор прочитал про себя:

«– Фриц! Любимый друг мой… Твои дети вернулись на родину. Благодаря тебе. Я вновь нашел свой путь, Фриц… И держу в объятьях свое счастье. Я – это Ты…

Пламя свечей отбрасывало светлые блики на автопортрет Фрица. И казалось, будто его карие глаза светятся, а добрые уста улыбаются».

Директор закрыл книгу и положил ее обратно в комод. «Есть в этих словах хоть какой-то смысл для меня?» – подумал он, подходя к окну и глядя на черное небо.

Мужчина только что окончательно решил для себя, что останется в этой палате ночевать, чтобы воочию увидеть того ночного гостя, который чувствует себя здесь, как хозяин, – убийцу Эриха Бэля.

У директора было предчувствие, что этой ночью он обязательно придет, ведь у него теперь есть зрители. Ведь теперь ему есть, для кого играть…

Директор первым делом предупредил дежурного врача и санитара, что остается ночевать в этой палате. Они, конечно, не возражали, но посмотрели на него как-то странно.

Также мужчина попросил персонал этой ночью как можно реже присутствовать на посту и чаще отдыхать в ординаторской.

Директору очень хотелось, чтобы у убийцы не возникло никаких преград на пути к палате Эриха Бэля.

Мужчина вернулся в комнату, открыл окно и расстелил постель. Было еще только без четверти девять..

Перед тем, как выключить свет, директор снял больничный халат и положил его в комод. Затем погасил свет, оставил свою обувь рядом с кроссовками и лег в свежую постель. Ее, несомненно, заменили после смерти Эриха Бэля.

Еще около получаса директор слышал, как пациенты и врачи бродили по коридору. Затем наступила долгожданная тишина, гробовое молчание. Мужчина с пепельным цветом глаз не боялся ни призраков, ни дьявола, ни другой нечисти, которую он не видел воочию. Он боялся только того, кто курил дешевые сигареты и кто не мог пройти по этой лечебнице просто так, незамеченным. Он всей душой боялся того, кто, в отличие от призрака Эриха Бэля, мог оставлять после себя следы. Директор боялся убийцы.

Мужчина, лежавший этим вечером словно в чужом гробу, больше не строил догадок по поводу убийства молодого человека. Он усмирил свою фантазию и не давал ей больше слова.

Об этом деле можно было предполагать все что угодно, даже самое невероятное. К примеру, что Эрих Бэль совершил обыкновенное самоубийство, но кто-то посторонний помог ему сделать так, чтобы это выглядело иначе. Придать своей смерти театральности, в духе Шекспира! Так сказать, поклонник малой депрессии и великого Ремарка решил запутать полицейских после своего тихого ухода со сцены, прибавить напоследок громкости своему имени! Но это только догадки, а как все было на самом деле, пока знают только два человека – Эрих Бэль и Икс.

С этими мыслями директор глубоко провалился в сон где-то в начале одиннадцатого. И присутствия какой-либо духовной сущности, материи, призрака мужчина не ощутил в этой комнате перед тем, как уснуть.

Напротив, все было спокойно и тихо. Чужой «сад камней» был еще более прекрасен, чем свой.

* * *

Директор проснулся среди ночи, где-то в начале третьего. И, сказать, что он проснулся по своей воле, было бы ложью. Его разбудил громкий женский крик. Женщина кричала так долго, что в этом отделении наверняка проснулись все пациенты.

Как только мужчина открыл глаза, в его ноздри ударил сигаретный дым, тот самый аромат дешевого табака. Без сомнения, кто-то курил в этой палате в то время, как директор спал. Но как ночной гость смог войти и передвигаться по палате настолько тихо, что не разбудил при этом директора? У мужчины с детства был чуткий сон, это было, безусловно, связано с его проблемами с нервной системой. Скорее всего, Икс у двери палаты снял обувь и передвигался по комнате босиком. Это было единственное возможное объяснение.

Директор даже не стал включать свет, он быстро вскочил на ноги, завязал шнурки своих туфель и помчался к источнику этого леденящего душу крика…

Мисс Лора кричала так, словно ее пытались задушить. Не сразу санитару и врачу удалось ее унять. Они вкололи ей ампулу успокоительного, и лишь после этого она замолчала, но не перестала хлюпать носом, глядя в одну точку на полу.

– Что произошло? – спросил директор, войдя в комнату мисс Лоры.

Дежурный врач миссис Ада гладила хрупкие плечи девушки, утешала ее. Санитар сказал:

– Мисс Лора утверждает, что неизвестный мужчина проник в ее комнату и дотронулся до ее волос.

– Она запомнила лицо этого человека?

– Э-э-э. Мисс Лора утверждает, что это был призрак.

– Понятно. Можно мне поговорить с мисс Лорой наедине?

– Конечно, я думаю, доктор Ада не против.

Дежурный врач встала с кровати мисс Лоры и подошла к директору.

– У девушки шок, она испытала сильный испуг. Пациентка находится на грани истерики. Что-то или кто-то сильно ее напугал…

– Оставьте нас наедине, прошу вас, доктор Ада.

– Конечно, директор. Полицию… Эм… – замялась она.

– Нет, никакой полиции, доктор, пока не разберемся, что здесь произошло. Ступайте.

– Хорошо.

И доктор Ада с санитаром направились на выход.

– Да, кстати, доктор. Вы сами не видели постороннего в отделении?

– Нет, директор.

– Хорошо, вы свободны.

Мужчина подошел к старому пианино с одной поломанной клавишей и сел на свободный стул.

– Мисс Лора, это директор. Поднимите, пожалуйста, голову и посмотрите на меня.

Девушка не сразу подняла свое мокрое, напуганное лицо.

– Что произошло, мисс Лора?

– Эрих… Он притронулся ко мне, когда я спала… Я открыла глаза, и темная фигура выскочила из моей палаты. Я закричала. Это был точно он. Эрих.

– Мисс Лора, с чего вы решили, что притронулся к вашим волосам Эрих Бэль? Вы видели его лицо?

– Нет, но это был он…

– Почему вы так говорите? Какие у вас основания полагать, что тот, кто вас напугал, – Эрих Бэль?

– Запах. Я не видела его лица и вообще ничего не видела, кроме черного силуэта… Это был призрак, директор, слышите меня. Призрак Эриха Бэля!

– Что именно за запах?

– Я помню запах Эриха. Это был он, повторяю! Я не сумасшедшая, директор. Вы можете меня не понять, но любая женщина возле мужчины, который ей безразличен, прекрасно чувствует запах, который ей не подходит.

Я почувствовала сквозь сон, как кто-то трогает мои волосы, а когда открыла глаза, ощутила сначала этот знакомый запах. Именно запах Эриха! И только потом я увидела темный силуэт, который сразу же выбежал из моей комнаты.

– Хорошо, предположим, это был призрак Эриха Бэля. Но только предположим! Мог ли теоретически похожий запах быть у любого другого мужчины, который вам не подходит, мисс Лора? Теоретически! Это первое. Второе. Имел ли этот запах оттенок сигаретного дыма? Или пахло только мужским телом? Вы не почувствовали запах табака?

– Табак? Да, от него, возможно, пахло сигаретами. Да, точно пахло! Но…

– Но ведь вы понимаете, что призрак, а тем более призрак самого Эриха Бэля, который на дух не переносил сигаретный дым, не мог покурить перед тем, как войти в вашу палату и коснуться ваших чудесных волос? Это был человек! Да, кстати, вы не ответили мне – мог ли несовместимый…

– Да, мог. Я сразу об этом не подумала. Я почувствовала запах, а затем только всплыла ассоциация. Понимаете?

– Да, мисс Лора. Я понимаю, и хорошо, что вы это начали понимать. Вы никогда ранее не слышали выражения «песня мертвых птиц»?

– Нет, а что?

– Как вы понимаете смысл этих слов, мисс Лора?

– Возможно, умершие птицы поют свою песню…

– Это выражение, мисс Лора, переводится как «тишина». Убийца прекрасно знает его смысл и хочет нас с вами убедить в том, что мертвые птицы поют свою песню.

– Я вас поняла.

– Хорошо. Давайте теперь спокойно поговорим о фактах.

– Давайте.

– Вы во сне почувствовали, что вас кто-то трогает, верно?

– Да, сквозь сон почувствовала, я от этого и проснулась. У меня вообще было ощущение, что кто-то наклонился к моему лицу…

– Но вы этого не видели?

– Нет, только предположила. Возможно, этого и не было, но страх нарисовал такую вот картину.

– Хорошо, что вы сейчас трезво смотрите на вещи. Это очень хорошо, мисс Лора! Что дальше? Вы открываете глаза и чувствуете знакомый запах, так?

– Нет, не совсем, я чувствую запах, все еще пребывая в страхе, с закрытыми глазами, а когда открываю глаза и поворачиваю голову к двери, то вижу четкую тень человека, который открывает входную дверь и исчезает в коридоре.

– Роста этой фигуры вы не помните?

– Нет, как-то не…

– Смотрите мне в глаза внимательно, мисс Лора, – прежним спокойным голосом сказал директор, зная, что человек в состоянии стресса еще более подвержен гипнозу. – Вы не запомнили, какие пропорции тела были у человека, выбегавшего из вашей палаты?

– Нет.

– Внимательно смотрите, мисс Лора. Я – маятник. – Девушка даже не шевелилась, только ее глаза следовали за «маятником».

– Когда я досчитаю до одного, вы уснете. Пять! Четыре! Три! – Зрачки, подобно качающемуся маятнику, гипнотизировали мисс Лору. Она не могла оторвать свой взгляд от его зрачков. – Два! Один! Вы спите, мисс Лора.

Девушка закрыла глаза.

– Ваше тело лежит в невесомости. Вы не чувствуете ни лица, ни шеи, ни рук. Вы не чувствуете ничего, вашего тела нет. Только ваше сознание, только мой голос – и больше ничего! Вы чувствуете свое тело, мисс Лора?

– Нет.

– Хорошо.

– Мы возвращаемся в тот миг, когда вы почувствовали, что кто-то притронулся к вашим волосам. Вы спите, мисс Лора. Вы не слышите ничего, кроме моего голоса… Кто-то сейчас притронулся к вашим волосам…

Девушка открыла рот и чуть не закричала, но директор ее остановил.

– Вы не чувствуете горла, вы не можете закричать, вы можете только сделать вдох и переживать свою боль внутри себя. Делайте вдох, мисс Лора!

Девушка вдохнула.

– Что вы чувствуете сейчас? Пока еще лежите с закрытыми глазами, но уже ощутили, как кто-то трогал ваши пряди?

– Я чувствую страх.

– Какой аромат уловило сейчас ваше обоняние?

– Знакомый запах, но еще и дым. Очень знакомый запах смешан с дымом.

– Хорошо. Не говорите имен. Не проводите ассоциаций с конкретными людьми. Это просто знакомый запах, смешанный с дымом. Так?

– Да.

– Этот запах – приятный?

– Нет.

– Чем именно сейчас пахнет, если убрать из запаха дым?

– Немытым мужским телом и старым потом.

– Хорошо. Очень хорошо, мисс Лора. Вы открываете глаза и поворачиваетесь к двери.

Девушка открыла глаза, но находилась по-прежнему в состоянии глубокого сна.

– Что вы видите у двери?

– Темный силуэт человека, который открыл мою дверь.

– Задержите свой взгляд на силуэте. Давайте сейчас разберем этот силуэт! Мужской силуэт или женский?

– Непонятно. Он тонкий. Или темный халат, или что-то другое этого человека стройнит.

– Хорошо. Вы видите голову этого силуэта?

– Нет.

– Вы видите руки?

– Нет.

– Брюки, обувь?

– Нет, ничего. Только темная фигура – и все.

Директор был недоволен этим результатом, но долго мучить мисс Лору он не мог себе позволить.

– Внимание, мисс Лора. Фигура покидает вашу комнату и закрывает за собой дверь, ее больше нет в вашей палате. Вы закрываете глаза…

Девушка закрыла глаза.

– Ваше дыхание – ровное, страх больше не сковывает тело. Вы спокойны, мисс Лора! Дышите глубже.

Девушка начала делать глубокие вдохи носом.

– Хорошо. Тревоги уходят. Страх покидает вас. Вы ушли в глубокий сон, вы проваливаетесь в нирвану. Вы спите… Когда я досчитаю до одного, вы проснетесь, откроете глаза, и в вашем уме будет звучать мой вопрос: «Какие пропорции тела были у человека, выбегающего из вашей палаты?» Повторите этот вопрос, мисс Лора.

– Какие пропорции…

– Замечательно. Вы по-прежнему спите! Девять. Восемь. Семь. Шесть. Пять. Четыре. Три. Два. Один.

Мисс Лора открыла глаза и сразу же о чем-то задумалась. Было такое впечатление, словно девушку сняли с паузы.

– Нет, не помню.

– Ничего. Не буду вас больше беспокоить. Попробуйте сейчас уснуть. Я попрошу, чтобы санитар принес вам чашку теплого мятного чая с молоком.

– Благодарю, – ответила девушка. – Его найдут?

– Непременно.

– Когда?

– Это вопрос времени. Его найдут, мисс Лора, обещаю.

– Зачем он приходил ко мне?

– Вы очень красивая девушка, я думаю, поэтому.

Мисс Лора не сочла это за комплимент.

– Доброй ночи, мисс Лора.

– Доброй ночи, – сказала она как-то странно, тревожно.

– Не беспокойтесь. Этой ночью мы будем следить за вашей палатой, не смыкая глаз. Обещаю!

– Спасибо.

И директор покинул палату мисс Лоры. Дав распоряжение санитару принести девушке горячий мятный чай с молоком и дежурить всю ночь у ее двери, директор вернулся в палату Эриха Бэля и включил, наконец, в ней свет.

Мужчину в комнате ожидал сюрприз…

* * *

Директор никак не мог заметить в темноте ни оставленную на подоконнике горсть пепла, ни книгу «Приют грез», которую достали из комода, когда он спал, и положили обратно на комод после того, как поменяли в ней закладку.

Теперь закладка была на пятнадцатой странице, где убийца выделил черной ручкой уже совсем другой абзац:

«Сердце его перестало биться. Песня из прошлого зазвучала в ушах, картины былого встали перед глазами, и горячо любимый, давно умолкший голос вновь запел. Вне себя от волнения Фриц подошел поближе».

Убийца словно видел директора насквозь. Он смотрел, как тот спит, он даже курил в его присутствии и, судя по горстке пепла, выкурил не одну сигарету.

Это уже была игра. Убийца вовлекал его в свой сумасшедший мир, пытаясь запутать как можно сильнее. Чего стоило только прикосновение к мисс Лоре.

Убийца не видел граней, он не знал страха. Он абсолютно не боялся того, что его могут поймать и наказать по всей строгости закона. Убийца не боялся закона и, судя по тому, как он ловко пробрался в эту лечебницу, в палату директора и в палату мисс Лоры, он был, возможно, одним из обитателей этого отделения.

Теперь директор все больше склонялся к тому, что убийца – один из пациентов, ведь как еще можно было объяснить то, что, когда мисс Лора закричала, он буквально испарился, как призрак!

Этому возможны были только два объяснения. Первое и самое правильное – он скрылся в одной из палат коридора, в своей собственной палате.

А потому директор теперь был решительно настроен опросить всех пациентов лично, поговорить с ними по душам, изучить их истории болезней и искать убийцу среди них.

Второе – менее убедительное – что это был посторонний человек, который имел ключи от всех дверей и прекрасно ориентировался в коридорах больницы.

Значит, это либо бывший пациент, который хорошо знает каждый угол этой лечебницы, либо человек «с улицы».

Ночью в лечебнице оставалось мало докторов, а потому теоретически можно было допустить присутствие постороннего человека, особенно если он надевал в коридорах белый халат и маску.

В этой лечебнице так много докторов и санитаров, что всех и не запомнить. Поэтому вариант с бывшим пациентом можно оставить, хотя все это странно звучит и не имеет никакой логики.

Третье объяснение директор не стал мысленно озвучивать, так как санитару и доктору Аде незачем было пугать мисс Лору. Да и вероятность того, что один из них – убийца, практически равнялась нулю.

Мисс Лора четко видела темный силуэт около двери, он был в каком-то черном одеянии. Может быть, в плаще.

Чтобы провернуть весь этот маскарад и принять вид врача, санитару и доктору Аде понадобилось бы время. К тому же санитар был мужчиной полным, габаритным. Вряд ли его можно было назвать «утонченным» даже в черной рясе.

А потому этот вариант директор отверг сразу же.

Убийца хотел убедить мисс Лору в том, что мертвые птицы все еще поют, но ему этого сделать не удалось…

Кем бы он ни был!

10

Оставшиеся бессонные часы директор провел в палате Эриха Бэля, стараясь предаться хоть на секунду чужому «саду камней». Но мужчине этого сделать, к сожалению, не удалось!

Неизвестно, что послужило тому виною – отсутствие любимой сигары или включенный яркий свет, но директор лежал на расправленной кровати и смотрел в одну точку перед собой. А именно – на входную дверь!

Время пролетело стремительно, наступил рассвет, директор поднялся с кровати, застелил аккуратно и ровно постель за собой, взбил как следует подушку. Взял «Приют грез» и положил обратно в комод, а из комода забрал свой халат и переоделся.

Перед тем, как покинуть отделение, директор заглянул через стекло двери в комнату мисс Лоры. Девушка крепко спала, уткнувшись носом в подушку.

Мисс Лора была единственной девушкой на всем белом свете, за которую директор беспокоился. Он хотел, чтобы ее волос больше никто не касался. А еще он хотел, чтобы ей привезли новое пианино.

Наверное, композиция не может звучать идеально без одной клавиши.

Директор открыл собственным ключом дверь кабинета, включил свет и раздвинул шторы. Затем собрал большие осколки с пола, обмотав руку своим халатом, чтобы не пораниться.

Чуть позже он позовет в кабинет уборщика, чтобы тот убрал мелкие осколки. А пока он вновь стал изучать огромную стопку папок.

Его интересовало всего десять человек, а именно – все пациенты отделения Эриха Бэля. Он раскрывал каждую историю болезни так, словно сейчас он посмотрит в глаза убийцы и заглянет ему прямо в душу. Все поймет и сделает вывод!

Но этого, к сожалению, не произошло… Истории болезней пациентов ровным счетом ничего не дали директору. Да, он, несомненно, узнал, почему мистер Кин ходит в уборную по несколько раз в день, а миссис Льюиз смертельно боится тишины, но это мужчине особо не помогло.

Нужно было пообщаться с каждым с глазу на глаз, что, собственно, и решил сделать директор сразу после утреннего обхода.

В девять часов утра директору позвонил офицер Рено.

– Здравствуйте. Рад, что вы уже на рабочем месте.

Офицер представления не имел, что тот, начиная с шести утра, уже здесь.

– Здравствуйте, офицер Рено. Чем обязан?

– Мне нужны досье абсолютно всех докторов и санитаров вашей больницы. А также копии историй болезней всех пациентов отделения, в котором лежал Эрих Бэль.

«Что-то долго полиция шла к этому. Видимо, были дела поважнее. Например, дело Сомелье», – подумал директор, а вслух сказал:

– Хорошо. Можете зайти к моему заместителю доктору Стенли в любое время. Я дам ему приказ собрать все досье и истории болезней.

– Отлично, директор. Я заеду через час. Кстати, мне нужны еще образцы почерка всех пациентов отделения, а также всех врачей и санитаров.

– На это потребуется время, офицер. Некоторые доктора уже ушли домой после дежурной смены.

«Ну, вот и пришло ваше время, доктор Стенли», – подумал директор. Ему не было радостно оттого, что старик сегодня всплывет, как тело на поверхность воды. Но и огорчения по этому поводу директор не испытывал.

Ему была безразлична судьба скрытного старика, который провонял враньем снизу доверху.

– Сколько времени это займет?

– Думаю, двое суток. Но зайдите сегодня ко мне в кабинет перед визитом к доктору Стенли. Я вам отдам несколько образцов почерка докторов. Я, как и вы, офицер, тоже решил их сравнить.

– Ну, и? Есть результат?

– Есть кое-какие наблюдения. Сами увидите, когда придете. А теперь вы мне скажите, офицер, обувь, которая стояла у кровати Эриха Бэля во время вашего осмотра палаты, подходила к размеру ноги покойного? Вы это проверили?

– Обижаете, директор. Конечно, проверили! Это точно его обувь. У Эриха Бэля был сорок второй размер ноги, поэтому мы даже не стали брать кроссовки на экспертизу.

– Пациента обнаружили босиком, правильно я припоминаю?

– Совершенно верно. Обуви на нем не было.

– Понятно. Вы не опрашивали еще родственников умершего?

– Некого опрашивать. Этот парень не числится у нас в базе, он не местный. По всей видимости, он из провинции или ближайшего пригорода, в истории болезни он адрес не указал. Поэтому мы сейчас проверяем все пригороды… А вообще, мое личное мнение – гиблое это дело, директор. Черт знает, кому мог сдаться этот меланхолик! Если только кому-то из ваших…

– Из «наших» – это из персонала или пациентов? – уточнил директор.

– А это еще предстоит выяснить. Скажу по правде, нам некогда заниматься этим делом, я лично стараюсь делать все, что в моих силах, хотя меня за это не погладят по го-ловке…

– Сомелье? Вот куда направлены все ваши силы, офицер?

– Вам уже известно, – по-дружески засмеялся офицер Рено, который был заложником своего настроения, как юная девица, которая внезапно стала настоящей женщиной. – Да, начальство покоя не дает. «Надо поймать его! Надо поймать маньяка первым делом». Начальнику там по ходу премию на… – и он неожиданно заткнулся.

Видимо, офицер Рено вспомнил, что разговаривает сейчас не со своим старым закадычным другом, с которым не виделись десять лет, а с директором психиатрической лечебницы.

– Через час заеду, директор. До встречи.

На этом закончился их странный разговор.

Директор не стал класть трубку, а набрал своего помощника и дал ему срочное указание собрать все досье и держать их наготове для офицера Рено. Про образцы почерка директор решил промолчать.

* * *

По офицеру Рено можно было смело сверять часы, он прибыл ровно через час после звонка и, как обычно, вошел без стука.

– Доброе утро, директор, – поприветствовал мужчину в белом халате только что вошедший гость крепким рукопожатием.

Офицер Рено вдруг неожиданно проникся симпатией к нему. Но что стало этому причиной, директор так и не понял.

– Доброе утро, офицер. Вот листы с образцами почерка наших врачей и санитаров, как вы и просили.

– У вас светлая голова, – сделал комплимент высокий широкоплечий мужчина, принимая маленькую стопку листов, на каждом из которых было написано лишь одно слово – «сожалею».

– Почему «сожалею»? – удивился офицер.

– Я хорошо запомнил, как было написано это слово. По нему я и сравнивал. Можете зайти к доктору Стенли за досье, он вас ждет.

Директор не стал рассказывать полицейскому о сегодняшнем ночном происшествии и о загадочном «стекольщике», который разбил ему окно, а затем, как ни в чем не бывало, вернулся за камнем.

– И что дали ваши сравнения? Есть результаты?

– У меня сейчас нет той копии письма, которую вы мне предоставили, офицер. Поэтому вы проверите уже сами, в участке. Скажу только, что несколько почерков имеют некое сходство. Но не могу сказать ничего определенно, я не специалист.

Директор нагло соврал офицеру Рено, так как не хотел лично «сдавать» доктора Стенли, хотя не возражал, чтобы его хорошенько допросили. Все равно старика не вывести на чистую воду обыкновенными вопросами, здесь нужно что-то покрепче. Полиция знает свое дело хорошо! Доктор Стенли – не крепкий орешек, расколется при должном нажиме. Такого «нажима» директор себе позволить, к сожалению, не мог, а потому предоставил офицеру Рено действовать за него.

Сообщник доктор Стенли или подставное лицо – это теперь не его головная боль, а проблемы человека, стоявшего сейчас перед ним. Разумеется, у директора была копия предсмертного письма Эриха Бэля…

– Понятно, – недовольно пробурчал полицейский.

– Офицер Рено, скажите, вам удалось выяснить хоть что-то по этому делу?

– Как я вам уже говорил, у нас много нераскрытых дел, и дело Эриха Бэля находится, можно сказать, на паузе. Вы меня понимаете? Но я теперь лично буду его вести и начну, пожалуй, с почерков и досье.

– Отлично. Удачи, офицер.

– И вам.

Офицер Рено сегодня был сама любезность. Он покинул кабинет и, по всей видимости, направился в соседний – за досье.

Доктора Стенли задержали ближе к обеду – не прошло и пяти часов с момента ухода офицера Рено. Ему предъявили обвинение в убийстве Эриха Бэля на основании совпадения его почерка с почерком предполагаемого убийцы аж по восьми пунктам, а также в сокрытии улик. Дворник, несмотря на свою бедность, рассказал на допросе все, что видел, и все, чего не видел. То есть что мог предположить из увиденного ранее.

Дворник осыпал доктора Стенли всеми возможными ругательствами как хладнокровного убийцу, который показал свое истинное лицо лишь на старости лет. Человек, метущий дворы этой лечебницы с момента ее открытия, заявил, что не вернет деньги этого грязного душегуба, и если того вдруг выпустят из-под стражи, то уволится по собственному желанию.

И вряд ли это кого-нибудь расстроило бы…

* * *

Директор предавался тишине. Доктор Стенли все эти годы находился прямо за стеной его кабинета, чувствовалось его присутствие рядом. Сейчас вся больница словно опустела. Он не ощущал больше присутствия старика.

И от этого стало даже как-то грустно.

К четырем часам дня зазвонил телефон. Мужчина вышел из «сада камней», положил сигару на пепельницу и поднял трубку.

– Слушаю.

– Директор, это офицер Рено. Ваш главврач сделал признание…

– Что? – от неожиданности директор чуть не вскрикнул. Чего-чего, а признания в совершении убийства он никак не ожидал от старика.

– Да. Он признался, что лично, своими руками написал предсмертную записку Эриха Бэля.

– Он признался в самом убийстве, офицер?

– Пока еще нет. Но… В общем, мы работаем над этим.

– Понятно. Благодарю, что сообщили, офицер.

– Спите спокойно, директор. Убийца в наших руках.

На «сад тишины» словно упала бомба и превратила весь храм бездумья в пепел.

Мысли начали лезть изо всех щелей. Такой каши у себя в голове директор не помнил с того момента, как узнал, что Шекспир украл «Отелло» у другого автора и интерпретировал по-своему.

«Неужели и вправду старик лично толкнул в окно Эриха Бэля? Но кто тогда Икс, которого видела мисс Лора? Кто тогда тот неизвестный, который приходил ночью в палату Эриха Бэля, пугал его соседей, курил, когда директор спал, и поменял закладку в книге Ремарка.

Кто же тогда тот посторонний, который прикоснулся к волосам мисс Лоры и буквально испарился в воздухе. Кто тогда он в этом деле?

Теперь директор не спешил называть Икса убийцей. Кто бы он ни был – теперь это просто Икс. Посторонний! Но не убийца.

Но все равно мужчина не понимал, что мог сделать доктору Стенли этот депрессивный меланхолик, за что его можно было столкнуть в окно?

И способен ли доктор Стенли на убийство?

Кто-то явно пытается выдать себя за призрак Эриха Бэля, кто-то всячески старается вселить в докторов и пациентов отделения веру в то, что мертвые птицы все еще поют свою песню.

Но зачем?

Директор понимал, что думать – это шаг в бездну. Но после слов офицера Рено он просто не мог не думать.

Он падал в пропасть, выдыхая густые клубы дыма… Мужчина не мог заставить больше свои мысли молчать.

Собственные догадки только еще больше запутывали его.

По окончании рабочего дня директор вновь принял странное, но правильное, по его мнению, решение – провести еще одну ночь в палате Эриха Бэля.

Перед тем, как лечь в постель и выключить в палате свет, мужчина пожелал доброй ночи мисс Лоре и даже думал поцеловать ее в лоб, как собственную беззащитную дочь, которой у него никогда не было. Но в последний момент не стал этого делать, так как это выглядело бы странно.

Он просто покинул ее палату, пообещав, что не сомкнет ночью глаз и что ее никто больше не побеспокоит.

Директор пролежал всю ночь, как и обещал мисс Лоре, с открытыми глазами, ожидая, когда в его палату, наконец, войдет мистическая фигура – Икс.

Но никто не появился ни в час ночи, ни в три. В отделении в эту ночь было, как назло, очень тихо и спокойно. Неужели мистер Икс – это и есть доктор Стенли? Неужели это старик дотронулся до волос мисс Лоры прошлой ночью?

Директор никогда не видел, чтобы заместитель в его присутствии курил, но можно было предположить, что он мог спокойно делать это за его спиной.

Когда за окном забрезжил рассвет, а на часах уже было начало седьмого, директор встал с кровати и вышел в коридор, чтобы проверить сон мисс Лоры.

Когда мужчина подошел к двери палаты мисс Лоры и заглянул через стекло внутрь, то увидел, что девушки в постели не было. Директор не обнаружил ее ни за пианино, ни у окна, когда спешно вбежал и осмотрел каждый угол.

Сначала мужчина думал, что она просто вышла в уборную и скоро вернется. Но спустя полчаса, проведенных в палате мисс Лоры, он окончательно убедился в том, что девушку похитили.

Куда она могла уйти босиком и в одной пижаме?

Директор даже открыл окно и посмотрел во двор, чтобы отбросить самую неприятную версию.

Мисс Лору похитили. В этом не было больше никаких сомнений.

* * *

Исчезновение мисс Лоры встревожило всю больницу. Директор проверил две уборные, все палаты в отделении осмотрел лично, перевернув там все вверх дном. Затем он вместе с дежурным санитаром осмотрел соседнее отделение. А потом – и весь корпус. Затем они отправились на улицу и осмотрели весь двор. Ее нигде не было, и никто ничего не видел. Как она могла исчезнуть бесследно? Первым делом мужчина позвонил в полицию и сообщил о случившемся офицеру Рено.

– Как – похитили? Вы в своем уме? Как можно было похитить человека из психиатрической лечебницы?

– Офицер, я позвонил не для того, чтобы вас убеждать, а для того, чтобы констатировать факт. Мисс Лору похитили, и в этом нет никаких сомнений!

– А что вы там делали среди ночи? Почему вы не ночевали дома?

– Я ночевал в палате Эриха Бэля. У меня были кое-какие соображения, и я хотел их проверить. Это сейчас не важно, офицер. Мисс Лора исчезла из собственной палаты в одной пижаме. Нужно что-то предпринимать немедленно…

Директор сам не понял, как начал волноваться за жизнь другого человека. Ему всегда казалось, что беспокойство за других ему чуждо.

Но выяснилось, что нет. Как бы странно для него самого это ни было, но он пожалел, что не поцеловал девушку перед сном в лоб. Он пожалел, что покинул ее палату, а не остался ночевать у ее двери. Он жалел, что охотился на Икса, а не оберегал ее.

Но было уже поздно, оставалось лишь сожалеть.

– Зачем вы ночевали этой ночью в палате Эриха Бэля? Мне нужно это знать.

– Это не важно, повторяю вам, офицер. Мисс Лора, может быть, в опасности. Нужно что-то делать!

– Я сейчас приеду, и вы мне все расскажете. Кстати, вы меня разбудили…

Директор положил трубку и закрыл глаза.

Если бы он только знал, где ее искать, он бы сейчас не сидел в кресле. Не вдыхал бы безвкусную сигару и не пытался бы заглушить внезапно обнаруженную в себе боль. Боль за чужую жизнь!

Офицер прибыл за сорок минут и пожаловался, что в кабинете директора, как и у всех нормальных людей, должен стоять стул. «Чтобы гости не напрягали зря ноги», как он выразился.

– Говорите все, что вам известно. И начните с того, почему вы ночевали в палате Эриха Бэля.

– Офицер Рено, вам доводилось когда-нибудь видеть призрак?

– Нет, а что?

– И мне не доводилось. А большинство пациентов отделения жалуются на то, что видели его, слышали, чувствовали его запах. То есть запах умершего человека. Из этого я сделал вывод – кто-то хочет, чтобы все поверили, что призраки существуют. И до вчерашнего дня я думал, что этот кто-то – убийца Эриха Бэля. Но когда вы сказали, что доктор Стенли признался в написании письма, я позволил себе не думать о том, что мистическая фигура – это убийца. Так как вы, офицер Рено, лично меня заверили, что убийца – в ваших руках. Это и было моей ошибкой. Итог – мисс Лора похищена.

– Вы перекладываете всю вину на меня? Правильно я понимаю?

– Нет. Неважно, кто виновен, офицер. Это не поможет делу! Важно, что Икс, этот мистический псевдопризрак, похитил девушку из ее палаты. Как он это сделал? Ума не приложу!

Я считаю, что доктор Стенли – не убийца! Он мог написать это письмо – бесспорно, и не важно, что послужило мотивом.

– А кто тогда, по-вашему, убийца?

– Призрак, офицер. Фигура Икс, которая выдает себя за призрак Эриха Бэля. Живой человек, который курит дешевые сигареты, и который уму непостижимым образом похитил этой ночью мисс Лору. Вот, кто настоящий убийца.

– У вас есть предположения, кто это может быть?

– Ни единого.

Офицер Рено закурил сигарету, кстати, неплохую.

– Ну что же, мне, по-вашему, нужно искать воздух? Может быть, это и вправду призрак? – офицер хотел было пошутить, но увидел неодобрение во взгляде директора и сменил тему.

– Мне нужны хоть какие-нибудь зацепки, хоть что-то! Я уже дал указание двум патрульным проверить все окрестности больницы. Но где дальше вести поиски вашей мисс Лоры, директор? Входить в каждый дом этого города и интересоваться…

– Хватит шуток, офицер. Я вас услышал. Делайте свою работу и предупредите, пожалуйста, ее отца. Кажется, он очень влиятельный человек, и у него большие связи, он может помочь.

– Ладно. Пойду опрошу дежурного врача и санитаров. Так, на всякий случай. Может, кто что видел. Не может же посторонний человек пронести на руках девушку по всей больнице так, чтобы никто этого даже не увидел. В жизни не поверю! Может быть, она где-то в лечебнице… Удачи, директор.

– Постойте, офицер.

– Да?

– К мисс Лоре прошлой ночью уже приходил ее похититель. Этот человек ее сильно испугал, и она подняла крик на все отделение. Он притронулся к ее волосам, оттого она и проснулась. Я уверен, что это убийца Эриха Бэля. Кожей чувствую, что это он!

– Кожей чувствуете? Вы же говорили мне недавно – никаких догадок, только факты. И ничего, кроме фактов! С чего это вы начали кожей чувствовать, а? И почему не сообщили мне о том, что произошло прошлой ночью? Вы решили сбросить со счетов полицию и заняться расследованием самостоятельно, так?

– Да.

– Ну и как? Готовы сейчас бежать трусцой по всему городу в поисках вашей мисс Лоры? А? Чего молчите? То-то же.

Директор ничего не сказал, а лишь глотал бездумно дым. Ему хотелось верить, что девушка сейчас в тепле, но у него самого мороз пробежал по коже.

Офицер Рено был сейчас прав, как никогда. Нужно было ему сказать, чтобы он поставил охрану у палаты мисс Лоры. Или же нет – стоило самому охранять ее палату! «Болван», – повторял мужчина сам себе.

– Впредь старайтесь держать меня в курсе происходящего, и, возможно, я даже смогу вам чем-то помочь. Еще раз удачи, директор.

– Удачи, офицер.

После ухода офицера Рено директор достал из верхнего ящика стола связку ключей и направился с ней в кабинет доктора Стенли.

Он не занавешивал сегодня окно, а потому в его кабинете было непривычно светло.

В кабинете главврача, который сейчас проводил свой отпуск в тюремной камере, директор нашел одну интересующую его папку. А именно – историю болезни мисс Лоры.

Мужчина забрал папку со стеллажа и покинул кабинет доктора Стенли. Уселся поудобнее в кресло и начал изучать мисс Лору с исписанного корявым и невнятным почерком листа…

* * *

«Двадцатисемилетняя мисс Лора, страдающая невротическим расстройством из-за произошедшего ранее насилия.

Она была изнасилована восемью мужчинами. В ее организме обнаружили восемь разных видов спермы. Ее гениталии зашивали множество раз, мисс Лора перенесла три операции. Ей удалили матку, женщина бесплодна.

Мисс Лора нередко улыбается, что даже немного странно, но проявляет испуг при любом движении мужчины в ее сторону.

Девушка боится мужчин, хотя всячески пытается это скрывать. Пациентка – волевая, с достаточно сильным характером. Если ей будет больно, она не станет плакать в присутствии посторонних людей. Такие, как она, плачут в полном одиночестве, когда их никто не видит.

Мисс Лора боится показывать окружающим свои боль и слабость, может вступить в дискуссию и отстоять свою точку зрения. Очень чистоплотна, любит порядок.

Относится к себе и к окружающим с уважением. Хорошо воспитана, велика вероятность того, что хорошо воспитаны и ее родители.

Немногословна, однако, если разговорится, то может рассказать о многом, в основном о том, что ей самой интересно. Не скрытна. Любит обсуждать других людей, в частности, пациентов этой лечебницы и их болезни. Не любит, когда обсуждают ее болезнь и то, что с ней произошло.

Девушка ведет себя так, словно она сейчас на отдыхе, и с ней ничего страшного не происходило. Никогда не рассказывает о своей боли, хотя многие доктора, санитары и пациенты неоднократно говорили о криках по ночам, и как она кого-то постоянно ругает самыми неприличными словами.

Есть предположение, что ее насильники снятся ей ночью. И, закрывая свою боль в себе, пациентка делает себе еще хуже.

На данный момент ее лечение заключается в полном покое, здоровом сне. Девушке назначены успокоительные три раза на день. Если лечение не поможет, будем назначать новое».

Директор перелистнул страницу и продолжил чтение, закурив сигару.

«Попытки уговорить пациентку на гипноз не увенчались успехом. Девушка наотрез отказалась погружаться в бессознательное состояние. С большой долей вероятности, она боится рассказывать о том, что с ней произошло.

Было несколько попыток провести гипноз без ее разрешения, методом “маятника”, но все они провалились. Девушка не поддается гипнозу против своей воли, она не умеет концентрировать свой взгля…»

И на этом месте сигара выпала из рук директора и прожгла страницу насквозь, оставив на листе, ко всему прочему, желтое пятно.

Буквы поплыли перед глазами, он больше не видел текста, сердце стучало с огромной силой, в горле мужчины пересохло.

– Она не… – только и произнес вслух директор, а затем быстро поднял сигару с прожженной страницы, положил ее в пепельницу и стряхнул остатки пепла с листа.

Теперь все стало понятно! Абсолютно все.

Убийца Эриха Бэля был все это время настолько близко, что на него даже подумать было нельзя.

У мужчины после одной-единственной фразы не было больше никаких сомнений в том, что мисс Лора – убийца. И ее «похищение» – это всего лишь попытка пустить пыль в глаза.

Не похищение, а исчезновение. Она вполне могла покинуть больницу незамеченной. Только так она могла исчезнуть после убийства бесследно.

Практически бесследно…

Наконец этот клубок начал распутываться сам в руках директора.

Итак, по порядку.

Первое! Кроме самой мисс Лоры, никто не видел в палате Эриха Бэля того загадочного мужчины в черной ветровке, который стоял у окна и смотрел во двор.

Второе! Кроме самой мисс Лоры, никто не видел той черной фигуры, которая якобы притронулась к ее волосам и пахла, как покойный Эрих Бэль.

Мисс Лора пыталась убедить всех, будто это призрак Эриха Бэля бродит по палате умершего, курит сигареты и пугает своими громкими зловещими шагами и стуком.

В то утро, когда мисс Лора вышла якобы в уборную, она сама, без чьей-либо помощи, толкнула молодого человека в открытое окно, когда тот, например, проветривал комнату. Или просто стоял у окна спиной к ней и смотрел во двор. Возможно даже, девушка попросила его закрыть глаза, чтобы сделать какой-то приятный сюрприз. Развернула молодого человека лицом к окну и изо всех сил толкнула в спину.

И все ее небылицы под мнимым гипнозом – умелая актерская игра. Театральная школа или школа жизни. Скорее – второе!

Доктору Стенли мисс Лора могла хорошо заплатить, чтобы он лично написал предсмертную записку Эриха Бэля. Впрочем, это маловероятно. Деньги главврача не интересовали, в отличие от дворника! Зато мисс Лора могла чем-то его шантажировать.

Чем-то серьезным…

Тайной, ради сохранения которой старик был готов на все! Даже на улику против самого себя.

Свою мотивацию мисс Лора сама по глупости озвучила директору. Эрих Бэль приставал к ней, возможно, даже пытался изнасиловать, чего бы она не стерпела больше ни за что в жизни.

Она готова была вцепиться ему в горло и перегрызть его пульсирующую сонную артерию зубами. Но только не позволить изнасиловать себя. Не дать окончательно разрушить себя, восставшую из пепла!

Это была хладнокровная и давно спланированная месть. Мисс Лора даже не по глупости призналась директору в том, что Эрих Бэль к ней неровно дышал. Нет, это тоже было частью ее плана.

Она хотела сначала посеять сомнения в голове директора относительно себя, а затем сама же их и рассеять. Что ей прекрасно удалось!

Директор попался на крючок собственной самонадеянности, он даже подумать не мог, что мисс Лора способна так хорошо играть. Он был уверен, что она – настоящая. И эта уверенность пробудила в нем даже некие чувства, которые сейчас так же внезапно угасли, как и появились. То, что вспыхивает легко, легко и угасает.

Теперь в этом деле непонятным оставалось только одно – камень, брошенный в окно.

Но и это мужчине удалось объяснить достаточно просто. Доктор Стенли сам бросил камень в его окно по известным одному только ему причинам. Возможно, он хотел отвлечь директора этим камнем от его мыслей и запутать дело еще сильнее. Так как наивно полагал, будто тот примет самую очевидную на первый взгляд версию – что камень прилетел с улицы.

Но директор не привык верить в чудеса и сразу понял, что со двора камень практически невозможно добросить до его окна.

Доктор Стенли, за что бы ни взялся, все делал плохо. Старик бросил этот камень не в окно директора, а в свой будущий гроб. Так как в тюрьме, скорее всего, он и встретит финал.

Первый «стекольщик» был посторонним человеком, возможно, даже с улицы, которому заплатили за то, чтобы он вынес незаметно камень из кабинета, когда закончит производить свои «замеры».

«Можно было и не заходить так далеко с маскарадом», – подумал директор.

Мужчина встал и отправился на поиски офицера Рено, чтобы открыть перед ним занавес…

11

Теперь мисс Лору искали не как жертву похищения – вяло и лениво. А как преступницу, не жалея на ее поиски ни сил, ни ума.

Офицеры допрашивали ее родных. Отец мисс Лоры закатил в участке скандал, подобный спектаклю, который разыграла его дочь накануне ночью, когда до ее волос будто бы кто-то дотронулся.

Одна школа!

Директор попросил офицера Рено дать ему разрешение на одну-единственную встречу с доктором Стенли перед тем, как того отдадут под суд.

Офицер полиции, а теперь еще и хороший товарищ директора, охотно согласился.

– Здравствуйте, Стенли, – сказал директор старику, который за два дня в участке превратился в выжатый лимон.

На нем лица не было, и, по всей видимости, этой ночью он не спал. Бывший главврач психиатрической лечебницы выглядел, мягко говоря, не лучшим образом. Круги под глазами, подавленный вид.

– Я теперь уже не доктор. Ах, какая жалость, – сказал он каким-то неприятным голосом, с усмешкой гиены.

Они разговаривали в комнате под присмотром двух офицеров с оружием.

– Зачем вы написали предсмертную записку собственной рукой? Вас чем-то шантажировали?

– Не понимаю, о чем вы, директор. Я буду говорить только в присутствии своего адвоката! – Глаза гиены смеялись.

– Чем она вас шантажировала, Стенли? Ради чего вы могли отдать себя под суд?

– Ничего не знаю, директор. Я ничего не вижу, ничего не слышу. Я – могила.

– Зачем вы бросили камень в мое окно? Просто так?

– Не понимаю, какой камень. Я ничего не знаю, директор. Уходите.

– Зачем вы дали мисс Лоре посадить себя в тюрьму?

Старик замер после этих слов.

– Вы думаете, это мисс Лора?

– А вы сами разве не знали, на кого работали, Стенли?

Директор смог, наконец, рассмотреть глаза своего собеседника, когда они перестали бегать из стороны в сторону.

– Нет, я не видел его. Понятно! Значит, мисс Лора. Ну-ну.

– Что означает ваше «ну-ну»?

– Ничего-ничего, – улыбнулась гиена вновь.

– Что это значит, Стенли?

Директор перешел на крик. Офицер, стоявший все это время в нескольких шагах от него, подошел и попросил его не давить на подозреваемого – это запрещено законом.

– Почему вы засмеялись, когда я сказал, что это мисс Лора?

– А не пошли бы вы в задницу, директор! Сеанс окончен. Желаю удачи!

– Я выясню, чем она вас шантажировала, доктор Стенли. И вытащу вас отсюда! – сказал неожиданно для себя директор и сам удивился.

– Смотрите, штаны на седалищном нерве не порвите. Ага, вытащит он меня… – бубнил себе под нос старик, когда его уводили офицеры.

Директор удивлялся поведению доктора Стенли. Да уж, сейчас тот показал себя во всей красе. Так сказать, каким мать его родила.

«Но лучше бы он свое уродство держал при себе», – подумал директор, у которого иногда случались приступы неконтролируемой человечности.

* * *

Вернувшись в свой «каменный сад», мужчина по привычке зажег снова свою незаменимую сигару, которая понимала его, как никто другой. Которая не умела ни играть, ни лгать. Его сладко-горькая верная подруга всегда была с ним и слушала то, чего не слышал никто, кроме нее и директора, в те редкие мгновения, когда ему это удавалось.

Она слышала песню мертвых птиц. Или просто – тишину.

Директор наивно верил, что обыграл мисс Лору, заставив ее задержать свой взгляд на «маятнике». Она воспользовалась этим и нанесла свой удар.

У мужчины было горько на душе оттого, что когда-то он даже хотел поцеловать мисс Лору в лоб.

«Ничего! Вашим родным не удастся вас надолго спрятать. Скоро мы с вами встретимся вновь, мисс Лора».

Пока директор предавался дыму и разговору с мисс Лорой, в дверь кто-то постучал. И вновь наступила тишина.

Директор быстро встал и подошел к двери. На полу он обнаружил белый чистый конверт без марок и имени адресата! Он поднял его и вытащил два листа белой бумаги, которые были исписаны полностью с двух сторон красивым ровным почерком.

Мужчина вернулся обратно на свое место и уселся поудобнее. Пригубил сигару и начал читать:

«Привет от Ремарка, директор.

Вы все еще слышите песню мертвых птиц?

Как вы заметите позже, когда станете сравнивать почерки, это письмо написано мисс Лорой, хотя могу вас заверить, она написала его не по собственной воле. Я ее об этом попросил! Так же, как попросил доктора Стенли написать предсмертную записку Эриха Бэля. Вы удивлены? Нет, конечно, вы не можете быть этим удивлены, хотя особое внимание сейчас придали словам “не по собственной воле”.

Мисс Лоре, в отличие от доктора Стенли, который сейчас надежно заперт под замком, грозит опасность, директор! Я – не девятый хищник, как вы могли сейчас подумать, и мне не нужно это восхитительное, вкусное тело, хотя оно и манит меня как мужчину. Как и любого другого мужчину, не исключая вас! Не лгите себе. Но пока вы не передадите это письмо в руки полиции, мисс Лоре ничего не грозит! Будьте уверены. Она сейчас сладко спит в теплой и чистой постели и будет спать еще долго, если вы сохраните мою личность в тайне. И сами отправитесь по моим следам, чтобы спасти ее.

Мое имя – Сомелье, и если вы сейчас возьмете в руки телефонную трубку и позвоните в полицию, то будьте уверены, я об этом узнаю. Вы спросите у меня – как? Я лично установил камеру в вашем кабинете, когда разбил окно и унес с собой камень. Вы, наверное, подумали, что этот камень бросил доктор Стенли из соседнего окна? Так? Конечно, я все слышал собственными ушами. Так вот, директор, доктор Стенли не бросал его из своего окна. Это сделал я, стоя спиной к зданию, раскачивая обеими руками камень на уровне своих колен. Я много практиковался. Поверьте, у меня было предостаточно времени для этого.

И если вы сейчас или позже, когда покинете этот кабинет, сообщите обо мне полиции, то будьте уверены, что мисс Лоре, так же, как и мисс Стенли, грозит неминуемая смерть! Я – эстет, директор, как вам известно. Их смерть будет приятна и безболезненна, порадуйтесь хоть этому. Я не убиваю, а лишь забираю души.

Я всего лишь их поцелую…

Но не будем о приятном, я знаю, вы не станете этого делать, а потому поговорим о менее приятных вещах. Вас, наверное, интересует, как мне удалось похитить мисс Лору и какое отношение я имею к делу какого-то Эриха Бэля.

Помните, вы говорили мисс Лоре, что убийца пытается убедить всех вокруг в том, что мертвые птицы даже после своей гибели умеют петь? Не задавайте сейчас себе лишних вопросов, директор, просто читайте внимательно, а я отвечу на все сам. Я установил камеру в палате мисс Лоры, когда касался рукой ее волос, и ваш с ней разговор слышал.

Я – тот, кто курил дешевые сигареты. Боже, какую муку я испытывал, вы даже представить не можете, но это было необходимо для создания образа. Искусство превыше всего, даже когда актеры блюют от собственных ролей…

Я – Эрих Бэль. Иначе говоря, мертвая птица, которая все же спела свою песню после смерти!

Недаром мисс Лора кричала вам, доктор, что женское обоняние не обмануть. Запах нелюбимого мужчины чувствуется сразу. Но вы ее не услышали, так как были зациклены на любимой тишине, а не на пении птиц, которые научились петь после смерти. У вас все было перед носом, но вы не видели ничего! Чтобы мои слова для вас сейчас не пахли абсурдом, директор, я с радостью все объясню.

Я приехал в ваш город несколько месяцев назад и поселился под вымышленным именем в вашем приюте. Кстати, вы не обратили внимания, что пациента Бэля, депрессивного юношу, не переносившего на дух сигаретного дыма, звали так же, как и его любимого писателя, – Эрих?

Не обратили, нет? А стоило бы! Я украл это имя у чудесного писателя, произведениями которого проникся. Они нашли, так сказать, отклик в моей душе.

Я был Эрихом Бэлем два месяца. Я жаловался своему лечащему врачу на постоянную депрессию, головные боли и бесцветный мир. Но в одном я все-таки был честен. Я действительно не переносил на дух сигаретного дыма.

Так вот, я жил, можно сказать, припеваючи. Я отдыхал от долгого путешествия по городам Европы, которое меня, кстати говоря, немного утомило. Ваша лечебница была для меня неким перевалочным пунктом перед дальнейшим путешествием.

Я много спал, читал книги и бесстыдно лгал докторам, что чувствую себя плохо, а они продолжали охотно мне верить, ведь я умело играл свою роль. Но не верила Она! Мисс Лора, сердце которой мне не удалось пленить, слушала меня всегда внимательно, но не верила ни единому моему слову. Она прекрасно знала, что в душе я танцую, что в душе я смеюсь!

Я смеюсь, диктуя ей сейчас эти строки, а она, к несчастью, плачет. Но не будем об этом, директор, мы с вами не сентиментальны.

Я говорю с вами, потому что кое-что связывает нас, и вы обязательно вспомните, что именно, уже в конце этого письма…

Я говорил, что мисс Лора видела меня насквозь. Словно перед ней стоял не Эрих Бэль, которому в его поддельной грусти не было равных, а Сомелье, который был весел, любил жизнь во всех ее красках, даже в тех, которых люди привыкли избегать.

Мисс Лора – единственная, кто мог меня уличить в моей совершенной лжи. Несовершенная мисс Лора, чьи изъяны портят не только Природу, а и всю Жизнь. Бесплодная земля, на которой больше никогда не посеют зерно и не вырастят хлеб.

Бедная мисс Лора. Вам так же ее жаль, как и мне, директор?

Разумеется, вам сейчас не интересна моя жалость. Вам интересно то, как я, подобно птице Фениксу, восстал из пепла! И я вам охотно об этом расскажу.

У меня был брат, мы родились с ним в один день. Я бы не сказал, что мы с ним были близнецами, так как я никогда не понимал людей, которые не могли отличить Меня от него. Я попросил мисс Лору написать с большой буквы слово “меня”, так как, к моему сожалению, мой брат прожил свою жизнь зря и людям ничем особо не запомнился. Только после его смерти о нем начали говорить. Знаете, как говорят о малых писателях и малых поэтах после их кончины. Возвышают малое, ибо люди привыкли возвышать смерть! Да, о человеке, в котором текла моя кровь, начали говорить много и часто, не так часто, как обо мне, но по меркам этого маленького городка – часто!

Мы родились с ним в этом городе, в этой маленькой, никому не нужной деревушке на окраине пекла. В восемнадцать лет я уехал путешествовать, он в восемнадцать похоронил мать и ушел в армию. Бесполое существо, что сказать, но мою любовь к брату опустим. Это мое, директор.

Я отправил брату письмо по нашему старому адресу, я был уверен, что он живет в материнском доме. Знаете, мы выросли без отца, и для нас мать была – и плеть, и икона.

Я отправил ему письмо с просьбой приехать ко мне в приют для душевнобольных, так как я давно его не видел, и очень хотелось обнять родную кровь. Он приехал в тот же день, как получил мое письмо. Я впустил его в свою палату, напоил чаем, рассказал о своей «болезни», проявил свой актерский талант и перед ним, а как иначе. Я не мог допустить, чтобы он узнал, кем я стал.

Ибо о моем становлении я не могу говорить открыто, хоть мое имя звучит достаточно громко. Приходится маскироваться, директор, быть постоянно тем, кем меня хотело бы увидеть общество. Но не собой!

Он раскатал свой рукав во время разговора, и я увидел его порезы. Это было больно видеть, директор. Нет, я не стану сейчас оправдываться перед вами за то, что я его убил. Поймите меня правильно! Я просто скажу вам, что мне было больно видеть, как моя копия, человек, с которым я спал в одной кровати двенадцать лет, распоряжается своей жизнью.

Он резал руки, потому что хотел умереть, он резал их правильно, директор. В его жизни не было человека, для которого можно резать вены неправильно. Это огорчало больше всего! Когда я у него спросил о его руках, он ответил мне, что не хочет больше жить. Знаете, армия ему не помогла, скорее всего, там над ним издевались, потому что человек, сидевший передо мной, был сломлен.

Вот кому нужна была палата Эриха Бэля на самом деле. И в этот момент в мою голову пришла идея. Оставить его у себя, так как все равно нас бы не отличили, только по голосу и по общему самочувствию. Уже тогда, предлагая ему остаться в моей палате до утра и полежать здесь вместо меня несколько месяцев, а может быть, и лет, если понадобится, я прекрасно знал, что вскоре убью его. Я знал, что покину свой родной город, не имея на земле никого.

Небо, оно везде, откуда смотрят скорбящие глаза.

Моему брату было не важно – жить за забором или здесь. Когда не имеешь в жизни ни любви, ни цели – смерть поджидает за каждым углом. Я оставил его до утра, он лежал под моей кроватью на полу и всю ночь курил свои дешевые сигареты, которые я терпеть не мог. У него была привычка, а у меня – отвращение к его привычке. Так мы с ним провели целую ночь.

Утром я переодел брата в свою одежду. Кстати, доктора могли заметить его рваные кроссовки, которых у Эриха Бэля никогда ранее не было. Я предложил ему поменяться обувью. Но размер его ноги оказался слишком мал для меня, и я не мог уйти в его кроссовках.

Поэтому я ушел из больницы в своей обуви, спокойно миновав пост дежурного врача, так как я в этой больнице – не посторонний человек, а Эрих Бэль, которого все знают. Главное, чтобы нас не увидели с братом вместе.

Все, я больше не стану томить вас своим рассказом о брате. Я его убил через несколько дней после того, как он стал Эрихом Бэлем. Перед его убийством я случайно встретил в городе свою бывшую одноклассницу, которую не видел уже десяток лет. И эта встреча была мне на руку, так как это была не просто старая школьная подруга, с которой можно было поговорить о былом, а еще и дочь главврача психиатрической больницы доктора Стенли. Молодая мисс Стенли, которая когда-то была выше меня на две головы. И, конечно же, директор, после моего заявления вы установите мою подлинную личность, то имя, которое написано у меня в паспорте, но если вы хотите спасти двух совершенно невинных и прекрасных женщин, то не станете его разглашать.

Знаете, директор, я снова позволю себе ненадолго отклониться от своего рассказа. Я люблю за вами наблюдать! Особенно сейчас, когда вы – не какой-то там врач, а директор. Когда вы – не просто выскочка, который умеет лечить пациентов их же болезнями, а подлинный специалист по человеческой душе. Для которого своя душа – потемки, а самая главная женщина в жизни – тишина.

Ваше выражение “песня мертвых птиц” я помню еще с юных лет, когда вы были молодым врачом, а я – вашим пациентом. Вы обязательно вспомните меня, когда возьмете в руки альбом класса мисс Стенли, но это будет позже, а сейчас вернемся к моему рассказу.

Я похитил кареглазую мисс Стенли, которая похорошела за этот десяток лет до неузнаваемости. И я похорошел, а потому мне удалось похитить ее по ее же собственной воле. Так сказать, поговорить о былом с той, с кем не было никогда былого. Но тем не менее она была согласна провести со мной и вечер, и ночь, и я оставил ее у себя. В том пустом материнском доме, стены которого напоминали мне о детстве. О матери. О брате. Я брата начал причислять к мертвым с того дня, как увидел его руки. Но не думайте, директор, что вы теперь знаете, где искать девушек. Их там нет! Конечно же, вы лично обыщете дом, в котором я делал когда-то свои первые шаги. Вы побываете в моем детстве, но в этих стенах вы никого из живых не найдете. И мисс Стенли, и мисс Лора уже давно в другом месте, и они даже неплохо ладят между собой, когда бодрствуют, но большую часть времени они спят. Не самое вредное вещество они пьют по моей воле, но оно помогает им выжить.

Бодрствовать – это значит пытаться меня победить. Сон – это их защита, директор. Они прекрасны, я ни одну из них еще не целовал.

Теперь вы понимаете, как мне удалось уговорить доктора Стенли написать предсмертное письмо для моего брата. Не будьте строги, пожалуйста, со стариком. Ему уже много лет, и его сердце переполнено любовью к похищенной дочери.

От переизбытка любви сердца реже останавливаются, чем от ее дефицита. Но останавливаются, имейте это в виду!

Я писал жалкому старику письма и подсовывал их под его дверь. Если бы меня кто-то заметил, то в глазах окружающих я был – Эрих Бэль.

Доктор Стенли охотно оставил в назначенном месте большую связку ключей, с которых я сделал дубликаты. Я передвигался по больнице как пациент, когда был жив мой брат.

Я мог войти в любую дверь благодаря связке ключей, которая была всегда со мной. Но когда я выбросил в окно своего брата, я стал передвигаться по больнице только ночью. И если бы меня кто увидел, то они бы увидели призрак, а не убийцу Эриха Бэля.

И после этого вы скажете мне, что мертвые птицы не поют свои песни?

А теперь перейдем к главному. Моей основной целью было не похищение мисс Лоры, хоть это было очень тяжело осуществить. Я пронес ее на руках в полной тьме, заранее обесточив все здание, и лишь когда она без сознания осталась ждать меня в машине, я включил свет и покинул больницу. Меня никто не заметил, хотя я проходил мимо многих людей, которые не видели ничего перед собой. Я тоже ничего не видел, а только знал, куда нужно идти. Вот и все!

Еще поначалу было сложно вдыхать сигаретный дым. Но со временем курение перестало вызывать рвоту, только неуважение к себе. К счастью, я больше не заложник этой пагубной роли.

А моя главная цель – это вы, директор. Вы – тот, кого газетчики когда-то окрестили человеком, залезающим в шкуру льва, чтобы его вылечить.

И в мою шкуру вы когда-то тоже залезли – когда я еще был львенком. Весь этот спектакль абсурда был всего лишь для одного зрителя.

А именно – для вас! Надеюсь, мой актерский, а особенно – режиссерский талант вас не разочаровал, директор. Вы бы ни за что не распутали это убийство сами, и если вы не хотите распутывать еще два убийства подряд, то, будьте добры, сожгите это письмо на камеру сразу после того, как закончите его читать.

Я дам вам две подсказки, где нужно искать меня и девушек.

Первая подсказка. Вы не вылечили мою болезнь. Установите мою личность и найдите в архивах историю моей болезни.

Вторая подсказка – это строки из Ремарка. По ним прокладывайте свой путь к мисс Лоре и мисс Стенли. Эти строки – из произведения “Триумфальная арка”, которое, кстати, не понравилось мисс Лоре.

“Тогда я перестрою магазин под кафе. Светлые обои в цветочках, три музыканта – пианино, скрипка, виолончель, в глубине – бар. Небольшой, но изящный. Дом расположен в хорошем квартале. Думаю, что за девять с половиной тысяч франков смогу его прилично обставить, приобрету даже гардины и люстры. Кроме того, на первых порах хочется иметь в запасе тысяч пять. Ну и, конечно, квартирная плата с жильцов верхних этажей. Вот о чем я думаю”.

И знайте, директор, я заинтересован в том, чтобы вы их нашли, но не заинтересован в том, чтобы вы прекратили искать меня.

Буду надеяться, что вы отправитесь в увлекательное путешествие по Европе следом за мной.

А пока превратите меня в пепел.

Ваш преданный зритель и пациент

Сомелье».

Директор напоследок понюхал, чем пахнет письмо, а затем достал из кармана зажигалку и предал его огню.

Content

Вячеслав Прах
Песня мертвых птиц