Повесть о "разделённой любви"

Одиссеи ХХ века.

Роман

(В 106 главах)

От автора:

В марте 2000 года в Иерусалиме папа Иоанн Павел II высказал слова боли, извинения и покаяния за несчастья евреям, принесенные христианами во время владычества католической церкви, и слова скорби за злодеяния, обрушенные на еврейство в годы Второй мировой войны. Люди, искренне болеющие за судьбу мира, событие это заметили, и мужество римского иерарха оценили. К сожалению, в должной степени не оценен был не менее мужественный поступок президента России Владимира Путина: в понедельник 3 сентября 2001 года «во время краткосрочного визита в Хельсинки» он возложил цветы к памятнику бывшего президента Финляндии Карла Густава Эмиля Маннергейма – «белогвардейца, вождя белофиннов, злобного врага советского народа и мирового пролетариата, союзника Гитлера по Второй мировой войне». Руководствовался он, — в этом сомневаться не хочу, — того же порядка горькими воспоминаниями и тем же искренним чувством раскаяния, что и Понтифик. Конечно же, — долго (дольше некуда!) и мучительно вынашиваемой, тщательно скрываемой даже от себя самого и впервые «высказанной» таким вот неординарно решительным жестом, — благодарностью от имени России русскому генералу и маршалу государства-соседа за его тридцатилетнее героическое сопротивление общему лютому врагу обеих народов. И за трёхкратную блистательную историческую над ним победу.

В тот сентябрьский день у подножия Величественного Креста, поставленного финнами бывшему русскому улану, нынешний русский президент как бы поставил точку и в моей трагической повести…

…Летят годы, навсегда занавешивая прошлое туманами времени. За пеленою их истаивает постепенно память о событиях, некогда потрясавших планету. Исчезают, размываясь, свидетельства о жизни поколений людей, населявших землю в небытие ушедшие десятилетия. Уносятся навсегда следы их существования в этом мире… Они жили. И вот уже их давно нет. И они забыты. Вроде бы, всё путём. Всё как должно быть. Как было всегда. Как всегда будет… Только, вдруг, — будто стоном сердца, — разрывается на миг пелена забвения. И такое является страстное желание снова кого-то увидеть из давным-давно ушедших! Желание догнать в стремительном, ничем неостановимом движении от меня. Перехватить их в последний, скорее всего, раз: детям-то и внукам желания этого может и не достать… Заглянуть напоследок – и вновь – в их жизнь. Глянуть в их глаза. Снова заговорить с ними. И прижаться хоть на миг к их груди… Тогда сажусь за стол. Раскладываю перед собою их изображения. И перебираю, в который раз, листочки их писем – неважно к кому и от кого. Листаю страницы их дневников. Просматриваю собственные свои записи о них. Распечатки их монологов…

И о н и оживают!..

Кто — «они»?

…Балетная дива конца ХIХ и начала века ХХ, блистательная Екатерина Гельцер, тётка моя, прима балерина московского Большого театра. Спасительница и охранительница великого художника Исаака Левитана. Наперсница выдающейся меццо-сопрано Ленинградского Театра оперы и балета и Большого театра Веры Давыдовой (пассии Сталина). Первооткрыватель таланта и сподвижница неподражаемой актрисы Фаины Раневской. Подруга-опекунша замечательной вокалистки тех же театров Марии Максаковой. Предмет поклонения Михаила Романова, и знакового штабиста Бориса Шапошникова (предмета уважения Сталина). Дягилевскими «Русскими сезонами» в Европе и Америке покорила она Европу и США, отложившись в памяти современников. Наконец, — и это самое важное, — организатор, вдохновительница и ведущая собственных музыкально-литературных «Четвергов» 1902-1962 годов – собрания Великих избранных мастеров искусств.

И любовник её, муж впоследствии, барон Карл Густав Эмиль Маннергейм. Улан. Организатор уникальной Восточной экспедиции Генштаба России — исследователь Северного Китая. Свитский генерал, генерал лейтенант — Участник войн России своего времени. Вырвавшись в 1917 году из рук большевиков, возвратится он в свою Финляндию. Станет её маршалом. «Финским Вашингтоном». Любимцем народа. Наконец, Президентом. И в промежутках между этими событиями трижды уберёжет доверившийся ему народ Суоми от нашествия орд с Востока.

Эмиль, сын их, охраняемый, — именно так, — охраняемый Гиммлером. Их внук Карл Густав-младший, опекаемый, — именно так, — опекаемый Гитлером. И сами они — Густав и Катерина — за сердца схваченные ещё одним чудовищем…

И мама моя – Стаси Фани ван Менк (Редигер), операционная сестра Российской Армии в Маньчжурии, в Порт-Артуре, в Киото и Нагасаки. Героиня Японии. Позднее – адъюнкт, оператор (хирург) на обеих Балканских войнах. Полевой нейрохирург и главный хирург лазаретов Гвардии, а позднее Российской Армии в годы Мировой и Гражданской войн — кузина Катерины Гельцер. Подруга её и её Густава…

Бабушка мамы – Анна Роза Чамберс-Гааз (Окунь – по последнему мужу), внучатая племянница Великого «Тюремного доктора» Фридриха Гаазе. Сама Великий финансист… Мафусаиловой жизнью связала она несколько поколений россиян – близких автора.

И мой отец, Залман Додин, — скромный учёный — металлург и математик. Инвалид, выживший после несчастья в литейке Днепровского завода в Каменском-Запорожье…

Наконец, Мартин Тринкман – побившийся при аварии австрийский пилот, военнопленный в России, калека. Впоследствии, — по возвращении домой, — проповедник-меннонит. Он же, по неволе, Злой Гений еврейства — так сложится злосчастная судьба его: некогда товарищ линцского детства германского вождя, оказался Мартин невольным свидетелем чудовищных даже для того чудовищного времени послеоктябрьских «событий» на Волыни в Украине. И Провидение ниспослало ему роль «вырвавшего чеку из гранаты немецкого юдофобства»: в начале 20-х гг. «крик души его набатным колоколом прогудел по нам, грешным»; как чуть раньше, в Нью-Йорке, по нам же прозвонил Троцкий… За постпереворотною эйфорией мы этого синхронного набата не услыхали. Услышал его Гитлер…

…И произошло то, что произошло.

Годы спустя, внук Катерины и Густава, будто с «того света» явившись, — а так именно всё и было, — чудом находит меня. Мы встречаемся. Беседуем – знакомимся, в сущности. И, в интервалах наших диалогов, он рассказывает в своих монологах-репликах о трагических событиях, на глазах его в том свете совершавшихся. Рассказывает о говорившемся, некогда собственными его небезинтересными собеседниками, или даже друзьями – какие случились (малая толика откровений их, в отрывках, приводится и в настоящей повести). Рассказывает то, что мы в СССР узнавать не привыкли. А если кое-что узнавали, то, — как правило, — лишь только со слов, и в «единственно верном» исполнении собственных интерпретаторов-интересантов. Потому, сообщаемое им не совсем привычно. Противно нашим, — даже моим в том числе, — устоявшимся «правильным» представлениям. В некоторой степени, враждебно им… Но в годы, когда слушал его — я молод ещё был. Был только «наполняющимся тюбиком». Учился ещё только. И потому являл собою само внимание!

1. Портрет под полотняным покрывалом

При любой возможности знаменитая тетка моя Екатерина Васильевна Гельцер, — вечно занятая на театре и в студиях, постоянно осаждаемая поклонниками и просителями, — сбегает из Москвы «в тишину». На дачу. В заповедный подмосковный лес. Куда, — и тогда, — без ее приглашения никто являться к ней не смеет. Даже званные из избранных завсегдатаев московских её квартир-апартаментов (или домашних музеев-галлерей): родовой (гельцеровской года с 1894) наследственной, – особняка по Рождественскому Бульвару, — с декабря 1917 года «закреплённой» (государственной) — у Александровского сада. А позднее, — с 1928 года, — дарённого Иосифом Виссарионовичем Сталиным (кем же ещё-то?) «конструктивистского замка» по Брюсову переулку у Тверской — тогда уже 42-х летней. Старой старухе уже (в сравнении с сонмом молодых балетных кобылиц фирменных столичных конюшен), чтобы презентовать такие апартаменты в сердце Москвы за красивые глаза и услуги.

В лесу, «на природе», она отходит от содома ГАБТовской богемы — к моему времени почти поголовно политизированной, через одного трудящейся самозабвенно сексотами Лубянки ли, Петровки ли, Старой ли площади. И всей потому в нешуточных заботах и громких скандалах. В лесу отдыхает она от осаждающих ее в городе толп разноцветных балетоманов. От давно состарившихся, или же от ещё раньше отвергнутых от «ручки и щёчки», поклонников. Лесом, дачей, она снимает и частицу изматывающего напряжения из-за непрекращающейся ни на час обезьяньей бесцеремонности властных нимфаманов, что охотятся круглосуточно на подопечных ей малолетних её учениц и учеников.

В лесу остаётся она, наконец, наедине с собою. И с Ясноглазым уланским офицером… Во времена незапамятные оконченный Великим художником поясной портрет его, молодого ещё, — накрытый полотняным покрывалом, — стоит постоянно на мольберте в ее спальне. Во дни и ночи дачного её сидения — с нею одна только Бабушка (так, — с большой буквы, — звали в семье прабабку мою Анну Розу). Не позволяющая тётке скисать и плакать безудержно. Слушаясь старой, Катерина утирает, высушивает слезы. Вглядывается внимательно в лик Любимого. Целует глаза, глядящего на нее Его изображения… Полотно опускается. И она снова одна. Ни спасать её от одиночества, ни хранить — больше некому… И прежде-то спасали и сохраняли тётку только собственная вселенская слава и почтенный возраст. Но лишь ее, но не любимых. И опекаемых… Вот совсем недавно, похотливое ничтожество Калинин надругался ещё над одной из её девочек. И погубил и её. Катерина взорвалась! Повела себя «не корректно»…

По-большевистски и сразу «ответить» разошедшейся женщине, — раскрывшей кругу влиятельных и сильных друзей, и в прокуратуре конечно, очередную полишинелеву тайну калининской дачи, — МИХАЛВАНЫЧ не посмел. Шапошников Борис Михайлович рассказывал: Сталина восхитил и развеселил «факт террористического нападения» Катерины на всесоюзного старосту в приёмной его по Моховой. Там, в остервенении, – тренированная, сильная, точная в движениях и реакциях — швырнула она в ненавистную калининскую «лицо» («морду» никогда не позволяла себе выговаривать) под руку подвернувшимся настольным чугунным каслинским Мефистофелем. «Статуэтка оказалась тяжеленной, но уж больно приёмистой, — рассказывала сама потом, — и точно попала по адресу… Ещё одному поставила, — доложила Фаине Георгиевне Раневской, — точку над i!». (Предыдущий, коему попало, — тоже за дело конечно, — был муж сестры её Елизаветы, небезызвестный актёр Москвин Иван Михалыч, сосед). Своим ходом, добравшись рядом – напротив почти – в хирургическое на Грановского, рыцарь революции вскоре оклемался. «Горделиво» похвалился рядком скобок на челюсти и на скуле. «Повеселился» верноподданно в компании с тоже очень развеселившимся Хозяином, подхихикивая Ему умильно. И, уяснив, что нового процесса над новым врагом народа – теперь уже над балериной — не предвидится, начал по мелкому ей пакостить. Тем более, что Само Высокое Начальство не балетом занято было тогда, но подругой самой преступницы – красавицею вокалисткой Давыдовой Верой Александровной, меццо-сопрано. Меж тем, со времени «террористического» веселья, имя Катерины начало с афиш исчезать. «Ужиматься» начала сцена. «Возраст! Возраст!» Шепталось по-тихому за спиною. Что ж, конечно – и естественно — возраст на самом деле был уже… весьма почтенен. Катерине Васильевне, – балерине же, приме, — шел 59-й годок. Хотя техничнее её и даже изящней в труппе никого не было… А кое кто дотанцовывался до инфаркта и, хуже, до кончины в па…

Отнять у неё «кремлёвку», апартаменты в театре, студию там же, лично для неё созданную грим-уборную, наконец, уволить из театра… Где там?! О таком «президент» и думать не мог: не его – шута сталинского – эшелона была эта женщина-орлица! Потому ей регулярно выплачивали «корзину содержаний» Великой и Народной. И многое-многое другое. Но «незаметно» вымарывали из репертуара – саму сцену Большого как бы отодвигая от актрисы. Однако, «наказание» это было не для неё! За полвека на сцене Большого она натанцевалась всласть! И теперь, — назло властной сарыни и «товарищам по высокому искусству» – клубку целующихся змей, слепнувшая день ото дня и, не видя границы рамп, — она исполняла свои Терпсихоровы пируэты на подмостках колхозных клубов, районных, областных и республиканских домов культуры. Танцевала самозабвенно «для народа» во всем величии своего таланта и никогда никому не покорявшейся гордости. Первая в истории русского балета открыв для своего божественного искусства сцену российской глубинки.

…Совершенно старуха — слепая, не поднимавшаяся с кресел, — она за двадцать семь дней до кончины поблагодарила собравшихся на ее восьмидесятипятилетие гостей со всего мира. В квартире-замке они не помещались — мы вводили их и выпроваживали колоннами. И велела мне громко:

— Поди к Нему! Поди! Пусть Он скажет тебе, как гордится мною. Иди!..

Она забыла, что Его — портрет — давным-давно выжрала та же мразь, что убивала ее учениц. И что Ясноглазый умер десять лет назад... Она уже ничего не помнила...

2. Финский Вашингтон

…А двадцатью тремя годами прежде, на теткином «четверге», с трагическим пафосом сообщено было о некоем «сбое», внезапно случившемся «при освобождении» Финляндии. Слухи о том бродили и по моей школе. И я не понимал, из-за чего вдруг захлебнулся поход непобедимой красной армии в Карелии. Ведь не «огромное же чудище-армадище» финнов остановило ее?! Там, в Финляндии, населения-то — меньше ленинградского! «Задержала» наши войска, оказывается, стойкость финнов и некая таинственная для меня «линия Маннергейма»...

— Именно Маннергейма! — сказала тетка с гордостью — Да! Маннергейма!

Я был уже взрослым. Понимал взрослые же вопросы и ответы. Даже читал — и не первый год — между строк. А тут растерялся. Что означают трагические тирады гостя-осведомителя и гордая реплика Катерины? Громко названная «линия» и... теткины слезы? Само имя «линии», проклинаемое прессой и лекторами? И теткина гордость? Что-то тут не та-ак! Трагизм тирады показался фальшивым. Гордость реплики если и отдавала откровенным ликованием, то очень походила на крик отчаяния... Именно — отчаяния!

…Последние дни тетку не узнать: красные от бессонницы глаза, серое, совсем не ее лицо, напряженные руки сомкнутые «в замок» и будто застывшие от мороза... Или беда какая, а от меня, «ребёнка», скрывают? Почему же? Пристал к Бабушке. Она, уложившись спать, пригасила ночник, ответила:

— Беда! «Рыцари» наши, опозорившись у Маннергеймовой линии, отомстили... Катерине: обыск учинили на даче, а третьего дня — на Брюсовом, дома у нее. Забрали самое дорогое — портреты Густава... Ну, Карла. Знали, мерзавцы, что брать: тот, — большой, — репинский, и — миниатюру — серовский. Того мало, унесли все письма к ней... Все письма. За тридцать лет! Отомстили...

— За что-о?!

— За немочь свою: Линия-то, о которую морды свои они побили, ведь она Маннергеймова!.. Или ты все забыл? Ну? Карла же она, Густава же!!!

Память девичья…

Господи, Твоя воля! Но ведь до этой минуты и в голову не приходило увязывать проклинаемое «рыцарями» Имя с именем маминого «маньчжурского брата», с вечной, никогда не проходящей болью Катерининой трагедии!.. Карл Густав Маннергейм! Политик, вынужденный маневрировать во взрываемом мерзавцами мире. Государственный деятель, выдающимся разумом и железной волею находящий постоянно выхода из провоцируемых врагами его народа ситуаций. Военачальник, неизменно побеждающий всех своих могущественнейших противников… Но Человек Чести прежде всего. Четверть столетия бьется он за независимость и достоинство своей страны, народ которой именует его финским Вашингтоном, рыцарем. Он и есть рыцарь. Был им с мальчишества, в русской армии, и остался в собственной — созданной им самим — в финской. И в жизни он рыцарь! В жизни куда как нелегкой. Трагической. Да, да, трагической, намертво схваченный за сердце!

3. Свадьба в конце января

...Начало 1924 года. Вселенская нечисть в трауре — умер её вождь! И, пользуясь «случаем», бросается в Москву террористическая «элита» мира, чтобы – окончательно сговорясь — попытаться, — снова за счет России и снова ценою ее народа, — скогтить планету вселенским разбоем и мором…

…И в эти же самые дни и часы он, Маннергейм, устремляется в столицу державы, которую геройски защищал в войнах, а теперь в «логово врага»… Бог мой! Как страшно устроен этот мир!.. Некогда охранитель и защитник, приехал (проник!) он в неё тайно, скрытно, — как тать в нощи – это в свою-то страну, так многим обязанную ему!… Прибыл, чтобы лишь только по-мужски ответить на гневное обвинение сына: «Ты бросил маму в этой проклятой стране! Так найди и спаси её»…

Под чужим именем появляется он в Москве сразу после смерти Владимира Ленина — он, шесть лет назад выбивший его большевистские орды с земли Финляндии. И вослед за тайным бракосочетанием со своею Катериной, — отстояв около полутора суток в очереди на страшном морозе, — тайно прощается с большевистским же вождем, подписавшим 31 декабря 1917 года Декрет о независимости Финляндии. Где, когда и кто так поступил?! Кто еще, — разлученный с любовью своей и матерью сына своего, — вошел, рискуя жизнью, в Дом Поверженного Смертью Врага-Освободителя, чтобы отдать ему последний долг? И тут же покинуть в смятении Москву, так и не сумев забрать с собою намертво сраженную стужей жену — любовь и муку свою Катерину…

…Бабушка вспоминала: ночь; пугающими тьмой и тишиной проулками пробирается в сугробах свадебная «процессия». Впереди — Катерина. На ней — внакидку поверх бального платья — легкая шиншилловая шубка. Белая пуховая шаль. Армейское кашне затянувшее горло. И туфельки на стынущих ногах!.. Бабушка, вспоминая о той ночи, каждый раз — заклинанием — повторяла: «В тако-ой-то мороз — и в ту-уфельках!»… За Катериной след в след, тропки — ноги не поставить, Густав в длинной старой уланской шинели. Ноги в бурках. Треух до глаз. Крепко держит обеими ладонями откинутую к нему Катину руку. За ним — вся тепло укутанная — моя мама. Отец придерживает ее под локти — она «на сносях». Вскорости мне родиться.

За ними семенит Бабушка — шуба до пят, шалями укутанная, в пимах — под руку с Машенькой Максаковой, «подопечной» Катерины. Маша упакована спутником своим до невозможности плотно и надежно. Шутка ли, в этакую стужищу только кончик носа выпростать на миг — голос может пропасть! А Маша поет. В Большом! За Машенькой — вплотную, чтоб тепло ей было — муж Максимилиан Карлович. С давних пор добрый маннергеймов знакомец. Он в модной бекеше. Тоже в бурках. Только голова не покрыта. Пижон! Поднят лишь, укрывая шею и лицо, бобровый воротник.

Где-то впереди, и сзади, трое в черных полушубках...

…Пересказываю Бабушку. Но будто сам иду с ними во тьму — рядом с несчастными любовниками-супругами, с родителями моими рядом...

4. Явление в Доброслободском

...Третьего дня ночью, — перстнем по скобе потукав тихонько, — как снег на голову свалился укрытый заиндевевшей шинелью и укутанный оледеневшим башлыком Густав. Кашлянув, вошел по хозяйски в отворенные мамой двери, кивнув – обернувшись — своим амбалам-егерям что остались в метельной темени... Мама кинулась, было, за ними — приглашать. Он остановил, прикрыв створки: «Тихо, тихо, мать! У них служба!». Задвинул засов. Накинул крюк. И с порога – обхватив, подняв и подкинув её: — «Фанечка!.. Здравствуй, свет мой! И… извини, Бога ради... Но я — я за Катериною!.. Нам с ней обвенчаться непременно!.. В церкви ли. Или браком гражданским... Как возможно. Но непременно!»

Мама ушам не поверила… Ужаснулась дикой (очередной?), мальчишеской затее друга!.. Всё ещё в шоке, сдирая с его шеи примёрзший башлык, подумала: «Как можно явиться вот так вот сюда, в большевистскую Россию, в саму пасть Чрезвычайки?!»… И не просто всему миру известному финскому политику, но еще и единственному из воюющих с советами белому генералу — «злобному врагу мирового пролетариата»?! Облик Маннергейма давным-давно примелькался всем читающим россиянам, десятилетиями листавшим самое, пожалуй, популярное в стране чтиво — «НИВУ» иллюстрированную. Журнал с 90-х годов заполненный фотографиями придворной камарильи, среди которой он — самый заметный! Да что просто россиянину! Он был до малой морщинки «лично известен» каждому старому филеру, из которых нынче состоит половина штатных агентов наружного наблюдения ВЧК! Они же двадцать лет подряд, перед революцией, укарауливали плотно бесценный покой, самое жизнь и этого тоже свитского офицера из шведско-финских аристократов, а потом и генерала свиты Ея Величества вдовствующей Императрицы… «Боже, что же это такое!»

Поужасавшись, изругав его всеми известными ей ругательствами, мама, — профессией своей проклятой вынуждаемая всегда и все решать самостоятельно и не медля, — перво-наперво тотчас послала предупредить Катерину и привезти её сюда, в Бабушкин дом по Доброслободскому. Устроила здесь же Самого, мысленно разместив тут же и его «сопровождающих»… Хотя им – понимала – она не указ…

Что делать?.. Никак, никому из них из всех, нельзя появляться у Кати ни на Рождественском бульваре. Ни, тем более, в «закреплёнке» её на Манежной, что напротив Александровского сада. Куда очень нехотя перебралась она с год назад по требованию кремлёвского коменданта. «Озабоченного спецобслуживанием» подопечных ему именитых (литерных) жильцов. В доме этом сосредоточены сливки большевистской элиты. А в квартире на той же что и она лестничной площадки даже квартирует семья Анны Ильиничны Ульяновой-Елизаровой, сестры Ленина! Топтуны «наружки» день и ночь шныряют вокруг дома. А теперь – в морозы — еще и толкутся в парадных, отогреваясь у батарей отопления в тёплых вестибюлях. А покоя в доме всё равно нет — ночи не проходит, чтобы в квартиры полуавгустейших жильцов не заходили, облавами (извиняясь и даже ноги о коврики вытирая!), агенты и старшие уголовного розыска: где-то рядом кого-то ограбили… Или только показалось… Теперь же по смерти вождя к жильцам хороводами шляются, вовсе не стесняясь и не извиняясь, «коминтерновцы» разных стран, обличий и мастей. Которых «счастливый случай» привел в Москву в растреклятые, — невиданные даже в России, — морозы… готовить очередную пакость «буржуазному западу».

И вот эта-то вот публика могла свободно опознать Маннергейма. А он или не догадался, или не пожелал из-за уланского своего гонора, хоть как-то изменить внешность. Примитивно. Гримом, хотя бы… Да, он выше был всяческого маскарада. На мамино замечание пробурчал: «Да ты, мать, в уме ли?! Что бы они, засеча и узнав, потешились бы надо мною?.. Советчица!». «Мальчишка! — бесилась мама. – Дрянной мальчишка!» А «мальчишке» — «жениху» — меж тем, пятьдесят седьмой годок... «Самое время угомониться!», постукивало в бедной её голове...

Тем не менее, тем не менее, бракосочетание необходимо устроить. И как можно быстрее: шок у одних, растерянность у других, занятость у третьих скоро улетучатся. Начнется новый пароксизм хватательной активности «новой метлы» и новых облав. И Карл Густав — при его-то кавалергардском обличии и гоноре — в мышеловке!.. Бог мой!

5. Московские проблемы

Проблемы – они возникли сразу. Мама – простим её – мыслила по-своему. По-фронтовому. Проблема первая: невеста — православная. Но жених-то... Он же лютеранин. Она обстоятельств этих за двадцать семь лет приятельства с Карлом Густавом — просто с Густавом, — так все родичи и друзья его называют, — мама этих конфессиональных различий по меннонитской своей демократичности не замечала. Тем более, сам Густав поводов к подобному интересу не давал. У него, в прошлом охранителя трона, сложилось собственное мнение о царях земных и небесных, которое он никому не навязывал. Предпочитая о нем не распространяться. Проблема вторая: как выбрать храм (и можно ли его выбрать?), в котором бракосочетание должно быть освящено? Большинство их к этому часу было порушено. Служители их уничтожены. Тех же, кого страшная участь миновала случайно… Те влачили теперь жалкое существование париев, прокаженных. И если решались служить, то требы совершали в постоянном страхе за жизнь. Своих близких и свою. В брошенных церквах и кирхах, ежеминутно ожидая ареста и кары. А потому абсолютно зависимые от «погоды» в ЧК. И частенько работая на нее... И… о каком гражданском браке могла теперь идти речь? У кого регистрироваться? Где? Не на той же Лубянке?..

Родители мои понимали: сами они эти сложности не разрешат. Но кто же? В какой срок? Время-то подпирало отчаянно! И тогда Бабушка посоветовала маме вновь побеспокоить «американца» — в начале века архиерея Тихона Задонского. Каденцию занимавшего кафедру православия в Соединенных Американских Штатах. А ныне неприкасаемого абсолютно, опального и каждодневно уничижаемого властью Патриарха Тихона. Василия Ивановича Белавина в миру...

Сам по себе совет Бабушки был корректен: Тихон – Он верный друг. И это всё решает. Но можно ли вновь тревожить немолодого больного человека, считанными днями, даже часами прежде, глубоко встревоженного мамой возвращением её (пусть возвращением счастливым, пусть даже победным!) из берлинской её поездки. И не важно, что поездки по Его же, — Владыки, — поручению чрезвычайному! Поездки чреватой результатами судьбоносными для России. Для Него так же, если станет известным Ведущий… Генератором-то был Он сам. И ответственность – на Нём…

Но мои мать и отец вновь потревожили Его: некуда было деваться, ибо вновь чрезвычайными оказались обстоятельства!

6. Старый друг

В своём монастырском уединении «Терема на стене» Свято-Даниловского монастыря Преподобный принял родителей моих как всегда тепло. Не скрыл радости от их появления. А ведь, кроме всех перечисленных не простых обстоятельств, был Он болезненно травмирован прошлогодними событиями. И – всего более — принужденным «раскаянием» своим перед изгалявшейся над Его святынями властью. Недюжилось Ему сильно и после сидения под арестом: с осени 1922-го и по весну 1923-го года содержался он круглосуточно под неусыпным чекистским надзором в собственном своём настенном жилье, превращённом для него в тюрьму. И страдал из-за изощрённейших после того гонений...

…Вообще-то судьба Старца (Василия Ивановича Белавина в миру) — сплошь трагедия… В 1905 году Николай II отложил Поместный Собор до «подходящего момента», который так и не дался ему в оставшиеся 12 лет его несчастливого царствования. Лишь на пороге другого времени Русская церковь, не ощутив приближения беды, увидела себя свободной. Но плен несравненно страшнее прежнего ожидал её, когда Он стал её Главою. То — о самой церкви. Мы – о живом человеке…

…Аресты. Лубянка. Газетные шавки, согласно изображающие его преступником и многозначительно сообщающие, что «он пока ещё жив». Обновленческие епископы, сломленные ГПУ, и подписавшие указ о лишении Его сана и монашества. Наконец, гибель келейника его Якова Сергеевича Полозова, заслонившего собою Патриарха от пули убийц (Патриарх кинулся вслед за ними с отчаянным криком: «Вернитесь, вернитесь! Вы человека убили!»)… Последние годы жизни сплошь оказались для Него великим испытанием. А вырванные у него властью уступки… О них надо судить лишь в их неразрывном переплетении не только с драматическими событиями судьбы самого Патриарха, но и с происходившей переменой исторических цветов России, день ото дня становившейся красной. В том числе и от проливаемой в ней крови. Хотя, в отличие от своих преемников, он один умел поставить пределы притязаниям власти. И находил в себе твёрдость ответить тем, кто приносил ему её новые требования: «Я этого не могу». Когда таких пределов нет, всякий компромисс становится похож на ледяную гору, по которой обессилевший человек неудержимо катится вниз. С гордостью за друга родителей моих говорю: дать безбожной власти скатить себя с этой горы он не позволил… Того мало: в ноябре 1923 года Он не позволил и ей самой скатиться в пропасть новой мировой бойни. Слава Ему!.. Патриарший подвиг этот пусть пока останется за скобками…

7. Встреча с Тихоном

…Патриарх по-домашнему угощал родителей моих в своей трапезной келье, где маме пришлось множество раз бывать из-за тяжких болезней Старца.

Окруженный откровенными недоброжелателями и просто неискренними людьми, Он страдал душевно. Но и муки телесные сильно Его одолевали. Хотя шел ему только пятьдесят девятый, лиха за последние годы натерпелся Владыка сполна. Выживал Он пока и могучей волей, и усилиями пользовавших его медиков. (Если верить этим врачам, из них изо всех доверял Он только маме). И хотя была она «не его веры», Он, — услышав о ней еще в 1906 году в Америке (возвращавшейся на родину из Японии) а затем и встретившись с нею в Вашингтоне, — подивился восторженно ее делам. А впоследствии все годы пристально и ревниво наблюдал за становлением ее как «медика Божьей милостью» — так Он говорил. И был доволен, полагая, что и Его доля усилий есть «в строительстве по воле Божьей великой подвижницы в делах человеколюбия и спасения человеков»...

Он не страшился за свою жизнь — человек большой смелости, отваги и мужества. Но до Него доходили стороной слухи о то и дело погибающих знакомых священнослужителях — еще и умирающих внезапно и непонятно из-за чего, недавно еще здоровых и бодрых духом? Поневоле Он начинал подозревать неожиданно появлявшихся около него. Мама и отец бывали у Владыки, как правило, когда Он болел и нуждался в немедленной помощи. И когда была у Него иная, — не о здоровье, — крайняя нужда. Человек предельно загруженный, в том числе приёмом огромного количества нуждающихся в его поддержке и благословлении, – он берёг и время моих близких. И чтобы незваными явиться…— по представлениям их такое было немыслимым и бестактным. Непозволительным. Чуть ли не амикошонством. Старец потому был им всегда рад. Хотя порою приходили они с нуждою, с просьбою, как водится, не для себя. Ведь не для себя же мама в 1907 году, организуя своё «Маньчжурское братство» просила Василия Ивановича позаботиться о сиделках для балтийских госпиталей. И он, ни дня не мешкая, отослал из монастырей Северо-запада России сотни монахинь для ухода за долечиваемыми ранеными. А чуть позднее, на стыке 1908–1909 годов, сломал сопротивление чиновников от медицины, да и активное, воинственное недоброжелательство самого истэблишмента российского к «Маньчжурскому братству»! Эта публика не без оснований почувствовала в инициативе мамы и ее единомышленников действенный протест полевого офицерства против продолжающегося и после окончания русско-японской войны откровенного игнорирования армейского госпитального хозяйства, хотя бы теми же «Скобелевскими» чиновниками.

…Теперь родители явились к Патриарху снова «не для себя».

Сообщение мамы о прибытии Маннергейма принял Он спокойно. Только, — рассказывала она, — почувствовала, что Старик будто бы повеселел. Засветился. Он был явно горд – пусть мальчишеским — поступком Густава. И теперь вот живым от него приветом. Потому сетования мамы о «неоднозначности религиозной принадлежности» кузины её и ее жениха пропустил мимо ушей, бросив ей:

— Мы с тобою, Фанечка, тоже разных религий дети. Однако, оба вместе, вот только что такое таинство разрешили (намекая на окончившийся днями назад вояж её в Берлин), которому, возможно, аналогов нет даже не только в многоликой драме нашего времени! А это… Это решим… Тоже по времени. Тем более, оба христиане они...

Патриарх подумал с минуту. Сказал:

— Сейчас распоряжусь узнать — не отъехали ли Кленовицкие к себе в Вятку... И если они еще здесь — полагаю, лучше придумать невозможно...

И на немой вопрос родителей ответил:

— Это друзья мои. Кленовицкие. Братья — Павел Михайлович и Николай Михайлович. Священники. И их отец пастырем был примерным. Замечательным был пастырем. Так что, если они еще в Москве, будет кому требу вашу справить... Ни в чем не сомневаясь и не опасаясь ни за что...

8. Венчание на Поварской

...Из церквушки на Поварской Катя и Густав вышли за полночь.

С ними «свидетели по жениху» — мой отец, «иной веры» человек, благословленный самим Патриархом, и Максимилиан Карлович Максаков-Шварц. И «свидетели по невесте» — Мария Петровна Максакова и мама, женщина тоже «иной веры»...

— Фотографию бы еще... — Густав вдруг произнес мечтательно. — Хорошо бы фотографию сделать... На память...

— Какую фотографию?! С ума сходишь! «Фотографию»! В вашем-то положении… Вам убраться с Катей успеть немедля! «Фотографию»!.. Может быть ещё на Лубянку явиться — визит нанести Дзержинскому… на память? «Фотографию»…— Это Бабушка взвинтилась, возмущенная мальчишеством Густава...

— Тихо, тихо! — успокоил ее Густав. — Тихо! Полагается так. Ясно?

Тут самый немногословный участник сборища — будущий мой отец:

— В получасе хода, на Кузнецком внизу, Наппельбаум устроился…

…Моисей Соломонович Наппельбаум, фотограф-художник, возвратившись из Америки, в начале 1917 года открыл на чердаке семиэтажного дома по Невскому проспекту, — на стыке его с Литейным, рядом с госпиталем Преображенского полка, — фотографический салон. Когда редкий приезд родителей в Петроград совпадал с большой выпиской, врачи и часть раненых поднимались к Наппельбауму «запечатлеться». Там мама и отец познакомились с мастером. Сошлись. «Снюхались» говорила. Стали друзьями. В осенние месяцы 1923 года Наппельбаум, по требованию правительства, переехал в Москву — он первым допущен был снимать Ленина и большевистских бонз. И в двухэтажном доме, что на углу Кузнецкого моста и Петровки, открыл мастерскую-фотоателье (Дом давно снесен. На его месте бульвар). Там и были сделаны фотографии не назвавшихся новобрачных и компании. Снимки должны были быть готовы к полудню. Негативы — уничтожены...

А ночь, вправду, лютовала невиданным даже для Москвы морозом! Дома, мёртво стывшие вагоны трамваев, заснеженные штоки не горящих фонарей, извозчичьи клячи под попонами, сидевшие на облучках «Ваньки» и люди вокруг, — всё куржавело студёным инеем…Очередь к покойному тянулась, петляя по центру города от Остоженки, замирая на часы у Манежа когда в неё втирали вереницы иностранных гостей… Катерина, очень уж легко не по времени и месту одетая, и Густав – оба люди не молодые – бегали отогреваться в Охотный ряд и на Манежную, к красноармейским кострам. Здесь их нашли свои. Доху и валенки ей передали. Да поздно было: к тому времени когда доползли они и их впустили в свежесрубленный Мавзолей где лежал Ленин, Катя застыла, закоченела… Густав обнимал её под шубкою — отогревал на себе собою, и ноги и руки ей растирал…

Кое как на последнем пределе прошла-проплыла она мимо гроба, поддерживаемая мужем… А как дальше шла, как вышла на площадь, уже не помнила… Через заслоны, через рогатки, через бесчисленные заставы Густав, собственной жизнью рискуя, — распахиваясь и лицо открывая, – отнёс её – рядом совсем, – к ней в дом у Александровского… Только здесь могли оказать ей помощь кремлёвские врачи, «прикреплённые» к ней…Только здесь обеспечивали лекарствами. Только здесь она могла теперь быть, только здесь находиться – болезнь её вызвала панику в дирекции: она – примадонна — должна была участвовать в театрализованных траурных церемониях-пантомимах на сцене Большого для всё тех же коминтерновцев, которых надо было… развлекать. И администраторы театра сутками дежурили в её квартире…

Густав, взбешенным тигром, метался по Бабушкиному особняку на Доброслободском… Места не находил: всё, абсолютно всё рушилось из-за Катиной болезни!..

А недуг огнём разгорался: двухсторонние воспаление лёгких, осложнения на и без того слабые почки её, беспамятство из-за страшенного жара.

…Дважды вырвавшись из-под маминого караула Густав бегает – бесконечными Старобасманной, Маросейкой, Лубянкою и Манежной и является к Катерине… Она не узнаёт его – она не узнаёт никого… Пылает лоб… Пылает лицо… Тело горит… Руки… Руки словно изо льда… Пальцы потягивают, перебирая, край одеяла… будто в предсмертной агонии…Только теперь и здесь, около Кати, он начинает понимать, что ему не забрать, не увезти её… Сколько слёз пролил теперь этот железный, не умеющий плакать человек, в параличе у постели своей любви, Катеньки, «Лошадки» своей, знает только моя мать…Но ни она, после четвертьвековой голгофы своей, ни Бабушка не рассказывали мне о последних часах Густава у постели Катерины… И не знал никто, оставляет ли он её на время или… навсегда, на веки?

9. Начало трагедии

Екатерина Васильевна Гельцер и Карл Густав Маннергейм — их жизни на некоем отрезке эпохи пересеклись. Она – прима балерина, танцевавшая в Мариинском, он – офицер лейб-гвардии уланского кавалергардского полка Её Императорского величества вдовствующей Императрицы Марии Фёодоровны.

Родившись в театральной семье (отец – артист балета и балетмейстер, дядя – театральный художник), Катя пошла по стопам родных. Окончила Московское театральное училище, поступила в труппу Большого театра. Затем перешла в Мариинский, в Петербург, где протанцевала два года.

…В одном из интервью Суламифь Мессерер (Согласимся, мнение такого высочайшего уровня мастерства и популярности коллеги-балерины да ещё и педагога великого многого стоит!) дала ей такую своеобразную оценку: «…Но всё же никто не мог сравниться с Гельцер! Царица танца — то ли ангельского то ли дьявольского обаяния – она при удивительной земной женственности обладала невероятнейшей и даже немыслимой техникой… И когда в «Дон Кихоте» всесокрушающее Катино «торнадо» вылетало на сцену, все вокруг бросались к задникам и кулисам, теснясь там в спасении от настигшего их ураганного вихря!»…Такое вот воспоминание очевидца о Петербургском периоде той поры, когда состоялось знакомство Катерины с нашим героем.

Карл Густав Эмиль Маннергейм происходил из известной шведской аристократической семьи, Отец его, барон Карл Роберт Маннергейм, был одарён всевозможными талантами (поэт, актёр, знаток искусств), однако реализовать себя он не сумел. После нескольких попыток предпринимательства разорился. И в 1880 году… бежал с любовницей в Париж, оставив жену и семерых детей именно без средств к существованию. Родовое имение, выкупленное сестрой, удалось спасти. Всё остальное пошло с молотка…Его жена, финская графиня Елена Жулия, так и не сумевшая оправиться после такого удара, через год умерла. Детей разобрали родственники. Густав «достался» деду, который определил его в Финский кадетский корпус с бесплатным обучением и содержанием. Но накануне выпуска юноша был исключён за то, что ушел в самоволку. Потому образование закончил в Шведском лицее. Затем он отправлен был в Россию, где 1887 году поступил в петербургскую Николаевскую кавалерийскую школу, по окончании которой до 1903 года служил в управлении императорских конюшен — разъезжал по Европе и закупал лошадей для царского двора. Время прошло с пользою: он приобрёл профессиональные навыки классного ремонтёра и стал не только настоящим знатоком важнейшего по тому времени дела, но и страстным любителем и почитателем лошадей, которых он, — всех до единой, — очеловечивал. А тех, которых служили ему, он отличал как самых близких и верных друзей… И они почитали и любили его…

10. Похороны в Хельсинки

…1951 год… Плачущие толпы вдоль главной заснеженной улицы Хельсинки… Медленно движется чёрный катафалк в кавалерийском эскорте… Вслед — всё ещё изящная и стройная старушка-кобылица Кэти, — любимая всеми детьми и взрослыми Суоми последняя верховая лошадь маршала… Укрытая свисающим по копыта прозрачным крепом попоны, медленно бредёт она сама по себе по пустынной середине улицы, до земли уронив свободную отныне от уздечек и поводьев прекрасную головку… Скорбно переступая непослушными ногами и пошатываясь, то движется вперёд по ослепительно белому насту нескончаемого полотна улицы. То вплотную подойдя к катафалку потерянно останавливается на мгновения у гроба Хозяина-друга… Толпы финнов и гостей вдоль замерших улиц и площадей застывают в мёртвой тишине. Потрясённые люди глотают каждый свой ком… Глядят как Кэти, от неизбывного ГОРЯ сил не имея подтянуться к гробу, нет-нет похватывает мягкими губами заднюю станину лафета… Нежные губы липнут-пристывают к мерзлому металлу… Она медленно, испытывая невыносимую боль, со стоном – эхом повторяемым вздохом застывших толп на тротуарах — отрывает их… Снова похватывает… И плачет… Плачет… А на почтенном расстоянии, следом за нею, бесконечной лентой течёт чёрная – по белому снегу – плачущая похоронная процессия…

…По сторонам — «натянутые струны» нескончаемых серых армейских шпалер. Чёрных – его егерей… Каждый из них жизнь бы отдал… И молчащие скорбно, застывшие – тоже в чёрном — ряды горожан…

…Маршал Маннергейм со своею четвероногой подругою проходят последним парадом…

11. Человек в себе

…О военной карьере и государственной деятельности Маннергейма известно практически всё – ХХ век оставил написанных о нём десятки книг, переведенных на все языки мира, и сотни журнальных статей. Но о личной жизни его знали немногие. В подробностях – никто. Тем более, сам он о них не распространялся. В одной из бесчисленных монографий посвященных неординарному этому человеку сказано одним из самых близких ему коллег, что интимные подробности «находятся далеко за пределами эпического полотна, в которое сам ли он или судьба его превратили его жизнь. Но Карл Густав Маннергейм — наследник «Серебряного века». И провидение последовательно выстраивает сагу его жизни, стремясь, чтобы он соответствовал ей. Из его бесчисленных официальных биографий, и даже из единственной автобиографии, известно ровно столько, сколько сам он считал нужным сообщить. Не более.

Почему? Менее всего, потому что якобы, – согласно общественному мнению Финляндии, — её национальный герой – тем более такого масштаба – не должен (не может) иметь личной жизни. Он должен остаться в памяти холодным монументом, подобным конной его статуе, поставленной на центральной площади Хельсинки. Всё это так. И не так. А по отношении самого нашего героя не верно. И по существу жестоко.

Личной жизни замечательный и безусловно достойный человек этот был самым беспощадным и грубейшим образом лишен. О том позаботились и расхваливаемые ныне «высокая человечность» окружения Российского двора. И сменивший его режим аж дважды «народной демократии». Первый вынудил верного своего слугу и защитника скрывать от «света» свою «разделённую любовь» к Катерине Гельцер чтобы уберечь саму её и её плод – боготворимого ими сына — от злобных пересудов в настоящем и судьбы бастарда в будущем. А себя — от барьеров в беспощадной карьерной гонке. Второй, — который настойчиво хоть и безрезультатно более тридцати лет пытаясь финнов уничтожить, — заставлял Густава не только прятать любовь, сына, а потом и внука даже от ближайшего своего окружения. Но и мысль о них заключать в тюремные стены непроницаемой тайны. И более тридцати лет(!) тщательно оберегать своё это единственное и бесценное достояние от чреватого гибелью возможного внимания-посягательства кремля.

12. Дела личные

Принято считать, что в жизни Карла Густава кроме первой официальной жены Анастасии Араповой, — дочери генерал-майора Императорской свиты, брак с которой заключённый в 1892 году продержался четыре года, — другой не было.

Однако были. Были ещё женщины. Ибо молодой, пылкий и, пожалуй, самый видный улан и кавалергард России не чурался их и любил проводить время в обществе представительниц именно прекрасного пола. Да и женился он (точнее, женили напористые и прагматичные родственники) на спасительном и для них тоже(!), и не малом, приданом Анастасии. И то лишь «по настоянию» председателя офицерского собрания Кавалергардского полка — не послушание могло разрушить его дальнейшую карьеру.

Были увлечения. И серьёзные. В том числе — мальчишеское совершенно — вдвое старше его сорокалетней светской львицею. Несомненно, женщиною в Петербурге красивейшей и заметнейшей – по галерее, хотя бы, писаных с неё большими художниками парадных портретов (теперь только в именитых музеях экспонируемых) — графиней Бетси (Елизаветой) Шуваловой. Что формально и привело к разрыву супружеских отношений и отъезду жены с дочерьми за границу… Но, ещё раз не мешает вспомнить: сам-то он – двухметровый красавец-офицер – тоже был ох как «заметен»!

…Один. Не только рядом с двойником своим, Павликом Петровичем Скоропадским (будущим, во время Гражданской войны, генерал-лейтенантом и даже Гетманом «Украинской державы»!) на коронационной церемонии 1894 года в Первопрестольной. Украшая это высочайшее и… последнее торжественное историческое событие в жизни Империи Российской и русской императорской фамилии.

Под оглушительный гул-перезвон соборных колоколов, — во главе парадного императорского кортежа, — медленной у к о р о ч е н о й дворцовой рысью следование от Тверской заставы вниз по столичной Тверской-Ямской до Страстной площади… Затем вплытие балетным аллюром на подъём к Московскому Кремлю… Парадный отрыв от кортежа, — рывок полугалопа, стремительный пролёт в святое святых России сквозь глубокую синеву воротной тени краснокирпичной Спасской башни в ослепительное сияние после полуденного солнца над Кремлёвским взлобком…

И наши красавцы-великаны — верхами на роскошных рыжих золотогривых и золотохвостых жеребцах — уже на Ивановской площади… Вновь во главе пышного императорского кортежа. И снова возглавляют парад-спектакль Помазания на Царство новых Величеств… Да и кто кроме них возглавлять мог такие великолепные и пышные торжества?.. Ослепительные кавалергардские мундиры под серебряными крылатыми касками, отражающими заходящее над кремлёвскими храмами… да уже и надо всею Империею византийское солнце. Сверкающие палаши наголо… Оба вместе и каждый в отдельности, они произвели неизгладимое впечатление на восхищённую Россию. Были замечены. И отмечены тогдашними СМИ мира…Навечно!...Ибо, — как-никак, — был то последний радостный миг последнего всплеска величия последней Императорской Четы, последней, — и уходящей уже в историю, в небытие, — Российской Империи… Всё, что произошло вослед тому сладостному мигу – то Землетрясение! Крушение! Катастрофа! Распад!..

…Была, была причина счастливый миг этот запомнить. И отметить... Вот тогда-то в жизнь Густава вошла Катерина.

13. «Маньчжурское братство»

Мама моя — участница пяти войн.

На первой — русско-японской — она работала операционной сестрой Приватного лазарета петербургского врача Розенберга, «лейб-доктора» вдовствующей Императрицы. В войну бросилась она вослед жениху — Мишелю Вильнёв Ван Менк, военному хирургу, оставив по его телеграмме о направлении «на театр», медицинский факультет Сорбонны. В Маньчжурии оказался и приятель мамы со времени её детства, друг кузины её Екатерины Гельцер — Карл Густав Маннергейм. Вопреки «порядкам» при дворе именно он, — когда настал их час, — удостоился любви Катерины, появившейся на сцене Мариинки после двухлетнего звездного дебюта в Большом театре. Не августейший назначенец, как это случилось с будущим Николаем II и Матильдой Кшесинской, а пока ещё скромный улан покорил сердце «блистательной московской дивы». Двор от Катиной пощёчины «взорвался», и её срочно вернули в старую столицу. Только уже ничто не могло теперь разлучить их — ни расстояния меж Москвою и Петербургом, ни двухлетняя восточная экспедиция Маннергейма, ни тоже затяжные зарубежные гастроли самой Кати.

По возвращении в Россию, и по окончании пятилетнего курса Медико-хирургической академии, полтора года проработала мама на двух Балканских войнах. Там, далеко от российской столицы, раскрылись ей не только секреты мастерства полевого хирурга. Но сокрушающая её Россию мерзость ближайшего окружения Романовых. И в частности роль его в зачине «её» войн 1904–1913 годов. И усилия в провоцировании будущей европейской бойни. Главное же — нескончаемые, грязные попытки его (даже из Сербии!) погубить любовь Кати и Густава. Маме, в ее восемнадцать лет еще в Порт-Артуре пережившей смерть мужа, было то куда как важнее и ближе всех проблем войны и мира!

...Начало века окончилось для нее гибелью любимого человека, падением Порт-Артура, работой в Японии, возвращением на родину через Америку... Вернувшись героинею, – отмеченная светлой волею Великой княгини Елисаветы Феодоровны (широко занятой благотворительной деятельностью) и вниманием двора, — она училась, практикуя в лазаретах Гельсингфорса, Ревеля, Вииппури и Петербурга а потом в них работая. В эти прекрасные тогда реабилитационные клиники процветающих городов Балтии судами Красного Креста Германии всё ёщё продолжали прибывать с востока раненые русские солдаты, матросы и офицеры. Многие из этих несчастных прошли и мамин госпиталь в Маньчжурии и Порт-Артуре. Ее работа на войне, ее труд в Японии были с благодарностью оценены. Правда, сперва японским обществом — общество российское всё ещё сладострастно упивалось злорадством поражения в войне.

14. Могила на Инаса

Популярность маминого имени в Японии (в свое время она «выходила» в её лазарете Нагасаки члена императорской семьи Сейко Тенно) переросла в почитание когда японская пресса раскрыла историю с ее предком Саймоном Шиппером, которому она приходилась внучатой племянницею… Механик-инженер корвета «Гедё» Королевского военно-морского флота Голландии (тогда Батавии), он в 1855 году с экипажем судна пришел на помощь терзаемому чумой городу-порту Нагасаки. Сделав свое святое дело, Шиппер сам заболел, 11 августа умер, и был похоронен как национальный герой. Только не по морскому регламенту – в водах залива. А — по просьбе японских властей — на местном интернациональном кладбище Инаса. Через полстолетия, 18 сентября 1905 года в сопровождении премьер-министра Японии Таро Кацура и мэра Нагасаки Иосуэ Норимото мама посетила святую для японцев и дорогую для нее могилу. Кацуро-сан, несомненно осведомленный о деятельности Шиппера, очень подробно рассказал маме и атаковавшим их репортерам о «нагасакском подвиге» Саймона. И вот тогда имя её стало широко известным. Настолько, что в 1906 году за Тихим океаном, в Северо-Американских Соединенных Штатах, — где проездом на родину гостила она у своих техасских родичей, — ее разыскал будущий российский патриарх Тихон — тогда епископ русской православной церкви — заканчивавший на Вашингтонской кафедре свою каденцию. Они познакомились. Понравились друг другу. Во всяком случае, завязавшиеся тогда добрые отношения с этим неординарным человеком, длившиеся до последних дней его жизни, помогли и маме до конца испить горькую чашу фронтового медика... А ведь по дневнику Дмитрия Ивановича Алексинского — о. Афанасия (друга торопецкого детства Васеньки Белавина — того самого Тихона), — «...и Патриарху было чему поучиться у этой светоносной женщины...».

…Когда мама начала работу в Балтии ее узнали. И стали обращаться к ней со своими бедами — те же инвалиды проигранной войны. А проигравших, известно, общество не любит. Отворачивается. Как в наши дни от «афганцев» или «чеченцев». Множество инвалидов потому после выписки из госпиталей оставалось без средств к жизни. Сперва мама сама пыталась им помогать — заработок операционной сестры в частных лазаретах действующей армии был высок. Приз назначавшийся военным ведомством Японии русским медикам, изъявившим согласие добровольно работать в плену, был куда как выше. Да и новая ее служба в прибалтийских лазаретах армии оплачивалась высоко. Однако поток обращений, адресуемых теперь уже к ней напрямую, увеличивался. И к концу 1908 года все сбережения мамы растаяли. Бабушки — владелицы «Банкирского Дома» — на первых порах это вроде бы не касалось: у нее были собственные заботы. Кроме того она справедливо полагала что о российских инвалидах прежде всех обязаны заботиться те, кто затеял войну и ответствен за ее результаты. И еврейская финансистка здесь ни при чем. Тем более, взносы ее в благотворительные фонды Великой княгини Елизаветы Феодоровны, — как в омут бросившейся в богоугодную нирвану после убийства Каляевым ее непутёвого супруга, — не шли ни в какое сравнение с неприлично мизерными взносами, которые делала августейшая сестра княгини и ее венценосный муж. Между прочим, крупнейшие землевладельцы и рантье ХХ века. Другое дело, львиная доля и их доходов тоже, — как в бездну, — уходили на бесчисленные программы всяческих вспомоществований…

На свои заботы мама никому не жаловалась. Но, в конце концов, проговорилась... Катерине. Та помогла сейчас же — возможности ее были, конечно же, выше сестриных: она уже танцевала почти все сольные партии. Вслед за нею отозвался, конечно, и Густав. Однако же и мольбы о помощи росли снежным комом. Вот тогда мама и обратилась ко всем своим друзьям и знакомым, к тем еще кто знал ее, кто ее помнил по операционным розенберговского лазарета в Маньчжурии, в Порт-Артуре, в Японии. Обратилась с призывом откликнуться на мольбы несчастных инвалидов и калек — воинов российских. Обратилась уверенная что найдутся добросердечные люди, готовые прийти на помощь своим соотечественникам. Она не ошиблась.

15. Настоящие друзья

Первыми откликнулись самые близкие друзья-маньчжурцы! Александр Васильевич Колчак – друг детства, и Врангели — Николай Николаевич, искусствовед Эрмитажа, и брат его порт-артурец Петр Николаевич (в гражданке горный инженер). Тут же ее разыскали манчжурец Николай Нилович Бурденко; прибывший из Москвы почитатель её епископ Белавин и его товарищ по миссии в Америке протопресвитер о. Александр Хатовицкий; супруги Розенберги — Эмма Мария Францевна, мамина «сменщица» по Порт-Артуру, Александр Львович — учитель её, главврач маньчжурских, японских и балтийских лазаретов её; явилась подруга и коллега мамы по Маньчжурии и Японии княжна Шаховская; отозвался тотчас Александр Павлович Кутепов, «Сашенька», земляк, товарищ гимназических лет покойного мужа мамы Миши Вильнёв. Недавно совсем — 4 августа 1904 года – был он «поручитель по жениху» на бракосочетании её и Михаила в маньчжурском селении Дайхен... Время-то летело стремительно…

Отозвался профессор Бехтерев Владимир Михайлович, мамин педагог по кафедрам психиатрии и невропатологии. Генерал Михаил Васильевич Алексеев. Генерал-майор свиты Александр Александрович Дрентельн – будущий кутеповский командир; «Самый благородный, правдивый и положительно лучший из всех умных и образованных людей окружавших Государя… И один из самых близких к нему» (Это характеристика С.Ю. Витте и друга В.к. Елисаветы Джунковского, бывшего адъютанта покойного её супруга). И сам Владимир Фёдорович прибыл, генерал-майор свиты и тогда уже товарищ министра внутренних дел и даже будущий командир корпуса жандармов… Так как в жизни мамы а потом и родителей моих (да и в судьбах всех их начинаний) до 1917 года был он доброй знаковой фигурой, мне лично важна характеристика его как человека – с удовольствием позволяю себе привести выдержку о том из книги историка Михаила Хейфеца «Цареубийство в 1918 году» (М.-И.1991.С.283,284): «…в историю России он (В.Ф.Джунковский) вошел уникальным поступком: узнав, что глава думской фракции большевиков Вацлав Малиновский состоит секретным сотрудником Департамента полиции, генерал рассудил так: честь России не позволяет, господа, иметь провокаторов-осведомителей среди депутатов парламента. Заплатите ему аванс и пусть катится! (Нам бы хоть на бывшей, хоть на «исторической» одного такого генерала или вице министра. В.Д.) Не будем преувеличивать благородство симпатичнейшего Владимира Фёдоровича, ибо Департамент терял не слишком много с уходом Малиновского: и петербургский, и московский, и прочие важнейшие комитеты, и Транспортное бюро большевиков – все возглявлялись агентами полиции. Но интересны самая характеристика личности генерала и женщины, его выбравшей». Последнее мне интересно тоже: ведь в подруги В.к. Елисавета в выбрала и известную мне доктора Стаси Фани Ван Менк…

…Помог генерал-лейтенант Александр Фёдорович Редигер – Военный министр, присутствовавший на памятном маме Высочайшем приёме1905 года. И бывший на нём откровенно доброжелательным, когда там решалась её судьба. Он — из редких, «никогда не стеснявшихся говорить правду в лицо даже Императору» (По характеристике тоже правду говорить не боявшегося Джунковского!). Помог авторитетом всенародно признанного героя Порт-Артура дядька Катерины Николай Оттович Эссен. Он писал маме: «Да будет светлая память генерала Кондратенко и доктора Вильнёв, породненных подвигами и героической смертью 2 декабря 1904 года, зароком вечного братства живых участников войны в деле поддержки товарищей-инвалидов!» В дни маминых хлопот Эссен — командующий Балтфлотом. В 1913 году он станет самым молодым в истории России полным адмиралом. И умрет в 1915 году, отдав время и силы, в том числе маминому и друзей её делу. Отзовутся и Александр Васильевич Самсонов, и Алексей Михайлович Щастный; Викентий Викентьевич Вересаев явится и — вновь из Китая уже — телеграфирует своё причисление к начинанию Лавр Георгиевич Корнилов — востоковед, друг и наставник Густава, отправивший и проводивший (по поручению Генштаба) своего подопечного в уникальную разведывательную Восточную экспедицию. Летом 1917 года русская демократия под вой насмерть перепуганных Корниловым большевистских паханов сделает из генерала «заговорщика». Арестует его. И тем подпишет смертный приговор себе, России и народам ее, ввергнув их в кровавую пучину октябрьского переворота, гражданской войны, троцкистско-ленинского террора, сталинщины...

А пока дочь генерала Корнилова Наташа, Машенька дочь Николая Оттовича и жена его Мария Михайловна возьмут на себя всю переписку мамы по «братству». А князь Илья Леонидович Татищев — нелегкие заботы по легализации и становлении организации.

16. Победительное Милосердие

По множеству вскоре — и неожиданно — возникших причин мамино благотворительное начинание вызвало сопротивление «высоких инстанций». То ли кому-то в медико-санитарных кругах военного министерства, или, кто знает, в камарильи придворной, не понравилось, что инициатива какой-то никому не известной медсестры-адъюнкторши возбудит «лишний» интерес к работе доселе беспорочного Скобелевского комитета, с началом войны на востоке не делом занятым. То ли стыдно стало российскому обществу (чего не бывает!)... А может, реакция общества японского или даже австро-венгерского кого-то задела? Ведь мама и туда написала — к своим бывшим подопечным в госпиталях Киото и Нагасаки. А как иначе-то, если к сходням-трапам «Эмпресс оф Джапен» в Йокохаме, когда Япония прощалась с русскими медиками, съехались сотни ее бывших пациентов, чтобы еще и еще раз вместе с благодарностью выказать желание всегда быть полезными «доброй сестре Фанни-тян». Вот она и написала им в Японию о том, что писала российским участникам войны. В конце концов, и в Порт-Артуре, и в Киото, и в Нагасаки она вместе с другими российскими медиками спасала и русских, и японских солдат, офицеров, матросов! Напомнила всем, чьи адреса хранила, напомнила епископам храмов Кийомицудера-дефа в Киото и Гошинджи в Нагасаки. И быстро получила ответ — очень большую сумму в британских фунтах. Пришли деньги и из Ламберга от друзей и коллег по Порт-Артуру и Киото — от врачей Жени Поливняк и Григория Пивеня. Австро-Венгрия отозвалась! Вмешательство коллеги, доктора Столыпина, обратившегося напрямую к своему близкому родственнику Петру Аркадьевичу, российскому премьеру, а главное, энергичнейший демарш (иначе не назовешь) свитского генерала Маннергейма положили конец попыткам приостановить теперь уже не только мамину инициативу.

…В канун 1909 года в Петербурге, в старом здании Военного лазарета Преображенцев по Литейному проспекту, состоялось собрание ветеранов-маньчжурцев. Первым выступил Карл Густав. Сходу он предложил «создать нечто подобное неформальной кассе взаимной помощи участников русско-японской войны». По его инициативе, всеми поддержанной, было «приговорено»: выходящие по выписке из госпиталей солдаты, матросы и офицеры, «ограниченные в средствах, не могут быть оскорбляемы... вспомоществованием! Поддержка их должна носить характер товарищеской взаимопомощи — дружеского и бескорыстного одолжения». Сразу явилось и название инициативе: «Маньчжурское братство». Оно было одобрено. С этого дня всем своим инвалидам «братство» оказывало постоянную материальную поддержку и медицинский патронаж, подыскивало им и оплачивало квартиры, содержало их несовершеннолетних чад, а епископаты и клир — сиделок.

Среди излечивавшихся и попадавших в разряд малоимущих, а следовательно, подопечных «братству» было очень много евреев, мобилизованных не только в России, но в «местах компактного традиционного общинного еврейского проживания» Сибири – от Алдана в Якутии до Кяхты на юге Бурятии. Сложности быта и долечивания их в российской столице, нервотрепка из-за формальностей устройства и легализации приезжающих к ним на свидания членов их семей, были урегулированы «дипломатией» Татищева, который напомнил и Великой княгине Елисавете Феодоровне и о ее христианской ответственности за юдофобские инициативы покойного ее супруга. Причём не только в бытности московским губернатором. Маннергейм тоже задействован был в решение множества возникавших вопросов. Хозяйственных в том числе. К примеру, в размещении религиозных евреев в отдельные палаты. Более того, из-за убийственной (погромной, если точно) ситуации сложившейся у вечно влезавших «не в свои дела» старшин еврейских общин (в том числе, в драматические события 1908 года в Балтии) он организовал открытия в Вииппури (Выборге) «закрытого», охраняемого армией, филиала клинического (еврейского) лазарета. И по просьбе Бабушки вынужден был даже заняться строжайше и категорически запрещённой христианскими церквями в столичной губернии шхитою, — зверскою методою забоя скота по еврейской религиозной традиции. Проблемой, возникшей, кстати сказать, задолго до размещения в Балтии воинов-евреев участников Русско-японской войны. Он перевёл (спрятав, попросту) немыслимую для страны с западной этикой процедуру на самый север Европы — в финскую Лапландию... (Где лопари «забивали» оленей традиционно, «по лопарски» не торопясь, со смаком душá несчастных животных мёртвою петлёю...). Обошлось «доброе дело» не без скандала: воспользовавшись инициативой Маннергейма, интересанты-«поборники святого еврейского дела» тотчас взвинтили цены на кошерное мясо. Татищев и Маннергейм, не в шутку озляся на попытку жулья обобрать своих же соплеменников-инвалидов, тотчас, — в «шутку» же, — «вчинили» столичному раввинату меморандум-ультиматум: «или – немедля — военный суд за мародёрство, и тогда Шлиссельбург и даже Акатуй. Или поголовное поимённое обеспечение инвалидов-евреев до их излечения кошерными пищей и довольствием за счёт правления»! Поборники, во главе с самим Великим Поборником равом Довидом-Тевелем Каценеленбогеном, намёк поняли тотчас. И тут же перенесли все поборы за пределы госпиталей и прочих медицинских учреждений — на обирание рвущихся быть избранными в то же поборническое правление. Тут весьма кстати к делам «братства» подключилась освободившаяся от своих проблем Бабушка.

«Маньчжурское братство», председателем которого избрана была мама, а почётными руководителями петербургского и московского филиалов, соответственно, Карл Густав Маннергейм и Илья Леонидович Татищев, приступило к работе. И за десятилетие отпущенное ему провидением спасло от нищеты и инвалидской безысходности многие тысячи россиян всех наций и вероисповеданий.

17. Разгром «Маньчжурцев»

В декабре 1917 года «Братство» было разгромлено. Его постоянно обновлявшийся актив — врачи, медсестры, университетская медицинская профессура — физически истреблен. Добрый гений всех маминых начинаний Маннергейм, чудом вырвавшийся из клешней новой власти, отбыл в Финляндию — родина его, наконец, обрела свою независимость. И на Карла Густава ложится тяжесть решения сложнейших проблем по созданию государственности Суоми. Казалось тогда, он навсегда отдаляется от дел взорванной России. От его «братства»... Великий труженик Татищев обретается на Урале. У него тягостная роль беспомощного очевидца неумолимо надвигавшейся трагедии Романовых. Навсегда покидая Царское Село теперь уже бывший император попросил этого любимого им человека не оставлять его семью, преданную и переданную в руки убийц… Кем, чтобы не забыть? Да российским же дворянством. И армейской элитой. Всё ещё командующей не остывшей от боёв армиями. Между прочим — тем же душкою Корниловым. Теперь сам Корнилов бьется на Юге в отчаянных попытках сплотить воедино в муках рождающееся Белое движение. И тем спасти Россию. Россию он не спасет. Погибнет в 1918 году. Щастный бьется на севере в Кронштадте в роли… красного командующего Балтийским флотом. Тщится защитить его от уничтожения новой властью. Он откажется выполнить приказ Троцкого затопить корабли (как это было учинено на Черноморском флоте после ухода Колчака). И будет расстрелян. В том же 1918 году на Урале будет зверски убит и князь Илья Леонидович Татищев.

Колчак, блистательный полярный исследователь-гидролог… Всю жизнь разрывается он между любимой наукой и долгом русского патриота. Очень больной человек, обязанности офицера всегда принимает добровольно. Так, четырежды списанный в тыл после ранений в Порт-Артуре начальником маминого лазарета Александром Львовичем Розенбергом и генералом Кондратенко, Колчак неизменно возвращается на Двадцать второй форт, артиллерией которого командует. Много позднее, в 1917-м, поняв тщету усилий сохранить дисциплину и спасти корабли, он вышвыривает за борт принадлежащий ему властный символ командующего Черноморским флотом — золотой палаш (который матросы выловят и попытаются ему вернуть). Сорвётся. Эмигрирует. И возвратится с тем чтобы в 1920 году в навязанной ему — ученому и воину — чуждой роли верховного правителя Российского государства тоже попытаться остановить кровавую смуту. Не остановит: захваченный ненавидящими Россию восставшими чешскими офицерами он будет выдан (продан за российское же золото!) чекистам и расстрелян...

Кутепов. Сашенька... Командир Преображенского полка русской гвардии. Приняв полк от превратившегося в полного инвалида (гнойный «окопный» тромбофлебит после брюшного тифа с расплавлением вен) Александра Александровича Дрентельна, Александр Павлович своим приказом распустит эту историческую воинскую часть — первое, любимое детище Петра Великого. Сам свернёт полковое знамя, отныне ставшее священной реликвией Памяти Величайшей разрушенной империи. Попрощается с мамой и отцом моими, на которых легла теперь уже ими самими принятая на себя ответственность за судьбы людей, валявшихся по госпиталям бывшей российской гвардии. Попрощается, как с покойником, со стариком Дрентельном – полковым своим командиром, в бинтах лежавшим недвижимо после очередной маминой операции. И сам уйдёт на Дон. В бессмертие.

Большевики Александра Александровича арестуют. Помучают. Отправят, смертельно больного, в Вологодскую губернию в… ещё не разрушенный и не разогнанный (и не расстрелянный!) монастырь… Родители мои трижды навестят его. Всегда в сопровождении друга его доктора Сергея Романовича Миротворцева, тоже «маньчжурского брата», — некогда хирурга-консультанта Северо-западного фронта Мировой войны. Известного специалиста, который должен был облегчить продолжающиеся страдания Александра Александровича. Но болезнь нового послушника давно зашла слишком далеко. И он тихо умрёт в 1925-м… Сам, слава Богу. В собственной койке.

На Дон уйдет и Петр Врангель. В 1920 году этот скромный генерал из племени великих русских ученых станет главнокомандующим белой армией, а в эмиграции — главой Российского общевойскового союза — РОВС, пытаясь осуществить прежде, в «Республике Крым», заветную мечту Петра Аркадьевича Столыпина... Чуть иначе сложится пост переворотная судьба Владимира Фёдоровича Джунковского, в своё время реформировавшего рахитичную систему политического сыска России. Он упразднил большинство недееспособных охранных отделений. Отказался от услуг многих агентов, запретив иметь секретных сотрудников в учебных заведениях, в армии и на флоте. Уволил негодных для службы жандармских офицеров. 19 августа 1915 года сам отстранён был от занимаемых постов после подачи Николаю II записки о похождениях Григория Распутина. По личной просьбе отправлен на фронт – командовал бригадой, дивизией, корпусом став в 1917 генерал-лейтенантом. Не пожелав оставить «в руках зверей» святое место на земле, где ушла из жизни и вознеслась его Елисавета Феодоровна, он тотчас по известии о гибели её самоарестовался. Сел в Бутырки. В 1919 снова был арестован и приговорен к 5-и годам тюрьмы. И пошло, и пошло по заведённого у нас сценарию… Новый арест и тюрьма в 1921… Не простили Человеку малиновских и иже с ними…

…А 21 февраля 1937 года, вдосталь поизгалявшись, арестовали в последний раз. И расстреляли по приговору «судебной» тройки при управлении НКВД по Московской области. Однако же не таков был удивительный этот Человек чтобы не оставить по себе потомкам настоящего следа: успел написать солиднейшие «Воспоминания», которые чудом не потерялись ни в спецхранах ни в макулатурных Монбланах. В 1997 году в Москве (после трёх: 1977, 1980 и 1988гг. берлинских изданий) они — двухтомником – вышли в свет. Что же, — не догадались за заботами сограждане – благодарные потомки, – он сам воздвиг себе памятник!

Ещё один друг родителей моих — Василий Иванович Белавин (ещё в 1891 году принявший постриг с именем Святителя Тихона Задонского, а за тем — уже архиереем и в польском городе Холме, и в Америке, а потом и на одних из самых в России почитаемых кафедр — Ярославской и Виленской) — 23 июня 1917 года, — не в свой самый счастливый час, — избран был волеизъявлением церковного народа на Московскую епархиальную кафедру. Синод удостоил сана митрополита. А в те дни собравшийся Поместный Собор возвёл на восстановленный патриарший престол. Всероссийский Поместный Собор открылся 15 августа, в праздник Успения Пресвятой Богородицы, в Успенском соборе Кремля. После четырёх туров голосования Собор избрал кандидатами на Первосвятительский престол архиепископа Харьковского Антония, архиепископа Новогородского Арсения и митрополита Московского Тихона, — как говорили в народе, «самого умного, самого строгого и самого доброго из иерархов Русской церкви». Из трёх кандидатов Патриарха предстояло избрать жребием. Церемония состоялась в Храме Христа Спасителя 18 (по новому стилю) ноября. По окончании Божественной литургии и молебного пения священномученик Владимир, митрополит Киевский, вынес ковчежец с жребиями на амвон, благословил им народ и снял печати. Из алтаря вышел слепой старец схиеромонах Зосимовой пустыни Алексий. Помолившись, он вынул из ковчежца жребий и передал его митрополиту. Святитель прочёл громко: «Тихон, митрополит Московский – аксиос». В этот день святитель Тихон совершал литургию в Троицком подворье. Весть об избрании его Патриархом принесло ему посольство Собора. После пения многолетия митрополит Тихон произнёс слово: …Сейчас я изрёк по чиноположению слова: «Благодарю и приемлю и нимало вопреки глаголю»… Но, рассуждая по человеку, могу многое глаголить вопреки настоящему моему избранию. Ваша весть об избрании меня в Патриархи является для меня тем свитком, на котором было написано: «Плач, и стон, и горе», и такой свиток должен был съесть пророк Иезекииль. Сколько и мне придётся глотать слёз и испускать стонов в предстоящем мне Патриаршем служении, и особенно в настоящую годину! Подобно древнему вождю еврейского народа Моисею, и мне придётся говорить ко Господу: Для чего Ты мучишь раба Твоего? И почему я не нашел милости перед очами Твоими, что Ты возложил на меня бремя всего народа сего? Разве я носил во чреве весь народ сей и разве я родил его, что Ты говоришь мне: неси его на руках твоих, как нянька носит ребёнка. Я один не могу нести всего народа сего, потому что он тяжел для меня» (Числ. 11, 11-14). Отныне на меня возлагается попечение о всех церквах Российских и предстоит умирание за них во вся дни. А к сим, кто доволен, даже из крепких мене! Но да будет воля Божия! Нахожу подкрепление в том, что избрания сего я не искал, и оно пришло помимо меня и даже помимо человеков, по жребию Божию»

4 декабря, в праздник Введения, в Успенском соборе Кремля ( во дни начала гонения и тотчас последовавшего более чем полувекового порушения русского православия, когда зверская расправа над священнослужителями стала печальной обыденностью) состоялась, вопреки воли властей, интронизация Патриарха. Чтобы стала она более значимой и была ответом не устрашения уничижаемой но на смерть стоящей церкви, по воле Тихона, — для торжества настолования, — из Оружейной палаты взяты были жезл святителя Петра, ряса священно мученика Патриарха Ермогена, мантия, митра и клобук Патриарха Никона… Пока шла литургия толпы солдат, охранявших Кремль и заполнивших храм, вели себя нарочито развязно, смеялись в лицо Патриарху и клира, демонстративно свёртывали из обрывков газет цигарки, сквернословили, обменивались ерническими замечаниями с курящими и громко комиссарствовавшими женщинами, с открыто и нагло подстрекавшими их на непотребства начальниками. …Но вот служба окончилась. Патриарх вышел на площадь к ожидавшим его тысячам верующим… И эти же самые хулиганствовавшие, ерничавшие, глумившиеся над ним в храме солдаты, — оправив шинели, скинув шапки, подтянувшись и чинно положив на брусчатку мостовой оружие, — все как один, в общем порыве, опустились на колени под благословение!..

Нет! Народ – солдаты, — они и не думали глумиться над своим духовным пастырем. Они признали его и приняли. Глумились пришлые завоеватели… на час.

В мрачную годину начала небывалого в российской истории богоборческого беснования властей признал и принял народ и верного друга Патриарха Тихона — архимандрита Иллариона, в миру Владимира Алексеевича Троицкого. Ровесника и товарища мамы по «Маньчжурскому братству». А после совместной с Великой княгиней Елисаветой Феодоровной тайной поездки в Палестину осенью 1913 года — близкий их друг. (Тремя годами прежде блестяще, — со степенью кандидата богословия за свой фундаментальный труд «Очерки из истории догмата о церкви», — окончил он Московскую духовную академию. И дальнейший взлёт молодого талантливого богослова стремителен! 28 марта 1910 года он осуществляет свою заветную мечту: принимает в скиту Параклит Троице-Сергиевой Лавры монашество с именем Иллариона. Спустя два месяца он иеромонах. Ещё через месяц архимандрит. Чуть позже — инспектор Московской Духовной академии). А в декабре 1913, — только успев возвратиться, — утверждается в ней в звании экстраординарного профессора по Священному Писанию Нового Завета!

18. На родине

И в те же самые окаянные дни 1917 года пятидесятилетний генерал-лейтенант Карл Густав Маннергейм, отдавший без малого 30 лет верой и правдой службы русской монархии, вынужден был бежать от большевиков. Он вернулся в Финляндию не имея ничего кроме немудреного личного багажа и боевого опыта. А там уже царила неразбериха собственного развала. И Маннергейм взялся за активное наведение порядка в стране. Если поначалу его имя было известно лишь узкому кругу элиты, то уже через месяц его девиз «За чистое дело – чистым оружием» стал известен всей стране. Практически все Белые генералы в России – старинные знакомые Густава. Теперь они один за другим и все сообща с оружием в руках поднимались на борьбу с троцкистско-ленинским правительством Петрограда. Гетман Скоропадский, вождь Украины, служил с Густавом в кавалергардах. Генерала Каледина, атамана казачьего восстания, Маннергейм сменил на посту командира 12-й дивизии. Генерал Краснов, впоследствии известный писатель, занявший этот пост после Маннергейма, находился у него в подчинении, когда тот стал командующим армейским корпусом. С Деникиным Густав свёл дружбу на фронте в 1916 году, где они командовали соседними дивизиями. Своё решение об участии во взятии Северной столицы и свержении большевистского правительства России Маннергейм предварил обязательными условиями. Прежде всего, уводом британского флота из Балтики. Референдумом в занятой англичанами восточной Карелии (выяснить: хочет ли её население присоединиться к Финляндии?). Получением от союзников вооружения, и займа в 10 миллионов фунтов стерлингов. И конечно же, — после взятия Петрограда, — обеспечение его населения продовольствием (Густав сам собирался привести туда суда с зерном!). Агент Белого русского движения генерал-лейтенант Марушевский, встретившись с Маннергеймом в Хельсинки, заявил, что тот имеет в своём распоряжении 7 дивизий и 100 тысяч резервистов, которых можно мобилизовать за декаду. Но… намерен идти мимо Петербурга на берега Волхова. В город войдёт лишь полицейский отряд в несколько тысяч человек для наведения порядка. И при первом удобном случае он будет передан русским частям во главе с Юденичем! Компенсация Финляндии – только её независимость. Для того Густав и совершил «законный» государственный переворот…

Возглавив созданную им финскую Белую армию Маннергейм уже в середине мая принимает парад победы: революция в Финляндии (а точнее импортированный из Петрограда большевистский путч) была им подавлена, гражданская война окончена, а разоруженные русские войска покинули страну. Правда, сам у власти удержался не долго. И из-за разногласий с левацким правительством, касавшихся проводимой в стране политики уступок безответственному плебсу и германским интересам, подал в отставку и уехал заграницу. Встревоженные единомышленники тотчас же вновь призвали его на службу. Отказаться он не мог: положение в Финляндии было слишком серьёзным. И за семь месяцев Маннергейм успел укрепить армию и освободить государство от немецкого влияния. Состоялись выборы в новый парламент. Однако, из двух баллотировавшихся кандидатов на роль главы правительства – Маннергейм и Столберг — победу одержал последний, ибо республиканское большинство парламента не пожелали избрать президентом царского генерала, аристократа, так и оставшегося для них чужаком.

Отойдя на время от дел, Карл Густав, с присущим ему азартом, занялся личными проблемами, которых у него – человека вновь обретшего давно потерянную родину – было хоть отбавляй. Прежде всего взялся он за дела личные. Обустроил арендованный в Хельсинки двухэтажный дом и, во исполнение детской ещё мечты, виллу (мызу) на одном из приобретенных им островков возле Ханко. Там проводил он летние месяцы, высадил лес, разводил цветы, и увлечённо исполнял роль хозяина находящегося на соседнем острове кафе для друзей и гостей, преимущественно, «Дом четырёх ветров». Оттуда временами он выезжал охотиться. И чаще всего за границей. Жил, наконец, наслаждаясь, — в собственное удовольствие, — свободной независимой жизнью, чего многие армейские годы был лишен.

И, тем не менее, одна мысль не покидала его. Мысль об оставленной в России Кате. Тем более что ставший уже взрослым сын в письмах из Германии и в редких европейских встречах неоднократно, но настойчиво обвинял отца в бездеятельности. Того более, в непорядочности и даже в предательстве своей матери, брошенной одинокой «в далёкой варварской стране»-тюрьме.

Только как ответишь на упрёк сына? И что вообще можно поделать? Как встретиться только с ней хотя бы, запертой в стране-мышеловке?.. Но ведь для него это невозможно!

Да, невозможно! Исключено!

И всё же, всё же удивительный этот человек, — азарта и отваги которому не занимать было, — ради встречи с любимой и возвращения потерянного уважения сына рискнул всем что имел…Свободой и, конечно же, собственной жизнью. И в январе 1924 года бросился в Москву

…В январе 1918 года в Кременце на Волыни, — где с 1915 года, после Большого отступлении русских армий вглубь России, — расположился центр полевых лазаретов которыми руководила мама, — чекисты схватят моих родителей. И один Бог знает, чем бы это для них кончилось. Но уже первого марта, по приказу самого командующего оккупационными войсками фельдмаршала Эйхгорна, в захваченную немцами тюрьму Киева прибудет за ними начальник штаба Гренер!

…Подробности их освобождения — история отдельная.

Для отца – металлурга — по закрытии днепровских заводов занятого размещением бесконечного потока раненых, для мамы — четвертый год пятой ее войны склоненной в невыносимом напряжении над оперируемыми людьми, — для них месячная школа кременецкой, а потом и киевской тюрем стала откровением. Она открыла им звериную суть большевистского режима. В сравнении с ним рождественским спектаклем представились теперь самые дикие выходки калейдоскопически сменяющихся властей гетмана Скоропадского, Петлюры, Деникина, Махно, бесчисленных крестьянских и просто бандитских формирований.

19. Кременецкая история

Маме, — наученной своей профессией всё и за всех решать самой (буду повторять это многократно!), — предстояло действовать — в Кременецких ее лазаретах обреталось более девяноста тысяч (? – Д.Т.) раненых и тифозных больных. На порядок больше взывало о помощи население городка и окрестных селений и колоний. Невероятно, но, кроме мамы, с ее именем, спасать этих несчастных было некому! Потому-то родители мои и остались, не ушли с Кутеповым, зная точно какое будущее ожидает их с приходом большевиков. И тотчас же, марте 1918 года по выходе из киевской тюрьмы, родители отправились к себе под Кременец. Здесь впервые мама пережила совершенно не свойственное ей состояние абсолютной беспомощности. Ведь она так надеялась, что в наступившем хаосе и в провоцируемой Москвой анархии — в развале огромной русской армии — только военные медики с наработанной ими дисциплиной в состоянии организовать выживание хотя бы части брошенных на произвол судьбы обитателей лазаретов и тифозных бараков. Оказалось, именно врачи еще одетые в «царскую» форму стали отныне «законной» добычей всех охотников за москальской, дворянской и конечно же жидивской кровью — сонма выползших из под обломков рушащегося государства националистов, политиканов, грабителей. Потому не лечить, а защищать от погромов и грабежей медперсонал, нищенское госпитальное имущество, остатки оборудования необходимо было в первую очередь! Потому… значит, конец?..

Нет, оказалось, не конец.

...«Протокол» киевской Чрезвычайки — единственный известный мне документ, удостоверяющий дату возникновения... «контрреволюционной банды» — общества «Спасение», созданного действенным отчаянием мамы, отца, их единомышленников: «20 февраля 1918 года». Получается, оно было образовано ими еще в тюрьме?! Да, именно в тюрьме было оно организовано и действует многие годы. Работало оно до осени 1991 года, когда после встречи его устроителей, наследников их теперешних руководителей в Японии превратилось в Независимую международную ассоциацию волонтеров для помощи жертвам геноцида и произвола «Фонда Стаси Фанни Лизетты ван дер Менке» — фонда моей матери...

20. Заботы оккупантов

В апреле в Кременце родителей моих вновь посетил генерал Гренер. Он поинтересовался положением в медицинских учреждениях мамы. Она рассказала, что месяц назад у нее проездом был бывший командующий бывшей ее 5-й армии генерал Александр Зальф. Он «сознался»: фронт, само государство развалены; решать задачи полевой медицины в ее хозяйстве придется ей самой... Что же, такое отношение к раненым не ново — ведь то же услышала она еще во дни светлого праздника российского народовластия — на стыке февраля—марта 1917 года, когда вместе с отцом и Александром Кутеповым, получившим краткосрочный отпуск для поездки к родным, они добрались до Петрограда. Но там… ни принцу Ольденбургскому (одному из сонма высших чиновников на которого можно было надеяться!), но которого поспешно отстранили от руководства единственным дееспособным аппаратом Управления санитарно-врачебной эвакуационной части тотчас по отречении Николая, ни тогдашнему командующему Армией Драгомирову, ни тем более Керенскому, — всем им было не до «каких-то» госпиталей и лазаретов! Занятые политическими разборками и дележом синекур на зыбком болоте уже начавшейся смуты, они отказали маме даже в уже выделенных для ее учреждений медикаментах и оборудовании! Будто не о судьбе десятков, сотен тысяч русских солдат мама хлопотала.

Ничем не смог помочь даже сам «старик», всё ещё действующий (правда, только ещё с 1916 года) Главноуправляющий государственным здравоохранением и почётный член РАН Георгий Ермолаевич Рейн. Профессор мамин по Академии. Тоже все еще действующий, — пусть и «не присутствующий», — но всё же Член самого Госсовета! Но… совершенно сбитый с толку калейдоскопом навалившихся на него невероятнейших событий…

Кутепов, столкнувшийся с вопиющей несостоятельностью военных и гражданских властей Петрограда и возмущённый откровенной изменой их, попытался вмешаться в события. Но и он встретил то же непонимание, того более, откровенное злобное противодействие и остракизм деморализованных военных властей. Понял быстро, — и вовремя, — что с непрошенным своим фронтовым патриотизмом не ко двору пришелся. Ушел из-под грубого ареста (и расправы!). И, успев на Васильевский, к сёстрам попрощаться, — оказалось навсегда, — возвратился не без приключений в армию, на фронт. И там принять у обезножевшего Александра Александрович Дрентельна своих Преображенцев...

Печально: русские власти отказались участвовать в спасении русских. И теперь немец, начальник Генерального штаба германской армии, берется остановить гибель русских раненых, персонала, населения, помочь вылечить, поставить на ноги и отправить по домам хоть толику людей! Что это, генеральский фарс? Новый вид «шуток»? Но серьёзные немцы так не шутят, нет! И тотчас по отбытии Гренера они начали завозить к ней медикаменты, госпитальное оборудование и продовольствие, одежду и топливо... Медики глазам своим не верили! Но ведь везли же! Везли!.. И все же пугающе непонятна была избирательная щедрость немцев: завозили-то именно в мамины госпитали-лазареты! Она видела, что сами немцы свои очень ограниченные ресурсы расходовали экономно до скаредности. По их рассказам, население дома у них голодало отчаянно. Даже здесь, на Украине, пусть уже без войны, солдатские Butterdosen были куда как скромны. Главное же — по Брестскому договору они эшелонами вывозили в Германию хлеб и продовольствие, до последнего зерна опустошая и без того разоренную войнами голодающую Украину.

И всё же настоящее избавление от трагической безысходности шло от истинно добрых людей, от соседей — от немецких и голландских меннонитов-колонистов! Не они — эти воистину святые люди – смерть победила бы. Но о меннонитах – немного позднее.

21. Привет из Финляндии

Разгадка необыкновенной щедрости «германских оккупантов» явилась в конце апреля в лице посланца Вильгельма Гренера Рудольфа Эсбе, главного военного коменданта. Он представил родителям спутников: пастора Августа Баумера, и Тона Вяхи — однополчанина и товарища Маннергейма еще с маньчжурских времен. Густав и Катерина познакомили Вяхи с мамой еще по возвращении ее из Японии, в имении художника Варена под Вииппури, когда там гостили и гельсингфорский художник Аксель Галлоен, и очень больной Валентин Александрович Серов. Ну и общий любимец — Галлен-Каллела. Тон рассказал: Карл Густав, связавшись с Катериной, узнал об одиссее мамы и отца в Киеве. И, конечно, об их бессилии что-либо предпринять в защиту раненых. Он, как всегда сразу, «задействовался»: договорился со своим другом, графом фон Галеном, — тогда еще епископом, — в Мюнстере (Вестфалия). Тот обратились к иерархам Церквей и пастве в Европе. К ним присоединились меннониты*, помнившие покойного друга их — банкира Абеля Розенфельда, дядьку моей прабабки, — почитаемого ими своего благодетеля и спасителя…Добрые дела, оказалось не забываются. Вместе они собрали необходимые средства… Вот тогда германское командование в России и получило распоряжение из Берлина: «обеспечить медицинские учреждения, патронируемые доктором Стаси Фанни Лизеттой ван дер Менке, приобретенными для них ресурсами правительства Его Величества. Генерал Вильгельм Гренер снова посетил маму, передал ей письмо фон Галена, собранные для ее госпиталей деньги и приглашение ей и отцу посетить графа в любое удобное для них время. Тогда родители мои «не собрались»...

Они встретились с будущим кардиналом Клеменсом Августом, графом фон Галеном, только через десять лет...

Летом 1918 года в Киеве от рук террористов гибнет генерал Эйхгорн. В ноябре в самой Германии тоже разражается революционная смута. В конце декабря немцы покидают Украину, и комендант Эсбе, прощаясь, по распоряжению командования оставляет маме все имущество германских лазаретов. Вскоре командир осадного корпуса Директории Коновалец, друг и однополчанин моего дядьки, Якова Додина, принимает ее госпитали. Немедленно мама силами своих медиков и добровольцев из гражданских врачей проводит тщательное обследование населения волостей Волыни, поражаемых сыпным тифом и начавшимся голодом. И сразу организует госпитализацию заболевших и ослабленных. Она снова связывается с фон Галеном. На помощь общины Вестфалии вместе с Орденом Иоанитов-госпитальеров присылают на Волынь десятки медиков-добровольцев. А только что «разделавшийся» с красными Густав переправляет в Кременец группу финских врачей, прежде служивших в русской армии и владеющих русским языком. Они отобраны доктором Крогиусом, замечательным хирургом, с которым мама работала в Балтии после русско-японской войны…

Нет, Карл Густав Маннергейм даже в самое трагическое время для своей родины не забывал о «Маньчжурском братстве»!..

А к славе полевого хирурга, заработанной мамой на «ее» войнах, начала прирастать и слава народного доктора-спасительницы. Она сама никогда об этом не поминала — не славы искала она, только спешила творить добро по завету Гааза, ее деда. Потому будто не на пылающей земле несчастной Украины, а в сферах небесных проходила напряженная жизнь заполненных людьми корпусов и бараков «больничной империи доктора ван дер Менке» — так тогда писали о маме. Будто окруженная сожженными и ограбленными хозяйствами голодающих крестьян, «империя» эта не была забита оставленным немцами бесценным имуществом, редчайшими лекарствами, дорогим оборудованием, вожделенными продуктами питания... До конца гражданской войны мамины медики будут спасать сотни тысяч людей, охраняемые от налетов и погромов лишь трогательной любовью народа и авторитетом уже оставившего любимую свою Украину Евгена Коновальца, скромного полковника и великого радетеля народа украинского, и поддерживаемые активно будущим епископом Каневским и Богуславским Беем Кононом...

22. Всё продаётся и покупается

...Как будто окончилась гражданская война. Как будто настал долгожданный мир. Земля как будто успокоилась... Ни-и-и-чу-уть! Ни на день не откладывая, большевистские власти приступили к чистке страны от «социально вредных», от «социально опасных», от «антисоветских», от «контрреволюционных» «элементов». За решетки тюрем и подвалов, за проволоку повсюду возникавших концлагерей загонялись сотни тысяч граждан: демобилизованных офицеров, отвоевавших мировую войну, чиновников, педагогов, служителей культов, университетских профессоров, медиков, ученых, дворян... Несть им числа... Сразу — и повсеместно — начались расстрелы арестованных. Эхо массовых убийств в «совдепии» прошелестело по Европе. Достигло Америки. И там услышано было Джулиусом Хаммером, деловым человеком. Он пригласил к себе командированного в САСШ Хургина, сотрудника Георгия Васильевича Чичерина. И в короткой беседе растолковал Исаю Яковлевичу что он, Хаммер, думает «об идиотах в Кремле», самозабвенно втаптывающих в навоз горы золота... волею провидения оказавшиеся у них в руках». Джулиус и брат его Арманд имел право так называть деятелей, которые с первых дней своего хозяйничанья в России заглотали закинутую им этой не бесталанной парой наживку на вечном крюке, да так до самой кончины обоих «рыболовов» — годов чуть не до 80-х – ходили на их кукане.

Хургин с интересом выслушал Хаммера. Согласился с ним. Сообщил детали беседы Красину. И моментально в стране, отбросившей начисто само понятие «политического преступления» (против советской власти могут выступать лишь только уголовники!), был создан... новый Политический Красный крест (ПКК). По предложению Ленина на него была посажена Екатерина Павловна Пешкова, одна из жен Горького. И лавочка заработала! В гробах своих перевернулись народовольцы Богданович, Лавров, Засулич, организаторы истинного ПКК, что действовал с 1881-го до разгрома в 1918-м. Потому как до бесславного своего конца в 1937-м «пешковский» ПКК, обосновавшийся в... комплексе Лубянки на Кузнецком, 26, будет посредником в бизнесе работорговли между Москвой и Хаммером...

В один из маминых приездов в Петроград ее разыскала Ниночка Гаген-Торн. Мама знала ее еще ребенком когда училась у ее отца, Ивана Эдуардовича, профессора Медико-хирургической академии. Вместе они посетили академика Ольминского, старого маминого знакомого. Вскоре после организации «Маньчжурского братства» Сергей Федорович был представлен маме Николаем Николаевичем Врангелем, другом и коллегой академика по Эрмитажному музею. До последней встречи мама знала Ольминского человеком чрезвычайно энергичным и жизнерадостным. Сейчас его будто подменили: удручен, взволнован, даже потрясен чем-то. И очень ждал маму. Он коротко сообщил о продолжающемся вот уже десять лет разграблении Питерской партийной верхушкой эрмитажных коллекций. О превентивных арестах «большевистскими захватчиками города» чудом прежде не забранных работников музея, озабоченных противозаконными изъятиями и не желавших это преступление замалчивать. Вскользь — об исчезновении своих близких и друзей. И неожиданно выкрикнул:

— Вы представляете, Фанни Иосифовна: освобождение моих арестованных родственников они ставят в зависимость от выдачи им «скрываемого работниками Эрмитажа местонахождения музейного серебра»! Мало того, они угрожают расстрелом этих людей, если я буду «тянуть и упираться»! Но это же уголовщина! Бандитизм!

— Кто угрожает вам, Сергей Федорович?

— Да все, кто со мной говорит на эту тему!

— А конкретно?

— Зиновьев прежде всего. Даже… Луначарский, но якобы возмущенный действиями своих партийных товарищей. И даже сам Калинин, тоже возмущаясь громко и сетуя на самоуправство местной власти... Однако, «входя в их положение из-за чрезвычайных трудностей момента».

— Но я-то? Чем могу вам помочь я? У меня с ними ни связей, ни даже отношений никаких... Не складываются наши с ними отношения. И сложиться не смогут. Отнюдь...

— Я понимаю, — неожиданно сменил направленность темы Ольминский: — Эрмитажу вам не помочь. Но… я наслышан от очень надежных людей о ваших делах на Украине. И здесь — после кронштадтских событий 1921-го… Да и в самой крепости во время восстания… Мне кажется, вам необходимо заняться более срочным и не менее важным делом, нежели спасение музейных ценностей…

23. Стоящее дело!

Вам, доктор, следует заняться делом по Вашему призванию и опыту…Вам надо… спасать живых людей!

— Так ведь тем и занимаюсь… По мере сил…

— Нет, нет, Фанечка, не о том я…

И рассказал маме о встречах Хаммеры—Хургин—Красин. Подробности их разговоров известны ему из бесед с Бухариным, с которым у Сергея Федоровича складывались дружеские отношения. Хотя, как сказал маме Ольминский, он не исключал, что бухаринское возмущение сродни крокодиловым слезам Калинина и Луначарского, пытавшихся смягчить в его глазах не так факт распродажи раритетов российской культуры, как начавшуюся торговлю заложниками из дворян и интеллигентов. Временно приостановив расстрелы этих несчастных, их, как когда-то крепостных крестьян, выставляют списками на продажу зарубежным покупателям. И именно Лениным – так мне сообщил Бухарин — были представлены Хаммерам первые списки распродаваемых заложников и произведений искусств. Возмущенный Бехтерев громко и настойчиво потребовал остановить «работорговлю и грабежи». Сам Ольминский тогда не нашел в себе мужества открыто присоединиться к Бехтереву.

Мама, человек дела, тотчас связалась с Диной Ноевной Заржевской-Барановой, подругой детства, с которой в 1904 году оказалась вместе в Маньчжурии, потом в Порт-Артуре, и наконец в Японии. В 1915 году Дина вышла замуж за известного Екатеринославского хирурга Исаака Савельевича Баранова, в годы войны работавшего у мамы. Когда первые скандалы начали трясти ПКК и угроза засвечивания его истинной деятельности стала реальной, главные «гуманитарии» его Куличек и Рабинович срочно были отозваны обратно в аппарат ВЧК. С Пешковой остался один Михаил Винавер. И она — во спасение собственного лица и «благотворительного» имиджа лавочки — бросилась «разбавлять» ПКК людьми с незапятнанной репутацией. Тогда же пригласила обосновавшуюся в Москве, в Красном Кресте, чету Барановых. И мама, теперь через Дину Ноевну, точно и всесторонне осведомлена была и о системе работорговли, и о введении практики расстрелов части заложников — изощренном шантаже поэтапного уничтожения наименее защищенных распродаваемых, с «намеком»: власти не шутят, надо срочно добывать валюту для выкупа а не пытаться «саботировать гуманитарные мероприятия» ПКК проволочками и пустыми обещаниями...

Задолго до встречи с Ольминским мама не раз возвращалась к кронштадтским событиям 1921 года, завершающие эпизоды которых были ей куда как памятны. Тогда, в середине марта, каратели начали теснить восставших моряков. И мама вместе со своими медиками организовала эвакуацию раненых из корабельных и крепостных лазаретов Котлина. Под прикрытием артиллерии форта «Тотлебен», вместе с экипажами броненосцев «Петропавловска» и «Севастополя» они ушли в Финляндию по льду залива. Финны по-доброму приняли беглецов, а Маннергейм сделал все, чтобы устроить жизнь моряков, многие из которых — участники русско-японской войны — были его «маньчжурскими братьями». Уложив раненых в больницы и госпитали, распрощавшись с коллегами, которые решили остаться в Финляндии, мама 27 марта известными ей путями вернулась домой. И сразу начала поиск возможностей помочь членам «братства», схваченным карателями Тухачевского, — положение их было много серьезнее судьбы нынешних заложников: восставших моряков по приказу ПредРЕВВОЕНСОВЕТА Троцкого убивали там же на Котлине, в Петрограде, топили, — эшелонами отгоняя на север, — под Архангельском — уничтожали повсюду!

24. Проект спасения

Мамины экскурсы в недалекое прошлое и возвращение в настоящее навели родителей моих на мысль о повторении «тотлебенского» варианта спасения заложников... Только теперь уже без артиллерийской поддержки, без растерянности властей, возможно, без льда под ногами, но уже через наглухо перекрытую границу. И не вооруженных моряков — пусть раненых — надо было вывозить, а стариков и женщин с детьми. Главное, не самой маме избирать пути спасения массы людей. Кому же тогда? Да все тому же Маннергейму — так она решила. И связалась с ним через украинских друзей с епископом фон Галеном...

В подробности кронштадтской эпопеи мамы и беспримерной многолетней операции ее и Густава по спасению заложников-россиян я посвящен не был: судьба не отпустила для того времени. Нежданный мною приезд ее ко мне в тайгу в декабре 1953 года, после двадцати четырех лет разлуки, принес поначалу лишь одно мучительство «новознакомства». Ну а дни отпущенные нам в ноябре 1954 года, пресеченные смертью ее 4 декабря, стали временем последнего прощания...

Атмосфера 30-х годов не располагала к такого рода воспоминаниям. И потому живущая на птичьих правах Бабушка-лишенка и кругом обложенная Катерина, жалея меня, — да и себя тоже, — молчали. Но «технологию» переправки я узнал. Густав организовал «окна» в Финляндию. С его легкой руки некие проводники собирали беглецов сперва в подвалах казарм бывшего царского конвоя в Петергофе. А потом провожали их следующей ночью каким-то Кексгольмским трактом. С ещё одной ночевкой, — тоже в подвале дома священника, — в Кивинапе. Работал и северный путь — у Алакуртти. Работал и проторенный самой мамой путь на юге, за Псковом, — в мамину Эстонию.

Отец инвалид с юности (сам он 1888 года рождения) после «горячей» аварии в литейном на Днепровском заводе на Екатеринославщине, — к участию в затеях мамы ею не допускался. Замеченный в предсмертном состоянии в заводском лазарете хозяином Умберто Нобиле он был им обласкан. Поддержан. Выучен. Направлен в высшую школу Бельгии и Швеции. И, — природный математик, — превращён сперва в инженера-металлурга, для использования на собственных предприятиях. Позднее в металлурга-учёного.

Мобилизованный приложением приказа №568 от 3(16) сентября 1914 по военному ведомству в тогда же учреждённое Управление помянутого члена Госсовета генерал-адъютанта А.П. Ольденбургского он возглавил группу расчёта схемы организации эвакуации раненых, служа в ней «биологической вычислительной машиной». Других тогда Бог не дал ещё. Масштабы её деятельности: «Только с августа 1914 по ноябрь 1916 года включительно с фронта в тыловые лечебно-эвакуационные учреждения были доставлены 5812935 больных и раненых офицеров и солдат, что в среднем в месяц составляло116896 человек. Из числа прибывших отправлено во внутренние районы 2539850. И это не считая отправленных прямыми транзитными поездами…» (ВИЖ, 8.2004).

Катерина помнила и свято хранила в памяти имена проводников: Вяза Ронганен, Хелли и Густав Реди, Тойво Аннонен, Карл Ряннель, Эльвира Кайрамо, Агонен, Вайнио, Кирт, Корнеев, Стебляков, Прянишников, Павло Зозуля, Стефан Левченко. Все, кроме женщин, моряки. Слава им!..

За годы «работы» этих подвижников из ада России на Запад ушло более сорока тысяч беглецов. Мало это? Много? Конечно, на фоне масштаба истребления россиян — мизер! Но ведь что-то и мама, и Густав успели! Хоть что-то...

«Параллельно» продолжали действовать гуманисты ПКК. Расстреливая и попугивая одних, они активизировали покупательную активность других. Вот что рассказывает на страницах журнала «Родина» (1990, № 4) жена Олега Михайловича Родзянко (внука председателя Государственной думы) Танечка: «Мы из России в 1935 году уехали... У нас одна бабушка в Эстонии и другая в Париже. Они объединились и за 1600 золотых рублей нас выкупили (моя тетя, баронесса Майндорф, хлопотала через Екатерину Павловну Пешкову)...»

Через ту же Екатерину Павловну Пешкову продавались зэки-счастливчики из Магаданских лагерей (УСВИТЛа) все годы вплоть до Второй мировой войны...

25. Экскурс в прошлое

…Из детской памяти автора:

…Снова обыск у тётки в отсутствии хозяйки – жесткий. Грубый. Схватив у Разгуляя Бабушку привезли на Брюсов в надежде что старая расколется и что-то покажет, сдаст племянницу. Подняли в спальнях Ефимовну, ещё одну старуху — гостей из подмосковного Перхушкова. Явившиеся военные мужики вели себя прилично. Застенчиво даже. Но не вынесшая их «робости» Баба в штатском, — вся в кудельках, вся в свекольном «макияже», вывалившаяся будто из рыбных рядов одесских Молдаванки или Привоза, — истошным криком приказала: — Снять всё с себя! Всё-ё-ё! Понятно?!.. И матом! И матом, чтобы понятней было…

Сняли – деваться куда... Баба обшманывала всех, яростно копаясь в промежностях, пока четверо оперов перетряхивали лениво – в который-то раз! – одни и те же книги, приподнимали одни и те же картины на стенах, рылись в том же самом белье…

— Ихде-е пи-исьма? Пи-исьма ихде-е, — сорвав глотку вопила баба?

Не найдя ничего ушли, обозлено громыхая дверьми и громко матерясь.

Что ищут? Зачем? Всё что хотят найти — давно отобрали…

Обыск случился за сутки до первого моего свидания… Бабушка успокоилась и дожидалась вызванную Катерину. Я же пребывал в сладких туманах… За туманами «проспал» всё. А после свидания было поздно: тою ночью за мной пришли…

После обыска Бабушка бурчала: — Да что ж они Катю-то мучают? Мало слепоты её, отставки от театра? Или мало терзаний, которых и поминать нельзя?..

За неделю до этого шмона забежала Давыдова. Тоже не «в расписание». Никого из посторонних не желая видеть, Катерина, с дачи, одну только Ефимовну предупредила — через свою москвинскую родню-соседей — что будет. И к которому часу... И на тебе! Явилась, подружка, прямо ко времени: «Забежала ненароком — не дома ли?»

— Дома. Дома. Знаете что дома – по обычаю своему смело сказала врать не научившаяся Ефимовна. – Неужли не стыдно Вам, Вера Александровна?…

— За что стыдно-то, — спросила «простая» Василиса Ефимовна?!

— Знаете за что!

— Ничего я не знаю… И что все вы хотите от меня? Что-о?

— Ничего не хотим… больше… Захотели бы – пригласили или сами за Вами зашли…Продали Вы нас, голубушка!

— Вера Александровна, — вмешалась вышедшая из комнат тётка: – Ефимовна – знаете же — человек…ну без цирлих-манирлих что ли. Со своею лексикой. Потому перевожу: Ей, скорей всего, не совсем понятно «как можно прийти запросто в дом — по её представлениям – к преданным Вами друзьям?». Простите ей, пожалуйста!

— Да кого же я предала, Катерина Васильевна, родная? Чем и как?.. Не рассказала о чём спросили после Финляндии, после гастролей что ли? Так о том нельзя рассказывать! Никому нельзя. Мне – тоже! Или она не знает... Я… бумагу подписала…

— …Какую ещё бумагу, о чём?.. Боже… Разве ж в бумаге дело…

«Дело» же в самой тётке: она, она сама виновата: раскисла, разнюнилась и передала – «по счастливому, — невероятному совершенно, — случаю!» — посылочку-сувенир для Густава через не известного никому «приятеля» его в Лахти. И кому передала-то – да Давыдовой!.. И та – болтушка, театральная сплетница — разболтала о злосчастном сувенире кому ни попадя… А ведь Катерина настойчиво — и не раз — предупреждала её чтобы никому ни слова! Никому! (Кроме «приятеля» этого лахтинского, дятлом лубянским оказавшемся!). И ещё и ещё раз объяснила вообще-то не очень глупой – даже для вокалистки — женщине как себя там вести, Да и тут тоже! Главное, чтобы помолчала… хоть раз в жизни! Ведь такие гастроли — да ещё в саму Финляндию, могут выпасть, — пусть народной и заслуженной, — тоже раз в жизни. И другой возможности, оказии другой, «передать старинному знакомому по Петербургу аж конца ХIХ века!» крохотный сувенирчик-привет передать может не случиться! Тем более… Жив ли ещё старик?.. Больше полвека прошло… Старые же оба…

Да, действительно, глупее оперных див, — да если ещё все они примы Усовского гарема, — на театре глупее их нет никого... Но… Однако, однако… Подумать если… Ведь и балетные – мы — тоже не Спинозы… Беда-а… Что наболтала? Кому? – Кто вспомнит теперь?.. Однако же, — обыск-то – вот он!

26. Тёткины обиды

Для Катерины не обыск тяжек и обиден – привыкла. Для одинокой души её страшнее новое разочарование в, из без того редчайшей, — сердечной на этот раз показалось – дружбе с дурою этой. И снова тягостная пустота давным-давно ставшего «родным домом» Большого театра. Славного Академического «Коллектива взасос целующихся змей». Существование в коем… Счастье недостижимое, казалось бы. Но на самом деле мука. Безысходность как в любом кремлёвском серпентарии до кормёжки. Пересуды. Сплетни. Шумные – «на всю Москву» — свальные сплетения всех со всеми и всех цветов. Громкие «общественные», — на всю Европу, на планету даже, — разборки. А в промежутках неслышное, — потому как персональное по своим лёжкам, — переваривание отоваренных хозяйских щедрот. Накопление живительной энергии и ярости для предстоящих свалок, скандалов и «собачьих свадеб»… И Заслуженные рептилии трепетно укарауливают очередную персональную жертвенную крысу…

…Странное и грустное подведение моей тёткою итогов не так состоявшейся, конечно же, — именно, именно состоявшейся — да ещё какой – карьеры! Редчайшего, — несомненно даже уникального, — сценического успеха! Но отношения жительницы сверкающего в огнях рампы и софитов сценического олимпа к своему Храму. Вкупе с непредвзятой оценкой самого Театра в которой прошла видимая часть мафусаиловой жизнь её. Её — почитаемой и боготворимой просвещённым русским (и не только) обществом… И мне нет-нет выслушивавшему откровения её, — некому было кроме меня (через пятнадцать лет в нетях возвратившегося «из оттуда») их выслушивать, — в который уже раз грустно и тошно. Хотя давно известно что одна из страннейших особенностей людской натуры состоит в том что человек имеющий твёрдое представление «о некоторых вещах» всё же приходит в ужас, когда убеждается непосредственно что его представления соответствуют действительности…

…И так, конец ещё одной привязанности. Конец пусть слабенькому но всё же току тепла которое исходило временами от Верочки[1] в одинокую Катину стареющую душу, так по этому теплу истосковавшуюся…

А было…

«До конца отпуска оставался месяц. С Екатериной Васильевной Гельцер, солисткой балета Большого театра, мы поехали на Оку, в Поленово. В обыкновенном крестьянском домике сняли две небольшие комнаты. По утрам нам приносили парное молоко, сметану, клубнику, ягоды, грибы. Хозяйские дети ловили для нас рыбу. С Гельцер мы совершали длительные прогулки. Она рассказывала о выступлениях в Бельгии, Франции, Англии, Италии, Америке, о встречах с Дягилевым, Рахманиновым, Буниным, Шаляпиным, Бальмонтом, Анной Павловой, Стравинским, Фокиным, Мордвиным, легендарным импресарио Юроком… С великими Серебряного века…

— Всё это, дорогая, было очень давно, — с грустью говорила Катя. – За это время воспоминания мои успели потускнеть, обрасти мхом… Я к Вам, Верочка, давно присматриваюсь и о многом про Вас догадываюсь. Вы красивая, талантливая… Смотрите не проиграйте свою жизнь!

Это — для сведения потомков — «парадная», — так как имеет быть милостиво помещённой в СЭС 1985 года, — биография блистательной русской вокалистки. Привожу статью из Большого Энциклопедического словаря потому, что в день официальной смерти Сталина Веру Александровну арестовали и выслали в… Тбилиси. Что бы о ней забыли. Только через 11 лет о великой вокалистке вспомнили как о профессоре Тбилисской консерватории… 5 марта 1953 года были арестованы все, кто был близок к умершему. За исключением Александра Евгеньевича Голованова, Главного маршала авиации. Роившаяся вкруг Сталина, властвующая мошкара всех уровней и рангов, — теряя рассудок от ужаса не понимания того, что будет с нею, — ожидала реакции возглавляемого им ведомства. Именно: «Института», с 1934 года «наблюдавшего» над Управлением Особых отделов НКВД СССР и регулярно очищавшего их стройные ряды (См. сочин. В.Суворова о А.Е.Голованове: ДЕНЬ М, КОНТРОЛЬ и ВЫБОР).

27. «Откровения от Гельцер»

«…Что я больше всего люблю?.. Больше всего на свете я любила и люблю искусство… В моей скромной коллекции полотна великих русских и западноевропейских художников… Могу ли я забыть как скромный застенчивый красавец Исаак Левитан, великий художник, годами задаривал меня эскизами своих знаменитых полотен, и, кроме меня не известными никому, пронзительными этюдами Подмосковья! (О том, как она «задаривала его средствами существования» тётка забывала напрочь). Как великолепный, с фанатически горящими глазами Пабло Пикассо, восхищённый моей Одеттой-Одиллией в «Лебедином озере», дарил мне свои ранние работы?.. Однажды вечером он пришел ко мне в отель на Монмартр и предложил навсегда остаться в Париже… Верочка, приходите ко мне и Вы увидите чудо из чудес…».

Верочка приходила, но только на Рождественский, где Гельцер почти не бывала. Приходить на Брюсов стеснялась: в том же доме, где Катерина, жили Москвины — сестра её Елизавета Васильевна с мальчиками и мужем Иваном Михайловичем, актёром МХАТ (сама Лиза оставила этот театр в 1906 году)… Верочке Иван Михайлович… ну очень, очень — не по принадлежности к общему цеху – а так, нравился. Но он уже когда-то погорел по-глупому (потому именно, что попался, тюфяк) на непозволительной тяге к Аллочке Тарасовой. И хотя было это давно, и шалуны успели постареть, Катя ему не простила. А на Брюсовом она бывала часто: там, года с 1899-го, собирались знаменитые на Москве её «четверги», и там хранила она особенно любимый ею раздел «Малой Третьяковки». Ещё была причина стеснительности Веры Александровны, что почему-то, именно в брюсовской квартире Екатерины Васильевны, ей чаще вспоминались их – по Оке — путешествия. Главным образом, гостевания в Поленово. На особицу та их часть, где они бывали в «обыкновенном крестьянском домике». И где с уютной лавочки у палисадника открывается такой прекрасный вид на августовскую Оку… А деревенские посиделки с их печально-весёлыми песнями, играми, ночными хороводами, смелыми прыжками через костры… Боже!.. Их приглашали на такие вечёрки. Они пели с девчатами, танцевали с парнями. И хотя Катерине Васильевне было уже далеко за пятьдесят она могла дать фору любому даже самому неутомимому партнёру. И ей конечно… Давыдова нашептывала потом Катерине: «Гринька — Чернобровый великан Гринька – ну вылитый сказочный красавец-богатырь! Да…Таким вот представляется мне легендарный Григорий Орлов – любовник Великой Екатерины… А что? Сама я — чем хуже императрицы?.. Или… любовник её, — чем хуже он Петра третьего? Тем более моего Гриньки?.. Тьфу, Господи, прости! Как перепуталось-переплелось всё… Гринька-то увязался за мной (Катю, окольными путями, пошел провожать сельсоветский любитель русских танцев Евсей Приходько). У крылечка застенчиво сказал: — «Слухай, Вероника, оставайся у нас в селе! Свадьбу нарядную сыграем. Я шофёром на грузовике. Скоро трактористом стану. Хозяйство у нас есть, небольшое правда. Родишь мне красивых сыновей. Дочек красивых. Помощниками станут… Уж больно ты мне по сердцу… Мужик я не нахальный. Любить буду. Я таких красивых ещё не видел…»

«Мне сделалось так грустно, так грустно, — разоткровенничалась Катерина Бабушке. — Возможно, и прав Гриня Пухов, поленовец с Оки?.. А Верочка, рассказывая, была сама не своя! Представляю, каково ей одной, да со своим зверем… От которого, если бежать, то лишь прямиком в покойницы…».

— «...У неё своя голова. А ты о себе подумай, — в который раз твердила Бабушка. — Жизнь уходит!..»

— «Думать мне не о чём. И ты знаешь это не хуже меня… И всё! Всё!».

Чудеса!

28. Явление Нестеровых

…Раннее утро. Звонок в передней апартаментов тётки в Брюсовом переулке. Явилась чета Нестеровых. Старушка Василиса (с первого появления Катерины на театре костюмерша её, перхушковская мещанка) обцеловывает их громко. Громко интересуется: — Что спозаранку-то? По Кате небось соскучилися? А она вот-вот явится – обещалась.

— Какое нынче число, старая, а-а? – Михаил Васильевич спросил. Сам ответил: — Чётвёртое августа по-новому. Как раз сорок лет.

— Ба-а! Запамотовала совсем, — решето – не память!..

Слушаю их сквозь дрёму. Не иначе намылились Нестеровы в Сергиеву Лавру. Сам туда ездит часто. На этюды. «Типажи ищет». «Воздуха» святые. Но опасается высокого Сергиева клира: лестно духовным заполучить свой портрет, писаный «божественным художником». Не «за так», разумеется. Но и не слишком обременительный для модели. А мастеру время терять для такой работы не с руки. Не те годы, чтобы ездить за сто вёрст щи хлебать. А Ефимовна (Василиса), — она в Лавре со многими не токмо что в друзьях. В родстве. Осадит с характером своим всякого вплоть до «ангельского» чину. И тем обезопасит сидение Михаила Васильевича за мольбертом…

Только почему гость с супругою, думаю? Ей же ходить запрещено с год без малого. С юности страшнейший ревматизм. Что ни год с новыми осложнениями. Теперь взялись лечить. И ходить не разрешают…

— Подымайся, лежебока! – кричит Ефимовна.

— С чего бы, — спрашиваю?

— Сорок годочков завтрева как Исаак Ильич помер. Катерина скоро явится — свечи в доме зажжем. Сходим потом вместе все в евоную синагогу – закажем молебствие. Утром завтра у Николы Обыденного на ранней заутрени постоим. Свечечки поставим, помянем. После — в Фили. На Дорогомиловское. Справим поминовение по-людски, как положено… Может статься, акромя нас вспомнить Исаака и в этот раз некому… Его – яврейчика — и при жизни-то не сильно честили. После — когда помер – тем боли: велик был Человек – не дотянуться! Коим и головку приходилося задирать на его глядючи. А такоя кому-то невместно. Срамно – перед явреем-то…

Я всё это знал давно. Слышал не раз. Как и то, что самыми близкими, искренними, и верными потому, друзьями Левитана были одни старики Нестеровы. И тётка, конечно, с причтем… Вообще-то, — когда звезда Художника взошла над Россией и осенним золотом его палитры осветила (или — что точнее — освятила) духовное убожество её, — друзей у него появилось навалом. Именитых. Состоятельных. Даже великих. Но возьму грех на душу: дружба их всех с Левитаном – от Саврасова до Чеховых – продукт вынужденного признания «обществом» исключительного таланта его. Не более того… Как вспомню подробности рассказов Бабушки о времени первого знакомства её с Мастером – оторопь берёт.

Да, верю, — знаю даже, — слишком поздно узнала она о существовании талантливого больного еврейского мальчика. О скромнейших нуждах его — а нужно ему было всего-то — хотя бы раз в день поесть…Волосы с себя рвать, в кровь ногтями лицо скрести!.. Поздно схватилась…

Она долго ещё ничего о нём не знала бы – до времени, когда суконщик Третьяков, а потом и Катерина в сопровождении тогда уже известного миру художников молодого коллекционера и оценщика доктора Михаила Наумовича Гаркави, начали собирать и работы Левитана. Но однажды давний поставщик её, антиквар Родионов, показал ей купленное им у какого-то начинающего пейзажиста полотно «Вечер после дождя». Да писаное им в самой Салтыковке где у неё дача. Картина Бабушку поразила. Потому она и заинтересовалась автором. Но ведь и сам всёзнающий хитрован-Иван Соломонович ничего о нём рассказать старухе не мог. Одно только, что тот иудей. Что молод. И что нищенствует отчаянно – обретается вечно голодным… Но «куска хлеба ни у кого не попросит» – горд, подлец… От Бабушки ли я узнал, из книг ли вычитал: как раз в те дни когда в лавке старообрядца Родионова она рассматривала «Вечер…» и дивилась ему, Сергей Михайлович Третьяков – великий собиратель, — конечно же и гуманист великий, человеколюб, — самолично выкидывал из гостиной своего дома сестру Исаака — настырную жидовку, молившую его помочь брату. К Бабушкиному стыду, — возможно даже к стыду других, пусть не всех, но некоторых точно, известных и тоже состоятельных московских евреев, — сходящую с ума от голода женщину эту выпроваживали из передних своих (в гостиные де допустив) многие московские её единоверцы. Наш маститый мстиславльский родич Семён Маркович Дубнов, — вышедший уже в больши-ие еврейские же общественные деятели, — оправдывался перед дедом моим Шмуэлем, европейской известности резчиком по древесам: «А что, разве ж у них мало было своих забот?»... Другое дело, бонтон «общины», — оптом, через Ноэля Полякова, скупавший за бесценок работы, скажем мягче, у не очень сытых учеников художественных училищ обоих столиц, — не мог не знать главного. Именно, жесточайшего корпоративного требования Сергея Михайловича к этому безжалостному перекупщику-монополисту: — «Начинающих богомазов не баловать: потакать им не сметь! Не забывать, что «чердакам и голодным желудкам» обязано не только человечество вообще. «Но и мы конкретно. Со здоровьем собственных наших состояний!». Вот так вот.

Сергея Михайловича очень уважаю: собрал и оставил Москве, России великолепную «Третьяковскую картинную галерею»! Хотя справедливей было назвать это заведение «Третьяковско-Поляковской»: без Ноэля он – точно – такую галерею не собрал бы. А вот Екатерина Гельцер «Малую свою Третьяковку» собрала не обидев, — и что тоже точно, — не ограбив ни одного голодного художника.

В молодости и она по-крупному меценатствовала. Правда, помогая Исааку Левитану, она была не суконщицею (Суконщиков уважаю тоже. И очень по-доброму вспоминаю не только расхваленных и мною английских и голландских валяльщиков, но и Петровых (Петра Великого, в смысле, начавших с поставки на мундиры его «потешных» и «мотрозов» гнилого «товарца»). А была прелестной, в расцвете таланта и красоты, балетной примадонной. Дивой… Было то, как говорят, давно и неправда. Ну а в годы моего детства (а потом по возвращении из четырнадцатилетних нетей в наступившую эпоху чего-то такого «развивавшегося» и почти что «развитого») стала она покровительницею избранных юных дарований. Как впрочем и траченных сединами «бывших».

Теперь, если позволено будет, немного «истории»…

29. Михаил Гаркави

За исключением двухчасовых – дважды в неделю – репетиций с переводимыми из кордебалета на сольные партии танцовщицами она сиднем сидела на даче. А по четвергам дома принимала друзей. Среди которых был десятипудовый гигант Гаркави, в 20х-40х гг. известный терапевт и восторженно принимаемый публикою эстрадный конферансье («Монолог»-обращение его партнёрши Лидии Андреевны Руслановой к «жеманящемуся» у кулисы мужу: «Хоть ты, Миша, надоел, мне не надо нового: одного тебя люблю – десятипудового!». Михаил Наумович — знаток, удачливый собиратель и коллекционер произведений искусств и уникальных рукописей. При чём, и конферансье популярный. Настолько, что даже коронная, теперь уже на веки вечные наипопулярнейшая роль «несчастного конферансье Бенгальского из Варьете на Садовой», — которому озорник Кот Бегемот с подачи Михаила Афанасьевича Булгакова сперва голову оторвал, а за тем обратно её «насадил», — дополнительной популярности ему не прибавила.

Интерес к нему у Екатерины Васильевны возник давно. Чисто прагматический сперва. Дело в том, что юношею – гимназистом ещё – прослыл он настойчивым искателем и сборщиком, а потом тонким ценителем и даже точным оценщиком «произведений изобразительного искусства». Известность его в среде коллекционеров и жуков всякого рода росла стремительно. Росла востребываемость. Жить бы да грабить бы простаков, как Третьяковский и Ноэль Поляков. И добра наживать. Так нет же! Михаил Наумович наш по признанию истинный ценителей был искусства, и остался навсегда человеком безупречной репутации. Так сложилось, что дело он имел преимущественно с молодыми, юными даже, начинающими художниками. Причём жившими не в лучшие времена. И постоянно искавшими где бы и чего пожрать. Покупая у них картины Гаркави предупреждал: — Сегодня, будь Вы мастером с именем, Ваше полотно стоило бы в десять и много-много больше раз дороже той суммы, что я имею возможность Вам предложить; если я умру до прихода к Вам известности и даже Славы – Вы рискуете… Но если в любой перспективе у Вас появится оказия продать его по настоящей цене чем я теперь предлагаю, я немедля возвращаю Вам Вашу картину, а Вы мне – ту сумму, что я теперь Вам вручаю. И всё это нотаризируем. Nicht var?.. Что скажешь – порядочно и даже сверх того. Не сомневаюсь – именно за эту его порядочность он и отмечен был вниманием недоступной Гельцер. Естественным было членство Михаила Гаркави во всяческих отборочно-закупочных комиссиях и непременное председательствование этого самоучки-эрудита и ценителя в закрытых конкурсах-отборах картин молодых художников для именитых галерей и громких частных собраний. Самое главное, ищущие признания и заработка молодые таланты могли рассчитывать на поддержку и помощь этого удивительного в наш сверхпрагматический век и очень редкого для него состоятельного человека.…Помните? «Отдайте мою голову! Голову отдайте! Квартиру возьмите, картины возьмите, только голову отдайте!.. ». Так и было (если, как говаривал ещё один герой упомянутого романа буфетчик Соков, «голова не причём»).

Не пойму только зачем и за что безусловно интеллигентный автор «Мастера…» — бывший врач, с врачебной стези тоже дезертировавший — ославил узнанного абсолютно всеми любимца московской публики? Человека порядочного. Тоже врача. Что горше – благодетеля начинавших художников и друга незабвенной тётки моей, лишь перед Усом (булгаковским «другом») «повинной» в публичной порке, которой трижды в веке ХХ-м подверг его Катин супруг.

…После смерти Исаака Ильича сочинялись бесчисленные истории о том, например, что Левитаном «не написана ни одна серьёзная работа, мало-мальски отражающая еврейскую жизнь и традицию». Что «своими полотнами художник прославлял только одно православие». Вообще христианство. Что он умилительно изображая русскую природу подчёркивал божественное единение и даже отождествление её с осенённой крестами церковной архитектурой.

Не то – «неподражаемый Антокольский»!.. Видимо, изваяв Ивана Грозного, — известного демократа и радетеля угнетаемых и преследуемых инородцев, — тот крупно потрафил имиджу российских евреев. С чего бы ещё уделено ему столько внимания и спето такое число дифирамбов в насквозь еврейском (русском конечно) искусствоведении? Эти мои дилетантские рассуждения не являются — не приведи Господь — заявкой на попытку наглого дилетанта сравнивать недосягаемого моему пониманию мастерства двух великих евреев. Они дороги мне одинаково. Кроме того – и это для меня всего важнее — искусство их очень любили мама и отец. И Катерина Васильевна боготворила их! А вот уж она-то имела на то резон – владелица крупнейшей в России (в СССР потом) домашней картинной галереи и собрания скульптурных миниатюр…«В натури» — за народ обидно…

30. Память сердца

…И, конечно, права была Ефимовна, век отдавшая костюмерной Большого театра и знавшая «мир искусств» как змеелов свой домашний серпентарий: — «Акромя нас вспомнить Исаака некому».

Мы заказали кидуш. Свечечки зажгли на Спасоглинищенском, в синагоге. В Богоявления у Елоховской – в пределах церкви Николы обыденного шел ремонт… Дома у Кати зажгли свечи, перед которыми до глубокой ночи играл Святослав Рихтер. Играла Елена Фабиановна Гнесина. Пели Рейзен Марк Осипович и Мария Петровна Максакова… Потом рассказывал что-то обычно молчаливый Михаил Васильевич. После смерти друга он с супругой все годы ревностно ухаживал за могилою на Дорогомиловском кладбище. В моё время и меня туда водили. Когда весной 1941 кладбище начали сносить и очищать под сталинскую дорогу на Ближнюю дачу, а погребения перевозить на новое, Востряковское кладбище за Очаков по Киевской дороге, Михаил Васильевич, подняв друзей-художников, заставил московские власти перезахоронить прах Исаака Ильича на Новодевичьем. Рядом с Антоном Чеховым.

…А я по отъезде Нестерова всё ждал чуда, которое нет-нет происходило торжественными днями в тёткином доме. Дождался. Михаил Наумович, вроде ни к кому не обращаясь, спрашивал как всегда: — Нут-ко поглядим на чудеса? – Поглядим, говорила как всегда Катерина Васильевна. И взгромоздясь на лесенку-табурет начинала доставать папки с полотнами, картонами, листами. Огромные пакеты с рисунками Художника, этюдами, эскизами, деталями картин его. Известных всем. И неизвестных тоже, оказывается. Такоё у тётки бывает… Мы с гостями разглядываем их. Она поворачивает работы тыльной стороною к нам: «Несравненной Гельцер. Исаак Левитан» прописано было кистью автора на каждой. Заполненные слезами слепнущие глаза владелицы всего этого великолепия излучают счастливую гордость. И… всё еще не высказанную автору любовь свою – Левитан любил её. Она тоже – как брата. Она была однолюбкой. И принадлежала только своему Улану… А чудо – оно награда за верность.

«Но ведь и сама Гельцер была чудом. Она была гений с безразмерным – на весь Божий мир — сердцем. Однажды привела меня к себе — подобрала в тени колонны Большого в толпе фанатов: «Кто здесь самый замёрзший? Вот эта девочка самая замёрзшая…». Восхитительная Гельцер (в свите её поклонников я, конечно, состояла) устроила меня на выходные роли в летний Малаховский театр, где её ближайшая приятельница – Нелидова – вместе с Маршевой – обе прелестные актрисы – держала антрепризу. Представляя меня Екатерина Васильевна сказала: — «Знакомьтесь, это моя закадычная подруга Фани из перефилии»……Так и не написала о великолепной и неповторимой Гельцер…

Она мне говорила: «Вы – моя закадычная подруга». По ночам будила телефонным звонком, спрашивала, «сколько лет Евгению Онегину», или просила объяснить, что такое формализм. И при этом была умна необыкновенно, а все вопросы в ночное время и многое из того, что она изрекала, и что заставляло меня смеяться над её наивностью, и даже чему-то детскому, очевидно, присуще гению.

…Уморительно-смешная была её манера говорить.

«Я одному господину хочу поставить точки над «i». Я спросила, что это значит? «Ударить по лицу Москвина (мужа сестры В.Д.) за Тарасову». «…С пятнадцати с небольшим лет новая ученица школы МХАТ, из-за гимназической свежести и завлекательности удивительных форм, она — с первых ученических дней — лидер нашумевших собачьих свадеб. К коим наш ищущий коллега И.М., — добропорядочный сорокалетний отец семейства и сыновей-очаровашек, — время от времени активно подсоединился» (В.И. Немирович-Данченко. «Генеральная репетиция». Б.1994).

«Книппер – ролистка, — говорила Екатерина Васильевна, — она играет роли. Ей опасно доверять». «Наша компания, это даже не компания, это банда». «Кто у меня бывает из авиации кроме Громова Михал Михалыча? Из железнодорожников кто? Я бы с удовольствием, например, влюбилась бы в астронома… Можете ли мне сказать, Фанни (Раневской), что вы были влюблены в звездочёта или архитектора, который создал Василия Блаженного?.. Какая вы фэномэнально молодая, как вам фэномэнально везёт!»

«Когда я узнала, что вы заняли артистическую линию, я была очень горда, что вы моя подруга».

Гельцер неповторима и в жизни, и на сцене. Я обожала её. Видела всё, что она танцевала. Такого темперамента не было ни у одной другой балерины в истории русского театра. Где-то у каких-то мексиканцев может… Гельцер – чудо!

…Детишки её… Пусть не её – племяши Федя и Володя – два мальчика в матросских костюмчиках и больших круглых шляпах, рыженькие, степенные и озорные – дети Москвина и её сестры, жены Ивана Михайловича, Елизаветы Васильевны. Екатерина Васильевна закармливала их сладостями и читала наставления, повторяя: «Вы меня немножечко понимаете?» Дети ничего не понимали, но ножкой шаркали… А она плакала… Слава Богу, Раневская не догадывалась почему (да так и не узнала до кончины тётки). Она ни о сыне своей благодетельницы не знала. Не успела увидать поразительно похожего на Федю и Володю мальчика в совершенно таком же матросском костюмчике – только без шляпы на голове, но с масочкою-судьбою в ручке — на Сталиным украденном нестеровском портрете…

…Рылась в своём старом бюваре, нашла свои короткие записи о том, что говорила мне моя чудо Екатерина Гельцер… Помню, сообщила, что ей безумно нравится один господин и что он «древнеримский еврей». Слушая её, я хохотала, она обижалась. Была она ко мне доброй, очень ласковой. Трагически одинокая, она относилась ко мне с нежностью матери. Любила вспоминать: «Моя первая-первая периферия – Калуга… Знаете, я мечтаю сыграть немую трагическую роль. Представьте себе: Вы моя мать, у вас две дочери, одна немая, поэтому ей все доверяют, но она жестами и мимикой выдаёт врагов. Вы поняли меня, и мы оба танцуем Победу!» Я говорю: «Екатерина Васильевна, я не умею танцевать». «Тогда я буду танцевать Победу, а вы будете рядом бегать!..»

Меня устроила в театр Екатерина Васильевна. Она вводила меня в литературные салоны. Помню Осипа Мандельштама, он вошел очень элегантный, в котелке и, как гимназист, кушал пирожные, целую тарелку. Поклонился и ушел, предоставив возможность расплатиться за него Екатерине Васильевне, с которой не был знаком. В одном обществе, куда Гельцер взяла меня с собой, мне выпало познакомиться с Мариной Цветаевой. Марина – чёлка. Марина звала меня своим парикмахером – я её подстригала. Гельцер ввела меня в круг её друзей, брала с собой на спектакли во МХАТ, откуда было принято ездить к Балиеву в «Летучую мышь». Возила меня в Стрельну и к Яру, где мы наслаждались пением настоящих цыган. Гельцер показала мне Москву тех лет. Это были «Мои университеты». Однажды, — много лет спустя, — Ахматова сказала мне: «Моя жизнь — это даже не Шекспир, это Софокл. Я родила сына для каторги…». И вдруг: «А для чего родила сына Катя?»… У меня остановилось сердце… «Екатерина Васи-ильевна?!?!!». «Екатерина Васильевна… Так она и Вам ничего не рассказала?..»)

«Я собрала редчайшую библиотеку, замечательную галерею, которую Россия называет «Малой Третьяковской»… Я, наконец, любима своими зрителями, каждый из которых неминуемо становится верным моим поклонником. Ежедневно со всех концов мира мне идут письма. И на сцене я счастлива. Но счастье личное — не на сценическое — счастье моё, оно не рядом как у «нормальных» людей… И я одна постоянно, и впрямь трагически одинока… А ведь в меня влюблялись достойные люди. Уважаемые мною сильные мира сего, оставшись свободными, — или намереваясь освободиться для того чтобы предложить себя в моё распоряжение, — домогались одного моего ответного слова, ждали одного взгляда, надеясь лишь на мимолётную улыбку! Смешно вспоминать: те, кто из них попроще, — в надежде на моё внимание, — пытались даже одаривать, задаривать даже… драгоценностями, ещё чем-то, вызывая бешеную зависть соперниц… Выходили из себя. С ума сходили – пачками глотая снотворное и даже вены себе вскрывая… И, тем не менее, наперебой делали безусловно искренние предложение руки и сердца… Я в это время была достаточно взрослой, — уже не девчонкою во всяком случае, — чтобы пусть иронически но трезво уметь оценить искренне тех «соискателей», из которых кто-то не мог — мне женщине — не нравится… Первая из первых, я, кроме «блестящей» придворной шелухи бриллиантоносцев, — окружена была действительно цветом величайшей, и безусловно богатейшей на крупные и яркие личности, Империи…

…Но сердце мое занято… И я… Я кощунствую, конечно, когда сетую на то что моё счастье где-то — не рядом… Да рядом же оно! Рядом! Оно со мною в душе моей. И разделено оно с Человеком не просто любимым. Но ещё и достойнейшим! Несомненно, самым достойным из всех живущих на земле… И это не гипербола соломенной вдовы» (Монолог Гельцер из «Исповеди любовницы Сталина». Англ. Изд.1. К.Лордкипанидзе, Л.Гендлин. Лондон-Тбилиси. 1959).

31. Рождение сына.

7 декабря 1902 года в Москве у Екатерины Васильевны и у ее Густава родился сын. Они нарекли его Эмилем. Принимали его в доме Благоволиных, хозяин которого заведовал гинекологическим отделением Катиной клиники на Кузнецком, исстари пользовавшей артистов Большого театра. Кормилицей ему определена была Вера Фомина, сестра Василисы Ефимовны Корневищевой — «Ефимовны». Восприемниками при крещении мальчика были Владимир Михайлович Бехтерев, друг Благоволиных, бывший с очередным визитом в Москве, и Тамара Платоновна Карсавина, подруга Екатерины Васильевны, балерина Санкт-Петербургского Мариинского театра. Няней, а потом и воспитательницей ребенка стала дальняя родственница Екатерины Васильевны Людмила Ренненкампф.

Мать проводила с сыном каждый свободный час. Отец... О! Он ведь был офицером гвардии и свиты. Все его время заполняла служба и переезды. Он и дочерей, Анастасию и Соню, увезенных их сбежавшей из Петербурга в Париж матерью, годами не видел. Мотивов вечного отсутствия Густава в обеих столицах было предостаточно.

В 1904-1905 гг. во время Русско-японской войны Густав выполнял задания разведки в тылу противника, за что был награждён первым боевым орденом Святой Анны II степени. А вскоре после возвращения в Петербург, по заданию Генштаба, отправился с секретной миссией в долгую поездку на Восток. Разведывательная работа была закамуфлирована под научно-исследовательскую экспедицию. Чтобы осуществить её Маннергейм проехал верхом вдоль Великого шелкового пути от Ташкента до Пекина, собирая сведения о китайской армии, о состоянии границ на северо-западе страны, о нововведениях и реформах, и даже о настроениях населения её провинций. Однако кроме выполнения специфических заданий Штаба он, проявив незаурядный разносторонний талант, собрал огромный – и как оказалось уникальный — этнографический материал, имевший самое прямое отношение к истории возникновения а позднее и миграции с Востока на Запад, в эпоху Великого переселения, Угро-финской группы народов, к которой по месту рождения сам и относился. Доказательством этому его научному подвигу стали мастерски сделанные альбомы фотографий, собранные тщательно уникальные древние манускрипты, профессионально выполненные зарисовки, — и в их числе наскальных надписей, — и вовсе уж цены не имеющие многочисленные коллекции антропологических находок, безупречно обработанных в экстремальных условиях поля… Привёз он и тетради многочисленных подробных записей о встречах с людьми интересными и значительными. Рассказы о встрече на Памире с самим Далай-ламой и даже тексты интервью с ним! Камуфляж «конного похода» обернулся подвигом настоящей научной экспедиции, а дневник её откровением – читается он как увлекательнейшее художественное произведение! И вскоре по возвращении талантливого автора уникальной рукописи она вышла великолепными, — наполненными иллюстрациями, — двухтомными изданиями сразу в Швеции и в Британии (экземпляры последнего имеются и в фондах Библиотеки Еврейского университета Иерусалима). Не успел Густав возвратиться из путешествия домой — приглашение явиться на Высочайший приём к Е.И.В. И новое назначение. В Японию сперва. И сразу же в Варшаву. Там в чине генерал-майора его и застала Первая мировая война… Подраставший ребенок всех этих, и более серьезных, обстоятельств не понимал. Он хотел видеть отца всегда и рядом. Спонтанные наезды к нему Густава, а затем месяцы — и даже годы — томительнейших ожиданий появления любимого человека терзали впечатлительного мальчика. С возрастом он стал понимать и страдания своей матери, ее боль. И постепенно начала нарастать отчужденность от отца.

32. Лики судьбы

В 1907 году в имении Ренненкампфов под Дмитровом, куда постоянно наезжала Катерина со своим маленьким сыном, Валентин Александрович Серов написал его портрет. Через год Эмиль позирует и старому другу семьи Гельцер — Михаилу Васильевичу Нестерову. Между прочим, родственнику матери Екатерины Васильевны Гельцер — Катерины Ивановны Блиновой. На нестеровском полотне мальчик в синем матросском костюмчике. Белые с якорьками полоски по коротким рукавчикам и низу штанишек. Синие туфельки, надетые на белые носочки с синими полосками поверху. Эмиль сидит на поседевших от старости деревянных ступеньках крыльца дома своей кормилицы. Одна ножка мальчика чуть подогнута, другая лежит свободно на приступках. Одной рукой он опирается на ступень, другой держит, будто играя, белую маску...

Потому дотошно рассказываю об изображении мальчика, что мог часами рассматривать его. И мысленно восхищаться мастерством Михаила Васильевича, которого с моего младенчества и потом, когда жил с Бабушкой, часто видел в доме Екатерины Васильевны. И вовсе полюбил сильно и навсегда, поняв уже во время учебы в студии ЦДХВД (Центральн. дом художественного воспитания детей. Москва. Тверская. Мамоновский пер.), что за художник дядя Миша... Сам мальчик на картине по-первости меня занимал мало. Я же его никогда не видел. Но маска! Она так гениально придумана была Мастером! А человечек в матроске так многозначительно держал ее за завязочку, играя будто... Маска — она мне все сразу объясняла. Маска не оставляла места сомнениям о настроении мальчика. Даже о его судьбе. Она прямо говорила человеческим голосом... Нет, она кричала, спрашивая такое... такое... что наизнанку выворачивало собственную мою сиротством истерзанную душу...

Готовясь — в который-то раз — разглядывать портрет, я садился в кресло, что всегда стояло перед ним. И медленно-медленно поднимал глаза, стараясь не увидеть маску. Точно как в младенчестве своём проходя с фрау Элизе мимо дома напротив сада Баумана по Новобасманной старался не увидеть страшного овала над входом... Только как же не увидеть маску, если она — сам центр, сам смысл страшной картины-судьбы? И не деться мне никуда от маски. Как не деться от нее никуда мальчику в матроске...

Серовский портрет Эмиля, как только Валентин Александрович его окончил, забрал отец. Рассказывали, что это полотно долго находилось в Гельсингфорсской студии Альпо Сайло. И что дирижер Каянус пытался всеми правдами и неправдами портрет заполучить. Скульптор Сайло неизменно отвечал на домогательства друга: «Этому серовскому мальчику тут быть!..» Потому, верно, что в его студии — вообще, в доме Сайло — постоянно останавливались Катерина с Густавом и мама с Бабушкой, а года с 1909-го и будущий мой отец.

Портрет Эмиля, писанный Нестеровым, постоянно находился в доме Екатерины Васильевны до января 1940 года. Исчез он во время одного из обысков. После моего возвращения в октябре 1954 года я даже следа его на стене не увидел — за шестнадцать лет след исчез. Многого не увидел, не нашел, впервые после долгой разлуки навестив Екатерину Васильевну. В конце войны и после, когда она потеряла зрение, а потом и способность передвигаться без коляски, многое исчезло из ее дома, из знаменитой ее «малой Третьяковки». Тогда число незнакомых визитеров в её доме увеличивалось обратно пропорционально возможностям тетки замечать их и хоть как-то контролировать их целенаправленные действия. Не говоря уже о невозможности отсеять слишком наглых и выпроводить их. Помочь ей в этих суетных делах было уже некому: Василиса Ефимовна умерла в 1942 году, Бабушка вовсе состарилась — к моему возвращению в Москву в 1954 году ей минуло сто семнадцать лет. Немало...

А тогда, в начале века, Катерина озабочена была одним: не навредить карьере Маннергейма и жить так, чтобы как можно меньше любопытных знало о существовании Эмиля. Тем более о том, чей он сын. Потому жизнь Катерины и ее мальчика проходила в треугольнике Дмитров—Москва—Мисхор. Строить свое счастье за счет счастья другой, к счастью же, Катерине не пришлось: Анастасия Николаевна, супруга Карла Густава, о том позаботилась много раньше чем Катерина решилась иметь ребенка...

Тут как раз началась подготовка к «Русским сезонам», задуманным Сергеем Павловичем Дягилевым и проводимым им с 1907 года. В 1910 году предстояли дебюты Гельцер. Что делать с Эмилем? Взять его, восьмилетнего, с собою? Невозможно. Но что, если поселить его на предстоящие два года гастролей в Европе? И в том же 1910-м, незадолго до отъезда Катерины, Людмила Ренненкампф и ее подруга Миллер отправляются с ним в Швейцарию. Там его определяют в закрытое престижное заведение протестантского толка — в школу-интернат, где воспитанники получают и светское образование, слушая лекции в университетах Германии, Франции, Швеции. За два года гастролей Катерина и приезжавший в Европу Густав не раз виделись с Эмилем в его школе. И были счастливы наблюдать его спокойное, как им казалось, мальчишеское взросление.

Учился Эмиль ровно, без срывов. Мучительно переживая разлуку и молчание родителей в первые годы мировой войны он страдал тяжко. И в отчаянии, — изыскивая способы связаться с родителями, разобщённые теперь и саму Европу разорвавшими фронтами, — додумался даже до связи и переписки с ними – с матерью точно — с помощью... голубиной почты! Только ведь для этого надо знать, как это делается. И нужны сами голуби. Что ж, у мамы они есть. Пусть под Дмитровом, в имении Ренненкампфов. А у него?.. Он списался с друзьями в Германии. Оторванные как и он от близких, они восторженно поддержали его идею... И вот, Эмиль «увлекся орнитологией». Чуткие воспитатели направили его с послушником-сопровождающим в Мюнхен. Там он прослушал курс птицеводства при факультете агрикультуры университета...

…Время шло. После переворота в России за матерью мальчика захлопнулась большевистская мышеловка. Прервалась временно связь и с отцом, возглавившим освободительную войну финнов против агрессии ее восточного соседа. В апреле 1918 года связь с ним восстановилась. Но вот разузнать о матери, тем более передать ей письмо, было вовсе невозможно. А в конце года пришло известие о трагической гибели дяди Миши — Михаила Александровича Романова, случившейся на Урале, в России. Того самого дяди Миши, у которого — и у тети Наташи его и у их детей — гостил он счастливо в Небворте под Лондоном до самого 1914 года... Возможно именно с этой первой в жизни горестной — глубоко поразившей впечатлительного мальчика — вести началась его мучительная и болезненная любовь к матери, запертой в «русской тюрьме». И... как реакция на это, ненависть, страшнее того, презрение даже к любимому но… «благополучному» и могущественному (в чём он себя уверил) отцу: «Ты — предатель и трус! Сбежал в Финляндию к себе бросив беспомощную мать в проклятой России!»

Объяснение Густава с сыном по возвращении из Москвы без матери было трудным. Для обоих мучительным. Они повздорили: Эмиль наотрез отказался перебраться к отцу в Хельсинки. А ведь обстоятельства куда как серьезнее упрямства Эмиля заставляли его отца переживать нежелание сына поселиться у него. Еще возглавляя Белое движение и выбивая большевиков из Финляндии он принял меры чтобы уберечь Эмиля от любых последствий возможной встречи с агентами ЧК, шныряющими по Европе. В Швейцарии и Германии в особенности, где сегодняшние криминальные владельцы его России и их окружение жировали более десятилетия перед революциями купаясь в нирване сочувствия и поддержки своей вездесущей «родни». Сам- то он отлично понимал всю степень опасности, которая нависла бы над сыном и над женою, узнав Чрезвычайка, что в Европе «скрывается» сын главного белогвардейца (единственного реального) — живого и активнейшего противостоятеля большевистскому разбою! Что бы тогда ни предпринимал он в защиту сына вне Финляндии, все было «незаконно» и конечно не адекватно опасности. Только у себя в стране мог он надежно уберечь Эмиля и сделать его жизнь спокойной и безопасной. И жизнь жены, если удастся вызволить ее из чекистских рук!

33. «Свидание» в Большом театре

В 1928 году руководством акционерного сообщества «МАННЕСМАН-ЦЕЛЛУГАЛ», в московском отделении которого работал отец, родители мои приглашены были в Германию. Поездку организовал Клеменс граф фон Гален, епископ и будущий кардинал. Добрый гений «Спасения». У него мама и отец гостили несколько недель. И там, в своём вестфальском Мюнстере, он помог родителям моим встретиться с Эмилем которого они не видели более восемнадцати лет. С их другом Александром Павловичем Кутеповым после одиннадцати лет разлуки. С Густавом, конечно же. С другими близкими, от которых десятилетие были оторваны.

В Москву они привезли для Катерины Васильевны два потрясающих её известия: во-первых, она стала счастливою бабкой: 4 августа 1927 года в Мюнхене у Эмиля родился сын. По деду его нарекли Карлом Густавом Эмилем-младшим. Во-вторых сын ее Эмиль намерен… приехать в Москву и хотя бы издали тайком, из зрительного зала театра хотя бы, повидать свою маму... Боже, Боже, что было со «счастливой» матерью, с Катей, когда услыхала она о «надежде» сына, грозившей ему неминуемой гибелью!.. На Мюнстерской встрече родители мои пытались объяснить Эмилю всю чреватую несчастьями авантюрность его плана. Не только ситуация которая тотчас сложится вокруг имени знаменитейшей балерины как только обнаружится что у нее есть сын за рубежом — сам факт тридцатилетнего «злостного сокрытия(!) этого преступно утаиваемого ею обстоятельства» сделает жизнь ее невыносимой, сломает и убьет ее... Как рикошетом обязательно искалечит и его собственную жизнь. А если они ещё вызнают КТО его оте-ец?! Тогда — незамедлительный арест, тюрьма и шантаж, шантаж без конца... И до конца…

— Но почему отец смог в 1924-м приехать к маме а я теперь не могу?

— Он воспользовался шоком в Москве из-за смерти и похорон Ленина!

Все надеялись на его здравый смысл. Поймёт. И послушает моих родных. Напрасно! Эмиль в Москву приехал. Он понимал, — это-то он понимал!: ни повидаться с матерью, ни обнять ее он не сможет. Потому решил только увидеть ее. Издали. Из зрительного зала Большого театра.

…Я никогда не говорил с теткой на эту тему. Конец 30-х годов, когда мы до моего ареста в 1940-м были вместе, к таким разговорам не располагал. Когда мы вновь встретились, уже во второй половине 50-х годов, мучить ее такими воспоминаниями я не мог...

Не берусь представить, что чувствовала она, когда уже слепнувшими тогда глазами искала в партере лицо сына... Не видя его... Не имея лишней доли секунды пытаться увидеть... В темном зале... Между пируэтами...

…Полными слёз глазами смотрел он на балерину, легко взлетающую над сценой. А она? Чувствовала ли она, что в зале сидит родной ей человек, самый родной? Вероятно, чувствовала. Так как сердце билось сильнее обычного — барабанной дробью гренадёрской атаки. И к горлу подступал – удушая — ком.

Как она завершила партию, как оказалась за кулисами – не знала. Знала только, что её сын, живой и здоровый, видел танец, посвящённый одному ему.

…Не тогда ли в её потрясённом воображении «ведьмы» возникла молитва-проклятье усатому упырю? Не тогда ли, впервые, — повторяя потом изо дня в день, — просила она Бога ли, чёрта ли покарать мучителя собственными его детьми и внуками – их ненавистью к отцу и деду своему, их испоганенными им жизнями!.. Жестоко!.. Но…Она была услышана. И мольба-просьба её, — к кому – кто может это знать? – Услышана была. И точно исполнена…Да только и сама она, и ни в чем не повинный Эмиль, после их московского «свидания», так до конца жизни из депрессии не вышли: уплачено было за всё сполна.

Эмиль возвратился в Мюнхен. Навстречу грядущим бедам. Екатерина Васильевна продолжала танцевать в Большом, где выступала с тех пор, как вернулась из мировых гастролей начала века. Она выходила на сцену в образе Авроры в «Спящей красавице», беззаботной Лизы в «Тщательной предосторожности», волевой Медоры в «Корсаре»… Самой же яркой её ролью, по мнению современников, была Саламбо. Часть этих спектаклей поставлен был её близким другом – балетмейстером Тихомировым, в паре с которым она прежде нередко выступала и в Мариинском, а потом в Большом театрах. Неудивительно, что величайший талант блестящей танцовщицы оценен был по достоинству. И в 1925 году Екатерина Гельцер первой из всех балерин России удостоилась звания народной артистки Российской Федерации… Десять лет она после этого триумфа выступала – не имея соперниц – на сцене Большого театра… «А затем переключилась на гастрольную деятельность» писали, не вдаваясь в подробности, бесчисленные биографы. Что же, — «Мефистофелем по сусалам» товарищу Калинину, — тоже новыми Пименами был оценен!

…Раненая в сердце Екатерина Васильевна расточала себя на добро. Кому только она не помогала, кого не поддерживала в беде? Кого из бездны не поднимала? Выше помянута была судьба великой Фаины Раневской, девочкою извлечённой тёткой из трагического ничтожества. Но девочек-то таких – легион был в долгой жизни Гельцер! И ситуациям той же судьбоносной цены — несть числа. Так будем же справедливы: Катерине на её пути в Поднебесье Примадонны Большого тоже помогали такие же как она добрые и отзывчивые!.. У неё и Густава родился сын. Уже говорено было чем счастье это человеческое грозило актрисе и уланскому офицеру. И партнёр Катерины по сцене Василий Дмитриевич Тихомиров, — блистательный, в пару ей, танцовщик, а в последствии её педагог, — гасит назревший было «скандал» фиктивным браком с балериной, готовящейся стать матерью! Так ведь мало этого! Предвидя грозный окрик и немедленную, — как всегда скандальную, — реакцию «вдовствующего» двора на слухи о предполагаемом предстоящем отцовстве Карла Густава (позднее такое случилось и с другом его — Великим князем Михаилом), ярчайшая звезда аристократического небосклона Санкт-Петербурга и светская приятельница Маннергейма Бетси Шувалова устраивает встречу с прессой. И во всеуслышанье заявляет собранным ею репортёрам российских и иностранных газет о предстоящем браке её с «известным уланским офицером» Маннергеймом! И любители «клубнички» из числа свитской камарильи посрамлены…

…Эпоха прошла с тех пор.… Просвещение «улучшило» мир. Литература «облагородила» человечество. Наука и техника создали автоматы, выпускающие две тысяч пуль в минуту. И оружие уничтожения, — по свидетельству Эдварда Кеннеди, — убивающее за несколько минут более 250 тысяч людей… Словом, наступили новые времена, и светлые мечты человечества осуществились. Неисправимый маловер я не сомневаюсь, что современная «аристократическая» дворня от михалковского дворянского корыта, дружеского подвига Василия Тихомирова и Бетси Шуваловой не повторит.

34. Отцовские тревоги

Да, прошла эпоха. Новые времена наступили: близнецы братья Драконы, — гремя клыками и поигрывая жвалами, — матерели. Начали понемногу перетягивать канат. А за тем и набрасывать его друг на… на кого надо. И даже друг на друга… «Малая» кровь даже пролилась… где-то. Погодя немного запахло кровью большой… И Густав, — человек и без того осторожный, — оценил, наконец величину опасности открытого проживания в Европе сына и внука!.. Нет, конечно — мерами по охране их покоя и жизни он никогда не пренебрегал – то была вечная его забота: постоянно около сына и внука были его люди. Однако, несмотря на безусловную надёжность группы финских егерей, — оберегавших Эмиля, а затем и Карла Густава-младшего, — страхи его росли. Естественным образом, усилились они после дерзкой операции ОГПУ по убийству 29 января 1930 года генерала Александра Кутепова, «известного непримиримостью к Советской власти». После смерти в 1928 году барона Петра Николаевича Врангеля, Александр Павлович заступил его в должности Председателя Русского общевоинского союза (Белого движения). И вот, средь бела дня, он был в Париже похищен группой «русских интеллигентов». Да ещё каких! Меж ними опознаны были, судом установлены и названы, использованная в качестве «живца»-загонщика блестящая народная русская певица Надежда Васильевна Плевицкая – близкая приятельница покойной российской Императорской четы и ближайшая подруга убиенной Императрицы Александры Феодоровны. Муж Плевицкой, генерал Белой армии некто Скоблин. И агенты — ещё ВЧК — Марина Ивановна Цветаева (с мая 1914 года сексот московской сыскной полиции), использованная как руководитель и координатор центра карательных операций, дочь её Ариадна Сергеевна Эфрон в качестве наводчицы, муж Марины Ивановны и отец Ариадны — Сергей Эфрон, использованный как её комиссар и главный координатор.

После этого по Европе прокатилась волна загадочных убийств и похищений. Бесследно исчезли в Барселоне сын известного социал-демократа Р.Абрамовича Марк Рейн и лидер испанской партии ПОУМ, некогда секретарь Профинтерна Андреас Нин. От рук неизвестных же убийц погибли «невозвращенцы» Навашин и Беседовский. Похищен был Ральф Клементис, бывший секретарь Троцкого… Самым нашумевшим, привлекшим внимание европейской общественности, явилось похищение и убийство(?) в 1937 году генерала Евгения Карловича Миллера – после гибели Кутепова руководителя того же Российского общевоинского союза, организации, — штаб-квартира которой находилась в Париже, — занимавшей весьма жесткие позиции по отношению СССР. Взволнованно встревоженный за здоровье и жизнь самого Карла Густава Маннергейма, Владимир Владимирович Набоков — о сыне и внуке маршала писатель, конечно же не знал – он в Лондоне встретился с потрясённым грозными событиями отцом и дедом. И, — как единственного Белого деятеля «генерала, воюющего не на смерть а на жизнь с большевизмом», призвал – заклинал даже — быть особенно осторожным и бдительным! О событиях, связанных с Кутеповым и Миллером, он, — по настоятельной рекомендации Карла Густава, — написал, а в 1943 году, издал в Бостоне на английском языке рассказ «Постановщик фильма». (На русском языке Владимир Петрович Далматов опубликовал его в 1990 году в Москве). Набоков в этом рассказе впервые отказался от характерного в его творчестве искусственного моделирования сюжета, признавшись, что всё написанное – конкретная реальность. (Владимир Владимирович — ещё и автор сценария и сорежиссёр фильма об этих событиях, поставленного Голливудом в 1945 году). Чтобы покончить с темой: Александр Павлович Кутепов для меня – не только друг детства мамы моей. Он символ не попранной офицерской чести Русской Армии. Символ верности России, «которую мы в действительности потеряли». И только после этого — один из самых выдающихся деятелей Белого движения.

Названные мать и дочь не просто совершили самое подлое деяния в новейшей истории несчастной страны. Они растоптали, — изваляв в грязи кровной сопричастности, — добрые имена своих родителей и дедов. Старшая предала память умницы-отца Ивана Владимировича Цветаева. Известного Учёного. Друга Александра III. Гордость Московской университетской интеллигенции. Директора Румянцевского музея. Основателя Музея изящных искусств, ныне «Музея Изобразительных искусств имени Пушкина»… Предала память матери Марии Александровны, вырастившей её, память хранительницы Дома, украшения старинной дворянской семьи, любимой ученицы Антона Рубинштейна, самой жившей музыкой и бывшей душою организованных ею известных «Московских музыкальных сред»…

Светлая им память, Пухом земля…

А жалкая трусливая смерть — в петле на ржавом елабугском гвозде, дочери их, использованным презервативом выброшенной за ненадобностью хозяевами её, и пустая могила повесившейся Иуды в юбке… Всё, всё это, — и смерть и неизвестно куда девшийся труп её, — вовек не сотрёт памяти смертных мук проданного ею замечательного русского Человека и Гражданина…Так же неизвестно где и куда исчезнувшего…

Грозные и для него события заставили Густава серьезно пересмотреть работу собственных «систем безопасности» сына и внука в Швейцарии и в Германии. Он убедился, что они недостаточно эффективны. Сталин же как раз в 1939 году начал штурм Карельского перешейка, штурм Финляндии. А вокруг финских представительств в Европе и мире началась куда как более активная, чем ожидалась, возня советской агентуры. И тогда Маннергейм обращается к бывшему однокашнику Эмиля. К бывшему соученику его на факультете агрикультуры в Мюнхене рейхсфюреру СС Гиммлеру. Ведь это именно в его функцию входит безопасность жизни граждан Германии! Генрих Гиммлер, — отдадим ему должное, — немедля отвечает. Предлагает Эмилю с сыном занять апартаменты дома одного из своих ведомств по Рейнбабен-аллее — в особо охраняемом районе Берлина Далеме. Рекомендует оставить, до лучших времён, их особняк в Лозанне. Распоряжается приготовить необходимые для их прописки документы. И, человек обязательный, через супругу своего старшего брата Гебхарда — друга Эмиля – сообщает, что всё исполнено. Эмиль и Карл Густав-младший перебираются в Берлин...

…Прошли годы. И пока происходили всяческие малозначащие для них события началась Вторая мировая война, напрочь разорвавшая связи между Катериной и Эмилем с Карлом-младшим. Прежде, до 1938 года, хоть какие-то ошметки сведений о жизни сына и внука доходили до нее — через понятные только ей обрывки лент скандинавской кинохроники и рекламные строки иллюстрированных «Дамских» журналов. Готовил их кто-то из адъютантов Густава. Он же организовывал неведомыми ей путями доставку их в Москву «по линии» ТАСС и ВОКС. Но с осени 1938 года, после окончания финских гастролей Давыдовой (которой Катерина бездумно доверилась, назвав доверенного «старика Маннергейма»), богоугодные заведения эти немедля исключили ее из числа абонентов кинохроники и закрытых для советских граждан изданий. Оставались лишь только еженедельные — по пять минут — передачи на коротких волнах, которые по-русски наговаривал сам Густав, а Катерина (мы тоже, иногда) слушала по модному тогда и безупречно работавшему приемнику «СВД-9». Подаренному ей одним из её могущественнейших друзей – непременным участником наших «Четвергов».

Во время войны приемники у граждан СССР отобрали. До Катерины теперь изредка доходили кратенькие, как телеграммы, приветы-анонимки... Но хоть что-то… Хоть что-то…

35. Подарок к юбилею

…Заканчивалась первая половина 1942 года. Приближался юбилей Маннергейма. И «самый заветный подарок, — который пожелал получить маршал к своему семидесятипятилетию, — увидеть внука», которого любил и который тоже очень любил деда. Но как? Каким образом? Балтика в огне. Проливы заблокированы. Воздух перекрыт. Опасно воздухом! Хотя найдутся у деда и самолёт с проверенным в боях пилотом. И надёжное истребительное сопровождение найдётся… Всё равно — очень опасно! Потом, отпустит ли Карла в такой чреватый вояж его отец?.. Дед все же решился — «адрес»-то он знал! Вновь «побеспокоил» Гиммлера в его штаб-квартире восточнопрусского Летцена. Тот вновь откликнулся.

…4 июня 1942 года в ставку Маннергейма прибыл Гитлер. Месяцем прежде, в Хельсинки доставлен был подарок имениннику – великолепный чёрный «Хорьх 951А». Огромная восьмиместная машина с рабочим объёмом цилиндров 4944 куб. см., изготовляемый только по личному заказу рейхсканцлера. Говорили: то был знак благодарности финскому союзнику за то, что не подпустил красную армию к залежам шведской руды и тем спас Германию от немедленного поражения в войне. «Всего-то». Радиатор автомобиля, — вместо принятых в мире украшений — миниатюрных гончих псов, бегущих оленей, ястребов или даже львов, — венчал символ фирмы «Хорьх» — Летящее Ядро. Чтобы подчеркнуть, что оно летит, оно вооружено развёрнутыми орлиными крылышками. Символ содержал в себе скрытый смысл: верхом на пушечном ядре летал над Германией Барон Мюнхгаузен – Мы выдумку претворили в жизнь! (Как сделали сказку былью большевики в России!). На нашей машине можно летать куда угодно — что и имелось в виду при выборе символа. «Этот мягкий юмор, — по выражению историка, — подходил кому угодно, но только не главе Германского государства после поражения на Волге. Гитлер ни в коем случае не желал связывать своё имя с именем знаменитого на весь мир барона – враля и бахвала». Потому ездил на автомобиле с трехлучевой звездой – на «Мерседесе».

Незадолго до своего отбытия из восточнопрусского же Растенбурга он распорядился доставить в Финляндию — параллельным рейсом — Карла Густава-младшего. Там и тогда младший из Маннергеймов и познакомился с представившемся ему на трапе ещё Гансом Бауром. Генералом (Если Карл не ошибся – обергруппенфюрером СС). Непременным, — с 20-х годов, — личным пилотом самого Гитлера. Но и без этих подробностей лётчиком легендарным. И тот минут через пятнадцать, — уже в «сбруе», готовый на выход к трапу, — вывел парня из «дежурки» на поле. И, не познакомив, «передал»… теперь уже и вовсе «легенде Германии» — лётчице Хане Рейч…Худенькой невзрачной женщине. А та, не говоря ничего, — кивнув только и улыбнувшись, — взяла его под руку, и по-свойски повела «на посадку!»…

Совсем близко на ВПП, прогревая ревущие двигатели, ожидали, — стоя в полутораста метрах один за другим, — два огромных четырёхмоторных Дорнье D-2600… «Кондоры»?!.. «Я был поражен: таких самолётов я не видел ещё. Хана повела меня к первому. Так как я оглядывался, крутясь на ходу в желании увидеть попутчиков, она вежливенько одёрнула меня: «Они летят в том! Во втором. Не волнуйся: мы их не бросим». «Кто они?». (Прилетим — увидишь). Оказалось, в нашем самолёте все улетавшие были уже на месте. Меня усадили. Пристегнули. Тут от лейтенанта-стюарда узнал: Мы не на Растенбургском аэродроме, а на Гердауэне, что километрах в 35 от него. «Почему?», спросил я, будто меня обманули… («Потому!» ответил он и щёлкнул меня по носу… Снова «военная тайна»… Моторы взревели сильно. Нас вжало в кресла. Мы взлетели… Раннее утро, а солнышко в зените – белая ночь же…

…Прилетели почему-то не в Миккели, в котором дедова ставка, а в Имоланярви, что у южного берега живописнейшего озера Сайма, где был я с ним в позапрошлом году – рыбу ловили…(И тут военная тайна?!). Оказалось, друзья решили перенести торжество из тыла ближе к фронту. К солдатам. К Его Солдатам и Офицерам. …Когда моторы смолкли, нас свели на «перрон». Там «лично» меня встретил сам Дитль. «Старый знакомый» только что прилетевший с севера. Был я рад ему очень! Полюбил его: помимо всего прочего, он классный (заядлый) рыбак-спиннингист. И вообще отличный мужик. Хоть и старый – 52 года ему. Ну, свой совершенно! В Лапландии, где он командует чем-то, или кем-то, и где не единожды принимал нас, он научил меня рыбачить «профи» снарядом…Мало? Ещё как много, если кто пробовал ловить на спиннинг да вот в таком вот изумительном месте, но где лосось просто так каждому фраеру не даётся!.. Два года спустя, когда Эдуарда Дитля не стало, узнал, что он был генерал-полковником. Что он из семьи банковского чиновника из Бад-Айблинге. В армии с 1909 года. Участвовал в Первой мировой войне. Рано вступил в партию – ясно в какую. В 1935году сформировал 1-й горно-стрелковый полк. В 1940 – во главе небольшой боевой группы — отстоял Нарвик (в Норвегии). Отстоял в боях против подразделений союзников — в шесть раз большей численностью (О его делах в Нарвике автор узнал так же из приложения к «Финской войне» Вальдемара Эрфурта, генерала пехоты, представителя Гальдера при ставке Маннергейма. Хельсинки. 1950.С.309).

…Службу в Финляндии Дитль начал 14 декабря 1941 года визитом к деду в Михели. И сразу ему понравился: публику эту, из военных, дед умел понимать. Раскусывал моментально. И мог полюбить, уважая. Теперь, вечером, Дитля пригласил и принял Гитлер, который тоже его любил. И 4-го же июня, днём дедова юбилея, поздравил с присвоением ему звания генерал-полковника горнострелковых войск 20-й горнострелковой армии, которой он в Лапландии командовал.

Безусловно, Дитль стал особенно симпатичен мне и привлёк моё юношеское внимание после неожиданного откровения Рейнхольда, финансиста, дедова друга. У них, — ещё с одним приятелем деда Эхренсвярдом, тоже Карлом Густавом, — была очередная «традиционная» встреча. Тоже в Михели. Естественно, чтобы в ходе её «выпить и закусит молочным поросёночком да с гречневой кашей. Обязательно на конопляном масле. И под коричневой водочной корочкою» как любил дед. Ну, и они все — тоже. Для посвящённых же штабистов – собирались они в ознаменование очередного – каждого после июня 1942 года – моего у него появления. Не помню, с чего начался разговор с «Карлом Густавом № 2». Но когда он перешел к судьбе Санкт-Петербурга Эхрнрут Аксель (Рейнхольд) вспомнил почему-то об одном не ординарном, — странном даже, — совещании у Шпеера. Если не ошибаюсь, состоялось оно 10 сентября 1941 года из-за – и в его адрес – сентябрьского же распоряжения Гитлера: что-то там «об ускорении закупок и доставок в Берлин гранита из Скандинавии». Камень нужен был для зданий-монументов, задуманных Гитлером, и с его собственным участием проектируемых и возводимых Шпеером (Шпеер пишет, «что заметил шефу: — Война, мол! Какие монументы сейчас!». Тот ответил в своей манере: — «А я не позволю войне, и даже тебе, помешать осуществлению моих планов!»

Но что было непонятным: совещание у Шпеера, а в аудитории — верхушка всех полиций. Всех служб безопасности. Политики. Военные были. Да, были и промышленники (гранит)…Но опять не понятно зачем.

36. Совещание у Шпеера

…На совещании 10 сентября 1941 года у руководителя «строительного штаба» Гитлера (и ближайшего друга его), будущего имперского министра вооружения и боеприпасов Альберта Шпеера, председательствовал Альфред Розенберг. Было это за четыре года до недолгого командования им оккупированными территориями на востоке. Ревельский немец, был он в прошлом русским подданным и дворянином. И к России его не могло не тянуть. Учился тоже в Ревеле, в Технологическом. В 1915 году, — как раз на самом пике антинемецкой и антиеврейской истерии на фронте и в тылу, — эвакуирован был со своим факультетом в Москву. И там, в паузах между занятиями в аудиториях, — ещё в Эстонии у себя поднаторевший в китайских боевых единоборствах, — успешно лидерствовал в жесточайших потасовках. В знаменитой, перманентной, в том числе, — на Гавриковой площади у Хлебной биржи. Между преследуемыми сидельцами модных магазинов Старой Немецкой слободы (все — сплошь скауты-спортсмены) и атакующими их — командируемыми из центра города для этих патриотических мероприятий задирами-охотнорядцами под предводительством Маяковского Владимира. Тогда непременного генератора всех межэтнических скандалов на Москве. Продолжая успешно учёбу, окончил он Архитектурное отделении Московского Училища ваяния и живописи на Рождественке. Отлично защитил диплом по архитектуре именно малых форм. Приглашен был даже на кафедру. Но в 1918 году «сорвался». Эмигрировал в Германию. Из-за чего? А из-за «набития у «ЯРА» в Петровском парке физиономии небезызвестному Леониду Авербаху» (так в протоколе Московской ЧК.). Лицу в чём-то даже историческому: бывшему большевику-налётчику, а тогда главе ассоциации литературных сексотов ЧК (позднее, ВЧК-ОГПУ) — секретарю РАПП (Российской ассоциации пролетарских писателей). Председателю Массолита «Берлиозу» (по Булгакову), которому на Патриарших комсомолка трамваем отрезала голову! Зятю самого Ягоды. За что честь такая: «по роже, да в перчатке»? За хамство — за оскорбление женщины не титульной национальности. Точнее, еврейки.

Знающие перчатковладельца отмечали: евреев он – остзейский немец – жаловать не мог по определению. Но уважать мог. Конкретных. Собственно, как самих эстонцев и своих – остзейских – немцев. Да, уважать мог. В аристократических кругах Эстонии принято было: «трудяг (от труженика профессора до сапожника труженика), кого по эстляндской ментальности уважать следовало, — уважали! Эстония, известно, земля тружеников но и добрых соседей»…Народ с народом уживались в ней без проблем: с евреями ли, с латышами, с татарами или с русскими с литовцами – всё едино. Но вот в июне 1940 года в Эстонию ворвались советские войска во главе с… советизаторами – евреями, через одного! Того мало, советских оккупантов, априори ненавидимых эстонцами, собственные эстонские евреи встретили цветами и красными флагами! «Невозмутимая» Эстония возмутилась. А тут, сразу же, заработали внутренние тюрьмы с ночными арестами эстонцев. (Евреев, как правило, не трогали). Начались ночные же облавы… под выматывающее душу завывание моментально перегревавшихся на крутых подъёмах Вышгорода — и вокруг — коробок скоростей прихваченных захватчиками из России ГАЗиков-«воронков». Стало известно о зверских избиениях арестованных. О пытках и о тайных расстрелах эстонцев… Словом, заработала большевистская мясорубка, в которой непосредственно в самом процессе «рубки» достойное место отводилось евреям, заступившим, якобы, репрессируемых эстонцев. (Что не совсем, или совсем не точно: завести политические застенки схожие с советскими, даже после «фашистского переворота» марте 1934 года в Эстонии, эстонцы-тугодумы не догадались). Пораженная Эстония замерла. Прошло немного времени, и застучали на стыках, защёлкали на стрелках, завизжали на закруглениях рельсов колёсные пары неисчислимых «краснух» спецэшелонов, уносящих на Север и в Сибирь теперь уже бесчисленные эстонские семьи…Медленно соображавшая Эстония насторожилась. По-эстонски, не спеша, додумывала: что произошло? Вспоминали незабываемый год 1908-й., когда возникли те же судьбоносные вопросы (не таких масштабов и остроты, конечно!). Гадала, что делать?.. Пока гадала – негаданно-нежданно — явились быстро соображающие немцы с готовым рецептом: «Macht Juden rein!»… И вот он, — здесь уже, — негаданный ли, незванный ли – бравый обергруппенфюрер СС фон дем Бах-Залевский… Оглянуться не успели… И 31 октября 1941 года: «В Эстонии больше нет евреев»! На обескураживающем фоне страшной судьбы сотен тысяч эстонских заложников по таёжным урманам Приангарья и бескрайней нежити Енисейского кряжа, схваченных до 22 июня 1941 года…

…А тогда, в Москве, в 1918 году…«И чтобы в его, владельца перчатки, ауре, — глазами охватываемой и прослушиваемой ушами, — какие-то подонки посмели не уважать женщину!? Женщину-Мать, в принципе! Святое существо!.. Что бы посмели они издеваться, — грязно и зло «подшутив» над ней, — не просто над женщиной, но над женщиной преследуемой не титульной нации... Владельца перчатки понять можно – он не просто «рядовой-необученный» эстонец-гражданин, пусть и потомок немецких рыцарей. Он среди Ревельской портовой шпаны вырос и ею воспитан…». А она в Ревеле умела учить (калечить), раз навсегда, всяческих подонков, посягавших на основополагающую этику своих коллективов, издавна интернациональных.

37. От автора

…Не полемист, не хочу вспоминать деталей новейшей истории эстонских евреев (Нацизм – он нацизм везде. Везде отвратителен. Что в Европе в веке ХХ-м. Что в Израиле века ХХI-го). Как промолчу здесь и о судьбе самих эстонцев — друзьях и товарищах жены моей (с младенчества её ссыльного) — по жизни с ними в ангарской ссылке 40-х – 50-х гг. О том, как выживали они в Сибири после их Национальной, июня 1940-го года, Катастрофы. Проистекшей, – повторяю, не без нашей дружеской еврейской помощи, — до июня года 1941. (Немцы Эстонии страшной участи коренных эстонцев избежали тотальным трансфером их в Германию по договору Молотова-Риббентропа). Тему закрываю. Ни в коем случае не попугайничая, с удовольствием повторю: «Вот, говорят, нация ничего не означает, во всякой, мол, нации худые люди есть. А эстонцев сколь Шухов не видал – плохих людей ему не попадалось» (А.Солженицын. «Один день Ивана Денисовича». Новый мир».1962.№.11). Многое могу к шуховской характеристике прибавить, тоже «сколь я не видел». Но здесь – не о том. Израильская мемуаристика уговорила меня, что «сами немцы — напрямую — в экзекуциях евреев не участвовали. Экзекутировали сами народы, на пространстве от католической Франции и до мусульманской Чечни. Сами табельные соседи. Что известно всем. Хотя, — когда в феврале 1991 года я принёс в знаменитый Иерусалимский институт Яд-вашем документы о сожженных в Мстиславле четырнадцати моих родственников белорусскими их соседями и даже друзьями, — случилось то что случилось. Ветчинные рыла институтских «инструкторов», или «научников», возмущённо от меня, — возмущённого же, — отворачивались. Не в масть я попал: в то время следовало, оказалось, всё валить только на немцев! «Пхе! — пхекнуло в мою сторону рыло — В Белоруссии — осенью 1941 года — какие могли быть белорусы!»… Действительно – какие?..

Не то, чтобы установки этой я не разделял полностью. Разделял, но частично. Так, на церемонии сожжения шведскими огнемётами мстиславльских яурейчиков друзьями и соседями их в овраге у Шамовской дороги, Ёозеф Краузе, немецкий комендант, отсутствовал. Он в это время руководил процессом «демонтажа» (обдиранием) резных стенных панелей и потолочных кессонов морёного дуба в доме (перед его сожжением) моего деда Шмуэля Додина. Прямыми обязанностями своими Краузе вовсе не манкировал. Не сачковал, подобно его высокому шефу Гиммлеру, рухнувшему в обморок на экзекуции при нём женщин с детьми (Факт известный)… В Мстиславле он, Краузе, член ваффен-СС, выполнял личный приказ Геринга-«собирателя». (Шведские друзья деда – профессор Том Эрихссен: «Чем деревянная резьба Вашего деда должна быть менее дорога человечеству, чем каменная – в Кёльне?.. (…) И почему человечество вот уже 20 лет (1965 год) ищет панели «Янтарной комнаты» прусской работы, но никак не соберётся всёрьёз поискать резные панели из дома Вашего деда, снятые и увезённые немцами в 1941 году? (…) Разница-то между этими потерями лишь в том, что «Янтарную комнату» можно восстановить. Был бы янтарь и терпение спецов. А такую резьбу – такой рукой сработанную — невозможно!»).

О том – литература. Пресса о том.

И так, немцы при экзекуциях — были «представителями», «инструкторами», почётными командирами зондеркоманд, даже фон дем Бах-Залевскими. Потому, — принимая во внимание характеристику эстонцам, данную и подписанную «самим» Солженицыным, — вопрос: как же нам надо было ДОСТАТЬ эстонцев, чтобы ПЛОХИЕ из них (по Шухову-Солженицыну) достали нас по «Бах-Залевскому»?

Наконец, «на добрую память»: Впоследствии все до единого герои громкой истории у «ЯРА», включая тестя зятя и зятя тестя, и владельца перчатки возмездия кончат плохо. Без малого исключения, их расстреляет Сталин. По его команде отловят и убьют за рубежом и исключение малое. В том числе, — не без его воли, —повесят в Нюрнберге и самого перчатковладельца. Как будто бы – о’кeй! Всё, как будто бы! Порядок. Можно спать спокойно. Но несмываемые следы «шуток» московских шутников, — вместе с Розенбергом ушедшие в Германию,— сохранятся. На благодатной нюрнбергско-мюнхенской почве превратятся (щедро унавоживаемые!) сперва в памяти недоброй в клаасов пепел на сердце беглеца. Потом в жаркие угли злобы. Наконец, в пламя ненависти. И обернутся неописуемо чудовищным,— ничем кроме встречного пала (а значит новой и ещё большею кровью) неостановимым, — всё испепеляющим верховым пожаром Шоа или Холокоста (не нужное вычеркнуть). Когда З А П Л А С Т А А Т С А М А Ж И З Н Ь — Т А Й Г А . И, — по Вячеславу Шишкову, — в испепеляющем жару, поднятом огненными её вихрями, комариками сгорят вообще-то и не повинные ни в чём несчастные соплеменники давно сгнивших шутников от «ЯРА»…

38. Монолог Карла

…В Германии нашлись у Альфреда Розенберга единомышленники. С их подачи он занялся журналистикой. Снюхался быстро с Гитлером. Написал прогремевший программный «Катехизмус». В 1923-1937 годы (самые серьёзные для становления гитлеризма) возглавил, в качестве главного редактора, гитлеровский официоз «Фёлькишер Беобахтер» а потом и само издательство. В 1933-1945 был депутатом рейхстага. С 1933, тоже по 1945, руководил внешнеполитическим управлением НСДАП, с 1934 отвечая за контроль над духовной жизнью, научным образованием и воспитанием членов НСДАП. И, в конце концов, — до момента, когда в 1946 в Нюрнберге был, наконец, вздёрнут, — командовал даже имперским министерством захваченных восточных областей…

…Одним словом, Розенберг…

…Был на совещании Гиммлер. Был Кальтенбруннер. Многие были. Но по составу приглашенных не совсем понятен был смысл сборища. Цель его. Не для того же чтобы ускорить поступление гранита в столицу! Позднее всё прояснилось: перед руководителями рейха (конкретно, перед Главным управлением имперской безопасности – перед ведомством Кальтенбруннера) встала безотлагательная задача (?!) — «можно ли разрешить в блокированном городе «еврейский вопрос»? Розенберг: «Евреев Ленинграда нам пока не достать, но вопрос с ними решить необходимо… На всех оккупированных нами территориях он решен. А тут… Непорядок!

39. Судьба города Петра

Был на совещании и мой Дитль.

Начались разговоры о промышленном потенциале города. О его архитектуре (Розенберг – тот в Петербург явно влюблён. Рассказывал, как «мальчишкой ещё, когда гостил на каникулах у дядьки-петербуржца, без устали, как одержимый, рисовал «архитектурные шедевры столицы и особенно поразительные по вкусу, неповторимые малые его формы…»)… А состоялось сборище тотчас после гибели в огне Бадаевских складов, где 5-8 сентября сброшенными с немецких самолётов фосфорными кассетными бомбами сожжены были абсолютно все наличные продовольственные ресурсы окруженного города. Вместе с тем, гигантские же мобилизационные продовольственные запасы Кронштадта (на порядки превышавшие Бадаевские), — накапливаемые частью ещё с времён дореволюционных, и хранившиеся в скальных «запасниках» неприступной крепости для использования лишь только в ситуациях для державы чрезвычайных, — с мая 1939-го и до начала июня 1941-го вывезены были сотнями морских судов-сухогрузов и железнодорожных эшелонов в… Либаву. Откуда, — в соответствии со вступавшим в силу 11 марта «Планом стратегического развертывания», — они должны были направляться вдогон десяткам советских армий… Которые 6 июля 1941 года, — в соответствии с тем же «освободительным» планом, — должны были рвануть на запад! На освобождение Европы, по советским «понятиям» истосковавшейся по долгожданным благодетелям. Благодеяния не получилось: вермахт, — в соответствии с собственными, бандитскими, планами, — двумя неделями прежде «вероломно» успел первым. И миллионы вагонов бесценных продовольственных ресурсов, — практически, «сухого остатка» пота и крови взнузданного, и три десятилетия бедствовавшего и голодавшего народа, — в качестве военного приза попали в надёжные руки вермахта.

«Сложившиеся обстоятельства прояснили задачу – «прояснил» Розенберг. — Тем более, что штурм города с запада и с юга, — сама необходимость его оккупации, – отпадают на сегодня… Директива фюрера № 35 от 6 сентября об окружении города, надеюсь, до присутствующих доведена! Уточняю мысль фюрера: об окружении с востока, но не о его штурме, который не желателен»…(Потом, в который раз, пошла бодяга с деталями ситуации в городе и известные всем экскурсы в его завлекательную историю. Базар, одним словом).

Базар Розенберг прекратил, заявив: «С запада и с юга город нами надёжно заперт. Но какоё ценой? Очень высокой. Непомерной даже: один наш погибший солдат на семерых убитых русских. И это, когда их армия разбита и бежит! Севернее города Армия Финляндии отбила свои территории, захваченные русскими в ходе Зимней войны 1939-1940гг. Вышибла, — частью ликвидировав, — красную армию с плацдармов, предназначенных для грядущих «освободительных походов». (Взамен одиннадцати убитых русских, оставив на полях сражений одного своего... И это на Карельском перешейке против настороженной армии! Сражаться финны умеют…). И 1 сентября 1941 года остановилась на линии старой государственной границы, надёжно замкнув кольцо окружения – захват Ленинграда в планы маршала так же не входит, по определению. Только что я от него, и он это ещё раз подтвердил. Временная оккупация Петрограда когда-то – да! Такие планы у него были. Но в 1918 году. Тогда, взяв город, он – финский швед — задавил бы большевизм в породившем его чреве. Но Маннергейм не хотел, чтобы спасителями России стали одетые в военную форму финны (в принципе, те же русские!). Или чтобы спасителями были немцы. А мы напрашивались. И в Петрограде нас ожидали. Как требовала этого финская элита… Маннергейм – боевой русский генерал — представить не мог чужие войска на улицах и площадях своего Санкт Петербурга! Просил Юденича и Колчака… не присоединиться, нет, только русские имена свои назвать-поставить в манифесте впереди его не русского имени!.. Неглупые люди. Каждый – личность. Каждый – стратег. Так нет же! «За единая и неделимая» блажь взяла верх! Согласия на выделение из России Великого княжества Финляндии, — которого никто у них не просил, но в декабре 1917 уже санкционировал Ленин, — они, видите ли, дать не могли… Потому потеряли самоё Россию. Один, умерев в безвестности на чужбине. Другой, пав под чекистскими пулями в ореоле сомнительной славы. И нам, немцам, — всё же без нас не обошлось, — приходится кашу эту большевистскую расхлёбывать» (A.R. «V.B». Informationsblatt. Berlin. 10/1941. B. 271)

Кроме выступления Розенберга были краткие доклады-справки. Дебатов (удивительно!) не было. Выслушано было отмеченное поспешностью и не полной ясностью формулировок и тезисов заключительное слово (особое мнение) самого докладчика, «вооруженного», по старой репортёрской привычке, блокнотом-самобранкой…Детали сумбурной преамбулы выступления не запомнились…Высказанная суть его — на слуху. Кроме того, она кратенько, — отрывками, — имеется в приложении 06113 к упомянутому бюллетеню:

Резюме: «Да, город не берём (Не берём, не берём – сколько можно!). Тем более, что он, силою сложившихся обстоятельств, должно вымереть… Сам по себе. И такой результат полностью отвечает и нашим интересам…(Провидение решило это за нас!)… Известно, что тотчас после большевистского переворота город был захвачен евреями… Хорошо-хорошо, — пусть большевиками, генерал Дитль! Помолчите, пожалуйста, я дам Вам слово!.. Но кто по-вашему были эти ваши большевики?.. По-нашему, и даже по Черчиллю… Прочтите его «Борьбу за душу еврейского народа» в («Иллюстрейтед санди геральд». Великобритания. 1918.). Они — евреи! С чего они начали? Сразу же выжили, — изгнав, или уничтожив физически, — всё служилое и общественно значимое население… К началу 1918 года, — когда и меня, тогда московского студента, заставили заниматься динамикой питерской статистики, — в городе истреблено было, бежало и было выселено из него невероятное число бывших его жителей, — более миллиона»… Кроме того, в Петербурге до переворота проживало более трехсот пятидесяти тысяч немцев-ингерманландцев. Более ста девяноста тысяч финнов и эстонцев-чухонцев. Впоследствии всех их – до единого – кроме расстрелянных, вывезли депортациями на Восток и на Север… Не везде, но подобное было в большинстве значимых городов России. Не только в России центральной… По алфавиту… Вот, например, британские материалы: В Архангельске в 1916 году постоянно проживало 56058 человек… А вот материалы московские: в начале двадцатых годов в Архангельске «тройкой» губернской ЧК Кацнельсона расстреляно более пятидесяти девяти тысяч человек!..

(Сведения по Северному пограничному округу – Архангельская губ. соответствуют: а) Сборникам №№ 1-93418 протоколов Чрезвычайной Комиссии ЦК КПСС И.П.Алексахина по реабилитации (1955-78гг.), и б) публикации «Отечественных архивов» (М.1/1994. С.79. Материалам по результатам действий «еврейских троек» ЧК в прочих Пограничных округах на начало 20-х.гг. опубликованы в статьях «ГДЕ БЫЛ БОГ» 28.02 и 7.03.2002г. в «ЕВРЕЙСКОМ КАМЕРТОНЕ» «Новостей недели». Тель-Авив. В.Д.)…

40. Социальная статистика

…К началу 1917 года в Петрограде проживало около миллиона восьмисот тысяч жителей разных сословий. В том числе потомственных и личных дворян более ста тысяч, черного и белого духовенства семь с половиною, Почётных граждан около двенадцати, купцов и промышленников семнадцать. Зажиточных мещан триста. Георгиевских кавалеров и солдат-отставников около восемнадцати. Прочих… «Освободившись» от этих «социально опасных» петербуржцев и, тем самым, «освободив» для себя огромный по тому времени общественный и, главное, «жилой фонд» столицы, мародёры, — пусть «большевики», — захватили город. И, стремительно занимая создаваемые под самих себя позиции (места, должности-синекуры) в государственных структурах теперь уже СОБСТВЕННОЙ СВОЕЙ власти, начали так же стремительно занимать жильё, «освобождавшееся» от постоянно исчезавших «неизвестно куда» хозяев. Как всегда и везде у них, начала работать блатная «мельница»: зная, что выживать они могут только компактно — каждый тянет за собою своих. Сперва — на создаваемые под родных и знакомых должности в аппаратах власти, всяческих полиций, управления и обеспечения. Параллельно — на «освобождающееся» и на «свободное» жильё. К 1931-33 годам, — когда Сталин выиграл «жидо-кавказскую» баталию, и только начал чистку, — Петербург (Ленинград) был оккупирован полностью. Очищение его от захвативших город мародёров особенно интенсивно происходило в 1933 – 1938 гг. С пиками в годах 1937-1938. С началом мобилизационной подготовки к вторжению в Германию – год 1939-й — масштабы санации снизились. Но Сталин очищал Город от служивых мужчин! Семьи, — большею частью многочисленные, — санациями оставались не тронутыми. Более того, они полнились за счёт активного прибытия новых толп родственников и близких, бежавших от продолжавшихся репрессий, из мест традиционного проживания. С момента начала войны – с июня – бегство в Ленинград стало нормой… Теперь в нём вновь одни евреи, малая часть которых, узнав об окружении, успела сбежать или уже эвакуировано…».

Дитль:

— Но, кроме евреев и русских — в городе остались и немцы. Балтийские немцы. Учёные. В нём много немцев – учёных, оставленных властями. В их числе преподаватели и профессора. Из балтийских немцев, традиционно, множество – треть – моряков-офицеров и адмиралов флотов. Торгового, военного исследовательского…Старшие и высшие Офицеры Армии…Генералы – их четверть списочного состава действующей армии… Теперь все они уволены… Живут на пенсии… Бедствуют… Доживают, кто как могут, в городе… И их не репрессируют.

…Есть немцы — врачи. Музыканты. Инженеры – немцев инженеров исторически в России было множество! Что будет с ними, с их семьями…? Что случится с немецкой интеллигенцией?..

И вообще, — через неделю-другую, когда съедят траву газонов, листву парков и кору деревьев…Что будет с ними? Вы понимаете, что им всем конец… Все они вымрут – запасов у них быть не может: в мирное время они голодали, выживая на продовольственных карточках…

Розенберг:

— Мы выслушали Вас, генерал. Выслушайте меня: я говорю о ненамеренно сложившейся ситуации, винить за которую нас нельзя!..

Дитль:

— Но «складывалась» она не без нас с вами!.. И теперь мы отказываем в помощи своим…Вы христианин? Тогда вспомните, господин Розенберг: «Доколе есть время, будем делать добро всем, а наипаче своим по вере» (Галл. 6.10)…Или эти слова не для нас?..

Розенберг:

— «Сложилась» она не «плохими немцами», но самими русскими, набившими запасами продовольствия один единственный в городе склад, вместо того чтобы распределить продукты равномерно по районам потребления… Чтобы понять это, не обязательно командовать армией, генерал! Или это мы с Вами, дорогой Дитль, загнал в Либаву кронштадтские резервы а резервы злосчастного города под рутинную бомбёжку?

Дитль:

— Но единственный продовольственный склад огромного города, — который мы намеревались взять в свои руки, и жителей которого предполагали из его запасов кормить, — сожгли «рутинными бомбёжками» именно мы!

Розенберг:

— Мы, генерал! Мы!.. На войне, как на войне! Сегодня мы предполагаем кормить одних, завтра – других!.. Или Ваши русские, — ворвись они к нам после 6 июля, — стали бы вести себя иначе? Или по-другому, чем вели они себя, сжигая финские элеваторы в голодающей стране в 1939 и теперь, летом этого года?.. Вы что хотите? Ценою жизни тысяч наших солдат деблокировать город, за блокаду которого уже отданы жизни сотен?.. Вы бредите, дорогой Дитль?.. Помолчите, помолчите, Дитль!.. Помолчите!.. Всё: приказы фюрера я не намерен обсуждать!.. Свободны!..

Дитль, покидая совещание:

— …Русские, дорогой Розенберг, не мои, а ваши!..

(Ноль-один не в пользу Дитля. Получилось грубо: — «Сам дурак!». Фе!).

И… потом…— Поправился он — Не напоминают ли авторы ставящейся задачи на лафонтенову Лису у сосуда каши с узким горлышком?.. Пригласили-то нас – для чего? Нас уверили, что Кувшин ни опрокинуть, ни разбить! Для чего танцы вокруг него? (Теперь один-ноль в его пользу!).

Розенберг, продолжая выступление:

— …Итак… До них (до евреев города. В.Д.) нашим службам не дотянуться – они за линией фронта. Пусть линия всё и решит… Об этом я говорил с фюрером. Мнения совпали вместе с осознанием, что такой город штурмовать нельзя. Хотя у военных резоны свои. …Итак, Петербург — средоточие творений великих архитекторов Европы! Уникальный архитектурный заповедник… Задуман и построен как окруженная водою морская крепость. Прикрыт дугою укреплённых районов — от Ладоги до Балтики. Замоноличен уникальной крепостной инфраструктурой береговых и островных фортов. Защищён мощнейшей корабельной артиллерией намертво запёртого нами в Финском заливе Кронштадтского комплекса. Донельзя, — до полной невозможности ни прокормить, ни расселить, ни разместить, — набит войсками (из него постоянно, – десятками, — выводятся Ладогой различного назначения, ненужные его обороне, дивизии… Десятки тысяч моряков с по сути мёртвых кораблей — достаточно чтобы оборонять город!

Повторяю: военные штурмовать города не намерены. Фюрер только что, — 6-го, — подписал Директиву (№ 35), пункт 3-й которой предписывает «Ленинград окружить. Не штурмовать. Отрезать только от России». Хотя сам говорит осторожнее: «Стремиться к полному окружению. По меньшей мере, с востока». И, — заявив 5-го, что «цель под Ленинградом нами достигнута!», приказал начать переброски войск оттуда к Москве… Отныне проблемы города вне наших интересов.

…И потому необходимо позволить абсолютно не нужному нам населению города спокойно вымереть…»

…Что дальше было на этом симпозиуме людоедов не знаю. Но помнить, что он состоялся необходимо.

…А Дитль — мой Дитль, — который против каннибальских приказов Гитлера ни выступить, ни действовать не мог, — на пике германского наступления, следовательно, на Олимпе популярности и психопатической любви германского народа к своему фюреру, — он показал что был и остался человеком!

Так почему бы не уважать, не любить такого!

41. «Кондор» рейхсканцлера

…Сели завтракать. Второй «Кондор» чего-то задерживается… Кого генерал Баур везёт на нём? Неужели Самого?.. Может быть. Но о том — никто ни слова: «военная тайна!». А самолёта нет. Беспокоимся конечно. Благо кто-то из пассажиров сболтнул, что на втором «Кондоре» действительно, — сам рейхсканцлер... Ого-о! …Прилетев, исполнив многочисленные обязанности, поздравив юбиляра и отдохнув, Ганс Баур рассказывал нам вечером в гостиной: «…Перед этим полётом сюда я как обычно выполнил и полёт испытательный. Ещё когда мы рулили и разгонялись, я почувствовал, что самолёт тянет в левый крен. Заехал в парковочную зону. Попросил механиков и моего бортового инженера проверить тормоза на левых шасси. Проверили. Дело серьёзное. Если коротко: проверка показала, что тормоза с этой стороны, скажем, не совсем исправны. Их заменили. И мы поднялись в воздух. Однако, опять стал ощущаться сильный левый крен. Из Растенбурга летели – как и Вы с Хане – на Ревель. В Ревеле связались с Хельсинки: финны предложили свой эскорт, который должен был сопровождать нас до Михели. Над Балтикой погода ухудшилась — там всегда так. К нам присоединились финские истребители. Под проливным дождём летел на 50-и метровой высоте, прижатые низкой облачностью. Видимости почти никакой. Попытался дать знать единственному истребителю, который проглядывался рядом совсем, чтобы соблюдал дистанцию – столкнёмся же, парень! Потерял из виду и его. Прошел море. Землю тоже не видно. Когда шел на полосу в Михели опять почувствовал — снова сильно тянет влево! После посадки «Кондор» оказался примерно в 700-х метрах от площадки парковки, где ожидали президент Финляндии Рюти, Маршал Маннергейм и почётный караул. Когда выруливал туда увидел, что со стороны ангаров несутся сломя голову несколько механиков со связками огнетушителей в руках. И на бегу возбуждённо тычут в мой самолёт. Тут сразу заметил дым и подумал, что – возможно — горит мой «Кондор»…Только этого не хватало!.. Остановился. Гитлер тотчас вышел из самолёта, поприветствовал президента и маршала и пошел вдоль строя почётного караула, не обращая внимания на пламя. А оно вырвалось уже из нижней части самолёта. Подбежали механики с огнетушителями. К тому времени когда Гитлер сел в поджидавшую его машину огонь был уже потушен. Но сгорело одно колесо. Воспламенилась маслянистая жидкость в гидравлических тормозах. Решил – всё проще простого: вырулил от конца посадочной полосы до парковочной зоны с неисправными тормозами. Скаты стали шаркать. От трения колеса разогрелись и воспламенились. Но в действительности подлинной причиной всего этого происшествия стал маленький возвратный клапан на шинах. Типа тех, что используются при накачке камер шин автомобильных колёс. Только хитрее конструкцией. Он прикрывается от повреждений завинчивающимся колпачком, имеющим на носике специальную, довольно сложную, заглушку. Вероятно, механик, проверявший тормоза, слабо его прикрутил. Заглушка не сработала (или что-то вроде того – не помню)… Это и создало проблемы при торможении. …Поволновавшись, он был тем не менее счастлив. Счастливы были все его слушатели. Я – тоже конечно: Фюрер был моим Богом!.. Дело в том, — как позднее до рассказал Боур, — что если бы перед отлётом самолёт прокатил по полосе в Растенбурге чуть большее расстояние, вполне возможно, что колесо загорелось бы ещё перед самим взлётом. Ничего не подозревая, я убрал бы посадочное шасси, и горящее колесо оказалось бы прямо под раскалённым двигателем. В опасной близости от нескольких тысяч литров бензина. И к тому же обдуваемое мощной струёй забортного воздуха. Большое колесо продолжало бы гореть. Разгорелось бы. И взрыв, — который наверняка оторвал бы левое крыло, — был бы неизбежен…

…Так как пассажиры нашего, первого, «Кондора» под управлением Хане Рейч улетали почти все обратно в Растенбург, Ганс Боур, — задерживаемый необходимостью ремонтом своего самолёта, — уговорил райхсканцлера возвратиться домой на следующий день.

…Обратно в Растенбург, а потом домой в Мюнхен, я вернулся с дедом 28 июня – он направлялся в Германию с ответным визитом вежливости. Гитлер прислал за ним своего Ганса Боура с «Кондором» — тогда самым мощным и надёжным самолётом. Эта четырёхмоторная громадина, когда нужно было вывозить тяжелораненых из Сталинградского окружения, — вместе с десятками таких же «Кондоров», — брала на борт восемьдесят человек. После короткого разбега, свечою почти, поднималась на высоты не доступные зенитному огню русских. И уходила со своим живым грузом в глубокий тыл. Конечно, этот самолёт Боура был настоящим летающим салоном. В нём была кухня. Кабинет. И спальня, где дед мог в полёте отдыхать (и я с ним). Летели с нами великолепные стюарды. И конечно врачи. Один из которых был постоянный дедушкин… Всё же, дед был очень нездоров…

….Когда поздно вечером 4 июня, в резиденции, смотрел вместе с Боуром кадры кинохроники, запечатлевшие их драматическую посадку, они увидели, что «Кондор» рулил в парковочную зону уже с горящим колесом! И заинтригованный скандальным клипом фюрер спросил за чаем своего Пилота: «Ганс, как такое могло случиться?». Тот ответил: «Просто. Колесо загорелось из-за трения». (Уже в Берлине весной 1945 года он сознался всем нам, что тогда, в Михели, утаил истинную причину возможной катастрофы, чтобы не морочить фюреру голову, без того замороченную.). И «тот не придал всему этому происшествию большого значения», закончил он свой рассказ в резиденции в день пожара... Вот так вот. И такое было у немцев возможно во время войны! (Подумал: возможно ли было «такое» у нас тогда же?.. Хе-хе-хе…). Другое дело, что случилось это за два года до самого громкого и серьёзного покушения на фюрера – «бомбиста» Штауфенберга в том же Растенбурге 20 июля 1944 года. И за год до ещё шести(!) покушений (Jacgues Delaru. HISTOIRE de la GESTAPO.Paris.Fayard.1962.С.420).

42. Презентация в тамбуре

Встретились они все в штабном поезде маршала, в тамбуре его салон-вагона, где в это время генерал-фельдмаршал Кейтель и еще двое немцев (один – помянутый фон Белов) поздравляли счастливого деда... О встрече 4 июня 1942 года Маннергейма и рейхсканцлера Гитлера рассказал мне десятью годами прежде самого Карла сам Лейба Абрамович Хентов (он же Ростовский Семен Николаевич, он же Эрнст Генри) — «журналист-интернационалист-рецидивист. Как я его — вроде в шутку – величал один на один». Тот самый знаменитый Эрнст Генри, антифашистскими бестселлерами которого («Гитлер над Европой», «Гитлер против СССР», «Таечка действует в Гамбурге, Вулкан – в Мюнхене», другими) зачитывалось рвущееся в добровольцы всего на свете моё поколение советикусов. Командовавший в 20-х – в начале 30-х гг. в Германии и Австрии отрядами «торпед» (Европейскими – и из родного ГУЛАГа – уголовниками. В силу карточного проигрыша, — и по иным, принятым в криминальном сообществе причинам, — под страхом немыслимо жестокой смерти обязанных убивать всех, на кого будет указано. В свое время, публика эта, — объединённая в «группы вне правительственного силового реагирования» «Бизань», «Вулкан», «Вера», «Тая» и другие — уничтожая активистов и руководителей, конкурировавших с НСДАП партий и объединений, — сделала всё возможное (и не возможное тоже!) для прихода к власти в Германии Национал-социалистической рабочей партии, и ее вождя.

…Частный эпизод моей повести хочу закрыть цитатою из запоздалого, официального плача-повествования двух молодых коллег «Семёна Николаевича»: «Мог ли Эрнст Генри подумать тогда, в те далёкие годы, что разработанные им методы тайного влияния (слово-то какое милое подобрано ДЛЯ ОБОЗНАЧЕНИЯ САМОГО, пожалуй, СТРАШНОГО ПРЕСТУПЛЕНИЯ ВЕКА!) на молодёжные организации и правительственные круги, применявшиеся ОГПУ в Германии накануне прихода Гитлера к власти, — спустя десятилетия, — вновь окажутся актуальными и даже востребованными, и будут взяты на вооружение! но уже не в чужой, а в своей стране. На территории преданного подонками и погибающего государства» (Г.Подлесских, А,Терешонок. «БРОСОК К ВЛАСТИ. Воры в законе». Справочник. Х. Л. М.1994.С.123).

Заканчиваю же справкой собственной: 6 апреля 1990 года, на Кунцевском кладбище Москвы, состоялось погребение праха скончавшегося 4 апреля писателя, журналиста, редактора, чекиста, коммуниста и национал-социалиста Эрнста Генри. («Гражданская панихида происходила в зале Союза советских писателей… Говорили как о человеке легендарной судьбы, интереснейшем историке современности, ярчайшем публицисте-международнике, несгибаемом коммунисте известном во всём мире под именем Эрнст Генри. Сообщили, что его имя всегда было окутано тайной и легендами. Потому… раскрыл его, — в качеств имени настоящего, с настоящей фамилией и датой рождения — Леонид Аркадьевич(?.В.Д.) Хентов, 16 февраля 1904 года – в своей речи здесь на панихиде профессор Яков Самойлович Драбкин. Воспроизводимой в СМИ МИД. Некролог – в НОВОМ ВРЕМЕНИ.16.1990.

А на кладбище раскрытый гроб с телом ГАЛАХИЧЕСКОГО ЕВРЕЯ и пламенного большевика Лейбы Хента покрыт был его соратниками развёрнутым красным знаменем с чёрной свастикой в белом круге. Над ним руководитель общества «Память», — он же секретарь отделения Союза советских художников NN, — произнёс прочувственную речь, раскрывшую немалые заслуги покойного перед национал-социалистическим движением Европы, назвав его мессиею нашего русского национал социализма! Оттеснившие прочь от могилы писателькую шоблу (от всего этого охреневшую, совершенно) шпалеры штурмовиков замерли апостольски в соответствующих – светлой памяти — формах и регалиях. Произвели дружный пистолетный салют. Родной землёю засыпали могилу. Возвели на нём холмик с православным крестом. Строем вышли. И строем же прошли… по московскому кольцу «А», показать столичным жидам кто тут хозяин. Намёк жиды поняли: началось повальное бегство «первого миллиона»…

43. Werwolf

В 1988 году, — став постоянным редактором моих рукописей в издательстве АПН и на том познакомившись со мною, — «Семён Николаевич» завершал легендарную свою чекистскую карьеру сотрудником 5-го Управления КГБ СССР. Однако… Однако «кем был молодой человек лет шестнадцати», представленный Гитлером юбиляру, он не вычислил: кишка и у него тонка была. Раскрываю теть-катеринину тайну «близости маннергеймова внука германскому фюреру». Посвятил меня в нее генерал Павел Миронович Синеокий, муж школьной ещё приятельницы моей (о которой подробно — в моём романе «Площадь Разгуляй»). Начальник разведки в армии генерала Федюнинского. В свою очередь, узнавший подробности от пленённого им участника встречи фон Бёлова, офицера ВВС Германии, адъютанта Гитлера по связи с ВВС.

Объявился еще один свидетель. В конце ноября 1956 года Екатерину Васильевну посетил освободившийся из заключения австриец Хайнц Шенк. Проездом он оказался в Москве. И там обратился за адресом «знаменитой балерины Гельцер» в дирекцию Большого театра: ему, в прошлом музыканту, почитателю балета, необходимо повидать великую танцовщицу. Шенку объяснили, что она давно не на сцене, что ей много лет, что она с трудом передвигается и что, наконец, она слепа, потому никого не принимает. Но Шенк очень просил. Кроме того, совсем недавно прошел необычайный партийный съезд, после которого бывшему зэку отказать было неудобно. Адрес дали.

Взволнованная Екатерина Васильевна сказала: — Господин Шенк! Мне, слепой, очень трудно разговаривать с вами, незнакомым человеком. Говорить и не видеть лица — я так не могу... Мой племянник, — она тряхнула мою руку, — много лет провел там, откуда пришли вы. Говорите с ним... Я буду слушать...

Почему Хайнц Шенк, чего только не натерпевшийся за свои двенадцать лет каторжных лагерей, почему он не бросился напрямик и без промедления в свою прекрасную страну где его, возможно, ожидали близкие, выжившие в мясорубке войны? зачем он пробился к Гельцер, которую не видел никогда и не знал? Причину этого Шенк объяснил сам:

«С 1941 года я служил в Финляндии, в охранном батальоне СС. 4 июня 1942 года наше подразделение переброшено было в район ставки финского командования. Сказали: в связи с прибытием туда президента Финляндии и самого рейхсканцлера Германии! И еще из-за недавно случившегося покушения на Гейдриха, начальника службы безопасности рейха. И точно, в тот же день, 4 июня, в ставку приехали президент Рюти и рейхсканцлер Гитлер... Оказалось — чтобы поздравить Маннергейма с семидесятипятилетием. Мы видели начало очень скромного торжества. Оно произошло в лесу перед штабным вагоном. Рейхсканцлер и президент Рюти поздравили Маннергейма. Поднялись в вагон. За ними прошли трое наших генералов. И — за хорошо известным нам всем генералом Аиро Фредериком – четверо или пятеро финских егерей охраны вагона. Мой пост был в его тамбуре. Там я и увидел молодого человека, тоже — по экипировке и форме — видно, из этих же егерей... Гитлер задержал его. Развернул за плечи. Прижал к себе чуть. Сказал, развернув:

— Дорогой именинник! Вот Вам ещё один небольшой подарок! — (первым, посчитав видимо тот самый чёрный «Хорьх». В.Д.). Подтолкнул юношу к сразу будто засветившемуся Маннергейму. — Еще раз мои поздравления, дорогой маршал!.. (Этих подробностей Карл не помнил: от всего происшедшего мальчишка ошалел. И не удивительно! И в себя пришел к ночи. В постели дедовой спальни). Рюти, Гитлер, Кейтель и двое генералов пробыли с Маннергеймом и этим мальчиком остаток дня. На другой день, после их отбытия, нам – немцам отдельно — устроили именинный стол. Раздали подарки. И к ночи возвратили в батальон. Вот за столом-то, за трапезой, мы и узнали что мальчишка в егерской форме — внук маршала от его русской жены. От известной балерины Гельцер из знаменитого Большого театра в Москве. Это все — по секрету — рассказал нам сам повар Маннергейма когда мы вместе с ним хорошо-о набрались за здоровье именинника. Проведя долгие годы в советских лагерях, я понял, в какой страшной стране вы живете. И понял, что должна была пережить женщина, внук которой и сын оказались в Европе. Потому я сказал себе: если выживу, обязательно найду эту несчастную мать и бабушку. И расскажу ей, что видел живым и здоровым — пусть много лет назад, это неважно — ее внука. Что парень он хоть куда! Главное, что он в надежных руках своего деда. И если сам рейхсканцлер в разгар войны не забыл привезти его к деду, то сам дед многого стоит. И не только позаботится о внуке, но, если придется, защитит его... Будьте спокойны!»

44. Непредвиденная тема

…Какой покой?! Какой покой? Первая реакция Катерины — шок! Потрясение! Ее внук — и... Гитлер! Немыслимо!.. Как только я ее ни успокаивал объясняя, что по-видимому иной оказии даже у её много властного все умеющего Маннергейма тогда быть не могло. И Гиммлер, — оказывая любезность этому замечательному человеку-«союзнику» тем более, — воспользовался случаем... И правильно сделал. Иначе твой внук ещё чёрт знает сколько времени не видел бы деда. Или по твоему Густав стесняться должен был или… брезговать даже обращением к Гиммлеру-«чудовищу»? Так? Но ведь для миллионов не немцев – для миллионов оккупированных Сталиным европейцев — прибалтов, белорусов, украинцев, молдаван, для татар Крыма, для кавказцев да ещё бог знает для кого в СССР, — с замиранием сердца ожидавших как манны небесной приход Гитлера, — ни сам Гитлер ни Гиммлер тем более — они никакими чудовищами не были! Были спасителями!.. Хоть это вот можно было – взрослея – уяснить. Но эти мои резоны услышаны ею не были.

…Карл Густав-младший: «Между прочим… Если ты… о роли его в «еврейских делах»…? Он занялся ими только в 1941 году. И то по приказу фюрера. Об этом рассказывал дедов друг Якобсон — глава нашей финляндской еврейской общины… И ни о приказе этом, — тем более, чего с евреями проделывалось после этого приказа, — даже Германия долго ещё ничего не знала… Быть может, не хотела знать. Скорей всего, что не хотела. Как то же знать не хотела святая невинность — красна-девица Европа… А в своих-то пятнадцать — что знал я сам — о самом Гиммлере хотя бы когда дед обратился к нему насчёт меня. Знал кое-что — от отца: они учились вместе в Высшем техническом (не в университете, нет). На «птичках». Ну, по птицеводству. Тот мечтал об учёном фермерстве. Бзик у него такой был с детства. «Бзик» уничтожения евреев потом пришел. Много позже. Папа же тогда весь был уже в своей медицине. На «агрикультуре» оказался по блажи – «голубиная почта была ему, видите ли, нужна»… В его пансионате работали вообще-то доки. В том числе по части «направленного» воспитания, без дураков интересуясь увлечения своих воспитанников. И с голубями конечно помогли — направили куда надо… И если тоже «без дураков» отец много — и по делу — учился и дома в Швейцарии, и в Швеции. Ну а потом в Германии. Потому стал толковым невро- и психопатологом… Ну, а у Генриха Гиммлера два брата были, — отличные, скажу тебе, мужики, – на него можно и позволительно, и даже желательно и всенепременно валить всё кровавое говно мира. Как-никак он соавтор знаменитый архитектор знаменитой Европейской Пирамиды из человеческих трупов!»

…И человечеству, в пирамиду эту случайно не заложенному, желательно («я так думаю», как выражался очаровательный актёр Фрунзик Мкртчан) – пусть даже из нездорового любопытства – понять почему и как это у него получилось. Ходят же в наш Иерусалимский мемориал Яд Вашем не только потерявшие близких, и отдающие должное светлой их памяти. Посещают музей и интересанты из тех, кто хочет увидеть «как это у того же Гиммлера получилось»? И убедиться воочию, — прежде всего, — что получилось же!.. И есть надежда… Потому отвратительно настойчивое, настырное даже, стремление наших чинуш затащить в это редчайшее для Святой Земли воистину святое место всяческую мразь. И прежде всего заклятых наших друзей из дружеских демократических сатрапий. По мордам которых — за версту — видно зачем и для чего позволяют они туда себя вести.

Тётка моя шокирована и потрясена была упоминанием мальчика своего рядом с именами немецких палачей — рейхсфюреров и рейхсканцлеров. Но ничуть её не трясло и не шокировало никоим образом появление на её знаменитых четвергах – с обязательным чмоканьем ручки и подношением цветов – тех же Фриновского, Ягоды и Ежова. Того же Тухачевского – палача из палачей! (О котором, — «знакомая» её Давыдова, и ещё одна популярная сикушка Целиковская, — если поминали, то орошая трусики. И не от понятных приятных воспоминаний, но из за самого факта причастности!). Стыдно за Катерину Васильевну — любимую и… дуру. Прожить такую замечательную жизнь, пусть трагическую. Любить такого необыкновенного человека. И быть им любимой. Даже сына от него иметь… И не противиться тому что в твой дом прёт такая публика!.. За того же рейхсфюрера «обидно». За Гитлера тем более, известного – без дураков — покровителя искусств и их муз…

45. Монолог Карла (Продолжение).

Карл Густав-младший: «У него, — это он снова о Гиммлере, — были тоже добрые и верные друзья! Старые, в особенности, которых знал с детства. Сам, идя вверх, — а рос он – трудоголик и умница — стремительно, — тянул их всех за собою… Отец говорил, что будто «Генрих не слишком привязан был к своему очагу… Скорей всего… Похоже даже, у него вообще не было личной жизни, которую заменяла ему служба. Работа. Вот он и тянулся к друзьям… Учился когда, а потом, — работая, — вкалывал по пятнадцать-двадцать часов. Бывало – до головокружений. До рвот. Забежит ко мне в процедурный, – рассказывал, — Дай чего-нибудь! «Опять «чего-нибудь»! Но нельзя же так — на таблетках! Когда обследоваться придёшь, только всерьёз? — «Когда принесут!» — вся реакция…— Если не был в разъездах – довольно частых, инспекционных всяких. Обычно — без предупреждений, чтобы – якобы — более эффективно контролировать какие-то службы, — рабочий его день прерывался один раз и только для еды. И то на тридцать минут (Это уже NN вспоминал. О нём – потом как-нибудь) — И питался, — как все мы, здоровые сотрудники, — в наших офицерских столовых — СС или Гестапо. А в них – сам знаешь – те ещё наши баварские «диеты»: с обильной да с жирной свининой; да с колбасками Нюрнбергскими, от сала прыскающими да запеченными-зажаренными на огне… С голодухи жрёшь их как кот мелкую рыбёшку – пока не лопнешь! Да непременно выдержанными и жареными в топлённых сливках (Не здесь, в Бразилии проклятой, такое вспоминать… Но каждый раз – вспоминая всё же – повторял всердцах о «проклятой»!)… С пивом конечно. Пусть для него — не без меры... Редко столовался – в ресторане. Но и в нём и в столовых, — на потеху нашим жеребцам, — набирал на раздаче тарелочку овсянки (иногда риса, тоже размазни) с каплей подсолнечного масла сверху. Редко-редко — варёную (из бульона) цыплячью ножку с картошкой. И компот. Этого — два стакана!… Все радости и достояние рейхсфюрера, которыми жил».

«…Начинал он, — это снова отец, — с чего? Организовал, кончив учёбу, ферму по откорму цыплят в Трудеринге под Мюнхеном. Дело не пошло. А деньги-то были жены. Марги (Куцерцовой, чешской немки) деньги. А она тоже не родшильдиха. Медсестра – работала в обычной берлинской клинике. Своими глазами видела степень мерзости разложения столичного общества – непрерывные подпольные операции, незаконные аборты, другие злоупотребления и постыдные спекуляции. Принципиально не участвовала в них. Честный, порядочный человек — прониклась она глубочайшей неприязнью ко всем преступникам-врачам. И перезнакомилась с теми, кто пытался лечить больных народными методами. Травами в том числе. И сама посоветовали незадачливому супругу, — зная тягу его к природе и романтизму, — выращивать лекарственные, ещё в старину используемые травы и корни… Понимая что и сам он с его романтизмом, и тоже с порядочностью и непомерной(!) честностью, помочь ей не может. И содержать семью не в состоянии… Тем не менее, со всею свойственной ему страстью ко всякому делу, — папа рассказывал, — раскапывал невесть где и читал ночами средневековых авторов о целебных растениях. Находил их семена и саженцы. Пытался выращивать… Тщетно. Всё – не то!.. Не получалось. Да и коммерческой сметки ему Бог не дал. (А палача — дал? –Это я как то заметил). – А палача дал! — разозлился Карл. – Палача дал! Или ты спросишь Его что и кому давать? Не мои же – ваши мудрецы-каббалисты говорили-писали из века в век: «Неограниченная власть, Величие – добрые они или недобрые — от Бога! Только! И, — помолчи, помолчи, — люди ими наделённые, за поступки «свои» отвечать не могут!»

…Правда, собственные наши умники оппонировали этим вашим мудрецам: — Херня всё это! И мудрецы ваши – мудаки. …Провидение ниспослало Гиммлеру страшную роль. Наделило этого трудоголика из трудоголиков чудовищной работой. И эту роль исполнив, и работу сделав, он сам себя убил. Проявив невольно перед страшным финалом страшной жизни свои поразительную бесхитростность и вовсе не театрализованное презрение к смерти.…Иными словами – верность долгу, раз и навсегда им понятого.

Подумай: — разыскиваемый всеми спецслужбами планеты «Военный преступник №2» 21 мая 1945 года, по пути в свою Баварию (а не в Южную Америку или не в Бог знает куда-то ещё), — он на британском контрольно-пропускном пункте близ «Тойфель Мор» (Чёртова болота! – вот ещё Знак) протянул офицеру-контролёру солдатскую книжку на имя Генриха Хитцингера (своего троюродного брата). Одет он был как все тогда – в рухлядь и хлам. Как сотни тысяч или миллионы голодных беженцев, бредущих по разбомблённой в щебень и прах несчастной стране в поисках еды, дома, близких, гибели... И подозрений, вообще интереса, не вызвал. Только что видный из под рубищ ворот белоснежной ночной рубашки (а как же, — он – рыцарь — на смерть шел, — и бельё на нём должно было быть безупречно чистым!). Но совершенно немыслимый по тому же времени новёхонький документ, — для всех абсолютно, тем более для служащего военной полиции, — бьющий в глаза девственной своей чистотою заставил того замереть и схватиться за сердце… Лицо-то «Военного преступника №2» когда известно что «1-го №1» уже не существует — разбуди контрразведчика посередь ночи – оно вот оно перед ним!!!…

…Ваши «победители» взахлёб издевались над извечной чисто немецкой тупостью нацистского бонзы: – подумать только — сам хвалёный руководитель всех разведок фашистской Германии знать не знал, ведать не ведал, как должны выглядеть солдатские документы!.. Но сами, — по извечному неумению вовремя думать, — не подумали о сути поступка.

46. Раритет

А на самом-то деле что — рейхсфюрер не знал, как выглядели тогда солдатские документы? Что были они у всех фронтовиков залапанными, пропитанными потом и задубевшими, карманами френчей — или как их там — мятыми и жеваными, казармами изгаженными, окопами испоганенными, кострами палёнными, дождями мочёными, грязными руками которых отмыть негде было захватанными? Знал. Много лучше хулителей своих. Только оказалось куда как выше знаний и пониманий их: предъявил «документ» новый, чистый, каким и должен он быть у самого «Преступника №2». Но предъявил. Отдать же самому в руки противника-победителя подлинный «Документ №2» — свящённые корочки самого рейхсфюрера..? Отдать самому вожделенный для любого серьёзного коллекционера Подлинный, второй по значению, документ-раритет уникального и исчезающего Тысячелетнего рейха и тем похоронить навечно в какой-нибудь «частной коллекции»? Много чести! И не отдал. Отобрать же его солдатскую книжку — у живого – не успели. (Между прочим, и мой Баварец, спец высшего класса, рассудил так же. О том тоже ниже)… Неспроста именные фигуранты высшего эшелона разгромленной власти – уходя из жизни, — каждый по своему, — и сжегши свои Солдатские книжки – непременно оповещали вслух: «Спрыгиваем, каждый в свои могилы, с чувством до конца, исполненного долга!» Ибо следовали общему их девизу: Моя честь – моя верность! И носили его – по саму смерть — на своих солдатских ремнях… Только так. Потому, не рассуждая, исполняли самые невероятные приказы, противные разуму и человеческому естеству. Слепо шли против Закона Божия в уважении, в страхе к которому, — истые католики, в основном, — с младенчества воспитывались. Шли к своей «Великой цели». Злой ли, доброй ли – это значения не имело. Шли к цели. И тем, — эрцнары, дурни немецкие, — хотя бы полностью оправдали давние – с незапамятных времён — надежды христианской Европы по освобождению от евреев! Но сначала избавив её от Сталина. Не сомневаюсь: и в вырастившей Генриха Гиммлера католической баварской семье был тот же свой, если не особый, настрой: «Верность это наша честь!» Я это к чему? К тому, что когда вся Германия – у которой рыло и в пуху и в крови — дружно отвернулась (пусть только частью и только понарошку) от своих военных преступников под однозначными номерами, и валила на них все тяжкие, — семья бывшего рейхсфюрера его не предала».

Мне (то бишь автору) ситуация эта более чем знакома. В лаборатории, которой я тридцать лет руководил, был отдел механизации. Командовал им около двадцати лет Чарльз Павлович Мешик. «Великолепный инженер, добрый человек и отличный семьянин». Единственный «изъян»: – расстрелянный в 1953 году отец. Павел Мешик – тогда министр госбезопасности Украины (тем не дотянувший чуть до Гиммлера), первый заместитель Берии (Между прочим, именно он — Мешик — в бериевском ведомстве вёл Атомный проект СССР. Тут Гиммлера он уже переплюнул! В смысле количества загубленных самой технологией рождения атома этого человечьих душ). Лет через двадцать после казни отца прощёному сыну настало время вступать в партию – маячило бронированное таким как он место посла где-то в Европе. Не хватало партбилета. Не знаю, как в денационализированной Германии, у нас в СССР дети всех высших партийных бонз были на конвейере в бонзы. Чарльз Павлович попросил меня, как своего начальника (и, конечно же, зэка с 16-и летним Гулаговским стажем): «сказать о нём чего ни будь доброе на открытом партсобрании» которое будет принимать его в ряды. И…есть ли у меня к нему претензии? Человек беспартийный, я спросил его: — «Каким образом ответит он на вполне возможные вопросы части аудитории?» Он понял, пояснив: — «С позиций сына сурово осужу. Возможно даже заклеймлю!» — «Его самого, или систему, подготовившую и выдвинувшую его в палачи», спросил я с надеждой? «Ты же не судья отцу своему! Или ты этого не знаешь?» – «Как же не знаю, — партия и правительство, народ его осудили, — ответил он! И теперь осудить должен я».…— «Так как же ты – падло, – спросил я ужаснувшись, и забыв что передо мною не немец, — думаешь жить дальше, предав отца своего сызнова?.. Он понял. Обиделся… Но, — выступив достойно, — искомое обрёл — честный украинско-еврейский (по маме) человек.

«А вот Гебхард – это вновь Карл — (единственный из трёх братьев Генриха, войну и всё остальное переживший), – папин друг, заявил судьям на процессе в Нюрнберге: что «его брат не мог быть ответственным за инкриминируемые ему деяния. Подчеркнул особую моральную чистоту Генриха, вошедшую в поговорки и анекдоты. Упомянул множество имён оставшихся в живых евреев, которых рейхсфюрер спас лично, с которыми поддерживал связь и которым помогал в войну. Таким невероятным образом пытаясь убедить Трибунал, что Генрих Гиммлер антисемитом никогда не был и быть не мог. И что хотя такое его заявление — на уровне обсуждения — абсурдно, оно содержит в себе правду, только правду и ничего кроме правды: многие нацистские руководители оставались людьми даже в трагические для евреев времена, и тесные связи — пусть с «особыми» евреями – имели и их не скрывали. Хотя не многие из них искренне убеждены были в собственные утверждения об абсолютной враждебности мирового еврейства в отношении Германии»… Кого бы то ни было, тем более Высокий Суд, убедить он, — естественно, — не мог – защищал-то он Гиммлера. За то, — не предав сразу, по горячим следам, — остался в германской и семейной истории порядочным человеком».

Все мешики, до единого, предав родителей в роковой их час, остались в памяти детей и внуков мразью. Не помогли потуги исправить «промашку» через пол века, когда было милостиво позволено и высочайше разрешено.

47. Монолог Карла. (Продолжение).

…Конечно, снова фукнулись деньги жены. Между супругами начались раздоры… Тут родилась Гудрун… По своей детской бесхитростности (да, да, — именно так!) он (Генрих) не тотчас понял что дело идёт к разводу. Услышав приговор жены он удар судьбы принял. Но категорически отказался от развода, ссылаясь на интересы дочери. Хотя вполне возможно, — так считал мой отец, — что главной, пусть и не непосредственной, причиной этого было строгое религиозное воспитание полученное им в детстве…

…Много позже у него появилась другая женщина, с которой он и разделил остаток жизни. У них было двое детей – мальчик и девочка, которые родились и выросли под присмотром кормилицы Риты Ваверле в Баварском Хохенлихене… Отец виделся с ними. Я же их знаю плохо… Двойное это существование, жизнь на два дома, частенько создавало для Генриха финансовые трудности и заставляло прибегать к займам. Ведь известно: он был единственным из всех высших нацистских руководителей, который не разбогател несмотря на всё своё могущество. Из-за своей врождённой честности глубоко презирал тех из них кто во время войны, пользуясь своим высоком положением и безмерной властью в партии и государстве, пустились во все тяжкие чтобы обогатиться. И страшился хоть в чём-то уподобиться им.

…Откуда все его беды? Скажу только о главной: из-за окончания Первой мировой у него сорвалась военная служба, о которой мечтал. На которую надеялся. С которой связывал будущее. Отсюда исключительное, — истерическое даже, — говорил отец, — уважение к военной дисциплине. «Старому правилу: приказ должен быть выполнен, придаю мифическое толкование!» — говорил сам Генрих. И превратил его в абсолютную догму для своих служб… Из-за врождённого действенного романтизма он поклонялся памяти Генриха I Птицелова (Саксонского). Императора. Боготворил его и его рыцарство, благодаря чему этот суверен основал новые города, изгнал датчан, разбил венгров, покорил славян и венедов… К этому (и потому) – высочайший, — если не болезненный, — интерес к человеческой красоте – к расовым проблемам. А проблемами рас он издавна и профессионально увлекался. Учёный орнитолог и идеалист — он полагал что люди, для их же блага, могут быть подчинены и… правилам рационального птицеводства. А что? Прочно усвоив истину, что из птичника (пусть со скотного двора и даже, — и тем более, — из человеческого сообщества) следует устранять нерентабельных особей. (Не сомневаясь, что вот тогда и получится всё то, что не получилось у него на фермах!) И находил совершенно разумными известные слова Гитлера… – Дай-ка томик — вот тот вот… Нет!.. Первый достань. Первый… Минуточку… Вот: — «Мы все страдаем от изъянов нечистой крови. Всё, что не является полноценной расой (популяцией), — плевелы… Более сильное поколение отсеет слабое, жизненная энергия разрушит нелепые связи так называемой гуманности между индивидуумами и откроет путь естественному гуманизму, который, уничтожая слабых, освобождает место для сильных… Жалость может нас поссорить и деморализовать»… Я думаю, что при прочтении именно этого абзаца папин приятель вспоминал как одно только чувство, — теперь конечно оказавшееся постыдным, — чувство непростительной жалости не позволяло ему тотчас – только заметив — выдёрнуть из грядки и отбросить хиреющее растеньице. Хотя знал, что всё равно оно не оправится. Не поднимется. Не даст семян. И только будет занимать дорогое место на и без того крохотном опытном участке оранжереи. А человечество-то за множество столетий до этого «романтика» – оно что, не так что ли рассуждало и поступало?!.. И заявил: «национал-социалистическое государство осуществит эти теории»… Бред? Кровавая утопия? Да ничуть, как оказалось. Ни утопии ни бреда. Кровь — да. Кровь — да. Моря крови! Так ведь без крови-то как?.. Без крови не бывает.

48. «Откровение от Ленина»

…Задолго до этого «бреда» — случилось это вскоре после октябрьского переворота в Питере – состоялся «забавный» разговор промеж Георгием Александровичем Исецким (отпрыском почтенной русской дворянской фамилии по кличке «Соломон»), старым товарищем Ленина и другом его семьи — с самим Ильичём. Вызванный Лениным из эмиграции он возвратился на родину. И увидел начало (только начало!) такого, от чего волосы на его голове дыбом встали! И вот, в беседе с вождём русской революции, он задает тому вопрос: «…Скажите мне, Владимир Ильич, как старому товарищу… что тут у Вас делается? Неужели это ставка на социализм, на остров «Утопия», только в колоссальном размере, — я не понимаю?…»

— Никакого острова «Утопия» здесь нет, — (…) дело идёт о создании социалистического государства. Отныне Россия будет первым государством с осуществлённым в нёй (во главе с одним из населяющих её племен, по Черчиллю) социалистическим строем… А, вы пожимаете плечами! Ну, так вот, удивляйтесь ещё больше! Дело не в России, на неё господа хорошие, мне наплевать, — это только этап через который мы проходим к мировой революции… Со слов Карла, милый, этот разговор я записал. А пару лет спустя его нашел: (Георгий Соломон. «Ленин и его семья Ульяновых». Эссе. Париж. 1930 г. М.С.459). …Что ж. На Россию они наплевали — пустили её под нож. Убили в Гражданской войне восемь миллионов человек. Восемь миллионов ребятишек беспризорными выкинули на улицу. Убили в «мирные» межвоенные (с 1918 по 1953) годы ещё шестьдесят три миллиона безвинных граждан, — своих, заметь! Своих! — загубив коренные сословия тысячелетней страны — крестьянство в том числе (Сам я узнал о том от Анатолия Приставкина, председателя комиссии по помилованиям при Президенте СССР-России и из его выступления по поводу её десятилетия. Московские каналы TV, дек. 1990 г.). И, как в лучших домах, — …хоб фуй…

…Ну-ка разъясни, человечище: чем принципиально отличаются ленинская от гитлеровской родственные социалистические программы? Ничем. Абсолютно. У первого уничтожить все чуждые пролетариату классы. У второго – расы. Разница «лишь» в масштабах результатов их осуществления. В масштабах содеянного ими. Разительных, как известно! И ещё – в их «судьбах-индейках»: одних исполнителей «бреда», или «утопии», было выгодно осудить. И частью повесить, возможно быстрее чтобы не разговорились. Других – ни в коем случае не задеть, — вырезали-то «другие» СВОИХ. Русских…

49. Голос с Волги

В этой связи пассаж один из памяти не уходит. Народный можно сказать. Не нарочный. Не с олимпа, свалившийся. А прямо от Волги-матери у Красной Глинки, что чуть выше Самары и напротив Жигулей: мегафонная – с мостика боевой рубки — констатация-реплика неизвестного мне командира бронекатера Волжской военной флотилии осенью 1943 года, обращённая к карателям. К офицерам полка внутренних войск ПРИВО. Автоматным огнём своих солдат в упор — пытавшихся заставить нас, зэков, — «вооруженных» совковыми лопатами и противогазами — «разгружать» (совковыми лопатами и в противогазах) «этап из Баку» – развалы разложившихся трупов… За восемь месяцев «плавания» в замурованных танках нефтеналивных барж превратившихся в «холодец из человечины»…

Итак: — Э-э-э! На берегу-у-у! – прорычал в радио мегафон сиплый остуженный рев. Что там за базар? Кто – начальство?.. Снима-а-й людей с посу-у-уды! Уво-о-одим сейчас всю-ю-ю!

— Это, как же, — уводите?!.. (…)

— Так и уводим, не дождясь! (…)

— Это кто приказал – уводить? (В «дело», — в «разгрузку»-очистку, — вручную неразрешимую, — вмешались военные. Ибо «очистить трюмы» можно было только гидромониторами, предварительно перетерев трупы и превратив их в слизь, в «пульпу»!) По распоряжению Ставки флотилии, имеющей мониторы, приказано было срочно освободить посуду под горючку для фронта! Было не до каких-то там – пусть сотен – замученных в ней людей)

— Так там жа… Там спец контингент на баржах! Этап! Заключённыя!

— Были – сплыли!..

— Р-развернули, пас-скуды, «втор-рой фр-ронт» прежде союзничков! С того — Гитлер нашего брата кр-рушит, с этого – вы, г-гады! И всё — по р-русским, по р-русским, — по Р-россии, мать вашу разъети! «Люди в трюмах!»…Про людей вспомнили, людоеды!.. Вы хоть поглядели раз, что с этими людьми сделали?!..

…Что за монологом сим последовало – рассказ отдельный. К нашей повести отношения не имеющий… И не для слабонервных он...

50. Фантазии?

…Так вот, Генрих Гиммлер пришел в восторг от обещания Гитлера «осуществить свои теории». Человек дела и дисциплины, как только представилась возможность, он выполнил их на практике. Всего-то. Так разве ж не в тот же восторг пришли двадцатью годами прежде апологеты-исполнители воли Ленина? Получилось у тех и других – как получилось. А человечество, чудом спасённое от обоих чудовищ, продолжает строить из себя невинность (по научному – целку). И для самоуспокоения пужает себя само тенью давно истлевшего птицевода… И пока собственный чугунный ли, бронзовый ли, бетонный ли — плюнувший на вас на всех благодетель ваш стоит, расставленный по площадям городов и весям России, и пока поганые потроха его всё ещё демонстрируются, воняя, в самом центре «матери городов русских», — не трогайте, Бога ради, Тени Гиммлера… Чревато! Ой, чревато! Кроме того… Она самим нам не раз ещё о-го-го как пригодится!

…Не знаю, не знаю… Именно Она ли – Его Тень – пригодится именно уже теперь?…Но вспомнилась она 11 сентября 2001 года! Когда под победительно-восторженный вой муэдзинов с минаретов Восточного Иерусалима (он — километрах в трёх-пяти напротив окон моего дома) смотрел по телеку, замирая, апокалипсическое действо. Как в эти же мгновения в Нью-Йорке рушатся, пылая, хорошо нам знакомые «Близнецы» с шестью тысячью заживо сгоравшими в них людьми!…

…И ещё вспомнилось – но то о давнем совсем: болтали на даче – так, ни о чём (но о деловом, всё же) – с давно покойным, — светлой памяти ему и пухом земля, — незабвенным благодетелем семьи моей и другом моим Мерецковым (в те годы помощником Министра обороны по высшим учебным заведениям и науке)…

— «Выдумываем оружие… Сверх автоматическое там… Атомное. Мало – Водородное… Вот – «твой» Гиммлер… Это и есть самое оно — оружие массового поражение. Важно — в чьих руках… До времени, будто на складе лежало не востребованным… Явилась нужда – и вот оно тут как тут! И название ему: «Рейхсфюрер»… Имя-отчество-фамилия… Бери – пользуйся… Те же евреи для Гитлера, немцы те же для нас – враги они?.. Смешно говорить — …И, без паузы: — Взгляни вон туда, — кивнул, — вот кто нас схарчат, не облизнувшись… Веришь: счастлив – не доживём мы с тобою… Так вот – их-то…чем?.. Их, братец мой, только таким вот Гиммлером»

— ...Вот! Вот! Вот еще и Гиммлер! — рыдала тетка. — Гиммлер и Гитлер! Рядом с моим мальчиком... Какое несчастье!.. Какое несчастье!

— Пусть несчастье с Гитлером и Гиммлером, чем счастье с тем же Хентом-Ростовским-Генри — оборотнем, породившим этих «товарищей»!

Этот мой аргумент почему-то сразу успокоил тетку. Повздыхав с недельку, она как-то сказала мне:

— Бен, родненький! Какой внук-то у меня! Весь в деда своего!.. Жаль-то как: он явится егерем, мальчик мой, а я не увижу его, слепая...

Единственное земное чудо, которое могла подарить ей судьба, — встреча с внуком. Ясноглазый рыцарь и сын ушли навсегда. В 1943 году дом по Рейнбабен-аллее в Берлине, где жили Эмиль с сыном, разрушила бомба. При расчистке завалов Эмиль был тяжко изувечен… (О чём Катя, — рухнув на чьи-то руки, — узнала из-записки Густава. Записка почерком его начертана была на открытке с погашенной швейцарской маркою. И, как всегда прежде, с изображением их старинного альпийского гнезда. Обнаружена она была ею уже поздним вечером в преподнесенном кем-то из поклонников пакете с букетиком кроваво красных роз) …

Много лет назад открытку с тем же гнездом, только в ином ракурсе и на фоне иного задника, — и тоже с погашенной маркой той же страны, — нашла она в огромном букетище роз. Чайных тогда, любимых. Поднес его старинный поклонник — непременный участник знаменитых её «четвергов» Шапошников Борис Михайлович… И она — замирая от ужаса — прочла почерком Густава начертанное (иным словом не назвать не сравнимого ни с чем каллиграфического написания текста заправским генштабовским топографом!) предупреждение… о предстоявшем появлении у неё в Большом… Эмиля!.. Такие вот взрывоподобные приветы от её дорогих…

…После этой анонимной почти (почти, потому что руку Густава-разведчика – она это знала — подделать было невозможно) вести об увечье любимого единственного сына, и все будущие муки его, Катерине предстояли пережить с ним вместе. Только в непреодолимой дали от него. И те же семь непередаваемо мучительных для обоих лет. С госпиталями, клиниками, реанимациями…

И смертью его в 1950 году — за месяц до кончины Густава. Мужа… Несомненно, Бог (или, Сам Сатана), были не раз потревожены и востребованы несчастной матерью и женою, чтобы напомнить Сферам о необходимости исполнить проклятие её.

Человек я не злой. Сам вынес не мало. Но то, что пришлось пережить тётке моей – блистательной и «благополучной» — не пожелаю, и её палачу…

51. Карл в Москве

В августе 1957 года Карл решился, наконец, приехать в Россию. В первый и последний раз встретился он со своей московской бабушкой Екатериной Васильевной Гельцер. В то время меня в столице не было. С февраля «загорал» в новой ссылке — в Горном Алтае. Причиной ее была моя, и моего лагерного друга Ивана Алексахина, попытка возбудить уголовное дело по преступлению 1943 года на Волге — «Бакинском этапе». Тогда «разгрузка» этапа заключёнными, — доведенными зрелищем содержимого танков и чудовищным запахом его до умопомрачения, до сумасшествия, — окончилась бунтом. Бунт — яростной, звериной по существу, схваткой-сшибкой несчастных зэков с несчастным же лагерным конвоем. Схватка — само собою — остервенелой резней зэками-уголовниками не менее ошалевших от увиденного захваченных ими вертухаев… Прибыли части НКВД — каратели. От их неделю длившейся изуверской расправы мы, несколько оставшихся в живых, работяг из моей кессонной бригады, ушли обратно в ледяную реку. И, — теряя истощённых товарищей, которым помочь сами были уже не в состоянии, — чудом, по якорной цепи, заползли на «свою» баржу. Обнаружили нас разведчики упомянутого выше десанта морской пехоты Волжской военной флотилии. Они перенесли меня, со всё ещё живыми товарищами на свое бронесудно. Оживили. Привели в божеский вид. Отпоили (есть нам – голодавшим 11 дней — нельзя было!). И одев в чистые робы, разнесли по койкам-гамакам, по-братски накрыв одеялами. Обыкновенные «простые советские люди»! Те самые, — той же породы, той же порушенной веры и «воспитания» того же. Которые только что, травимые такими же командирами, неизвестно из-за чего косили нас безжалостно автоматными очередями, «зайдясь» в зверином азарте убийства. Насмерть «бились» с нами, погибая толпами под заточками и перьями урок. И снова азартно, — «поняв» что верх — ИХ, — убивали подряд всех ещё оставшихся в живых … Позднее, прокуратура флотилии, — тоже, будто с иной планеты свалившись, — сняв показания, этапировала нашу группу напрямую в Арктику. И, — спасая окончательно и наверняка, — «потеряла по дороге где-то». Тем увела от расстрела, к которому мы все должны были заочно – такими же «людьми» — приговорены...

…И вот теперь – годы спустя — мы с Иваном Павловичем Алексахиным, по несвойственной обоим, наивности, — приняв ХХ-й съезд компартии чуть ли не за светлое начало новой русской демократии, — решились. И попытались возбудить уголовное дело «...по факту массового изуверского убийства солдат-штрафников отстоявших Сталинград, — удушением их и голодом, — в танках нефтеналивных барж...». Попытка обошлась Алексахину инсультом. Мне с семьёй новой ссылкой. И обиднейшей невозможностью встретиться с Карлом, гостившим у своей московской бабушки Катерины. А ведь добрую часть времени он успел провести и в доме моих стариков на Разгуляе. Встречи с ними, — с ними именно, — были для Карла особенно интересны и дороги.

52. Старики

Старики счастливо оставались единственным живым связующим звеном его — внука — с безвозвратно ушедшим феерическим прошлым его бабушки и деда в России. И с годами эта их, казалось бы, стремительно отлетевшая в небытие жизнь все более и более волновала его воображение. Ведь именно в страшной «Московии» проходила их молодость, несмотря ни на что по-своему счастливая, даже блистательная. Там их любовь завязалась и расцвела. Но там же мертвой петлей затянулась их трагедия. Оттуда и цепь несчастий потянулась к Эмилю, сыну их, и к нему, Карлу, тоже... Узнать все, даже самые мельчайшие и пусть малозначащие, подробности о бабушке и деде стремился он страстно. Считая собственную свою жизнь, как впрочем, и отцовскую, неудачной и внимания не стоящей, все что касалось его стариков было ему интересно и волновало его. И когда бабушка стала рассказывать о прошлом Катерины и Густава, он был восхищен и поражен ее осведомленностью. Понял: она была, конечно, «подхлестнута» его живейшим (непривычным ей старой и «никому больше не нужным») интересом к ее воспоминаниям; она, конечно же, обладала необычно всеохватной и, вовсе уже не по возрасту, острейшей памятью — а возраст-то ее был куда как почтенен! И наконец, она поняла, что дожила до часа когда случилась возможность полностью, до дна, освободиться от столетие наполнявшего ее груза фактов и впечатлений ее активной зрелости!

С первых рассказов ее отметил он зоркое, старостью не затуманенное фотографическое видение ею мельчайших деталей ушедшего времени, уходящих корнями аж в восьмидесятые годы ХIХ века. Бабушка почувствовала это. Отсюда — каскады событий и фактов. Отсюда же стремление поделиться ими и заполнить и его память! (Которая сохранит всё обретённоё тогда, в Москве. И позже наполнит жизнью его блистательные романы!)... И мое сожаление отсюда о том, что я «проездил» последний бабушкин рассказ о самых близких мне людях. «Удовлетворился» я тем, что отсутствие мое на этом пиру Бабушкиной памяти — кара мне, возмездие мне за затянувшееся молчание мое о «Бакинском этапе». Поделом мне...

В начале лета 1958 года от моего коллеги и тогда уже друга Косюшки узнал с опозданием: по просьбе маршала К. А. Мерецкова, верного почитателя Екатерины Васильевны, было сделано все, чтобы тетка моя и ее внезапно «воскресший» внук могли спокойно, без помех побыть вместе все то время, что им обоим предоставлено было его величеством Провидением. И я был очень признателен Кириллу Афанасьевичу за его хлопоты. Карл не раз звонил нам на Алтай от своей бабушки. Мы разговаривали с ним на еще нормальном, не сжеванном окончательно блатной феней русском языке. Он знал его в совершенстве. «От деда!» — с гордостью объяснил. Почему-то именно чистота его языка особенно поразила меня в этих телефонных разговорах. А ведь с легкой руки «шестидесятников» великий и могучий уже начал стремительно вырождаться в тюремную феню...

…Со своей женой и двумя малышами я вернулся в Москву в марте 1958 года. Тетка Катерина очень старательно пыталась рассказывать нам о встречах с внуком. К несчастью, она уже была тяжко больна. Почти ничего не видела. Даже «егерской формы» своего внука, заочно ею полюбившейся. Но тем не менее она изо всех оставшихся у нее сил старалась передать характер ее бесед с Карлом. Это ей почти не удавалось. Тем не менее она почти сумела передать нам его рассказ с подробностями семидесятипятилетнего юбилея маршала. Чего никак не мог я от нее дознаться, так это хоть каких-нибудь подробностей, намеков даже о занятиях ее внука. А ведь именно они, занятия человека или хотя бы его увлечения, есть ключ в его внутренний мир. Потому и пытался прежде всех подробностей его жизни узнать о его профессии или хобби. С младенчества своего я часто слышал о нем. После семилетнего детдомовского небытия вновь стал что-то про него узнавать. И всегда любил его, идеализируя, конечно, и широко раскрывая свое сердце этому близкому мне, но еще совершенно не узнанному мною человеку.

Катерина бредила: «У меня правнуки Катенька и Рауль! Они вольтижируют на ферме своего бразильского дедушки. Сам же дед — латифундист! Боже! Там у него собственный конный завод и даже огромные луга и лес!»

Со своей бабушкой и с моими стариками Карл провел около трех недель. Уезжая, он оставил тетке номера телефонов, по которым мы потом звонили ему.

53. Новознакомство

Во второй раз Карл Густав Эмиль-младший приехал к нам в Москву весной 1963-го. Он тоже клюнул на комедию хрущевской «демократизации» большевистской России. И объяснил это так: дед-мудрец не раз говорил, что опасность исходит не так из Москвы, как от собственной, финской элиты — сплошь агентуры всяческих разведок.

В марте, за месяц до его приезда, умерла Бабушка – прабабка моя Анна Роза Гааз. Получилось, что Карл приехал теперь только к нам — ко мне, к моей Нине Оттовне, к нашим детям Саше и Фаечке. Как раз в это самое время Михаил Наумович Гаркави, который был уже совсем плох, «вспомнил»: Карл был в Москве в декабре 1962 года на похоронах своей бабушки! Не было его! Бредилось старому.

…Двумя годами прежде, как раз за неделю до Рождества, я встретил его – нежданно-негаданно, – чудом каким-то, — в номере Магаданской гостиницы. (По призванию и службе – я Северных этих палестин завсегдатай). Художественный руководитель Мосэстрады, он прибыл туда на… месячник «Детских утренников Дяди Миши», дававшихся вместе с Московским цирком на Цветном бульваре. И имевших место – сумасшедшими аншлагами — быть во всех мало-мальски «крупных» пунктах Страны Колымы. Градусник тогда держался, как обычно, где-то на отметке минус 55 по Цельсию – самый «климант» для заслуженного сердечника и астматика республики. «Почему Вы-то?!». «Так никто не едет! Под Новый-то год чёса повсюду навалом! А здешним детишкам – что? «Спектакли» пьяных вусмерть родителей… Вот я и прилетел… Но как так можно? Можно, значит. При нашей профессиональной и социалистической солидаритэ (И я вспомнил друзей Кати и Густава, подставивших «за друга» свою судьбу)… Оставил его, всё так же сидящим, – широко расставив ноги, в дырявых шлёпанцах, поперёк измочаленной неубранной койки, — с безобразно распухшими лицом и руками. И огромной жабою дышащим, — если то можно назвать дыханием, — как дырявые воздушные шланги, которыми нам в кессон, некогда, подавали «воздух»… Все последние месяцы жизни Екатерины Васильевны, все скорбные дни и ночи по ее смерти мы были рядом с ней. Карла никто из нас не видел. Прятаться от нас(?) не было у него резона, коль он приезжал… Старческие фантазии боготворящего «Катеньку» сатира… Возможно. Но сомнения остались…

Второй приезд Карла оставил множество впечатлений. Как от услышанного от него, так и от живого присутствия его в нашем доме. Правда, общаться с ним приходилось на этот раз урывками: он привязан был экспертом к большой группе латиноамериканских кинематографистов. К тому времени мы уже знали, что Карл занимается сценариями в документальном телевидении. Потому сразу возник круг совместных интересов, скажем так. Беседы по которым мне легко было поддерживать: Арктика. Моя Арктика, которой отдана была моя жизнь. Это было тем более важно, что у нас с Карлом шел процесс нового знакомства. А для людей близких и давно знающих и любящих друг друга, — однако же лишь заочно, — состояние это мучительно. Во всяком случае, сложно чрезвычайно! Достаточно вспомнить мамы моей и мое «ново знакомство» в Ишимбинском зимовье в декабре 1953 года, после двадцати четырех лет разлуки... А с Карлом, которого «знал» я всю свою сознательную жизнь, мы вовсе и не виделись никогда… Арктика нас моментально связала воедино. Он ею всегда интересовался — житель экваториальной, жаркой зоны земли. Она снилась ему. Учась в школе, он перечитал «гору литературы» о полярных странах и их исследователях. Не раз был в субарктической Лапландии. Он, между прочим, прежде меня прочел все, написанное об Александре Васильевиче Колчаке в связи с его участием в экспедиции Толля на Новосибирские острова в 1899–1902 годах. И написанное самим Колчаком он знал куда больше моего. И было очень приятно, волнующе, когда на мое замечание-намёк о дружбе мамы с Александром Васильевичем, — ещё с самого детства их, — Карл, смеясь весело и довольно, ответил:

— Да все это я в самых малейших подробностях знаю от деда! Дед же очень много мне рассказывал...

У нас оказались общие знакомые, общие события связывали наших близких. Карл, с пристрастием сценариста, расспрашивал меня о моих путешествиях по районам Арктики и Антарктиды. Интересовался деталями и подробностями собственных моих исследований на просторах этих «скверно оборудованных для жизни» территориях Земли. А когда пришлось рассказывать о моих работах по ледникам и наледям я проговорился, что происходило всё это в ссылке... Тогда и раскрыл я ему наши семейные Гулаговские «тайны»... Что-то он, конечно, и прежде знал о лагерной судьбе моей семьи. С моих слов наша история как бы вплотную надвинулась на него мрачной глыбищей. Обволоклась страшной реальностью. Предстала во всей своей чудовищности. И как бы подтвердила, как бы материализовала детские а потом и взрослые его страхи. А они сопровождали всю жизнь его отца и самого Карла! Почему-то особенно остро воспринял он рассказы о моей судьбе. И здесь Карл, — как и многие мои друзья и родичи, все узнанное от меня тут же мысленно начинал «примерять на себя». Тем более что собственная его жизнь, как и жизнь его отца после 1918 года, проходила, по сути, в той же Гулаговской ауре. Только как бы… в несколько отстраненной от основного массива Большой Зоны, зарубежной ее подкомандировке. До сегодня условно именуемой «Западной Европой» и ее «отделениями» — «Германией» там, или «Финляндией».

54. Трагедия меннонитов

…Год 1919. Левобережная Украина. Отряды ЧОН живьём сжигают меннонитов. Единственных оставшихся в Восточной Европе Последователей Иисуса Христа, которые по своему вероучению — известному миру, никого не убивают, не воюют ни с кем. Они не могут касаться орудий убийства даже во спасение жизни — собственной, и близких. Ибо Апостол Пётр предлагает прекрасное и здравое учение: «И кто сделает вам зло, если вы будете ревнителями доброго?» (I Пет. 3,13). Заповеди Иисуса Христа понимают они буквально. Буквально исполняют завет любви и взаимопомощи: «Итак, доколе есть время, будем делать добро всем» (Галл.6,10). И ради этого, — по примеру своих голландских и германских единоверцев, — именно меннониты – и только они одни – в Первой мировой и Гражданской войнах безвозмездно и самоотверженно трудились санитарами и сидельцами в бесчисленных полевых лазаретах и тифозных бараках Кременецкого «больничного царства» Мамы на Украине. И, не принимая какой бы то ни было оплаты, снабжали его продуктами питания и обеспечивали сложнейшую его жизнь.

Но этот подвиг – далеко не всё что они могли и что делали.

По строжайше соблюдаемой ими традиции они могли лишь выращивать лучшие в мире непревзойденной урожайности и великой биологической ценности твердые сорта пшеницы. Те что в Европе и Африке с Австралией названы «Золотыми фламандскими». А в США и в Канаде — еще и по имени главной хлебной провинции бывшего Британского доминиона — «Манитобой». Ещё они могли «лишь» выводить лучшую на планете рунную овцу от которой шерсть — гордость и слава от века британских, фламандских и голландских поставщиков-крестьян. Позднее, богатство Австралии. И величие британских же ткачей…

Еще могли они с достопамятных времён превращать, осушая, морское дно в знаменитые Нижние Земли — Нидерланды. Подсказывая тем самым остальному человечеству как без разбоя, без крови, без смерти можно мирно «завоевывать» земли и выращивать на них хлеб, выводить скот и строить поселения. И еще, — вечно гонимые «за ересь и вероотступничество» святой католической церковью, истреблявшей их сладострастно и нещадно, — всюду, куда приводила их необходимость начинать жизнь сызнова на новом месте, — могли они тоже по традиции предков превращать гигантские малярийные болота в цветущий рай. То было и на их прародине. И в Вислинском устье Польши — на знаменитых Жулавах. И на северо-востоке Балтии, что теперь зовется Восточной Пруссией. И в низовьях Днепра вкруг Хортицы. И на Риони в Грузии. И в нижнем течении Куры — в Аракской долине Азербайджана... Да разве можно перечислить этапы их «традиционного» пути?!..

«...1870 год. Указом Александра II правительство России аннулировало привилегии, полученные приглашенными Екатериной Великой и Потемкиным голландскими и немецкими меннонитами. Были распущены “опекунские конторы”, чем ликвидировалось самоуправление колоний. Насильственно введен был русский язык. Начался набор рекрутов. Снова рушилось всё… Это вызвало переселенческое движение из Украины, Поволжья, Кавказа. Значительное число меннонитов эмигрировало в Америку». (Нью-Йорк Таймс.12.12.1870).

55. Имперский суицид

8 декабря 1870 года банкир-еврей, московский купец первой гильдии Абель Розенфельд и он же финансист великих князей и императорского дома, пытается предупредить и образумить Александра II: «...Вы, ваше величество, должны остановить исполнение пагубного акта. Если этого не случится, будут опустошены многими десятилетиями рачительно обихоженные, богатейшие в мире земли колонистов-меннонитов на нашем Юге. Россия на долгие годы погрузится в пучину голода и социалистических потрясений...» Запомним эти слова.

Немного позднее, когда последствий крушащего Россию царского указа предотвратить было уже нельзя, князь Александр Иванович Барятинский, наместник на Кавказе, написал 12 января 1876 года великому князю Александру Николаевичу, будущему императору Александру III: «...роковая для России ошибка его величества, в затмении, отринула меннонитов-христиан от империи нашей и тем лишила государство хлебной его десницы...»

Энциклопедический словарь Брокгауза и Эфрона в статье «Меннониты» сообщает: «Из России в Северо-Американские Соединенные Штаты с 1874 по 1880 год выехало 13 913 колонистов». Запомним и эту цифру.

Книга «Е. И. Ламанский и Государственный Банк России». Ее автор Константин Аполлонович Скальковский пишет в 1881 году: «...лишенный Манифестом 1861 года своих рабов, российский помещик полагал собственное спасение в незамедлительном разорении или, лучше того, в изгнании с земель государства своего преуспевающего конкурента — колониста-меннонита. Именно под этим давлением Александр II — сам крупнейший в мире землевладелец — скрепил монаршей рукой один из наиболее разорительнейших для России документов... Государство в одночасье потеряло крупнейшую в мире ниву твердых пшениц и мировое первенство хлебной торговли. Оставшиеся колонисты в опасении кар вдесятеро сократили пашню».

«...В 1874 году в США переехали из России немцы-меннониты... С собой они привезли семена озимой твердой пшеницы, и через несколько лет канзасские прерии, засеянные этой пшеницей, сделались подлинной житницей страны, а в некоторые годы — и всего мира...» Это записано в проспекте национальной выставки «Сельское хозяйство США» — официальном документе Государственного Департамента. М.МИД.1979.

И еще один документ имеет смысл привести чтобы окончательно стала ясной «цена вопроса», — «Малую советскую энциклопедию» первого издания. В ней, в томе седьмом, на странице 420 сказано, в частности: «...в конце 70-х и в 80-х годах разражается аграрный кризис, явившийся в Российской империи отголоском общеевропейского кризиса и связанный со вступлением на мировой хлебный рынок сильнейшего конкурента прежним поставщикам — САСШ...» А в томе втором, на странице 167, сообщается: «...грандиозный голод вспыхнул в 1891 году, охватив двадцать девять, главным образом восточных и юго-восточных, губерний. В 1892 году голод повторился в центральных и юго-восточных губерниях. В 1897–1898 — почти в тех же районах, в 1901 — в семнадцати губерниях центра, в 1905 — в двадцати двух губерниях... Последующие годы, 1906–1908, протекают тоже как голодные. В 1911–1912 годах голод вспыхнул с новой силой, охватив двадцать губерний с голодающим населением свыше тридцати миллионов человек. Голод сопровождался повальными эпидемиями тифа, цинги и огромной смертностью...»

Вдумаемся.

Исходом четырнадцати тысяч немцев-меннонитов — мужчин, женщин, стариков и детей — тысячелетняя Россия в одночасье – и навсегда —сброшена была с вершины хлебного Олимпа мира. Оказалась тотчас ввергнутой в пучину перманентного голода. Из времени пусть относительного процветания перешла в эпоху смут и военного позора на Востоке с невиданными поражениями в Маньчжурии и у Цусимы. Социальных потрясений. Первой мировой бойни. Захвата большевиками. Ленинско-троцкистского рабства. Слома Народного Материка страны – её крестьянства. Новой мировой бойни с демографической катастрофой и ликвидацией генетического фонда России. И, — наконец, в качестве Апофеоза воинствующей глупости и невежества, — скандального «беловежского» развала с потерей половины(!) территории, оставшегося чудом – после катастрофы великой «победы» — населения и порушенного хозяйства.

И всё – в полном соответствии с прогнозом уже забытого но по прежнему всегда напоминающего о себе ростовщика-первогильдийца Абеля Розенфельда…

Что можно добавить к сказанному?

…«Нет повести печальнее на свете…» позволил бы себе повторить автор, заменив классические имена Ромео и Джульетты на обыденные, но родные ему Густав и Катерина… Потому не хочу повторять подробностей ШОА 1919-20-х гг., происшедшего на многострадальной земле Украины со спасителями мамы моей и одного из главных дел жизни её… Любопытных читателей, с их согласия, — отошлю к последней – уже в Израиле – публикации. Содержащей, — по договорённости с редакторами, — краткую выдержку из материалов архива «Комиссии ЦК КПСС по реабилитации… незаконно репрессированных сотрудников ЧК (ВЧК) ГПУ (ОГПУ) НКВД (МВД) – коммунистов». Руководитель — Алексахин Иван Павлович. Москва. 1955-1975 гг. (В.Додин, «А ты дослушай, Бог, ты дослушай!», ЕВРЕЙСКИЙ КАМЕРТОН, 28.02 и 7.03.2002г. Новости недели. Тель-Авив).

56. Возмездие

На что рассчитывали исполнители и организаторы сожжения колонистов? Чем руководствовался Троцкий, паясничая на тормозных площадках бронепоезда в нескончаемых речах, и натравливая ими внимавшие ему толпы на уничтожение меннонитов — этих «злобных врагов мировой р-р-революции!»? Ведь именно в Таври, а затем и под Одессою, наши свидетели злодейского преступления обозники, – юноша Отто Кринке и его «опекун» Мартин Тринкман, — не раз понуждались выслушивать опостылевший бред этого злобствующего болтуна. «Балалаечника», как его величали. «Или надежда была у него, и у всех присных его, на отсутствие памяти у казнимого ими народа? Или даже они уверены были, что «чудом оставшиеся в живых колонисты (свидетели, значит), буквально понимающие и исполняющие божественные заповеди — люди потому порядочные — никогда не напомнят палачам об их преступлении. В особенности, ритуальном?.

…Может быть… Но это – лишь только Мартина и Отто — предположения. «Мечтания», как говаривал кто-то из них.

«Но унять подонков, во имя той же пресловутой человечности, необходимо было всенепременно, – считали они. Однако же, было это – в том же 1919 и в 1920 годах невозможным – их, палачей, власть была!

Но ни что не вечно под луною. Придёт время, мечтали. И явится Божественный «Закон возмездия». Который всегда Закон, как говаривал мой опекун Иван Степанович Панкратов, профессионально разбиравшийся как в Законах, так и, — в особенности, — в Возмездии…(Вспоминая собственную судьбу, люблю это повторять!).

...А жителей «провинившихся» колоний пока всё сжигали, для верности скашивая сопротивлявшихся пулеметным огнем. Зачем? Да всё затем же, чтобы и соседям их – украинцам — неповадно было не только прятать беглых, но просто своевольничать — зарывать от ЧОН остатки хлеба. А главное, мужиков укрывать от пятнадцати до шестидесяти лет, которых до последнего мели в армию под знамена всё того же ПредРЕВВОЕНСОВЕТА Льва Троцкого. А сам он в это же время блажил с трибуны IX съезда партии: «Что такое Украина? Украина, разъединенная десятком режимов — меньшевиков, социалистов-революционеров — и всеми остальными болезнями болеющая? Мы знаем хорошо, что наши партийные организации на Украине... отражают те же самые болезни. В этом я слишком хорошо убедился на Украине, когда в каком-нибудь городе встречал сколько угодно критики, брюзжания и болтовни, а когда приходилось мобилизовывать на фронт даже партработников шло пять человек, а дезертировало 95. (Аплодисменты.) Делать уступки этим элементам не приходится и было бы недопустимо». Потому бегство с позиций большевистских комиссаров-бездельников «наказывалось» «оргвыводами, выговорами и строгими выговорами». (А сопротивление мобилизации, и то же дезертирство с фронта украинского мужика-труженика – кормильца семьи, его немедленным, после поимки, расстрелом. Истреблением всех (с 10 лет!) мужчин семьи. Ограблением казнённых с отобранием у оставшихся хозяйства, дома и земли... И что страшно не менее, сиротством выброшенных на улицу – на муки и гибель — малолетних детей... Неуёмный же оратор все камлал, паясничая, выбалтывал вовсе не потаенные — а ко всем обращенные собственные свои — задумки превращения страны в огромный концлагерь. И изрыгал высокомерно и назидательно: «...Только и всёнепременно кар-рательные меры, от которых мы не уйдем, по отношению к шкурникам и дезертирам (то есть к народам Украины! — В. Д.) — словом, целая сложная система духовных (!) мероприятий, организационных, материальных, премиальных, карательных, репрессивных, которая может в результате своего согласованного систематического применения на основе общего подъема уровня культуры в стране (где расстрелы — рутинная повседневность и они же вся сумма аргументов. — В. Д.) в течение ряда лет, десятилетий, поднять производительность труда, поднять на такую высоту, на какую никогда, ни при каком другом строе производительность труда не повышалась».

…На собственной шкуре испытали мы эти планы, воплощенные верным его учеником Сталиным.

Много прежде того, цену им просчитал, тоже, как оказалось умеющий слушать и читать россиянин из прибалтов. Русский, без дураков, патриот со славной — от Ивана III — семейной историей. Архитектор в миру, помянутый нами выше, Альфред Розенберг. Круто проварившийся в пред- и постпереворотном котле разрушаемой, а потом и взорванной большевиками, России. Узнававший о происходящем в ней и с нею не «из газет». А самолично – боками. Не брезгуя интеллигентски, — перебарывая лишь только естественное отвращение, — внимательнейше (стараясь ничего не пропустить!) выслушавший и даже законспектировавший «всего» публичного, площадного Троцкого. Превратясь — как сам признался – в «почитателя завлекательнейшего его бреда». Раз навсегда решив для себя как с такими кончать. Просчитал их и приютивший его в конце 1918 года, после иммиграции, австрийский единомышленник его. Мюнхенский журналист Адольф Гитлер. Кое кто ещё. Всё сошлось. Счёт предъявлен был. Мы уплатили по нему. Пусть двадцатилетием позднее». Вот тогда понял окончательно, что «ничто не забывается». И в который раз повторил про себя, — взрослым уже человеком, с каким-никаким опытом Возмездия, — что Божественный, а потому Справедливейший «Закон этот – он всегда Закон!» по моему незабвенному опекуну.

…Мартин Тринкман не отступился от надежды поведать миру о жестокости комиссаров-евреев. Твердо решил: он обязан, он должен во что бы то ни стало живым выбраться из большевистского ада к себе в Европу. И там успеть рассказать всем немцам и голландцам — немцам, в первую очередь, — гражданам Австрии, Германии, Швейцарии и других стран, где они живут, — о том, что вытворяют с мирными немецкими колонистами их мирные еврейские соседи. Как все это удастся ему сделать он еще не знал. Не думал даже. Помыслить – инвалид — не мог. Даже как из совдепии переберется на Запад, представления не имел. К кому он там обратится — тоже. Но все уверял и уверял себя что сумеет — обязательно сумеет — исполнить задуманное! Пока что он помогал своему будущему тестю — отцу Отто. Отремонтировал всю технику что, по военному времени, отстаивалась по машинным сараям. Устроил водопровод. Перебрал черепицу. Поставил и отладил водяную мельницу. Переложил печи. Все это было непросто однорукому инвалиду...Проще оказалось полюбить… И самому стать объектом любви.

57. Rid bei Braunau-am-Inn

...В начале июня 1920 года Марта-красавица, — сестра Отто Кринке, — и Мартин Тринкман, «человек с глазами всех святых», поженились. Воспользовавшись возвращением домой польских войск, — отогнавших красных из под Варшавы аж за Киев, за Днепр — они добрались с ними до польской столицы. Потом была Вена. Наконец, городочек Рид у Браунау-ам-Инн под родным Линцем… Все пережитое Мартином в его с Отто Кринке «Восточном походе» ни на мгновение не оставляло его и по счастливом обретении родительского дома, в котором все были живы-здоровы. Он не успокаивался: кошмары страшных видений не только не стирались временем и спокойным величием окружавших его родных гор. Но все ярче проступали сквозь, казалось бы, примиряющую дымку расстояния во времени...

С обращением «к людям» было сложно. Репортеры австрийских газет, досыта понасообщавших миру за годы войны об ужасах ее, разговаривать с ним не хотели. Книгу написать и издать ее? С изданием просто — деньги выложить и все. Но с написанием... Ну какой из него, малообразованного да и однорукого, писатель?!.. Как-то, за завтраком, развернул одну из свежих газет — он редко в них заглядывал. А тут вот развернул. И сразу обратил внимание на подпись под одной из статей: «Адольф Гитлер». Сперва он не подумал что это может быть тот самый Адольф что когда-то – таким как и он сам мальчишкою — гонял с ним мяч, а потом оказался ещё и товарищем и даже соседом по войне — земляк. Но что-то подсказало: тот! Именно тот!.. Шел март 1921 года. Мартин вернулся к газете. Еще не осмеливаясь подумать и разрешить себе «лезть со своими проблемами к занятым людям» — он был очень стеснительным человеком этот инвалид с известными нам глазами. Но в который раз листая страницы он вычитал что «Адольф Гитлер» — возможно, тот самый — он еще и... редактор газеты! Слава Богу, — или в нашем конкретном случае вовсе наоборот – не слава!, — было к кому обратиться: ближний сосед по родной Unterbergschtrasse,11, приятель покойного отца адвокат Гуго, встретил вернувшегося «с того света» героя войны Мартина как родного. Затянул не в контору. Но к столу на кухне. Усадил. Поставил пиво. Выслушал внимательно, уже по ходу беседы сообразив что в руках у гостя мина огромной взрывной силы!

— «Что же Мартин собирается предпринимать? Поинтересовался осторожно: сам-то, — преуспевающий юрист, — он вне политики. Естественно, вне всяческих модных фобий. Иначе, прощай выгодная, — еврейская в большинстве, — клиентура… Но всё в руках Божьих: дождёмся сына — доку по части «мод». Разных. В их числе искомых…

Дождались. Эрнст только-только (в том же 1921г.) получил аттестат зрелости. По примеру деда, а потом и отца, избрал карьеру адвоката. Готовится к изучению права в университете Граца, отправив туда документы. Политика… Интересуется. Но лишь только интересуется — добропорядочный католик. Какой? Национал социалистическим движением… Очевидно, поэтому повторенную Мартином исповедь о российской Одиссее слушал не просто внимательно. Многие эпизоды просил повторить. Уточнял детали. Что-то, — чтобы запомнить, — стенографировал, повторял сам… Словом, видно было: парень он головастый! Головастым и выглядел. Прочным. Мощным. Тоже не мелкому и не слабаку, — но уже беспощадно пришибленному жизнью, — Мартину показался он Викингом из старинных легенд. И как иначе-то? Перед ним был почти что двухметровый молодой человек с широченными плечами и с мощными ручищами, кистями которыми «только камни давить». Колосс!

«Коллос» приговорил однозначно — «С этим парнем, — с редактором баварской газеты, — повидайся обязательно! Товарищ стоящий! Стопроцентный немец — умница! Читаю его с интересом… Правда, у них кажется предстоит рокировка: место его в газете, по слухам, должен занять тоже выходец из России – некий Розенберг… Знаешь, Мартин… А можно я с тобой съезжу? Я не помешаю.

…Недолго думая Мартин взял с собою и свою Марту. Она бедная, — из-за, пусть только виртуальной, причастности к «милой прародине своей» и собственной (по документам, хотя бы) национальности, — такого уже понатерпелась! Такого перевидала!.. Меж тем, — ни самой этой Германии, ни немца взаправдашнего, — в глаза не видела!.. В сопровождении соседа-советчика они выехали в Мюнхен…

58. Встреча на Isarе

...Детали воистину исторической встречи в столице Баварии Карлу неизвестны. Мне тоже… О них сам Мартин, — через полвека, посетив с Мартою нас с Ниной Оттовною, в Москве, — так же ничего не рассказал. …На обратном пути из Сибири, — где все мы гостили у старого Отто в его Южно-Енисейском доме (о чем ниже, если получится), — Мартин, далеко не молодой, и ещё более шурина своего замкнутый, — забрюзжал. И, исключая нежелательный разговор, бросил было: «Все там говоренное, на той встрече, — извините, — вовсе не для Ваших ушей… милостивый государь… Вам понятно?»

— Чего уж понятней… Если даже и… «милостивый государь»… Иного не ждал.

…Однако, — пусть нехотя — нехотя приняв советский валидол вместо затерявшегося привычного снадобья — разговорился…

…Собеседник, — как и сосед-Эрнст, — очень внимательно выслушал его, эмоционально реагируя на детали рассказа. Успокоил. Поблагодарил. Сказал загадочно и, как показалось Мартину, угрожая кому-то: «Не беспокойтесь, товарищ: и это всё будет учтено! Они ответят и за это!». Мартин был благодарен собеседнику. Счастлив даже, что вот так определённо и чётко занятый человек отозвался на не один год истязавшую его боль. Но бросившаяся в глаза агрессивность резюме, самой реакции, почему-то вызвала у настрадавшегося инвалида некое внутреннее сопротивление. Напугала даже: он не умел — уже новокрещённый меннонит — мыслить категорией «Око за око, зуб за зуб». И, мягкосердечная душа, заметался было. (Меннонит! Ибо как предтеча его – Симонс Менно, фризский реформатор шестнадцатого века – увидя, в бытность католическим прелатом, что единоверцы его творят с анабаптистами, — покинул «Рим» с его ложью, жестокостью и поиском – взамен Спасителя — вожделенных сиинекур. И отныне проповедует истину : «Никто не может познать Христа, если не следует Ему в жизни»!) Иначе зачем понадобилась ему, — после внезапного посещения Финского представительства в Вене, — поездка в Хельсинки к самому… Маннергейму? Впоследствии Карл объяснил её сомнениями Мартина относительно способности принявшего его мюнхенского редактора, – человека городского, книжного, но в России не бывавшего, – ощутить и до конца понять величину и последствия трагедии немецкого колониста на Украине. Да и чувства самого русского крестьянина в захваченной большевиками стране знать он не может. Человек действия, — да ещё и за живое задетый комиссарским нападением на собственный народ, — он сперва задумал встретиться аж с самим бароном Врангелем Петром Николаевичем! Его переубедили: спасти уничтожаемых Троцким колонистов сможет «не несколько непонятный Общевоинский союз». В сущности, гражданская и потому бессильная контора – не пойдёт же она на Ленина войной!? Помочь сможет реальная военно-политическая сила, с красной Россией сражающаяся (Советчики-то в воду глядели, памятуя настойчивые попытки финского политика спасти хотя бы подопечных мамы на Волыни!). И назвали имя в действительности действующего, реального — пусть и в Финляндии, — русского генерала.

Маннергейм принял супругов Тринкман очень тепло, дружески. И как делал он всегда и всё — без спешки. Заговорил с ними так, как он один умел это делать — кратко. Без лишних слов. Дав зато выговориться, им… Что они решили? О том много-много позже Карл рассказал нам, что дед постарался очень взволнованного Мартина успокоить. Помог ему и его Марте отдохнуть в тиши своего островка. И, ещё не представляя – конечно же – что есть редактор мюнхенской газеты и кем он может обернуться, провидчески предостерёг собеседника – уютного австрийца с небесно голубыми глазами, и его милую жену, — теперь тоже подданную Австрии, — от дальнейших близких контактов с этим непростым человеком по ещё не менее простым российским делам.

Нам же с Ниной эта встреча дала возможность – через Карла, — когда тот вырастёт и станет взрослым, — самим познакомиться с Мартином и Мартой. Дело в том, что и сам я, и моя жена, родились позднее отъезда наших героев в Европу (соответственно, в 1924 и в 1931 гг.).

59. Москва. МИД.

Весной 1970 года, — после пятидесяти лет от начала непередаваемо мучительного, выматывавшего нервы и души, поиска их родных на Украине, — московский МИД, наконец, известил Frau Марту Тринкман и её супруга Мартина, что «Правительство СССР не возражает» против их встречи с братом просительницы и членами его семьи (в Москве и в Красноярском крае).

Марта и Мартин прилетели.

Принял их САМ зам министра Иностранных дел Гектор Фёдорович Отукалин.* Конечно, он уведомлен был заранее, что гость – уважаемый мировым сообществом иерарх одной из интереснейших протестантских конфессий. И что сам он, — ничего общего с нацизмом не имеющий – тем не менее друг детства и фронтовой товарищ Гитлера. Замечу: последнее обстоятельство при Брежневе тянуло уже, — в восприимчивом к модным новациям столичном бомонде, — если не на почтение к носителю этой сладостной благодати, то на абсолютное уважение к нему. Мартин, — человек как оказалось прямой и нелицеприятный, — в беседе с Гектором Фёдоровичем нужным не нашел скрывать своего отношения к другу молодости. Тем более к полувековой давности комиссаро-большевистским художествам на Украине, явившимся своеобразной причиною его с женой нынешнего визита в СССР. Отукалин – джентльмен и дипломат — панегирик Гитлеру проглотил. И выразил взамен соболезнование жертвам помянутого гостем Холокоста-Шоа (Зачем он это сделал, зачем полез в бездну, о которой понятия не имел, и сам спровоцировал порку?! Но… у него, как говорится, своя голова… Свой ум). Он так же прощения испросил за пережитое немецкими колонистами «в начале 20-х». Однако заметил, что «уважаемые соплеменники господина епископа» в более близкие к нам времена вели себя в тех же палестинах тоже не самым лучшим образом… Отвечая собеседнику, Мартин несколько прямолинейно указал «руководителю столь серьёзного департамента, что оценку действиям оккупировавших Украину армий следовало бы позволить не московскому – несомненно уважаемому — чиновнику, но самому народу этой страны. Украинцам». Отукалин заёрзал и взвился: — «На Украине про-жи-ва-ли во времена оккупации 1941-1944 годов и другие народы! Русский, например. И – глянув на меня – еврейский! Вы, естественно, знаете, что нацисты сотворили с евреями… Хотя бы в Киеве? Или Вы ничего не слыхали о «Бабьем яре»?! – Возмущение Гектора Фёдоровича было неподдельным. Он за платком слазил. Утёр выступивший на лице пот…

– «Был такой слух, — сказал Тринкман. – Я тщательнейшее проверил его по официальным материалам Нюрнбергского процесса. И что узнал? Подлинный документ «о зверствах немцев – если не ошибаюсь, СССР-9, представленный Трибуналу где-то в феврале 1946 года – ни единым словом не говорит об истреблении евреев Киева в том самом «Бабьем Яру»! Так кому я и все интересующиеся судьбами евреев Киева должны верить? Каким-то слухам, или официальному государственному документу, составленному Правительством СССР и представленному им Высокому Международному Суду? Если факты избиения евреев имели место, зачем авторам о них умалчивать? Когда документ лжет, или содержит полуправду – а она (известно) хуже любой лжи – пеняйте на себя, если человечество от Вас отвернётся. Ведь изолгавшись вконец, Вы под глыбами навороченной Вами неправды хороните действительно страшную правду войны. И теперь, прочтя даже правдивые строки Ваших Списков Потерь и Утрат, никто никогда больше Вам не поверит! Хоть это-то Вы понять способны, уважаемый?.. »

Всё же, Стукалин[2] числился (нет, был!) моим другом (и мужик он вовсе не конченный, уютный в нормальной жизни мужик). Епископ же, тот — ну точно — «прям, как правда» — говорил с ним тоном строгого учителя да с высокой кафедры… (А я, зная о не простой молодости Мартина, гадал, как он – пилот «летающих гробов» того раньшего времени – отлаиваться привык на своих бедолаг-механиков. Тогда — все вместе — учившихся своему замечательному но страшному ремеслу только на собственной крови).

60. Тринкман

О чём гадать не нужно было – о естественной реакции моего приятеля на менторский нажим Тринкмана. Дело в том, что в недолгой жизни Гектора Фёдоровича по-настоящему серьёзного дела, — серьёзного вправду, мужского настоящего дела тем более, — у молодого ещё человека не было. И уже будет вряд ли. Не «делом» же считать заведывание им отделами печати в центральных московских газетах, потому как родной его дядя — сам Борис Иванович Стукалин[3] – Председатель Госкомитета по печати при ЦК КПСС и член того же ЦК? (В газетах Гектор, на полном советском серьёзе, «решал вопросы» публикации: — да – нет, крупнее – мельче — некрологов усопшей номенклатуры. А до того ПЕРВОсекретарствовал в Московском городском, а прежде районом Бауманском комитетах комсомола). Словом, парень хороший. Не вредный. Потому мне больно было смотреть в его сторону. Упоминание о подлейшем документе – а советских фальшивок таких было не счесть – означало однозначно увесистую плюху моему Гетеньке: вкупе с авторами «документа» и он – советский высокий чиновник – тоже будто солгал! Отукалин, мужик неглупый – (насколько, — чёрт бы его побрал, — может быть неглупым первый зам Громыко по кадрам и консульской работе) понял это. Съёжился, подрастерявшись. Скукожился откровенно. После паузы, скрашенной отличным кофе с великолепными пирожными (тогда сахар был мне не противопоказан!), Гектор Фёдорович всё же собрался. Подобрался. Выдавил:

— Печально, Ваше Преосвященство: и такое имело место. Печально.

— Печально. Но ещё печальней, Ваша Честь, что подобными фактами опоганивается память и добрые имена погибших. Кроме того, такие факты – а им числа несть – убивают последние остатки уважения к властям, манипулирующим подобными «документами».

— И всё же, и всё же, — потерянно бормотал Отукалин, наверняка уничижаемый и тем, что перед ним сидел и «порол» его «сам приятель Гитлера».

— И всё же… Вспомните, что творили на земле Украины немецкие и фашистские захватчики. Уму не постижимо! И это – не считая гибели евреев.

— Почему же «не считая»? Кровь евреев – позор Европы. Позор Мира…

— Позор! Но войны были испытанием и для украинцев, согласитесь! Этот многострадальный народ такое вынес – не рассказать! Или взять тех же евреев…

61. Украинские мотивы

— Почему «не рассказать»? Я могу рассказать, что Украина вынесла, когда власть на её земле узурпирована была «теми же» евреями-комиссарами. Есть и свидетели тех преступлений – «те же» евреи, друзья мои…

— Ну, о евреях в таком… аспекте… Напрасно! Вы – иностранец. И вам объективно никак не оценить глубины страданий чужого вам народа под пятой вашей… ну… пусть немецкой армии. Не самой, скажем, гуманной.

— Я и не оцениваю. Оценил сам народ, испытавший оккупацию одной и другой армии. Так вот, ваше нашествие украинский народ «оценил» многолетней освободительной борьбой против большевиков, унесшей сотни тысяч его и русских жизней. А Вы долдоните (Мартин – надо не забывать – изучал и совершенствовал русский язык не в гимназии Мравинского, и даже не в ИФЛИ, но в обозе «на шляху»): — «Бандеровщина!», «Банды в Карпатах!», «Западно-Украинские бандиты!». С нами Украина не воевала!

— Неправда! Именно против вас…Против немцев воевали украинцы, подтвердив тем самым каким непереносимым злом была ваше нашествие!

— Я хотел бы Вам поверить. Однако, я тоже пережил нашествие, только советское. Всё «прелести» его не обошли и меня. Но всё это лирика. А лет 25 тому, познакомился я с интересным советским документом, повествующим, как народ Украины оценил ваше и Германское нашествие 1939-1941 годов (если точно — до года, кажется, года до 1952!). В конце концов, всё познаётся в сравнении. Тем более, когда это не пропагандистские домыслы, а документ, — Приказ о депортации в Сибирь всех украинцев, проживавших «под властью немецких оккупантов»! Всех. Без исключения…

— Ну-у! Это фантастика! Я о таком приказе не слыхал. Такого приказа, глубокоуважаемый господин епископ, не только чтоб где либо в наших краях, — я в этом не сомневаюсь, — в природе не было! – Отукалин весь воспрял, засветился, ямочки пошли по его щекам. – Представляете что значит депортировать аж сорок миллионов украинцев?! И кто, — по-вашему, — мог отдать такой приказ? Это, — ну, сами понимаете, — господин Тринкман, — это же…бред собачий! – Он наслаждался подвернувшейся возможностью указать австрийцу его место… «Отплатить» за Бабий Яр…

— Этот, по вашему, собачий бред подписали в июне 1944 года известные Вам ваши маршалы Жуков и Берия, заместители Сталина.

…Я гадал: шутит мой Гетенька или дурачится? Ведь он должен был подняться солидно. И тотчас прервать встречу за такие шутки какого-то… недобитого Тринкмана! Но он…

Он, «осев», рявкнул: — Повтор-ряю – это бр-ред! И мне не пристало его выслушивать!.. — Дипломат, он выбрал… «промежуточную» реакцию. Он гордо голову развернул в мою сторону, будто вопрошая. Его возмущённый взгляд выражал мне укор за Тринкмана и его апокалипсис? Или…он спрашивал: что знаю я об этом документе? Ну, укорять мог он только себя: не мне пришла в голову идея пригласить к нему гостя с неприятными Отукалину предположениями. А вопрос?.. Ни за что не поверю что даже недалёкий пусть зам Министра, — да ещё и МИД, к тому же племянник шефа союзного Комитета какой-никакой информации, — не знает этого (пусть за семьюдесятьюсемью печатями упрятанного) скандального приказа! Зна-а-ает! Наизусть помнит! Как и всё, что проделывал его бывший кумир Сталин… Укор – если это именно укор – пропустим мимо ушей. А вопрос?.. Ответив, придётся раскрыть (пусть не при госте) источник моей информированности. А его-то нет уже на свете – два года как почил в Бозе… Ладно! Не оставлять же друга дураком.

— Был… Есть такой приказ, Гектор Фёдорович. Мне его Мерецков показывал. Кирилл Афанасьевич… Маршал. Там у него всё… это – чёрным по белому… Яснее ясного. С чьей-то глупейшей допиской, правда: «По неизвестной причине этот приказ не был выполнен»… Между прочим, он – от 22 июня 1944 года. И номер имеет «0078/42». Я запомнил: приказик-то неординарный. Разрушительный приказик-то…

— И Вы туда же! – Понял — выручаю его, попавшегося, — зарвавшись, — в жидкую фракцию дурно пахнущего парт-патриотизма. Смешного. Даже очень. Но с таким гостем чреватейшего.

Отшутились кое как.

Тут, — как раз ко времени, — внесли новый кофе и шикарную, с гербом, папку с долгожданными документами. Их торжественно помощники Отукалина вручили Марте. Она поблагодарила их. И Гектора Фёдоровича, который вскоре проводил стариков и меня до лифта – событие, для скрупулёзно блюдущего Фамильный понт Гетеньки, совершенно исключительное. Надо думать, обязанное теперь уже не так светлой памяти упомянутой дружбы, но неожиданной для Отукалина удивительной осведомлённости гостя. Попрощался тепло. Пожелал приятных встреч. Когда створки дверей лифта почти закрылись, попросил занести, как-нибудь, «приказик» (а я и не сомневался что он его не читал – на фига ему эти бумажки из раньшего времени? Для таких, как он, — почти что из века каменного? Подержал в руках, если подержал…)…

Автор повествования – свидетель случившегося – сопроводил притомившихся стариков сперва в гостиницу «Националь», где им с величайшей тщательностью приготовлен был «голубой» номер. А через пару часов отвёз домой, где нас с понятным волнением ожидали…

62. Сибирь

Наши гости отдохнули с десяток дней — как-никак нашей Марте шел семидесятый год, а Мартину — восемьдесят первый. Изготовились. Отправились на Ярославский вокзал в ожидавший Пекинский экспресс. И заняв купе, двинулись в Восточную Сибирь. В Красноярск. За четверо суток пути в уютном интиме международного вагона Марте было что нам дорассказать. Мартину – тем более (стен мы не боялись – скрывать нам было нечего. Наоборот – пусть слушают, сволочи). И мы с Ниной вновь пережили, — теперь уже со слов Главного свидетеля, — новые подробности гибели меннонитов Украины в годы комиссарских беснований. Оговорюсь: воспоминания Отто Юлиусовича Кринке о том же самом, — услышанные от него и много раньше – ещё в конце 50-х гг., и недавно совсем – в доме его на Енисейском Кряже близ Верхней Тунгуски, — были куда как сдержаннее. Размытее. Словно плотной кисеёю заслонённые трагедией собственной его семьи и гибелью его родителей в 1929 году в кровавом пароксизме «коллективизации». Возвратившись полутора месяцами позднее, и проводив Марту и Мартина Тринкман в Шереметьево, обратился я к архивам. К собственным. Хотел проверить память деталями, которыми Тринкман «поделился» со Отукалиным. Нашел злосчастный приказ. Ещё раз перечитал.

Приказ – точно — №0078. Подписан Берией и Жуковым 22 июня 1944 года. Он подводил «трехлетний юбилейный итог усилиям советского народа по освобождению народа Украины от немецко-фашистского ига». Стиль, язык его – на совести авторов. Уровень их – иллюстрация к известной мысли графа Михаила Михайловича Сперанского: «Образование у нас не духовная потребность. Не высшая самоцель. Но способ устроиться прожить за казённый счёт. Писание чего-нибудь — не свободное изложение разумной мысли. Но чисто физиологический процесс, как почёсывание чресл» (Начало ХIХ века).

Читая и перечитывая приказ, ловил себя на мысли: авторы его не понимали, что писали. А писали сами, лично, — это видно по дремучей безграмотности текста и его сверхсекретной штучности. И не сообразили, что подписали смертный приговор не украинцам но «советской» власти, своей «партии». Да и настырно декларируемой бессмыслице под названием «великая отечественная война» по кличке «ВОВ!». Не буду приводить весь текст. Только знаковые пункты:

Из преамбулы:

…Отдельные красноармейцы и командиры, попав под влияние полуфашистского украинского населения и мобилизованных красноармейцев из освобождённых областей Украины, стали разлагаться и переходить на сторону врага. Из вышеизложенного видно, что украинское население стало на путь явного саботажа Красной Армии и Советской власти и стремится к возврату немецких оккупантов…

Из постановляющей части.

Приказываю:

«1. Выслать в отдалённые края Союза ССР всех украинцев, проживавших под властью немецких оккупантов.

2. Выселение производить:

а) в первую очередь украинцев, которые работали и служили у немцев;

б) во вторую очередь выслать всех остальных украинцев, которые знакомы с жизнью во время немецкой оккупации...».

В любом случае быть этому приказу Главным экспонатом Великой Дружбы Братских Русского и Украинского народов!

Занятен в Приказе даже не определяющий его 1-й пункт. Куда значимее подпункт «б)» второго пункта: камня на камне не оставляет он от помянутого Мартиным документа «СССР-9» и прочей макулатуры типа «О разрушении и зверствах…» в Киеве ли, или где-то ещё на Украине, и без жуковско-бериевского приказа дезавуированных в мемуарах советских и германских. Главное, он напрочь отметает само понятие «отечественной войны. Войны Великой» тем более. И конечно же само право захвата (по советски – освобождения!) Украины Москвою в 1944 году, население которой стало на путь явного саботажа Красной Армии и Советской власти и стремится к возврату немецких оккупантов. Что же это за «оккупанты» такие, которых украинцы с такой настойчивостью норовят заполучить? И что это за «освободители», от которых они вот уже семь лет пытаются освободиться, сражаясь с ними не на жизнь а на смерть?

63. Мародёры

…И вот, — в мюнхенский мартовский вечер 1921 года, — прогудел по Нас колокол! Только ТОГДА мы его не услышали. Услыхали лет этак через двадцать эхо его. Но поздно было...…

…Рассказом Карла я был потрясён. Но мне ещё предстояло узнать от него еще более поразительные (для меня тогда, в 1977 году) факты.

— В 1933 году народ, — сброшенный с игрового поля Европы и намертво пришибленный Версалем, — свободным голосованием избирает Гитлера своим вождем! И вождь этот начинает произносить зажигательные и воинственные речи, восторженно немцами воспринимаемые. Организует в ответ потрясающие воображение парады. Сам возглавляет феерические ночные факельные шествия. И немыслимо смелой идеей «освобождения Германии от кровопийц-евреев» превращает «пришибленных» и деморализованных граждан униженной страны в монолит! В стальную пружину! Что оставалось «добрым» его соседям? Всего только не мешать ему! Не мешать! И — не приведи Господь — не спугнуть часом ненужными шумами и телодвижениями в его адрес! В святом его стремлении разрешить, наконец, застарелую еврейскую проблему старушки Европы… Я – о чём? О том я, что деду-то моему оставалось делать — военному руководителю маленькой страны, которую во всей этой «игре»-подлянке просто не заметили бы? У моря погоды ждать? Или преданному жирующей Европой, — даже «родной» и союзной Скандинавией в том числе, — оказаться вдруг в гордом одиночестве в уже начавшейся новой мировой войне? Следовательно, один на один остаться со Сталиным? И героически разделить героическую же судьбу евреев, которых Европа – всех скопом и повсеместно — выдавала уже спецслужбам немцев (и собственным — на подхвате – любителям-активистам)? А ведь выдавала она евреев не только (и не столько) немцам-людоедам. Не-ет! Но, — прежде всего, — еврейским же альтруистам-«доброжелателям и спасителям». Вегетарьянцам, конечно же. О том нужно помнить. И не забывать никогда – Вам, евреям, в особенности!

…Именно: задолго до джентльменского объявления бяками-нацистами Фестивалем «Хрустальная ночь» начала войны с евреями, солиднейшие, порядочнейшие несомненно и честнейшие (за это – по традиции — здоровьем детьми поклясться можно было!) банки мира — в большинстве своём конечно же еврейские (не еврейские не решились – страшились, верно, клеймением антисемитизмом!) — учуяли трагическую безвыходность положения единокровных братьев. Точно просчитали глубину пропасти, в которую они будут сброшены. И, часа не медля, организовали в самой Германии, и в зонах предполагаемой оккупации её войсками, беспримерную по масштабам и подлости аферу. Заключалась она в организации во всех филиалах неограниченного «экспресс-приема на сохранение» любых драгоценностей, произведений искусств, валюты и (главное!) ценных бумаг: на недвижимое, движимое имущество и наследование, которые в страхе перед гибелью преследуемые люди попытаются таким образом спрятать в банках и спасти от грабежа «экспроприации»! Гешефт Века удался блистательно! Миллионы несчастных доверителей все – до последней ассигнации – перепоручили свои состояния банкам-спасителям. И налегке, с лёгким же сердцем, двинули навстречу страшной судьбе своей – каждый по своему назначению. Туда, куда кого Провидение распределило… «Спасители» же, — Провидением «обойдённые», — в безопасности нейтральных стран и за океаном переждали лихое время. Дождались конца войны. И... безвременной кончины в Большом Европейском Погроме подавляющего большинства ими «облагодетельствованных» клиентов. С тревогою на первых порах, но затем удовлетворенно (удостоверившись что всё в полном порядке!), понаблюдали за Нюрнбергским спектаклем. В коем, никак не менее виновные в гибели банковской их клиентуры победители, сыграли комедию суда над побежденными немецкими эрцнарами (дураками, проще), по наивности и известному, — до идиотизма, — трудоголизму выполнившими за них всю, какая случилась, грязную работу очищения Старого континента от евреев. В том числе, — конечно же, — от исчезнувших «благополучно». И тем «невольно – НЕВОЛЬНО!» — обобранных. Конечно, банкиры-альтруисты в чём-то и ошиблись. Что-то не рассчитали. Так, частицу «нажитого» лет через 70 лет после начала отъёма пришлось возвращать. Неторопливо. В смысле, торопясь, но не сильно. Терпеливо выжидая – за спешившим временем — естественной смерти ещё живых вкладчиков и даже их наследников. Обнаглевших – время сказать — до немыслимости: возраст части из них, в связи с успехами медицины, зашкалил! Становился выше допустимых (разумных) пределов…

…Но львиная-то доля отнятого — у пытавшихся спастись и спасти своё имущество – она до сих пор не возвращена ещё. Нет! И, похоже, — за выморочностью, — возвращена не будет, упрятанная неуёмной волей и стальной хваткою присвоивших её джентльменов — банкирских семей!

(Автор прощения просит за вынырнувшую из старческой памяти «параллель, разъясняющую» – на его взгляд – естественную природу этой хватки: год 1983-й, Эстония, глухие лесные хутора-мызы, крохотные магазинчики…; старшему внуку Жене четыре года (сейчас 27); полки, к которым подходи и бери, забиты всякими соблазнами – в том числе маленькими игрушечными машинками (тогда чудесными британскими!); в каждом шопе отбирает по паре; набрался рюкзак – сколько можно?.. Новый магазинчик – новые соблазны… Наконец, дед: — «Женя! Действительно, сколько можно – у нас мешок полон!…». Женя: — Де-едушка, но ведь они во-он где уже – в карма-анах у меня! Они зде-есь уже! – Показывает, — чуть выпростав из карманчиков штанишек ручки, в кулачках которых — крепко зажатые — новые «соблазны»…И такая святая уверенность в открытых настежь честных детских глазках: «они зде-есь уже!» …А вам, читатель, не приходилось смотреть в честные святые глазки святых обирал-банкиров? Нет. Жаль. Я заглядывал, — поимел счастье, — когда в 1991 году собирался в очередной вояж в Японию… Зрелище, скажу вам… Не знаю как за границами Израиля – израильская пресса кипит и полнится увлекательными нибелунгами и не очень внятным гвалтом на эту живо трепетную тему. Раскрывая сладострастно цветастые россыпи методик послевоенного обмана обобранных десятилетиями назад сограждан-единоверцев. В качестве компенсации за потери и срам (ведь же не фраерами они были, не фраерами же!) ублажаемых посмертно, — отныне и присно и во веки веков, — сладостными «почётными грамотами» почётного увековечения на бездонных компьютерных погостах Яд-Вашем.

С самими же единоверцами всё просто. «Использовался дьявольский метод, изобретённый и отработанный бывшими комиссарами уголовной полиции в Штутгарте и Бремене (Виртом и Модайски, евреем), направленными РСХА в Люблин. Они сами выявляли среди заключённых-евреев семейные кланы, которым обещали всякого рода блага (в том числе грабить своих будущих «клиентов») при условии, что они отберут среди заключённых подручных, готовых на любую работу. Таким образом, они в каждом лагере отбирали около 5 тысяч мужчин и женщин, которые получили не только надежду спасти свои жизни, но и право участвовать в ограблении заключённых. Им-то и был поручен процесс подготовки уничтожения своих несчастных единоверцев. Среди лесов и равнин восточной Польши создавались замаскированные лагеря уничтожения. «Они строились для отвода глаз, как потёмкинские деревни, — рассказывал доктор Морген, — то есть для того, чтобы у вновь прибывших складывалось впечатление, что их доставили в какой-то город или крупный населённый пункт. Поезд прибывал на бутафорский вокзал, и, когда сопровождающая команда и персонал поезда уходили, двери вагонов открывались. Евреи выходили на платформу. Их тут же окружали члены еврейских отрядов, и комиссары Вирт и Модайски, или кто-то из их подчинённых, произносили речи. Они говорили: «Евреи! Вас привезли сюда для того чтобы здесь поселить, но прежде чем образовать новое еврейское государство (разр. В.Д.), вы должны, естественно, обучиться какой-нибудь новой профессии. Здесь вас и будут обучать, и каждый из вас обязан выполнить свой долг. Прежде всего каждый должен раздеться… (дальнейшие подробности широко известны и смакуются вот уже более шестидесяти лет) Все операции, проводимые евреями из команд Вирта и Мадайски не вызывали у вновь прибывших недоверия, и они послушно продвигались, подгоняемые своими единоверцами-предателями, чтобы у них не оставалось времени задумываться… (Jacgue Delaru. HISTOIRE de la GESTAPO. Paris. 1962). Не хватало только чтобы вновь прибывшим раздавали герцлевское «Государство евреев». И рекомендовали его прочесть, но на этот раз внимательно!. А в целом похоже… Вам, израильский читатель, всё это ничего не напоминает? Благо, как и у Вирта и Модайски, вокруг тоже одни евреи. И настойчивая попытка сохранить во что бы то ни стало еврейский характер и этого государства! Само собой, и вокруг него зона, кругом закрытая наглухо: с запада море, с юга мусульманский Египет, с востока мусульманские Иордания и Сирия, с севера – мусульманская Хизбала в мусульманском, в целом, Ливане… Теперь вопрос: чем проклинаемые еврейством неизвестные еврейские кланы Вирта или Модайски, — грабившие и загонявшие в смерть европейских евреев в концлагерях рейха, — отличаются от всему миру известных и боготворимых мировым еврейством еврейских банкирских кланов, ограбивших евреев Европы — будущих клиентов евреев Вирта и евреев Модайски? Не тем ли только, что последние неизмеримо подлее и опасней: они грабили свободно, открыто, наотмашь. И, конечно же, не под не маловажной для человека угрозой неминуемой собственной смерти…

И что же, на эти вот семейные кланы профессиональных подонков-обирателей, — за которыми – и тогда и теперь — истинные сила и власть на планете, — должен был надеяться дед? На их президентствующих и премьерствующих покровителей и подельников – в принципе, базарных кидал. На них мог, и даже должен был, надеяться мой дед, решая ребус спасения Финляндии?!..

Плохо вы все Его знаете!.. Он выбрал Гитлера. И оказался прав.

64. Персоналии

…И так, историческая встреча в марте 1921 года в Мюнхене. На ней бывший австрийский военнопленный в России Мартин Тринкман рассказал собеседникам о массовых казнях сожжением большевистскими комиссарами на Украине мирных колоний немцев-меннонитов. И передал им подлинные документы-свидетельства об этих изуверствах. Тем самым «вырвав чеку и взорвав издавна оснащённую и взведенную «гранату» европейского юдофобства! И, — как много-много позднее добавлялось образно в Венской патриотической прессе, — «из пламени никем тогда не услышанного её взрыва возник Мститель. Альпийский волчина… Не о Гитлере речь. Этот в то время был законопослушным бюргером. Решившимся, правда, парою лет спустя — «в некоем помрачнении» — на участие в известных беспорядках 8-9 ноября 1923г. в Мюнхене. Пострадавшим за то. Одумавшимся. В недолгой тюремной отсидке даже написавшим книгу. Замечательную, надо сказать (ею в первой половине ХХ века зачитывалась Европа, а позднее и весь мир). А став руководителем известной партии «уговорившим себя» раз навсегда ходить во власть только мирным, парламентским путём.

Эрнст Кальтенбруннер был не из таких. Путь его к цели, после знакомства с поразившим его воображение откровением Мартина, был «прям как луч света» (Юлиус Штрейхер. «Wiener Illustrierte Zeitung». 22.07.1933). Через месяц он командир боевой студенческой группы национал-социалистов Грацского университета, дающих жестокие сражения со студентами-католиками и христианскими социалистами. Когда же блестящая учёба грозит прерваться в связи с платёжной несостоятельностью предка – он два года, с непередаваемо тяжкими ночными сменами горняков, спускается в забой… И… заслуженный «диплом с отличием!» Потом труд правоведа. Десять лет борьбы за присоединение Австрии к Германии — с боями, с тюрьмами, с карцерами, с голодовками и… с победами. И шеф корпуса австрийских эсэсовцев д-р Эрнст Кальтенбруннер с 12 марта 1934 года министр безопасности в правительстве Зейсс-Инкварта! На другой день он принимает Гитлера, торжественно въехавшего в Вену в сопровождении шефа ОКВ Кейтеля. 15-го встречается с фюрером в венском дворце «Хофбург» и восторженно внимает долгожданным словам его: «Я объявляю германскому народу о выполнении самой важной миссии в моей жизни – о принятом 13 марта законе о присоединении Австрии к рейху!»… После покушения в июне 1942 года в Праге на Гейдриха – зверя ещё более страшного – Кальтенбруннер, в конце января 1943 года, прибыл в Берлин. И, — сменив покойного, — взваливает на себя недовыполненную предшественником тягчайшую задачу «окончательного решения» в роли руководителя Главного имперского управления безопасности – карающей десницы Гитлера (Ист. Тот же: 11.12.1944)

И так, историческая встреча марта 1921 год.

Фигуранты её известны: чета Тринкман – Мартин и Марта (в девичестве Кринке). Адольф Гитлер. Эрнст Кальтенбруннер. С супругами Тринкман мы познакомились. Гитлер – о нём знают и помнят все. Кальтенбруннер.

С Кальтенбруннером сложнее: об этом чудовище забывают. Забыли. Мы, во всяком случае. И то – более полувека как он повешен, и развеян прах его. Сколько можно помнить? Меж тем, законы инверсий вечны. В том числе политических. Частицы токсичного праха его, — океаном ещё не переработанные и гонимые над планетой штормами, — оседают, ложатся на земную почву. Иногда благодатную… Россия — пример. Родина милая... Казалось бы, чего только в ХХ веке не пережила. Полугерманский царизм (о нём полагается ныне — с придыханием только!); еврейский кровавый большевизм, грузинский драконий каннибализм. О последних двух слово другу, Толе Приставкину, в славную годовщину десятилетия Комитета по помилованиям при Президенте России, которому был он председатель. Осень 1990 года, 1-й канал московского ТВ: «За все мирные – «мирные» подчёркнуто — годы советской власти наше государство убило в тюрьмах, лагерях, ссылках и на этапах 63 миллиона своих граждан. Этим оно исчерпало лимит на убийства».

Боже! Какой же Толя оптимист! Это в России-то «исчерпан», и на что?

Потери личные. Смешно поминать их. И всё же, и всё же… Совсем небольшие семьи наши – супруги и моя – Уса пережили, выжив частично (Все старики убиты были в 1929 году при «раскулачке», перед депортацией. На этапе погибли все 11 малышей – дядек и братьев ещё не родившейся жены, на свет явившейся на нарах краснухи по пути в Сибирь). Так вот, зафиксированные канонизированными бумагами, потери (или обретения – кому известно сие?) — 206 (двести шесть) лет каторги и ссылки.

Нацистское нашествие обернулось потерей (четвертьвековым повальным голодом и недоеданием – морями пота и крови народной) наработанных промышленных и военных ресурсов-резервов, утраченных в единое мгновение превентивного удара германских армий. Бедами побочными. В том числе, безвозвратными и трагическими: более 40 миллионов граждан погибли; и стали инвалидами ещё 70. Или 80 – кто их, бедолаг, считал?.. Главное, государство утратило генетический фонд коренного народа… Результат: более чем через пол века по окончании войны сотни тысяч брошенных сёл и деревень, гибнущие города… Более 700 тысяч ежегодно умирающих граждан…

…Не шумная Беловежская «история» как бы не в счёт. Она как бы лишь только негромкое эхо неслышного распада гигантской – в «одну шестую Земли» – туши начисто (надеялось!) сгнившего каннибальского режима. Распада ожидаемого. Если не долгожданного.

Росчерком перьев трёх алкашей-славян (не учителей-немцев, не злейших врагов-кормильцев-американцев, и даже не китайцев-друзей на века – что понятно было бы) «ушло» в нети 5,4 из 22,4 миллиона квадратных километров «священной и неприкосновенной» территории, тысячу лет собиравшейся. За неприкосновенность и святость каждой пяди коей клялись все мы на священных же знамёнах, взасос лобызая края их полотнищ и поливая их горючими слёзами. Ушло, между прочим, не так уж и мало – 11 (одиннадцать!) Франций. Ушло в нети же 130 миллионов человек населения. Не коту под хвост ушло. – О! То было бы величайшей удачей! Ушло в руки злейшего врага-ненавистника, в лучшие времена толпами отгонявшего взятых военными облавами русских на невольничьи рынки неисчислимых своих сатрапий и халифатов Азии и Африки. Ныне откровенно нацелившегося вырезать начисто неверное население скукожившейся России. А останется кто — превратить тех в скотское стадо. Способное хором, — в сутки шесть раз, — стройными рядами падать ниц выгнутою спиною вверх — не глядя что б в глаза! И призвать денно и нощно гибель не своим. И славить… кого велят.

65. «Надежды»

Одна надежда на китайских соседей. Или… всё же… на «оружие массового поражения» по Кириллу Афанасьевичу Мерецкову. Не потому ли так популярен в России, так знаменит и так любим душка-Штирлиц? И не потому ли никто «не замечает» разгуливающих по несчастной стране молодчиков в завлекательной форме, с до боли, — по «14-и мгновениям весны», — известными регалиями. Не дающими покоя вот уже не одному послевоенному поколению! Как никому не дают покоя встречи вживую, и на телеэкранах, с исполнителем главной роли в этом фильме артистом Вячеславом Тихоновым. А – в эпоху Путина — захватывающие лицезрения помпезных перманентных награждений российскими орденами российским президентом человека, олицетворяемого народом России вовсе не с ординарным советским шпионом в Германии. Но только – и именно – с полюбившемся ему штурмбанфюрером СС. Справедливости ради: в фильме – все живые люди. Артисты не играют — живут. На вопрос, как им это удалось, ответили: впервые режиссёр разрешил по настоящему играть настоящих людей. Не даром же один из главных героев сериала и самой гитлеровской Германии (в повести — NN), просмотрев фильм вместе с Карлом, искренне восхищён был мастерством и обаянием актёра, сыгравшего собственную его, NN, роль. Мало того, был очень доволен, что актёр Броневой сыграл его «таким милым и даже добрым человеком… И это – его-то, все обязательно проклинаемого прогрессивным человечеством!». Да сыграл так, что в сравнении с ним, – в жизни нацистским чудовищем, – превратившись почти в сверхдьяволов не менее страшные фигуры гитлеровского рейха. Так не сам же Броневой сконструировал этот сверхноменклатурный персонаж, когда даже «девушков с вёслами» отбирают и рекомендуют для съёмок и проката «идеологические комиссии»…

«Информация к размышлению!»

Но возвратимся к Кальтенбруннеру.

Кальтенбруннер — евреям нужно его помнить: Машина Уничтожения трети нашего народа в «кульминацию очищения» и до последней минуты Большого Погрома управлялась «мощными его ручищами с кистями, которыми камни давить». Такие обладают завидной способностью, время от времени, возникать заново. Кроме того, биография этого зверя — пример тому как заблуждаются хвалёные наши умники. Из искренне ПОЛАГАЮЩИХ, что Великие Тексты Скрижалей Моисеевых не для них иссечены были. И не менее искренне уверенных, что уже держат за яйца самого Создателя. Меж тем как именно за это, и для них именно, РАСПОЛАГАЮЩИЙ возводит уже эшафот возмездия.

…Той же осенью того же 1921 года Эрнст, вопреки разумному совету отца, неожиданно вступает в первую группу «студентов национал социалистов». И с первого дня учёбы в университете принимает участие в жесточайших сражениях-потасовках со студентами-католиками и членами христианско-социальной партии. Что для глубоко верующего католика – круто! Учится блестяще. В 1926 году — уже доктор права. С 1927 – стажер коллегии адвокатов Линца. Два последних года учёбы очень трудны – родители не смогли ему помочь. И он, чтобы продолжить университетские занятия, вкалывает забойщиком на шахте в ночных сменах…Одновременно и потом — изучение судопроизводства у Зальцбургского адвоката. Участие в политической жизни. Лидерство в «Независимом движении Свободная Австрия, приведшая его к нацизму. 1932 год – австрийская национал-социалистическая партия… Пошло, пошло!.. Пошли и неприятности: январь 1934 – арест, концлагерь Кайзерштейнбрух. Голодовки. Клиническая смерть в последней. Победы. Невероятная популярность. И вот он… командир восьмой дивизии СС. И хотя не участвовал в попытке июньского путча – новый арест 1935 года. Исключение из коллегии адвокатов. Стремительная подготовка аншлюса. И назначение Государственным секретарём по безопасности в кабинете Зейсс-Инкварта…

66. Судьба евреев

…«О судьбе самих евреев я впервые узнал в 1945 году по пути в Испанию от моего спутника. Как оказалось, брата имперского бонзы Пауля Штрекенбаха — создателя специальных оперативных einzatzgrupp по «ликвидации евреев и политических комиссаров» в тылах войск, которым предстояло наступать на Восточном фронте. Рауль проговорился невзначай о «диком своеволии Кальтенбруннера». «Этот тип — сказал он — вопреки строжайшему октябрьскому, 1944 года, приказу рейхсфюрера СС Гиммлера, категорически запретившего любые акции против евреев во всех тюрьмах и лагерях рейха, — тем не менее, конфиденциально распорядился ликвидацию продолжать! Теперь из-за этого идиота (это он — о Кальтенбруннере) всех нас, отловив, вздернут! И самое обидное — именно те, кто обобрав евреев, выдал их нашим костоломам!»… «Какие “акции”? Какие “ликвидации”?» — пристал я к нему.

Он образно разъяснил – какие...

— Представляешь, Бен, ведь только что, ну недавно совсем, среди защитников Берлина, рядом с которыми и я отбивал хоть в том же Темпльхофе русских, сражались евреи — сотни, а может и тысячи евреев! В мирное время, и в войну уже, все они горбатились не Бог весть на каких синекурах. Но – ремесленники главным образом — в своих мастерских работали электриками, фотографами, хлеб отличный пекли, сапожничали, автомашины с приемниками и часами ремонтировали… От немцев никто их – я, точно — не отличал никогда. Тем более никогда никто не третировал. Только до времени на фронт не брали. Ну а когда пришлось — дрались они отлично. Не хуже других. Как все, кто защищал Берлин. Тем более добровольно...

— Добровольно?!.. Воевали на стороне своих убийц?!

— А как же на стороне своих убийц воевал русский крестьянин? Большевики уничтожили миллионы русских крестьян! А как за вашего фюрера воевала растерзанная им интеллигенция? А украинцы как воевали? Миллионы их погибли в организованном Сталиным голоде 20-х и 30-х годов! А азиаты-то как воевали?! Их же, азиатов, целыми областями вырубали ваши каратели аж до 1934 года!.. А как — тоже под пулеметами в спину — шли «за родину, за Сталина!» на наши танки ваши штрафники? Которых из тюрем и лагерей выпускали потому лишь только, чтобы их мясом пытаться остановить наше наступление!

— Они воевали не за Сталина, а за Россию...

— А немецкие евреи? Из тех, кто оказался в вермахте, — они-то за что воевали? Они за свой фатерлянд дрались — настоящий, не нацистский! Только в спину им никто не стрелял, как вашим. Они воевали за свободу! Они же понимали: ненавистный им режим рушится. И сгинет через месяцы, через недели или даже через дни. А режим Сталина ворвется к ним взамен гитлеровского! О! «Освобожденные» им уже знали — куда как более страшный! Наши евреи — люди прагматичные — не могли не прикинуть, что в сложившейся ситуации, когда американцы ещё далеко, куда разумнее в Берлине вместе со «своими» отбиваться от русских. И пусть даже погибнуть, но при оружии, свободными, значит! Значит, не в гестапо, и не в сталинском плену. Тем более, не дожив до «объяснений» с комиссарами из недобитых Сталиным тех же евреев на тему: «А вот почему фашисты твои не придушили тебя в газовых камерах? Почему фашисты твои живьем тебя не закопали? Почему твои фашисты не пустили тебе пулю в лоб, падло? Почему вообще ты жив, жидовская морда?! Советские — они все зациклены на немецких евреях. Потому что сами не понимают, почему еще живы после пятилеток непрекращающихся сталинских репрессий. И от вечного страха перед ними, от черной зависти перед нами — что мы живем, живем! — живьем готовы нас закопать попади мы им в лапы! Или ты не знаешь как евреи «любят» евреев? Служат-то они Сталину из-за куда как большего страха, чем перед Гитлером! Или весной 1945-го немецкие евреи не знали тонкостей предстоявшего свидания с вашим режимом? И не прикидывали, что лучше: со «своими», до их конца или с чужими — до своего? Знали. Прикидывали. Начинали, наконец понимать трагизм своего положения. Но почему-то… только лишь настоящего, ни в малой степени не догадываясь соотнести его с не такими уж и давними временами и событиями. А ведь умные евреи — в Германии были и такие, много таких — задолго до первой мировой войны сообразили, куда их несет… К примеру, «наступление на высоты культурной жизни» германского общества.

67. «Что есть истина?»

Понимаешь, Бен, когда я вспоминаю о товарищах моих — евреях, вместе со мною отбивавшихся от русских весной 1945 года в Берлине, я догадываюсь, почему они тогда оказались вместе с нами точно зная, что нацисты творят с евреями. Пусть диким это не покажется, но причиной тому была возносящаяся их над страшной действительностью… спасительная ностальгия-мечта по «старой, доброй Германии». Где им так спокойно, так сытно, весело и вольно жилось. И защищая своё Германское отечество от русских, они ни на час не сомневались: ненавистный нацизм падет! И на его руинах снова поднимется из руин и пепла та самая «старая и добрая» страна. Всё в ней станет как было. Даже начнется всё сначала. Или — еще лучше — продолжится прерванная с приходом Гитлера замечательная жизнь...

И что самое удивительное, Бен, все они в мечтах своих будто бы забыли как жили и что делали в той «старой и доброй» Германии. А жили они так, и проделывали такое, что даже очень разборчивый на выражение вслух своих мыслей еврейский публицист-умница Хуго Бергман — а почитали его не одни евреи, но вся немецкая Германия — предупреждал о надвигающейся на евреев беде. Он писал профессору Карлу Штрумпфу: «Не будучи составной частью германской культуры, мы — евреи — просто-напросто присвоили себе результаты немецкого культурного прогресса. Потому наиболее активными антисемитами у нас в Германии становятся не только и не столько оголтелые фанатики-расисты, но и серьезные, добропорядочные немцы, прежде хорошо относившиеся к евреям. Они — люди консервативные — чтят свое прошлое. И противятся тому, чтобы евреи присваивали себе плоды этого прогресса. Все это “лишает сна” не одних немцев-юдофобов, но даже многих образованных евреев — участников “культурного штурма”». Позднее сионист Морис Гольдштейн еще раз напоминает своим соплеменникам, что стремительно нарастающие темпы захвата ими контроля над культурной жизнью Берлина и самой Германии — над прессой, театром, музыкальным миром немцев — означают, по существу, самозваную узурпацию контроля над духовной жизнью нации, которая никогда на это не давала евреям мандата! «Естественно, — пишет Гольдштейн, — такая ситуация для нас смертельно опасна. Ведь литература и искусство Великого Народа — неотъемлемая часть и сокровеннейшее выражение чувства родины, нации. Трепетно чтимых немцами исторических традиций — святыни их! И однажды (сообразив что их обирают!) они приступят… к их защите…Что значит это для евреев ты можешь представить?.. Нет?». Лессинг и Шолем смогли. А потому, пытаясь предотвратить непоправимое, Теодор Лессинг и Гершом Шолем во всеуслышанье осудили само «право» своих единоверцев «культурными штурмами» вламываться в немецкую душу. «Поймите, — предупредили они, — еврейская “любовь” к немцам безответна! Они никогда не принимали нас и не считали своими. Не было никакой встречи между нашей и германской культурами. Шел постоянный процесс нашего самоотречения, унизительной капитуляции, отказа от своей собственной еврейской культуры...»

Или ты всего этого не знал? Не слышал-не читал?

…Мировая война усугубила положение: под патриотические марши штурмисты и вовсе распоясались, перекинувшись с «культуры» на политику. И тут как черт из преисподней выскочил Троцкий! В марте 1917 года, перед отъездом из Нью-Йорка в Россию, вздыбленную Февралем, он оповещает мировую общественность: «...развитие революционной борьбы и создание революционного рабочего правительства России нанесет смертельный удар Гогенцоллерну, ибо даст могущественный толчок революционному движению германского пролетариата... Война, — вещает этот генератор смут и разбоев, — превратила Европу в пороховой погреб социальной революции. Русский пролетариат бросает теперь в этот пороховой склад зажженный факел! И если случится невероятное, — продолжает он, — если консервативная социал-патриотическая организация помешает немецкому пролетариату подняться против своих правящих классов, тогда, разумеется, русский рабочий класс... защитит революцию в Германии с оружием в руках. Революционное рабочее правительство в России будет вести борьбу против Гогенцоллернов, побуждая братский немецкий пролетариат подниматься против общего врага... И дело пойдет не о защите какого-то отечества, а о спасении революции (еврейской, по-видимому) в Германии и перенесении ее в следующую страну»…

…Об этом ты тоже «не осведомлен»?

…Ладно!.. Знаешь, Бен, ребенком ещё я сообразил, что у меня за дед! Даже отец — тебе не представить, как был он нетерпим к деду, зол даже на него за бабушкину судьбу — так вот, он по-своему, — по-мужски, — уважал его. Любил. И конечно же был горд его ролью в судьбе Финляндии… Гитлер во время одной из наших встреч сказал о дедушке… Я тебе рассказывал: после нашего знакомства в июне 1942 года мы не раз – практически до… его конца… — встречались… То ли сам я чем-то понравился ему (скромностью никогда не страдал). То ли – и это, скорей всего – после дедова юбилея перенёс он на меня, — его частицу, — возникшую в нём симпатию – теперь уже не на расстоянии — к моему старику? Но он иногда приглашал меня когда бывал на отдыхе… Тогда меня привозили к этому страшному для врагов Германии, а для меня очень предупредительному во всём и даже по родственному ласковому человеку… Совру если скажу, что это не было мне приятно... Приятно. И как ещё! Он был в эти наши часы, и дни даже, мягким, теплым и внимательным собеседником. Более того, я заметил что он... бывает нежен что ли, – не со мной одним, нет, — с теми кого уважал, кого любил. Особенно с теми, кого знал ещё в молодости. С непутевыми даже — по его словам. Он умел уважать и дружить!.. Любить – наверно — тоже.

…Так вот, он сказал как-то – слова его, их строй, я запомнил накрепко, хотя он прерывался — был чем-то взволнован и, показалось, торопился выговориться: «Твой дедушка необыкновенный, замечательный человек! Он сумел остаться мальчишкой даже после соприкосновения в Петрограде в 1917 году с большевистской мразью! А ведь такие «встречи» для человека европейского воспитания и христианской культуры ассоциируются с насильственным погружением в отвратительно воняющее кровавое гноище и даром не даются. Слабых ломают. Но сильных заряжают ещё более мощной энергией. Иногда наделяют истинными целями (совершают переоценку ценностей!). Возможно, даже подсказывают оптимальные пути их достижения. Иногда невероятные и фантастические… И тем не менее. Тем не менее…».

68. «Соприкосновения»

(Из «Поденных записок» балерины Гельцер).

«…В конце 1916 года с выдохшегося фронта, взяв краткосрочный отпуск, приехал (в Москву) Г. Остановился у меня по Рождественскому бульвару. Отдохнул. И мы вместе с бабушкой Анной Розой отправились на Николаевский вокзал. В Петрограде, прежде чем ехать в Финляндию, он решил повидать Императорскую семью. Офицер свиты, — на эту, тогда ещё высочайшую привилегию, — право он имел. Не упустил возможности им воспользоваться теперь. (…) Даже после войны навещал он в Дании Императрицу-мать. А у Великого князя Николая Николаевича, своего высшего командира, гостил в Париже подолгу. В день, когда Г. прибыл в Царское село, Император согласился принять только двух посетителей. Г. аудиенция дана была незамедлительно. Царская семья, – рассказал Г., – против всех его ожиданий жила довольно изолированной и, безусловно, очень скромной жизнью. Как только представлялась возможность оставить хотя бы на несколько дней Петроград она уезжала в Царское. Как я из московского бедлама на свою тихую дачу. Императрица выглядела усталой. Измождённой даже. Голова её поседела. (…) Царь был грустен, подавлен… Однажды Г. пожал лавры в Царском селе, когда живописно повествовал о своей азиатской экспедиции. Тогда выглядевший счастливым царь забыл о времени. И аудиенция продолжалась в три раза дольше положенного. Теперь Г. не решился повторить успех, не развеяв предварительно явно подавленного состояния хозяев. Но чем теперь можно было его развеять? В Питере мы обратили внимание на то, что народ, уставший от войны, несчастную Царскую чету критикует в открытую. И очень-очень нелицеприятно. Всё развалилось (…) Даже разменной монеты невозможно найти! На Николаевском вокзале нам рассказали, что от жестоких морозов замерзли котлы тысяч паровозов. И на станциях и на путях скопились десятки тысяч вагонов. Да что вагоны! В столичных булочных, и даже на вокзальных лотках, всегда ломившихся от обилия снеди, не было хлеба (Скажем так: непонятно для чего Солженицын, — который через год только под стол полез, — сегодня всех уверяет, что хлеба в Петрограде в марте 1917 было сколько угодно! В то время как коренные Петербуржцы – родичи мои, и мои родители, и Кутепов Александр Павлович и прабабка моя, — бывшие вместе с Катериной и Густавом в городе как раз в описываемом Записками времени — в канун и во всё время Февральской революции – не путать с октябрьским переворотом, — свидетельствуют об обратном. В.Д)…

28 февраля 1917 все мы, сестра Стаси Фанни с мужем, Бабушка и я с Г. уехали в Финляндию. В Гельсингфорсе нас встретила Софи (сестра Г.). Мы пробыли там две недели. Гостили и в Вилльнесе где в годы младенчества жил мой Тютти. 9 марта вернулись в Петроград. Так как нас было много, и разместиться всем у встречавших нас Розенбергов было неудобно, мы с Г. удрали. Сняли номер в «Европейской». 11 марта вечером смотрели балет в Мариинском. (…) уже не первый день в городе не спокойно. Стреляли повсюду! Предместье грабило магазины и лавки.

В театре были по абонементу друга Г. В ложе рядом с нашей оказался давнишний знакомый Г. – доверенный Бабушки Анны Розы государственный нотариус Хольм. Благообразный старичок. Г., всё ещё никак не расставшийся со своими уланскими «шуточками» спросил его, не согласится ли тот перевести свой годовой абонемент на него, Г., в случае, если он, Хольм, умрёт первым. У Хольма не было ни семьи ни родных, о чём Г. знал, естественно. У Хольма сперва «отвалилась челюсть». Когда «дошло», он вежливейшим образом согласился. Трагикомизм ситуации в том что Г. отправлялся на фронт где смерть ждала его на каждом шагу. Когда ночью вышли из театра подумали что город будто вымер. Трамваи, лихачи, авто исчезли. Невозможно было отыскать самого захудалого «Ваньку» (Извозчика). Старый приятель Г. по полку предложил в своём автомобиле довезти нас до гостиницы. Мчались под выстрелами с тротуаров и из подворотен. Мимо вооруженных постов на Большой морской и на Невском. В ресторане гостиницы столкнулись с другом Г., директором Компании Нобелей Эммануэлем. Человеком близким и мужу Стаси Фанни Залману Додину. Которому, после несчастья в Днепровских заводах младший Нобеле особо покровительствовал. По его предложению мужчины, чтобы хоть как-то прояснить положение в городе двинулись в находящийся рядом клуб, где постоянно полно было думцев. Но там никого не было. Швейцар сообщил, что сутки никто к ним не заходил. Пошли дальше.

Через несколько шагов их остановили вооруженные штатские, потребовавшие документы и тут же попытавшиеся обыскать. Поняв, что это грабители, Г. ударом ладони бросил одного на снег. Другого наотмашь ударил в лицо, заставив бежать. (…) Но тот обернувшись из револьвера выстрелил в Г… Не попал. Двое охранников Нобеле, задержавшихся далеко сзади, бросились вперёд. И стали стрелять в бежавшего… Не знаю куда тот делся. Г. за воротник, подняв лежавшего, приставил его к поручню магазинной витрин. Спросил: «Жив?». Тот промычал. (…) Мы отправились в контору Компании рядом. Узнали, что беспорядки уже охватили весь центр. Вернулись в гостиницу. Сообщив по телефону Розенбергам что «мы пока невредимы». Но «события» в Питере, я почувствовала, начали Г. доставать. У Достоевского как-то прочла: «В гостиную вошел пятидесятилетний старец». Но ведь и Г. пятьдесят скоро! И игры хамья с оружием на улицах ему не по возрасту.

Собственно революция (Заметила Катерина в «Записках»), началась на другой день. Сообщили что шесть резервных полков, из них один казачий, считавшийся абсолютно надёжным, перешли на сторону восставших. (…) Уже утром в городе произошли настоящие сражения. Прежде всех были захвачены тюрьмы и выпущены на свободу арестанты. Сразу взят и подожжен Арсенал и склады оружия. Тотчас началась форменная охота на жандармов, городовых и генералов! Схватив их, всех тут же на месте расстреливали! Повесили Военного коменданта Петрограда, пытавшегося навести хотя бы условный порядок в городе. (…) Жизнь Г. повисла на волоске! Успокаивать его не надо было. Он сам всех нас успокаивал. (…) Всё утро стоял у окна номера. Наблюдал с четвёртого этажа за беснующейся внизу толпой вооруженных солдат и штатских. И был кем-то замечен: на нём же – генеральский мундир! Толпа бросилась в гостиницу! Швейцар тоже кинулся вверх предупредить, показать дорогу на улицу чёрным ходом. Г. накинул на себя шубу, не имевшую знаков различия. Меня схватил в охапку. Прижал к себе, укутав необъятными полами. И успел, уходя, сказать ординарцу что позвонит… Как с ребёнком он прошел со мной той же дорогой. Вдоль Екатерининского канала в контору Нобеле. Эммануэль отослал сотрудника за «нестандартным» гражданским платьем для высоченного Г. в которое он переоделся. После чего в сопровождении Эммануэля с охранниками, агента французской кампании Эжена Бо и нескольких улан, мы направились на противоположную сторону Невы во дворец семьи Нобелей по Выборгской.

По пути не раз задерживались перед дотла сожженными зданиями полиции. Пока из одной из бесновавшихся толп не выкрикнули: — «Этот вот – переодетый офицер!». Нобелевские амбалы зарычали угрожающе. Выкрикнувший замолк. Мы направились дальше. (…) Пошли Марсовым полем. На полдороги нагнал какой-то солдат: «Один из вас — офицер!». Г. распахнувшись и спустив меня на снег, шагнул навстречу доносчику. Но амбалы опередили. (…) Г. был сам не свой! Он не мог терпеть хамства «победителей». Вскоре подумала, что надолго его «не хватит». И тогда (...) Что тогда будет, мне не дано знать, но он был вооружен. Но вооружены были все они! (…) Солдат не отставал. — Совершенно верно я офицер подтвердил француз, доставая свой военный паспорт. Он воевал на Западном фронте и лишь недавно вернулся на службу в Россию. Солдат отдал честь и удалился…

На мосту через Неву, некто, подойдя к Г., положил руку ему на плечо и велел проходившему мимо солдатскому патрулю проверить документы у задержанных им граждан. Бумаги француза были в порядке. Нобель сказал, что …его документы дома. А Г. объяснил, что только сегодня утром приехал из Финляндии и его бумаги в чемодане в камере хранения Финляндского вокзала. Начальник патруля (патруль человек шесть-семь вооруженных, серьёзный с таким лучше не связываться) не имел никакого желания ехать с Г. на вокзал. И всех нас отпустил… Мне показалось, что в этом эпизоде рычание Г. связано было не с самой внезапностью обидного для него, русского офицера, задержания солдатом. Но из-за неуставного поступка начальника патруля. Тоже наверно офицера… Хотя не дай Бог бывшему офицеру поступить по уставу!

Но ретивое, армейское, не оставляло Г. ни на минуту.

Дворец Нобеле располагался рядом с заводом. Г. задерживаться у него не хотел, узнав что в доме генерал, рабочие могут устроить беспорядки. И даже ловушку. (…) Стыд страха «разоблачения» ел Г. глаза и терзал душу. Он даже высказал абсолютно не свойственное ни характеру его ни ментальности: «Мою бы 12-ю (дивизию) или школу улан – навёл бы порядок в насилуемой столице!». На замечание Нобеле: — «Ты шутишь, Г.! Ничего бы ты не сделал!» Ответил серьёзно: « Это большевистское быдло хорошо знаю. Не задумываясь, развешал бы ее по фонарям!»…

Он не блефовал: быдло развешал! Не по Петербургским – по финляндским фонарям.

Поздним морозным вечером в кромешной тьме, когда человека от зверя было не отличить, мы перебрались к жившему поблизости знакомому Г. финляндцу Селину, где в прихожей столкнулись с зятем Г. Микаэлем Гриппенбергом, только что прибывшем из Хельсингфорса. Вскоре явился и хозяин, в обществе отставного генерала Лоде, который тоже приехал из Финляндии, но чуть раньше, и жил у Селина…Столпотворение, характерное тогда во всех семьях возбуждённой смутой столицы…

Во вторник 13 марта в квартиру с проверкой явился солдатский патруль – солдаты утверждали, что «здесь проживает генерал!» — охота на генералов была в разгаре… Селин не стал отрицать, сказав, что это – отставной генерал Лоде. Солдаты начали обыскивать квартиру. Г. в халате сидел на низенькой козетке в прихожей и разговаривал по телефону, пытаясь связаться с ординарцем, оставшимся в гостинице. Солдаты заметили, что он в сапогах, на которых видны следы от шпор. Г. объяснил, что он из Финляндии и до смерти рад, что ему вообще посчастливилось – в такой мороз — достать пару сапог. Солдаты посочувствовали и ушли...

От Селина, вообще из заводского района, поздней ночью вывел нас в центр Петрограда Эмиль, сводный брат Эммануила Нобеле. Здесь повсюду горели костры. Возле которых грелись люди. Разъезжали по улицам и крутились вокруг площадей украшенные красными флагами грузовые автомобили, набитые солдатами, штатскими, громко поющими (орущими) и сквернословящими уличными женщинами. Низкое небо отсвечивало заревами пожаров. Раздирающе трещали выстрелы. Ухали взрывы…Ужас!

Утром следующего дня Г. всё-таки сумел связаться со своим ординарцем, который приехал за нами на автомобиле и отвёз в гостиницу. В гостиницу был уже назначен военный комендант, имевший в своём распоряжение отделение вооруженных солдат, призванных защищать постояльцев от посторонних громил. Кроме того комендант имел право выписывать удостоверения личности, служившие и в качестве уличных пропусков при патрульных проверках и даже при облавах (…) Революция полным ходом наводила порядок!

Ординарцу удалось получить для нас пропуск для отъезда в Москву и двухместное купе в спальном вагоне поезда, отправлявшегося тем же вечером 14 марта…

Приехав на следующий день в Первопрестольную, и разместившись у меня по Рождественскому бульвару, мы стали свидетелями начала революционных событий и в моём городе, в котором вскоре потянутся бесконечные демонстрации и запестреют красные флаги. Одно из впечатляющих революционных шествий мы наблюдали сидя на каких-то ящиках у цоколя возле входа в здание Брестского вокзала. Демонстрация двигалась по той же самой Тверской улице, что и коронационная процессия Императора Николая II двадцать один год назад. Но в противоположном направлении – теперь в сторону от центра. От Кремля. Действо впечатляющее, заставлявшее молоточками биться сердце. (…) Что есть светлого у меня, у ещё нестарой женщины, живущей сценическими, а потому виртуальными драмами и трагедиями? Только драма трагического отсутствия единственного мальчика-сына, Бог знает, что переживающего сейчас в кровоточащей Европе? Трагедия постоянно живущего войною и постоянно же возвращающегося на войну ещё одного родного человека, Г.?

Увиденное на Тверской у вокзала сегодня, — для меня, лишенной каких бы то ни было человеческих радостей, — это не Обычный Март, не Обычная Весна, не Обычные Надежды! Но Счастье Необычайное!..

…Кто бросит в меня камень?

Для Г. (…) Для него это крушение построенного им с необычайным трудом и тщаньем его мира. Разлом раз на всегда принятой им конструкции и формы существования. Этого её праздника, она знает, он не примет никогда. Что ж будет дальше?

В этот же день мы узнали об отречении Императора в пользу своего брата Михаила, близкого нашего друга. Человека решительного. Это вселило в Г. некоторые надежды. Однако через два дня Михаил тоже объявил о своём отречении. (…) Мы всё ещё в Москве. Возмущённый несостоятельностью друга, захандрив и даже поссорившись со мной, Г. ушел в себя. Молчал (…) Я навзрыд расплакалась… Издерганные и предельно уставшие мы уснули. Проспали около двух часов. Успокоившись, старики, — старики уже, — Он и я решили пока не расставаться. Встретились с Елизаветой (сестрой, Москвиной. В.Д.). И с домочадцами в ресторане Петровского парка «ЯРЕ» пообедали. Уехали на вокзал. Сели в поезд (…).

В Киеве, в следующем городе на пути моего Г. к фронту, бушевала революция. На шее статуи Столыпина, убитого царского премьер министра, болтался красный галстук… Мы ехали по гребню штормовой революционной волны… Император, отрекшись 15 марта от престола от своего имени и от имени несчастного сына, передал власть Временному правительству и будущему Учредительному собранию. В его задачу входило принятие конституции. Следовательно, для сторонников царя новое буржуазное правительство, назначенное думой, было вполне законным. Однако Г. не умел мыслить подобными категориями. Современные идеи его не воодушевляли и ни сколько не трогали. Он не хотел иметь о них никакого представления и не желал в них вникать. Он был апологетом дня вчерашнего. Считал, что его долг оставаться верным присяге, принесенной им Царю, пусть отрекшемуся в силу необратимых обстоятельств. Не сомневаюсь, что отречение суверена именно «в силу обстоятельств» в глазах Г. было фактором смягчающим, если не оправдывавшим полностью малодушный поступок Николая…»

(Из «Подённых записок Екатерины Васильевны Гельцер, артистки балета Большого театра». Ч.4. Стр. 476-488. 1917 г. Москва. Собственность Карла Густава-младшего. 1957 г. Ресифа. Бразилия. В 1958-61гг с «Записками», — с разрешения Е.В. Гельцер — ознакомлены были официальные биографы маршала Маннергейма. В.Д.).

69. «УРОКИ ОКТЯБРЯ»

«…Когда-то, уход отца из дома привёл к развалу семьи и смерти самого дорогого человека — матери. К тому, что детей разбросало в разные стороны. К бедности. Если точно – к нищете и зыбкости существования. Сейчас происходило то же самое. Были подорваны надёжнейшие основы жизни. Очевидно катастрофа, случившаяся в детстве, не прошла для Маннергейма бесследно, потому-то он с самого начала и занял такую резко отрицательную и агрессивную позицию по отношению к революции» (Вейно Мэри. «КАРЛ ГУСТАВ МАННЕРГЕЙМ. МАРШАЛ ФИНЛЯНДИИ». Осло. 1974.).

Из Дневника Мартина Франка.

«29 марта Маннергейм был в своём штабе. Армия присягнула Временному правительству.

Это глубоко возмутило офицеров и солдат. Петербургский гарнизон, нарушив присягу, привёл к власти правительство, которое теперь тоже требовало от них присяги. Это ошибка! – писал Маннергейм – Такое правительство не имеет на это права. Сегодня оно сидит у власти, а завтра будет сметено охлосом, спровоцированным бессовестными мошенниками-интересантами. Правительство-однодневка не полномочно привязывать к себе людей на длительный период… Через восемь лет, денщик и верный друг Маннергейма Павел Петрович Карпатьев, положит на стол Маннергейма тонкую брошюрку в обложке из плотной желтой обёрточной бумаги: «Л.ТРОЦКИЙ. «1917. Уроки октября». (Кисловодск.15 сентября 1924 г.). В ней автор, — ничуть не стесняясь, — победно сообщит облапошенному человечеству как… тот самый охлос, спровоцированный и возглавленный бессовестным мошенником-интересантом — Троцким — смёл Правительство-однодневку и установил криминальную диктатуру «пролетариата»!

…Сразу же по прибытии на фронт Маннергейм связался с командующим русскими войсками в Румынии генералом Захаровым и призвал его возглавить движение сопротивления. По мнению генерала, время ещё не созрело. Прошла неделя или две, Маннергейм, в одном из писем: людей превратили в безвольных кукол, предоставили на милость судьбы, и поэтому их бросает из стороны в сторону. Он начинает сомневаться, что обещанное гражданам царство свободы, справедливости и равенства когда-нибудь будет построено. Всё изменилось. Даже люди. Сам Маннергейм присяги правительству не принёс. Однако, в мае ему, — «выдающемуся полководцу», — присвоен был чин генерал-лейтенанта – приказом, со старшинством с 1915 года (Утверждение состоялось в июне). С назначением командиром 6-го кавалерийского корпуса. Корпус Маннергейма не участвовал в большом летнем наступлении. Отдыхал. И командир его получил возможность оглядеться. И даже осмотреть многочисленные немецкие колонии вокруг. Их прекрасные дома. Чистые улицы. И мощные, увитые плюющем и покрытые цветами, стены-ограды… В июле 1917 года 12-ю дивизию его корпуса, которая, — как и её бывший командир, — надёжнее других убереглась от развращающей большевистской заразы, направили в Одессу навести порядок. Дивизия выполнила приказ самым надёжным и простым способом – первою же ночью уничтожила все городские винные склады. Даже вожделенное в кругах местных интеллигентов-налётчиков и литературных кальсонеров французское шампанское, — особо ценимое выходящими в люди швондерами, — пенистыми реками растекалось по улицам и переулкам будущего бессмертного «Черноморска». («Кальсонеры» и «Швондеры» — понятия, внесенные в Россию не «Собачьим сердцем» Михаила Булгакова, а ещё в 1909-1916 гг. знаменитыми записками-распоряжениями: «милай-дорогой!» Григория Распутина. К.Холин, В.Васьковский. «Секреты Санкт-Петербургского старца». Лейпциг.1929). «Лакать из винных рек позволялось только лёжа и «без тары в руках» – по таре стреляли! Только известным ценителям прекрасного, разрешалось выносить по три бутылки «на рыло». Пустых, естественно. Порядок был наведен!

Маннергейм навестил командующего армией генерала Лавра Георгиевича Корнилова. Однокашника по Академии. Консультанта его Восточного Похода. Товарища. Друга. Тот, — вспомнив пролетарское своё происхождение, — как раз занят был совершенно не идущим ему «делом»: держал пламенную речь перед солдатами о необходимости дисциплины. А в конце поклонился им и сказал:

— Всё теперь зависит от Вас, братцы. В Ваших руках власть! («Твою мать! — только и нашелся произнести Густав. — И это Корнилов!»... И это после того когда, — недавно совсем одна из дивизий Маннергейма отказалась на учениях спуститься в окопы, — он приказал артиллерии открыть по ней огонь на поражение!.. Хватило двух снарядов, чтобы солдаты всё поняли и приказ выполнили. — Объяснил, в чьих руках власть.

70. Развал

Российским офицерам больше нечего было делать в армии (Маннергейм констатировал это задолго до появления сокрушившего империю «Приказа № 1 Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов», поставившего жирный крест на российской армии и на всей «славной» русской истории). Но в войсках Маннергейма дисциплина по-прежнему соблюдалась. День его 50-летия, 4 июня 1917 года, корпус отметил парадом и традиционными празднествами. В том числе скромным пиршеством для всех нижних чинов и офицеров. На котором большой мастер по устройству подобных торжеств штабс-капитан Иван Петрович Шаблыкин, полный Георгиевский кавалер, — сын давно покойного старшины по хозяйственной части знаменитого Английского клуба, что на Тверской в Москве, и тоже гурман великий, — повторял растроганной Екатерине Васильевне отцовское: — «И за сими столами, как во фронтовых штабах, Сезон блюсти надо, чтобы было всё в своё время. Когда устрицы флексбургские, когда остендские, когда крымские… Когда лососина, когда сёмга… И знаменитое фирменное: мартовский белорыбий балычок со свежими огурчиками разве ж в августе подашь?»… Однако, в то же время здесь, — на фоне этакой лукулловой пасторали, — вызревал заговор. Однажды, когда Маннергейм обедал со своим штабом, ему принесли послание. Он вышел из-за стола – встретиться тайно с Врангелем и Крымовым, единомышленниками. На этой встрече обсуждался план похода на Петербург для восстановления там порядка. Но известные Армии отвагой и неприятием поразившей державу социалистической скверны мужественные русские генералы Крымов и Врангель (Пётр Николаевич — с петербургского младенчества друг-приятель Маннергейма) «пришли к выводу, что задуманное невыполнимо, так как…транспорт и связь находились целиком в руках революционеров… (И снова Маннергеймово: «Вашу мать!» — Брошюрку Троцкого в желтой обложке свои карпатьевы на их столы ещё не клали. А то, генерал-лейтенант, финский швед, — или наоборот, — мог бы спросить их: а как же пятью месяцами позднее в том же самом Петрограде навёл порядок рядовой, не обученный белобилетник еврей? Там транспорт и связь, по прежнему, находились целиком в руках всё тех же «революционеров» Керенского?).

…Стыдно, господа, мог бы сказать Маннергейм. Стыдно!.. Не к ночи будь сказано… Но и «отказ — и их тоже, и их тоже! – «позволить уже выделенному Лениным из состава России Княжеству Финляндскому» выделиться из состава России взамен совместного с финнами участия в оккупации Санкт Петербурга для наведения всё того же порядка, то вилами по воде писаный предлог уйти от решения судьбоносной задачи спасения державы. Проще, от ответственности… Но нет худа без добра: вскоре молодая резвая лошадь Маннергейма поскользнулась в галопе и упала, споткнувшись, в промоину. Седок отлетел в сторону и так сильно повредил ногу, что «ему был приписан постельный режим месяца на два». Катерина Васильевна бросилась к Густаву. И Маннергейм получил разрешение уехать в Одессу лечить ногу. 25 сентября, — в день приезда Екатерины Васильевны, сломавшей подписанные ею контракты с дирекциями Большого и Мариинки — в штаб 8-й армии пришла телеграмма: его переводили в резерв, в Одесский военный округ, поскольку «он не сумел приспособиться к существующим порядкам». Маннергейм был обижен и оскорблён. Катя сумела его успокоить. И всё же… Одному из подчинённых он писал, что «Мне предложили две возможности: отказаться от должности или восстановить своё доброе имя.» Последнее означало, что он должен завоевать доверие новой власти, а это в глазах Маннергейма было бы как раз полной потерей доброго имени. И вновь Катерина Васильевна привела его в состояние покоя – она умела это! Два месяца – последних в их жизни два счастливых месяца – провели любовники вместе. Это было время почти ничем не нарушаемого тихого именно семейного бытия.

71. Русский офицер

Из Дневника Мартина Франка. (Продолжение).

«Когда большевики в начале ноября по новому стилю захватили власть в Петрограде, Маннергейм немедленно собрал знакомых офицеров и призвал их начать борьбу. Но все эти записные «заединщики» и певцы монархии были словно в параличе, откровенно дрожа от страха перед подступающими событиями…

Барон и Екатерина Васильевна пробыли в Одессе до 3 декабря. Жили в удобной и уютной гостинице «Лондон» (Не в ней ли впоследствии разместится бессмертный ильфовско-петровский «Геркулес»? В.Д.). В гостиничном ресторане барон заказал «обыденный» ужин – холодную белугу с хреном, икры, две тарелки ракового супа, селянку из почек с расстегаями, и жареного поросёнка с гурьевской кашею. Приказав полить его за десять минут до готовности на противне водкой (что б хрустела корочка!). И для Екатерины Васильевны, придерживавшейся профессиональной диеты, любимую ею холодную телятину… Грустный заказ – ибо тоже в последний раз… Счёт, никогда не показывая ему, храню как самую дорогую реликвию… Из-за забастовки портных они не смогли сшить генералу цивильного платья, а поскольку сапожники тоже бастовали, ему пришлось остаться в сапогах – ситуация в те времена чреватейшая! Зато Екатерина Васильевна раздобыла для него, модные по одесским представлениям, галстук и шляпу! Носить готовую одежду, не говоря уже о том, чтобы купить что-то с чужого плеча, для барона было делом немыслимым. Кроме того, его рост и размер…

Отъезд откладывался – они ждали окончания забастовок. Ожидание оказалось напрасным: ему пришлось ехать в своём опасном генеральском мундире. По их первоначальному плану отъезд в Финляндию, – именно туда задумали они уехать, поезда шли на Петроград, минуя Москву, – намечен был на 10 ноября. По его расчётам, приехав в Гельсингфорс он сумеет раствориться в толпе… Детское совершенно представление.. Но, судя по всему, то же удалось ему уже в Петрограде.

Нога практически зажила. Другое дело, травма послужила Маннергейму хорошим предлогом, чтобы достать разрешение на выезд в столицу: «ему требуется лечение, которое возможно только у тамошних специалистов». Он получил разрешение и для Катерины Васильевны, для Павла Петровича Карпатьева и для меня. Нанёс прощальный визит в штаб своего армейского корпуса. А в последний вечер Ахтырский гусарский полк устроил в их с Гельцер честь торжественный обед. С забытыми было закусочными столами, за которыми, — как встарь «под селёдочку», под «парную белужью икорочку» и под «греночки с мозгами», — сослуживцы чинно пили и закусывали в последний раз. Между тем, Маннергейм собрал вокруг себя и Катерины Васильевны небольшой круг, прежде всего, деловых знакомых. Им лично отобранных, которые хотели уехать вместе с ними. В него входили две сестры милосердия-англичанки из Британского Красного Креста; английский морской медик-адъюнкт; три гражданских врача с женами, из Румынии; подъесаул Карпатьев и я (автор «Записок» Мартин Франк, финский доброволец, молодой человек, взятый Маннергеймом под свою опеку). Кроме того, с нами ехало семеро казаков-пластунов из команды Штаба 6-го кавалерийского корпуса, постоянно на фронте «опекавших» и сопровождавших своего командира. Организация «Круг» была актом разумной предусмотрительности Маннергейма. Одни необходимы были пожилым путешественникам на сложном и непредсказуемом пути, который часто растягивался на недели и месяцы, прерывался часто, и даже менялся кардинально. Другие нужны были как надёжная охрана от «случайностей»: Украина полнилась бандами всех цветов, и куда как более вороватыми и жестокими «освободителями крестьян» всех мастей. В Красном Кресте города Маннергейм раздобыл в собственное пользование целиком спальный вагон, снабженный отчётливыми эмблемами. 3 декабря «круг» двинулся в путь. Во время этой поездки жизнь Маннергейма, Катерины и их спутников отдана была — как никогда — на волю случая. Но он — хозяин случаев: его рослая, внушительная фигура, холодное бесстрашие и умение владеть собой, авторитет, который он излучал, производили впечатление на незнакомых ему солдат. Он был аристократ и не пытался этого скрывать, что забавно проявилось по прибытии в Петербург. Как офицеру, ему не пристало что-то нести в руках, тем более, когда с ним была роскошная и известная Петербургу женщина. Знакомая в лицо не только столичным театралам или по фотографиям в «НИВЕ» и, несмотря на скромнейший антураж, вызывавшая всеобщее внимание. Приехавших с ними, они – всех – пропустили вперёд. Поэтому Маннергейм, оставшись с Екатериной Васильевной, стал искать носильщиков. Их не было: отныне никто не должен никому служить: все — сами хозяева жизни! Сами баре. При царе служили буржуям, которых теперь гоняют по улицам как бездомных псов. Пролетарии же шестерить друг другу не станут! Как воры. Как воры в законе. (К слову: попытки присвоить достопамятному Генриху Ягоде авторство создания института этой почётной и в наше время престижной категории «социально близких товарищей», «воров в законе», не корректны. Звание это родилось полустолетием прежде. Ещё при легендарном Фёдоре Фёдоровиче Булычёве 2-м, в знаменитом дознавателями-ассами Нижегородском сыске. И, — после досадного антракта на Февральские, Октябрьские и «Гражданскую» разборки, — в самом конце 20-х – в начале 30-х годов вновь стало тиражироваться. Но уже в спец. изоляторах штрафных зон и особых подкомандировок огромного Ухта-Печорского лагеря при «легендарном» Медведе. Но теперь уже не для «надобностей» сыска. А в качестве комиссаров организуемых Ягодою «фаланг besonder Abteilungs (штурмовиков)». Слепка, или же предтечи штурмовых отрядов СА Эрнста Рема. Признаемся: социалисты Сталина и Гитлера многому друг друга успели научить. Многое успели друг у друга перенять. В.Д.)

72. Этапы инкарнации

Между тем, вокзал был битком набит бездельничавшими солдатами. Маннергейм, увидел генералов, которые сами тащили чемоданы и связки вещей. Узнал многих – стариков уже и заслуженных. В его глазах было это окончательным падением… И он нашел солдат, с радостью согласившихся за деньги поднести их багаж…

…Очередной инцидент на одной из станций.

…Личный вагон Маннергейма раздражает солдат, штатских и особенно комиссарствующих швондеров. И его вагон – новый совершенно, будто только с завода — объявляют непригодным и отказываются прицепить к составу. Маннергейм не сдаётся. В это время в вагон врывается толпа орущих и горящих р-революционным рвением военных явно местечковой выделки. С десяток их вцепляется в него истерично, но с явным намерением вытащить на перрон. Расстрел беззащитных офицеров на станциях после ноября — явление рутинное. Норма почти… Маннергейм не шевелит и пальцем чтобы «защитится» или ответить зачинщику «ладонью», как он умел. Пластуны до времени не возникают: их дело – в случае необходимости — защитить женщин и врачей. Кивни он им, гориллоидам, — вооруженным под бурками автоматическими пистолетами, лимонками и японскими ножами, — тогда — резня! Она не раз вызревала, когда «революционеры» проявляли излишнее рвение… Обходилось, однако: внезапное явление обветренных молчаливых лиц амбалов за раздвигаемыми дверьми крайних купе, вносило успокоение. Карпатьев – у него «пост номер1» — он в купе рядом с купе Екатерины Васильевны, объединённых туалетом… И Маннергейм приказывает мне: «Очистить вагон!». Страшно было – не рассказать! Ноги – в мурашках… А команда отдана!.. Не знаю, как всё смотрелось со стороны… Но, словно не видя и не слыша вооруженной винтовками и гранатами толпы, заполнившей коридор вагона, выхватываю из ножен саблю. И во всю глотку ору, приказывая солдатам, давно переставшим слушаться чьих бы то ни было приказов вообще: — «Освободи-ить ваго-он!!!.. ». В этой ситуации я наверняка действовал рефлекторно. Не представляя, конечно же, результатов своего вмешательство в событие. Но… в тот же момент состав дёргает. Вагон, качнувшись, трогается. Дверные створы взвизгивают, раскрываясь. Из дверных проёмов купе в коридор разом просовываются вздёрнутые левые плечи мохнатых бурок… И через каких-то несколько мгновений коридор, сам вагон, — будто из брандспойта промытые, — чисты…Действуй Маннергейм сам – генерал! — смерти не избежать никому: уходящий перрон заполнен солдатами, взвинченными митингом и видом высокого чина…

И так, — или иначе в чём-то, — каждый день, каждая ночь пути… И всё — по бедной голове Маннергейма!

Было такое, когда всех спасало явление лица Екатерины Васильевны – её узнавали! Было, когда спасал отработанный ею жест: рывок к длинной кожаной трубке-пеналу! …Как заправский фокусник сматывает она с верха выскользнувшей из него плотной скрутки очередную афишу спектакля одного из её балетов. Афишу любую — немецкую, английскую, французскую, испанскую…Русскую тоже. Но все — с её огромным цветным изображением. И беснующаяся рычащая толпа разом отступает. Успокаивается. Замолкает. И — никаких больше поползновений на попытку схватить кого-то из нас… На попытку грабежа, не дай бог. На попытку просто нахамить. Даже на незлобивое зубоскальство…

…Кто-то из нас догадался развесить на липучке-мухоловке несколько афиш в коридоре у купе – оказалось кстати!.. И всё же, всё же… Не единожды одна только спорая профессиональная «работа» пластунов тотчас восстанавливала, было взорванное провокаторами, статус-кво. Правду сказать: не они, — наши защитники, — не видела бы своего спасителя Финляндия. И нас всех…

73. Мифы и реалии

В столице Маннергейм и Гельцер поселились в знакомой им гостинице «Европейская». Получив в стат-секретариате Финляндии справку о финляндском гражданстве, барон отправил её вместе с рапортом об отставке в Генеральный штаб. В рапорте он просил вычеркнуть его из армейских списков. Поскольку Финляндия стала теперь независимой, ему невозможно (не уставно) числиться в реестрах русской армии.

В тот же вечер на Московском вокзале Густав проводил Катерину домой. В первопрестольную».

Сутки, проспорив, — а Екатерина Васильевна и проплакав, — любовники решили: Густав должен освоится в Финляндии у себя, и вызвать её. А там будет видно. Несмотря на мотивированные сомнения очень убедительного в эти дни Густава, Катерина уверена была, что никто не помешает ей к нему поехать. Не говоря уже о том чтобы встретиться с ним. Не помешает никто увидеть сына. Тем более, домой привезти его в Москву, где мальчик родился. Где его родина… Где ей, простой русской женщине, представить что отныне эту самую родину её мальчика, и её тоже, скогтили звери… Да что – она! Десятки миллионов россиян представить ещё не могли такого…

…Пока же у неё масса дел! Главные: нужно разрешить проблемы с прерванными и новыми контрактами. Нужно списаться с антрепренёрами, в очереди к ней стоявшими. Решить, как поступить с сонмом зависимых от неё театральных служащих, без части которых ей не обойтись. А значительной, части которых без неё не прожить. Что будет с ними?…Надо распорядиться Малой Третьяковкой — передать её в руки заинтересованные, чистые. Галерея — это вопрос-вопросов! Да и вообще… как жить она будет вдали от своих картин? От её библиотеки? Вдали от множества других дорогих «мелочей»… «Господи! Мой бог! – причитала вслух! Да в них ли дело… Как жить буду без Подмосковья, без России? Без братьев, без сестры и её детей?.. Ладно, пусть сам её Тутти решит свои дела. И тогда разрешатся мои…»

…Уставшая, наволновавшаяся до сердечных болей, — с такими вот мыслями Катерина засыпала в уюте затемнённом купе под успокаивающий глухой перестук колёс и плавное покачивание вагона… Но она была ещё с Густавом. Они договорились обо всём. Она была ещё спокойна и счастлива… Она успела, засыпая, увидеть себя маленькой девочкою в каком-то — то ли парке, то ли в лесу… В лесу наверно… Золотой лес беззвучно шумел. Лес плыл в солнце, как на левитановых волшебных полотнах… Туманчики-туманы поднимались, окутывая светлые стволы… Что будет, впереди – могла ли она знать?… Создатель, сотворив, одарил нас величайшим благом – жизнью. И лишил права в неё заглядывать… повторяла и повторяла она это страшное откровение…

Из Дневника Мартина Франка. (Продолжение)

«…Генштаб на первый рапорт не ответил. Уже из Финляндии Маннергейм написал начальнику Главного штаба: «Ввиду признания независимости Финляндии считаю долгом своим, как финляндский подданный, просить распоряжения Вашего об увольнении меня в отставку. (РГВИА.Ф.409.Оп.1. Д.178522.Л.1. Дата и место написания рапорта: 1 января 1918 г., Гельсингфорс. В.Д.) Паспорта статс-секретариат выдать ему не мог. Разрешение на выезд выдавалось каким-то фискальным ведомством большевиков. Они уже держали под контролем движение через границы. Маннергейм сумел раздобыть в стат-секретариате только бумагу, которая удостоверяла, что он – гражданин Финляндии, направляющийся на родину. Единственным удостоверением личности у него было командировочное предписание из Одессы в Петербург. Генеральный штаб не имел полномочий ему помогать. У большевиков он и сам отказывался что-то просить. Не хотел иметь с ними никакого дела. Патрульные солдаты на Финляндском вокзале, которым Маннергейм предъявил своё командировочное удостоверение, оказались ингерманландцами, не умевшими читать по-русски. Маннергейм пояснив, что он финляндец, объяснил ситуацию. Говорил он по-фински. Хотя практически не владел этим языком, если не считать нескольких слов, говорившихся с ужасающим произношением. Родным языком его был шведский. Абсурдность положения трудно себе представить. Единственно, в чём нуждался Маннергейм, так это в капельке везения. И удача не подвела его и на этот раз, как не подводила в течение всей русской революции».

«…Для хорошего солдата везение – естественная необходимость». (Поспрошайте-ка у гашековского бравого солдата Иозефа Швейка». Такова была, — задолго, и много лет спустя по знакомству с ним у Гашека, — железная философия Маннергейма. Как, впрочем, и Швейка тоже. Неспроста оба они самые популярные солдаты на земле! Как, впрочем, и самые любимые. Каждый по-своему – но самые, самые!.. ).

«Попутчиком Маннергейма оказался Хуго Баккманссон, случайно встреченный им на вокзале. По дороге к паспортному контролю им пришлось пройти через станционный зал, заполненный до отказа местными швондерами, каждый из которых – узнай, кто такой проходящий мимо него высокий человек – загрыз бы Маннергейма живьём. О! Они все чуяли, что, и он живьём будет грызть их. Но в лицо его ещё не знали. Узна-ают, когда время придёт! По свидетельству Баккманссона, одетого, очевидно, в военную форму, они говорили по-русски, чтобы все думали, будто он русский офицер.

74. Врата истории

Маннергейм сел в поезд и уехал в Гельсингфорс, прямиком в историю Финляндии и мира. Когда он сошел на перрон Гельсингфорского вокзала, история началась.

P.S.

Маннергейм, должно быть, испытывал немалые психологические трудности, акклиматизируясь в Финляндии. У него не хватало знаний страны и народа. Офицерский мундир царской армии, который благодаря своей изысканной простоте был одним из самых элегантных парадных мундиров в мире (не считая парадной формы гвардейцев), приучил его к истинной простоте, без мишуры. Маннергейм предпочитал неброскую элегантность и чистоту линий, хотя в 30-х годах, золотом ХХ-м веке всяческих мундиров, тоже не избежал временного пристрастия к опереточной мишуре (Что видно по его парадным – для сейма, но не для присутственных мест – портретам). Тем не менее, мужицкая грубость и удаль ему были чужды. Он не мог хорошо себя чувствовать в роли, требовавшей этих качеств, поэтому весьма скоро её отбросил. Но в ставке крестьянский образ был, наверное, по оценке Маннергейма, единственной возможностью вызвать нужную реакцию масс. Незнание им финского языка, русский денщик, портрет Царя и фото никому из посторонних не известной лыжницы под горностаевым палантином в заснеженном еловом лесу на его письменном столе, вызывали интерес. Недоумение. И, естественно, подозрения в том, что он – всё ещё русский офицер…

Русские эмигранты вновь смогли убедиться, что у него два лица – с одной стороны, друга Российской империи, с другой – национального деятеля, твёрдо отстаивающего интересы Финляндии. Практически все белые генералы в России были старинными его знакомыми. Теперь они один за другим, и все сообща с оружием в руках, поднимались на борьбу с ленинским правительством. Гетман Директории генерал лейтенант Павел Петрович Скоропадский, вождь Украины (потомок Ивана Илларионовича Скоропадского, «рекомендованного» Петром Великим и избранного гетманом Украины 1708-1722 годов; как мы помним, вдвоём они возглавляли последнюю коронационную процессию империи 1894 года). Генерала Каледина, руководителя казачьего восстания, Маннергейм сменил на посту командира 12-й дивизии. Генерал Краснов (в последствии, известный писатель, до своего конца сражавшийся с большевистской армией во второй мировой войне и в конце её зверски, — рояльной струною, — зарезанный Сталиным) — занявший командирский пост той же дивизии после Маннергейма — находился у него в подчинении, когда тот стал командующим армейским корпусом. С Деникиным Маннергейма свела судьба на фронте в 1916 году, где они командовали соседними дивизиями. Адмирал Колчак (который шестью годами был младше Маннергейма) вообще товарищ и сподвижник детских петербургских лет его ближайших друзей. Корнилов, – коллега Маннергейма по Генеральному штабу, — он был генератором и главнейшим вдохновителем его знаменитейшей разведывательной экспедиции в глубинный Китай…

Пройдёт немного времени, и все эти исторические фигуры и фигуранты кровавого спектакля уйдут со сцены. Кто – в мир иной. Кто — в безвестность. Маннергейм останется в избирательной благодарной исторической памяти счастливо продолжившим войну с лютым врагом России. Солдатом останется, поднявшим оброненное Белой Гвардией знамя борьбы с большевистской бесовщиной. Останется россиянином – да, именно россиянином — с честью понёсшим знамя это Святое дальше. И побеждавшим все три с половиною десятка лет, отмеренных ему для того провидением…».

(Из «Дневника добровольца». Мартин Франк. 1917. Блокн.14.С.33-39. Подарок Карлу Густаву Эмилю-мл. 1977. Ресифа).

75. Альпийские немцы

«Соприкосновения с пакостной большевистской субстанцией непереносимы вообще, — говорил мне Гитлер. — Тем более, опасны они в момент обостряющей все мыслимые чувства национальной катастрофы. В случае с Россией оно навсегда озлобило большинство офицеров – товарищей его (Маннергейма) по их армии. Состарило их. И лишь только мальчишество его – вечный мальчишка в нём — сохранило его могучую психику. А она, в свою очередь, стала основою необоримой силы, о которую разбились все посягательства его могущественных врагов. Скажу тебе так даже: Из государственных мужей, с которыми знаком, он один в действительности — именно государственный муж! Потому легко и свободно делает свое дело. Живёт свободно. И времени у него хватает на все.

Я пристально приглядываюсь к нему вот уже двадцать лет, — говорил он. — И приглядываюсь-то, — грешно говорить, — с завистью! И все время уверяю себя: этот могучий и великий человек поздно родился. Ему нужно было жить в эпоху прекрасных дам и рыцарей “без страха и упрека”… В мире великих и могучих героев опер Вагнера».

Вот, Бен, таким виделся мой дед этому удивительному человеку. Не знаю, понимал ли, догадывался ли он, что причины нечеловеческой стойкости и упорства деда кроются именно в видениях картинок времен ваших переворотов. В особенности, переданных ему твоей мамой дичайших сцен подавления большевистским зверьём восстания в Кронштадте 1921 года, свидетелем которых оказалась. Но, полагаю, достаточно своими глазами увиденного им самим, и на собственной шкуре испытанного в конце 1917-го. Когда воочию, убедился, как ведёт себя натравленная на народ комиссарской сволочью, — и на таких как сам он — на русских офицеров, — спущенная с цепи озверевшая чернь. Потому вернувшись к себе в Финляндию, тотчас встал на их пути. Неколебимо встал. Встал насмерть!.. И в драматической ситуации этой, в этой смертельной схватке – могло ли, способно ли было состарить такого человека столкновение с взбесившейся от власти комиссарщиной?! Конечно нет! Оно его мобилизовало – сильного человека. Вернуло молодость. Закалило. Вернуло в строй…

...Иногда меня приглашали к нему (к Гитлеру). И Баур прилетал за мною в Мюнхен или в Лозанну, к отцу. Потом (обязательное выражение Баура) «мы совершали посадку» на ВПП у Бергхофа на Оберзальцберге. Эти места Гитлер любил. Там отдыхал… В ледяной звенящей тишине ослепительных скальных ландшафтов, покрытых вечным голубоватым льдом и мазками только что выпавших иссиня белых снегов, он воскресал после понятных в его положении тревог. А я — от щемящего, изнуряющего беспокойства в палате у постели папы. В особенности, после добивавших меня не очень искренних диалогов с милейшими врачами за её стенами. Я оживал там от собственных нескончаемых житейских неурядиц, которые стремительно множились и накапливались. И… вспоминал, вспоминал… И, — раз от раза, будто проснувшись, — прозревал… И вновь и вновь убеждался, что… передо мною и мои тоже любимые Альпы! И их тоже так любил папа!.. Можно подумать, что Баур – этот великий немецкий лётчик – летал со мною из-за доброго отношения ко мне своего шефа. Нет конечно… Хотя, возможно, что и так… Но ведь Ганс был дружен с папой многие годы, когда оба работали ещё в «Авиаотряде Альпийских рейсов» швейцарской авиакомпании «Эд Астра»! Тогда отец – молодой врач – участвовал в исследованиях для гражданской авиации. Сопровождал в полётах над горами пассажиров, особенно страдавших от кислородного голодания (первые пассажирские маршруты над Альпами открылись только в 1929 году)… Я был смышленым парнишкой. Рано научился писать и читать – много читал… И, как губка, впитывал рассказы отца о его приключениях в полётах… О встречах. Которые на альпийских авиатрассах – самих по себе поразительных, неповторимых и в самом деле незабываемых – собирали и навсегда притягивали интереснейших людей мира. Всенепременно, личностей неординарных. Лидерских. Пассионарных. Самозабвенно, стремящихся – первыми обязательно — воспользоваться возникшим новым чудом. Здесь — возможностью теперь уже свободного полёта над по-прежнему недоступными, неповторимо дикими, потому загадочными, Альпами… Виденье-то их сверху, с горных троп, – ведь это далеко ещё не покорение!.. Но всё равно, всё равно… Даже для тех немногих, кто тогда способен был на риск — по Шишкову – «полёта комара над горящей тайгою», — то было нечто невероятное! Подумать лишь: бездушные сверкающие ледяные исполины Альп. Дух захватывающая бездна. И всё – внутри невидимого, будто, — но так же, как глухая стена испепеляющего верхового огня над полыхающими лесами, — враждебного воздушного океана, не опереться на который как на твердь спасительную. Но воображение потрясающего, но сердце останавливающая пучина… Невероятными инверсиями вскипающая и вечно бушующая облачно-туманная пустота…

Тогда понятия не имели о «слепом» полёте, по приборам (коих ещё никто не изобрёл!). И для них, для «комаров», полёт подвигом был!.. Первые пассажиры, рискнувшие на перелёты над Альпами, — они только в 1929 году появились!… А ведь летали они не «просто» над Альпами. Летали над самой Юрой, над самими Фихтельскими горами, над Тюрингским лесом летали… …Допустим, трассой Мюнхен-Тренто-Милан – рядом с легендарной «Вершиной ведьм» Цугшпице… Боже! Что за ужасающей чудовищности картины перед ними разверзались!.. Эти самоотверженные люди не просто рисковые, — «за просто так» такие не рискуют! Ведь люди они ещё и… пожилые (состоятельные потому, состоявшиеся большие бизнесмены! Личности заметные!). Безусловно авантюристы! Не из тех, кто вскрывают компьютерные коды банков и банковские сейфы, или подписи с зелёными купюрами подделывают (такие тоже летали), но открывают Америки. Полюса. Каких-то немыслимых змей в джунглях Конго. Или доисторических чудищ в Лохнесском озере-фиорде. Нейтрино какие-то… А, если ещё первые пассажиры «Эд Астры» или «Люфтханзы», — свободно пролетая над знакомыми перевалами, долинами и хребтами Альп, — вспоминают о счастливых днях и ночах молодости в этих горах? О… мучительных многодневных подъёмах, с риском для жизни лазаньях-карабканьях по отвесным скалам над мрачными пропастями ущелий, о спусках с телами погибших товарищей?…

…В тридцатые годы Баур познакомил папу с Тосканини, замечательным итальянским дирижером. Маэстро летел через Мюнхен из Милана(?). В вагнеровский Байройт летел, ставить «Тангейзера» и «Тристана» — и их, и мои тоже любимые оперы! Познакомил с исследователем Северного полюса Фритьофом Нансеном. Тот летел с ними из Цюриха. И подарил папе (и Бауру, конечно) — с посвящением — свою книгу «Сибирь – земля будущего»… Да с кем только Баур не познакомил папу! И как иначе-то, если вместе они излетали все Альпы, когда служили в «Люфтханза». В которой сам Ганс трудился с самого основания… А отец моложе его на пять лет всего…

76. Наследство Вагнера

Кстати, о вагнеровском Байройте… Вообще, о Вагнере. О Вагнерах, точнее: Баур осенью 1942 года, — на «Октоберфесте» в Байройте, — познакомил меня с Вольфгангом, внуком великого композитора. Ему было тогда 22. Я — семью годами моложе. Понравились друг другу. Подружились, конечно. Мюнхенец, я гордился, что мой город – резиденция знаменитого «Октоберфеста». Мировой центр оперного искусства. Собирающий в нашей Баварской национальной опере – Bayerische Staatsopera — многоязычных ценителей со всей планеты. Но главный праздник, на который мы прилетели, — ежегодный Мюнхенский оперный фестиваль, который тогда отмечал своё 67-илетие.

(Карл Густав-младший свёл уже 85-летнего Вольфганга с чуть более молодым автором этих строк в 2005-м году, на 130-летии Мейстрима…).

Оперный фестиваль — это нескончаемый праздник и вечный триумф божественной музыки: в Байройте исполняются оперы только самого отца-основателя – Рихарда Вагнера. «Байройтер Фестшпиле» — единственный в мире музыкальный форум, где власть, словно в тридевятом царстве, передаётся по наследству. По смерти основателя династии на байройтский трон взошла его вдова Козима Вагнер. Потом место её занял сын Зигфрид. За тем сноха Винфрид. Наконец, оба внука. И вот – Вольфганг. Он руководит основанной Великим Дедом Оперной Империей (все бы империи были такими!) уже более полувека, сорокалетие безраздельно царствуя в ней суверенно… Тогда, в 1942-м, в последний раз слушал я в своём старом Мюнхене «Тристана и Изольду», «Тангейзера», «Валькирию», даже всю тетралогию «Кольцо нибелунга»…И в который раз мой Рихард Вагнер потряс меня… Понимаешь, Бен, есть много чего, за что можно уважать и даже любить немцев. Как много чего, конечно, — тем более после минувшей войны, — за что можно не уважать или не любить, ненавидеть даже. Но Фабричная Марка немецкого народа, Германии… это не чудо-игрушки Нюрнберга, не поразительные книги грейфсвальдского издания, не крупповская сталь даже – перечислять можно вечно — и даже не Реймский собор или Альбрехт Дюрер. Это — оперы Рихарда Вагнера — Великая музыка великого мастера! «Музыка на все времена!».

Между прочим, слышал (читал) разного пошиба анафемы, — даже площадную брань, — в адрес Вагнера от отдельных, ненавидящих его мизераблей. Они говорят, что якобы, мелодии Вагнера где-то когда-то кто-то «озвучивал в концлагерях». Причём, «над печами!»… Звучит! «Печи» — это тем более серьёзно. Правда, в Нюрнберге подобного чудовищного свидетельства не прозвучало. Обвинители пока не «путали» сожжения в крематориях мёртвых, с сожжением живых. В их домах, например. Как то было в 1919-1920-х годах во время украинского холокоста. Когда комиссаро-большевики сжигали – живыми – немецких колонистов-меннонитов… Однако же, со временем, апологеты-наследники украинских комиссаров начали настойчиво уверять и относительно «сожжения в печах». В крематориях, конечно. Конечно, не уточняя, что сжигались мёртвые. Отсюда получалось… Получалось отсюда понятно что.… Что ж, после ужасов постигшего их европейского холокоста право на всё что угодно у них не отнять. Как не отнять убеждения, что именно музыка Вагнера создала феномен германского фюрера. Убеждены же израильские каббалисты в его божественном происхождении и миссии. Кому что нравится. Хотя любимой оперой Гитлера была как раз «Риенцы» (никоим образом не связанная с «древнегерманской мифологией» — опять же, якобы, предтечею и источником совремённого нацизма). Это блистательное произведение о средневековом трибуне. О защитнике итальянского народа, восставшем против аристократов. И с собственными расовыми воззрениями композитора ничего общего оно не имеет. Так же как и раздражающее невротиков «тяжелое сопровождение Полёта Валькирий («Кольца нибелунга») медной группой, – валторнами, трубами, тубами, тарелками, — воспроизводящей катастрофу! И по нарастающей, несущийся грохот смерча!» из радиопередатчиков! ...Закручено лихо… Но… Казалось бы, не нравится – не слушайте! Ещё Станислав Лем согласился с особо чувствительными, что «радио — величайшее из всех беспокоящих человека изобретение его гения». Однако, «один поворот рукоятки — и… оно молчит!». Интересанты не поняли, не угомонились: «Да, но музыка «Симфонической картины» из той же оперы Рихарда Вагнера стала маршем Люфтваффе!». Один – ноль в пользу Вагнера: это говорит о высочайшем вкусе заказчиков марша. Ни о чём больше. Немного позднее: — «для иллюстрации интенсивности воздушных атак на вьетнамские коммунистические форпосты, — и голливудские (ясно, не немецкие нацистские!) авторы хроникальных фильмов США использовали тот же фрагмент «полёта»! И это тоже в серьёз выдаётся и навязывается как «яркое проявление ксенофобии композитора». Жившего и работавшего, — вспомним, — веком прежде. Навязывается как «первоисточник гитлеровского и, — конечно же теперь, — заокеанского антисемитизма века ХХ-го». Браво, предвестнику свального жидофобства! Не потому ли, — в качестве протеста против такого виденья роли Вагнера, — по воле короля Генриха Баварского (якобы, вечно гасившего пламенные взрывы патриотических па композитора) первым дирижером опер «Риенци» и «Парсифаль» стал именно любимец его, придворный капельмейстер Баварской королевской капеллы еврей Герман Леви. В свою очередь, тоже близкий друг и обожатель Вагнера. Его соратник по искусству. Ученик даже... Несший гроб его. Но… с возмущением, наотрез отказавшийся исполнить личную просьбу Рихарда – креститься…

Гамлетовский вопрос: «слушать или не слушать Вагнера?» — каждый для себя решит сам. Помня, что немец Рихард Вагнер, — и он же Гениальный автор «Тристана и Изольды», или «Лоэнгрин», или «Золота Рейна», или многих других великих опер — этой музыки на все времена, – не мог за десятилетия предвидеть ни Освенцим, ни даже самого Гитлера. Потому «виновен» уж никак не больше чем еврей Исаак Дунаевский, написавший музыку шлягера «Широка страна моя родная, где так вольно дышит человек!», гимн своего современника – сталинского ГУЛАГа. Культурным шефом которого с 1934 года состоял (Постановление НКВД СССР от 19.09.1934 № К.00341. В.Д).

77. Воздух Альп

…Для меня важным было, что бы в пьянящем воздухе альпийского эльдорадо хозяин Бергхофа сбрасывал с себя груз забот. Отдыхал. Высыпался. Успокаивался. И становился собеседником вновь на редкость жизнерадостным. Разговорчивым. Со мною общительным.

Мне – совершенно одинокому тогда – было это особенно важным. И я тоже успокаивался. Обретал жизнерадостность. И, становясь на лыжи, сразу начинал… летать! Да и как было не чувствовать себя не летящим, над раскрывавшейся с открытой горной террасы, а потом с глиссады стремительного крутого спуска? Над поднимающимися из пропастей, сперва прозрачно сизыми, потом чуть розовеющими, наконец, бело кипенными туманами? И я летал… Благо дружба с Гансом Бауром – как и на крыльях его «Кондора» — вносила меня, — лыжника, — в мир его бескрайнего неба и бездонных его альпийских ландшафтов. Над которыми, перелетал он, — ещё рейсами Люфтханзы, задолго до «рабочих» полётов в Альпийскую резиденцию его шефа, — без малого сотни раз! Летал сам. И хотел, чтобы летали с ним и все близкие. И радовались полётам так, как радуется сам он. А теперь и я.

Конечно, мне хотелось, чтобы так же чувствовал себя здесь и приблизивший меня человек. Иной в «весовых» и возрастных категориях, в несопоставимых категориях ответственности и занятости – он позволял себе двадцатиминутные прогулки в сопровождении собеседников. Я – трёх четырёх часовые лыжные. Как правило, с Бауром. Использовавшим каждую свободную минуту пребывания в Альпах между рейсами, чтобы со мною, — или ещё с кем-нибудь, кто свободен в эти часы, — уйти на лыжню. На ней он чувствовал себя как в воздухе!.. Как твоя мама, — маленькой «ставшая на лыжи, прежде чем на ноги» (Об этом в Миккели дед рассказывал ему). И ещё с одним расчудесным мужиком – Фрицем Торнов. Собачником. Дрессировщиком. Он там, и в Берлине, и в Растенбурге «воспитывал» пёсиков фюрера. Как он это делал, не знаю – не показывал. С овчарками Шефа он никогда на людях не являлся. Даже не позволял приближаться к площадкам, где разговаривал с ними. Именно, именно разговаривал. Даже беседовал, иначе не скажешь… Об этом как-нибудь потом… На людях он с ними никогда не показывался – они знали, и вне службы видеть должны были, только своего настоящего хозяина. А Фрица сопровождала собственная компания — пара огромных белоснежных пушистых, — вроде полярных мишек, — лапландских ездовых лаек «Били» и «Бом». Только-только изросших из щенячьего возраста. То был щедрый подарок моего северянина Эдуарда Дитля. Собачек — как котята ласковых (если сытых). И ещё коричневая красавица-доберманша Милли-Herzklopfen, нервная и презлющая старуха. Тоже подарок. Чтобы пристроить несчастную псину к доброму человеку. Подарок, теперь уже Фогеляйна. Германа. Родственника Гитлера. Герман выпросил собаку у своего младшего брата Вальдемара, командира полка кавалерийской дивизии СС. В миру — опытного ветеринарного врача. Вылечившего и выходившего Милли. Душу увечную — с переломанными передними лапами, порванной грудью и — враз, — при бомбёжке, — потерявшую и хозяев и их общий дом… Во фрицевой разношерстной семейке она играла сложную организующую роль то ли доброй мамы, то ли сурового, постоянно недовольного чем-то и потому вечно порыкивающего на всех (в том числе и на Фрица) старого капрала. И вот в такой вот, — вправду разношерстной, — компании я тоже с превеликим удовольствием коротал время коротеньких прилётов на Бергхоф. Общаясь накоротке с её душой-капитаном. Жизнерадостным, открытым, контактным — иначе, как бы он со своими подопечными договаривался? У нас на двоих с ним, — со всею этой симпатичнейшей оравой, — было две большие комнаты, спальня с эркером на Альпы, и туалет. И великолепные настоящие эскимосские нарты на камузах – тоже дитлевы. В часы, когда Фриц бывал свободным от обязанностей по псарне, мы собирались на ковре (к постелям и диванам его воспитанные воспитанники не подходили). И, — в обнимку с ними, — слушали бесконечные байки его о действительно удивительных приключениях героев из происшедшего от разного рода волков славного семейства псовых.

Так вот, с ними со всеми, лыжные марафоны наши были вовсе феерическими. Заложив в парные постромки «медвежий» Били-бомский потяг, мы или бегали до изнеможения, держась за дугу нарт, по насту заснеженного ледника (Милли мы в такие стайерские путешествия не брали – её, ещё не совсем здоровую, оставляли поправляться). Свалившись в распашку, без ног, выпрастывали Били и Бома из постромков. Отдыхали тоже до изнеможения. Потом затейник-Фриц отыскивал глазами места на склонах, к которым бергхофские завсегдатаи боялись прикасаться из-за боязни снежных срывов и даже лавин; а лавины, они ведь сходят только в определённое время года и при критической влажности… Взбирались, — ухватившись за били-бомские хвосты, — чёрт знает на какие верхотуры над трассами. Затаивались там. И услышав, что внизу кто-то, — подходя, шуршит лыжами, — срывались! И все по отдельности, или скопом, — кубарем – как с неба, — вываливаясь на лыжни и на лыжников... Смеху было! Моря удовольствий! И никакой, ничьей, обиды…Настоящая жизнь!.. Кабы не время, — в которое шалости эти невинные случались… А было оно, точно, время «пира во время чумы»... А за счастье, даже невинное и минутное надо платить… Не знаю, что с Фрицем произошло потом… С моим Дитлем в 1944 году здесь, в Альпах, случилось несчастье. А 29 марта года следующего, — когда чума была на самом пике, — за час до памятной церемонии свадьбы Евы, Жених её приказал казнить Германа Фегеляйна…

Десять лет спустя, вернувшись из русского плена, Ганс Баур рассказал, как всё произошло. В день свадьбы Жених вызвал Германа к себе – по делу. Вызвал высшего генерала СС, — в такое время, да ещё и в день своей и Евы свадьбы, — связного между ним, рейхканцлером и рейхсфюрером!.. Фегеляйна нигде не находили. Вспомнили: он может быть в частном особняке на Курфюрстендамм. Связались (телефон работал как часы и когда русские танки занял центр: ни Ленина ни «Уроков октября» Троцкого, — простофили, — так и не прочли!). Генерал Раттенхубер, группенфюрер СС, передал ему: его немедленно хочет видеть фюрер. И множество людей, — черти его бодай, — уже несколько часов разыскивает его по всему городу. Тот ответил, что пьян. Не может предстать в таком виде перед фюрером. Раттенхубер не отстал, и повторил: тот должен подчиниться приказу, и за ним выслана группа. Выехавшие на армейской машине эсэсовцы сообразили, по ходу парохода, что особняк-то, он находится на територии, третьи сутки занятой русскими! Тем не менее, приказ! К Фогеляйну они, сквозь наступавших, пробились боем, потеряв одного человека раненым. Застали Германа, вправду, упившимся. Причём, он был уже переодет в гражданское платье. Следовать за ними он отказался: «Не может показаться фюреру в таком виде! Хотел сперва, протрезветь»… А фюрер и свадьба ждали… Группа, — опять с боем, — проложила себе дорогу в рейхсканцелярию. И потеряла раненым ещё одного офицера. После новых разговоров по телефону, к особняку, — сквозь русских, — направили другую машину. В это группе по дороге ранили третьего… И отказчик вновь отказался ехать с ними, дав слово чести, что обязательно прибудет сам, протрезвев. Около полуночи он заглянул к Бауру. Баур спросил: «Почему он в течение полусуток не появлялся? – Растолковал ему, что поведение его вызвало подозрение товарищей: вокруг бой, а он не в форме!» всё ещё хмельной Фогеляйн ответил: «Если тебе больше нечего мне сказать, давай выйдем и можешь застрелить меня». Ну совершенно российско-гусарская сценка!

Гитлеру сообщили о появлении кума. Но он не захотел его видеть. Здесь же, в нашей (теперь уже только Баура) комнате, приказал немедленно возбудить дело о дезертирстве. Пригласил лиц, уполномоченных расследовать поведение его родственника. Приказал генералу Монку, начальнику своей охраны, лишить Фогеляйна всех званий и постов… Ева прибежала к Бауру в слезах – пожаловалась: Гитлер не проявил к её зятю никакого снисхождения. Но ещё сказала: «Я его понимаю – на войне как на войне. В такой ситуации он не пощадит даже родного брата»… Монк, немедля, приказ выполнил. После чего отправил заключённого в тюрьму гестапо, которая рядом, в часовне против отеля «Кайзерхоф». К пяти часам утра дело Фогеляйна было рассмотрено. Вердикт суда – дезертирство – отправлен фюреру. И тот приказал виновного расстрелять…

…Чтобы непременно схватить, привезти и кончить преступника — что сделали? Сквозь огненную лаву берлинских городских фронтов страшного конца апреля 1945 года прогнали, — туда и обратно – и не раз – три группы лучших, а тогда вовсе бесценных, солдат и офицеров гибнувшей армии СС. При этом, трижды теряя их ранеными… Дело сделано: дезертир Фогеляйн точно в 5-зо расстрелян; точно в 6-оо свален в окопчик сада Имперской канцелярии и завален землёй пополам с осколками снарядов; точно в 17-оо — церемония свадьбы расстрелявшего шурина невесты; вскоре смерть расстрелявшего и его супруги…

Палата взбесившихся смертников Сумасшедшего дома. По немецки — Pereat mundus et fiat iustitia! (Лат.).

…Быть может не прав я, но Карл, — рассказывая в мельчайших подробностях о капитане Торнов и обо всём, что с ним и с собачками его связано было, — как бы сам для себя раскрывал главную тайну своей — по-первости — не заладившейся жизни. А вся «тайна», — это истинное и единственное счастье к 1945 году его 18-и летней жизни во втором — по старшинству открытия — сумасшедшем доме, именуемом Германией, — это Фриц со своими истинными четвероногими друзьями и байками. Лыжня Бергхофа. Бег за нартами. И… кубарем — вслед за снегом…

И было то очень сродни собственным чувствам моим, которые сам, — вечность назад, — испытывал безразмерными полярными ночами в Ишимбинском своём зимовье на Тунгусках…

…Вплотную к избе – кромешная глухомань тайги на тысячи вёрст. В мире стужа, градусов, эдак, под 55. Звенящую тишь мягко сверлят сверчки. В натопленном зимовье за 30. Совсем молодой ещё автор, — сидя перед рукописью, за колченогим столом, — глядит на уголья в раскалённой каменке. И, погрузив промёрзшие ноги в «печку» горячей густой шерсти сладко спавшего волка, — мечтает. О чём же? О… где-то, – в десятилетиях уже, — заблудившейся любви? О там же потерявшейся свободе? Ну уж не-ет — до них, — как до Больших Туманностей, — вечность! Мечтает автор, — уже не будущими рассказами своими, а вышедшими из-под его пера: — во что бы то ни стало, донести хотя бы до десятка (о сотнях – страшно подумать!) будущих читателей неповторимое истинное, а не придуманное жалкими сочинителями, счастье слушать спокойное сопение зверя, ставшего верным товарищем, и босыми пятками ощущать благотворное тепло его тела. Счастье ловить сквозь трещины в оледенелых венцах сруба и щели в оконной коробке пряный смолистый аромат стужи, настоянной на пронзительном запахе красноствольных сосен. Счастье первозданной чистоты тайги вокруг. Счастье космической тишины. Счастье вовсе никакого не одиночества жизни со своим Волчиною…

Годы пройдут — множество лет. И, — с годами ставший родным, — журнал рассказами автора пытаться будет втолковать суть именно этого незатейливого счастья своему, вот уже как пару десятилетий, более чем двухмиллионному в месяц читателю. В последний, — тридцать четвёртый раз, – в номере 4 за 1990 год…

78. Гитлер

В только что отстроенную Альбертом Шпеером рейхсканцелярию, где у моего опекуна были апартаменты, меня тоже приглашали… Правда, там было всё слишком парадно, огромно слишком и… пусто, чтобы чувствовать себя уютно. Свободно, совсем свободно чувствовал я себя с ним, пожалуй, в Растенбурге. В ставке. В Восточной Пруссии (Наверно потому, что там, — оттуда, — началась моя внезапная дорога к деду). О, там атмосфера была, — и порядки были, — вроде скаутского бивака. Лагеря, проще (Не вашего гулаговского… Надо же было так испоганить русский язык, смысл самих слов. Слова «Лагерь»! Слово-то какое доброе и хорошее. Славное даже – если в историю влезть… И так эти понятия испохабить!).

…Да, он приглашал меня и в ставку. В Растенбург. Только здесь времени для меня было у него маловато. И бывал я там, пожалуй, только пролётами-наскоками. Когда генерал Баур, отвозя меня к деду в Миккели, заводил к нему. И когда привозил обратно… Фактически, бывал очень редко и мало.

…Строгий Линге – камердинер его — или вовсе суровый адъютант Отто, встречали меня у прилетевшего самолёта (Вот с кем контакты у меня не ладились, так это с Отто Гюнше, адъютантом! А дружить с великаном-красавцем мне, пацану, так хотелось! Он же, не многим старше меня был. Всего на десять лет!). Извещали Гитлера о моём маршруте. И когда я объявлялся в самом Растенбурге, час-два для меня он находил… А на отдыхе когда, — и в Берлине, или в Австрии, — он уделял мне много времени (Относительно конечно много). И был очень ко мне расположен… Возможно, эта его теплота, его особая доверительность, постоянно ощущаемая мною, были связаны с мистическим восприятием им деда, и известных ему дедушкиных занятий и увлечений. Только никогда Он не позволял себе интересоваться деталями жизни моих стариков. Никогда не расспрашивал о них. Хотя я понял давно, что многое Он знал от самого деда. Они Его волновали. Это даже я тогда понимал: волновали. Думаю теперь, по прошествии стольких лет, не без причин. Ведь и Его собственная жизнь была чем-то похожа на жизнь деда. С той лишь разницей, что предназначавшаяся Ему женщина, — которую Он любил, очень любил и ещё больше уважал (Он вообще уважал женщин!), — она была абсолютно свободна, и с Ним рядом. А не за тридевять земель, как бабушка, схваченная тираном за горло… Я как-то спросил Его — это было в доме на Бергхофе: почему сам Он не женится? У Него такая милая дама…

79. Fraulein Браун

Более точно сказать о Еве я тогда не решался – стеснялся очень. Стесняюсь и теперь – а ведь вечность прошла с тех пор! Потому, быть может, я не стану рассказывать тебе о времени, проведенном в её присутствие. О долгих беседах с ней – женщиной, в принципе, очень одинокой. Конечно же, о тепле, которое излучала она на имевших счастье бывать рядом с нею. На меня тоже. Последние её дни – они в моих глазах! Об этом не расскажу тем более… О том написаны библиотеки пустых книг. О том повествуют нибелунги дивизий «историков». Вот уже более полувека сытно кормящихся ничем от этих жадных стад не защищённой памятью об этой удивительной и загадочной женщине… Что только ни сочиняли о ней, как только ни клеветали на неё… «Посочувствовать» клеветникам, даже понять их, можно: «Как же так – рядом с одним из величайших и известнейших землян ХХ века жила, оказывается, никому неизвестная Женщина. О которой, даже после того как она стала Его женой и драматически погибла с Ним вместе, так никто ничего не узнал! Кто-то из более или менее порядочных «биографов» попытался создать её… «жизнеописание». Тщетно. У них не доставало для того ни духа, ни таланта. Фактов тем более. И лишь один простой, воистину великий человек, начавший свою феерическую биографию помощником продавца в скобяной лавке, сказал о «Незнакомке» такое, что не сумели другие. Автор евангелия о ней – личный пилот Гитлера Ганс Баур, Его «Домашний человек». Ближе и лучше всех прочих он знал Еву на протяжении многих лет до часа гибели её... Друг моего несчастного отца. И мой друг.

Коротенькое «жизнеописание» Баура: родился 19 июня 1897 года в Ампфинге под Мюльдорфом на Инне. Умер 17.02.1993 в Нойвидесберге под Хершингом на Аммерзее в Баварии. В 1915 ушел добровольцем на войну. С 1916 летчик-истребитель, вице-фельдфебель. Герой войны. Служил в добровольческом корпусе Эппа в 1919-1920. С 1920 работал в «Баварской воздушной почте» и авакомпании Юнкерса. С 1926 в «Люфтханзе». С 1933, со времени избирательной компании Гитлера, его пилот. Потом пилот в его же авиационном отряде. Генерал-лейтенант полиции (туда в 1945 «загнал» его Кальтенбруннер, как непосредственно отвечавшего за жизнь фюрера). Гроссмейстер (шахматы) международного класса. Автор удивительнейших задач в шахматных журналах мира. Друг Хосе Рауля Капабланка. В разгар войны в 1942 году, — с характернейшей, всем разведкам мира известной физиономией, — слетавший попрощаться с прахом покойного кумира… Поступок, достойный явлению в 1924 году в Москве Густава… Оставить Еву и Гитлера, и одному улететь из окруженного Берлина, не пожелал. Служил им до последней минуты. И 1-го мая 1945, после смерти Их, сдался советским войскам… В плену относились к нему – к «матёрому нацисту!» — зверски и хамски. Случилось – оперировали его, — отняли раненую ногу, —…перочинным ножом!.. А ведь именно он никогда нацистом не был. Как всякий Великий пилот, был он человеком бесстрашным и умным (помнишь Петрово рассуждение о Шафирове: «насколько умён, чтобы быть верным»?). Да, как у настоящего сына своего народа, честью его была верность. Вернулся в Германию в 1955.

Там, на Мюнхенском вокзале, после десятилетия небытия, мы вновь обнялись…

Не сразу, поддавшись моей заинтересованной настойчивости, он начал подбирать фрагменты своих воспоминаний. Собрал, наконец. Всё написанное им — правда: слепой полёт над бездной провалов пропастей у стерегущих самолёт ледяных пиков — это постоянная игра со смертью. Альпийский (как и Арктический. В.Д.) пилот — и ложь, понятия не совместимые. По жизни связанный с Евой Браун альпийский пилот Ганс Баур, — человек скромнейший, — посвятил ей в своём старом «лётном» дневнике-блокноте всего пару страничек. Но прочесть эти бесхитростные, — беспредельно далёкие от всяческих сенсаций, — строки нужно: они стоят множества толстых монографий записных учёных-хронологов. По специфике работы, – постоянным полётам с Гитлером или вынужденным ожиданиям их в компании с одинокой женщиной, — он больше кого-либо из окружения рейхсканцлера был всегда и везде рядом с Евою. Влюблённый в красавицу-жену верный муж, отважнейший из мужчин Германии, — положению которого рядом с фюрером мог бы позавидовать каждый немец (и не только), — Баур был на равных с влюблённой и верной подругой Гитлера. Которой, в свою очередь, завидовали все немецкие женщины. Они были друзьями. Уважали и искренне любили друг друга. Взаимное доверие между ними — стержень их взаимоотношений, потому друг с другом они были предельно откровенны… Предельно откровенные друг с другом — сами Гитлер и Ева не допускали спекуляций своими отношениями. Не мог допустить их, — помыслить даже о них, — и Ганс Баур.

«Вся моя жизнь подчинена желанию летать, — пишет он. — В моём понимании счастье обитало где-то между землёй и небом. Шум пропеллера – моя любимая музыка. Она для меня значит больше даже чем звуки мелодий Вагнера! Великие и всемогущие люди своего времени становились моими пассажирами, и обеспечение их безопасности было моей главной заботой. Вместе со мною летали выдающиеся деятели науки и искусства, коронованные особы, крупные политики из многих стран. По настоящему Великие, в том числе. Оценивать их – Бога ради – не моё дело. Но об одной удивительной женщине, поразившей моё воображение, я рассказать обязан. Тринадцать лет я жил внутри закрытой ауры Гитлера. Значит, рядом с Нею. Она не играла никакой роли в политике, у неё не было амбиций, не считая желания провести всю свою жизнь рядом с Гитлером. Все, кто знал её, восхищались её женственностью. При этом Она не жаждала достижений. Но была преисполнена достоинства. Она была Женщиной, которая хотела сделать своего мужчину счастливым и находила в этом наслаждение. Я ценил её простую манеру поведения, и её эмоциональную натуру…

…Как-то раз в 1933 году, я вместе с женой зашел в Студию Генриха Хоффмана, располагавшуюся на втором этаже дома на улице Амалие. Нужно было забрать свои фотографии. Молодая женщина, которую я никогда не видел, вошла в салон из дверей, ведущих в лабораторию. Даже на расстоянии я смог разглядеть, что она была необыкновенно прекрасна. Поскольку нас разделяло расстояние, я, должно быть, застыл в изумлении, пока она сама не спросила: «Чем я могу вам помочь?». Тогда я представился сам и представил свою жену, а за тем спросил о фотографиях. Она ответила: «О, вы тот самый знаменитый летный капитан Баур. Очень приятно с вами познакомиться. Я много слышала о вас». Моя добрая жена сначала взглянула на симпатичную женщину, а за тем на меня, поскольку я в тот момент с большим усилием пытался оторвать свой взгляд от такой сражающей наповал красоты. Вероятно, молодая женщина почувствовала угрозу во взгляде моей жены, поскольку тут же добавила: «Одну секунду, герр Баур, я сейчас все проверю. Мне кажется, что ваши фотографии уже готовы». Она снова скрылась за дверью, а когда вернулась, протянула мне фотографии со словами: «Вот видите, герр Баур, всё в порядке». Я скользнул взглядом по фотографиям, при этом явственно почувствовал, что жена пристально смотрит на меня. Поэтому я сказал, что всё замечательно, поблагодарил её, и мы с женой ушли. Когда мы покинули студию, жена спросила, давно ли я знаю эту молодую женщину. Я ответил, что, я её раньше никогда не видел. Затем она сказала, что должна признать: ей крайне редко приходилось встречать такую красивую молодую женщину, как эта…

…Когда Гитлер бывал в Мюнхене он (…) останавливался у фрау Винтер. Однажды, прилетев из Берлина, мы поднялись в её покои, чтобы с ним встретиться. Хозяйка предупредила, что Гитлер принимает посетителя. «Но постучите к нему в дверь в любом случае. Вы для него не чужие – он не будет злиться». Я постучал и вошел в дверь, когда услышал: «Входите». Перед Гитлером стояла девушка из Студии Хоффмана. Она покраснела. Гитлер также выглядел смущённым. Он начал представлять меня, но Ева Браун – а это была именно она – остановила его и сказала: «Мы уже встречались. Я однажды видела герра Баура, когда он забирал свои фотографии». Мы поговорили и ушли. В Берлине я встретил Зеппа Дитриха, начальника охраны Гитлера и, — старый сплетник, — рассказал мне о встрече с Евой Браун в Мюнхене. Он только спросил: «Она тебе понравилась?». Я ответил утвердительно: «Да, у нашего папаши совсем не плохой вкус». С этого момента я знал о существовании женщины, вошедшей в жизнь Гитлера, единственной женщины, к которой он был искренне привязан. Общественность осталась в неведении о подробностях взаимоотношений Гитлера и Евы Браун. Ходили только слухи, состоявшие из смеси правды и домыслов.

Однажды в 1935 году моя жена упомянула о том, что в Мюнхене она слышала разговор о некоей женщине по имени Ева Браун, с которой Гитлера связывают какие-то дела. Среди знакомых Гитлера подобные заявления всегда опровергались или же на них отвечали как-то неопределённо. На самом деле я довольно часто видел Еву Браун в последующий период времени. Мне никогда не приходилось летать только с ней одной, но она очень часто сопровождала кого-нибудь из высшего руководства страны во время полётов между Берлином и Мюнхеном – всегда, разумеется, только с разрешения Гитлера. Я любил ее и довольно много с нею беседовал. Ева, — зная о моей дурацкой прямоте, — часто наивно просила меня не сообщать Гитлеру об опасных ситуациях, возникавших во время полётов, чтобы не расстраивать его.

80. Fraulein Шнайдер

В Оберзальцберге Ева много гуляла с постоянно навещавшей её — школьной ещё — подругой «крошкой» Гертой Шнайдер – еврейкой. Скромной, незаметной женщиной с удивительно красивыми «семитскими» глазами. Она была на год моложе Евы. Художница – писала великолепные акварели. Вообще, человек талантливый. Прекрасно, — думаю, что именно так, – именно, прекрасно музицировала на фортепьяно. Было бы не так — Гитлер, — известно, грамотнейший меломан и ценитель мастерства, — не стал бы её слушать… По-тихому слинял бы… «Еврейку?» — спросил я. – Еврейку. А что, спросил Баур? Слушал же он своих генералов-евреев! И не в концертном зале – в кабинете и в штабах. А в Мильхе, Эрхарде, — генерал-фельдмаршале, — так он вовсе души не чаял (отец с 1926 года работал по его приглашению в «Люфтганзе», когда тот был там техническим директором и членом правления). — «Любовь зла!» — сам говорил. И смеялся. Ты не знаешь разве, что большинство берлинских евреев пережило войну? И только по взятии города русскими оказались в их плену… Перед самым концом Мильх (говорили, из-за судьбы каких-то евреев… не знаю точно… повздорил с фюрером. Лишился почти что всех постов… Не знаю, не помню)… После войны Герта вышла замуж за симпатягу-«текстильщика». Фабриканта. Перебралась к нему в Мюнхен. С женой мы, — года с 1960-го, — гостим у них…

По комнатам и холлам – везде фотографии Евы… Лучше бы убрать их – слёзы из-за них…

Ева на Бергхофе много фотографировала и снимала на камеру. Тоже, много и с наслаждением, снимала бифокаторами-телескопами летящих птиц. Птиц, их снимала сходу – на лыжных спусках… Вместе с Гретль (Маргаритой, младшей сестрой Евы, женой Фегеляйна, тоже когда-то работавшей в фото студии Гофмана) обрабатывала плёнки и пластинки. Но сама печатала удивительнейшие по композиции и качеству снимки. Даже выставки вместе с Гертой устраивали… (При мне уговаривала Баура учить её летать. Слышал, даже, что он начал тренировать её на своём Шторьхе. Но настучали Ему. Он с Бауром поругался… Баур дулся на него. Ева плакала: летать Он ей не разрешил!…). Она должна была развлекать себя сама целыми днями, а в последние годы правления Гитлера целыми неделями. Даже во время визитов в Бергхоф она оставалась на заднем плане. Но если Гитлер обедал только с близким кругом друзей, она всегда садилась по правую его руку. После завершения трапезы он целовал ей пальцы и вёл в соседнюю комнату, чтобы там вдвоём попить кофе и поговорить. Он всегда был к ней исключительно внимателен, как, впрочем, и ко всем женщинам (к Герде особенно), которые не только присутствовали на обеде, но которых встречал. Я разговаривал с Евой и о допустимых пределах её взаимоотношений с Гитлером. Она понимала, что никогда не сможет стать женой человека, которого любит. Она была согласна оставаться его любовницей. Временами Ева впадала в сильную депрессию из-за своего одиночества, из-за того, что она скрыта от глаз общества, но редко позволяла себе это показывать. Временами её навещала любимая ею Лени Рифеншталь. Приятельница — со времён работы Ева у Генриха Гофмана; – в его лаборатории обрабатывались плёнки приключенческих фильмов, в которых Лени играла с средины 20-х годов. Позднее она ставила потрясающие документальные фильмы… Они известны… А начинала — у Мари Вигман — танцовщицей… Красивей Лени женщин не видел… И в старости она была прекрасна!.. Вообще, женщина удивительная! Туда, на Бергхоф, она привозила свой «Голубой свет». Привозила свои «Победу веры», «Триумф воли». И конечно «День свободы – наш вермахт»… Нет! Таких картин больше не будет – снимать некому… После них одиночество Евы, — со всякими депрессиями и меланхолиями. — как рукой снимало! Ведь уставала она из-за того, что ей самой, в одиночку, приходилось воевать со своим угнетённым настроением. А после Лениных лент, да ещё когда любимый находился рядом, она всегда бывала лёгкой в общении и счастливой. Учитывая своё положение, она никогда не выступала в роли хозяйки дома при важных встречах. Только во время небольших дружеских застолий могла «снять вуаль». В таких случаях она всегда производила хорошее впечатление своей ненарочитой скромностью. Без всякого сомнения, день свадьбы, — которая оказалась возможной только в самом конце её жизни (стремительно сокращающейся, о чём было ей известно в деталях, и, не смотря на это), — стал для Евы самым счастливым. Общество о ней узнало уже в смерти. Так же как в смерти его самого оценило рыцарский поступок Гитлера. А Еву признало не просто его любовницей. Но законной и верной женой. Что для немецкой женщины награда величайшая. Не стоит преувеличивать роль Евы Браун, как это часто делалось. Она была несчастной женщиной, связавшей свою жизнь с некогда могущественным человеком и погибшей вместе с ним, когда удача от него отвернулась».

Мальчишкой, постоянно искавшим истину, в канун их свадьбы, — понимая необычность её, — я задумался: кто же из них более достоин этого союза? Предпочтения менялись: то Он казывался злодеем – да, даже так, ведь именно от него зависело их счастье (свадьба). Это он заставлял её страдать, упрятываемую в его резиденциях как в теремах когда-то в России… Когда меня приглашали к ним я был к ней ближе остальных. Женщина жизнерадостная, весёлая, общительная, она постоянно вовлекала меня в свои занятия-игры – одинокая, она сама с собою играла. И уж когда появлялся я, мальчишка, ребёнок по её представлениям, то тотчас превращался в их участника. Ей, «затворнице», было интересно разговаривать со мной: я являлся из совсем незнакомого ей мира. Даже не немецкого. Новости приносил. Кроме того, я много рассказывал ей о больном отце… Да, у него была очень скромная жизнь, на пике которой с ним случилось несчастье. Но человеком-то он был много чего повидавшим. Дружил с людьми неординарными, даже таинственными, могущественными, для широкой публики недоступными. И хотя бы этим интересным. И бабушка… И дедушка тоже, с которым был знаком и которого уважал её избранник…

То она казалась недостаточно настойчивой, чтобы побудить (заставить) его сделать этот справедливый шаг (женитьбу). Потом понял – счастливы они были тем, что было с ними. И даже их смерть – счастье… Иначе-то что?.. И тут, — в который раз, — возвращался к сказанному Гитлером о… счастье деда и бабушки моих: «Жалкое двоемыслие сплетен – вот ответ развращённой верхушки общества мужеству их трагического счастья и величию разделённой ими любви»… Такое не на бумаге оттискивать типографской краской – высекать такое на библейских гранитных скрижалях!.. Предпочтение потому – ему… А ей?

81. Ещё одна женщина

…Думая о ней, вспоминаю другую женщину… Не сравнить их положения в жизни. Обстоятельств самой жизни тем более. Лётный капитан Ганс Баур сказал бы про них: «Их судьбы разного эшелона»! Но вот что сказал о ней в одном из своих интервью супруг её, старик уже, прожив с нею много больше полувека: «Женились мы по любви. Кроме того, я не мог не восхищаться молодой, искренней, без малейшего жеманства, молчаливой, стоически сдержанной, но солнечно жизнерадостной девушкой, безропотно несшей гордое достоинство неподъёмного бремени вечной сибирской ссылки, по пути в которую родилась в телячьем вагоне. После смерти в 1951 году мамы её, — отпрыска древнейших шведских, русских и немецких фамилий, — представительницы самой влиятельной в России ХIХ века полуавгустейшей семьи, она взвалила на себя всю тяжесть не шуточной ответственности за младших своих сестёр и брата-младенца. И поддержание чести десятилетиями уничижаемой властью своих великих предков. Очарование её было и навсегда осталось победительным. И взгляд её рассветных глаз был и остаётся для меня самым ярким маяком в моей очень непростой жизни. Возвратившись (переехав) в столицу, она выхаживала двух моих глубоких и сложных стариков – отца и прабабушку. И она же «закрыла им глаза» — ими любимая, почитаемая ими святою. Никогда она не позволяла себе повысить голоса. Никогда никого ни в чем не обвинила. В России она оставила сына с четырьмя внуками. Старшего – военного. Сегодня она счастлива на Святой земле, где в саркофаге храма Марии Магдалины на Масличной горе Иерусалима покоится прах её канонизированной прародительницы. А в армии приютившего её Израиля, — сдерживающей общемировой террор, — сражаются трое её внуков». Близко и хорошо зная её, позволю себе добавить: личность её, — несмотря на предельную открытость и пристальное внимание современников, — загадочна: причиной тому, наверное, одно из главных достоинств этой умнейшей и красивейшей женщины — редчайшая сдержанность и спокойная естественность. Самое главное её качество — ценимое во все времена и во все времена редчайшее – неприятие пустой светской болтовни…

Возвращаясь к Гансу Бауру, необходимо дать на него «объективку»: несмотря на громкие регалии и близость к Гитлеру, — он не был, не участвовал и не привлекался за «службу» в СС даже «самой справедливой в мире» сталинской фемидой. Не щадившей взятых в плен рядовых оперирующих армейских хирургов! Уничижали его и хамили за сам факт близости.

82. Гитлер

И так, мною задан был Ему вопрос: «почему Он не женится на Еве? Это же такое счастье – вместе!». Он ответил, как всегда, прямо: «Я не умею, — как твой дедушка, — заниматься сразу двумя важными делами. А семья, в моем понимании, не менее серьезное предприятие, нежели политика! Возможно, даже более серьезное… Чтобы решиться на союз с любимой я должен быть убеждён, что это не помешает второму тогда по значимости предназначению. Попросту, делу, которому я отдаю жизнь, — освобождению Европы от поразившей большевистской скверны…— И, загадочно, — Запомни: счастье может быть только внутри нас »…

Тогда я понятия не имел ни о самой скверне, ни об окончательном от неё освобождении. И уж тем более о технологии, с помощью которой должно было осуществляться или уже происходило освобождение. Рядом со мною, волею Провидения, оказался Человек, поразивший юношеское воображение обыкновенного германского Мальчишки. Я был восхищён победами моего вермахта над вонючими демократиями (вонючими они были тогда и остались такими по сей день!). Завороженный, следил я за стремительными рейдами танковых армий Гудериана по Польше, потом по ненавистной Франции, позднее по России, которая держит в плену бабушку. И бегом «лúса Роммеля» по Африке. Но я взрослел быстро: мне приоткрывались – одно за другим — до того мало волновавшие Его дела, представлявшиеся прежде низменными, будничными, не самыми главными. Я уразумел, наконец, что не впечатляющими победами его целеустремлённой открытой политики, не разгромом им парижских сифилитиков, — сладострастно и жестоко унизивших, ограбивших и растоптавших мою родину (преданную всё тою же скверной более 20 лет назад), — влюбил он в себя народ. И, конечно же, — и не только, — не за очищение Германии от душащих её орд банкиров и ростовщиков-кровососов боготворили его немцы-трудяги. Несчастные люди, сломленные безработицей и хорошо организованным левыми специалистами голодом. Народ принял его за активную деятельную немецкую человечность. Представь: тотчас по приходу к власти, — не медля ни дня, — занялся он главными жизненно важными проблемами трудящегося населения. Страна, полтора десятилетия «выживавшая» в лучшем случае супом из кормовой брюквы и терявшая 38 из полуста младенцев, рождённых калеками-инвалидами, ожила. Уже через год каждый её гражданин – от ребёнка до глубокого старика — имел из общественных столовых по две — в сутки — семисот граммовых миски гороховой похлёбки — да, да, именно сытной похлёбки с маслом и мясом!.. И не нужно ухмыляться: именно, похлёбки сытной и вкусной! Я взрос на ней и ею выжил (мясо, и масло для неё, — когда Он стал рейхсканцлером, — эшелонами везли из Прибалтики). И в день — по три двухсот граммовых ломтя отличного пшеничного хлеба (этот — из России, — из самой голодавшей Украины, точнее, — в которой процветал каннибализм. В которой поедали собственных детей. И которая жила призывами проходимцев, — Сталиным ещё не отстрелянных, — «Догнать и перегнать!»). А в это время наши немецкие дети до восьми лет получали по два 250 граммовых стакана молока в день. Которое, — огромными, как наши цеппелины, — цистернами, гнали из Дании и Голландии. И наши совсем недавно голодные дети стали, наконец, засыпать сытыми. А когда через полтора года взрослые получили работу – к станкам, в конторы, в лаборатории и на фольварки, — а ночью в постель, — сытыми приходили и все взрослые. Через два года каждый немецкий производственный рабочий по дотированным путёвкам отдыхал на курортах Европы. Бесплатными европейскими круизами — для лучших работников — путешествовал он по прибрежным странам. За четверть себестоимости приобретал, — по желанию — в рассрочку, — немецкие автомобили. Все немцы! И твои евреи в том числе, — да, и твои евреи, — если были это именно трудящиеся евреи. А еврейская пресса по всему миру (и сталинская в России, тоже пока ещё целиком еврейская — или я что-то путаю, дядечка?), — вопила истошно: «Пушки вместо масла даёт своему народу Гитлер!». И именно тогда вопила, когда сама, — уже более полутора десятилетия не лозунговые, но такие необходимые для выживания изнасилованного народа и масло и хлеб, — продолжала и продолжала гнать к нам «за пушки». Исходившего от массового голода и от ставшего уже непосильным трёх сменного труда на «оборонке». А Гитлер, тем временем, не только запретил для сытых своих рабочих вторые и ночные смены в промышленности. Но, — уже во время войны, и даже после Сталинграда, — не дал особого приоритета военному производству! А женщин – и только добровольцами – допустил к станкам лишь в самом конце трагического для Германии 1944 года! Он знал своих немцев: они справятся и без чрезвычайных мер. Он вправду стал их отцом. Любовью их. Их верой. Их надеждой. И, — запомни, — останется им навсегда в самых сокровенных нишах народной души… А ведь это, Бен, Его канонизация. Бессмертие Его…

Дело твоё, как всё это выслушивать от меня, как воспринимать. Но я правду сказал.

…Тогда – я говорил тебе – мне ещё не известны были невероятные подробности «освобождения от скверны», которое он предрекал. А книгу Его — я толком прочёл её только потом, через много лет, где-то годах в шестидесятых. Но тогда, — в сороковые, — я жил жизнью своей страны – жизнью предвоенной и воюющей Германии. Жизнью родины. И своим непременным долгом считал защиту её от ваших орд, отмобилизовываться начавших ещё в далёком 1934 году. За пятилетие до 19 августа 1939 года, когда Сталин, — решив начать вторую мировую войну, — отдал команду: «В топоры!». Эти топоры, — нацеленные в спину воюющего на Западе моего вермахта, — нависли над нами, готовые 6 июля 1941 года рубануть… Однако, однако… 22 июня, — упредив чуть, — рубанули мы… (Реплика Карла 1977 года подтверждается книгами офицера ГРУ Генштаба СССР Гектора Суворова, — изданными в России и за её пределами, — в которых он сообщает, что «…Тайная мобилизация была столь колоссальна, что скрыть её не удалось. Гитлеру оставался только один шанс – спасти себя превентивным ударом. Гитлер упредил Сталина на две недели». «Ледокол». «День М». 1968-1993».

Естественно, считал я своим долгом и защиту от того же врага своей несчастной Финляндии. Невозможность того и другого единовременно сводила меня с ума. Но психику мою, — не позволяя её безобразить, — щадили и отец, и дед в особенности. Потому я, — не умничая особенно, — не прежде других немцев понял, что цель войны – никакая ни «победа» над Европой. Над Россией, тем более... Европа – ладно: она вокруг, рядом. Но гигантская Россия не нужна Гитлеру! Разве как объект каких-то ностальгических воспоминаний. Как Украина… Но только года 1918-го. Не 1942-го же! Ведь если всерьёз: только, — хоть как бы, — начинать подбираться к её освоению, необходимы ресурсы всего человечества. И, минимум полвека, на создание мало-мальски пригодных дорог в этой бездорожной трясине! Даже над «реалистичными», сугубо региональными, проектами Розенберга по колонизации немецкими поселенцами одних только украинских чернозёмов, спецы по инфраструктуре откровенно, — и вовсе не по дурости, — смеются… Нет, не в победе над Россиею была цель. Россию не победить. Но я честно дрался в Берлине, надеясь до конца участвовать в сдерживании движения на Запад сталинских армий. Саму жизнь свою я тогда ни во что не ценил: жил и жил… Не замахивался на нечто особенное. Главное было – драться за нашу столицу без оглядки на начавшуюся её трагедию. До конца драться, чтобы не было стыдно. Так оно и было. Притом, без особого драматизма переживая трагедию неудач вермахта на фронтах. В то же время, очень не просто переживал я множественные самоубийства людей, бывших для меня примером стойкости. И не «просто» осознавал, но своими глазами видел и рёбрами ощущал, как всё идёт к концу. Но Он оставался в Берлине: «Честью Его – значит и моя тоже — была Его и моя верность!»...

83. Баур

…Последняя встреча в военной жизни с Гансом Бауром… Забежал к нему повидаться поздним вечером 25 апреля, после двух суток боя у «Кайзерхоф». Заодно перевязаться у доктора Хазе в лазарете. В бункере. Бои шли уже рядом с рейхсканцелярией. Ганс рассказал: — Когда я принёс сюда Беца (своего тяжело раненого адъютанта) и мне открыли дверь бункера, навстречу вышел Гитлер: — «Баур! Попрощаемся». — Я опешил: — «Вы что, решили прекратить сопротивление?» – «Дело идёт к этому…»

…Я стал убеждать его, что в нашем распоряжении самолёты…Мы можем долететь до Аргентины, Японии или до одного из шейхов, которые, — зная отношение его к еврейскому вопросу, — всегда хорошо к нему относились…Могу доставить его в Сахару, где он бесследно исчезнет… Из-за этого «вопроса» Гитлер, конечно, нажил себе немало врагов. Но приобрёл и бесчисленных друзей!.. Он дал понять: «Германию не покинет… Есть возможность отправиться в горы… Но через пару недель там возникнут те же проблемы, что и здесь…»…

Тогда я спросил Баура: — «А Вы?…Сами вы летите, или остаётесь?». Мне было это важно: сам я никуда не собирался – решил быть где-то рядом с Гитлером. И мне радостно, что фюрер Берлин не оставит. Правда, с месяц назад, со мной говорили и Баур и Гиммлер. Смысл: «Не валяйте дурака! Отец и дед ждут. Фюрер – вы спрашивали его(?) – никогда не позволит вам остаться в Берлине: он отвечает за вас перед маршалом и перед собственной совестью! Не создавайте ему новых проблем!»…Сам-то я хорошо понимал, что всем – не до меня. Но у всех лучших из них собственная «честь — их верность»,…хотя бы верность ответственности за меня… перед дедом моим…У рейхсфюрера – у него перед моим отцом, конечно…

…30 апреля 1945 года Гитлера не стало. Узнал об этом рано утром 1 мая: подошел взволнованный ротный: — «Карл! Быстро в бункер к генералу Бауру! Свободен!». Прибежал. У генерала сам группенфюрер Мюллер. Баур непривычно официален. Груб даже. Рычит: «Карл! Ты — в распоряжение группенфюрера СС! С самой этой минуты! И, — парень, — без фокусов чтобы – нет времени!». Обнял. Расцеловал. Ещё раз обнял, крепко прижав. «Адреса помнишь? Буду ждать… Сколько?.. Ну… Это – сколько получится… И… до свидания, мальчик, дорогой!…»…

…Четырьмя днями прежде такими же словами, — передав привет деду, — простился со мною ещё живой Гитлер… Тогда я не мог знать, что вижу его в последний раз… Я любил его. Ну вот, как может любить совершенно одинокий мальчишка приютившего его взрослого. Вот как ты, — по твоим же рассказам, — любил и до сих пор любишь «незабвенного» своего опекуна «Степаныча»!.. В сущности, ведь от дедова юбилея, — с самого семидесятипятилетия — и до конца апреля 1945 года, — был он у меня единственным взрослым. С которым чувствовал я себя, – со времени невысказанного, а может и выдуманного мною, благословления деда, – абсолютно защищённым. Как когда-то взявший нас под опёку и защиту Гиммлер, пусть приятель папы. Но и его, Гитлера, частицей (Я все в те часы чётко осознавал, что в создавшейся ситуации один только он – гарант моей безопасности, спокойствия и благополучия…Мысли тогда, — в капкане или мышеловке бункера, — являлись – понятно — лишь на грани паники…).

…Когда я не был с отцом, с Ним мне было хорошо. По-домашнему уютно. В конце концов, после 2 июня 1944 года я был уже вне дома… Дома, вообще-то, не было у меня.. Не домом же была палата и сам блок в папином швейцарском пансионате (пусть даже в очень уютнейшем)? Своего дома у меня через год не стало вовсе – разбомбили в 1943. Отец тогда же – после увечья, после мюнхенской клиники – оказался в Лозанне… Мама…Мама-мама.…Не было у меня никакой мамы. Я её не знаю – она умерла в моих родах.…Практически, после бомбежек я жил у Хане – охранника Гитлера. Гейнц был нормальным мужиком – весёлым, контактным, опрятным, хозяйственным. Но дома-то и у него тоже не было – сутками находился рядом с подопечным. Семья эвакуирована в Баварские Альпы, где у его отца ферма. И я приходил спать и помыться в пустую холодную квартиру, к старенькой бабушке-экономке фрау Эльвире. За которой, впору самому поухаживать, такая слабенькая. Повидавшись с отцом и получив его согласие – означало это надолго оставить самого его без моего присутствия – я вернулся в Растенбург и зачислен был в роту Waffen-охраны (В которой служил до последних дней рейха).

…Где-то в середине 1944 года меня пригласил к себе, — в семейный дом, — доктор Морель… Толстый сам, огромный… У него сердечные припадки. Нервные срывы… Поражение главного пациента переносит тяжко – «Олицетворение несчастья!», — говорит Линге. Часто плачет по детски – навзрыд и «в голос» (Гитлер ему очень признателен. Верит. Говорят, есть за что!)… Линге рассказывает: «Наш Теодор постоянно просится к фюреру. Зайдёт, упадёт в кресло, и снова плачет. Гитлер старается его успокоить. Безрезультатно. Однажды просил: — «Да говорите же, профессор, чего Вы, собственно, хотите?». Морель, всё ещё всхлипывая, наконец, произносит:

— Мой фюрер, я просто не могу этого выдержать. Отпустите меня, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!

Снова рассказывает о сердечных припадках… Линге, слушая всё это с отвращением, прикрыл дверь… Вскоре Морель убрался. Разрешение он получил… «Но в его семье было хорошо. Мы и прежде были знакомы: его родственники квартировали рядом с нами на Бабельсдорфаллее. Сам Теодор, как и Гейнц, постоянно находился около Гитлера. Да и сам я сутками — на службе. А когда из Растенбурга перебрались в Берлин, «дома» вовсе не стало – спал в казарме при канцелярии… А тут морелево: «Отпусти-ите!»… И я снова в общаге…

Одна отдушина – Баур. Который – генерал, да такой ещё – «размещался» в клетушке со мной на пару. Когда он спал? Со мною болтал всласть, не засыпая. А за пределами отведенных ему трёх часов на сон, мотался как заведенный: в его подчинении – весь разномастный авиарезерв осаждённого Берлина. С сотней самолётов, которые надо прятать. Или камуфлировать. Даже ремонтировать и латать из-за попаданий падающих осколков своих же зенитных снарядов. А чуть позднее — снарядов русских. С десятком аэродромов и ВПП, перечень которых, — «щагреневой кожею», — ежесуточно сжимается. Но которые, всё равно, надо постоянно очищать, латать тоже, и тоже маскировать…Главное, в его ведении некий персональный эвакуационный план. Не очень понятный, и день ото дня корректирующийся. Если точно, рассыпающийся. По мере исчезновения кандидатов на отлёт. По гибели ли, исчезающих. Или по тяжелым ранениям, в идущих рядом и вокруг боях. Редеющий. Из-за быстрой смены конъюнктуры. Значит, смены планов. И потому ещё, что кое-кто, – не выдержав напряжения или зная, что в плен ему никак нельзя, — спешит сам закончить счёты с жизнью…

…Ганс Баур, отдыхая со мною рядом, — чтобы не уснуть, — заставлял меня рассказывать о деде, которым он — как все, кто его знал — восхищался. И о бабушке, которую полюбил заочно. Не сомневаюсь: это были своего рода «фантомные боли» по обитающей где-то под Мюнхеном и теперь оторванной войной семье. По любимым, до постоянного ночного бреда о них, детям. По жене, о которой вспоминает с болезненной тоской, не идущей к железному характеру и стальной воле всё испытавшего пилота-асса. Потому – снова и снова — о моих бабке и деде. Но что могу я, — от них оторванный, — рассказать? Возвращаюсь к беседам о них с… Гитлером.

И вспоминаю, как однажды, — и что, — говорил он о дорогих мне стариках. Было то на Бергхофе, в уютной «деревенской баварской» кухне, — и случилось в диалоге, в котором мой Собеседник сознался мне в «неумении заниматься сразу взаимоисключающими делами»…Не помню, как шла беседа. Но вдруг Он высказал такое… Что никак, ну никак не связывалось с моим представлением об этом человеке, далёком от каких бы то ни было сантиментов, и уж точно каких либо экскурсов в абстрактную лирику.

Перечисляя «особости» драмы моих стариков и реакции на неё в мире, он высказал не раз уже помянутую мною формулу её. Снова, будто латынью оттиснутую. Раз от раза усиливаемую, не так тембром голоса, как особенностью расстановки акцентов. Ту же, что я вспоминал прежде, что опять повторяю – не устану повторять: «…Жалкое двоемыслие — вот ответ развращённой верхушки общества мужеству их трагического счастья и величию разделённой ими любви!»…

…Несомненно, она – достойный, подсказанный Ему Свыше, эпиграф некоей, — не написанной ещё за отсутствием у бытописателей таланта, — саги о судьбе бедных-великих стариков – Густава и Катерины.

84. Прощание

…Теперь, после прощания с Бауром, я тоже ничего, наперёд, не знаю…Что же произошло? Передо мною — сама Гроза врагов Германии группенфюрер СС, генерал-лейтенант полиции Генрих Мюллер. В народе — «Мюллер-гестапо». «Баварец» — меж друзей. (Я – перед ним, конечно!). Позавчера Гейнц Линге, доверительно: «Баварца вызывал Шеф по твою душу. Скорей всего, он остаётся» (Кто-то говорил даже, что и он — кандидат в самоубийцы… Но что-то не так всё. Да и не поверю никогда, что и он… тоже…)… А я, — если и мне официально разрешено быть с теми, кто остаётся здесь. В бункере?..

…А наверху-у!.. Наверху над канцелярией — там Бог, или сам чёрт знает, что творится!.. Четвёртые сутки меня придерживают «дома», в бункере. Не выпускают наверх, где сражается мой Waffen батальон… Теперь выпустят…

…Но вечером 29 апреля Гитлер, обняв меня, сказал: «…Мальчик мой! Прощай! Передай добрые пожелания дедушке и… бабушке. Всё… Пора… Баварец проводит тебя… И… исполняй все его приказы…»

…Телефонные кабели повреждены огнём русских. Радиостанцию расстреляли танки. Позиции опять, — и в который раз, — прорваны. На западе Берлина они продвинулись до Цедендорф-Митте и в Берлин-Далем… В мой Далем… Русские танки стоят у Лихтерфельде – в северо-восточной части Берлина, по обе стороны Франкфуртераллее. Они находятся в опасной близости от центра города, подойдя к самой Александер плац… Русские танки! Значит, танки Бабушки Кати и… дедушки тоже!.. Дьявольщина!..

Вконец вымотанный, Гюнше зашел к нам с Бауром на кофе. Рассказал: «Прибежал начальник связи обервахмистр Адам (тот самый, что 20 июля 1944 года, в день покушения на фюрера, первым сообщил о Штауфенберге). Передал радёвку для Гитлера, от Геринга с Оберзальцберга… Задержалась! – шла кружными путями через разные авиачасти… (Рация рейхсканцелярии сожжена огнём русских). Отнёс её фюреру… И без того он был вне себя… А тут… (Много-много позже, — от деда уже, — узнал её содержание: «23 апреля1945 года. Мой Фюрер! Ввиду Вашего решения остаться в Берлине, согласны ли Вы с тем, чтобы я немедленно взял на себя в качества Вашего преемника на основе указа от 29 июня 1941 года общее руководство рейхом с полной свободой действий внутри страны и за рубежом. Если я не получу ответа до 22 часов, я буду считать это подтверждением отсутствия у Вас свободы действий. И, — если условия, требуемые в Вашем приказе, имеют место, — буду действовать во имя блага народа и отечества. Вы знаете, что я чувствую по отношению к Вам в эти самые суровые часы моей жизни. Я не могу выразить это словами. Может быть, Бог защитит Вас и, несмотря ни на что, быстро доставит Вас сюда. Преданный Вам Генрих»). Я стал читать радиограмму вслух… Не закончил и первую фразу – Он вскочил, вырвал её… Дрожащими руками надел очки… Лицо от ярости стало багровым… — О, этот Геринг, — простонал, — ответственность как внутри страны, так и во внешних сношениях… Мне — ставить ультиматум!.. »

…Арестовать Геринга поручено коменданту Оберзальцберга Франку…

Ещё мы не выпили кофе, Гансу сообщили о приземлении на «Физелер-Шторьхе» (на «Ост-Вестаксе») его друга генерал-полковника авиации Риттера фон Грайма. (Гитлер вызвал его к себе, чтобы назначить вместо Геринга главнокомандующим авиацией). Мы вышли его встретить. Самолёт привела Хана Рейч. Посадка у Бранденбургских ворот прошла под шквальным огнём… Грайм был серьёзно ранен в ногу. Прибежали врачи и санитары. Пришел больной профессор Хазе — начальник медпункта бункера новой канцелярии. Мы проводили их, спустившись в лазарет бомбоубежища. Грайма Хазе прооперировал. Наложил гипсовую повязку… Грайма на носилках внесли в помещение, где его ждал Гитлер. Рядом, придерживая рукой одеяло, шла маленькая женщина — Рейч. Многие годы она была подругой генерала. Поздоровавшись с Ханой, Гитлер остался вдвоём с Граймом… Хана ушла к Геббельсам. Позднее я слышал, как она что-то пела с их детьми…

…Баур, который многие годы был дружен с этой парой – Ханой и Робертом Риттером – рассказывал: — В 1940-1941 гг. Хана Рейч, — бесстрашный военный пилот его правительственного отряда, — в плотнейшем зенитном огне, — летала над Лондоном. В одиночку, — на бомбардировщиках «Хейнкель-III» и «Дорнье-17», — испытывала укреплённое на носовой части самолётов приспособление для разрезания (раскусывания) стальных тросов британских аэростатов заграждения. Испытания прошли не совсем удачно. Тем не менее, за участие в них героическая женщина Хана Рейч была награждена Гитлером Железным крестом 1 класса. Однажды, — на ужине в Обергзальцберге, осенью 1944 года, — Рейч предложила себя чтобы — наведя самолёт — уничтожить Черчилля в одной из его резиденций. Гитлер ответил в свойственной ему манере: «Для этого у нас, немцев, есть камикадзе-мужчины. Пользоваться услугами женщин – это еврейская классика»… И тут о евреях не забыл.

…Не предупредив, Мюллер разбудил меня. Велел одеться. Молча, не позволив беспокоить Баура, вышел со мной. Завёл – в лазарете — в предоперационную…

…Впервые увидал генерала ровно семь лет назад у нас уже, на Рейнбабен-аллее. Заехал с сыном. Моим одногодком. Парень, оказалось, январский. Ну а я – августовский. «Зашли на огонёк, взглянуть, как Вы устроились. С Рейни-Рейнхардом Мюллером я сошелся сразу. Оба – отец и сын – очень понравились: весёлые, живые, оба книгочеи и меломаны. Полицейский генерал, — так он ещё и замечательный пианист, — вообще, лабух классный. Умеющий организовать компанию и по-рыцарски принять гостей… А его работа в тайной полиции, — распространяться о чём не принято было а надо было молчать, — так то обычная полицейская служба. Которой сыну его и друзьям, — ненавидящим врагов Германии, — дóлжно было гордиться. Папа мой, — юношей ещё, с самих птичек, — дружил с начальником генерала. Потому близок был и к Мюллеру-старшему и к его семье… Где не всё было ладно: младшая сестра Рейнхарда — Элизабет (она родилась 9 сентября 1936 года) — была неизлечимо больна. И моему папе, — врачу, — досталась нелёгкая доля наблюдать медленное её угасание… Конечно, ни в коем случае не состояние дочери, но совершенно иные причины (в которые он никогда не посвящал никого) привели генерала к разводу с женой. Величайший немецкий сыщик, он предусмотрел, просчитал, раскрыл и в средине ХХ века на корню пресёк массированные атаки на свою страну бесчисленных шпионско-диверсионных банд (их называют группами). В большинстве своём — террористов-коминтерновцев. И не только физически уничтожил их электоральную базу в Европе. Но подготовил, испытал и канонизировал долгосрочный, — на десятилетия вперёд, — надёжный механизм борьбы с коварством и преступлениями секретных служб всё ещё не разоружившихся узурпаторов. Второе столетие неустанно проклинают его, — якобы, за жестокость, — разгромленные им враги и их апологеты. Но именно Он, мой Баварец, одарил послевоенную Европу десятилетиями мирного и благополучного развития. До конца своей удивительной, долгой и вовсе уже закрытой жизни оставаясь верным своим друзьям и страшным врагам. По-юношески продолжал ненавидеть он любое проявление большевизма. Подчёркивая всегда масштабы потребности здорового общества в своей жестокой профессии. И повторял: «Хороший сыщик, — пусть жестокий полицейский, нужен всегда. В нашу же эпоху, прежде всего для очистки от мерзости обнаглевшего коммунизма! Он не нравится многим. Его ненавидят некоторые. Но он нужен: без него рухнут основы жизни».

Генерал был уже переодет в форму военно воздушных (?) сил. Зашел проститься «большой» Людвиг – оберштурмбанфюрер доктор Штумпфеггер (за глаза – «Dublschturm»). Старый друг Баварца. Вообще-то, доктор практиковал в санатории СС Хохенлихена. Долгое время был врачом Гиммлера. А уж потом врачом сопровождения у фюрера. И вот здесь… Он асс немедленной помощи — парамедицины! Вошел проститься и профессор Хазе. Они с Генрихом давние друзья. Санитар доктора Штумпфеггера, по его кивку, вытащил из стенного шкафа рюкзаки с приготовленными для нас тряпками и «десантными пайками-Butterdos’ами». Разодетые по сезону, мы сунули в карманы фонарики, а за пояса взведённые пистолеты, определяя тем самым всю серьёзность ближайших минут и часов. Молча обнялись с профессором Хазе. А с доктором Штумпфеггером Генрих ещё и расцеловался… Не догадываясь, что в последний раз (Тяжело раненый ещё в 1919 году на Марне, инвалид, пленённый, 13 ноября 1953 года он умрёт в больнице Бутырок. В.Д.)… «Пошли!» — Баварец торопил… Пошли. Я на ходу, тоже целуя, прижался губами к грязному бетону подземелья. «Без фокусов, парень! Уважаю, но сантименты — они потом!»… Гул наверху ломил голову. Вышли. Завалами, — освещая щебень у ног, — добрались до разрушенного проёма-входа в подсобку метро. Прошли мрачными руинами рухнувшего тоннеля. Потом разрушенным коридором… Оказались во тьме узкой, полу заваленной битым кирпичом, тропы. За ней приоткрылась, тускло светясь, расчищенная короткая полоска асфальта к укрытому брезентом меж сожженных лип самолётику. Под фонариками сверкнул подвешенный к фюзеляжу, — меж стоек шасси, — резервный топливный бак. «Fi 156 Шторьх»? — спросил я вслух… — «Да, да Шторьх-Фюзелер! — коротко и торопливо ответил показавшийся мне совсем старым лётчик, назвав почему-то моего попутчика майором!? (Сам Баварец его не назвал никак). — Быстрее!». Поддержав на выдернутом из тьмы тарном ящике, помог влезть, сперва моему спутнику. За ним забрался в тесноту застеклённой как газетный киоск кабины я. Плотно — друг за другом позади пилотского места — сели…Короткая команда лётчика: «Рюкзаки — на головы!»…Уселся и он… Взревел двигатель. Тотчас — в 11-10 — поднялись…

85. Альпы

…Летели-плыли в кромешной тьме над, и под вспышками боя вокруг, в плотных россыпях ослепительных разноцветных пунктиров пулевых трасс…(Потом уверил себя, что и в кромешной тишине – не запомнил, не ощутил, звучания гремевшей тьмы!) Неслись, — покачиваясь, будто на тросах, — меж сомнамбулических силуэтов разрушенных зданий-призраков… Казалось, касаясь их… И, тишина, тишина, как в глубоком сне…

…Сон? Страшный сон?.. Но ведь вокруг была ещё более страшная явь...

…Летели, сперва на юго-запад. Потом на юг – в направлении Белицы. Потом — на Хемниц. Затем – на Зальцбург… Земли не видно… В 12-15, — в районе Инсбрука, — незаметно сели на маленький лесной аэродром. Тьма. Только пара синих фонарей у полосы. Тишина! Будто вынырнув из бездонного сна, разом услышал шум листвы, гудение ветра… Выбрались. Опершись на фюзеляж, не присев, перекусили: кто-то из темени передал Баварцу пакет бутербродов с белыми баварскими сосисками, будто вспыхнувшими под светом фонаря. «Наши! Настоящие Баварские сосиски! Боже — Баварское пиво!.. Откуда они здесь?»... «Вопросы – они потом». «Но, может, мы в последний раз пьём его!» «Помолчи, пророк!» Сонный генерал рычит, довольный… Поев и напившись, прошли к ожидавшему нас трехместному «Зибелю». Скучавшего в горбатом «фонаре» самолёта пожилого седоволосого пилота Баварец, по-приятельски, окликнул Иоахимом… И этот — знакомый!.. (Все – его знакомые!? Тогда я не сообразил ещё, что, не знакомых на нашем пути, быть не могло!). Иоахим – тоже баварец — говорил на распев, и, — будто продолжая прерванный некогда разговор, и словно продавал самолёт (а мы его покупаем), — «Ему нужно меньше горючего, и скорость у него, аж, до трёхсот в час! Потом – он целёхонек. Не целован ещё. А ваш Шторьх-бедняга…Вы его видали?! (Он подсветил фонариком) Как бабушкин дуршлаг! (И я, — снова будто сквозь тот же сон, — увидел во что превратилась подсвеченная снизу плоскость нашего «Storch’a» и его фюзеляж…Не гордый «Аист» то был – были сплошь рваные дыры-пробоины и скрученные задиры-ошмётки то ли алюминиевых, то ли каких-то ещё поверхностей... Как же мы летели на нём и… прилетели?.. Но долго «ужасаться» чудесному спасению не получилось: услышал теперь уже не торопящее — успокаивающее даже, почти амикошонское: — Влезайте, влезайте, голуби!». И… — ни въевшихся в кровь полагающихся обязательных обращений военного пилота к генерал-лейтенанту полиции (да ещё такой полиции и такому генералу!). Даже, хотя бы, естественных для пожилого пилота взаимных — корпорантских — знаков уважения к моему старику-сопровождающему. А ему в этом месяце вроде бы… — боже! – вчера, вчера, — 28 апреля, — простучало 45!.. Значит, и этот – свой… На ходу – откупорив подсунутые кем-то бутылки с пивом — поздравили именинника с рождением! Расселись просторно. Пристроили рюкзаки. Пристегнулись. Мигом — в 12-30, – разогнавшись меж деревьев, — взлетели. Сперва, прижимаясь к земле и огибая, — будто налетавшие из непроглядной темени, — скальные выступы. И набирая высоту узкой горной щелью — от Бреннера в сторону Штайнаха…

...Минут через 20 мы уже летели вдоль невидимой за облаками гряды альпийских пиков. Помалкивавший до сих пор Иоахим, — словно заправский гид, — сообщил в это время: «Взгляните-ка, голуби: — идём параллельно берегу озера Фирвальдштеттер»… Мой Баварец, — вроде уснувший сразу, — проснулся. Буркнул: «Зачем петли крутишь!.. На черта, они?.. Побьёмся же!»…Иоахим не ответил… Баварец снова уснул. На мой вопрос пилоту: «Чего это его пассажир спит спокойненько, когда знает, что «эти пики» рядышком совсем?». Пилот ответил: «О! Ваш спутник – парень – он Его величество венный лётчик-асс! Да ещё и авиа механик почти что, от Бога!.. Мы с ним, пацанами ещё, в Баварских авиамастерских Мюнхена начинали. Вместе, — после трёх лет учёбы, пошли в 1917-м, — в армию… Оба зачислены были в «278» авиаполк на Западный фронт, где до упора отвоевали…Разом, — в августе 1918-го, – оба — награждены были Железными крестами аж первой и второй степени!.. Да-а!.. А после… После удостоились даже Баварского креста с короной и мечами…Такое, парень, дело… С того он и спит спокойно. Как дома у себя… После разошлись, как в море корабли, – я в Люфтганзу подался, ну а он – само собой — в костоломы…»

…Прошли район Инсбрука… Через три, или три с четвертью часа полёта, — чуть-чуть не долетев до Дорнбира у Швейцарской границы, — с ходу, из чернильной альпийской тени, выпали-сели на коротенькую посадочную полосу. «Австрия!» — сообщил пилот.… А сама полоса — она всё ещё где-то у самого поднебесья. Стоим, будто театральными софитами пронзительно освещённые отблеском огромного — в полнеба — ледяного пика. На радостях я не удержался от глупейшего вопроса; он вырвался вместе со счастливым выдохом явно в связи с благополучным прибытием: «Почему же мы — не сразу в Швейцарию?» Отвечено было: «Швейцария, — господин пассажир, – государство весьма серьёзное. И не предусмотренный перелёт через её границу обычно вызывает проблемы. А их, понятное дело, хватает и без того».

…Нас ждали. Закатили самолёт в укрытие. Самих завели в уютный домик. Уже там обняли. Обцеловали. Повели помыться. Дали переодеться. Накормили. Всё – молча почти, почти без расспросов. Однако увидел, что у моего Баварца и здесь друзья – везде друзья! Вскоре принесли по комплекту швейцарских документов и карманных «аксессуаров» (на случай любопытства местной полиции). Дали время, чтобы с ними ознакомиться, выкатывая пока из сарайчика под огромными вязами порядком потрёпанный BMW с новенькой коляской. Корпусного Генриха усадили на его заднее сиденье. Меня, тощего, – в коляску поверх наших рюкзаков и ещё пары-тройки — с «фуражом» на дорогу, сменой одежды и спальниками. За руль сел… то ли тоже баварец, то ли уже швейцарец. Во всяком случае, кожаные шорты поверх белой рубахи с вышивкой на отложном воротнике и на планке, гетры в весёлую полоску до колен, толстые рабочие башмаки меня успокоили. А мягкий говорок живо напомнил мюнхенскую юность. И… годы у отца в Лозанне… И он тоже, — конечно же, — был Баварцу человеком своим. Всё сходилось…

Покатили.

…Остался позади изматывавший нервы прорыв над Альпами, где по сонному бреду генерала нам чуть ли не «полагалось побиться». Осталось позади не менее волнующее и яркое предвкушение: обнаруженными быть американцами. (По предупреждениям следившего за воздухом бдительного Иоахима. И, — по его же кратким репликам-переводам радиопереговоров американских экипажей, — уничтоженными быть их вездесущими Jabo-Jagdbombers, заполнявшими ночные небеса над хребтами… Во время недолгого пребывания в домике я понемногу успокаивался. И когда, было, успокоился совсем, — в кульминацию успокоения, — Иоахим сообщил (только для меня, по-видимому, — все остальные знали уже): «Два часа с семью минутами прежде нашей посадки здесь, на ВПП, мы прошли точку, где год назад разбился генерал Дитль…»

…По рассказу Ганса Баура (я был тогда не с ним, а в Лозанне у отца), «Лейтенант ВВС Фридрих Рац, — прилетевший вместе с Дитлем в Оберзальцберг, а за тем в Грац на совещание — в горах прежде не летал. И его, — пилота, безусловно, опытного, — «смущала задача доставить генерала Дитля из зальцбурга напрямик через альпийские хребты… Погода стояла мозаичной: по маршруту шли ливни, чередовавшиеся с зонами чистого неба… Его, — Баура, — метеоролог рекомендовал лейтенанту лететь не напрямую. А вдоль кромки Альп до Вены. А там – снова вдоль Альп – на юг»…Генерал прибыл после гарцской «говорильни» в аэропорт, откуда на другой день должен был лететь в Финляндию. И на предложение метеорологов ответил: «Нет! Мы не полетим над равниной… Я хорошо знаю этот район, и счастлив снова оказаться в своих родных горах. Я хочу взглянуть на них с высоты ещё раз. В Финляндии гор нет… Отсюда (из Граца) мы полетим по ущелью, которое тянется до Юденбурга. Оттуда мы полетим вдоль Земмерингской дороги, которая ведёт к Мюрцушлагу, а оттуда в сторону Вены»… Лейтенант полетел маршрутом, выбранным Дитлем. Причём тот лично указывал ему путь… На участке от Мюрцушлага до Земмеринга — горы… Нижняя граница облаков – 600 метров… Он вынужден был идти на самой малой высоте, а хребты уже стояли стеной!.. Перевалы и вершины растворились в туманной дымке… Она становилась всё плотнее… Ju-52 уже пролетел над несколькими перевалами… А тут… самолёт утонул в облаках… В последний момент пилот, пытаясь избежать столкновение с горой, развернул машину на 180 градусов…Но крылья уже зацепились за деревья склона…

Самолёт разбился. Погибли все…

Провожавший его в Граце комендант аэропорта Рильке предупредил: «Вы идёте на смерть, мой генерал!». «Кто знает, где мы умрём, капитан? – были его последние слова — Но, быть может, я успею поглядеть на свои горы… в последний раз… Будет ли ещё такая оказия?»…

Почему подробно вспоминаю именно эту катастрофу? Почему, прожив долгую жизнь, никак не могу её забыть?

Да потому, что в ней погиб самый, быть может, достойный человек-генерал вермахта моего времени… Ярчайший друг моей коротенькой юности. Любимец деда – а абы кого полюбить дед не мог!… Не сомневаюсь: По Именному Благоволению Божьему, — над чистыми ледниками Альп, — из смрада грязной жизни вознёсся чистейший и достойнейший Человек. Вспомнить лишь одно только поведение Его на «совещании» у Шпеера! И ещё, — это не сложно понять, — ушел на небо через туманы Альпийского Леса большой, и в ХХ-м кровавом веке редчайший, романтик. Его не сломала даже прагматика безжалостного времени: погиб-то он, – идя в открытую на смерть, – ради того только, чтобы ещё раз взглянуть «сверху» на свои родные Альпы… Хотя, кто знает, кто знает?..

Не строя, — не приведи Господь, — никаких параллелей меж несопоставимыми судьбами моего незабвенного Эдуарда Дитля и несчастного Якова Джугашвили, повторю: «Славная смерть!»

…Услышав парафраз рассказа Баура, спросил Иоахима Риттера: «Почему о гибели генерала Дитля Вы сообщили мне только сейчас? Или не знали, что он близкий мне человек?»... Как же, знал. Но прежде случая не было. Не было и Вас… Может, думал, Вы без меня всё знаете. А перед нашим таким полётом… Разве ж можно такое поминать? Нельзя, конечно…

…Долго, — не без приключений, — спускались по бесконечным склонам чередовавшихся ущелий вниз. К жизни. К жилью. Спускались всего больше во тьме глубоких беспросветных теней. Не так на колёсах, а больше тормозя пятками в конец избитых ног. Пришли, наконец, через сутки, к… австрийскому финишу. Где-то там, на этапе спуска, снова переодевшись. Уже в суровое бельё, во францисканские рясы с капюшонами. Сбросили огнедышащие башмаки с истершимися в марлю бывшими носками. Охладили ледяными струями фонтанирующего ключа раскалённые спуском ноги. Надели лёгкие сандалеты (для дальнейшего пути по свежему 20- сантиметровому снежному насту, при 20-градусном поверх него морозцу!). И, бросив мотоцикл, и всё лишнее, и укрыв всё это еловыми ветвями, пошли с новым проводником дальше. А следующей ночью, — никого больше не обеспокоив, — перешли в Швейцарию. В Сант Гален… И оттуда, — откуда-то взявшейся машиной, — двинулись в Вадуц… По раю земному – повдоль Боденского озера…

Конец!.. Война, кровь — бойня – всё позади!..

86. Швейцария

…В Женеве, в монастыре при миссии Ватикана, отдыхали с полмесяца. И, через американскую зону, – через Италию, – за ночь добрались аж в Монако… Буднично и даже скучно показалось нам в спокойной и благополучной стране меж спокойных и благополучных людей после треволнений последних сумасшедших берлинских недель… Осмелев – и обнаглев тоже, – не переборов бури в разошедшемся от радости сердце, — нацелился, было, заехать-забежать многажды хожеными путями к лозаннской больничной голгофе отца… Новыми глазами вырвавшегося из лап смерти взглянуть на старого. Обнять его. Побыть с ним. Поделиться происшедшим. Расспросить и конечно же ободрить: как же – целым невредимым явился взрослый сын! Поддержка и надежда! «Упаси Боже, парень! — была реакция моего бдительного Баварца. — В своём ты уме?».

Дальнейший путь с испанскими документами и в рясах остудил. Настроил на чуть оптимистический лад. Впечатлять даже стал! Тем ещё, что после кратких объятий в Женеве с сильно электризующим психику мою присутствием своим, — и подавляющим меня всё ещё не исчезающей для меня былой мощью, — генерал-лейтенант полиции и группенфюрер СС мой Генрих со мною распрощался. И я, вроде бы, остался «один». Но в тёплой компании шестерых «францисканцев» — то ли «сопровождающих», то ли конвоиров его ведомства? О коих узнал, — от него же, — что «эти ребята будут с тобой до упора (!?)»… (В «Хорьхе», над Берлином ещё, в очередной раз «осаживая» меня по случаю очередного недержания, он бросил: — «Не ерепенься! Шуточки оставь! Пойми, наконец, что всё всерьёз. И отвечаю за тебя головой я!»)... Кого теперь, — выполняя приказ Гитлера, — оставил он отвечать за меня?..

Такими, или примерно такими мыслями занят я был меж яркими своими путевыми и маскарадными впечатлениями. Напомню, я тоже нёс на себе монашескую робу. Которая, – как оказалось, – мне очень шла. Это тогда меня, щенка, впечатляло. И тоже успокаивало. Забывалось будто бы даже всё, что я оставил где-то там далеко, в дне прощания с Ним.

…Душная штормовая ночь на траверсе Ниццы… Вибрируя содрогающимся корпусом и глухо взвывая движками, пограничный катер рвётся отчаянно сквозь гремящие валы и потоки ливня в непроницаемую кромешность моря. Никого больше — только невидимые мы, шестеро, вмёртвую вцепившиеся в штормовые поручни на свесах бака… Минуты проходят? Часы?.. Вдруг, вой гаснет... Слышен только разбойничий свист ветра и шум ливня с градом, грохочущем по чуть подрагивающей палубе… Внезапно, мы оказываемся в сетке… В обычной, — рыболовной, — подвешенной к тали, теряющейся во мгле… И эта сеть, — которую мы только ощущаем на себе но не видим, — мгновенно и грубо собирает нас в кучу. Рывком поднимает над палубой. Взмахом на миг подсвеченной стрелы закидывает под кипящую в брызгах дождя откинутую навесом крышку вертикальной горловины, внезапно возникшей в стене ливня… И опускает… Куда? Мгновением позже, — в чуть видном проблеске синих плывущих габаритных огней, — горловина оборачивается овальным клюзом с высоченным комингсом у стыка палубы с громадой боевой рубки субмарины. По само основание укрытой волнами… Остервенело и бесцеремонно подпираемые матросскими руками и пронзительной свежестью шторма, «валимся» по вертикальному – за комингсом — трапу в шахтную бездну. Навстречу… – фонтаном — разогретый «дух» не ухоженного канализационного отстойника… Зловонная газовая жижа, исторгаемая сотнями задыхающихся лёгких… Испуг! Протестный шок! Мгновенный пароксизм рвоты… Рвущая сердце паника попавших в западню… Но, обратного хода нет: крышка горловины беззвучно опустилась вслед за нами и за матросами подвахты – это мы успели увидеть. Тотчас и сама горловина задвинулась. И, — задраиваясь, — глухо чмокнула страстным засосным поцелуем. Всё! Пиздец, как говаривал мой батальонный! Под надрывный рефрен хриплого ревуна: — «Срочное погружение! Забрать балласт!» — гулко взвыли дизеля. Соловьём-разбойником засвистела засасываемая забортная вода… Одновременно, палуба под нами, — накренившись круто, — стала быстро проваливаться… Лодка стремительно уходила в бездну…

…Не помню, как, — обмыв тёплой водой из брандспойтов, — матросы развели-растащили нашу семёрку по каютам и кубрикам. Не зло, дивясь реакции шибко эмоциональных новичков на «штатную атмосферу на судне»: — Вы сачковать намыливаетесь – а мы тут живём и даже воюем который год!.. А что дерьмом несёт – так оно наше, родное… Поблевали всласть — всё. Порядок.

Не помню, как «разложили» по свободным койкам «загоравшего» на штормовой вахте экипажа. Не помню, как лег. Не помню даже, как наступило успокоение – если оно наступило вообще... Только… стало вдруг – взрывом — тошно… Неуютно стало в – казалось бы – уютной крохотной каюточке. В пространстве-теснине, где одному не повернуться. Из которой не вырваться уже. Не спастись из которой, в случае чего… Тошно стало в самом просторном, — по определению вместительном, — корабле… В судне… В древнем хрупком его корпусе. Построеном-склёпанном, — как быстро выяснилось из надраенных до блеска медных табличек фирмы, — ещё в далёком 1909-м году! Отразбойничавшем счастливо в этом же Средиземном море всю, достопамятную, Первую мировую. И отпиратствовавшем под знаменитым, — все мировые газеты обошедшем, — гордым именем Субмарины «E-78». Героический экипаж которой отплясал славно на гробах, уничтожив-потопив сколько-то и столько-то сотен тысяч брутто тонн британских, французских, российских, боевых кораблей и торговых судов. Заодно бросив на верную гибель и мучительную смерть в морской пучине никому неизвестное количество «спасшихся» (сразу на дно не ушедших) моряков… Словом, стало тошно, — по сути, – в «отрезке старой-престарой тонкостенной трубы». Бог весть куда несущейся в штормующих гигантских «водяных массах», норовящих миллионнотонной тяжестью своею ежесекундно раздавить саму её вместе со всем ещё более хлипким содержимым… Со мною вместе…

И… туда всем – её, и нам, — дорога.

Что это было – взрыв-пароксизм клаустрофобии!?..

Или многие недели назревавший нервный срыв?…

Под усыпляющее мурлыканье электродвигателей, сменившее натужный рёв дизелей, я, вдруг, вспомнил ВСЁ. И уверился, что… предал Его – мёртвого. (Что Он мёртв, узнали сразу: газеты, Радио, — всё что читалось и слышалось захлёбывалось Его смертью…)

Бегством своим предал!.. Не для меня, оказалось, высокое: «Честь это верность!». Не для меня… Бежа-ал! А это именно бегством было: молодой здоровый парень улетел, — а теперь уплывает, — жить. Кинув на, мёртвого теперь уже Старика – дедушкиного знакомца и… моего опекуна (?) — терзаемую врагами родину…

87. Дела еврейские

Заводя себя на этой разрушительной мазохистской мысли, — я всё вспоминал и вспоминал – а, значит, всё думал и думал – почему и за что влюбил он в себя свой народ? И меня. И меня! И меня влюбил! И повторял, как, завороженный, — будто в непрекращающемся кошмаре тяжелого сна, будто в сомнамбулическом горячечном бреду, — одно и то же! Одно и то же! Одно и то же:

– «Нет! Нет! – твердил я, сам себе повторяя собственные свои мысли. Или откуда-то вычитанные мысли. Или мысли от кого-то услышанные, но будто гвоздями вбитые в бедную мою голову: Нет! Не звоном литавр военных оркестров, не рёвом фанфар и тысяч луженых глоток на партийных сборищах, не всполохами факелов на площадях, и уж не раскатами вселенской грозы. Не громом «грядущих побед!», — твердил, — будто в молитве, – повторяя и повторяя стократно: «…Сломанные разрухой, голодом, — и супом» из кормовой брюквы, теряющие тридцать восемь младенцев из полусотни уже рождающихся инвалидами, вымирающие сотнями тысяч, — немцы полюбили его за деятельную истинно немецкую человечность. За прямоту. За верность. За честность во времена трагического перелома в ходе судьбоносных событий. Когда государственная и военная машины начали работать ещё более упорно и более самоотверженно… Всё, на что нацелил Он свой народ, блистательно осуществлено. Первое! Ударом его армий 22 июня 1941 года клыки у изготовившего к прыжку в Европу Сталина выломаны. Огромные запасы военной техники и жизнедеятельности для задуманных войн, — наработанные народами России и накопленные двадцатью годами тотального террора, массового голода и ограбления её, — захвачены Им. И пошли на умножение мощи рейха. Живая сила Армий кремлёвского дракона, — по сути, генетический фонд пленённых большевиками народов, — в ходе войны перемолоты. И никогда уже не восстановятся. Второе! Так называемые «Объединённые нации», — некогда мимо ушей пропустившие предупреждения Черчилля от 1918 года, и деда – все годы последующие — об угрозе нарождающегося большевизма, — «объединились», наконец. Позволив Гитлеру выполнить Главную его задачу – окончательно решить «Еврейский вопрос» в Европе. В сущности, создать «электоральный» вакуум, в котором питание планетарного большевистского террора отныне невозможно. Наконец, создать, — пусть много позднее, чем того добивался мудрец-Маннергейм, — действенную атмосферу неприятия именно этого рода терроризма. И хотя бы воздвигнуть схему международного механизма защиты от попыток этот террор возродить». А ведь меня специально не воспитывал никто. Никто не поучал. Не убеждал никто… Так, почему к тому же самому, — к тем же выводам, — не могли прийти другие? Миллионы других. Тоже не убеждаемых, не поучаемых, специально не воспитываемых?!..

Я говорил тебе, что о «еврейских делах» узнал впервые летом 1945 года от Штрекенбаха. Потому до того времени «победу» моего народа во Второй мировой войне над европейским еврейством к перечню блистательных, по интеллигентской дремучести, причислить никак бы не мог. Но многие, очень многие, – я додумался до этого позднее, — уже тогда причисляли. Не уточняя, возможно, страшного смысла победы. Причём, причисляли, как правило, не немцы. Нет! Немцы молчали. Уточняли и причисляли себя, — восхищённые, – по-другому не сказать – наши добрые соседи. Те же швейцарцы, французы, бельгийцы, англичане – да, да и англичане с испанцами. Итальянцы – никогда! Я много прожил в Италии – они никогда такое не уточняли и не причисляли. Народ, по определению, свободный и потому предельно терпимый, — ещё и хлебнувший вдосталь немецкой карательной оккупации с немецкой, спесью, — был даже не на стороне, но вместе с евреями! Возникавшие в связи с этим проблемы мы не раз обсуждали с дедом – дед руки только разводил! «Не замечая» собственных финских евреев, он остро реагировал на юдофобство – нет, конечно, не в Финляндии. В Финляндии не было его. Были рудименты российского антисемитизма из-за событий 1906 года, «характерные когда-то лишь только для высшего света» Петербурга. А вот в Европе – в Европе получалось «нечто загадочное» тогда, но от того не менее значимое…

…На койке каюточки субмарины я наверняка бредил вслух. И кто во время моих спичей не блевал самозабвенно, или не спал просто, слышали меня. Штрехенбах-верзила тот же. Личность сугубо прагматическая, он резюмировал: «Брось чушь нести! Он вспоминает, что сделал наш великий фюрер? Наш Фюрер ничего путного не сделал! И если и было за что его нам всем благодарить, так, прежде всего, за то, что накормил нас и наших детей и стариков наших. И кормил, пока был жив. Всё! Спросите у любого «простого» немца… Даже у не простых. Вот, у брата, например, который был организатором всех четырёх «еврейских» эйнзатцгрупп рейха, – это по тысячу двести головорезов в каждой – намолотивших, — выполняя его планы и приказы, — горы еврейских трупов! Они скажут тебе то же самое: велик, накормивший народ! Ничто больше… Совещания в Преце 19 июня (На Ванзее. В.Д.), — в котором специально прибывший туда из Берлина брат довёл до исполнителей – командиров групп и частей — приказ о том, что «еврейская часть населения, включая детей, подлежит полному уничтожению». Не знаете о таком? Нет? Никто, — подонки, не знаете! Великолепную нашли позицию!.. Так вот, при случае, спроси у него. Пусть не у него. Спросите у отличившегося на этом деле фон дем Бах-Залевски, обергруппенфюрера СС. 31 октября 1941 года он, орёл, отрапортовал брату с гордостью, что «в Эстонии больше нет евреев». Вот, у него спросите. И что, скажет что-нибудь доброе о фюрере и этот герой? Ни хрена!

Он слова доброго не произнесёт, узнав, что «его фюрера» нет больше. И, — состязаясь, по пьянке, на тему о том, кто и как вспомнит теперь о вожде, — опять же повторит всем известное: «Велик, накормивший народ!»… И всё…

Верзила-Штрехенбах, — не помещавшийся ни в длину, ни в ширину на крохотной коечке, — он понес бы такое, скорей всего, из-за свалившихся на него в субмарине неудобств. Но эти-то все – они, почему так куцо понимали деяния фюрера?

88. Фигуранты трагедии

Карцерная атмосфера на лодке напомнила старую историю с Яковом Джугашвили: о том, что сын Сталина был когда-то в наших лагерях! Когда и каким образом он там очутился?.. Попал в плен, оказалось. Когда о том объявлялось официально – сообщение это я прозевал. Но, узнав — сразу решил с ним встретиться: поговорить, ободрить. Быть может, даже чем-то помочь ему в его тяжелейшем положении. Ведь и я тоже мог вот так же вот попасть если не в сталинский плен, то в концлагерь его, хотя бы. Винтер, — чиновник инспекции тюрем, — рассказал отцу, что сам Сталин от сына отвернулся. «Только это еще не все, — сказал. — Его папаша попытается уничтожить сына. И, если не принять мер к спасению Якова, сделает – если у него получится — черное дело сыноубийства. Сделает с присущими ему жестокостью. И коварством. С какими, оказывается, уничтожил почти всех своих родственников. Всех близких. Всех бывших соседей. Товарищей. И друзей, если были они у этого оборотня... Вообще всех, кто его когда-то знал. Потому СС время от времени переводит сына его из лагеря в лагерь. А там содержит в особо закрытых зонах и помещениях. Сообщил, что в начале 1942 года Якова перевели в офицерский лагерь «Офлаг ХШ-Д» в Хаммельбурге. Затем, — весной, — в такой же в Любеке. Винтер потом говорил, что там с пленником встретился некий Казбеги, военнопленный тоже, бывший грузинский князь. Которого свели с несчастным парнем, чтобы, якобы, подобрать ключи к замкнутому, находившемуся в депрессии человеку… А ведь у него, у Якова, даже в собственноё семье, до плена, — дома, — не было жизни…И хоть теперь, вот в такой вот беде, как-то помочь ему (Казбеги, после окончания войны, оставил несколько страниц воспоминаний. В них, в частности, сообщает, что Яков признался ему: один у него был свет в окне, один стимул жить – «тайная, рыцарская влюблённость в мачеху, Надежду Аллилуеву». Вспомнил даже, как накануне её смерти, – она, якобы, застрелилась, или богоданный супруг её застрелил – сие, как всё у русских, тайна есьм, — этот непосредственный и романтичный человек проснулся ночью от душивших его слёз. Не раз говорил ему о Надежде: «Это был ангел; единственный после матери человек, кто был со мною искренен, ласков и даже нежен»).

…Когда автор повествования всё это услышал – он вспомнил проклятье Екатерины Васильевны. И понял: проклятье несчастной матери и бабушки исполнилось!.. Исполнилось оно!.. Много позднее узнал о судьбе оставшихся в живых потомках тирана: и они все несчастны. Все влачат жалкое существование. И даже старший сын Якова, Евгений (через полстолетия после смерти кремлёвского дракона выдающий себя — из-за страха перед грозной тенью проклятого Катериной деда его – за сына внебрачного!) отличился на старости лет! Отрёкся от проклятого и им тоже, в свою очередь, родного отца… Воистину, трижды проклятое дьявольское отродье…

…Карл продолжал: я бросился в Вестфалию к дедушкиному другу — Мюнстерскому епископу фон Галену. Гален, человек необыкновенный, почитаемый своими вестфальцами святым и никого и ничего не страшащийся, связался с Крюгге, бывшим, — как и Винтер, — инспектором концлагерей. Только самым главным. Тот, через рогатки: «нельзя», «не положено», «запрещено», пообещал всё же «показать этого человека». Слово сдержал. Показал. Познакомил... Мы, впервые встретившись, проговорили с Яковом чуть ли не сутки…

Действительно, он находился в яме тягчайшей депрессии. И причиной ее был не сам факт его пленения и содержания за проволокой, не обстановка «зоны». Это-то он отлично понимал – таких миллионы и надо терпеть. Насчёт терпения – не так уж и невозможно: содержали его тогда в ухоженной квартирке рядом с апартаментами коменданта. У него были книги. Много книг. Даже радиоприемник, тогда, вещь, строжайше запрещенная рядовым гражданам. Свой душ. Отдельный стол, о котором не только что пленные, но и рядовые немцы в войну могли мечтать... Причиной болезни был отцовский остракизм. Жестокость, в принципе.

Иван Грозный обвинил и убил сына в состоянии маниакального помешательства. В глубоком беспамятстве. Петр Великий, – зверь не менее кровавый и куда как более страшный, чем Грозный, — несчастного сына своего сперва «судил» Судом Господ Сенаторов. Развратив предварительно, по пьянке приставленным «наставником», — безграмотным, тоже пьяницею, мужеложцем и вором Меньшиковым. Травя одновременно, сам, и… затравив почти. Этого показалось любвеобильному папаше до обидного мало. И он отдал сына добить окончательно в руки своей сестры. Как и сам – властной и злобной мегере. Как и брат, безудержной сексуально. А по примеру любимой с раннего девичества героини — Клеопатры, — которой во всём стремилась подражать, — всей в ничем не сдерживаемых эротических страстях и фантазиях. Из-за диких династических законов, «засидевшейся, в девках». Потому, яростной в охотах на мальчиков и озлобленной до каннибальства — на девочек. К бесконечной череде своих любовных жертв безжалостной и непередаваемо жестокой. Главное, патологической ненавистнице невестки своей, Евдокии, несчастной матери несчастного царевича… Сподличав, Пётр казнил (задушил) сына, добившись хитростью и изощрёнными пытками прямых доказательств династической измены… Правда – случись она на самом деле, в действительности – грозила бы (из-за всеобщей животной ненависти народа к тирану) крушением всех задуманных и начатых отцом реформ.

Сталин предал, — и тем приблизил смерть, — своего первенца Якова, чтобы иметь «освященное» сыновней кровью право обвинять и ВСЕХ собственных своих рабов. «Смотрите, — говорил этим подлым поступком ваш «князь» подлости, — смотрите, россияне! Я проклял своего родного сына, сдавшегося врагу. Так, прокляните же и вы своих, сдавших в плен, или даже только подумывающих сбежать, предав свою социалистическую (Сталинскую) родину! И знайте: моя кара постигнет и их всех!»

Граф Бернадот (этот лез всюду, куда его не звали; о нём ниже), швед, деятель Красного Креста, навестил Якова Джугашвили. И, встретившись затем с вашим министром иностранных дел Молотовым, просил «полномочий Сталина» на вызволение из плена его сына. Не ответил Сталин. Промолчал. Хотя, — кто знает, — возможно, в черной его душе и случился мгновенный отблеск отцовского чувства. Допускаю даже: где-то в ее бездонности произошла не видимая никому схватка его бесовского эго с явившимся вдруг привидением отцовской любви...

Но это я так... Не гипотетически даже… Понимаю: быть такого не могло после сталинского отказа Красному Кресту распространить милосердие и на русских пленных в Германии. После изуверских приказов о поголовном наказании семей солдат и офицеров, попавших в плен. После его приказов о бомбардировках и «сожжениях дотла!» в зиму 1941 года российских прифронтовых городов и сёл (чтобы наступающему немцу не оставлять укрытий от морозов!). После его приказа об огне на поражение по «делегатам» — русским женщинам и детям, якобы, гонимым немцами впереди идущих в атаку войск! Да, — вдогон, — о поголовном расстреле армейских коммунистов, приказ этот не выполняющих… Зверь! Хищный беспощадный зверь. Что с него взять? Важно, что произошло в действительности, а не в моем воображении. В действительности случилось то, что случилось...

Ты о Валленберге слышал? Слышал... А судьба его тебе известна? Считается, что Сталин убил его. И все из-за того же Якова. Рауль Валленберг был осведомлен обо всем, что касалось сына советского диктатора. Он встретился с Яковом. Ободрил его. И заверил(!), что «заставит сановного отца достойно решить судьбу сына». С этого дня он методически, через какие-то свои шпионские каналы ГРУ, начал запрашивать секретариат Сталина об усилиях, безусловно – в чём он ничуть не сомневался — предпринимаемых отцом для спасения Якова. Рауль Валленберг, отпрыск фамилии старинных скандинавских финансистов. Швед. Ариец всё же. Он уверен был, что это происходит, что что-то предпринимается! Скандинав. Потомок рыцарей — он мыслил по-рыцарски. Ему дали понять опасность его действий. Но «он же заверил человека!».

Сталин воспринял действия Валленберга не просто как дерзость «какого-то» своего лазутчика. Но как попытку заставить Кремль принять игру продавшегося, скорее всего, и перешедшего на сторону врага провокатора. Игру, по Его, вождя, дискредитации. Другое дело, Валленберг агентом был не «каким-то» — пусть двойным, и даже тройным – но ко времени и к месту, ещё очень необходимым. Потому сразу схвачен не был. Хорошо зная, что его ожидает, Валленберг, тем не менее, не бежал (Это второй, автору известный, случай истинного, — возможно, мазохистского, — рыцарства. После тоже никуда не бежавшего дяди автора, сотрудника ГРУ Ральфа Гамбургера. Отозванный, и срочно возвратившийся в Москву, он направил Сталину убийственный для себя рапорт: отказался работать против союзников СССР — США и Великобритании. Зеев Бар-Селла, Татьяна Шрайман. «Операция века». ОКНА. 10.08.95. Тель-Авив. В.Д.).

Итак, Валленберг тоже не бежал. И формально продолжал свою штатную консульскую деятельность. Рассказ моего Баварца, которому,— зная его, верю как самому себе, — уточнил. «Этот Валленберг, — рассказывал Генрих, — был, как и большинство левой мрази, коммунистом. В таком качестве он вмылен был англичанами в окружение Коллонтай, советского полномочного посла в Швеции. Женщины, — надо сказать, — в полном смысле этого слова. Женщины интеллектуальной и о-чень, о-чень сообразительной, о чём знаю по службе. Дочери известного русского генерала, между прочим. Европейски образованной. Валленберг оказался хорошей кандидатурой для осуществления её замысла: спасти оказавшуюся в нашей венгерской крысоловке банду, примерно, в 20-30 тысяч старых коминтерновцев. Пусть, бывших. Однако, не простых, местечковых. Но, — в составе четырёх штурмовых Мадьярских Красных коммунистических бригад, — активных исполнителей и руководителей в 1920 году геноцида народа России. В пароксизме зверской расправы над врангелевцами, эти мерзавцы, — возглавляемые оберкомиссарами и оберпалачами Розалией Землячкой (Залкинд) и Белой Куном (Коhоn’ом), — стреляли, кололи, резали, рубили пленных офицеров, солдат и медиков Крымской Армии Врангеля. В том числе раненых, лежавших в госпиталях и лазаретах. Уничтожали всех простых русских людей, поверивших «честному слову»(!) большевистских бонз. Зверски насиловали сестёр милосердия, врачей-женщин и вообще всех женщин, от мала, до велика. Но с особенной жестокостью и животным азартом казнили детей… (Крым битком заполнен был солдатскими и офицерскими семьями, семьями гражданскими – сотнями тысяч семей и одиночек, — беженцев от большевиков, эвакуировавшихся из Новороссийска). Самое дикое, — о чём известно было ещё со времени Мировой войны, — больных, раненых и изнасилованных эти садисты не добивали просто (хотя бы из каннибальского «милосердия»). А по старой азиатской мадьярской традиции закапывали живыми.

…Уже с пару лет (с 1919) я был офицером мюнхенской полиции. С год или чуть больше после того служил в политическом сыске. Учреждение серьёзном. Навидался видов всяческих. Удивить чем-то меня было уже трудно. Но, допрашивая беженцев из захваченных красными Крыма для натурализации их в Баварии, вообще в Германии, я узнал о хозяйничанье новых хозяев России такое, что, — молодой ещё тогда, — ночами не мог уснуть и утром вставал в ледяном поту… А человек я, понятно, не из слабаков. Именно с тех пор я люто возненавидел всяческий, — не только еврейский, — большевизм. И конечно всех без исключения, кто пытался протащить его в мою Германию. Как мальчишка гордясь, что всегда и всеми силами способствовал их поимке и уничтожению… А Валленберг?.. Что Валленберг… Он всего лишь рядовой шакал из коммунистической стаи… Так вот, Коллонтай обратилась к Гюнтеру, шведскому министру иностранных дел, и уговорила его послать нейтрального левака Валленберга в Будапешт, помочь человечеству спасти, — нет, не красную сволочь и палачей, — но несчастных венгерских евреев. Был и другой повод, более важный, чем евреи в Будапеште. В 1943 году, когда мы были уже на Волге и на Кавказе, Сталин, через Гюнтера и Коллонтай, запросил нас о мирном соглашении. Гитлер отказался. Но Гиммлер, который всегда старался заглядывать в будущее и не упускать связей, дал понять, что готов выслушать… шведов. И поручил нам, всеми силами, укреплять связи со Швецией. Решая одновременно важнейшие задачи войны.

Что же происходит в Венгрии? Там, — в то время, как трудяга Эйхман, во исполнение воли фюрера спешно организует депортацию венгерских евреев, — причём, по категорическому, а если точно, ультимативному требованию Будапешта, — этот русский агент Валленберг учреждает под крышей шведского консульства собственное частное паспортное бюро. И распродаёт пропуска и удостоверения на выезд всем, кто мог тогда за них заплатить – а это всё те же ветераны тех же четырёх Мадьярских штурмовых бригад Залкинда и Куна бегство которых оплачивала та же Коллонтай. Не очень понятно, правда, зачем? Впервые узнав об этом альтруисте, сам убеждён был, что индульгенции раздавал он бесплатно! (Дарил… за деньги, по Мольеру). Эйхман обращается ко мне, — бросил-то его в мадьярский серпентарий я! – с вопросом, что делать с этим лавочником, который становится помехой в скорейшем, а главное полном завершении чистки Венгрии. Венгры были ещё более им возмущены, так как его деятельность препятствовала осуществлению их главных надежд. Меня заботы союзников мало беспокоили. Но здесь я оказался солидарен с ними, особенно когда узнал, что Валленберг на самом деле был в контакте с советами и, через ГРУ, — даже со сталинским аппаратом. Дело становилось серьёзным. Я пошел к Гиммлеру, хотя знал, что он не хотел портить отношений со Шведами. Что же, он посоветовал мне… быть осмотрительным и потребовать от Эйхмана, чтобы и он остановил юного Валленберга в покое. Вместе с тем, к тому времени каждый из нас прекрасно понимал, что военные действия развиваются не в лучшую для нас сторону. И Гиммлер, — где получалось у него, — разыгрывал сразу несколько партий «здесь и там», пытаясь застраховать себя от грядущих неприятностей. Он сказал мне тогда: «Мюллер, мы должны позаботиться о будущем Германии и «Нового Порядка». Мы с такой кровью создавали его! Если не будем осмотрительными, всё построенное нами исчезнет в минуту. Нам нужно смотреть в будущее. Мир, — пусть даже заключённый в результате самых унизительных переговоров, — не стоит презирать». Это мне особенно запомнилось. И я записал разговор.

Я попросил Эйхмана достать мне всю возможную информацию на Валленберга. Что он и сделал, отправив её с курьером. В конце концов, я получил достаточно материала, чтобы уточнить характер шведа – интеллектуального молодца со склонностями чисто большевистского политикана. Словом, это был достаточно податливый материал, чтобы опытнейший «скульптор», подобный г-же Коллонтай, легко вылепил из него ценную её хозяевам фигуру. Нам же не нужны были новые агенты Москвы в Венгрии. Особенно те, кто использует дипломатическую неприкосновенность для продажи, Бог знает кому, и Бог знает зачем, фальшивых документов. А продаёт он в первую очередь известным подонкам. А вот им-то ни в коем случае нельзя позволить расползтись и скрыться от санации… Я с неделю думал об этом. И, невзирая на рекомендацию Гиммлера, решил распорядиться ликвидировать и этот источник беспокойства. Не успел (Скажем так) — русские сами взяли на себя эту санитарную миссию… Им зачтётся…

…Между прочим, Баварцу успели передали извинительную(?!) реплику — послание Абакумова:

«…А что – сбежав, у себя в Венгрии они неплохо устроились… За художества ЧК и френкелевского ГУЛАГА, даже за Катынь, – у них ответственны исполнители и русский народ в целом. За поголовный расстрел или за живьём закопанных сдавшихся белых офицеров в Крыму пусть отвечают лично Бела Кун и Землячка. А мадьяро-еврейский народ ни при чём!»…

Приведенный выше Монолог Генриха Мюллера почти слово в слово, через 31 год после беседы его с внуком маршала Маннергейма, — воспроизведен монографией bu Gregoro Douglas. GESTAPO CHIEF. Нью-Йорк. 1995. Другое дело, как и во всех случаях исчезновения политических фигурантов, не одна организация берёт на себя заботы о судьбе, — в нашем случае, — шведского дипломата. Но позднее именно советские спецслужбы обмолвились, что Валленберг арестован ими в Будапеште, препровождён в Москву, допрашивался там, и, «как недавно выяснилось, был умерщвлён с помощью инъекции яда». (Автор не сомневается в легитимности «московской» версии конца Валленберга. Ведь принял же её и сам Баварец в разговоре с его племянником).

89. «Баварец»

…Мюллера-то самого тоже убивали (хоронили) мало сказать не однажды. В первый раз — 29 апреля 1945 года… Пресса сообщала, что ранним утром 25 сентября 1963 года на Кройцбергском военном кладбище в Западном Берлине, по распоряжению столичной прокуратуры, вскрыта была его могила. Захороненные в ней останки извлечены были для судебного освидетельствования. Надпись на надгробии указывала, что в могиле покоится Генрих Мюллер, родившийся 28 апреля 1900 года и погибший в уличном бою в Берлине 1 мая 1945-го. На эксгумации настоял Западногерманский Центр по выявлению нацистских преступников (г. Людвигсбург). В центр поступила информация, что Мюллер на самом деле не погиб в конце войны, а принят был на службу неким иностранным правительством (вот это-то никаких сомнений не вызвало: любое правительство пригласило бы такого специалиста!). Для того, что бы доказать или опровергнуть эти сведения, необходимо было удостовериться в том, что захороненные в могиле останки принадлежат именно Генриху Мюллеру, о чём в Берлинском центральном бюро регистрации имелось свидетельство о смерти № 11706/45. Последовавшее патолого-анатомическое исследование показало, что в могиле находились останки трёх человек, ни один из которых не являлся Генрихом Мюллером. Потом его «похоронили» в 1968 году. В Аргентине. Затем, в 1970 в Чили. Даже в Швейцарии в 1971. И в Аргентине в 1973-м. В действительности же, умер он из-за инфаркта миокарда, во сне, — как истый праведник, — в ночь на 12 января 1974 года. Умер в своей постели собственной фазенды под Порту-Эсперансо, вблизи бразильского города Ресифа (где долгие годы жил с семьёй мой Карл Густав младший). И похоронен на территории своего имения где обретался, убывая временами на реабилитацию и отдых в Швейцарию и в баварский Байройт – послушать любимого композитора…

…Итак, на предложение Бернадота Сталин по поводу Яши Джугашвили не ответил, продолжая направлять в Германию своих головорезов, с дублируемым приказом: во что бы то ни стало схватить предателя живым или мертвым! Конечно, все эти «группы захвата» люди Мюллера вовремя отлавливали и ликвидировали — хлеб свой отрабатывали они, без дураков. И ни разу никого к «военнопленному № 1» не подпустили.

Мюнстерский епископ Клеменс Август фон Гален, — дедушкин друг, — просил власти направить Якова к нему, в один из своих вестфальских монастырей, где тот мог спокойно ожидать конца войны. Ведь никаких претензий к этому Джугашвили никто не имел, и иметь не мог. Но Гиммлер согласия не давал, уверенный, что «спасти сына Сталина можно только строжайшей изоляцией от поползновений «гуманистов» его папаши (…) Как католик, я тоже озабочен безопасностью парня не менее самого уважаемого мною епископа Клеменса фон Галена» (Открыто громившего с амвона своего храма Святого Ламберта и рейхсфюрера, и самого Гитлера со всем их окружением). Надо сказать, участие Гиммлера в судьбе Якова вовсе не связано было лишь только с амбициями хозяина СС. Хотя, можно подумать, что и в случае с Яковом Джугашвили он разыгрывал (по выражению Баварца) всё ту же партию «здесь и там». Однако знаю точно: сыщик Мюллер понимал (и говорил мне), что для такого отца – пленённый сын – отстреленная гильза. Не более того. Потому действия рейхсфюрера — нечто от характера его. Его роль в жизни Европы военного времени, безусловно, велика и страшна донельзя. И это «перебивает» начисто всё доброе, — да, да, доброе, — что в этом человеке содержалось. А оно содержалось в частностях, не имевших никаких связей с его дьявольской службой своему божеству – Гитлеру. По жизни зверь этот был… человеком.

Усвоившим иные его оценки, — в особенности из, правомерно, чувствительных к ним соплеменников автора, — его собеседник рекомендует апеллировать к Фрейду. Хотя, при оценках иных человеков по жизни – лазарь мосеичей кагановичей, наум савеличей розовских, арон самулычей гродко, яков абрамычей казаринсковых, израиль израиличей плинеров…имя им, — в натури, — легион (См. «Справочник по ГУЛАГу», Жак Росси) – правомерно чувствительные почему-то Фрейда не беспокоят. А ведь лишь только в качестве примера названные добрые семьянины, и вообще люди хорошие, они не какие-то жалкие гиммлеры. Пусть с его, «в лучшем случае», шестью миллионами убитых евреев и цыган (к смерти львиной доли коих, он отношения иметь уж никак не мог — их уничтожили будущие дважды демократы восточной Европы, добрые друзья и верные партайгеноссе своих советских братьев). Они палачи десятков миллионов россиян, по Анатолию Приставкину. Они невиданной лютости кровавые упыри, 36 лет(!) терзавшие пленённый ими народ. Не помянутые Нюрнбергом лишь только по чисто прагматическим соображениям союзников СССР: по окончательному уничтожению с воздуха германского промышленного и военного потенциала, они милостиво дозволили Сталину «победно» войти в Берлин с непременным «условием» уложить по дороге остаток генетического фонда несчастной России… Шекспировскому Шейлоку такой сметки!

90. «Мой добрый доктор Керстен»

Вернусь к невероятному, казалось бы, симбиозу.

Свидетельством ему – скромный подвиг одного из величайших праведников ХХ века. Обстоятельство для автора куда как более значимое, чем взятые вместе все Монбланы «правды» и лжи, — с клятвами на библии перед высокими судами, — нагороженные «очевидцами» преступлений страшного рейхсфюрера СС». Проще, неординарная судьба друга детства мамы моей, — соседа по родовой мызе её «Kiefernwald» в Вао, Эстляндия, — Феликса Керстена. Его, — и о нём, — людям пытливым не мешало бы знать. Кто он? Тоже российский подданный. Тогда – россиянин ещё. В самом начале 1918 года, — с братьями и молодыми дядьями мамы, — волонтёром он вступил в сражающуюся с комиссаро-большевизмом финскую Белую армию Маннергейма. Участвовал в освободительной войне финнов против ленинско-троцкистской агрессии. Победил в ней. В 1920 году получил финское подданство. И начал в Берлине изучать нетрадиционную тогда мануальную терапию у доктора Ко из Китая. Для этого нужны были недюжинный талант, исключительное трудолюбие (нордическое, например) и невероятная воля — эстонцам с финнами присущая. Все это у него было. Прошло немного времени, и Феликс превратился в одного из немногочисленных (если не редчайших тогда) представителей неортодоксального, но чрезвычайно ценимого и стремительно востребуемого измолотым войнами обществом искусства врачевания. Первые успехи его связаны с Германией. Там к услугам его обращалась и аристократия, и плутократия 20-х годов. Но поскольку, — хором пишут биографы его, — оба этих класса интернациональны и повязаны, благодаря их покровительству Керстен получил международные признание и известность. Так, герцог Адольф-Фридрих Мекленбургский порекомендовал его своему брату, принцу Хендрику, мужу Нидерландской королевы Вильгельмины. Это был один из самых важных моментов карьеры Керстена, поскольку на какое-то время он вошел в круг приближенных принца и поселился в Голландии. Но он практиковал и в Германии, где ещё одна рекомендация имела гораздо более важные последствия. В марте 1939 года пациент Керстена доктор Август Диен, президент Германского калийного синдиката, обратился к Феликсу с чрезвычайно эксклюзивной и настойчивой просьбой:

— «Господин Керстен, — сказал он, — я никогда не просил Вас об одолжении, теперь же вынужден попросить. Не осмотрите ли Вы Генриха Гиммлера? Думаю, он станет для Вас интересным пациентом и собеседником. Кроме того, успешно вылечив его, Вы окажете нам огромную услугу. Может быть, Вам удастся убедить его не национализировать частную промышленность…»

…Керстен осмотрел Гиммлера и обнаружил, что тот страдает от спазмов, вызывающих сильнейшие боли и приводящих даже к потере сознания. Прежде врачи лечили его наркотиками, но безуспешно. Керстен воспользовался мануальными методами. Результат оказался поразительным: боль прошла через пять минут после начала первого сеанса. Обрадованный Гиммлер умолял Керстена стать его личным медиком. Керстен отказался: помогать монстру! Нет! Пока война не разразилась, Гиммлер ещё не мог ему приказывать и был вынужден оставаться всего лишь одним из тех немецких пациентов, которых Керстен лечил в ходе регулярных профессиональных визитов в Германию из Голландии, где постоянно жил и работал… Когда весной 1940 года Керстен приехал в Германию, та уже вела войну. И за время, что Керстен находился в Берлине, немецкая армия, — безусловно, не без усилий продолжавшего тяжко болеть рейхсфюрера СС, — «неожиданно» вторглась в Голландию. Возвращаться Керстену было теперь некуда… И так, порой, делается высокая политика! И так решаются судьбы народов и отдельных людей…

…Как же Керстен воспользовался необыкновенной мощью врачевателя и этими возникшими вдруг чрезвычайными обстоятельствами? О том – сотни книг и журнальных воспоминаний, написанных в ХХ веке. Но если кратко, и только о фактах, сомнений не вызывавших: тысячи голландцев, немцев, евреев и других людей жизнью обязаны именно вмешательству Керстена. Все, кто настойчиво искал спасения для обречённых, со временем узнали, к кому, прежде всего, следует обращаться. Финская дипломатическая миссия в Германии с помощью Керстена спасала норвежских и датских военнопленных. О том — свидетельство Генрика Рамсая (финский министр иностранных дел в 1940-1944 гг.) от 13.06. 1949 г; и о том же — профессора Т.М.Кивимяки (финский посланник в Берлине в 1940-1944 гг.) от 5.12. 1948 г. Всемирный еврейский конгресс записывает на его счёт спасение 60 тысяч евреев (Меморандум В. Е. К., Стокгольм, 18.06.1947 г.).

Осознавая принципиальную ограниченность своих возможностей, Керстен не разбрасывался. Человек прямой и честный, врач, давший к тому же «Клятву Гиппократа», он не мог позволить себе вымогательства у своего пациента. И потому прибегнул к методу доверительного диалога с тоже очень прямым и предельно честным нацистским монстром. Оба прагматики, они вместе одновременно поняли, насколько друг в друге нуждаются, и убедились как жизненно важно для обоих скрупулёзное, до мелочей, соблюдение ими взаимных интересов. Потому с первого дня общение их стало игрой с открытыми картами. И говорили они друг другу только что думали и только правду. Отсюда поразительный, исторический результат общения этих разно полюсных личностей.

Позволю себе сослаться на свидетельства (статьи) шведских и канадских учёных — профессора Г.Р.Тревор-Ропера в «Дагенс Нюхетер» от 27.04.1956 г., профессора П.Р.-М. Фохта в «Зюддойче Цейтунг» от 11.08. 1956г., доктора С.В.Мильха в «Файннейшнл Таймс» от 4.12.1956 г., доктора р.д. Пренсис-Скотт в «Вашингтон Пост» от 18.01.1957 г., несколько выдержек из которых привожу.

«Керстен, прежде всего, посвятил себя интересам Голландии, ибо она до войны фактически успела стать его родиной. В 1941 году Гитлер внёс в правительство предложение срочно переселить до трёх миллионов «непримиримых» голландцев в польскую Галицию и на Украину. И поручил Гиммлеру организовать эту акцию. В момент получения распоряжения, рейхсфюрер СС, — исполнявший все приказы Гитлера, по обыкновению, немедля и точно, — был в эти часы крайне нездоров. И особенно сильно зависел от Керстена. И Керстен, побеседовав с ним, убедил его, что исполнение такой обширной операции вызовет сильное перенапряжение организма, которое может оказаться фатальным. Операция была отложена. Разумеется, такая дыра в системе террора не оставалась не замеченной. Среди сотрудников рейхсфюрера были люди (Рудольф Брандт, Вальтер Шелленберг, множество других), кто, — рискуя даже, — постоянно сообщали о необходимости новых подобных же вмешательств напрямую самому Керстену, как к единственному человеку, который мог вмешаться. Естественно, в аппарате Гиммлера находились и те, которые с удовольствием ликвидировали бы самого Керстена. Всё тот же несокрушимый и бескомпромиссный начальник Главного управления имперской безопасности Эрнст Кальтенбруннер, например, «Положение которого всегда было при рейхсфюрере незыблемым. Но тоже прямолинейный Гиммлер заявил ему: «Если Керстен умрёт, вы переживёте его на сутки…» (Г.Р.Тревор-Ропер, «Гестапо в дни поражений». Мюнхен. 1952)… Через помянутую «дыру» продолжались утечки. Перечислить их невозможно… Дело дошло до ставших впоследствии широко известных и вошедших в историю прямых договорённостей врача с пациентом. Заключавшимися, в соответствии со специальными правительственными программами: «Заработала индустрия спасения, эффект которой к концу войны – в наиболее драматичный период времени — оказался невероятным. К примеру, согласно одному из договоров Гиммлер обязался не выполнять приказ Гитлера взрывать концлагеря при приближении союзных армий, а наоборот, сдавать их под белым флагом вместе со всеми заключёнными и прекратить все казни евреев. (Между прочим, именно это широко исполнявшееся распоряжение Гиммлера попытался пресечь «наш» Кальтенбруннер, О чём и рассказал герою повести попутчик его, Штрехенбах-младший. (Судьба евреев. Гл.58).

Совершенно «естественно», Подвигом Керстена пользовались мошенники. Воспользовался им и шулер полуавгустейший — граф Фольке Бернадот. Тот самый, который прежде попытался влезть в… грязное бельё семьи Джугашвили… В конце Второй мировой войны Керстен, по просьбе Шведского правительства, вынужден был… представить Бернадота Гиммлеру. Воспользовавшись столь «высоким» знакомством, Фольке Бернадот, — находившийся в родстве ещё и с королём нейтральной Швеции, — начал приписывать себе, а затем и монополизировать, славу подвига Керстена. Сползши в «позицию», которую можно было защитить лишь неприличной саморекламой а затем, — обязательно, — и клеветой в адрес обворовываемого. Для чего всё это делалось человеком «благородным»? Возможно, что в Швеции нашлись люди, которые, — с досадой вспоминая свой бесславный нейтралитет во время войны, — поспешили превратить шведского принца в защитника гуманизма. Возможно… Но какие бы мотивы не подвигли графа Бернадота на неуместные притязания, он дорого заплатил за них. Ведь если бы не сфабрикованный им миф о своих подвигах, его едва ли избрали бы посредником ООН в арабо-израильской войне 1948 года. И 60 лет назад в иерусалимской гостинице «Кинг Дэвид» он не принял бы смерть от рук еврейского террориста из ЭЦЭЛ. Несомненно, Менахем Бегин, — руководивший «операцией» в Иерусалиме, — знал о сообщении Гиммлера Бернадоту, о том, что «заключённые евреи могут отправляться в Швецию; я обещал это моему доброму доктору Керстену и должен держать обещание…». У него-то, — у куровода, — «Честь это верность!». А «благородный» швед начал с того, что «сперва отказался спасать нескандинавских узников»! (Показание Готлиба Бергера, начальника штаба Гиммлера от 26.05.1952 г.). Отдадим должное, — о-очень, ну о-очень не любимому автором, — товарищу Сталину, в своё время распорядившемуся освободить из Колымского «ДАЛЬСТРОЯ» одного балтийского зэка-фитиля – буржуазного националиста – и на длинном поводке отправить его… в центр Британского командования и Секретариата британского мандата Палестины…«И посадил я своего резидента президентом, а курьера — премьером!», — мило шутил добрый знакомый (отец аспиранта) автора. Давно покоящийся в «Третьем Пантеоне» Тбилисского Собуртало, — незабвенный ни там, ни здесь, в Израиле, — Капитон Григорьевич Начкебия (Начкебиани). Тогда — десница Кремлевского Горца, горский еврей из Сванетии. В далёких 1925-1950 годах, единолично, занимавшийся организацией нерушимой дружбы иранского, турецкого, болгарского народов с народами Палестины и «Большого оцепления» (В.Д. «Последний свидетель», РОДИНА. 7-1991.М.)

О самом батоно Капитоне названый брат автора Александр Евгеньевич Голованов, — в миру Главный маршал авиации, — сказал как-то: «Кро-ови он британцам попо-о-ртил на веки вечные! Знай они о нём хоть чуть, и где обретается, — я тебе скажу следующее дело (у него поговорочка была такая), — они бы метро-тоннель двусторонний под дом его тбилисский на Нико Николадзе, из самого Лондона, пробили бы. Что б его достать! Точно!»

91. Игра на «трубах»

…Гиммлер был категорически против «впутывания сталинского отпрыска в кавказские дела». А затащить в них Якова пытался сам Альфред Розенберг. Ревельский немец, но человек в принципе русский. Православный не в одном, а, — с 1696 года, — аж в 18-и поколениях. Родственник букета династий придворных медиков. Свойственник эстляндских, — и молдавских, — Редигеров. В их числе русского Военного министра начала ХХ века; простого земского врача того же времени; наконец, современника нашего, русского церковного деятеля. Возможно, всё это лишь только дьявольщина. Но… «Вопросы крови – самые сложные вопросы в мире — по «треску» инфернального персонажа Булгакова. — И если бы расспросить некоторых прабабушек и в особенности тех из них, кто пользовались репутацией смиренниц, удивительнейшие тайны открылись бы… Не погрешу, если, говоря об этом, упомяну о причудливо тасуемой колоде карт». Розенберг ещё и русский патриот дооктябрьской формации. Из тех прибалтов-немцев, которые были хребтом — доброй третью — русского полевого воевавшего офицерства. А офицерства флотского, тем более офицерства научно экспедиционного, – того почти что, двух третей, без малого. Так вот, Розенберг в июле 1942 года затеял «совещание хозяйственников Грузии» с Багратионом Мухранским во главе. И оберфюрер СС д-р Эдуард Крёгер (тоже прибалт, тоже отлично владевший русским и украинским языками, и тоже российский дворянин), — глава русского сектора при докторе же Фрице Арлте в бергеровском департаменте «Остминистериума», — тоже возжелал переговорить с Яковом Джугашвили. (Если не с самим, то с лицами его курирующими). Зачем? С какой целью? Несчастному Якову не до того было. Меж тем, Розенберг, — деля шкуру неубитого медведя, — сам разрабатывал границы и катехизис новой — не большевистской – России (И по этому поводу грызся, — с присущим ему упорством, — с рычавшим на него фюрером). Многие не понимали тогда (да и теперь тоже), что самому Гитлеру никакая Россия не нужна была. Тем более, «с фокусами» её переустройства. В кои на одни только мало-мальски приличные дороги минимальной плотности сети потребовался бы остаток ХХ-го и весь ХХI-й век. Плюс не менее полста годовых бюджетов империи! Нужен был ему – любой ценой – абсолютный Judenrein повсюду на её европейской территории. О землях на востоке за линией Архангельск – Астрахань он вообще знать не хотел. К слову, границы, конструируемые им Государства Российского главный нацистский идеолог Альфред Розенберг – надо же такому случиться – определил он, — и очень подозрительно точно, — соответствующими тем, которые отвалены были Российской Федерации в результате не шумного беловежского разбоя и последовавшего затем разграбления Российской империи. Отсюда, – сослагательное, по всей видимости, — предположение ошарашенного развалом страны, охлоса: «А нафуя же нужно было тогда, в 1942 году, — после прибытия гитлеровцев на Волгу и в Кавказские предгорья (или на линию «Архангельск-Астрахань», за пределы которой двигаться они и не собирались), — продолжать бойню «освобождения»? Зачем, продолжать по-новой губить ещё несколько лет миллионы россиян на никому не нужных фронтах и в тылу?»… И — параллель: ситуация-то 1941 года – она ведь точь-в-точь повторила ту, что складывалась годах в 1915-1916-м. Тогда «Гришка» Распутин, – тоже «злейший враг трудового народа» (как тридцатью годами позднее «Альфредка» Розенберг), – пытался заставить Романовых заключить с Германией мир. Пусть и сепаратный, но мир! Который бы – безусловно — спас миллионы уготованных на убой русских людей и самоё Россию. Однако того не желали затеявшие войну благодетели народные – русский помещик и сам двор, крупнейший землевладелец и рантье планеты. Этим необходимо было, — во что бы ни стало и по возможности быстро, — избавиться от до нельзя расплодившегося мужика. В открытую, – яростными бунтами и почти повсеместным сожжением помещичьих имений вслед грозных событий 1905 года, — претендовавшего на их землю. Но прежде избавились они от самого Распутина в Петрограде (как впоследствии Сталин от Розенберга в Нюрнберге). Розенберг лучшему другу ленинградцев виделся только в петле. И Сталин с союзниками в петлю его загнали. Со Сталиным — понятно. Союзникам же торопиться с казнью не стоило: глядишь, мировая общественность и даже традиционно слепо глухонемой народ России, узнали бы во истину, страшную тайну «голодной Блокады коварным захватчиком-оккупантом Северной Пальмиры». И, возможно даже, славное имя её хитроумного инициатора-организатора. Тайной же владел никто иной, как всё тот же Розенберг. Бывший выпускник Отделения архитекторов при Московском Училище живописи, ваяния и зодчества. Наряду с изучением архитектуры истязаемого большевиками города на Неве, он начал исследование впечатляющей динамики «очистки», — с декабря 1917 года, — Петрограда-Ленинграда от «нетрудового элемента». И немедленного же заселения-заполнения его элементом «трудовым» — стаями швондеров. Стремительно, — до года 1929-го, — захватившими Северную столицу. Обладавший острой исторической памятью и сохранёнными документами на отцову квартиру в доходном доме по Литейному, особо внимательно следил он за заселением городского «жилого фонда» в годы 1934-38-е. Особо потому, что в то время, в голодавшей и повсеместно расстреливаемой стране, начало понемногу строится жильё. Но заселяли его снова, и преимущественно, только всё теми же швондерами и кальсонерами, — или уже подросшими их отпрысками, — всё ещё удерживавшими кабинеты в Большом доме и его филиалах. И, — будто издеваясь над разночинной титульной публикою, — в сдаваемые городом новые дома «подселяли», под патриотические радио вопли и фанфары гремящих газетных полос, семьи «стахановцев-металлистов» и, обязательно, «героев-строителей». Из расчёта…одну — на многие тысяч семей новоопричников. По всей стране было одно и то же. Но интересовал его бывший отцовский Петербург… И вот, год 1939-й. Перед Андреем Александровичем Ждановым, секретарём ЦК и, одновременно, Ленинградского обкома ВКП(б), неожиданно, поставлена не совсем понятная и неграмотно сформулированная задача. Немедленно, мобилизовав партийную организацию, возглавить и осуществить подготовку жителей «Города Ленина» к чрезвычайным ситуациям (?). Для чего: а) на базе Бадаевского складского комбината и его транспортного узла, организовать «Единое продовольственное объединение», полностью освободив для этого все городские (областные) складские помещения и хранилища от их содержимого; б) переместить это содержимое на пункты приёмки, контроля и хранения вновь организуемого Объединённого предприятия»…

(Документ во время войны исчез. К 1956 году Л.И. Элефантом найден зафиксированный клипсой папки «дела» край вырванной страницы, восстановленной по распоряжению Руденко свидетельскими показаниями 1990 года).

Энергично воплощаемая «в металл» тёмная затея (ленинградских?) властей стала известна германскому послу Фридриху Вернеру Шуленбургу неделею позднее 18.12.1940 года, дня, когда утверждён был «План Барбаросса». Перед разведчиками стран, пристально следящими за малейшими движениями друг друга (как в армянском анекдоте моющиеся в бане друзья, обронившие мыло) встал закономерный вопрос: «Что в Ленинграде происходит? Не тоже ли самое, — и не с тою ли целью, — что делается (военными) властями в Кронштадте и Либаве?». Посол информировал Берлин.

Мне неизвестно, как штабы вермахта приняли запоздалое и отработанное уже прямое доказательство «дружеских» намерений «верного» московского союзника. Но точно знаю, что Гитлер принял его с нескрываемой тревогой, а Розенберг — с не скрываемым торжеством: оно подтверждало его прогнозы 30-х годов об агрессивных планах Сталина!.. Откуда знаю? Да от деда!.. Его «руководитель 4-го (политического) управления НСДАП» Розенберг срочно навестил. Он правильно понял и верно оценил «неумолимую» (эмоциональнее самого Розенберга не скажешь!) связь завершающего — «бадаевского» — этапа — со всею хитрой цепочкою актов персонифицированной, — не допускавшей никаких исключающих толкований, — силой сталинской ненависти к ленинградцам. Дед выслушал Розенберга, поначалу не желая верить в чудовищную версию собеседника. Но перед ним сидел и объяснял суть и историю вопроса коренной житель Эстонии. Потому, — по определению, — не трепач. И Маршал вынужден был принять и подобную чудовищную версию державного коварства соседа. Для чего пришлось самому ещё раз «пролистать» после переворотную историю города, спотыкаясь о череду специфических перипетий сталинских макиавеллиево-каннибальских отношений с элитою его до апофеоза очистительных казней 1934-38 годов. Вспомнить в который раз в разговоре с другом – Пааво Талвелом — знакомый им обоим до тошноты нескончаемый ряд имён личных друзей и «верных» партийных товарищей товарища Сталина, одного за другим, — как пули из пулемёта, — отправляемых в подвалы на тайных, но громких «процессах» бывших и действующих городских руководителей. Наконец, извлечь из памяти целые серии таинственных, однако и предсказуемых, исчезновений известных петроградцев («ленинградцев» Густав не выговаривал!). Людей полюсно разных. Но, по слухам, всегда одинаково, кончающих. Если не тоннелями в Неву под Большим домом, то уж в Москве обязательно – в подвалах под Третьяковским у Никольской, 33. Или всё в том же Варсанофьевском, 7 по Большой Лубянке.

Несколько дней прошло. Ужин-мальчишник в доме Маннергейма по Kalliolinnantie, 14. Гости, из самых близких. И, вдруг:

…«А ведь имя им всем – вправду – легион! – Маршал, — словно ото сна очнувшись, — произнёс, вдруг, растерянно, присутствовавшему тогда, при разговоре с Розенбергом, приятелю Карлу Августу Эхренсвярду. И, то ли в состоянии некоей обречённости, то ли в полной растерянности — в пароксизме чувств, совершенно ему не свойственных — произнёс только им обоим понятную страшную фразу: — Этому людоеду, — до того как попытаться разделаться со всем населением Петрова города, — ему рукой подать…»

…Несколько же дней назад – Розенбергу:

— Что теперь, — спросил гостеприимный хозяин?

— Полагаю, теперь он решил… всех разом!

— ??? Может ли быть такое?

— И это Вы так полагаете, куда как много лучше меня знающий этого каннибала?

— Тогда… Что нужно от меня?

— Осознания происходящего в Питере и прогноза возможных последствий…

— Господин Розенберг, в любом случае кормить такой город мы не сможем…

92. Смерть в Заксенхаузен

…Гиммлер не допустил встречи Якова Джугашвили с генералом Власовым, «чтобы не марать парня в глазах кремлевского дракона»! Я сразу понял, что произошло, когда увидал его в последний раз, в самом начале 1943 года. Он опустился. Человек предельно застенчивый, Яша совсем замкнулся. А приехал-то я к нему взволнованно-радостный: предложить, — если разрешено будет, — погостить у нас в Далеме (я говорил — в строжайше охраняемом берлинском районе!). Служба безопасности моего Waffen-батальона, — правда, не без колебаний, — расписывалась за него и отпускала, но только с группой фельдфебеля Бруно Коха. Кох дважды, — с разрешения моего дивизионного командира Германа Фегеляйна, — сопровождал меня к несчастному Якову в Заксенхаузен. И искренне сопереживал пленнику...

Вскоре, — где-то, через месяц, — Крюгге сообщил о смерти Якова Джугашвили. Он бросился на проволоку оцепления и был застрелен часовым... Что же, «славная смерть, — проронил Крюгге, — ... Если смерть может быть славной...»

Позже Крюгге обмолвился, будто бы тело Якова передано было лагерем для погребения грузинской общине. Он ошибался. От графа фон Галена я узнал, что его забрали русские супруги Шапрон дю Лоре, Алексей Генрихович и Наталья Лавровна, Наташа, дочь Лавра Георгиевича Корнилова, подруга и коллега мамы твоей по «Маньчжурскому братству».

Похоронили Якова в Анже, на Луаре...

С графом фон Галеном супруги Шапрон дю Лоре познакомились в 1928 году, в Мюнстере. При плотнейшей программе, с которой мама и отец твои прибыли тогда в Германию, им удалось «заполучить» в Мюнстер и эту замечательную пару. Твоя мать предчувствовала свою, и отца твоего, судьбу. И прощалась с прошлым...

Точно знаю: именно после гибели сына Сталина — Якова — дед, до этого печального происшествия особо, будто бы, и не заботившийся о нашей с отцом безопасности, предпринял меры выходившие, как мне казалось, далеко за рамки здравого смысла. Он и у себя учинил очередной тщательнейший обыск. И, помимо всяческих «особых» мер, — о которых нам «знать не полагалось», — пересмотрел и перещупал каждую бумажку, если её можно было бы принять за письмо или за записку от нас. Очень внимательно — опять же, в который-то раз — переглядел свою весьма обширную коллекцию фотоснимков в поисках «случайно» сохранившихся в ней моих и отца изображений. Он даже — не раз рассказывая о том — внимательнейшим образом, под лупой, исследовал (не очень, правда, многочисленные) групповые фотографии, на которых мог оказаться папа и я. В тридцатых годах он дважды брал меня с собою на восток, на отдых. И теперь, перебирая фото былых сафари, выискивал физиономию мою на них, хотя хорошо знал, что ее ни на каких фотографиях быть уже не может: он ведь не со вчерашнего дня, не со дня смерти Якова следил за тем, чтобы лица наши на фотографии не попали... Между прочим, я так у деда и не спросил: знал ли он что-то о единственном моем изображении — чьём-то любительском альпийском фотоэтюде (1933? года). Я снял копию для себя — теперь, надеюсь, она уже никому повредить не сможет...

Однажды, — уже в Швейцарии, незадолго до кончины, — дед «позволил» себе совершенно не свойственную по отношению к нам выходку — страшно рассвирепеть. Тогда мы с тяжело больным отцом яро окрысились на деда, выслушав его запоздалое командное брюзжания по поводу наших — в далеком прошлом — попыток увильнуть от неназойливого, правда, зато весьма и весьма пристального внимания его друзей. А «друзья» эти оберегали нас почти шестнадцать лет — ночью и днем. Конечно, на службы рейхсфюрера он надеялся. Но свои были надежней. Да, он все сделал, чтобы обезопасить нашу жизнь. Только цена этому была куда как дорога. Ты подумай: мелочи, вроде, — пустые рамочки в семейном альбоме; письма и записки без милых обращений и без вовсе уж дорогих подписей; трогательные безделушки на письменном столе, происхождение которых никто не должен узнать... Самое дорогое, самое светлое, что есть у человека. Тем более, — такого человека, — лишенного общения с теми, кто изображен на фото, кто писал письма и записки, кто выбирал и пересылал сувениры... Не с пожизненной ли тюрьмой можно сравнить такую муку?.. Только добровольную. Все, — что от близких, — должно быть скрываемо; скрываемы должны быть и они сами; само их существование должно быть укрыто ото всех. Даже от тех, годами проверенных, кому, казалось бы, вполне можно было довериться... Груз вечной непомерной, неподъемной — днем и ночью — мотивированной тревоги за жизнь сына и внука! Постоянное ожидание нападения и всего, чем оно чревато, когда источник угрозы невидим и беспощаден... Пусть не физически, но психологически Дед обложен был как медведь в берлоге!

…Помянем же, Бен, добрым словом и этим вином дедушку моего незабвенного! И спасибо ему запоздалое скажем за то, что спас он нас. И финнов своих смешных работящих и добрых, сумевших – и не однажды – физиономию набить кому следовало… Prosit!

…Тем временем, Маннергейм, хотя и был не у дел, зорко следил за событиями, происходившими в Европе и вызывавшими у него отнюдь не оптимистические прогнозы. Не радовала деда и внутриполитическая обстановка в Финляндии, где сначала активно действовали финские коммунисты при явной поддержке Советской России, а потом спонтанно — им в противовес – возникшее радикальное патриотическое движение Лапуа с Маннергеймом на знамени, сформировавшееся к 1929 году и едва не ставшее роковым для страны. Восемнадцать правительств, сменившихся с 1919 по 1932 год, так и не смогли вывести Финляндию из внутриполитического кризиса. Болея душой за родину, Маннергейм согласился на предложение Свинхувуда стать председателем Совета обороны с полномочиями командующего армией в военное время. А позже и с возможностью отдавать приказы по всем вопросам, касающимся оперативной подготовки вооруженных сил на случай войны. Конечно, с непременным планированием им оборонных мероприятий. К началу Зимней войны Маннергейм, будучи уже в звании фельдмаршала, полностью сформировал и задействовал к концу 1939 года Главный штаб. Вовремя! 30 ноября советские самолёты по- разбойничьи бомбили Финляндию – Хельсинки, Лахти, Выборг, десятки других городов, множество сёл и ферм… Семидесятидвухлетний Маннергейм, которого советская «Правда» назвала «палачом финского народа», стал главнокомандующим. Его первый приказ по армии начинался словами: «Эта война – не что иное, как продолжение нашей освободительной борьбы, которую нас заставили начать в 1918 году. Очередной её акт. Мы не захватчики. Мы сражаемся с агрессором, защищая свой дом, веру и родину».

«Финская кампания» оказалась совсем не тем коротким победным маршем, какого ожидал Сталин. Подарка, обещанного ему ко дню 60-летия (21 декабря), не получилось. Первые же волны наступления советских войск на Карельском перешейке в декабре были остановлены мужеством и военным мастерством финских солдат и офицеров. Они сразу превратили «прогулку» четырёх огромных армий вторжения в круглосуточный ад. Остановили, — сперва, загнав их в ловушку оборонительной «целины» приграничья, а затем, — цепью инженерных сооружений — не Бог весть каких особенных и мощных. Но спланированных по-умному. Построенных добротно в скальных складках лесных урочищ перешейка меж Финским заливом и Ладожским озером. Волею их создателей, сведенных в единую, — протяженностью 135 километров по фронту и 90 километров в глубину, — систему долговременных укреплений. В стройную систему бункеров, дотов, пулемётных и артиллерийских гнёзд, связанных между собою плотной сетью траншей, замаскированных и недоступных для врага дорог. Эту не видную никому линию оборону, окрещённую сначала «финской линией Мажино», с лёгкой руки иностранных репортёров стали называть «линией Маннергейма». Поскольку же образ финского фельдмаршала с первого дня войны превратился в символ национального единства и стойкости, а подвиг финнов – в легенду, название укоренилось. И навсегда вошло в историю…

…Условия мира, навязанного Сталиным 13 марта 1940 года, оказались для финской стороны спорными. Потери же, — понесённые маленькой страной в неравной борьбе с гигантским – в одну шестую света – большевистским образованием, — были тяжкими... И, тем не менее, народ знал и принимал истину: всё могло бы быть много хуже, если бы не бережное, если бы не трепетное отношение фельдмаршала к своей армии, к каждому солдату и офицеру. Нельзя было сбрасывать со счётов и радость моральной победы. Весь мир заговорил о мужестве и храбрости народа маленькой страны, которую, походя, предала Европа, предал весь христианский мир, оставив один на один с восточным чудовищем. И, которую, — тем не менее, — ему не удалось ни сломить, ни победить, ни тем более поработить. …Естественно, всё это было не по ндраву большевистским паханам, выдвинувшим Финляндии — в наказание за стойкость — массу вообще-то наглых требований, напрямую угрожавших её независимости. Именно это впоследствии и явилось причиной тесного финско-германского сотрудничества в следующей, — Второй мировой, — войне…

Умножающаяся с годами вариантность оценок Финско-советстского противоборства 1918 – 1944 годов в целом однозначна. Она широко вошла в литературу, – в справочную, учебную, в энциклопедии, в литературу вообще (в том числе в СМИ), — для Москвы скандально неблагоприятную. Чтобы хоть как-то разбавить горечь фактического поражения, апологеты страны советов в 90-х годах ХХ века «изобрели» новый принцип оценки результатов «Финской войны» 1939-40 годов. Теперь уже через ставших модными экстремальные природные особенности карельского театра военных действий». Так, всё ещё числящийся в бегах, но от того не ставший менее изучаемым и востребуемым, великий аналитик Гектор Суворов (Резун), — сумел – один — с головы на ноги поставить всю исковерканную мировой «наукой» историю Второй мировой войны. Он решил, что «В сложившейся тогда на Карельском перешейке в зоне боёв природно-климатической ситуации, — шестисоттысячная, сверх зубов вооруженная и подпитываемая неисчислимыми армадами десятка военных округов гигантской страны, — красная армия совершила невозможное. В сорокапятиградусные морозы и при мощном снеговом покрове она всё же сумела взломать, — пусть всего лишь 3-х – 4-х километровый по фронту и 5-и в глубину, — участок «Линии Маннергейма» (во время операций 1941-1944 годов, в условиях благоприятных, генштаб СССР даже не пытались повторить подобное!). Тогда же, в 1940 году, в эйфории будто бы одержанной советами над финнами победы – этого самого взлома – явился известный разбойничий сталинский ультиматум. Какой ценой крупнейшая в мире держава произвела взлом, не афишировалось. Цена же была чудовищной! А результаты для СССР, стратегические (долгосрочные) – каковы они? Не в том, конечно, что советы урвали у страны, в 74,7 раз меньшей его по территории и в 40 раз — по населению. Урвать – не взломать! Дело в том, что Маннергейм не просто не дал Сталину взломать оборону финнов. Маннергейм пресёк саму его попытку прорваться к границам Швеции! И тем предотвратил захват уникальной шведской железорудной провинции, богатейшей в мире по содержанию металла. Практически, захват бездонной Кладовой Железа с его 20-и миллионнотонной в год добычей и экспортом в Германию (Запасы Рура, после Первой мировой, уже не обеспечивали аппетиты германской промышленности. Потому-то немецкая Армия «Лапландия» моего генерал-полковника Эдуарда Дитля и квартировала на финском севере). Стоит ли поминать сегодня о забытых уже «мелочах»? К примеру, о запущенной на потеху всеядному советскому плебсу шуточке-частушке, о том, что и как СССР «пооткусал» у моего бедного «бело финского» деда в далёких 1940-м и 1944-х годах.

И, — ничуть не злорадствуя (в народной трагедии не может быть злорадства!), — повторять, как ежедневную, молитву «Отче наш!», о воспоследовавшем спустя полвека беспримерном по разрушительным последствиям Божественном возмездии «победителю». Возмездии, в том числе за преступление войны с мирными финнами. И, конечно же, за поминание всуе Святого имени финского маршала. Всё — по вечному и мудрому Соломонову Закону: Утопивший, да утоплен будет! «Утоплен» был и СССР 8 декабря 1991 года — Закон есть закон. Утоплен, не в яростной смертельной — открытой и честной — схватке с коварными и злобными врагами. Допустим, не с «немецкими захватчиками» с запада. Не с «японскими милитаристами» с востока. И, естественно, — не дай Господь, — не с «американскими империалистами», изуверами известными. В ненависти к православному народу, — и вообще, из американской вредности, — которые то привечали и одаривали бесплатной землёю миллионы веками изгоняемых из России православных хлебопашцев-староверов, хлеборобов-хохлов или меннонитов и лютеран и даже никчемных евреев. То в ХIХ и ХХ веке коварно, — потому как, тоже, задарма, — завозили, в вечно голодающую Русь сотни миллионов тонн зерна. Неизвестно, почему всё так же «за так», спасая миллионы же умирающих от голода россиян. И, – это уже буржуйская подлость не объяснимая, неописуемая и не мыслимая вовсе, — ковровыми налётами десятков тысяч своих бомбардировщиков «переработали» на щёбёнку пополам с искорёженной арматурой недоступную (как собственный локоть) советской игрушечной авиации промышленную Германию. И, — от гитлеровской петли, спасая неисчислимые своры и орды «центральных, республиканских и даже областных комитетов с их политбюрами», — гнали через Мурманск в страну победившего социализма десятки караванов из сотен судов с оборудованием и оружием. Слали, — через для того оккупированный Иран, — сотни колонн из тысяч бесценных Студебеккеров и Джипов на которых всю войну и передвигалась красная армия. А через Аляску и Чукотку перегоняли тысячи сведённых в сотни эскадрилий боевых самолётов… Благодари, люби, или даже хучь уважай американских мудаков после этого… Да за что же?

Так вот, в декабре 1991 года СССР тайком утоплен был, как ссучившийся урка, в беловежском сортире. Да не на миру, — на какой-нибудь пышной международной конференции-стрелке братков с громкой похоронной церемонией, — где, известно, смерть красна. Но, втихаря, на блатном сходняке в тайной «номенклатурной» даче. И не честными мокрушниками в законе. Но кодлой слОвян-фраеров: Борисом Ельцыным, Станиславом Шушкевичем и Леонидом Кравчуком. Правоверная троица этих коммунистов-патриотов, — в самом прямом и обидном смысле этого слова, — в натури, откусила от СССР 127.634 миллиона человек населения и 5.4 миллиона километров квадратных територии (11 Франций!)

Круто? Нет слов!

Но и незабвенный Дед мой, — человек по определению не мстительный, — со своими советскими, а за одно и с европейскими «друзьями», пол столетия назад рассчитался тоже сполна. По страшному, если точно. Волею Провидения шлагбаумом встав на пути советов в Скандинавию, он позволил гениальному архитектору и организатору производства германского рейха Альберту Шпееру (с 02.09.1942 года министру вооружений и боеприпасов) два с половиною года спокойно ковать оружие и продолжать войну. И вовсе не желая того, — но так по Закону подлости получилось, — способствовал Гиммлеру решить некий «наболевший вопрос». Дед в эту инфернальную ситуацию не сам себя загнал. Загнала его традиционная, — блядская с начала до конца, — политика Британии, Франции, США и международных банковских картелей (Последних – в большинстве своём – еврейских, «соблюдавших, — конечно же, — волю и интересы своих кредиторов»; круг, — как видим, — замкнулся: вспомним о судьбах помянутых мною вкладчиков, во время исчезнувших в ведомстве Эйхмана).

Так вот, не следует ли просчитать, какой кровью расплатились народы союзных стран и России в 1942-45 годах за сталинские «победы» в «Зимней» и «Финской» войнах известных лет? Последняя швейцарская приятельница Маннергейма графиня Гертруд Арко-Валлей (Валленберг), шведка по рождению, как лицо заинтересованное, просчитала… Расчёт её, лишь только FINANCIALTIMES решилась опубликовать…

Что касается выводов Суворова. Поиздевавшись над их недалёкими, на час повеселевшими потребителями, он показал на пальцах, как там же, тогда же, в той же «сложившейся климатической ситуации» воевала финская армия. И что потеряла она и её противник. Сравнение–пощёчина оказалась оглушительной.

93. Незваные гости!

…Июнь 1941 года. Получив телеграмму за подписью Кейтеля с датой предстоявшего нападения на СССР, Маннергейм объявил всеобщую мобилизацию. Но лишь только после начала массированных, — как и в 1939 году, — бомбардировок советской авиацией финских городов он отдал приказ по армии начать движение в сторону бывшей границы, отброшенной вглубь Финляндии разбойничьей сталинской «Зимней войной», и освободить лежавшие перед ней древние земли Суоми. За два с половиною месяца вооруженные силы приказ выполнили. Остановились в 32-х километрах от Ленинграда, наступление прекратив. Укрепились на Масельгском перешейке. И до конца войны в 1944 году стояли там в обороне. После этого ни одного выстрела по советским войскам — тем более в сторону города на Неве — не сделали. Это зафиксировано во всех «мирных» советско-финских документах об окончании войны. Ничего удивительно в том не было: Санкт Петербург (Ленинград) был Его, — Карла Густава Маннергейма, — городом молодости и зрелости. Любить его и беречь елико возможно, право старик имел гораздо большее, чем любой его житель времени войны. Чем любой его защитник. Видимо, по этой причине 5 августа 1941 года, — передав (а его Катерина, чудом приняв!) внеочередной анонимный «телеграфный» радио-привет, — он окончил его совершенно не обычно: советовал «Из-за неблагоприятного прогноза погоды на август особо беречь здоровье. И, выходя на улицу, ни в коем случае не забывать головной убор». Для Екатерины Васильевны это был персонифицированный сигнал тревоги за судьбу их друга Шапошникова, недавно совсем, — в июле, — вновь поставленного во главу Генштаба. Сигнал был ею понят. И вовремя, через подругу — супругу Бориса Михайловича, Марию Александровну — ему передан. Слава Богу, жили все рядом: со своего Брюсова Катерине нужно было только, — через Большую Никитскую, — пробежать по Гоголевскому бульвару до начала Пречистенки, где Шапошниковы жили…

Двумя сутками позднее, – 8 августа, по радио из Хельсинки – тоже на русском языке – прошла передача «Русского голоса», открытым текстом адресованная лично Шапошникову. Руководители эмиграции помянули славное прошлое «академика» Генштаба и командира Мингрельского полка, полковника русской службы господина Шапошникова. Напомнили ему о присяге его покойному Императору. И потребовали «искупить свою вину перед совестью и историей». Зная время, когда виртуальные события эти происходили, можно понять, что расчёт инициаторов радио-провокации был не так уж и наивен. Во-первых, внезапностью передача могла вывести тяжело больного 59 летнего адресата из равновесия. Борис Михайлович страдал тяжкой формой — в критической стадии — туберкулёза лёгких. Распоряжением Верховного ему более 5-и часов в сутки, — и то только под наблюдением врачей, — запрещалось работать! С этим условием он и был приглашен в те дни и часы на главенствующую в стране должность. Во вторых – и это главное – напоминание о «царском прошлом» и «присяге царю», — именно в часы и дни поражения отступавшей армии, — могло бы внести разлад в и без того, издёрганный и колеблемый продолжающимися репрессиями высшего комсостава коллектив Генштаба, работающий, мало сказать, в лихорадочном режиме. И окончательно похоронить доверие к нему руководства страной. Этого генерал лейтенант русской армии и генерал свиты Маннергейм допустить не мог. Мало того, — вероятная в результате такого оборота событий в Главном Штабе, — Гектория над Россиею нацистской Германии, — с верхушкой коей был он близко знаком, и хорошо знал, что представляет она из себя, — ему не нужна была – она бы и его позором была! Ведь, как и Шапошников, — о том помнить надо и не забывать никогда, намереваясь искренне разобраться в характере мыслей и действий деда, — он присягал единственному последнему легитимному правителю России – её царю. Присягал на верность России и её народу. Вот только одного из них судьба оставила в его русском доме. И, — явочным порядком «освободив» от присяги, — завела в лагерь цареубийц и агрессоров. Где этот талантливый и трудолюбивый человек всю оставшуюся жизнь, — ломая и уничижая себя, — вынужден был доказывать банде большевистских узурпаторов (в конце концов — всех — казнённых за предательство) свою, — подумать только, — преданность и верность… их… поганой вере. Десятилетиями, — из ночи в ночь, — «существовать» в липком страхе ожидания своего ареста и расстрела. «Заработав» на этом фиброзно-кавернозный туберкулёз лёгких, от которого погиб. И дожив до неслыханной за всё это награды Верховного (вычитанной им из «Петра первого» А.Толстого) – обращения к себе не как к остальным, по-хамски. Но, — персонально, — по имени и отчеству. А накануне смерти удостоившись даже права на попытки «исправить», — заливая новыми морями русской солдатской крови, — результаты бредовых озарений партийных стратегов и бесталанных предшественников.

Другого же, — оклеветанного и изгнанного из страны, в которой 20 лет отдал он армии, и которую защищал в двух войнах, — привела на оставленную им в юности родину. Где естественным ходом событий, не ломая и не уничижая, — поставила свободного — во главу созданного им нового свободного государства. Во главу Белого движения и освободительной армии финнов. Единственная данная им Присяга осталась за ним: такие, не меняют святынь и не изменяют присяге… Не изменяют друзьям. И не меняют врагов, тем самым не изменяя и им. Сталин знал это не только от Бориса Михайловича. И глубоко уважал маршала…Нонсенс?

Как всегда, финский маршал знал, что делал: и на этот раз предупредил друга. А Praemonitus Praemunitus — предупреждённый вооружен! (Лат.). Кроме того, затеявшие этот некрасивый спектакль не знали, не понимали невероятных для характера Сталина отношений между ним и Шапошниковым — они полностью исключали недоверие. Не доверяя большевикам (и до последнего своего вздоха поголовно истребляя их), Сталин верил только присягавшим Николаю II, открыто о том объявлявшим в допросах и анкетах, и гордившимся этим патриотическим актом бывшим офицерам царской армии... Значит, что же… предупреждение было не так уж и важным?…О нет! Как говорил поэт: «расспросите меня про Сталина, я его современником был…».

Что касается авторского замечания о «чудом» принятом (чудом успевшем быть принятом!) сигнале из Хельсинки… Дело в том, что рано утром, того же 8 августа, тётке моей принесли «Срочный» пакет из хозяйственного управления Большого театра, содержавший копию Постановления Совета по эвакуации при СНК СССР от 3 августа «О направлении старейших мастеров искусств из г. Москвы в Нальчик» с приложением списка эвакуируемых.

ТСЭ-60 СС. Совершенно секретно. Совет по эвакуации постановляет: 1. Разрешить Комитету по делам искусств при СНК СССР направить из Москвы в Нальчик старейших мастеров искусств и членов их семей согласно положению. 2. Обязать ВЦСПС предоставить Комитету по делам искусств при СНК СССР в г. Нальчик для размещения мастеров искусств санаторий Центрального Комитета работников полит просвет учреждений и дом отдыха ВЦСПС. 3. Обязать НКПС в трёхдневный срок выделить Комитету по делам искусств для перевозки мастеров искусств и членов их семей шесть классных вагонов и один багажный. Н.Шверник. М.Кузьмин.

Приложение к постановлению Совета по эвакуации. Совершенно секретно.

Список мастеров искусств. Большой театр: Держинская К.Г., Нежданова А.В., Степанова Е.А., Обухова Н.А., Штейнберг Л.П., Гельцер Е.В., Савранский Л.Ф., Монахов А.М.

Отбытие поезда – 23.00 в тот же день…»

…Столицу бомбили. Спасать главное народное достояние – великий вокал и балет – надо было не медля. Литерный поезд мог отбыть сутками раньше…

Но… именно так распорядилось провидение.

И Екатерина Васильевна успела предупредить Бориса Михайловича.

94. Реплика Карла

С первых дней Большой войны, при очередной попытке Сталина, — уничтожив Финляндию ворваться в Скандинавию, — она, отбиваясь, напринимала вновь, как и во время «Зимней войны», тьму ринувшихся в нее перебежчиков. Кто из них знал тогда, что союзниками финнов станут немцы? Прорву, — деваться некуда, — пленных принимали, отмывали от окопной грязи и вшей, кормили, лечили. И переправляли в лагеря. А там, — здоровых, — выводили на работы. Маленькая страна. Повадки восточного соседа хорошо известны. Потому мобилизация граждан поголовна! Жизненно важные производства останавливались из-за отсутствия рабочих рук.

Где-то в середине 1942 года из массы пленных были вдруг отобраны евреи, которых переводили в отдельные зоны. Из них тоже выводили на работы на предприятия промышленности и сельского хозяйства – трудиться должен был каждый: кормили, одевали, лечили, спать в тепле размещали. И в мирное время продуктов питания и других жизненных ресурсов в этой северной стране тысячи озёр, — покрытой лесами по каменной морене тысячи лет назад ушедшего ледника, — не хватало. Приходилось всё импортировать. В войну стало много труднее. Когда неимоверным напряжением всех мыслимых сил страна должна была выжить и выстоять, — призвав в армию, поголовно, мужское и даже часть женского населения, — прокормиться и продержаться можно было только упорным трудом всех без исключения не державших в руках оружия… Ведь пути ввоза и страны-импортёры были закрыты. Правда, помогали немцы-союзники. Но их помощь непременно обусловливалась встречными просьбами. Даже требованиями. Как правило, военного характера. На что у маленькой Финляндии ресурсов не хватало…

Пленные евреи жили-поживали — как и весь финляндский народ — нелегко. Но о них знали. Их помнили. С лета 1942 года их стали посещать наши финские евреи, задумавшие облегчить жизнь в плену своим русским единоверцам.

…Всё связанное с судьбою евреев-военнопленных у нас в Финляндии знаю не понаслышке. Она известна мне «из первых рук»: у меня были приятели и просто хорошие знакомые, побывавшие у нас в плену. Были и есть друзья в еврейской общине Хельсинки. Наши евреи, — чудаки, право, как и сами финны, — не сомневались что ваши (советские) евреи верят в своего Бога. Как до сегодня верят в «гуманизм» своего дорогого товарища Сталина — самого нежного и надёжного друга всех сынов Авраама… Как же, — уверяют они сами себя (и их тоже) — в ходе наступления он освободил узников, — пусть даже подвернувшегося по пути наступавшей армии, — Освенцима! Как приятно, как хочется верить в эту байку… Восставшую Варшаву, — тоже бывшую на его пути, — он не заметил.

Автор (В.Д.): я тоже кое-что скажу.

…В 1944 году война для Финляндии окончилась. 31 декабря Маннергейм подписал последний приказ Верховного главнокомандующего…

Окончился плен. Однако, слинять перебежчикам из наиболее рьяных патриотов на Запад, — как ими изначально задумано было, и о чём мечтали они в плену, — не получилось. Подписавшие договор о капитуляции советские дипломаты это их устремление учли в первую очередь: мечтателям надо было торопиться на любимую родину в горячие объятья нетерпеливо поджидавших их... собратьев-евреев из СМЕРШ (Именно в СМЕРШ наших братьёв было тогда навалом; ибо, ко времени организации этой службы, власти сообразили, наконец, что евреям, — евреям в особенности, и именно на время войны с нацистами Гитлера, — можно и должно доверять особо: «в плен к ним не идут они категорически!». О том откровеннее и прямее прочих, задним числом правда, высказался маршал Василий Иванович Чуйков на «акциях» в штабе Московского военного округа в июне 1953 года. Но то — действительно «совсем другая история».

И вот, возвращение, горячие встречи, с жаркими объятиями… Тепло приветствуя блудных еврейских сыновей отечества, и слушая их искренние, – «от всего самого сердца», — исповеди, СМЕРШевцы смахивали скупые слезы сочувствия. Возвращенцы — обильные сопли счастья. И делились, делились — наперебой и шумно — с «ребятами с органов» душераздирающими подробностями перенесенного ими «ужаса в кромешном аду белофинских лагерей смерти». Откуда их вызволил дорогой товарищ Сталин, спасибо ему! Ребята, что из органов, вежливо внимали страшным рассказам возвращенцев. Ужасались, лапая, дрожавшие от сочувственного плача скулы. А когда слезы и сопли у собеседников подсыхали, по службе, задавали возвратившимся героям три законных штатных вопроса из «вопросника». «1. Как и почему оказались у финнов в плену?» Или: — «2. Что там поделывали?». Наконец: «3. Как, и за сколько, продали родину?.. За какую, значит, цену?..»

После непременного разминочного мордобоя, и обязательного котелка воды на «разгорячённую» голову, на первый вопрос ответ у всех был такой: «Оказались у финнов лишь по тягчайшему ранению (или по тяжелой контузии). И, — только вследствие навалившегося затем, — беспамятства» (Советский военнослужащий попасть в плен «в сознанке» не может — не должен! Даже, очутившись, — как это и бывало часто, — в трех или даже четырехмиллионных «котлах»!).

Со вторым вопросом было много проще. Блатных спасительных «Евсекций», — на советский манер, или «Юденратов» на германский, — у финнов не имелось. Отказались брезгливые финны от таких институций. Все же, Маннергейм был когда-то, если не гусаром, то кавалергардом. А если точно — чистой воды свитским генералом. Голубым уланом. Что вообще-то одно и то же. И жидовские штучки с трудоустройством азефов-малиновских в его, — лагерной даже, — военной полиции не проходили. Оттого ответ на второй вопрос тоже был легким: «Вкалывали! ой вкалывали! круглосуточно притом вкалывали! как каторжные; да еще под бичами, да под прикладами и под подкованными сапогами белофинских фашистов-изуверов; в глубоких шахтах (!) – как же без глубоких шахт – не ГУЛАг же! и без кормежки, конечно… Ну… без приличной...».

Сложнее было с ответом на третий вопрос. Хотя, на самом деле, продать свою любимую родину и в мыслях у них не было... Да и как было ее продать, если покупателей не имелось? Не шел покупатель. Не налетал (Тут они правы были: на их пламенные требования к ближним спасителям – скандинавам, и к дальним — европейцам с американцами, те попросту отмалчивались). И так: «не наваливался никто!», написано было у каждого на честных лицах…

— «Не наваливался? Не налетал? — Читали ребята с лица. – Та-ак... Ну, а если мы вас, пас-скуд, да по по-очках, да по р-ре-ебрах, да по яйцах?! А-а?.. С-с-сапогами… «Не налета-л»?, — падлы. Мы вам, мать вашу распроети, пока-ажем!»

...Показывали, конечно. Как обещано было. В лучшем виде. Точно с-сапогами!

Потом, — невдолге, — Особое совещание. Заочно — «катушками» — безразмерные сроки за измену родине. И – родные — Воркута, Ухта, Усть-Вымь, Печора...

…Подобного содержания откровения, счастье имел читать в бесчисленных следственных «делах» СМЕРШ и в протоколах «троёк» фильтровочных лагерей ГУЛАГа, трудясь общественным экспертом в, — светлой памяти, — Комиссии по реабилитации (...). Под командой покойного ныне друга моего Ивана Павловича Алексахина.

В 1956-м, или даже в 1957 годах бывших военнопленных в Финляндии бедолаг, — кто выжил в советских не смертельных, конечно, но «просто» в истребительно-трудовых лагерях, — «освободили» из малых зон, запустив в «Большое оцепление» — в СССР. Строго — но по-хорошему — упредив отобранными «подписками о не разглашении», с обещаниями в них 25-ти лет каторжных работ, если молчать не будут. Короче: «Чтоб — ни-ни, — ни про эти наши, ни, — тем более и Боже упаси, — про ихние, про финские, лагеря!»..

Молчали. Деться-то куда? И только... в самых-самых распротайных и презаповедных снах вспоминали, как «мучились» в финском плену. Как в теплых и светлых бараках принимали дорогих гостей — финских евреев. Как гужевались щедрыми их приношениями по субботам, по многочисленным еврейским (и не еврейским) праздникам. Число которых, постоянно увеличивалось по мере их возраставшей надобности. Как спокойненько, жили себе, поживали в своих «еврейских» зонах и блоках, созданных доброй волей Незабвенного Дедушкою племянника автора, наслаждаясь мирно первозданной тишиной и животворным хвойным смоляным духом стерильных финских лесов, и нетерпеливо дожидаясь возвращения домой для «радостной» встречи с ребятами из СМЕРШ. Безбедно кайфуя, зная уже, уже прослышав от людей сведущих и надёжных – от тех же финских евреев – действительно страшную правду еврейской жизни за пределами своего финского рая. Правду о том, как в эти же самые благословенные для них дни и ночи союзники их «изуверов»-спасителей, — из бесчисленных европейских гетто, собирают в гигантских накопителях знаменитых терминалов и мало известных крохотных периферийных вогзальчиков «Объединённой Транспортной Сети» несчастных их соплеменников. Загоняют их в тысячи телячьих вагонов сотен эшелонов. И увозят по-тихому в некую, никому до селе неизвестную, польскую глубинную нежить. Но не на Мадагаскар... Не на Мадагаскар. Отнюдь.

95. Монолог Карла. (Продолжение).

…Годы пролетели. Мир настал — холодная война началась. И вашими мальбруками скомандовано было выжившим в ГУЛАГе бывшим военнопленным: писать в прессу «возмущенные» письма, раскрывающие звериный облик империализма. И замелькали в газетах «воспоминания» сидельцев немецких, японских и финских концлагерей времен давно прогремевшей войны. Помню, где-то в начале 1965 года, налетел я на исповедь в ваших «Известиях» какого-то Либермана-бухгалтера, три года отсидевшего в лагере у Лахти. Порядочный — по всему — человек, написал: «плен есть плен — не Железноводские Минеральные воды... Да, тяжело было, что не в рядах непобедимой и легендарной, а в зоне за финскими часовыми... А кому-то и обидно... Из успевших, до плена, покомиссарить всласть хотя бы в той же Балтии». Понятно было, что Либерман, как и такой же «писатель» в «Огоньке» Елисеев, из колхозников, пытаются финнов не позорить. Во всяком случае, ни в чем их не виноватить. Тем более, претензий к финнам у них никаких: «Да, пленили; да, держали в лагерях; да, выводили на работы — и в котельные тоже (который в Финляндии сродни операционным!), где кочегарами — на самом тяжелом участке работ — бабы-финки только; и на лесоповал, где вальщицами — только все те же финки, бабы и девочки-подростки... Но ведь и кормили не прелой пшенкой, как в красной армии: да еще и лечили всех по-людски — в гражданских клиниках и больничках... Да, было тяжело. Но ведь плен. Война. Тяжело всем! А между строк всех «телег» всех возмущенцев вопило: не они же к нам пришли, — едрёна вошь, — мы же сами к ним вломились! И не единожды!.. Такими «письмами в газету» и журнальными очерками о финском плене пестрела пресса. Опусы эти относились к различным периодам взаимоотношений страны советов с Финской республикой. От побоища, учиненного «белофинном» Маннергеймом собственным своим, — и пришлым из коммунистической России, — куусиненам; через «Северную войну» 1939–1940 годов на Карельском перешейке, где «непобедимая и легендарная» (с взаправдашним Куусиненчиком за пазухой) получила по зубам все от того же Маннергейма на «линии» его имени.

А «писатели» все писали. В раздражительном тоне, с явным ожесточением на невозможность написать «всю правду», выдержаны были и повествования авторов всех полутора десятков «писем в газету», что пописывали сидельцы финских лагерей 1939—1940 годов парой десятилетий позднее.

Разительнейше отличались от них «свидетельства» советских евреев, бывших пленных Второй мировой войны. У этих обида была на финнов особенная — злобная: «финскими гитлеровцами попрана была их полная свобода!», «угнетена барачной атмосферой» и «не качественным однообразным питанием». Все обязательно, это сквозит со страниц всех «воспоминаний-жалоб», финны «унижали советского человека физическим трудом»! Писали-то эти новости опять же те же самые гербсты, рохлины, броневицкие, котлярские, гринберги, ураны— (или урманы-) урмансоны в абсолютной убежденности, что физический труд не для них... Если только не в родном ГУЛАГе. Потому «советского человека» зацепили они напрасно: проще и честнее написать бы «нашего человека»... В смысле, вашего... Извини...

(Распечатывая откровения Карла, я проверял всё им цитируемое по первоисточникам, если таковые наличествовали в природе. И вовсе не потому, что не доверял ему. Кому же ещё мог я доверять?! А по привычке-натуре: исследователь, имею обыкновение подвергать сомнению каждый мною лично не прощупанный факт. Не поленился и тут: съездил на Левобережную. В залы периодики, переведенные сюда с Моховой. Сошлось все — до обидного: Маркус Гербст «отличился» в «Московской правде», Лев Котлярский — в «Водном транспорте», Рохлин Лев — в «Венгерском обозрении» (эвон куда заставили человека написать!), Давид Уран-Урмансон — этот аж в «Комсомольской правде»...И т.д. И т.п.)

В качестве «гневного обвинения» деду-белофинну, во всех опусах, — все непременно и все обязательно — «растоптанное достоинство советских бойцов и командиров... самим фактом... содержания... их за проволокой»! Понял, дядюшка? Это — о радетелях-то, о защитниках-то свободы и независимости Финляндии, пытавшихся «отстоять» ее — к счастью, безуспешно — аж в трех бандитских военных кампаниях-налётах!

…Меж тем, время напомнило и о долге победителей перед гражданскими жертвами побеждённых. Перед населением немецким — перед миллионами стариков, женщин, детей рейха, живьем сожженных в результате налетов на его мегаполисы в 1943–1945 годах десятков тысяч английских и американских бомбардировщиков. Перед жителями Токио и десятков других огромных и перенаселенных японских городов, задолго до «конвенционных» убийств в Нагасаки и Хиросиме, превращенных американцами в погребальные костры, — истинные Холокосты и Шоа! Если эти хитро-мудрые определения в действительности подразумевают сожжение живых людей. Но, никоим образом, не сожжение тел мёртвых в крематориях. В чём дружно заболтавшие мир интересанты, было, уже всех нас убедили.

Напоминальщикам напомнили: победителей не судят – слишком дорогой ценой досталась победа. Ну, точно, как некоему питерцу-интеллигенту по легенде, — укравшему чуть подправленные вором диски с не им сканированной рукописи, — досталась электронная версия романа автора о детстве. На просьбу украденное возвратить – ответ явился, показавшийся достойным перевода на бронзу латыни: «Мне они дорого обошлись!». Однако же, с бронзой не выгорело. Американский кузен — генерал Интерпола, коего автор «удивил» оригинальностью рассуждения вороватого питерца, — остудил: — Обычный ответ незадачливого, схваченного на вскрытие сейфа «медвежатника» в мире, где тон задаёт левая пакость! На требование вернуть награбленное полностью, высокий суд всерьёз, дабы не сильно раздражать угнетаемое не арийское меньшинство, компенсирует ответчику из украденной суммы расходы на… лечение содранной «задиром» кожи на руках, уникальную газовую горелку, и даже на дорогостоящую горючую смесь для неё…

С победителями снова не получилось. Тогда жульё, немедленно, — в который-то раз, — опять возобновило «поиск», где бы и чего бы еще поотгрызть у побежденных!..

С ходу отпала Япония, — но на неё – известно — где влез, там слез: она вновь потребовала международного расследования гибели ее населения. И не в результате не только атомной бомбёжки Нагасаки и Хиросимы. Но Токио — в январе 1941 года, когда сгорело 170 тысяч. Самими японцами понавороченного — понатворённого в том же Китае, прогрессивную общественность не занимало. Во-первых, потому как… там всё происходило с китайцами. Конечно, всё по той же помянутой выше причине. И «за…давностью»!).

Ну, с немцами — с этими проще: виноватые во всем и всегда (как и в году 1918-м), они, повинившись, законодательно начали компенсацию пострадавшим от их рук. С попытками интересантов ободрать чешских, словацких, французских, итальянских, балтийских и прочих «фашистов» не получилось: все они или в победители махнули, или превратились, аж в дважды демократы. И, — покрутив утёршемуся ишуву своими эректированными от возмущения гениталиями, и сделав ему козу, — отвалили…

Вот тут-то снова и вспомнили о финнах: как же — «Друзья Германии!», «союзники Гитлера!», противника товарища Сталина! Что особенно возмущало и оскорбляло самолюбие еврейской общественности, что не давая ей заснуть? Так это то, что с евреями у финнов получилось почему-то не по правильному. Не как у всех нормальных людей. Даже не по-человечески как-то! Подумать только: еврейская община Финляндии, как вошла в войну, так и вышла из нее — невредимой и… процветающей! «Сволочь белофинская!». Надо ж так!

И, верно, единственное место в Европе, где евреи жили себе, поживали, добра наживали, и даже свободно — по службе (!) — со своими немецкими коллегами всех званий и рангов якшались. Как же это дичайшее обстоятельство пропустить и финнам не нагадить-не напакостить!? Тем более, гадить и пакостить, — помахивая замечательным сальдо Большого погрома — можно пока без опаски и безнаказанно… Даже после настойчиво подзабываемого стадом интересантов Ч.П. 8 августа 1942 года…В результате ошибки связистов Житомирской ставки Гитлера, скандальное это «происшествие» стало известно всему свету. Эхо его (а за тем и плёнка с записью) обошли планету. Подробности растиражировали СМИ. А память о нём, безусловно, обретёт, когда ни будь персональные Скрижали. В назидание. Или, возможно, чтобы — хотя бы задним числом — стыдно кому-то было…

…Словом, 30 июля 1942 года Гиммлер прилетел в Хельсинки, чтобы решить судьбу Швеции (Гитлер уже было расчленил её: «Финляндия получит северную часть с финским населением и норвежской гаванью Киркенес. Центральная и южная войдёт в состав Великого германского рейха. Норвегия… Норвегия… — эта будет аннексирована. Потом. После окончательной победы».

Можно, конечно, вновь поговорить о «бреде бесноватого». И порассуждать о Его Утопиях. Но вспомним – кто способен – что в эти самые дни Его армии, — заглотив Белоруссию с Украиной, — рвались к Волге. Осаждали предгорья Кавказа. Стремительно шли по Северной Африке. И, — дай бог памяти, — давно захватили уже почти всю Западную Европу… (Истории проблемы этой больше касаться не буду. Не моя она). Между делом, Гиммлер намеревался будировать и еврейский вопрос в Скандинавии «который финнам – сказал походя — пора бы решать». Финский министр иностранных дел Виттинг всячески уходил от разговоров с ним по этому поводу, елико возможно их оттягивая… В беседе с врачом-мануалом рейхсфюрера, Феликсом Керстеном, сетовал: «Боже! Это самое чудовищное, о чём мне приходится думать! Финны – достойный народ, и мы скорее разделим с евреями их судьбу! Мы никогда их не выдадим… Хотя… Хотя практически мы — оккупированная страна! И немцы, безусловно, не уйдут из Финляндии без боя… Сегодня утром, в одиннадцать, Гиммлер улетел в штаб-квартиру Маннергейма, чтобы получить Большой крест… Он, думаю, будет говорить с маршалом о том же»

…Разговора «о том же» не получилось. Дед просителю сказал: «Господин Гиммлер, — вы добрый товарищ моего сына. Он уважает вас. Мне известны Ваши проблемы. Потому обязан говорить правду… Ставить вас в неловкое положение не хочу»… Ясней ясного… С тем гость и отлетел. И 7 августа был уже у Гитлера.

А 8-го произошло вот что: разъярённый докладом Гиммлера (по возвращении того из Финляндии, где рейхсфюреру, — как мы уже знаем, — вежливо указано было место) Гитлер — не остыв — приказал подключить себя к оказавшемуся под рукою «громкому» телефону (для селекторных совещаний с командующими фронтами). И велел, немедля, соединить его с кабинетом деда в Миккели. В состоявшемся тотчас личном разговоре он сказал, что «по дружески» требует(!?) «разрешить, наконец, вопрос с евреями!»… Открытым текстом. Без экивоков и zirlich-manirlich.

…Маннергейм (напомним, не финн-чухна, а чистокровный балтийский немец) тоже без экивоков и zirlich-manirlich ответил: «У нас в Финляндии евреев нет. У нас есть только финны. Но, хотя некоторое количество наших граждан ходит в синагогу, наш народ никогда не поддержит преследование финнов за то, что они «неправильно» славят Господа. На эту тему прошу больше не звонить».

Дед-то мой, — в душе он не так политиком был, или даже руководителем Финляндии, — он, прежде всего – и всегда — улан. Офицер уланский, значит, из тех, кто «с дам денег не берёт!». И что «Честь, это верность!» знал прежде «первооткрывателя» этой истины Гиммлера-романтика с его Чёрной гвардией… Верность, прежде всего, к доверившемуся ему финскому народу, частью «ходящему в синагогу».

«Историки», — в том числе биографы Гитлера (с безопасного – по времени – расстояния), — любят уточнять, что после этой беседы «фюрер, якобы, катался где-то по полу и в ярости что-то такое там грыз…»… Заче-ем так-то! Не было этого: не грыз он ничего, не катался ни по чему. Хватило «отсутствия поддержки народа». Не было и слов о том, чтобы «больше не звонить». Утверждаю потому, что знаю от деда. И, — «от врать не могущего», — Баура. Не было их, этих слов. Не могло быть! Как, впрочем, понимаю и тех евреев, что «сладкому» слуху этому внимают и распространяют его дальше… Множество людей мечтает наказать, — словом хотя бы, осадив, — ненавистное нацистское чудовище. Однако, из-за обидной, — до сумасшествия доводящей невозможности сделать такое самим , — ничего не имеют, чтобы вместо них, совершил это, кто-то другой. Более смелый. Более мужественный. Более отважный и достойный. А если совершил Такое ещё и Сам Рыцарь-Маннергейм! Да ещё задолго, до «8 августа 1942 года», остановивший финские войска на линии «старой границы». И, априори, наотрез отказавшись бросить их на Ленинград! На город многим родной и близкий! Да и забитый ещё и евреями тоже — из-за внезапности его окружения… Ого! Без фантазий тут не обойтись.

К слову, мне очень важно, — и я горжусь особо и тем тоже, — что мой незабвенный дедушка отказался наотрез участвовать даже «в предварительном обсуждении проблемы, которая может возникнуть в случае блокирования вермахтом Ленинграда». Точнее: в обсуждении «плана ненасильственной очистки его от большевистского населения голодом». Благо, «отцы» города уже сделали всё, чтобы эту каннибальскую затею обеспечить и облегчить.

…Тщательная многомесячная «ненасильственная» очистка началась 6 сентября внезапным налётом шестёрки Юнкерсов-пикировщиков, выскочивших из-за стеклянных арок-перекрытий Балтийского Вокзала. Выскочила под блестяще организованные «минуты молчания» шести противовоздушных колец ПВО из десятков зенитных трёх орудийных батарей и сотен комплексов счетверённых зенитных пулемётов. «Шестёрка» сходу зажгла склады, которые горели не одну неделю… Горели продукты страшно – подойти к полыхавшим кварталам невозможно было…И не одну неделю «умирали» ленинградцы, — зная, что уже в капкане, и глядя, как сгорает их жизнь… С пикирующими Юнкерсами всё ясно – вроде бы работа германских люфтваффе. Не придерёшься. Но считалось, ясно всё — и с бездействием ПВО… Чья-то «Горячая любовь» и здесь – говорили в открытую — сработала… С миллионом убитых голодом ленинградцев ушла не только их жизнь. Ушла правда об убийцах.

96. «Собирание евреев»

…Н вновь всплыла из нетей легенда о «депортации евреев из Финляндии в Германию». И, — за развернувшейся провокационной кампанией против финнов снова, — оседлана была байка о «тайне» организации «еврейских зон» в лагерях военнопленных. А за тем и угрозы: «Разберемся! Докопаемся! А нет — мы прессу, мы сам НАРОД поднимем!»...

Сказанное выше, не домысел Карла, но слова конгрессмена Мокли, друга моих родичей в США. И произнес он их — и не единожды — во время наших с ним бесед в доме моего племянника Женни Ахтер в Гетесборге, штат Мериленд. Он «залетал» туда ночами, чтобы всласть пообщаться с нами — с явившимися из России сестрой и братом близких его друзей и... избирателей. Мысль «ободрать финнов» захватила его. Сам ли он был её генератором? Или позаимствовал у постоянных искателей «где и что плохо лежит»? Не знаю. Но ухватился за идею с хорошо знакомой мне нахрапистостью и напористостью. Я почувствовал это сразу, еще во время поездок с супругой по своим родичам там, в Америке. И по приезде в начале декабря в Москву тотчас налетел на свежие публикации в прессе, не оставлявшие никаких сомнений в том, что кампания «по обдиранию» уже организована и стремительно набирает темпы. Сердцевиной этой новейшей анти финской провокации стало всплывшее из свидетельств бывших военнопленных-евреев в Финляндии упоминание о существовании в 1942–1944 годах еврейских лагерных зон. Они действительно были — эти зоны. Их организовали в начале или в середине 1942 года. Зачем? С какой целью? Кто? Это требовалось срочно прояснить! «Правильный» ответ на вопросы обернулся бы для теряющего избирателей конгрессмена Мокли свежим и надёжным электоратом! И потому авторы «страшной» сенсации уже пригвождают «финских нацистов»-изуверов глубокомысленным утверждением: «Эти зоны организованы были лишь с одной целью — собрать в них военнопленных евреев и выдать немцам!». Не очень понятно, правда, зачем было устраивать мороку с организацией «еврейских» зон для «последующей выдачи евреев Германии». Известно ведь, что за взятых в плен, — в том числе за евреев, — финны в «амбарных книгах» у своих советских оппонентов не расписывались. И, в случае чего, каких-то четыреста, или даже триста всего, плененных ими евреев или неевреев — о чем разговор?! — всего и нужно было отогнать в ближний лесок... Как и практиковалось белофиннами в 1918 году; не ко всем врагам, конечно, но в отношение излишне — не по северному климату — разгоряченным кровью мародерам и красным комиссарам. Своим или российским, большевистским. В их числе еврейским, естественно, из тогда особо лезших на рожон и домогавшихся пули. Лес – кругом. «Шлепай» — не хочу!.. Так нет же: «еврейские зоны создавались Маннергеймом, чтобы отобранных евреев проще передавать немцам»! «Но передали-то восьмерых подонков, всего-то!». «Да! Но евреев! Евреев!»

С порога отметаю эту подлую националистическую дискриминационную философию! Эту дикую политику «двойных стандартов»: немца-эсэсовца, отловленного союзными войсками, следует не медля передавать британской или Американской, или русской, или Бог знает ещё чьим спецслужбам, чтобы того обязательно вздёрнули; еврея же — Нквдешника, или (что неизмеримо гаже) уличённого активиста-«советизатора» в странах Прибалтики или в восточных Белоруссии и Украине, — на котором крови, что на бойне, — передавать немцам нельзя! Потому что его тоже вздёрнут… Потому что, — снова как в сказке про Белого бычка, — он еврей! Ну и хрен с ним – туда ему, подонку, дорога!.. И опять: так он же еврей! Еврей он! Господи, Боже мой…

Спрашивается, зачем же службам безопасности Финляндии самим возиться с этой самотиражируемой мразью?..

— Боже упаси! — перебил меня Карл. — Наш добрый знакомый Ионас Якобсон — глава еврейской общины Финляндии в годы войны, и даже коллега деда по правительству — просил моего старика позволить финским евреям шефство над советскими евреями из военнопленных. Тогда-то и узнал маршал о пленённых евреях. Замысел он, конечно же, одобрил: «Почему нет? — Предупредив, однако, о возможных сложностях. — Евреям община поможет, это хорошо. А не евреям? С не евреями как? Тотчас обида. Зависть тотчас. И юдофобская реакция тут как тут...»

«Она и без того цветет, — остудил его Якобсон, — мордуют евреев. Свои».

— «Вот видите. Потому, если опекать одних евреев, соберем-ка их в отдельные зоны — я распоряжусь, и с Богом!..»

Распорядился.

…Опыт «собирания евреев» был у него с 1909 года: по просьбе твоей мамы, — «владевшей вопросом», — он добился выделения для солдат – евреев — отдельных палат в Балтийских госпиталях. Сумел даже организовать «еврейский» лазарет в Вииппури, чтобы, — изолировав их, — уберечь, таким образом, от «улицы». «Неравнодушной» к ним, — скажем так, — из-за еврейских предпочтений в драматических событиях 1906 года (Когда в прибалтийских губерниях, – Финляндии, Эстляндии, Лифляндии и Курляндии, восставших против жестких действий Российской администрации, — евреи приняли сторону Царского правительства. Иначе говоря, пошли против своих соседей — титульных народов. С которыми до сих пор жили мирно)…

…Если всерьез: не понимаю до сегодня, почему дед фактически укрыл от возмездия в этих зонах и евреев-преступников? Тех, что до пленения, в подлейшей роли мародёров-«советизаторов», успели пограбить и залить кровью Восточную Польшу и Прибалтику?.. Не понимаю.

В связи с назойливыми попытками интересантов спровоцировать «прогрессивную общественность мира» на осуждение правительства Финляндии за «планы передачи евреев-военнопленных германским службам», — пугая её непрерывно повторяемым словосочетанием «еврейские зоны, еврейские зоны!», — я вспомнил слова старого приятеля дедушки. Тот сказал: Сталин, не мог примириться с тем, что Финляндия вышла из грязной (Второй мировой) войны не только не покорённой, не только не оккупированной, но и чистой! Никто не посмел предъявить ей обвинений! В том числе, даже в военном альянсе с гитлеровской Германией, которая де-юре была почти до самого конца войны ее союзницею. Раздосадован он был чрезвычайно: то было ещё одной, если на самой звонкой, пощёчиной кремлёвскому сидельцу. И, быть может, самый обширный излом конструкции его стареющего и рушащегося душевного равновесии. Излом, связанный неотделимо с тайными, сугубо личными обстоятельствами (На кои очень осторожно намекнул офицер Генерального Штаба Новик, — сперва, тайно, в дневнике, а спустя годы, – в скандальных эссе, опубликованных на станицах «толстых» московских журналов. «В России всё тайна — ничего не секрет». «Война не была объективной необходимостью. Это был личный каприз Сталина, вызванный неясными пока причинами». О причинах – ниже. О неясности самого каприза — внезапного и никак не мотивированного начала «Зимней войны». Акта спонтанного — вспышки истерического психоза, если точно. О которой, естественным образом, и «не был поставлен в известность даже Шапошников». (Мотивы её исследованы были накоротке и в повести автора «Густав и Катерина»). Хотя сотрудник ГРУ Новик мог бы о них знать, – «открытым текстом» — анекдотами, — разлетались они по кухням Москвы. И почему-то…связаны были с именем «известной всем строптивой старухи, не желавшей воздействовать на старика-любовника»…

Если бы поминавшаяся досада его возникла лишь в 1944 году...

Первых вождей советской России, — которая и построена-то была на германские деньги, — уже с самого начала существования — с 1917 года — ревниво бесила сама возможность подобного же германо-финского альянса. И только уже Сталин, придя к власти, понял, что финские здравомыслящие политики никогда не ориентировались на Германию. Ни в первые месяцы большевистской экспансии в Финляндию в начале 1918 года, ни, тем более, после прихода к власти в Берлине национал-социалистов. И здесь тоже решающее слово принадлежало опять же деду.

А события развивались, будто сами по себе. После первых своих «успехов» в Эстонии, Латвии и Литве, — «Сталин… ополоумел, что ли? Закусил удила — ему, как выражаются теперь, изменило чувство, реального. Он позволил себе, втянуться в антифинские провокации, потребовав ультимативно «незамедлительно вывести войска подальше (!) от советской границы на Карельском перешейке — на 20—25 километров... Он был уверен: стоит ему предъявить ультиматум, тем более начать боевые действия, как шантажируемый им Маннергейм поднимет руки. Чтобы наверняка сломать и добить окончательно старого финского маршала складывавшимися обстоятельствами», Куусинен был вызван в кремль и подмахнул Молотову... Договор о взаимопомощи и дружбе между СССР и... какой-то никому не известной Финляндской демократической республикой... 14 декабря 1939 года, СССР исключили из Лиги Наций. Сталин ответил, что это нелепое решение... вызывает ироническую улыбку и способно лишь оскандалить его незадачливых авторов. И, — чтобы, враз, ослепить и оглушить паршивую чухну, — а на самом деле, чтобы прийти в себя, — бросил 30 ноября 1939 года на Финляндию бомбардировочную авиацию и несколько армий! Отбомбившись по мирным городам и весям, советские войска на всём протяжении фронтов – от Финского залива до Баренцева моря – ввязались в тяжелые бои с… совершенно непонятно как, но неожиданно мастерски, выстроенной обороной маленькой страны. Причём, новый Мальбрук, — то ли от наглости, то ли от глупости «советников», — отвёл на всю финскую кампанию «от силы» 12 дней! (Реально же, только две недели потребовалось для того чтобы считанным — не разгромленным финнами — войсковым колоннам достичь внешних границ так называемого предполья (Ни на каких картах, — ни в натуре, якобы, — не просматривавшихся. И, для наступавших советских армад, не видимых). Это 32-42 километровая в глубину полоса инженерных заграждений и 30 рядов колючей проволоки. Это непреодолимые для людей и техники лесные завалы и гигантские противотанковые «волчьи ямы» глубиною до 10-14 метров, о которых наступавшие понятия не имели. И как преодолеть их не знали… (Имели, знали, оказалось! О том в тех же эссе, — а прежде, в своих же донесениях, хранящихся в Первых отделах всех армейских штабов, — рассказал тот же Новик. Офицер ГРУ Генштаба. «Исследовавший» злополучное предполье на местности!). «Все мы, работники оперативного отдела Ленинградского ВО, — пишет он, — пользовались так называемым Чёрным альбомом, в котором содержались все исчерпывающие данные по укреплениям — предпольным и Линии Маннергейма. В альбоме были фото, аэрофотоснимки и характеристики каждого ДОТа: толщина стенок, наката, вооружение и т.д., и передовых и главных укреплений Карельского перешейка. Позднее, уже работая в Разведупре, я опять видел этот Чёрный альбом. Он был и в штабах действующих войск на перешейке. Как же смели руководители правительства утверждать, что таких данных не было? Виновно в неудачных начальных действиях войск само правительство, и в первую очередь…лично Сталин!»

Правда, ни наступавшие, ни правительство не имели понятия и о том, что оружия у финнов, практически, ещё не было. «Не завезли!», как у нас в совке говорили. Не наковали ещё. Были привычные, будто родились с ними финны — финские ножи. «Финки». Которыми они, — охотники и лесовики, — с пацанов, мастерски «работали». Было по 8 патронов на каждую из четырёх тысяч старых австрийских, — времён «Graf Radetzky edler Degen», — винтовок-манлихеровок (венского завода-производителя). Кем-то из щедрых скандинавских соседей подаренных, чтобы или помочь, или склады свои от хлама очистить (Тем не менее, из которых финны исхитрялись бить не только белку в глаз)… Остальное потом появилось. Позднее. В основном, уже к концу войны. Но с тем, — что они уже имели, повторюсь, — работали финны умело (Именно, работали; народ-то финский – он ведь не бомж на собственной земле, не разбойник ей, не завоеватель – защитник он. И, несмотря на то, что выпить и он не дурак, меру знает. И ещё какой трудяга — поискать).

…И вот, только за этим всем непреодолимым предпольем, — со снайперами по границам лесного (а где было, то и дорожного) обрамления, — армию-агрессора ждали, — затаившись под еловыми лесками и засыпанные снегами, — передовые полосы собственно укреплений самой той «Линии Маннергейма»…

Руководство СССР, — «перед фактом мужественного и блестяще проводившегося сопротивления финской армии», — самым банальным образом растерялось… С головою ввязавшись в тяжкие бои, — по-бараньи упёрто считая войну с «какой-то Финляндией» делом скоротечным и предрешенным, — оно – повторимся — не озаботилось даже «поставить о начале ее в известность своего… начальника Генштаба — Мозг Армии!».

97. «Братья-близнецы»

— «Не позаботилось»? (Далее вновь слово автору)... Оно, Карл, возможно даже не захотело! Ведь кто-то из этих кремлёвских приматов мог знать, что Шапошников был категорическим противником любых недружественных акций против страны, в которой Карл Густав Маннергейм занимал высшие государственные посты. Даже мне, мальчишке тогда, было это известно!

Густав — старый друг Бориса Михайловича еще со времени до Первой мировой войны. Шапошников уважал Маннергейма. Он даже тайно благоволил ему. Потому, узнав о боевых действиях в Финляндии, он с юга — из санатория — бросился в Москву, где совершенно растерянные подчиненные тут же посвятили его в подробности позорнейшего поражения «непобедимой и легендарной».

«Потрясенный, — рассказывал мне двадцать лет спустя Мерецков, — хватаясь за голову, бегал он по кабинету, восклицая и повторяя одно и то же: “Боже! Что наделали! Ай-ай-ай! Осрамились на весь свет! Почему меня не послушали?! Почему даже не пре-ду-пре-дили? Боже! Ай-ай-ай!..”»

«Охи» Шапошникова — слово в слово — передал мне и бывший его сослуживец, поминавшийся выше генштабист Гектор Павлович Новобранец (Новик). И сетовал: «Да, Борису Михайловичу было чему ужасаться. Невежды и трусливые подхалимы ввязались в войну, не сообщив ему, человеку, которого — одного из всех своих приближенных — диктатор слушал!.. Сталин... сорвался. Сломя голову ринулся на финские скалы! Волком набросился на легкую, казалось ему, добычу. Сам взялся заведовать войной, назначив себя членом военного совета фронта. И, не чуя беды, — в сорокаградусные морозы и в снега по пояс, — погнал по-летнему одетую, не обстрелянную массу войск, на невидимые под снегом, и оттого ещё более страшные минные поля и замысловатые смертельные ловушки. На «сюрпризы», отработанные гением столетиями защищавшегося от завоевателей народа охотников и лесорубов. Но то началом только было! Во сне даже не видавшие северных хвойных чащобных лесов, солдаты и командиры ужаснулись! (Это потом, к концу уже войны, стали подбрасывать в Финляндию свежие части, набранные из енисейских и ангарских сибиряков-чалдонов, потомков высланных туда забайкальских казаков!). Армия вынуждена была передвигаться колоннами, протаптывая-тараня «траншеи» в снежных массивах. Авангарды их тотчас останавливались, накрываемые — непонятно откуда — снайперским огнём финских стрелков и артиллерийской шрапнелью. Тут же застревали, идущие вслед. Огонь теперь уже переносился и на них. Ответить же на огонь… Как?.. Куда?.. Чем? Вооружен-то был «авангард» — «Армия вторжения» — Мосинскими – старше Маннлихеровок — трёхлинейками ХIХ века рождения. И пушками времён… только что не «покорения Крыма»…

По крайней мере, десятилетие готовились и накапливались гигантские арсеналы новейшего оружия. Горы его, Монбланы его, достались летом 1941 года Гитлеру. Что за преимущества были у него перед теми же Тимошенкою и Мерецковым, собиравшими армию к финскому походу?.. Ума не приложу…

…И вот, наступавшие, они сотнями, тысячами укладывались, — сраженные огнём и морозом, — в снежную перину… Убитых и раненых – тьма уже... А противника – нет, как нет! Молчание, выматывающее душу! Только редкие, экономные, одиночные выстрелы снайперов из глубин бесконечно загадочного, страшного черно хвойного леса… И каждый – в цель!.. А у «наступавших» — истерические приказы: «Вста-ать!» не надолго поднимают из сугробов замерзающих... Приказы «Вперёд!» на шаг, бросают вперёд… Не надолго…Озверевшие комиссары, наобум, — чтобы погасить собственный страх, — стреляют «трусов»… Но «трусы» — все… Санитары – их финны не трогают – ползком, лёжа на лыжах и бодая головами снежную толщу, проминаются к кричащим. Чем-то помогают на месте. Но… напоить, даже умирающего нечем – водка во флягах замерзает (вода, тем более). Вместо воды – горсть снега… Спирта нет – «не завозят». На морозе кровь из ран истекает свободно – не останавливается. Не свертывается… И полуживого бедолагу на шинели, или на редких детских санках, тянут «в тыл», где негде согреться (палатка только: «печки-то тоже не завезены!»). Как работает полевая медицина?.. В первый месяц войны — тяжко. Никак, практически: пытается спасать «раненых морозом». И — от голода. Завозимый ночами хлеб, на пайки, рубится топором. Лучше бы пилой. Да где взять пилу?.. А впереди у вырвавшихся из этого предпольного ада — первые ряды всё ещё не видимых за снегами и лесом, но с мистическим ужасом ожидаемых заграждений и ловушек… А до самой, до «Линии», немыслимо далёко ещё! До неё дожить ещё надо… А там, дальше…

Что вспоминать – теперь все знают… Умные теперь все…

…«Через двадцать с лишком лет после того Мерецков, командовавший тогда одной из трех армий, на мой бестактный, конечно же, вопрос о его постыдной роли «Чего изволите?» при рябом подонке, зарычал зверем, завопил истерически: «Молча-а-ать, щенок!!! И не сметь спрашивать такое, мальчишка сопливый! Я, чтоб ты знал, “чегоизволителем” никогда не был и спорить изволил!.. И спор мой — мать-распромать — аукнулся мне твоей Лубянкою да Сухановкой, да ребер ломкой… Да ... ссаньем на лицо!.. У Гинзбург читал? Нет?.. Не знаешь… Вот так...»

Секрет всей этой параноидальной мешанины, всех этих беснований и непотребств, прост: Сталину уже известно было (как, бывало, моему отцу-экстрасенсу незабвенному), что Гитлеру известно всё, о его тайных приготовлениях захвата Европы. И что тот намерен, тайно же, деятельность эту вероломно пресечь. Зная, — что Сталину о том известно! Значит, война? Война! Но к ней Сталин не готов – нужны, по меньшей мере, ещё хотя бы пара лет… Как вырваться из западни, в которую сам себя вогнал? Одна возможность: попытаться, — если ещё не поздно, — лишить Гитлера главных источников стратегического могущества его Армии, неудержимо наступающей на западе. Пока она наступает. Пока занята…

Не нужно выставлять Сталина дураком! (Как не стоит бесноватым дурачком «выставлять» и Гитлера. «Бесноватый», — играя, захватив кичливую Европу и «развернувшись», — выломал зубы восточному дракону. Вышел за год к Волге и Кавказу. Возвратился за два с половиною, отстояв христианскую (пусть европейскую) цивилизацию. «Между делом», — повторю ещё, и ещё, и ещё раз как бы то ни было мне больно, — реализовав извечную мечту европейцев очистки их континента от «избранных» советчиков и учителей. Чтобы обратно загнать этого «бесноватого» в бункер имперской канцелярии потребовалась мобилизация объединённой мощи великих государств — США, Канады, Британии, СССР и чудовищная жертва-катастрофа России. Народа русского. Потерявшего в развязанной Сталиным и Гитлером войне большую и лучшую свою часть).

Да, дурачком Сталина выставлять не нужно. Он никогда не поступал дурацки. Он просчитывал каждый свой шаг. Просчитал он и проблему стратегических ресурсов Гитлера. И вот 13 июня 1941 года, на румынской границе, где годом прежде завершилось «освобождение» Бесарабии, «возникает» гигантское образование – «9-я горная армия»! (Формирующаяся там уже второй год). «Под прикрытием Сообщения ТАСС, — пишет Суворов в своём «ЛЕДОКОЛЕ», — формируется уже не просто ударная армия вторжения в Румынию. Армия готовится стать сверхударной. Самой мощной армией в истории: она должна изменить стратегическую ситуацию в Европе. Удар по Румынии – это прямой удар в сердце Германии. Это остановка всех танков и самолётов, всех машин, кораблей, промышленности и транспорта». Перед этой армадой – по определению, небоеспособная румынская армия. Как воевал этот «румынский оркестр» известно по Гектории его под Сталинградом, где через войска румын, — «как сквозь сметану (Гальдер)», — прошли, не задерживаясь, части красной армии. Перед 9-й армией некрутые Карпатские перевалы и… нефтяные поля Плоешти. Затем конец вермахта, конец Германии. И… никаких сомнений! Никаких сюрпризов!

То же самое непременно случится в Финляндии, на границах которой стоят, уже полностью сформированные, 4 гигантских армии. Перед ними – не горные перевалы — всего только снежная залесенная равнина и… вот оно — железо Швеции. Железо войны… Тоже конец вермахта и Германии. Вот только, на победном пути их, противостоят им не неунывающие музыканты, но маленький северный народ, за столетия постоянных нападений на него огромного соседа, научившегося сдавать сдачи. И стальная воля русского улана Маннергейма, постоянно помнящего кто держит его за сердце.

На границе Болота у Маркизовой лужи и Гранитной цепи ледниковой морены, столкнулись рыцарское олицетворение величия разделённой любви и ночной тать. Так с детства ещё понимал я их неестественное противостояние.

98. Маннергейм–Сталин: противостояние

Продолжавшаяся сто четверо суток война 1939–1940 годов закончилась вроде бы «благополучно». Подтянутая из пяти военных округов тяжелая крепостная артиллерия, за три месяца непрерывного шквального огня покидав на «линию Маннергейма» четырехгодичный резерв снарядов, таки протаранила где-то проходы в каменно-бетонных завалах. И замолкла, обессилев. Сталин тоже выдохся, не поколебав финнов и не прорвавшись в Северную Европу. По его прихоти Россия, в который раз, снова пораскидала по белым снегам ещё три с половиной сотни тысяч русских своих сыновей. Но вот самый страшный итог финской «кампании»: Гитлер подивился скандальному поражению своего советского союзничка. И решил, что незадачливая лавочка на востоке вполне созрела для «22 июня»; Сталин подивился способности русского солдата брать штурмом, пусть не ахти уж какой мощности, крепость «Маннергеймовой линии». Но обороняемой оружием, в самом деле, непобедимым – сорока-сорокапятиградусным морозом и полутора-трёх метровыми снегами. И решил тоже, что свой бессловесный богатырь этот вполне созрел для «6 июля того же 1941 года» – для «дня освобождения» Европы. А то и всего мира.

Но было то «давно и неправда».

…Сейчас же шел уже год 1944-й. Из шведской столицы — известие: «эти чертовы финны согласны на выход из войны! Но лишь по мирному. Силой заставить их капитулировать не позволит Маннергейм». Снова не позволит! Однако предварительное согласие на мирные переговоры дает, отчего не дать: он-то землю Финляндии отстоял! Но взвился Ристо Рюти, давний Маннергеймов ревнователь. И 26 июня 1944 года он заявил, что без консультаций с Гитлером разговаривать с Россией не станет, и любые контакты с противником осудит! Он не знал, по-видимому, что Гитлер еще не закрыл проблему «окончательного решения еврейского вопроса», что им до конца владела «одна но пламенная страсть!». Потому не допустит прекращения военных действий, пока в Европе остается хоть один еврей!

А Сталин вовсе остервенел: той же ночью началась очередная, — неизвестно, какая по счету, — и снова «крупномасштабная операция» все на том же непробиваемом Карельском перешейке, который русские не могли взять, аж с 1918 года! И снова — как в 1941–1943-х, и, конечно же, как в 1939–1940 годах, — она окончилась новым обиднейшим конфузом. А как иначе-то: немцы терпят поражения на всех фронтах завершающейся победой союзников беспримерной в истории войны, а Финляндия — этот комар болотный — имеет наглость, волю и силы противостоять! Финны выдержали паузу. Обождали чуть, пока их, гигантский восточный сосед, опомнился и сообразил даже, что они с ним сделали. И, — «идя навстречу пожеланиям» его — так и так жить с ним рядом, судьба!, — 4 сентября 1944 года приняли советские поправки к финским условиям прекращения войны. Если правду сказать, порядком финнам поднадоевшей. Сталину не было необходимости объяснять самому себе, что ему вновь набили... физиономию. И снова сделал это Маннергейм. И хам опять отыгрался на своих маршалах, а заодно — на тетке Катерине, устроив у нее очередной обыск, так возмутивший Бабушку. Но опять отошел. Собственноручно написанное им резюме по поводу «финской Гектории» выдержано было в достаточно спокойном тоне:

«...Ставка Верховного Главкома считает, что последняя операция... Карельского фронта закончилась неудачно... из-за негодной организации руководства и управления войсками... отмечает засоренность фронтового аппарата бездеятельными и неспособными людьми...» Вот так! Разделаться с Маннергеймом за «каких-то»... четверть века не получилось. Потому интересна телеграммная переписка Жданова со Сталиным в самом начале 1945 года, после того, как Маннергейм в третий раз набил физиономию… большевизму, в третий раз отстоял свободу и независимость своей страны.

«...Сегодня, 18 января, был у Маннергейма. Встреча происходила один на один и продолжалась около двух часов. Маннергейм согласился, что после многих лет вражды между СССР и Финляндией, видимо, наступило время произвести ревизию отношений между нашими странами... Он выразил согласие сотрудничества в береговой обороне. На суше предпочитает защищать свою страну сам... Андрей Жданов». Сталин ответил: «...вначале попробуйте восстановить дипломатические отношения (Это без мирного договора с принуждением к капитуляции! С воюющей против него страной! — В. Д.). И не раздражайте Маннергейма (И это союзника Гитлера! Да в 1944-м победительном году! — В. Д.) радикальными предложениями. Выясните только его позицию. И. Сталин». Вот оно как: стойкость и ещё раз стойкость! (Как, классическое, воландово: «свежесть и ещё раз свежесть!»). С одновременно, и в который раз, по-доброму набитой физиономией (Автор не устаёт повторять и повторять это ключевое и определяющее обстоятельство. Ибо только оно воспринимается и уважается кремлем, как любой восточной сатрапией). И Сталин заговорил, — наконец, с маршалом Финляндии, с дедом моим, — почти человеческими словами.

Чтобы понятнее было, что есть стойкость в затрагиваемом контексте – немного истории. Свежей, естественно. И вопрос – самому себе, хотя бы: почему в аналогичных обстоятельствах никто больше из жертв сталинской агрессии выстоять не попытался? Не сопротивлялся никто почему?

99. Национальный характер

«Не раз говорилось о крамольности, — о неприличии даже таких вопросов, — для произнесения в «чистом» обществе. Где над скорбной участью пражской весны, например, и её глашатаев, положено светло скорбеть. Однако, жалеть их не хочется. Не течёт слеза. – Пишет мой знакомец. — И рука не поднимается посыпать голову пеплом. Хотя конечно жаль и дивного города, привычно оскверняемого советскими танками, и людей, привычно потрясавших на то кулаками на фотографиях в старых газетах. Они прекрасны. Их гнев и обида безусловны». Но вовсе не плотоядному автору их ничуть не жаль: каждый поодиночке и все скопом, не стоят они доли светлой памяти друга детства мамы моей, адмирала Александра Васильевича Колчака. Которого достопочтенные отцы или деды их – предав — продали в 1920 году за русское золото на муки и смерть иркутским опричникам. Умучившие и убившие они — звери — давно сгнили в безымянных канавах. Предавшие Его и породивший их симпатичнейший братский славянский народ, они поимели за предательство своё: без хоть какой либо приятности расслабления, насилуемые — и эдак и так — без малого полвека братом своим советским… «Закон возмездия – он, вить, всегда закон, — говаривал близкий мне специалист и по законам и по возмездиям… — Хотя, все они – Швейки. Были ими, и ими останутся. И не проймёшь их ничем». Однако, Чехословакия была отнюдь не первая страна «социалистического содружества», кому Москва русская по-новой отомстила. За дюжину лет до неё была Венгрия. Но венгры дрались хотя бы за свою независимость по-настоящему. Как умели. Вот, например, как в Крыму с ранеными «беляками» в оставленных госпиталях после ухода Врангеля. Где красные дивизии венгерских большевиков-карателей, — во главе с людоедом-интернационалистом Белой Куном, — прославили себя немыслимо зверской расправой над пленными россиянами и семьями их. Тогда и там они «выиграли». А в 1956 году, в борьбе с московскими карателями, проиграли, конечно. Ибо против лома нет приёма. Но, проиграв, заслужили уважение. А наследники Жижки (национального героя Чехии, прославившего когда-то и себя и её народ в бесчисленных победоносных освободительных сражениях и войнах) сдались сразу. Тихо ворча, задрали ручонки. И сдались Сталину. Так же как тридцатью годами раньше, без единого выстрела капитулировали перед Гитлером, имея сильнейшую в Европе армию.

Да, мюнхенский сговор был мерзок. Но там ведь не было статьи о капитуляции. Вермахт образца 1938 года ещё не нюхал пороха, и на счету имел лишь аншлюс Австрии. Так что, вступи Чехословацкая армия в бой, — даже при маловероятном ударе с тыла венгров и румын, — силы рейха, были бы надломлены, и всё могло пойти иначе. А так Чехия всю войну была Германской «кузницей», почти как Урал для СССР, до весны 1945. И если словаки, числившиеся союзниками Германии, организовали крупнейшее антигитлеровское восстание, — причём восстал не только народ, но в первую очередь армия, — то чехи (как и храбрые французы, добавлю!) работали на фюрера честно и прилежно, за немалую зарплату. Точно так же, как позже, — перебурчав по поводу советского «вторжения», — сохраняли уникальную даже для соцлагеря лояльность к «марионеточному режиму». Аж до тех пор, пока «бархатную революцию» не начали в полном смысле слова навязывать им эмиссары… Москвы.

Беда в том, что некоторые страны и народы просто не умеют сопротивляться. Даже если могут и хотят. Не столь уж важно почему. Гораздо важнее, что сильный и отважный, проиграв даже, сохранит не только уважение всех, вплоть до победителей. (Всё тот же пример: Финляндия – СССР). Но и шанс со временем попробовать переиграть судьбу. А труса, — сколь бы рациональны были приводимые им доводы, — уважать не за что. Даже после освобождения ему, вернувшему на флагштоки национальные стяги и повесившему подаренных союзниками пленных палачей, приходится клянчить. Если, конечно, не повезёт, как Франции, — провоевав всю войну на одной стороне, — ближе к финалу перепрыгнуть в ряды победителей. И вот тут-то для вящей полноты картины самое время вновь остановиться и вглядеться в не столь уже и совсем неблизкое прошлое.

Когда в сентябре 1939 года СССР и Германия договорились «о дружбе и границах», Сталину, как известно, достались, в частности, Финляндия и Балтия. Он сказал: «а». И уже к 10 октября с Литвой, Латвией и Эстонией были подписаны «Пакты о взаимопомощи», а на их территорию вошли «ограниченные контингенты», по 20-25 тысяч красноармейцев на каждого, из новых «союзников». Только финны категорически отказались подписывать договор, хотя и сознавали, что отказ означает войну. А потом пошли в бой с ножами (отпущенные, на солдат 8 патронов кончились слишком быстро). Создавая собственный танковый парк за счёт советских машин, попавших в «волчьи ямы». И, как известно, выстояли. Заставив Сталина, уже создавшего «правительство Финской ССР», удовлетвориться минимальными уступками.

В отличие от финнов лидеры трёх стран-малюток решили не рисковать, а потянуть процесс, скользя между Германией и СССР и втайне надеясь на Англию с Францией. И проиграли. Спустя восемь месяцев Сталин, — решив, что успехи Германии на Западе надо «уравновесить», — сказал «б»: в воскресенье, 16 июня 1940-го, Москва предъявила хитромудрым малюткам ультиматум, требуя «временно» впустить ещё 30 дивизий и более тысячи танков. В этом не было ничего неожиданного. Народы и армии замерли в ожидании приказа. Однако вместо этого Рига, Таллинн и Каунас обратились к Германии с просьбой интернировать их вооруженные силы в Восточной Пруссии. Конечно, без успеха. После чего Антанас Сметона, прогерманский президент Литвы, бросив всё, бежал, а латыш Карлис Ульманис и эстонец Константин Пятс выступили по радио со странно одинаковыми обращениями («Я остаюсь на своём месте, а вы оставайтесь на своих местах»), окончательно дезориентировав население и войска.

И наступило 17 июня. День национального траура стран Балтии. От рассвета до заката Красная армия полностью оккупировала новые колонии, а за час до полуночи, командующие вооруженными силами Литвы, Латвии и Эстонии подписали соглашение «О дополнительном размещении советских войск», поставившее точку на истории трёх независимых республик. Всё произошло без шума, как на похоронах. Правда, некоторые горячие головы всё же открыли огонь, но смельчаков быстро перебили, а потери «освободителей» составили 58 человек убитыми и 156 ранеными, что по меркам «кремлевского горца» считалось нулём.

Сегодня тема эта очень болезненна для трёх стран. Пытаясь понять, почему же так вышло, — что финны отбились, а литовцы вкупе с латышами и эстонцами так легко и покорно легли под красноармейский сапог, — историки бубнят одни и те же резоны. Мол, и защищаться было нечем, и людей не хватало, и граница слишком открытая, и международная обстановка не располагала… Историков понять можно. Но не согласиться. Ибо хватало и оружия (были даже танки, не то, что у Финляндии), и живой силы (только кадровых дивизии у Эстонии и Латвии, без Литвы, одиннадцать, в полтора раза больше, чем у финнов, не считая десятков тысяч ополченцев). И протяженность границ в разы короче (а Эстония – взглянем на карту – вообще защищена естественной линией обороны). Да и ситуация в мире была не хуже, чем для Финляндии, и гораздо лучше, чем для Польши. К тому же и в Риге, и в Каунасе, и в Таллинне, — в отличие от Хельсинки, — с 1934 года существовало «осадное положение». То есть авторитарные режимы. Где в руках президентов была вся власть и они могли решать судьбу страны без пустой говорильни. (Вспомним демократическую финскую республику и постоянную войну Маннергейма с парламентом и девятыми валами левых предателей «за каждый… тот же… патрон из восьми». Как ему, — постоянно призываемому спасать страну от супостата, и постоянно же угрожающему уходом в отставку (и не раз ушедшего!) из-за того что спасать её ему не дают, — откровенно и нагло мешали готовить армию к судьбоносной обороне!).

В общем, как ни крути, ломая голову над сим ребусом, рано и поздно возвращаешься к фразе, брошенной в сердцах одним из рижских исследователей: «Похоже, проблема в том, что глава Финляндии барон Маннергейм, немец и царский генерал, оказался бóльшим патриотом, чем многие финны, а судьбу Эстонии и Латвии решали возомнившие о себе свинопасы». Формула обидная. Комментировать её не мне. Но Карл Густав Маннергейм был дядей моим. И я горжусь, что на все попытки террористов сталинско-гитлеровского толка замахиваться на свободу и независимость страны в которой он родился, которую любил и за которую нёс ответственность, он отвечал силой. Повторяю это многократно и настойчиво потому, что, не задумай Европа руками Гитлера избавиться от евреев, и примени она силу против агрессоров после первой его попытки вторжения в ту же Чехословакию, а потом в Польшу и Прибалтику — Вторая мировая война не состоялась бы. Поразительно, но это понимал только Маннергейм. Снова — и в который раз — Маннергейм! Потому финны глубоко уважали его. Беззаветно любили. И выстояли потому только что любили и следовали ему в стойкости! А в 1944 году избрали президентом.

100. Позднее успокоение

…Однако, — в марте 1946 года, — вновь тяжко заболев, — дед заявил своим финнам: «Хватит, друзья!». И уехал к больному сыну в Лозанну... Он устал. Ещё в 1943 году, когда в давно определившемся ходе войны наметился явный перелом, старик стал продумывать пути и варианты выхода из неё на благоприятных для его страны условиях. И установил конфиденциальные контакты с СССР. Как и следовало ожидать, это вызвало недовольство Гитлера. Но это барона мало трогало. Поставив в известь Кейтеля, Густав, став в августе 1944 года Президентом страны, через Швецию напрямую обратился с запросом к советскому правительству о принятии своей мирной делегации. К тому времени — 4 сентября — на советско-финской границе окончились военные действия. А две недели спустя в Москве подписано было ожидаемое Маннергеймом соглашение о мире, продиктованное, — как и в 1940 году, конечно же, — советской стороной.

…Небезинтересный политико-психологический кульбит с невероятной метаморфозой «переоценки ценностей»! Вспомним: с 1918 года «Белый генерал Маннергейм» — «злейший и ненавистный враг мирового пролетариата». Вскоре, — со дня провозглашения СССР, – ещё и враг «советского народа». И он же — «кровавый палач народа Финляндии» (Неустанное подтверждение этого «почётного звания» финского маршала было на протяжении четверти ХХ века постоянной «заботой» Кремля). А «ненавистное каждому советскому человеку» имя его, — непременно – первым, — вносилось в «чёрные» проскрипционные перечни кандидатов на ликвидацию активнейших деятелей Международного Белого движения. Постоянно (чуть ли не на каждом заседании политбюро) подтверждаемые. А в ходе новой Мировой войны, канонизированные в угоду союзников на новый лад — как «перечень подлежащих суровому наказанию Главных военных преступников»… Так вот, в 1945 году Сталин-генералиссимус «помиловал» Маннергейма-маршала. Вымарал его собственноручно из списка – единственного живого и действовавшего, врага. Вывел «из очереди на казнь». Гельцер узнала о том, незадолго пред кончиною своей в августе 1962 года, от генерала Михаила Михайловича Косюшки. Адъютанта Мерецкова, который познакомился с автором пятью годами прежде. На его вопрос: почему Кирилл Афанасьевич, — который боготворил старуху, — не соизволил сообщил о том Екатерине Васильевне сам, он прямо ответил – было стыдно… Оказывается, что даже советских маршалов навещает иногда стыд…

Случилось это 23 июня в Георгиевском зале Кремля накануне победного парада в собрании маршалов, не по рыцарски, четверть века воевавших с Маннергеймом и не раз жестоко им проученных… Притиснув «лапой» сухой руки к столику пюпитра роковой «проскрипционный лист» он, ткнув пальцем приподнятой здоровой в замершие перед ним раззолоченные шпалеры военачальников, произнёс: – «Манырэйма нэ трогат!» (Александр Голованов. «Из анналов памяти». М. 1959).

И так, в марте 1946 года Маннергейм, — «по политическим соображениям», а если вправду — по состоянию здоровья сына и собственного состояния, — отказался от государственной деятельности. И уехал к Эмилю в Швейцарию. Там, на досуге, он занялся… «написанием мемуаров». Воспоминаний, проще, до которых дорывался давно, но времени не было. Здесь подошло восьмидесятилетие его, которое, в отличие от прошлых юбилеев, отметил он скромно. Зато вместе с сыном и внуком в кругу самых близких друзей. Не без удовольствия констатирую, что дальнейшая – со дня скромного этого торжества — жизнь его потекла спокойно. Правда, — немного отдохнув, поднабравшись сил, укрепившись психологически и, наконец, решась, — ринулся он в ещё один последний, но быть может самый тяжкий для него бой. На очередную, разрушающую и без того разрушенное сердце его, попытку «разобраться» с Катериной…Конечно, зная заранее, что бесполезна она: – по рысьи караулящий свои жертвы Сталин – начеку и когтей не разожмёт…

Но он, Густав, попытается! Убедив, прежде всего её саму в необходимости, наконец, — любой ценой, — соединиться с ним, её мужем. С их семьёй – с их Эмилем и Карлом-младшим… При этом, — реалист всё же, — мало рассчитывая на остаток собственных сил, и тех изрядно подточенных. Но всего более уповая, — и это он-то, больной старик и только что не маргинал-прагматик, — на издалека кажущуюся могучей и необоримой натуру своей Катерины! Терпсихоры своей — Прекрасной и вечно молодой лошадки — легко берущей любые преграды на беговой дорожке судьбы!

В действительности же старая больная и ослепшая женщина, — точно зная всё, что бы пришлось ей пройти и что вынести на пути к недосягаемому для неё заграничному паспорту, – ответила тем, чем могла – слезами…

«Боже! Должен же он понимать, — говорила она, рыдая, Бабушке, — что нет, нет уже сил у меня больше… Да на ещё такой Сизифов «подвиг»…(И подлое: «Да и на что я ему – така-ая?!»)… ».

…Тем не менее, и тем не менее… Состоялся сперва «общий» телефонный разговор между нею и её дорогими людьми в Лозанне. Сразу же, и сначала, – между несчастными супругами… И что? Всё то же – слёзы, слёзы… И тёткин ужас: заставила плакать Его, любимого!…

…Во время наших встреч с Карлом-младшим мы этой темы избегали. Я же посчитал только необходимым ещё раз объяснить ему, — иностранцу-лопуху, — всю тогдашнюю трагичность положения его покойной уже бабушки Кати, когда она должна была решить в принципе не разрешаемую в СССР проблему собственной семьи… Не сразу. Не вдруг. И только после бесчисленных повторов темы, — от которых голова моя вспухла, — до него, слава Богу, дошло наконец: проблема Екатерины Васильевны – то проблема, прежде всего, жизни и смерти страшного образования на теле планеты… До разрешения которой – и то в отдельных частностях лишь было тогда далеко. Ещё 28 долгих лет.

…И ей оставалось горькое одиночество глубокой старости. Слепота оставалась. Когда своих картин, — мир которыми любовался, проходя через её апартаменты и дачные хоромы, — могла она лишь только касаться ласково… Касаться полотен. Но не лиц любимых… Ещё?… Ещё гроша ломаного не стоившие закатываемые для неё правительством пышные юбилеи. Что ещё? Ещё смерть, слава Господу, в своей постели… В то время — награда величайшая! Для Заметного Русского человека почти недостижимая привилегия…

101. Явление Ангела…

…Да, — это правда, — дальнейшая жизнь её Густава протекала очень спокойно. Один из его друзей-биографов — Эммануил Кемпайнен — написал: «Провидение ниспослало ему не только изломанные судьбы дочерей и тяжкие страдания сына. Болезни собственные. И многие-многие разочарования. Но любящего и талантливого внука, самостоятельно выстроившего за Атлантикой свою судьбу. Воспитывающего чудесных правнука и правнучку, которых счастливый дедушка имел счастье видеть, и даже временами вместе с ними пожить. Немыслимую для государственного деятеля такого масштаба трогательную любовь собственного народа. Глубочайшее уважения народов, коим крупно не повезло со своими пастырями.

И всё же, — навек жестоко разлучив с любимой, — судьба напоследок послала ему бескорыстного друга – Гертруд Арко (ауф Валлей, урождённую знаменитой шведской семьи банкиров Валленберг, графиню). Они встретились в его палате Стокгольмской больницы за год до восьмидесятилетия Густава. Не сразу, не вдруг – интерес друг к другу возник. Постепенно завязалась переписка. И приятельские отношения перешли в дружеские. А за тем и вовсе в интимные – иначе их не назовёшь. «Интимней некуда, — скажет позднее Карл Густав-младший: графиня стала… верной посмертной сиделкой моего старика. Встреча их в стокгольмской палате – она ведь неспроста! Ему-то она — точно — Господом ниспослана была!»…

…Через четыре года после кончины Маннергейма, в зиму с 1955-го на 56-й годы, Гертруд Арко ауф Валлей с приятельницею своей Мари-Антуанетте Ван Дамм гостила у Екатерины Васильевны Гельцер в доме её по Брюсову переулку, 17. Свидание их, длившееся около двух с половиною месяцев, было сердечным. Встретились две не очень счастливые (назвать «несчастные» рука не поднимается – добить) родственные женские души, в любви которых к Густаву никакой корысти – а потому и ревности — быть уже не могло. Катя, — сама нежность, сама верность души, — отдала избравшему её мужчине первое чувство… «Всего-то», в наш прагматический век? О нет! Она подарила ему страстно желанного им сына-душеприказчика и наследника. Что, конечно же, – уже нечто! Он, рыцарь, — воплощение мужского достоинства, — посвятил ей, уже немыслимую в постпереворотную эпоху, отвагу верного сердца… Вспомнить только «смертельный номер», — как говорили впоследствии его друзья, — тайного появления Густава в Москве в январе 1924-го. Адресованный только ей одной акт бесстрашия любимого и единственного. Человека свободного абсолютно. Самостоятельно решающего, как ему поступать. Никоим образом потому бесстрашия не обречённого! А теперь подумать, как дорого стоило такое для спасительного романтизма Катеньки Гельцер, всеми покинутой в «российской мгле»! Безусловно, некоей компенсацией за трагическое одиночество её, особенно важно было ей и неизменно активная верность необыкновенного отца не очень счастливого ребёнка её. Её мальчика, пребывавшего где-то во взбаламученной немыслимо кровавой войной Европе. И, конечно же, — во время час от часа, день ото дня, год от года, доставшегося на долю их лихолетья, — любовное обережение дедом непредсказуемой – на волоске подвешенной — судьбы втянутого в водоворот жесточайшего времени внука их.

А что та, другая? Другая-то что, не менее трагическое одиночество которой прибило её, — как тонущую в пучине мирового океана щепку, — к не более счастливому больному старцу?.. К живому настолько, чтобы эхом хотя бы услышал ответ на произнесенное тобою слово. Чтобы немеющую руку было к кому протянуть… Чтобы воду кому подать…

…Не любовь. Но дружеская близость… Но чёткие, ясные, непременные, каждодневно гарантированные обязанности: хотя бы, улыбаясь, «печально подносить лекарства». И, — помогай, Господи, — успевать гасить жалящий ужас ожидания смерти в глазах своих, ещё хорошо видящих. При мимолётном, но внимательном взгляде — в день ото дня — слепнущие глаза Единственного, Непередаваемо Прекрасного в Величии Старости… Вот только безжалостно пожираемого расползающейся по телу корою неизлечимой экземы.

…Main Gott! Main Gott!.. И всё же, и всё же, с НИМ рядом!

…Милейшая Мари Ван Дамм оказалась никуда не годной переводчицей. Потому желанного обеими подругами Густава диалога между ними не получилось. («Как же, как же, — я же по-русски отлично болтала с русской бонной внучки!» — убеждала Мари подругу, собираясь в Москву!). Катерина никого не убеждала – горевала искренне из-за потерянного французского, который в юности был, как немецкий, почти родным. И в котором жило не одно поколение некогда большой Ревельской семьи Гельцер. Английским Екатерина Васильевна, владела прилично. Но, во Франции и во французской Швейцарии воспитанные гости, как все истинные французы, знать не хотели, других языков… Конфуз несколько разряжал пресс-атташе шведского посольства, плотно опекавший их, ни на шаг не отпуская от себя. Специалист по европейскому искусству, он был на высоте — и незаменим — при вылазках женщин в музеи, театры и во время принудительных для интуристов посещений городов «Золотого кольца» и Ленинграда. Но беседы по душам через него – мальчишку – не получалось: было почему-то неловко. Стыдно даже… Получались только слёзы. Снова одни слёзы… Хотя то были слёзы святые.

Что Катерина узнала о четырёх годах жизни Густава под опёкою Гертруд? И, — самое важное для неё, — что узнала о не прекращавшихся в последние год-полтора — по саму смерть его в декабре 1950 года — земных страданиях сына своего?…Уходил из жизни её Эмиль в полном сознании самому себе определённого щадящего и спасительного наркотического допинга-блаженства. Соредактор известного в мире науки медицинского журнала – он непрерывно работал над рецензиями, критическими статьями, передовицами, уточнял справочные и энциклопедические полосы. И писал чудные миниатюрки акварелью и гуашью (Гертруд привезла…слепой матери четыре их альбома). Постель его, — в которой проводил он и часть светлого времени суток, лицом развёрнутая к нависшим над долиною сияющим в бездонной небесной лазури ледяным глыбам Альпийских вершин, — стояла посредине огромной лоджии. Практически, в не большом зимнем саду. Здесь же, — вокруг неё, и над нею в подвесных горшках, — душистое кружево кипени любимых им белых и сиреневых глициний. Внизу, — прямо под балконом, в чудесном саду монастырской клиники, — воспроизведен был садовниками живой «зарастающий пруд». Зимою, тоже покрытый стеклом. И под стеклом – там, в воде, — под зеркальным отражением гор в штрихованных тенях плакучих ив, в обрамлении не очень видных отсюда, сверху, водных растений фона, — огромные синие и голубые кувшинки в соседстве с огоньками водяных лилий…

Катя знала уже, что сказочное великолепие вокруг последнего пристанища её умиравшего сына — не только успокаивающую мать фантазия доброй шведки. Теперь тоже родного человека. Но плод неусыпной заботы её Густава, пытавшегося в годы жизни Эмиля в Лозанне воссоздать вокруг больного сына атмосферу любимого им самим сада родного Киркнеса. Где Гертруд была. И не раз. Но где не было и никогда не будет её, Катерины. Грустно это было – несказанно. Что отлично понимали участницы бесед. Не потому ли ни одна из них не позволила себе вспомнить теперь хотя бы один эпизод существования больного, который мог бы чем-то омрачить и без того мрачное состояние его матери… Только сине голубые тарелки кувшинок и желтые лилии… О, если бы весною 1914 года Катя с Густавом не гостила у её режиссёра Александра Рене в имении его, километрах в восьмидесяти, к северу от Парижа по дороге в Руан…Хозяин подсказал — рядом совсем, в каких-то полутора-двух лье, — ножками, ножками – посоветовал, — расположен сад Моне Живерни…

Боже!.. Потом, много позднее, — в конце 30-х – в 40-х, — Густав не раз посещал это французское чудо. И с Эмилем, и с Карлом Густавом-младшим… (А с нею – нет! С нею – нет! С нею они — опоздали из-за проклятой войны)… И, теперь вспомнив, Катя догадалась, что и «желтые лилии в заросшем озерке под лоджией сына, и синие кувшинки в нём» – оттуда, оттуда, — от Живерни великого Клода Моне… И, конечно, от её Густава.

…Надо же такому быть: провидение постоянно раскрывает Гертруд всё новые и новые предметы того, чем ещё и ещё должна гордиться она, думая о своём друге Густаве! За что должно уважать удивительного этого человека… Последние два с половиною года его, — их точнее, — жизни, они не расставались… Не просто боялись расставаться – нет, не расставались никак. Маннергейм встречал на своём долгом пути множество достойных женщин. Но, кажется, только теперь (первый раз после окончательного разрыва в 1896 году с нелюбимой Анастасией Араповой, навязанной ему, юнцу, прагматичными родичами), позволил он себе роскошь жить со своей избранницей под одной крышей. В Киркнес, — в родовом имении Маннергеймов, — у Гертруд появились свои комнаты. Туда приезжали в 1947 году обе его дочери, с которыми отец не переставал поддерживать отношения. А старшая, Анастасия, несколько лет секретарствовал даже в его хельсинкском доме. Потом, много лет назад, она перешла в католичество. Постриглась в монахини. И почти 20 лет провела в монастыре кармелиток в Англии. Однако, в конце концов, вернулась к светской жизни. Младшая же, Софи, — безалаберная и не слишком трудолюбивая – в мать, — мало походила на сестру. Она жила в Париже в богемной, — да ещё и на наркотиках, — бедности. Окруженная бесчисленными кошками, собаками и сомнительными дружками, которых она буквально подбирала на улице... Отец, навестивший её за год до описываемых событий, был потрясён, увиденным…Свидание с нею окончилось для него инфарктом и дорогой в стокгольмскую клинику…

…В Киркнес гостил и Карл Густав-младший с сыном Раулем и дочерью Катенькой — правнуками маршала… Нет, не одно горе испытал дедушка и прадед – были у него и счастливые дни. Считанные. Вот только не увиделся он больше с Катериною. Зато (слово не доброе какое то!) сама бабушка Катя с внуком встретилась… Но, когда деда не было уже в живых…

…В январе 1950 года, 83-х летний фельдмаршал, тяжело заболел. Внук вновь привёз его в Швейцарию. В Лозанну, где в отеле-клинике Валь-Мон, многие годы пользующие его великолепные врачи, умели ладить с ним (он спорил с медиками по каждому диагнозу и назначению – рецидив природной въедливости и постоянного докапывания до истины, позволившие Ему и народу Его выжить!). И поддерживать елико возможно его очень, очень неважное здоровье. Ноги его опухали. Он уставал быстро. Пресная еда – специи были ему запрещены – опротивела. Двухметровый великан, весил он, 67 килограммов… Стал просить Карла отвезти его в Киркнес (Gerknes – по-фински). От Tauremizin,a ослаб до изнеможения. И уверовал, что на родине наберёт сил. Между тем, он ведь очень занят: пишет воспоминания (Работа, рассчитанная на два года, будет закончена в день его смерти – точно!). Пишет тайно, чтобы никто не помешал. Единственный помощник — Аладар Паасонен, — верный друг и постоянный шеф его разведки и контршпионажа, полковник, которому и Эмиль и Карл Густав-младший обязаны жизнью. Все последние четверть века жизни маршала он находился рядом с ним. Здесь, — В отеле Валь-Мон, — тоже. В апартаментах рядом. Под именем «доктора Барта»… Писал Маннергейм, конечно, не воспоминания – откровения. В частности, что «если бы народы тридцать лет назад (т.е. в 1918 году) не были бы убаюканы необъяснимым чувством безопасности, а сознательно открыли людям глаза на ту опасность, которую с собой несло распространение большевизма, — а значит планетарного террора безразлично какой окраски, — мир сейчас был бы совсем другим (…) Финляндия была первой страной, которая остановила распространение большевизма. И это придаёт нашей борьбе за независимость, часто не замечаемой, общеевропейское значение».

«Прежде всего, хочу предупредить будущие поколения, что несогласие в собственных рядах является более грозной опасностью, чем меч в руках противника, а внутренние раздоры делают возможным нападение изане…Исследование причин, повлиявших на судьбу свободной Финляндии, подталкивает к искушению возложить вину за поражения минувших лет на события и факторы, над которыми мы не властны. Несмотря на то, что в значительной степени наша страна являлась пешкой в игре великих держав, нельзя не отметить, что мы сами по причине собственных ошибок и упущений в большей степени способствовали тому, что с нами произошло».

…Маннергейм скончался в кантональной больнице Лозанны в 0.30 по финскому времени в воскресенье 28 января 1951 года. В тот же день и час, тридцатью тремя годами раньше, он начал освободительную войну в Эстерботтене.

Собираясь на последнюю свою операцию он, прощаясь с внуком, — сказал расстроенному состоянием больного профессору Деккеру, хирургу: «Не особо задумывайтесь, мой друг: я участвовал во многих сражениях, которые выигрывал. Но, сдаётся мне, что эту схватку проиграю – эту последнюю». Так оно и случилось…

102. Последние прикосновения

На официальной церемонии похорон Маннергейма в Хельсинки Карл не присутствовал – не хотел, не мог, не в состоянии был видеть обожаемого деда мёртвым, окруженным толпой живых. Хватило поразившего всё его существо, удивившего его как бы отстранённого созерцания уже источавшего ледяной холод космоса чужого, — под казённой простынёй-плащаницею, — скелетоподобного тела-призрака… Хватило «в замок» сведенных рук у лица содрогавшейся от рыданий царственноликой седоголовой женщины, навсегда, — будто бы, — склонившейся над призраком. Этого, — как впоследствии оказалось, — бабушки Екатерины Васильевны жеста глубокого отчаяния. Который, — отражением страшного 28 января, — увидел о в 1957 году в Москве, и однажды только...

…Нет. Внук на официальной церемонии похорон деда не присутствовал. С раннего утра был он вместе с живым воплощением маршал – с его старушкой Кейт в конюшне во дворе полицейского участка. Там ожидали они прихода вестника. Дождались. Это был фельдфебель Силтанен. Когда похоронная процессия вышла на Униунсгатан, и эскорт кавалерии начал проходить мимо, он, тоже старик, — кивнув Карлу, — бережно вывел Кейт на затихшую улицу. Прошел с нею сквозь молча расступившуюся толпу, стоявшую у края тротуара. И отпустил вслед медленно удаляющемуся на артиллерийском лафете, прикрытому знаменем, гробу с её верным другом…

…Карл Густав-младший шел за спинами стоящих на тротуаре вдоль скорбного пути. Шел долго. И только когда остановился, — сообразив, что идти дальше некуда, — понял, наконец, истинную причину внутреннего неприятия и официального прощания с прахом покойного и самой похоронной процедуры: ревность! Ревность к Кейт. Тяжкая ревность к Кейт за искреннюю любовь финнов к лошади деда всё это время угнетала его… Финны знают только её! Любят только её!…Он здесь чужой. Своим не был никогда. И виновен в этом покойный… Дед! Его дед сделал всё, чтобы никто о нём не знал, как никто не знал бы о бедном отце его. И спас… Да, спас, конечно. Но и отсёк их от своего народа…

…До утра следующего дня просидел он в любимом кресле маршала за его рабочим столом. Две свечи, зажженные в старинных высоких подсвечниках, — Карла Густава ещё, прадеда — Карла Эриха, — глухо потрескивая перед ним на столе. Освещали уютный (затемнённый) кабинет дедова особняка по Kalliolinnantie, 14. Оставленный один, Карл Густав-младший перебирал медленно, — успокаиваясь, — аккуратно лежащие стопки не разобранных бумаг и почты. Вполне возможно, бумаг тайных, и почты сугубо секретной. Они накопились после смерти хозяина кабинета. Перебирал, кожей, ощущая всю меру доверия, оказанного ему – то ли русскому, то ли немцу — ближайшими друзьями финского Маршала. Народом финским… А это значило, что, — всё таки, — он – свой! Близкий… Но… Кейт ближе… Кейт ближе: и ей народ не бумаги доверял — саму жизнь великого финна! И всё-таки, всё таки… жизнь, продолжалась?…

В доме были люди. Доносились временами приглушенные – будто телефонные — звоночки. Дважды за стеной гостиной пророкотали мягко принесенные поленья. Но, его никто не беспокоил. Не пригласил никто и к позднему ужину – финская ментальность: упаси Боже беспокоить занятого человека! Позднее, к утру, поставили перед ним молча (не прозвенев фарфором и не звякнув серебром) дедову чашечку, с ложечкой в кофе, на дедовом блюдечке. И дедову же десертную тарелочку с тартинками – «дедов завтрак»… Пространство кабинета медленно полнилось неярким проблеском северного январского утра, перламутром, истекающим слева из огромного — во всю стену — окна. Приходил новый день, вечером которого его ждало избавление от переживаемых душевных мук. Ожидал поезд до Стокгольма… Но, перед тем ещё будет кладбище со свежей могилой… Нет, нет – Кэйт к могиле не подведут… «Старушка может не выдержать!», — предупредил старик-фельдфебель Силтанен… На правомерный, казалось, немой вопрос, ответил вопросом: «Она? Она не поймёт?.. Да если бы люди понимали так, как она!»… Ответил, не подумав, «что может не вынести того, — что будет у могилы, — внук…». Но внук — не любимая лошадь маршала: в могиле деда для него не будет! Дед остаётся навсегда в его безмерно измученном мозгу не прекращавшейся трагедией прошедших недель. И в его крови. Токи которой, толчки которой ощущает он всем своим потрясённым естеством. Всеми бесчисленными пульсами… В его благодарной памяти.

…Вечером, до поезда, будет прощание с теми, кого Маннергейм любил. Кто был жизнью его самого. Слава Богу, фельдфебель Силтанен не предложил прощания с Кейт…

И ещё будет отбытие в дальнюю даль – за океан… Вообще-то – в ту же смерть.

…Но останется благодарная и вечно тёплая Память о Человеке, которым он гордился. Любил которого… Нет, гордится и любит. Думает о котором постоянно с той минуты, как помнит себя самого. И, который, теперь в нём. И в его детях. Навсегда.

…Как в нём, — и в детях его, — российская бабушка. Любимая. Мысль о том чтобы навестить её постоянно будоражит. И в августе 1957 года он приезжает в Москву…

Екатерина Васильевна к тому времени полностью потеряла зрение и передвигалась только в инвалидной коляске. В когда-то тихих комнатах её «квартиры-замка» дома в Брюсовом переулке по Тверской, — построенном в 1928 году по идее и инициативе Константина Васильевича Станиславского для неё самой, для коллег её из МХАТ, и потому для родни её – Москвиных — становилось всё менее уютно. Там, — где на протяжении десятилетий бывали, собирались и даже останавливались самые замечательные люди страны и даже планеты, — теперь, непонятно зачем, толклись многочисленные, часто незваные и даже сомнительные «гости». Их присутствие Екатерина Васильевна давно – с началом большой войны — не в состоянии была контролировать. Да и замечать тоже. Не узнавая никого, только, недоумевать могла по поводу их не понятного ей присутствия. И шаря уже неверной рукою, — и не находя на месте давно ставшие частью её самой багеты картинных обрамлений, — спрашивала она теряющуюся память свою и не зрячие глаза: «Куда же это всё деваются и деваются любимые полотна? Куда-а?.. »

Где было ей, — слепой старухе, — знать, что все они деваются в «запасники» новой хозяйки. На стены трёх подмосковных и крымской дач, и пяти огромных московских, ленинградских и сочинской квартир Лидии Андреевны Руслановой. Известной эстрадной певицы. Главное в нашей истории, некогда супруги истинного друга Екатерины Васильевны, Михаила Наумовича Гаркави. Сперва, востребованного терапевта. А позднее – вдруг — популярного эстрадного конферансье. Но всё это было в мирное время. Время сева доброго, вечного. Теперь же настало время недоброе. Для людей деловых — время жатвы и молотьбы! Время настоящей Руслановой. Её старый «Жид-чистоплюй», — которому она в антрактных шуточных паузах «клялась», жеманясь: «Да мне не надо нового! Одного тебя люблю, десятипудового!». Редчайший в советской России меценат, ангел-спаситель начинавших художников, он был мигом отставлен. В новые мужья кавалерственной дамою подхвачен был перспективный дружбой с самим Жуковым генерал-герой Крюков — а вот он-то своего никогда не упускал! И наше контральто, — вмиг, — обернулась «широко известной… в сферах барыг и воровских сообществ ямщицей-скупщицей. А на непрерывных, — после 22 июня 1941 года, — гастролях в блокадном Ленинграде ещё и удачливой хипесницей. Если точно – ни перед чем не останавливающейся беспощадной мокрушницей. «Серийной» убийцей. По команде которой у гибнувших от голода ленинградцев отбиралось и выгребалось все мало-мальски стоящее. От блеснувшей в смертью растворенном рту желтой фиксы, до произведений искусств великих мастеров. Якобы, «но в обмен на хлеб и тушенку, — оправдывалась на суде — там один другого крысами жрали вживую, шматочек «черняшки» и ложечка «второго фронта» (американских мясных консервов), они знаете сколько стоили! Да, посвыше все этих ваших картин и камушков всяких», (Н.Николаев. «Записки блокадного врача». Л. 1957. В.Суворов. «Тень победы». М.2005). В «случаях» с ограблением Гельцер, изощрённый и наглый мародёр Русланова всего «простая» воровка. Домушница. Ширмачка. «По дружбе» пользовавшаяся доступностью квартиры «подруги»… «Приобретенные гр. Л.А. Руслановой преступным путём драгоценные камни и изделия из них оценены в восемь миллионов твёрдых послевоенных рублей. Различные раритеты (в их числе, похищенные, в свою очередь, прежними владельцами в государственных хранилищах, архивах и музеях) — в более чем шесть миллионов шестьсот рублей (1 доллар США обменивался на 62 копейки). Всё конфисковано. 132 полотна великих русских мастеров Шишкина, Репина, Серова, Сурикова, Васнецова, Верещагина, Левитана, Врубеля, Крамского, Брюллова, Тропинина, Маковского, Айвазовского, — из коих 86 похищены у Е.В.Гельцер, — не установленной общей ценою, арестованы. После экспертизы и публикации их перечня паспортов возращены в собрание Екатерины Гельцер, прочим владельцам или их наследникам». После возвышения Жукова на пост министра обороны, и по возвращении с его помощью из ГУЛАГа Крюковых, в который раз «жадность сгубила фраеров!». Ими осуществлена была попытка силового возвращения (!) награбленного. Закончилась она не предусмотренным ими конфузом: спровоцированный неугомонной Руслановой маршал попал как кур во щи. Щедрый для своих, он вновь разжалован был, теперь уже в пожизненную ссылку. Недруги снова подняли дело о мародёрстве. Теперь уже и против него самого… Воистину, глубока и мрачная ты — «Тень победы»…

…Вот в этой, было, ограбленной квартире и на таком вот скандальном фоне в тот же 1957 году и состоялись встречи Екатерины Васильевны с внуком. Встречи знаменательные, важные для обоих. Ему было интересно всё, касавшееся молодости бабушки, всё связанное с её встречами с дедом. Всё, связанное с их трагическим романом. А ей было необыкновенно важно и приятно присутствие рядом самого близкого родного человека, в котором слились воедино и муж, и сын, и внук…

Во второй раз Карл Густав Эмиль, — тогда сценарист документального кино, — приехал в Москву с большой группой латиноамериканских кинематографистов и телевизионщиков в 1963-м. году. Приехал через год после смерти Екатерины Васильевны.

…Он поклонился скульптурному изображению-бюсту бабушки своей, великой Екатерины Гельцер, на мемориальном мраморном экране на стене только что вновь принявшего его дома… Потом мы побывал с нами на Новодевичьем кладбище. Встав с колен, — и поцеловав, — он положил на могилу бабушки букет её любимых гладиолусов…

103. Исповедь уходящего

...Пришли мы к Аликанте. В Испанию…

— Погоди-погоди!.. А к Аликанте-то, — Туда-то, ты как добрался? Ты о боях за Берлин весной 1945 рассказывал…

Так там же мясорубка была какая! Там же все бомбы со снарядами сошлись… всего мира – крушить!.. Как там выжил?

— Долгая история…

Если вкратце, все последние дни меня «держали» при Гансе Бауре. Скорей всего, чтобы был у него «под рукой», когда он же и решит мою судьбу. Именно он. Наверно потому, что у него в руках были вся информация о положении в воздухе, весь самолётный парк и охрана аэродромов канцелярии. А я как раз числился (и воевал) в батальоне охраны ВПП у самих Бранденбургских ворот!.. И конечно потому ещё при Бауре, что генерал не только отца и меня, но и деда знал, с которым накоротке был знаком. Дружил даже. И теперь как бы отвечал перед ним за меня. …Нет. Не сложно – проще простого! И Баур сам, и Гюнше Отто предупредили: «Упаси Боже, не теряться! По прибытии из батальона – каждый раз – чтобы нам докладывался!»…

Не сразу отошел от плавания: субмарина забита была нами, — «пассажирами», — до отказа. Наверху, когда всплыли, штормило. И мы сутки ещё, блевали хором. Нас встречали — моих сопровождающих и меня. Привели в порядок. Дали отдохнуть. Отвезли в Толедо. Там, снова в монастыре, с неделю отсыпались. Потом водили по городу невероятной красоты... Монахи нас понемногу отмыли от блевотного запаха, откормили, до трусов, — брезгливо, — сменив тряпки. Представили своему кардиналу — милейшему старику. На другой день после приема препроводили в Мадрид. И там... неожиданно подали самому Каудильо. Он очень тепло принял меня. Сказал, что давно и хорошо знает деда. И тут же связался с ним по телефону. Дед сказал коротко, что рад нашей встрече. Добавив, что категорически против вмешательства в мои дела кого бы то ни было — пусть даже такого доброго и отзывчивого человека, как сам господин Франко. Потому, сказал он, что я ни в чем не виновен, и свободен, поэтому в выборе места проживания и вообще своего места в жизни. Что прятаться от кого-либо мне не пристало. Немедленно должен возвратиться в Германию, предстать там же перед комиссией по денацификации, и, — если это необходимо, — реабилитировать имя Маннергеймов, которое могу замарать своими экстравагантными приключениями. Приговор деда я выслушал — сам не свой. Каудильо же посмеялся только. Положил трубку. Сказав: дед говорить с тобою не будет, пока ты не исполнишь его совета. Успокоил меня, предположив, что комиссия вполне может обождать, тем более работы у нее хватит и без меня. И предложил пока что прийти в себя… Приходил в себя с полгода — путешествовал по Испании и Португалии. Меня возили и по удивительной земле с ещё более удивительными городами. Показывали божественной красоты дворцы. Показали корриду… После чего на этот кровавый спектакль, — и на всех, кто его сбегается глядеть, — смотреть не могу больше… Показали чудо — Испанию времен Колумба...

В феврале 1946 года я приехал в Лозанну к отцу. Жил, по сути, в его госпитале. Жалко его было непередаваемо — Боже, во что болезнь превратила моего несчастного «старика»! Каким он стал за полтора года, что мы с ним не виделись. Я ухаживал за ним, отгоняя сиделок — ревнуя их, как Кейт к дедушке. И был счастлив, что он рядом со мною. Я ведь все, абсолютно все помнил: как он ходил за мною, маленьким, заменяя мне маму, как играл со мною, как гулял — издерганный с детства, от кого-то скрываемый, постоянно настороженный, вечно ждущий беды...

Отец, который все знал о моих скитаниях-приключениях, тоже был сторонником дедушкиной идеи комиссии. Пока я околачивался по Испании, дед приезжал к нему. И они говорили обо мне, оба озабоченные моей судьбой и, конечно же, моими планами. А они-то и не прибавляли им спокойствия, и не только за мое будущее, но, — как думали они, — и за мое сегодняшнее психическое здоровье… В общем, я решился. И, — понимая, что действую вопреки собственной совести, — двинулся в Германию, на весьма нечистую Голгофу. Друзей там у меня уже не было — они или все погибли, или обретались в русском плену, или бежали, как я. Только один близкий человек еще оставался у меня на родине — дедушкин друг епископ фон Гален. Я добрался до Мюнстера — это в Вестфалии. Разыскал церковь святого Ламберта... Словом, нашел его, теперь уже кардинала. Но на пороге его дома меня задержал британский патруль — у меня, после испанского отдыха, был очень независимый для немца вид и, главное, необыкновенная для германского подданного свежая физиономия. Вокруг-то бледные, изможденные лица... Привезли в комендатуру. На допросе я рассказал о последних днях в Берлине. О том, кто дед и бабушка, промолчал. Ввалился сам комендант. Вообще-то, горлопан: сходу, — не узнав, что к чему, — стал орать на меня, тыкать: «Ты — подонок! Немецкий нацист ты! Ты, вооруженный, сопротивлялся союзным войскам! За решетку тебя, беглого зайца!..» Сценка — точно из «Бравого солдата Швейка»!

Посадили меня под замок. Но прихожане кардинала, видевшие сцену у его дома, сразу ему доложили. И, — хотя в эти дни дедушкин друг уже стоял у края могилы, — вмешаться он, однако же, успел: пригласил коменданта, отчитал, говорили. Так или иначе, меня выгнали с условием: — «Из Мюнстера что б исчезнуть незамедлительно!»… Куда?!.. Случилось это в двадцатых числах марта 1946-го. А в апреля я, было, собрался к деду. В Финляндию. Но он успел сообщить, что «Более не президент – всё! Побаливает снова»…Встретились мы лишь только в самом конце 1947 года, в стокгольмской больнице. А потом уже в деревушке под Монтрё, близ Лозанны, где нас ожидал больной отец.

…Только теперь я понял: доконали деда не больной желудок, не страшные экземы, которые истязали его морально и физически, даже не его послевоенные заботы, которые — почище любых эритоматозов. Всё это он как-нибудь пережил бы. Но вот, — в декабре 1950 года, — умирает папа... И его смерти дед действительно не перенес — ушел в январе следующего, 1951…

Что мне оставалось делать? Как жить — одному на всем белом свете? Единственный, родной человек — бабушка Катя... Мне трудно передать состояние, в котором я тогда находился. Представляешь, я пошел в ваше посольство — просить визу... Мне кажется, я правильно сделал — я был еще в своем уме, что не проговорился, к кому рвусь в Москву. Я затаился, чтобы не выдать моих новых швейцарских знакомых. Чтобы, не дай Бог, не раскрылось имя моей девушки, с которой познакомился в Испании. И которую уже считал своей невестой! Тем более, я страшился подвести бабушку Катю! Мысль о том, что могу ей хоть чем-то навредить, истязала меня... В каком-то советском культурном центре, соврав и назвавшись балетоманом, я просмотрел все проспекты Большого театра, которые издавал ваш «Интурист». Но, — к своему удивлению, и даже конфузу, — не только изображения, но и имени бабушки в них не обнаружил, гадая, почему о ней — прима-балерине — нет ни строки в ее святилище. А я так надеялся, что она еще на сцене, что играет еще… В этой своей истерике забыв начисто об уже почтеннейшем возрасте ее и даже о том, что она давно слепа и почти парализована! До меня тогда только начал доходить смысл беспокойства отца и деда о моей психике... Но я был еще весь в эйфории надежд, что, как когда-то отец, сам побываю в Москве и увижу свою бабушку – тоже хоть из зала! Теперь мне оставалось только плюнуть на Сталина, приехать в Москву, и кинуться к ногам бабушки, столько пережившей, такое перенесшей из-за нас... Слава Богу, нашлись добрые люди — отговорили... И я потому дожил до времени, когда вправду смог увидеть её и вас всех...

… «Бум закругляться», как любил говорить дед.

Все, — о чем позволяю себе распространяться перед тобою, «лицом заинтересованным», — это еще и потуги мои ответить на твой вопрос о причине, почему я не в Финляндии. «Где деда так любили». Почему не тянет меня на родину дедушки, которую он сам все же любил. Почему я «в ту сторону смотреть не хочу», и, потому, там меня никто не знает.

Тебе я скажу правду — мне излить ее надо, проклятую. А больше некому ее выплеснуть, кроме тебя. Очень обидную правду. Оказалось, Бен, что кроме жены, и детей — когда вырастут, — в мире есть лишь один человек, который доподлинно знает и искренне любит моих стариков. Это ты. Но, — мой родной, — видимся мы с тобою не в последний ли раз?… Вообще-то, так не прощаются, не расстаются... Но есть такое, о чем даже тебе я рассказать не могу… Не решаюсь… Итак, «почему я отвернулся от Финляндии»? Да не думал я, конечно, отворачиваться от неё. Это она от меня отвернулась. Именно, она, Финляндия! Мужественно защищаясь от врага, она не сумела защитить ни отца, ни меня — маленького. И дед, — в постоянном страхе за наши жизни, — должен был вечно опасаться даже самого близкого, десятилетиями, — казалось бы, — проверенного окружения, как показала жизнь, в любую минуту могущего предать человека, отдававшего всего себя, их же безопасности! Невероятно, но так было. Когда у власти в Финляндии стоял дед, он не только защитил финнов от Сталина. Но совершил невозможное — сумел утлое суденышко маленькой страны, невредимым, провести меж Сциллой воюющих с Германией «союзных» стран и Харибдой Гитлера, отбивавшегося от них — тоже вовсе не святых воителей Господних. Кто еще смог бы такое сделать? Кто, если вынужденный провокациями Сталина на «союзничество» с Германией, он с честью вышел из войны, никому не позволив опорочить достоинства своей родины! Сегодня Карла Густава Маннергейма нет. И его гордая, независимая Финляндия, — клюнув на лесть большевистских сирен, — превратилась в... левацкий серпентарий. А многие ее государственные «мужи» — в агентов НКВД! Значит, дед опасался за нас не напрасно! Он знал, кем окружен еще со времен перехвата юными советскими спецслужбами эстафеты бесчисленных адептов и фигурантов романовских разведок. Вплоть до безудержного разгула в Финляндии агентуры НКВД–МГБ. И потому сделал все, чтобы об отце и обо мне не знали даже самые близкие его сподвижники. Чтобы о нас не узнал не чужой мне финский народ! Я внимательно следил за хроникой разоблачений советской агентуры в Финляндии. И понял, почему дед так оберегал нас, столько сил тратил на то, чтобы о нас никто никогда и нигде не поминал. Что же мне было делать в Финляндии, если даже мой собственный дед, — такой дед, — чуть ни расписался в несостоятельности! Тяжко говорить, но я возненавидел дедову родину... Государство – но не её народ! Как дед возненавидел комиссаро-большевистских узурпаторов Российской империи. Но, — никоим образом, — не полонённых ими своих россиян…

104. Запоздалые претензии

…Я проговорился: отправляясь в Германию на Денацификационную комиссию, действовал вопреки собственной совести. Было именно так! Я поступил бессовестно — добровольно согласился предстать перед чиновниками американской, британской, французской, русской администраций, исполняющих роли судий праведных в постыдном спектакле «очищения Германии от мерзости нацизма». Перед гражданами государств, этих самых нацистов вскормивших! Эти «праведники» забыли, что представляют правительства, которые вооружили Германию, позволили ей оккупировать Европу и передали на заклание немецким социалистам всех их противников. Своих евреев в том числе. При этом «забыв» самое главное: что партнер их по войне Сталин сотворил с российскими народами – с русским народом. С народами стран, оккупированных им с молчаливого согласия, если не одобрения, тех же Соединенных Штатов и Британии с Францией... Я тоже сделал вид, что «забыл» все это. Или «не знал». Ответил на их, ублюдочные вопросы. И «очистился»...

Хватит и того, что однажды — сам! — изнасиловал свою совесть...

...Я вот сетую — и не однажды — на «забывчивость» союзников Сталина, «не заметивших» миллионов погубленных им россиян и европейцев, на то, что из-за этой «удивительной» их близорукости скамья подсудимых в Нюрнберге оказалась, по меньшей мере, на две трети незанятой. А ведь все просто: союзники и не предполагали судить самих себя! Сам посуди: собрались руководители четырех держав-победителей в Лондоне 8 августа 1945 года и решили организовать... — ты вспомни — «преследование и наказание главных военных преступников европейских держав “Оси”, создав “Международный военный трибунал”»! А сами преступления определили таким образом: «преступления против мира», вчиняемые тем, кто ответствен за развязывание войны (это они-то, подготовившие и развязавшие войну!), «военные преступления» — нарушение законов и обычаев войны, и, наконец, «преступления против человечности» — против мирного населения. И это тоже они, живыми сжегшие миллионы ни в чем не повинных граждан разрушенных немецких и японских городов… Но ведь никаким «международным» трибунал этот не был. В нем заседали только победители! Был он судилищем, исключавшим всякую и любую ответственность самих организаторов его за преступления, вину за которые они предъявили только побежденным. Не зря же генеральный прокурор США Роберт Джексон на одном из июльских заседаний 1945 года бросил: «Этот трибунал является продолжением военных усилий союзных наций» (!). Вот тебе и ответ. А ведь он однозначно исключал любую апелляцию к первопричинам! Британский историк Ирвинг пишет: «Уважаемые юристы во всем мире стыдились нюрнбергской процедуры... Судья Роберт Джексон, американский председатель со стороны обвинения, испытывал те же чувства... Вскоре после того, как Трумэн поручил Джексону руководить американскими судьями в Нюрнберге, стало известно об американских планах атомных бомбардировок. Это плохо вязалось с задачей, порученной Джексону: преследовать других за такие же действия...» Про сталинские «художества» говорить нечего.

…Но я — о провокаторах и мерзавцах, тоже военных преступниках, и тоже избежавших суда.

Об этой публике я не просто наслышан: на «моей заветной» полке в одном из моих книжных шкафов подобралась солидная компания авторов и их героев по этой части... И никаким доброхотам их теперь не отмыть! Среди них — народ солидный: Черчилль, например; авторы второстепенные: Клифтон Фадиман с подголосками; провокаторы попроще, — но тоже, и с удовольствием, — подкинувшие дровишек в костер Второй мировой войны. И, объективно, в Большой Погром еврейства Европы.

Так, 16 мая 1940 года Черчилль доверительно нашептал Полю Рейно: «Мы уморим Германию голодом, мы разрушим ее города, мы сожжем ее урожаи и ее леса». (Поль Бодуэн. Девять месяцев в правительстве. «Табль Ронд». 1948. С. 57). Июль 1944 года. Черчилль — генералу Имею, своему начальнику Генерального штаба: «Я хотел бы, чтобы вы самым серьезным образом поразмыслили над вопросом об удушающих газах... Бессмысленно принимать во внимание в этом деле мораль, в то время как весь мир применял их во время прошлой войны, и никаких протестов со стороны моралистов или церкви не было. С другой стороны, в эту эпоху бомбежка открытых городов считалась запрещенной; сегодня весь мир практикует ее как само собой разумеющуюся вещь. Речь идет просто о моде, сравнимой с эволюцией длины юбок у женщин... Я хотел бы, чтобы вы хладнокровно изучили вопрос, во что обойдется применение удушающих газов... Не надо связывать себе руки глупыми принципами... Мы могли бы наводнить газами города Рура и другие города Германии, так что большинству их населения требовалась бы постоянная медицинская помощь... Может пройти несколько недель или даже месяцев, прежде чем я потребую от вас наводнить Германию удушающими газами. Если мы это сделаем, то будем действовать напрямик. В ожидании этого я хотел бы, чтобы этот вопрос был хладнокровно изучен толковыми людьми, а не группой унылых псалмопевцев в униформе, каких встречаешь там и сям». («Америкен херитидж», август-сентябрь 1985).

Но Черчилля не судили в Нюрнберге.

Издатель «Нью-Йоркер» («Рейтерс Уор Борд») Клифтон Фидиман заклинал американских писателей «...возбуждать жгучую ненависть ко всем немцам, а не только к нацистским военным и руководителям»… «Единственный способ убедить немцев — это убивать их. Но и тогда, я думаю, они не поймут». Развивая расистскую концепцию, он писал: «Нынешняя нацистская агрессия не дело кучки бандитов, а конечное выражение глубочайших инстинктов немецкого народа. Гитлер — это воплощение сил, более мощных, чем он сам. Ереси, которую он проповедует, две тысячи лет! Что это за ересь? Ни больше и ни меньше чем бунт против западной цивилизации, который начался с Арминия... Масштабы этой войны предстают тогда с наибольшей ясностью».…Но ведь абсолютно в том же вот уже две тысячи лет обвиняют и вас, евреев!

«Великий гуманист» Хемингуэй — тот и вовсе разошелся: «Единственным окончательным решением будет стерилизация их всех в хирургическом смысле!» И он не предстал перед судом. Хотя призывал к геноциду…Ау-у! Ау, дорогие ревнители чистоты еврейской крови в Израиле! И вы бы — гуманисты — всех как есть гоев кастрировали. Но руки коротки. Потому пока обходитесь паллиативом этого радикального способа лишения «ваших» не евреев способности размножаться — запретили им бракосочетание в вашем «самом демократическом государстве» на палестинском пляже! А нацист я, — оказывается, — но не Жаботинский, который, — я уже говорил тебе, — еще в 1934 году писал: «Наши еврейские интересы требуют окончательного уничтожения Германии»…Ещё мальчишкой прочёл его «русские» фельетоны. Потом следил за всем, что писал этот талантливый и умный публицист. В мыслях не было, что он ляпнет такое! А он ляпнул, объявив этим войну немецкому народу. А на войне – как на войне! Это-то он – умница – должен был знать и понимать?

…Или… недоумок-сексот всяческих разведок Эренбург, призывавший: — «Убивайте! Убивайте! Среди немцев нет невиновных. Ни среди живых, ни, среди ещё не родившихся!»…Похоже-то как, а, дядечка? Вспомни-ка – ни одного антиеврейского шабаша не проходило без обязательного рефрена: «Убивайте! Убивайте! Среди жидов нет невиновных – ни среди живых, ни, среди ещё не родившихся!». А всё потому, что сами вы, «умники», внушили соплеменникам – и нам, за одно, тоже: «Мы, евреи, виновны уже самим фактом нашего еврейства». Меж тем, вслед за посылом «убивать всех немцев!», этот же ваш, — по вашей же табели о рангах обер-интеллектуал, — призвал доблестных солдат Красной Армии: «Насилуйте гордых немецких женщин! Пусть и они будут вашей законной добычей!»… А ведь за эту «законную добычу», — в вермахте, — военнослужащих расстреливали. (О массовых, — прогремевших на весь мир, чудовищных по масштабам, — насилиях в вами оккупированной Вене, «победители» помалкивали.

105. Страна за Атлантикой

…И вот я выбрал страну. Прекрасную, Бен! Родину моей жены. Мы, после знакомства в Испании, несколько лет прожили в Европе. В Швейцарии.

…Решение поселиться в Бразилии, фактически, предвосхитил земляк, Генрих. Он опекал нас с отцом еще с Далема, с 1939 года. Окруженный русскими Берлин оставили мы вместе. Вместе добрались до Швейцарии. Там расстались, договорившись, что не потеряемся. Он вынужден был скрываться. И только шестью годами позже нашел меня в Лозанне, где мы с женой лепились к родным могилам...

После Италии, он с подругой навестил нас и в Ресифа. Гостил с месяц на ранчо тестя. Поездил с ним по провинции — приглядывали, где бы купить землю. Наконец, — под Порту-Эсперансо, — он приобрел небольшое чудненькое поместьице-фазенду. И счастливо прожил до сердечного приступа — как раз за четыре года до этой нашей с тобой встречи. А тогда часто к нам наезжал. Гостил подолгу... Вспомнил о нем потому, что известно, с какой настойчивостью, с яростью и даже с помпой, искали его после войны. Очень надеялись найти. Даже «уже вот-вот» находили. Но… отловили «конторщика» Эйхмана — чиновника. Раздули его в «главного жидодава» рейха — чуть ли не в начальника Гитлера по еврейскому вопросу. И списали на него, все, безусловно страшные, грехи истинных «специалистов по евреям». Утёршись решением немцев «считать срок давности за убийства тех лет пятнадцатью годами». И хорошо, если только утерлись. Боюсь, что не утерлись. А продали память об уничтоженных, и само рекламируемое возмездие, за те же «зеленые»...

А Генриха искали! Напрасно только: был он профессиональным сыщиком-мудрецом, обер мастером бессмертного интеллигентного ремесла. Быть может даже, более того! И не только германского, но, — выше, — европейского. Воплощённый Холмс… Пусть Пинкертон… Старый работник криминальной полиции Мюнхена, он много крови попортил и самому Гитлеру с компанией, нанеся немало чувствительных ударов их сподвижникам в годы знаменитой (и хвалёной) подпольной борьбы — это 20-е и начало 30-х. годов. Да одна только осень 1923-го чего им стоила, когда он шуровал по мюнхенским их малинам, и, — партиями, — загонял национал-бандитов в федеральные тюрьмы! Так как же не схватиться было за этого человека всесильному, казалось, Гейдриху! Убедившись в том, что его подчинённые способны только крушить челюсти, — но не решать сложнейшие кроссворды следствия по важнейшим делам рейха, — он в 1935 году буквально упросил Генриха, — тогда заместителя своего, — заменить себя в роли руководителя новой знаковой полиции. В ней, — оказалось, помимо молодых костоломов с чугунными кулаками и куриными мозгами, — не наличествовало ещё тогда не только настоящих «спецов»-криминалистов. Но и… членов НСДАП! Но спустя неделю «выяснилось», что и наш Генрих тоже не член партии!.. «Не член партии? – плечами пожал фюрер. – Со временем станет… Не станет – так сойдёт! — Человек не злопамятный, — вспомнил полученные некогда от него тумаки. И успокоил сомневавшихся: — Скажите-ка, кто так же как он умел вскрывать не только наше подполье, но – тогда же — замысловатые хитросплетения тайных ходов всевозможного жулья, расплодившегося в Веймарском бардаке!?». Когда же началась война, — добавил бы любой порядочный немец, – колоть, как это делал он, вражеские разведки (именно он выпотрошил их, в первые же недели войны!). И притом — никаких победительных поз. А уж слов победных – этого вообще не дай Бог! Зато двусмысленно прозван был благодарным народом «Баварским (Wappensschilde von Vortriebsscheld) щитом», втихаря «проходившим скальные километры подземных тоннелей» тайных мыслей врагов и прикрывшим от них Германию.

«Идиоты, — как-то Карл произнёс загадочно: — Где было уловить его «содружеству», наперед знавшего каждый его ход? В рейхе его тоже окружали, и — случалось, чего не бывало — «командовали» им и не такого убогого уровня изощрённейшие преступники с мировыми именами (хотя никого из них даже смеха ради не посмели вздёрнуть впоследствии). Не однажды пытались они заставить его, — не иначе как украшением, — войти в их интернациональный элитный пул. Но «баварский мужик» уходил от таких соблазнов. И изощрённой сметкою сам себя уводил за границы этого серпентария. От имени которого пресмыкающиеся пытались заставить заниматься его тем, чем он не хотел заниматься. Что было противно его мужицкой совести… И, чтобы компенсировать хоть как-то неловкость и разочарование от подобной неудачи, пользуясь страшным нарицательным имиджем возглавляемого им ведомства распускали нибелунги о собственной его жестокости и коварстве. Но ни Фуше, ни Берии с Ежовым сделать из него не получилось: первый был слишком заумен и сложен ради сложности. Второй примитивен. Третий попросту глуп».

…Теперь же мы, продолжал Карл, — встречаясь, — почитывали лишь, или по ящику поглядывали, — иногда с ним вместе, — небылицы о его «перемещениях» по свету. И иллюзионистскими перевоплощениями, с измысливаемыми, борзописцами деталями и «подробностями». С большим опозданием, разобравшись в деталях его работы на службе рейху, начали сочинять байки о героических вербовках его разведками союзников. Незадолго до его кончины смотрели с ним даже ваш шпионский сериал, в котором сыграл его, — восхищённого и даже по-детски откровенно загордившегося этим донельзя, — обаятельнейший русский актер!.. Вот только перед экраном сидел, — переживая, смеясь и даже аплодируя самому себе, — не симпатяга-обергестаповец. Каким хотела видеть его, и каким показала России ваша Рифеншталь — Лиознова. Но… самый что ни на есть… фермер-профессионал. Прирожденный потомственный, — от Бога, — скотовод». По виду ли. По ухватке ли. И, — теперь уже даже, — не по характеру ли. Каким на самом деле был с крестьянского своего детства…

Наблюдательным зрителям наших новостных телехроник, — как и мне тоже, и не раз, — операторы «позволили наблюдать», как вынюхивающие его ищейки — из Европы, и наши тоже — ни на миг не задерживали объективы свои на его обветренном, красном от загара лице... «бразильского крестьянина». Ничем, правда, и ничуть не отличавшемся от физиономий крестьян баварских. И удалялись восвояси, в палестины более цивилизованные: — искать его «под фонарем».

И еще — это главное, — но то уже характер Генриха, — ни на миг не ощущал он себя ущемленным необходимостью «прозябать черт-те где — в той же глухомани бескрайней сельвы». Не-ет! Он счастлив был тем, что на старости лет вновь оказался как бы в родном баварском фольварке, откуда ушел когда-то в город. Он счастлив был тем, что вернулся в мир своего деревенского детства, в природу. И радовался каждому мигу жизни… Был он из тех действительно счастливых людей, которым не важно, чего они достигают, а важно как живут! Просто живут. Он и жил.

Где-то в это же время в Иерусалиме окончился процесс над Эйхманом – рядовым чиновником рейха. Намётанным глазом заглянул на пару минут в тут же присланные ему информаторами факсимильные копии интересующих его «секретных» материалов этого суда. Мгновенно усёк художества его организаторов. Доверительным телефонным интервью с его ничего и никого, по-видимому, не страшащимся секретным комендантом Давидом Д. (человеком серьёзным и, конечно же, ответственным, ибо тот — израильский сабра, бывший британским офицером полиции и даже участник Мировой войны в британских спец войсках) убедился, что никто самому ему — всерьёз – никаких претензий больше не предъявит («За всё уплачено, парень!»). В Майами имел парочку личных бесед с бывшей обаяшкой-«американкой» из немецких евреек. По сыскному табелю о рангах Генриха эта Хана Арендт, — дама, возможно, некогда приятная во всех отношениях, большого ума с тех пор так и не набралась, но обладая кошачьим слухом. Многое слышала, и потому кое-чего ему поведала, регулярно «освещая» процесс в «Нью-Йоркере», понял, что Ибо, все интересанты получили свои большие сребреники и поуспокоились. Тем спокойней будет теперь ему и таким, как он... В философии, которых «ловцы» и не попытались разобраться до начала поисков. Сам-то он, когда сыском занимался, он же — как спелые орехи — вскрывал с самого начала большой войны, и разгребал моментально, замысловатые сети разведки союзников потому именно, что был великим психологом и даже философом! Он искал причины. Причины, Бен, причи-ины! Он немцем был — значит, никогда ничего не делал задом наперед.

— Часом... ты не о...

— О нем. О нем, Бен... О нём – о Генрихе Великом – о Мюллере. О моём спасителе-проводнике Баварце. Не имя важно. Важно, из-за чего вспомнил: Его разыскивало хваленное-перехваленное «правосудие», и не пытавшееся «искать» палачей лейпцигов и токио. Не помышлявшее даже пытаться «искать» нигде никогда не прятавшихся сталинских палачей твоей несчастной распятой России, оказавшихся в верных друзьях западных союзников. А вслед за тем — и вовсе в главных победителях «проклятого гитлеровского нацизма».... А их, палачей этих — из самых чудовищных из них, — их легион!..

Всё… Всё… И пропади они все пропадом!..

106. Память сердца

Ни Бабушка, ни мама, возвратившись с отцом после четвертьвекового изгнания-скитаний на Госпитальном судне «PASTEUR», не рассказывали мне о последних часах Густава у постели Катерины… Никто не знал тогда, оставляет ли он её на время… или навсегда…

* * *

…Моисей Соломонович Наппельбаум, никогда прежде Маннергейма не видевший и спросонья не узнавший его хотя бы по портретам в той же «Ниве», так и не догадался, кого фотографировал. Много чего повидавший в жизни, он был смущён, когда в 1955 году я рассказал ему, кого он принимал в своей студии лютой январской ночью 1924 года…

К О Н Е Ц

Москва, 1978 г.

Примечания

1

Из БЭС: (Вера Александровна Давыдова, р.1906, сов. певица, меццо-сопрано. Нар. арт. РСФСР 1951 и Груз. ССР 1981. Чл. КПСС с 1951. С 1929 в Ленингр. т-ре оперы и балета, в 1932-56 в Большом т-ре, проф. Тбилиск. конс. с 1964. Сталинск. пр. СССР 1946, 1950, 1951. 5 мар.1953 Арест., выс. в Груз.)

2

Виктор Федорович Стукалин, зам. министра иностранных дел СССР (Д.Т.)

3

Со слов Бориса Ивановича Стукалина они не родственники, а однофамильцы, причем, это единственный однофамилец, встреченный им за всю жизнь. (Д.Т.)

Content

Повесть о "разделённой любви"

От автора:

1. Портрет под полотняным покрывалом

2. Финский Вашингтон

3. Свадьба в конце января

4. Явление в Доброслободском

5. Московские проблемы

6. Старый друг

7. Встреча с Тихоном

8. Венчание на Поварской

9. Начало трагедии

10. Похороны в Хельсинки

11. Человек в себе

12. Дела личные

13. «Маньчжурское братство»

14. Могила на Инаса

15. Настоящие друзья

16. Победительное Милосердие

17. Разгром «Маньчжурцев»

18. На родине

19. Кременецкая история

20. Заботы оккупантов

21. Привет из Финляндии

22. Всё продаётся и покупается

23. Стоящее дело!

24. Проект спасения

25. Экскурс в прошлое

26. Тёткины обиды

27. «Откровения от Гельцер»

28. Явление Нестеровых

29. Михаил Гаркави

30. Память сердца

31. Рождение сына.

32. Лики судьбы

33. «Свидание» в Большом театре

34. Отцовские тревоги

35. Подарок к юбилею

36. Совещание у Шпеера

37. От автора

38. Монолог Карла

39. Судьба города Петра

40. Социальная статистика

41. «Кондор» рейхсканцлера

42. Презентация в тамбуре

43. Werwolf

44. Непредвиденная тема

45. Монолог Карла (Продолжение).

46. Раритет

47. Монолог Карла. (Продолжение).

48. «Откровение от Ленина»

49. Голос с Волги

50. Фантазии?

51. Карл в Москве

52. Старики

53. Новознакомство

54. Трагедия меннонитов

55. Имперский суицид

56. Возмездие

57. Rid bei Braunau-am-Inn

58. Встреча на Isarе

59. Москва. МИД.

60. Тринкман

61. Украинские мотивы

62. Сибирь

63. Мародёры

64. Персоналии

65. «Надежды»

66. Судьба евреев

67. «Что есть истина?»

68. «Соприкосновения»

69. «УРОКИ ОКТЯБРЯ»

70. Развал

71. Русский офицер

72. Этапы инкарнации

73. Мифы и реалии

74. Врата истории

75. Альпийские немцы

76. Наследство Вагнера

77. Воздух Альп

78. Гитлер

79. Fraulein Браун

80. Fraulein Шнайдер

81. Ещё одна женщина

82. Гитлер

83. Баур

84. Прощание

85. Альпы

86. Швейцария

87. Дела еврейские

88. Фигуранты трагедии

89. «Баварец»

90. «Мой добрый доктор Керстен»

91. Игра на «трубах»

92. Смерть в Заксенхаузен

93. Незваные гости!

94. Реплика Карла

95. Монолог Карла. (Продолжение).

96. «Собирание евреев»

97. «Братья-близнецы»

98. Маннергейм–Сталин: противостояние

99. Национальный характер

100. Позднее успокоение

101. Явление Ангела…

102. Последние прикосновения

103. Исповедь уходящего

104. Запоздалые претензии

105. Страна за Атлантикой

106. Память сердца

Примечания