МОЙ ДРУГ, ПОКОЙНИК

Новеллы

Роман

СКАЗКИ, НАВЕЯННЫЕ ВИСКИ

Перевод А. Григорьева

Ирландское виски

— Кружку эля? Значит, сэр пришел повидать старика Томаса — Уэйда? И бродил по грязным улицам, выслушивал ругань всей шпаны Бетнал Грин, не обращал внимания на красные фонари Уайтчепеля, чтобы встретиться с чокнутым Томасом Уэйдом в его вонючей конторе на Бау?

Ваш номер не пройдет, как сказал бы месье Прево, наш французский корреспондент!

Вечер, отвратительный лондонский вечер, пропитанный смогом. Готов поспорить на полкроны, что он сейчас ползет по реке, желтый, жирный, медленный и величественный, как джонка на китайской реке. Может, уже добрался до Дептфорда?

Добрался, бьюсь об заклад…

Мне бродяги не причиняют ни малейшего зла. Видите эту стену, которая тянется вдоль коксовых заводов и теряется в ночи, запятнанной портовыми огнями? Уверен, в ее провалах прячется пара-тройка этих господ. Вы оставите там кошелек и часы, если не шкуру. Вам нужны сведения?.. Я действительно могу их дать. Фирма «Халетт энд Гилхрист» занимается всеми экспедиторскими делами, касающимися портов Египта и Индии. Именно так… Мистер Гилхрист?.. Ничего не могу сообщить о нем. Я продолжаю вести дела по распоряжению господ Памса и Пилли, адвокатов из Стренда. Прощайте… Продолжать?.. Мистер Халетт скончался семь лет назад, но его имя оставили на оловянной табличке. Клиенты часто называли мистера Гилхриста по имени его покойного компаньона, но это не меняло сути. Он все равно отвечал им.

Как вы говорите? Как Марли и Скрудж из «Новогодних сказок» Диккенса. Именно так, именно так! Вы знаете Диккенса, сэр? Прекрасно!.. Я каждый вечер прочитываю одну-две страницы Диккенса. Мой молитвенник… Три призрачных ночи Скруджа; приключения Томаса Векка на колокольне; песня сверчка и старика Калеба перед стаканом, в котором пляшет голубое пламя пунша; тень сумасшедшего в таверне и рассказы семи бедных путешественников в печальную Новогоднюю ночь…

Вы любите Диккенса, сэр? Тогда вы мне брат! Я почти полюбил вас… А если проявите истинную милость и замените пинту кислого эля стаканом приличного виски, думаю, не откажусь от вашего приглашения. Но пообещайте не расспрашивать меня ни о чем, связанном с Гилхристом… К тому же, я ничего не знаю… Я обычный бедный клерк, который обожает Диккенса и любит выпить глоток виски, но виски приличного, как то, что вы столь любезно предложили мне в баре Волшебное местечко.

* * *

— Пошли быстрее. Я чувствую, что смог наступает на пятки, я слышу его… Да, да, я слышу туман!.. Он начинается с далекой жалобы, со стона боли, неразличимого для миллионов ушей, а потом наступает на вас с приглушенным ревом прибоя, и вы долгие часы слышите тонкие голоски, которые сыплют проклятиями из-за закрытых дверей, хрипы, доносящиеся из темных провалов, а по стеклам ваших контор стекают вонючие ручьи…

Нет, не останавливайтесь, не поднимайте глаз на тайну этого окна, белизна которого рвет мрак стены и ночи. Вы обещали мне не говорить об «истории»… А вот и бар! Закроем дверь. Иначе смог тысячами злых иголок протиснется в зал по нашим пятам. Как же здесь хорошо!.. Посмотрите сами: каждая бутылка цепляет свет своим пузатым гладким брюхом, похожим на брюхо мелкого парижского рантье…

Поглядите на эту темную розу, которая выглядывает из-за штофа персикового бренди! Настоящий женский ротик? А эта врожденная кривая, которая изумрудом вьется вокруг графина с шартрезом… Ой! Тень от шидамской кружки выглядит на стене монахом… А вот и лицемер!.. Спорю, что он напоил до пьяна пару-тройку новозеландских матросов, которые перебьют друг друга на улочках, прилегающих к Хай Стрит. А этот золотой ручей, эта замечательная, солнечная молитва, беззвучно разбрасывающая самородки по тончайшему песку плит, и есть виски.

Да, сэр, я — старое трепло, которому виски доставляет огромную радость, но не надо говорить со мной об истории с этим поганым крокодилом Гилхристом!..

* * *

— Вы действительно закажете вторую бутылку этого скотча, более почитаемого, чем член Палаты Лордов?

Прекрасный человек! И вы еще заказываете фляжку ирландского виски!

Значит, вы поняли? У меня не рыжие волосы и меня не зовут Патриком… Я не раскольник, но время от времени обращаю нежный взгляд к моей бедной родине и служу ей, я, старый бедняга Том Уэйд, предпочитая резкость ее виски бархату шотландского напитка. Да, я родился в Лимерике… Там, рядом с портом, в котором плещется плотная грязная вода, есть маленький перегонный заводик. Ах, какие запахи доносились с него! А в дни, когда поднимался туман, он был пропитан королевскими ароматами, и мы, бедные люди, слизывали с губ и ладоней виски, смешанное с водой! Ха!

Ха! Ха! А Пабни, владелец заводика и скупердяй, требовал от каждого, кто стоял вокруг его чертова заводика, по полпенни! Вы помните эту историю из учебника, когда хозяин таверны перед судом потребовал от одного бедняги, чтобы тот ему заплатил за запах жаркого. Мы не стали дожидаться, чтобы Пабни вызвал нас к судьям — эти ирландские судьи проявляют к беднякам меньше снисходительности, чем средневековые, — а просто бросили его в гнилые воды порта. Он так и не выплыл.

Его наследник продолжал гнать виски, но не трогал нас в дни, когда поднимался туман. Иногда он даже угощал нас этим волшебным напитком. Значит, доброе дело никогда не пропадает. Ха! Ха! Ха! Вы тоже смеетесь? Милая история, не так ли?

* * *

— Что вы просили подать? Устрицы, куски голландского сыра, толстые и с привкусом семги, филе селедки и пикули? Превосходный человек, вы обходитесь со мной, как с королем!..

И, быть может, я посвящу вас в историю Гилхриста…

Вы отказываетесь? Говорите, что приехали не ради нее? Гром и молния, а если мне хочется ее рассказать?.. Если это мне нравится? С каких пор жалкий щелкопер, получающий по су за строчку, будет затыкать глотку мне, старому Тому Уэйду? Да, Том Уэйд — старый зверь! Но если ему хочется рассказать историю поганца Гилхриста, он ее расскажет, даже журналисту, который кривит рот!..

* * *

— На чем мы остановились? Ах, да. Я услышал, как Мюррей отодвинул стул.

— Гилхрист, — сказал он тихим, но отчетливым голосом, — хватит преступлений! «Ваверли» не уйдет.

— Капитан Мюррей, — ответил Гилхрист, — быть может, вы вернете мне четыре тысячи двести фунтов, которые являются вашей долей в деле «Ваверли» и которые я имел слабость вам одолжить?

— Я не могу сделать этого сейчас, — тихо ответил Мюррей, — но…

— Послушайте, Мюррей, вы не сможете этого сделать ни сейчас, ни потом. Храму Гура нужны эти жалкие деньги!

— Что!..

Мюррей с ужасом выдохнул это «что!».

Я подслушивал у двери кабинета Гилхриста спор между хозяином и Мюрреем, капитаном «Ваверли», одного из грузовых судов, которые ходили между Лондоном и Калькуттой.

Мюррей был высоким худощавым человеком с вечно хмурым настроением. Его темная кожа выдавала индусскую кровь. Он был умным, трезвым моряком, которого все уважали.

— Значит, — продолжил Мюррей, — вы знаете, что…

— Знаю, знаю, мой мальчик, знаю, что вам нужны огромные деньги для поддержки кучки будущих мятежников, прячущихся в монастыре Гура в горах…

— Да, — прорычал моряк.

— Успокойтесь, это меня не касается. Я люблю веревку Нью-Гейта не больше, чем вы питаете пристрастие к расстрельной команде во дворе казармы Симлы. А потому сделаете то же, что сделали с «Делаваром».

По моей спине пробежала холодная дрожь.

«Делавар», жалкое суденышко под командованием Мюррей, которое утонуло в Атлантике десять месяцев назад. В живых после кораблекрушения осталось три или четыре человека, в том числе и Мюррей.

— А если на этот раз мне не повезет? — спросил Мюррей.

— Вам повезет, малыш, — в голосе Гилхриста появился металл, — и вы получите, как и в тот раз, более четырех тысяч…

— Хватит, — оборвал его моряк.

— Мюррей, вы даже не представляете, каких трудов мне стоило удвоить страховку. Они мне не доверяли! Но мы получим сполна, когда «Ваверли» запляшет на рифах Уэссана, не так ли, Мюррей?

— Замолчите! — огрызнулся Мюррей. — Я делаю это ради моего народа и моего Бога. Когда придет время платить за свои преступления, я заплачу, и, быть может, Бог сжалится над своим недостойным слугой. А вы, Гилхрист, что скажете вы в Судный День?

— Сначала скажу, что у нас разные Боги. Вашего зовут Вишну, Брахма или Будда. Мне все равно, и я склоняюсь перед ним из уважения к вам. Но мой Бог, Мюррей, прячется за хромированной сталью и замками сейфа. Снимите шляпу! Его имя — Фунт Стерлинга, Банковский счет; его имя — Деньги. И этот бог прощает все, если только вы на его стороне…

— Гилхрист, — вскричал капитан, — вы — гнусное существо!

— Мюррей, — ответил Гилхрист, — вы — заблудшая душа и наглец.

— Бойтесь…

— Я ничего не боюсь.

И тут произошло нечто странное.

Последние слова сопровождались восклицанием крайнего ужаса.

Я приложил глаз к замочной скважине — светлое пятнышко на темной двери — и увидел, как Гилхрист с отвращением отбивается от чего-то. Тут же послышался ироничный и презрительный голос Мюррея:

— Вы ничего не боитесь, Гилхрист, а при виде этого бледнеете и дрожите, как ребенок!

— Убейте его, Мюррей, умоляю вас! Когда я их вижу, то схожу с ума от ужаса.

И тут я увидел на светлой стене огромного черного паука. В воздухе просвистела линейка и раздавила его. Я едва успел отскочить в темный угол, когда распахнулась дверь, и в проеме появился капитан.

Его суровое и замкнутое лицо освещала странная улыбка.

* * *

— Хочу еще немного виски… Спасибо…

Теперь не оставляйте мой стакан пустым. Мне нужно набраться храбрости, чтобы рассказать, что случилось потом…

* * *

— Через неделю в бурную безлунную ночь «Ваверли» исчез в Уэссане.

Как и остальные члены экипажа, Мюррей расстался в кораблекрушении с жизнью. Его истерзанный труп нашли в прибрежной бухточке. Он сжимал в объятиях труп юного мальчика…

И этим мальчиком, сэр, был мой сын Герберт!..

Да, Герберт, мой малыш!

Я воспитывал его так, как воспитала бы мать, но она умерла молодой. Я покрывал поцелуями его крохотные розовые ступни, когда они болели после первых шажков. Я рассказывал ему чудесные истории. Я плакал, когда плакал он. И смеялся, когда его сердце наполнялось радостью…

Сэр, я не собирался делать из него моряка, но соседство с доками, приключенческие романы, грустные песни отплытий, когда тройная сирена яростно разрывает морской воздух, сделали все за меня. Он убежал из дома, обратился к этому псу Гилхристу… И Гилхрист определил его на обреченное судно!

Простите слезы бедному старому отцу, которого растрогала великая безмятежность виски!

— Почему я не убил Гилхриста?

Секрет тумана. Приказ Бога.

Ибо у меня в кармане лежал нож, чтобы перерезать глотку мерзавцу. Но Бог не захотел принять мою месть, и наслал на Гилхриста Ужас, чтобы покарать его.

Я шел, сжимая в кармане обоюдоострый нож, когда улицу вдруг залил смог.

Я еще ни разу не видел таких плотных вихрей. Смог буквально заполнил улицы, словно мокрая и вонючая ветошь.

И тут же из тумана донесся голос, он звучал у моего уха:

— Ты не убьешь Гилхриста!

Я оглядывался по сторонам, но видел лишь подвижные стены смога.

— Слушай, Томас Уэйд! По приказу Бога я накажу Гилхриста и отомщу за Герберта!

Мне показалось, что я различаю в тумане высокий и худой силуэт с двумя огненными точками на месте глаз.

— Мюррей! — воскликнул я.

Голос жалобно попросил:

— Прости меня, Уэйд, как твой сын простил меня перед смертью.

— Мюррей, где ты?

Голос удалился, дробясь.

— Там, где месть. Не убивай… Гил… христа… Ему назначено… ужасное… нака… зание…

И высокая тень растаяла среди тысяч дымных чудищ, из которых состоит смог.

* * *

— Все началось вечером.

Я работал в маленьком кабинете, сидя напротив Гилхриста.

Служащие, весь день сидевшие на антресолях, помпезно именующихся «Бюро Приема», ушли с работы, весело хлопнув дверью.

Вдруг на винтовой лестнице послышались шаги. Я заметил удивление на морщинистом лице Гилхриста. Шаги поднимались, и выражение удивления сменилось недоумением, а потом настоящим ужасом.

Солнце залило мне сердце, и я возблагодарил Бога. Мы с Гилхристом узнали шаги Мюррея.

* * *

В дверь постучали.

— Войдите! — прохрипел Гилхрист.

Дверь медленно отворилась… В проеме никого не было, только мрак, в котором едва светилась лампочка.

Я сказал никого…

В комнату ворвалось ледяное дыхание, повеяло морем и травой, гниющей на берегу.

— Ветер, — заявил успокоившийся Гилхрист. — Он всегда приносит вонь из порта.

Но его оптимизм тут же растаял, ибо шаги пересекли комнату, а единственное кресло заскрипело под весом невидимки.

— Послушайте… Уэйд, — икнул Гилхрист, — похоже, кто-то сел в кресло.

Я пожал плечами с наигранной жалостью.

— Мистеру Гилхристу привиделось!

Мое презрение подбодрило его. Он снова склонился над бухгалтерской книгой. Но я видел, как он бросал беспокойные взгляды в угол, где стояло кресло.

В конце концов, он не выдержал и подошел к нему.

Это было обычное кресло, лоснившееся от задниц, часто ерзавших по нему. Его добропорядочные старинные формы не вызывали никакого ужаса.

Наверное, так думал и Гилхрист, ибо он без страха протянул руку и…

Хотя и предупрежденный таинственным привидением, я в ужасе вскрикнул.

Руку Гилхриста яростно схватила невидимая кисть и принялась ее сжимать, выворачивать, ломать кости. Потом Гилхриста отбросило, и он перелетел через всю комнату.

Газовый рожок вдруг побледнел, зашипел и потух.

Гилхрист кричал еще добрую минуту, будучи жертвой невидимого и безжалостного палача.

Мне удалось зажечь огарок свечи, которым мы плавили сургучные палочки. Хозяин лежал на пюпитре безжизненной массой; из его носа сочилась кровь, а рот был странно искажен.

Я довел его до двери дома; он не переставал говорить о пауках.

Почему?

Гилхрист провалялся в постели целую неделю.

А когда вернулся, то прятал левую руку под огромной перчаткой из черной шерсти, а рот его прикрывала повязка. Он говорил с превеликим трудом, издавая странные шипящие согласные. В глазах было застывшее, жестокое, нечеловеческое выражение. Мысль о скором возмездии придавала мне достаточно мужества, чтобы выносить этот странный взгляд, жаждущий крови.

Дни шли своей чередой, похожие один на другой, когда «нечто» вернулось.

Первым его услышал Гилхрист.

Он издал пронзительный крик и попытался встать…

И тут я был несказанно поражен. Он не мог подняться, ибо буквально приклеился к стулу.

Необычный шум шел из подвала и нарастал, приближаясь к кабинету.

То были шаги многочисленной орды. Шаги, сказал я? Скорее шарканье, несильные удары по дереву ступенек, и шелковое шуршанье по стенам.

Дверь не открылась, а распахнулась.

И как в тот раз, за ней был только мрак.

— Па… па… па…

Гилхрист пытался что-то выговорить.

С его лба на бухгалтерские книги стекали крупные капли пота.

Что-то чиркнуло по полу, потом несчастного сорвало со стула, он некоторое время плыл по воздуху и приклеился к потолку.

Да, приклеился к потолку!..

Все его тело сотрясали необычные судороги. Кости хрустели, дряблые щеки стягивались. Сквозь прорвавшуюся ткань костюма показалась желтая кожа с потеками крови.

Словно адские булочники месили отвратительное тесто человечьей плоти.

Несмотря на жажду отмщенья, я убежал, ощущая страх и отвращение.

* * *

— Нет, он не умер!

Через шесть недель он занял место перед своим столом напротив меня.

Но это существо, закутанное в платки и одеяла, с бархатной шапочкой, натянутой до самых бровей, с носовым платком, поднятым до глаз, как паранджа у арабской женщины, с толстыми перчатками, скрывавшими руки, было ли оно Гилхристом?

Он перестал говорить; он изредка издавал свист, который я не в силах воспроизвести. И потом он уменьшился, сильно уменьшился. Его ноги, если они у него есть, закутаны пеленками, как у младенца.

Преданная ему старая служанка Пег привозит его в контору на маленькой коляске и забирает вечером. Она отказывается говорить, но ее злое лицо словно перекошено от невероятного страха.

Движения у Гилхриста стали странными, он делает все рывками. Я заметил, что он подпрыгивает с легкостью, несовместимой с его возрастом, и совсем не по-человечески!

Но он бдительно следит за бухгалтерскими книгами и сейфом; красные всплески его взгляда ревниво и с отчаянной яростью отгоняют от них всех и вся.

Непонятная и невероятная деталь: его тень совсем не похожа на тень человека. Вечером, когда он склоняется к лампе, она отражается на стене, чудовищная и бесформенная. Да, сэр, он стал тестом, над которым без колебаний работает таинственный скульптор, вытягивая, царапая, меся, округляя и сплющивая, пытаясь придать окончательную форму своему творению!

* * *

— Однажды я увидел, как его глаза уставились в одну точку на стене, и в них появилось выражение звериной ярости.

Я проследил за взглядом и увидел… жирную муху, которая спокойно чистила крылышки. Что заставило меня вдруг покинуть кабинет и прижать глаз к замочной скважине?

Гилхрист посмотрел на дверь, дабы удостовериться, что я ушел, а потом одним прыжком схватил насекомое.

Шапочка и платок упали.

Ах, сэр…

Вместо рта я увидел отвратительный хоботок, обросший крючковатыми волосками, а на невероятно деформированной голове сверкали налитые огнем и кровью многочисленные глазки.

Он с наслаждением сожрал муху… Какая гадость!

* * *

— Свершилось.

Возмездие исполнилось.

«Нечто» вернулось.

Ни я, ни Гилхрист не слышали, как оно появилось, но вдруг заметили, что оно недвижно восседает на высоком стуле.

И вдруг вознесся ясный голос:

— Гилхрист!

Обезумевшие глаза хозяина округлились.

— Гилхрист, пора платить!

Все произошло быстро.

Шапочка, платок, шали и одеяла клочьями разлетелись по кабинету, а по слизистому комочку плоти было нанесено несколько несильных ударов.

Я увидел… Словно вспыхнула молния, но я увидел.

Гигантский паук своими когтистыми лапами довершал преображение Гилхриста, а когда ужасающее явление истаяло, осталось небольшое красноватое чудовище, которое, неловко подпрыгивая, унеслось в самый темный угол кабинета.

* * *

— Гилхрист исчез.

Так говорили все, и так скажете вы.

Но это неправда.

Он по-прежнему там, в углу кабинета, только превратился в обычного паука, толстого и на редкость отвратительного.

Как только я открываю сейф, он выбегает из своего логова и смотрит, следит за мной.

Теперь настало время моей мести.

Я нарочно совершаю ошибки в бухгалтерских книгах, а потом каминными щипцами хватаю паука и сажаю на испорченные страницы. Паук видит ошибки, испуганно бегает по белой бумаге и в ужасе заламывает волосистые лапки. Ибо Бог сохранил ум человека в крохотной и отвратительной оболочке.

Тогда я открываю сейф и беру его ненаглядные деньги.

Сэр, не думайте, что я их ворую! Как я могу брать банкноты, на которых еще не просохла горячая кровь моего сына?

Я медленно глажу его раздутое брюшко шелком драгоценной бумаги, а потом сжигаю фунты стерлингов в пламени свечи.

Надо видеть животину! Паук прыгает, бегает по чернильницам, пытается меня укусить. Однажды ему это почти удалось, но я ампутировал ему лапку ударом линейки! Видели бы вы, как он корчился от злобы!

Но этим не ограничиваются мои преследования. Я каждое утро уничтожаю паутину, которую он неумело ткет в своем углу.

Я очистил кабинет от насекомых. Целых двадцать клейких мухоловок свешиваются с потолка. Паук страдает от голода. Время от времени я подкармливаю его несколькими тощими комарами. Я не хочу его смерти.

А когда он пытается взбунтоваться, видя мои ошибки, я кричу ему: «Гилхрист, сегодня я тебя лишу мух», и он в отчаянии сворачивается в клубок.

Вчера я объявил ему, что ампутирую ему еще одну лапку.

Я накрыл его стаканом, а когда приблизился с ножницами, чтобы исполнить приговор, увидел под застывшим пауком сверкающую жидкость.

Гилхрист плакал!..

* * *

— Вот, сэр, налейте мне еще виски, которое бармен охладил на улице, залитой туманом, и холодной, как полярная ночь. Ирландское виски, виски Ирландии со вкусом крови и слез, которое освежает мой наполненный горечью и обметанный лихорадкой рот, грея мне сердце, мое исстрадавшееся сердце…

В полночь

Как только пробило полночь, в мою комнату вошел призрак.

Я сидел спиной к двери, лампа затухала, и только бутылка виски сияла богатым, чистым и радостным светом в этом тараканьем логове.

Сердце мое ощутило гостя из мрака.

— Тень Питеркина Додда, матроса, которого я прикончил на Эйронделл-стрит в тот вечер, когда он обозвал меня дамским пуделем, — возгласил я вслух, — но я не боюсь ни Питеркина Додда, ни его отвратительную тень. Разве можно обзывать джентльмена дамским пуделем?

Я не осмеливался повернуть голову, но ничто не шелохнулось.

— Может, ты явился за восемью шиллингами, что завалялись в твоих карманах. А что бы ты сделал с этими деньгами после своей смерти? Если настаиваешь, я отдам их часть отцу Балкингорну, чтобы он помолился за тебя. Но так ли это нужно?

Гаснущая лампа множила за моей спиной тени.

Я не услышал хриплого голоса Додда и не ощутил тяжелого запаха прилива.

А тень позади меня давила на мою дрожащую плоть, как отчаяние на сердце.

* * *

Тогда я заговорил тише, и виски в глубине стакана с ужасом приняло в свою подвижную золотую плоть горький урожай моих слез.

— Ты ли это, — вымолвил я, — мой отец, чьи надежды я не оправдал; ты, для кого я так и являюсь маленьким розовым младенцем, который ломал игрушки и требовал другие, более красивые?

Ты, кому я без всяких угрызений совести причинял каждый день боль?

Иногда во сне, когда подстерегают суровые опасности, я был уверен, что встречу тебя. Еще вчера ты за руку вел меня через странное логово, где по канавам текла кровь, где человеческая плоть с воплями ужаса корчилась в страшных муках.

— Это ты?

Я не поворачивал головы.

Но никакой поцелуй не коснулся моих волос.

И я понял, что это не был мой отец.

* * *

— О! Она умерла…

Она?.. Кто?.. Я даже не знал ее имени — виски стерло его. Но я знал, что она любила меня со всей страстью своих двадцати лет.

Однажды она плакала надо мной, как плачет старая мать.

Я воздвиг между нами всё равнодушие своего сердца, всё забытье путешествий, все виски, выпитое в портах, куда заносили меня фантазия и манера поведения. И вот она умерла и явилась ко мне. Боже! Каким ледяным был мрак за моей спиной.

Лампа едва светила, и пламя смотрело в потолок.

Но ни одна ласковая рука не протянулась из мрака и ни один крик радости не донесся до меня.

Это была не она.

* * *

Огонек взлетел к небу, как крохотная душа ребенка-хориста.

И в ужасной ночи, окружавшей меня, появилась рука, которая схватила меня за горло.

Она дрожала, эта рука; она пахла луком и трубочным табаком.

И я понял с горечью и гневом, что это был гнусный Бобби Моос, явившийся похитить мое виски.

Имя судна

Это было в то время, когда Хильдесхайм, Бобби Моос, Петрус Снеппе и я шли вниз по Длинному Пантей-Каналу на угнанной барже.

Поскольку это дьявольское судно принадлежало Аарону Сташельбину, ростовщику, наши души и совесть были спокойны.

Думаю, что в момент, когда Петрус Снеппе обрубил причальный трос, мы заметили отвратительную башку Аарона Сташельбина, вынырнувшую из плавучей кучи гнилых лимонов, водорослей, дохлых собак и пустых коробок. Но этого хватило, чтобы Бобби Моос плюнул ему в харю…

Впрочем, это не имеет никакого значения.

Мы пристали к берегу, чтобы отнести в бар Волшебный Город часы и воскресный костюм Аарона Сташельбина. В обмен на них хозяин бара Кавендиш дал нам шесть бутылок вполне приличного виски. Потом буксир забросил нам стальной трос и обеспечил нам увеселительную прогулку мимо доков.

Мы любовались грузовыми судами, шхунами, ржавыми торпедоносцами, наглыми катерами Кастомс-Хауза, и для каждого у нас было слово справедливой оценки.

Поэтому через полчаса все палубы, мостики и реи были усыпаны вопящей и жестикулирующей толпой, которую Бобби Моос, обладавший врожденным художественным вкусом, оценил в пять тысяч шестьсот кулаков, угрожавших нам.

Это доказывает, что люди не могут смириться с критикой даже тогда, когда она может им помочь в будущем.

Я помню яростный гнев капитана-коротышки шхуны, которому Хильдесхайм сообщил, что сомневается в верности его супруги и добропорядочности его матери и дочерей. Чтобы окончательно подтвердить его супружеское несчастье, Петрус Снеппе бросил в него пустую бутылку, осколки которой срезали ему нос.

— На этот раз, — радостно завопил Хильдесхайм, — я уверен, что соврал по поводу поведения его жены. Никакая жена не останется верной тому мужу, у которого нет носа.

Вечером буксир бросил нас, потому что Бобби Моос обозвал его капитана гнилой тварью, и баржа застыла рядом с высоким береговым откосом из черного песка, из-за которого выглядывала луна.

Мы все вчетвером стали поносить его, но он сделал вид, что не слышит нас.

Опустошив последнюю бутылку, мы спокойно улеглись спать. Далекие песни сирен с больших лайнеров навевали нам чудесные сны о виски.

* * *

Вдруг Хильдесхайм проснулся.

— Беда! — заорал он. — Нас ждут тысячи несчастий!

Разом проснувшись, каждый из нас схватил какое-то оружие — крюк, дубинку, железную палку — и мы принялись наносить удары во все стороны, разгоняя злых ночных духов.

Петрус Снеппе с ужасающим ругательством свалился через борт в воду — ему проломили череп.

Надеюсь, в аду к нему не отнесутся с излишней строгостью. Это был хороший компаньон и, несомненно, очень честный человек. Он остался должен два фунта Кавендишу.

— Беда! — повторил Хильдесхайм. — Наше судно называется Возвращенный Сион!

— Еврейское имя!

И над нами сгустилась ужасающая тишина.

— Надо баржу переименовать, — пробормотал Бобби Моос.

— Я хочу, — сказал я, — чтобы она называлась Долли Натчинсон.

— Потому что?.. — агрессивно спросил Бобби Моос.

— Она была, — ответил я, — прекрасной девушкой с фиолетовыми глазами, которая божественно пела в Ковент-Гарден. Я часто, сидя в уголке, за который не заплатил ни гроша, слушал ее, и вся ненависть моей измученной плоти и вся ревность бедного человека неслась к ней.

Когда я представлял, что богачи вызывают радость в ее фиолетовых глазках, а их толстые пальцы с тяжелыми перстнями гладят ее волосы, то надеялся, что ее задавит автобус или приберет к рукам какая-нибудь страшная болезнь, привезенная судном из Суринама, или изувечит ее лицо.

— По моему мнению, — объяснил Бобби Моос, — баржу надо назвать Сэмми Крук. Видите ли, это был превосходный человек…

Однажды он поспорил, что прогрызет дубовый бочонок, чтобы из него полилось виски.

Он сломал пять зубов, но виски потекло. Тогда он принялся лакать прямо из бочонка, но еще до того, как выпил последнюю каплю, сдох от белой горячки.

— Это, — сказал я, — достойная смерть для джентльмена. Я, хоть его и не знал лично, считаю, что Сэмми Крук был джентльменом.

— Заткнитесь! — сказал Хильдесхайм. — Это судно будет называться Лута.

— Лута, — спросил я, — это что еще такое?

— Это, — ответил он, — имя маленькой девочки.

— Ага!.. Какой?

— Маленькой темноволосой девочки, которая просит папочку рассказывать ей сказки и давать ей грошики; маленькая девочка, которая превращает вас в мужчину, хотя вы на самом деле просто мидия; маленькая девочка, ради которой можно подохнуть с голода, испытывая удовольствие; маленькая девочка, ради которой можно воровать звезды, луну, солнце… Маленькая девочка… Проклятие Божье!..

— Хильдесхайм, старый товарищ, — тихо спросил Бобби Моос, — кто такая Лута?

— Ее нет, — выдохнул Хильдесхайм, — ее никогда не было. Я так бы назвал свою маленькую дочку, будь у меня каморка с печкой, со столом, с кроватью и с женой, которую я бы любил.

— Мы… бродяги… — чуть ли не по слогам произнес Бобби Моос, — псы бездомные…

— Лута, — мечтательным голосом сказал Хильдесхайм.

И тройное рыдание разорвало тишину ночи, взлетев к вечности, где сверкали равнодушные звезды…

Волшебная уайтчепельская сказка

Порядочные дамы, которые сталкивались на улице с Присциллой Мальвертон, отворачивали глаза и обменивались полными ненависти словами.

— Боже, дорогая, какая стыдоба, а мужчины!..

— Фу!

Уверен, что эти дамы врали по поводу своей верности, когда ночью вдыхали резкий запах пота мужей — мелких служащих Сити или лавочников из Баттерси.

Я уважаю Присциллу Мальвертон, ибо она предпочитает переходить из мощных лап матроса с лайнера «Кунард-лейн» в привыкшие к утонченным ласкам руки какого-нибудь загорелого эфеба из солнечных стран, чтобы потом наслаждаться прекрасными серыми глазами студентов из Саус Кенсингтон Колледжа.

Но эти мысли рождены хорошим виски; они не найдут отклика в высоко моральных душах иных людей. Но если ваше сердце хоть немного открыто жалости к морским бродягам, вы согласитесь, что Присцилла Мальвертон и ее сестры заслужили право на определенное социальное положение.

Как были бы печальны порты мира, не будь в них прелестных девушек, торгующих любовью.

В объятьях жриц любви, моряки выбрасывают из памяти палубы, омытые океанским рассолом, на час забывают о пустых горизонтах и назойливом вое ветра в снастях, смеются над туманными призраками, которые в полночь взбираются на нос судна, скользят за спину рулевого, а потом исчезают во влажной тьме за кормой… Где, как не в их объятьях изгоняют изо рта противный вкус прогорклого сала, заплесневелых галет, рисовой трухи, похлебки из рыжих тараканов… Мир волшебно преображается, когда руки девушек белыми крылами опускаются на матроски, хотя диваны для любовных утех пахнут дешевыми духами и английским табаком. Усталые гости тонут в облаке милой любовной лжи, которую девушки шепчут на ухо, когда граммофон исполняет Домик в Теннесси.

Не будь их, почтенным матронам из портовых городов пришлось бы признаваться мужьям в шокирующих грехах. Правда, я не уверен, что почтенные матроны решились бы на признание, что не без похотливого удовольствия падали бы по вечерам в крапиву на пустыре, уступая напору истосковавшегося по любви крепыша, и потом…

Но эти мысли пронизаны слишком человечной философией, а вы требуете от меня красивую сказку…

Присцилла Мальвертон кашляла целую неделю.

Ледяной дождь, принесенный ветрами с моря, давно превратил ее черную драную юбку в блестящий футляр.

Мужчины смотрели на бедную грязную одежонку и не замечали милую мордашку с матовой кожей в ореоле светло-рыжих волос.

Несмотря на презрение во взглядах, ее хриплый голосок, полный нежных обещаний, шептал неизменное «Пошли со мной, мой милый».

Один мерзавец сказал ей, что отправься он с ней, ему бы казалось, что он проводит ночь с морским угрем.

Быть может, негодяй был и прав, быть может, он не заметил мольбы в ее глазах — синих, как апрельское утро в Йоркшире, — но это был негодяй…

Присцилла, несмотря на свои нежные двадцать лет, давно познакомилась с холодом, туманом, дождем и неуемным уйатчепельским голодом.

Угрюмо раздвинув тяжелые шторы из синего бархата, Чарли Синклер вгляделся в пустынную, блестящую от дождя улицу.

— Ну вот, — произнес его друг Фледжмилл, утонувший в широком, как кровать, кресле, — скука опять овладевает тобой.

— Стоило захотеть превратиться в Раффла, как обрушилась гнуснейшая погода.

— Раффл не боится ни дождя, ни холода…

— Фледжмилл, я готов встать под пули, но не хочу быть грязным, как стамбульский пес.

— Вор-джентльмен перестал быть героем дня. Настало время Шерлок Холмса или Юлия Цезаря.

— Найди что-нибудь получше, дорогой. Признаюсь, было бы приятно пощекотать себе нервы, прогуливаясь по галерее лорда Вейланда.

— Будь я миллионером Чарли Синклером, а не Фледжмилл ом, бедным приятелем, который курит не оплаченные им самим сигары «Клей», то придумывал бы более приятные и менее рискованные авантюры.

— К примеру, превратился в Гарун аль-Рашида…

— Почему бы не стать Ноем и не построить ковчег?

— Приключения, как и моды, повторяются в каждой эпохе. Ежедневно кто-нибудь заново переживает похождения Одиссея на дизельной яхте, куда радио доносит концерты и джазовые выступления из отеля Савой. Уэллс и Морис Ренар нарядили Цирцею в новые одежды; Икар взлетает в небо на Голиафе и зовется Бусутро, что не так благозвучно; милорд Арсуй обезьянничает, перенимая нравы патрициев. Лишь сказки Тысячи и одной ночи избежали подделки в новые времена… В них сохранилась тайна джинов и волшебных островов.

— Синклер, помнишь историю пьяницы времен Гарун аль-Рашида, багдадского нищего, который один день прожил могущественнейшим из людей.

— Еще бы, — флегматично ответил Синклер. — А вот и мечтатель, вышедший из-за угла.

— Ошибаешься, — возразил Фледжмилл. — Это — мечтательница, ибо речь идет о женщине.

— Тогда, — весело воскликнул миллионер, — это не копия, а вариант. Послушайте, Фледж, мне она не кажется пьяной…

— У нас есть платок и немного хлороформа, — ответил друг. — Это внесет новизну в фарс старика Гаруна.

— Отлично, — кивнул Синклер с серьезностью настоящего англичанина.

Они разбили темную ампулу над батистовым платком.

— Фледжмилл, похоже, она вот-вот проснется.

Присцилла Мальвертон лежала на японском диване.

Королевское платье из темного бархата, забытое мисс Грейс, последней пассией Чарли, подчеркивало невероятную бледность лица девушки.

— Мы, кажется, совершили нечто неприличное.

— Хм!

— Переодеть багдадского пьяницу… Но раздевать и одевать молодую женщину не очень прилично. Мне это приключение уже не нравится.

— Девушка не будет шокирована, — усмехнулся Фледжмилл, — ибо такое происходит с ней не раз на дню и с не столь приличными людьми, как мы.

— И все же, — упрямо повторил Синклер, — это — женщина.

— Она не просыпается.

Стол сверкал от хрусталя, серебряной посуды и тончайшего фарфора; люстры низвергали водопады розового и белого света. Жадные орхидеи впитывали ароматы из дымящихся кастрюлек.

Но Присцилла не просыпалась.

Когда обильно смоченный хлороформом платок лег на ее замерзшее личико, она слабо вскрикнула, и тут же ее тельце, истощенное голодом и болезнью, опустилось на руки Синклера.

— Ах! — воскликнул он, увидев ее облаченной в бархат. — Как она удивится по пробуждении?

Теперь он переживал, ибо Присцилла не двигалась, а бледность придавала странное величие ее личику потаскушки.

— Чарли, — пробормотал Фледжмилл, — я больше не ощущаю биения сердца…

— Фледжмилл, — ответил Синклер, — если эта девчонка не проснется, я покончу с собой, а если…

Он снял телефонную трубку, чтобы вызвать врача.

— А если… — продолжил Фледжмилл, когда Синклер положил трубку на рычаг.

— Если она вернется к жизни, то клянусь перед богом, что женюсь на ней.

Только сейчас он заметил, что Присцилла была удивительно хороша собой.

В Горних сферах, в громадном голубом дворце, где ангелы поют вечную хвалу богу, среди небесных хоров вознесся мелодичный голосок.

Та, кто оплакивает всех падших женщин, та, кто искупила грехи мира своими слезами, как искупил их своей кровью Бог-сын, обратилась к Господу с мольбой.

— Нежная Мария, будь по-твоему… — голос был исполнен великой доброты.

И на грешную землю слетел архангел на золотых крыльях.

Ни Синклер, ни Фледжмилл не узнали об этом, но он приснился Присцилле Мальвертон.

Я не буду рассказывать о пробуждении Присциллы. Прочтите добрые сказки Галланда — это, должно быть, похоже, — и не ждите лучшего от бедного любителя виски.

Но Присцилла проснулась, и Синклер сдержал слово.

Великая нежность, рожденная великой жалостью, может лучом света стереть грязное прошлое…

Чарли любит Присциллу, а Присцилла любит Чарли… Разве не так должны кончаться все волшебные сказки, даже если их героиней становится в наше близкое, очень близкое время, несчастная девица из Уайтчепеля?

Фортуна Герберта

Проснувшись, Герберт услышал треск рвущейся простыни.

Он раздраженно дернул головой, вспомнив о драконовском регламенте, который миссис Байсон вывесила в каждой комнате своего пансиона. Двенадцатый параграф недвусмысленно гласил:

«Дырка на простыне — 8 пенсов.

Дыра — 1 шиллинг.

Прореха — 1 шиллинг 6 пенсов».

Прореха образовалась громадной — Герберт чувствовал липкую шерсть одеяла голыми икрами ног, а капитал молодого человека едва превышал роковую сумму в 1 шиллинг 6 пенсов.

— Нет, — вполголоса пробормотал он, — так продолжаться не может. Вчера мой ужин состоял из куска черного хлеба с копченой селедкой. Сегодня придется обойтись только куском хлеба, а завтра вместо супа я буду глотать туман Сити.

Он медленно встал с постели и оделся, двигаясь словно автомат.

По стеклам барабанил тысячелапый дождь, и Герберта передернуло от одной мысли, что ему целый день предстоит бродить в этой адской сырости, тумане, смешанном с дождем.

Ему снова представилась вечно молчаливая, угрюмая толпа, мрачно ныряющая в станции подземки, где холодным лунным светом мерцали большие электрические жемчужины.

Перед его взором вновь возникли презрительные бледные официанты, застывшие в полумраке раззолоченных вестибюлей громадных ресторанов.

Он опять увидел себя, замершим у витрины «Таймса» и жадно читающим объявления о работе вместе с тысячами других бедолаг.

Кроме того, он уже явственно слышал злой голос миссис Бейсон, которая требовала денег.

Он вспомнил, что накануне рядом с ним остановился чудесный автомобиль марки роллс-ройс. Две электрических лампочки уютно освещали обитый бежевым бархатом салон и тяжелую серебряную вазу, в которой умирали роскошные орхидеи, похожие на морды губастых догов. В тот миг ему хотелось кричать от зависти, от жгучей ревности.

— Сегодня в пять часов, — бесстрастно произнес он, — я стану богатым или покончу с собой.

* * *

В полдень он съел кусок хлеба, запив его чашкой теплого чая.

В два часа пополудни, дрожащий и вымокший до костей Герберт нашел прибежище в каком-то бесконечном коридоре, где симпатяга-пьяница поделился с ним виски. Они по-братски пили прямо из горлышка, а пьянчужка бессвязно бормотал, описывая Кейптаун и трансваальский вельд.

С трех до четырех часов он безуспешно ждал богатства, бродя вдоль доков, забитых судами.

В четыре часа он вернулся к себе в комнату и с философской невозмутимостью валялся в постели, ожидая, что на него свалится богатство.

Он надеялся на него… Страстно, с безумной, ничем не оправданной надеждой, не веря, что жизнь все-таки предъявит ему свой ультиматум.

До него доносились нежные стонущие звуки, смягченные туманом — вестминстерский перезвон возвестил о наступлении пяти часов.

Он поднялся, подошел к окну и открыл его.

Плотный туман скрадывал высоту и приглушал страх. Казалось, в тумане можно утонуть, как в пушистом плюшевом ковре..

Герберт прыгнул вниз.

* * *

Запах эфира холодил ноздри, слегка ломило в висках, но Герберт не ощущал никакой боли.

Он различил голоса полицейских и, приоткрыв глаза, увидел холодное и грязное помещение полицейского участка.

— С этим ничего не случилось, — раздался голос позади него, — а тот господин мертв.

Герберт повернул голову и увидел метрах в двух от себя неподвижное тело, накрытое простыней, из-под которой торчали две ноги в ботинках из лакированной кожи.

Герберт инстинктивно понял, что необходимо лгать.

— Я упал, — едва слышно пробормотал он.

— Каким образом? — спросил голос позади него.

— Я услышал шум на улице, туман мешал разглядеть происходившее, я перегнулся через подоконник и…

— Похоже на правду, — произнес другой, очень мягкий голос. — Этого беднягу нельзя винить в том, что мой дорогой дядюшка именно в это мгновение проходил мимо дома. Мне безумно жаль дядюшку, но как я могу сердиться на этого человека и требовать, чтобы он отвечал за смерть дядюшки. Господин коронер, позвольте мне отвезти этого беднягу домой. У меня есть автомобиль.

— Такой поступок говорит о благородстве вашей души, милорд, — ответил первый голос.

Герберт почувствовал, как его поднимают, и закрыл глаза. Когда он их открыл, то чуть не вскрикнул от удивления — он находился в салоне того самого роскошного автомобиля. Он узнал бежевый бархат и орхидеи в вазе. Рядом сидел элегантный и улыбающийся молодой человек.

— Мое имя Грэхем Вестлок, и я не отношусь к породе неблагодарных людей.

— Но, сэр…

— Вам сейчас станет всё ясно, когда узнаете, что вы свалились на лорда Хэйли Вестлока.

— Богатейшего лорда Вестлока?!

— Несколько сот миллионов, вы правы. Древнее семейство, исключительная скупость, ибо даже в эту ужасную погоду он ходил пешком, дабы не тратиться… Вестлок был моим дядюшкой и направлялся к своему поверенному в делах, собираясь раз и навсегда лишить меня наследства.

— О!

— Теперь понятно? Дорогой друг — позвольте мне именовать вас только так! — разрешите вручить вам чек на десять тысяч фунтов. Пока это всё, чем я располагаю, но на будущей неделе не откажу себе в удовольствии вручить еще один чек на такую же сумму. Кроме того, я — человек признательный, и вы можете обращаться ко мне со своими проблемами.

Несколько минут они ехали в полном молчании.

— Ах! — воскликнул Герберт, — Какой чудесный автомобиль!

— Он вам нравится? Он ваш, мой дорогой друг!.. Нет, нет, не отказывайтесь, вы ни в коей мере не ущемляете моих интересов. Я люблю только французские марки автомобилей.

Остаток вечера Герберт провел в шикарнейшем ресторане. Ночью он очутился в подпольном дансинге, где им заинтересовалась одна итальянка редкой красоты.

Проснувшись утром в лучшей гостинице, он предался мечтам об удовольствиях, дозволенным богатеям Сити.

Но вспомнив о своих шотландских корнях, он решил приобрести уютный коттедж под Лейсом, пару пойнтеров и отличное охотничье ружье.

Кроме того, он продал автомобиль.

В болотах Фенн

Вдруг земля под его левой ногой провалилась, и голубоватая жижа брызнула, как из гнойного нарыва.

— Я вам говорил, господин Стамбл, — что не стоит охотиться на берегах большого болота. Кого вы здесь подстрелите? Лысуху, может, двух или трех? Смешная добыча, недостойная истинного охотника…

— Я подстрелю, — возразил господин Стамбл, — одну, двух или трех лысух. Эту птицу подстрелить труднее чем кажется. Она скрытна, едва мелькает в зарослях кустарника. У нее быстрый полет, хотя так не считают всякие мелкие заметки об охоте, которые изредка снисходят к этой худосочной дичи. А потом я щедро оплачу ваши ботинки, пострадавшие от колючек и въедливой грязи.

— Господин Стамбл, — сказал я, — вы меня оскорбляете. Я никогда не приму от вас ни гроша, ни подарка.

— В таком случае, — ответил господин Стамбл, — предпочитаю отправиться в одиночку на берега болота. А вас попрошу подержать мою охотничью сумку и фляжку. А пятнадцать патронов положу в карман.

— Вы не потратите и двух, — ухмыльнулся я.

— Можете распоряжаться содержимым фляжки…

— Хм… я не…

Но больше ничего не добавил. Разве откажешься от глотка выдержанного виски в туманный день, нависший над болотом, как вымокшее пальто. А виски господина Стамбла было превосходным, настоящим даром Бога.

* * *

— Хотите, чтобы я рассказал еще что-нибудь, господин коронер?

Я отправился на охоту с господином Стамблом в болота Фенн, а поскольку этот глупец не вернулся, а у меня оказалась его охотничья сумка и фляжка, считается, что я знаю больше, чем другие…

Я, видите ли, начал с глотка виски, ведь над высокотравьем поднялся розовый туман.

На небе сияло безжалостное, зловещее солнце, словно лежавшее на чернильном мраке моря. Громадная чайка долго кружила на красном фоне неба, кричали выпи… а я, честное слово, не знаю почему ощутил вокруг какой-то непорядок… И снова выпил.

А потом, не буду от вас скрывать!.. Сходите на болото вечером, когда вонючие пузыри размером со стол лопаются на поверхности воды, когда длинные вереницы птиц, летящие с моря, проносятся в потемневшем небе, издавая короткие вопли, словно приказы капитана шхуны, когда невидимая живность грязи и недвижной воды издевается над вами.

Кулики, чей свист похож на вой ветра в замочной скважине, коростели и водные петушки скрипят, как железо, лысухи, которые словно барабанят. Сходите и…

И вы допиваете фляжку до конца, потому что вам страшно.

Да, я испугался и потому осушил фляжку. Поэтому мои первые слова могли показаться странными и несвязными.

Я не могу особо много рассказать о Стамбле, но, может, вы лучше поймете, если я вам расскажу историю моего пса Циклона?

Охотник никогда не рискнет идти по берегу болота Фенн. Почему?.. Там творятся дурные дела… А если господин коронер возьмет на себя труд провести расследование, он увидит, что в окрестностях уже случались исчезновения.

Я в тот день рискнул зайти дальше, чем обычно. Было так красиво, так тихо, а вода болота сверкала, как озеро ртути. Меня заворожил полет уток-мандаринок… Мой пес Циклон опережал меня шагов на тридцать. Отличный пойнтер, известный в округе своим чутьем, но, к разочарованию знатоков, обладавший неукротимой яростью, не свойственной этой породе.

Вдруг он застыл на месте.

Нет, это не была стойка — все его ловкое тело сотрясалось одновременно от ярости и ужаса.

Я хотел подойти к нему, но он бросился передо мной, словно хотел предохранить от близкой опасности.

Однако, господин коронер, впереди виднелась лишь жалкая болотная растительность и чудесное зеркальце спокойной воды, а на берегу росло нечто вроде высокого кустарника, чьи ветки были похожи на вываренную кожу. Именно на этот кустарник рычал Циклон.

Я машинально бросил горсть глинистой земли в переплетение веток, думая, что оттуда вылетит какая-то спрятавшаяся птица.

Ничто не шелохнулось. Я бросил еще несколько комков, с каждым разом поднимая все более крупный комок. Я хотел уже бросить это занятие, когда вдруг заметил среди переплетенных веток что-то блестящее… Это, господин коронер, был чудовищный глаз, как зеленый огонь маяка, который уставился на меня с невероятной яростью.

И вдруг мне нанесли чудовищную оплеуху, как будто это был легион демонов, потом меня с яростью бросили на землю и намертво прижали к ней. К счастью, я не выронил ружье. Я призвал на помощь святое имя Господа и одновременно нажал оба спусковых крючка.

Я освободился, но яростный рев и невероятные богохульства прокатились над болотом и затерялись в фонтанах разъяренной воды. Кажется, я целый час бежал по грязи и лужам, сквозь заросли камышей, а потом оказался лежащим на песке маленького пляжа, вода ласково холодила мне ноги.

Из впадины дюны ко мне прыгнула ловкая тень, и я узнал — Господу ведомо с какой радостью и признательностью! — моего верного, доброго Циклона. Он держал в пасти длинный коричневый лоскут, который положил передо мной и дружески заскулил.

Думаю, господин коронер, я плакал от ужаса и благодарил Бога с каким-то безумным рвением.

На конце лоскута ремня, тонкого, как резиновая трубка, держалось громадное коричневое запястье с ужасающими когтями…

Всё это было желатинообразным, неплотным и растаяло через несколько часов, превратившись в розовую липкую жидкость с отвратительным запахом…

* * *

— А что теперь?

— Когда солнце садилось в море, а громадные тени с востока порхали над болотом, я услышал выстрел на берегу болота, потом ужасный вопль, о котором уже упоминал. Несмотря на страх, я побежал на выстрел… Никаких следов господина Стамбла не было, только еще кипели воды… я опять приложился к фляжке с виски.

Ночь в Камбервелле

Я услышал, как на этаже осторожно приоткрылась дверь. Раздались тревожные голоса… Я достал из кобуры револьвер.

В тот вечер я выпил огромное количество виски, поскольку ужасная влажность отравляла воздух, а меня охватила тоска по солнечным дням и августовским пляжам.

В баре Зачарованного города высилась громадная голландская саламандра со слюдяными глазами, в которых горело адское пламя; на полу из плитки был рассыпан песок, белый, как сахар, и виски, способное совратить святого Антуана, если он вдруг решится зайти на островок из грязи, который окружал кабаре.

Снаружи хулиганистый ветер играл с дождевыми зарядами и гнилыми листьями. Поэтому понятно, что я сидел и пил, пока Кавендиш, хозяин, не выставил меня вон с положенной вежливостью и твердостью. Пришлось выйти за дверь земного рая, пропитанного самыми чудесными запахами Англии и Шотландии.

Мой крохотный домик в Камбервелле полон холода и влажности. Я живу в нем один. В углах прорастают грибки, похожие на фантастические бледные опухоли; еженощные походы слизняков оставляют серебристые следы на стенах; Но у себя дома я всё же властитель и вовсе не собираюсь пасовать перед грабителями, покушающимися на мое почерневшее серебро и три или четыре ценных картины.

Вернулась тишина. Ее даже не нарушал дружеский тик-так фламандских ходиков в прихожей. Следуя логике, я заключил, что их только что украли, и меня тут же охватил гнев.

Поймите, когда я возвращаюсь домой, в нем нет ни женщины, которая недовольно ворчит, но через минуту уже целует, ни шумного приветствия пса, ни двойного зеленого ночника кошачьих глаз. В этот жуткий час одиночества, удивительные мечты, навеянные виски, покидают меня в конце улицы, как неверные сотоварищи, и я радуюсь обретению своего друга — часов-ходиков, — который в одиночестве болтает в плотном мраке коридора.

— Ты здесь! Я-весь-ма-до-во-лен.

— Ты здесь! Я-весь-ма-до-во-лен.

Я пытался сказать ходикам еще что-то, но не смог. Мой мозг и слабое воображение в холодные ночные часы отказались подобрать иные слова к их ритму.

И вот мой друг был украден…

Первая ступенька скрипнула под моей осторожной ногой; тут же снова зашептал какой-то голос, потом опрокинутый предмет, упав, звякнул и со звоном разбился.

У меня в комнате стоят богемские и венецианские бокалы. Я обожаю их неслышное пламя.

Бесславный конец одного из моих хрустальных бокалов опечалил мое сердце, но у меня не осталось времени на размышление, поскольку на втором этаже сухо щелкнул пистолет.

Я тщетно вглядывался в темноту, удивленный, что ни лучика света не просачивалось в круглое окошко, которое обычно бросает на лестничную площадку отсвет цепочки далеких фонарей.

Что-то прошуршало, касаясь о стенку у меня над головой. Я едва успел нагнуться, уклоняясь от красной железяки выстрела.

Прогремел раскат, похожий на взрыв, меня ударила волна обжигающего газа, и моя шляпа слетела от мощного удара.

— Канальи! — закричал я. — Сдавайтесь!

Новая вспышка запятнала ночной мрак.

Вскинув револьвер, я выстрелил в сторону вспышки — без единого стона тяжело рухнуло чье-то тело.

Я тщетно искал на ощупь выключатель, с горечью вспоминая, что истратил последнюю спичку, пытаясь разжечь влажную смесь табака в трубке.

Я добрался до лестничной площадки… Моя нога заскользила, наступив на жирную и проминающуюся массу, и я понял, что передо мной лежит что-то чудовищное, нечто непонятное, и с тоскливым отвращением осторожно наклонился…

Ах!..

Две руки схватили меня за горло.

Две громадные, холодные, словно стальные, руки.

В безграничной тишине, без крика и ненависти, а методично и точно, как машина, они сжимали мою шею.

Мои позвонки хрустнули. Расплавленный свинец наполнил грудь; в глазах запрыгали искры. Я понял, что вот-вот умру. Мой револьвер выстрелил сам собой.

Воздух снова наполнил легкие. Руки отпустили меня. На темной лестничной площадке постепенно затих негромкий хрип.

Негромкий… Совсем негромкий… Потом тишина вернулась и воцарилась в доме.

Тишина, ночь, невидимые трупы, непонятная драма, которую я пережил вслепую…

На мои плечи обрушился Страх, и висел на мне, пока я с воплем бежал к двери.

Когда я вырвался на улицу, меня встретил смог.

За пару минут туман заволок всю улицу. Он закрыл тупики, выкрасил все фасады единой краской, заглушил мой голос, когда я кричал «Убивают!» В мое открытое от боли горло проник ледяной воздух. В тоске я бросился бежать за неясными человеческими силуэтами, таявшими в тумане, когда я приближался к ним. Я звонил в двери, но они оставались намертво закрытыми.

Я никого не увидел. Никто меня не услышал. Меня преследовала ужасная тишина кровавого дома, взяв в подлые союзники туман.

После двух часов бессмысленного бегства сквозь грязную зарю, замызганную сажей многочисленных труб, я вновь оказался на пороге своего опасного дома.

Когда я открывал дверь, вся моя плоть трепетала от предчувствия спектакля, который мрак скрывал от меня, но я услышал тиканье моих ходиков.

Они висели на своем месте, с серьезным видом раскачивая маятником.

— Вы здесь! Я-весь-ма-до-во-лен!

Ни на лестнице, ни на площадке не было никакого трупа.

А мои хрустали в полном комплекте подмигнули мне отблесками зари, меда и морских глубин.

Ничто не сдвинулось с места в моем маленьком доме. Не было даже следа ботинка, испачканного кровью и мозгами.

Ох! Ох! Ох!

Но моя шляпа пробита пулей.

В револьвере не хватает двух патронов.

А на моей шее остались следы пальцев — хрупких, длинных, чудовищно длинных, пальцев!

Боже!

Теперь я испрашиваю совета у виски, и оно возвращает мне толику прозрения.

Я ошибся улицей, дверью, ключ может открыть тысячу и один замок… а сколько улиц походят одна на другую.

В каком-то неизвестном мне квартале Лондона, на какой-то неведомой мне улице, в безвестном доме я убил людей, которых никогда не видел и о которых никогда ничего не узнаю.

— Официант, виски!

Маленькая любимая женщина в облаке аромата вербены

Конечно, можно было бы посочувствовать в их несчастье…

И было у Хильдесхайма и Бобби Мооса намерение совершить преступление. Но тройное солнце ламп, разъяренный взгляд Кавендиша, хозяина бара, злая ночь, следящая через окна за горячим золотом виски, превратили их в трусов.

И будучи трусами, они скалились в улыбке, наблюдая за сворой гуляк в смокингах и белоснежных манишках.

Жалкие, бледные мужчины с опухшими лицами, которые пахли французскими духами и страдали от кариеса. Но сопровождавшие их женщины были прекрасны — белая роскошь их обнаженных плечи и рук сладострастно выглядывала из вызывающе богатых мехов.

В каждой складке их плоти сверкали драгоценности, а их тошнотворные приятели вытаскивали из карманов туго набитые бумажники, похожие на толстые книжки, переплетенные в венецианскую кожу или кожу серых ящериц.

…Между тем, Кавендиш поил в кредит уже целую неделю двоих негодяев, и они уже были сильно пьяны.

Хильдесхайм подрался в районе Доусона с двумя одичавшими лабрадорами, он колотил их по голове железяками.

Бобби Моос хвастался, что в одиночку справился с двумя неграми где-то в Чаде, а Бобби Моос — клянусь всеми виски Англии, Шотландии и Ирландии! — не склонен к вранью.

Они засмеялись, как пай-мальчики, когда один из господ бросил им в волосы горящую спичку.

Жирные лохмы Хильдесхайма испустили струю густого вонючего дыма к потолку, и вся компания расхохоталась, когда на подбородке Бобби вздулся жемчужный пузырь.

Но Хильдесхайм и Бобби Моос до слез смеялись вместе с ними!

Они действительно радовались до глубины души, но те, кто был знаком с их взглядом, знали, что мысленно они уже вдалеке от бара, где-то в населенной призраками ночи порта, что их смех в настоящую минуту вырвался из бара и летел к какому-то еще неведомому измерению, в будущее.

И это будущее, наполненное истинно королевской радостью для Хильдесхайма и Бобби Мооса, придет через несколько часов, когда закроются деревянные веки, скрыв розовые глаза бара Зачарованный город, когда красная и усталая луна покатится в черном небе, цепляясь за реи и тросы такелажа в начавшейся охоте за призраками и кошмарами.

* * *

Бум! Бам! Дзинь! Трах! Трах!

Джаз-банд гремел убийственной музыкой. Виски безостановочно лилось в глотки, потому что гуляки платили, и виски имело привкус меди и крови.

Стрелки настенных часов издевательски прыгали, их движение напоминало полет косы. Близился час закрытия бара.

Бобби Моос ногтем проверил остроту лезвия своего ножа, а Хильдесхайм пел.

Хильдесхайм пел!

Это был вопль, с трудом вырывавшийся из глотки, нечто вроде дикого рыка, неповторимый рев далекого урагана. Это было эхо бури в его сердце.

— Дамы и господа, — сказал Кавендиш, — сожалею, но пришел час закрытия заведения.

Джаз-банд затих.

Перезвон настенных часов напомнил звон вестминстерских колоколов.

Воцарилась ужасная тишина.

— Ах! — вздохнул Хильдесхайм.

— Ах! — вздохнул Бобби Моос.

Компания гуляк почуяла смерть.

* * *

Из группы перепуганных, мгновенно протрезвевших гуляк выступила женщина. Ее гибкое тело скрывалось под просторным манто из кротовых шкурок, бросавших отблески золота и старой слоновой кости. У нее был удивительный фиолетовый цвет глаз с лунными блестками.

Она взяла толстую руку Кавендиша.

— Сэр, — умоляюще произнесла она, — еще минутку…

— Время, — ответил Кавендиш, — полиция очень строга.

— Меня зовут Долли Натчинсон, — сказала она, — из Ковент-Гардена. Я хочу спеть для этих господ.

— Долли, — вмешался один из отвратительных манекенов, — я запрещаю вам…

— Вы не можете ничего запрещать мне, мистер Стапплби, — тем более называть меня Долли.

Ах, как она была прекрасна, эта женщина богачей.

Она запела.

Арию, в которой Баттерфляй выплакивает всю свою тоску брошенной женщины.

Маленькая любимая женщина в облаке аромата вербены…

И из громадных фиолетовых глаз потекли слезы.

* * *

Когда дверь закрылась за гуляками, Бобби Моос встал.

— Останься, — сказал Хильдесхайм.

— Хорошо, — не удивившись, согласился Бобби Моос.

Кавендиш закрыл ставни и запер дверь, но не велел им уходить. Напротив, он снова наполнил их стаканы превосходным виски, светлым, полным огня и мечты.

* * *

Группа гуляк была спасена.

Почему?

Вы скажете — магия музыки, этого голоса и фиолетовых глаза?

Я, рассказавший вам эту историю, я скажу вам — нет. Мы не из тех людей, которых волнуют красивые сентиментальности…

Если бы певица спела арию Вертера, Лоэнгрина или любую другую вещь, судьба глупцов была бы решена — какая наглость устраивать гулянки в кабаке для моряков.

Но она спела арию Баттерфляй, и сам Бог внушил и приказал ей именно ее.

Я объясняю внезапную благосклонность двух нищих проходимцев, униженных роскошью и весельем этих господ.

Стало ли в это мгновение, слишком близкое к преступлению, спасительное напоминание о гейше в слезах, ставшей вдруг маленькой-маленькой, маленькой на ржавом причале, пока судно поспешно убегало от зачарованного рейда?

Или пришли на память несчастные портовые подружки? Испанка из Лас Пальмас, которая просила помолиться за своего любовника, рыбака с Мадейры, поскольку Атлантика ревела, словно волчица; добрая марсельская подружка, которая, после горячих мгновений любви, хотела вернуть нам любовную ярость отличным огненно-перченным буйабесом; девица из Саутгемптона, которая верила, что мы привезли с Востока волшебные снадобья, могущие излечить зло, накопленное пятью поколениями бедняков, хотя мы заплатили бедняжке грубыми шутками и сушеными водорослями; голландка с тяжелыми грудями, которая отомстила ударами тяжелых сабо за нашу скупость бродячих доходяг; блондинка из Бергена, чей ангельский взгляд заставлял забыть о нескладности ее тела; гамбургская еврейка, которая бормотала длинные молитвы на дурацком еврейском языке, покоряясь нашим жалким желаниям; странная красавица Онфлера, которая требовала за свои поцелуи целой ночи утех; каирская гетера, которая умащивала свое тело росным ладаном; креолка из Рио, которая в минуты забвения пела странные ритмические песни пампасов; бедняжка из Икико, которая не сердилась на нас за то, что мы пропитали ее ложе резкими запахами нитратов и гуано; очаровательная островитянка из Папаэто, которая не хотела брать серебро, а требовала новых песен из Франции и Англии.

Все они, поверьте, все они явились к нам по таинственной дороге памяти, чтобы напомнить о вечном несчастье покинутых женщин.

Столь же твердо, как в Бога, я верю в их призрачный и необычный поступок влюбленных, который защитил прекрасную молодую женщину с фиолетовыми глазами, ибо однажды ночью в баре Зачарованный город она с чувством сострадания спела о бесконечной жалости к портовым девушкам.

Семга Поппельрейтера

Никого глупее семги в живом мире не было бы, не будь моего друга Жеробоама Нюссепена.

Эта история не имеет ничего общего с Жеробоамом Нюссепеном, напротив, в ней много говорится о семге.

Однако я время от времени люблю формулировать простейшие истины, которые не требуют никаких дискуссий. Такую реальную и четкую истину я в этот вечер записал в своей маленькой карманной Библии для собственного назидания и для великой пользы тем, кто после меня прочтут и перечитают эти священные страницы.

Итак, перейдем к фактам. Я передаю слово Гансу Поппельрейтеру из Альтоны, что близ Гамбурга, который жил в Сохо и владел пятнадцатью профессиями, ни одна из которых меня не интересует.

— Каждый вечер я ходил выкурить трубку на берегу речушки, которую вы называете Гринстоун Ривер… (Это речь Поппельрейтера, поскольку я не считал количество звезд, отражающихся в прозрачной речке Гринстоун.) Обычно по вечерам я сидел за столиком в баре Зачарованный город, где подают вполне приличное виски и где Кавендиш, хозяин, повысил мне кредит до фунта четырех шиллингов. Прошлой весной, я как-то засиделся в баре. Время от времени, луна, выглянувшая из-за очередной тучки, бросала серебряные блики на воды, и вдруг я увидел, как длинный огненный всполох с белыми продольными полосами пронесся от берега к берегу.

Вскоре шумный плеск воды разорвал безмолвие поэтической ночи, и великолепная семга, совершив головокружительный пируэт, упала на берег.

В час, когда властвуют луна и звезды, меня к стыду моему посетила меркантильная мысль; я мгновенно подсчитал, что такая рыбина должна весить не менее семидесяти фунтов и стоить хороших денег.

Я с невероятной осторожностью проскользнул позади изгороди из карликовых ив, растущих на берегу и похожих на гнусный полк противных гномов, и оказался на карачках перед…

— Вы говорите, семга?

— Боже милостивый! Это была не рыба. Я оказался перед мистером Пил гримом, который кулаком поправлял на голове мягкую шляпу.

Он не выглядел особо довольным, увидев меня, поскольку презрительно глянул на меня и бросил короткое и злое «Добрый вечер».

Мистер Пилгрим занимался в Сохо ростовщичеством, а я вроде был должен ему тридцать пять шиллингов.

Я тут же решил извлечь выгоду из открывшейся необычайной тайны.

— Мистер Пилгрим, — с превеликой вежливостью сказал я ему, — если вы соблаговолите забыть небольшой долг, ведь я имел честь некогда занять у вас некую толику денег, а также добавите минимально щедрое вознаграждение, сумму которого оставляю на ваше усмотрение — замечу, оно никак не может быть ниже десяти фунтов — я никогда никому не скажу, что узнал про вас.

— А что вы узнали про меня? — осведомился он.

— То, что вы — семга.

Но вместо того, чтобы пасть на колени и передать мне свой бумажник, покупая мое молчание, он огорчил меня неприятными новостями.

— Завтра пришлю к вам судебного пристава, — сообщил он. — И тогда мы посмотрим, какая я семга!

Мне совсем не хотелось его злить, и я добавил немного лести:

— Признаю тот факт, что вы очень хорошая семга, прекрасная рыба — право, не менее семидесяти фунтов — ведь так?

Но он убежал, буквально мяукая от гнева, как кот, которому привязали к хвосту консервную банку из-под тушенки. Верх наглости, — этот поганец сдержал слово и наутро прислал ко мне судебного пристава. Так мой выходной костюм и набор трубок перестали быть моей собственностью.

Я решил отомстить, занял у Питера Блесса, рыбака, крепкую сеть, которую вечером поставил поперек Гринстоун Ривер, и в каком-то тоскливом ожидании сидел и курил на берегу.

На четвертую ночь, ближе к полуночи, поплавки внезапно нырнули, и вода реки отчаянно забурлила.

После четверти часа бесполезных усилий над водой появилась плоская голова семги. Запутавшаяся в ячейках сети рыбина злобно смотрела на меня — я без труда узнал глаза ростовщика Пилгрима.

Я не злой человек. Если мистер Пилгрим испытывает счастье, превращаясь в семгу — это его дело, и он творил бы меньше зла беднякам, не давая им в долг гроши под невероятные проценты.

— Мистер Пилгрим, — сказал я, — верните мне то, что забрали у меня, и оставлю вас в покое.

Но он продолжал биться в сетях, как чертова семга, которой он и был.

— Проявите мудрость, — продолжил я, — или я вас прикончу ножом.

Пустая затея!

— Пилгрим, — крикнул я, — пообещайте мне десять фунтов, или я вас прикончу!

Черта с два… Он так ударил хвостом по воде, что забрызгал всего меня. Признайте, это нечестный поступок по отношению к человеку, у которого нет в запасе лишней одежды. Я был так оскорблен, ведь это он украл у меня прекрасный воскресный костюм. Я покорился своей справедливой злости, вытащил его на берег и воткнул нож прямо в голову.

Он тут же испустил дух.

Так перед судьями говорил Ганс Поппельрейтер из Альтоны, что под Гамбургом.

Ибо, когда они с Питером Блессом пришли забрать семгу, то нашли тело мистера Пилгрима, запутавшегося в сетях и продырявленного многочисленными ударами ножа.

Поппельрейтера обвинили том, что он набросил сеть на мистера Пилгрима, чтобы обездвижить его и с легкостью убить.

Но судьи остались в некотором сомнении, выслушав рассказ Поппельрейтера, поскольку отправили его не в Ньюгейт, а в Бедлам.

Он всё еще пребывает там, в зеленом павильоне, выкрикивая днем и ночью тоскливые призывы.

Надо сказать, что санитары, дразня его, по очереди превращаются то в осетра, то зеркального карпа, то в маленькую золотую рыбку.

А это, как известно, не очень хорошо.

Между двух стаканов

Это было у Северного Минча, когда Куриная Голова оставалась по левому борту.

Чтобы мне в жизни больше не выпить ни капли виски, если Гебриды не являются самыми отвратительным островами в мире!

— А что вы там делали на этом бочонке из-под масла, который называется Дженни Столл?

— Всё та же история с котиками. Но убили мы только одного, да и тот был заражен паршой. Парша съедала шкуру и после его смерти.

На борту все пребывали в расстроенных чувствах, потому что на нас висел долг в сорок фунтов за фрахт Дженни, и деньги нашей четверки были под вопросом.

Мы уже опаздывали на восемь суток, но Данни Снафф не хотел уходить.

— Я хочу вернуться, набрав шкур на триста фунтов, — кричал он, — или готов умереть. Мы подстрелили этого котика с паршой, а у Сола Панса нещадно разболелась левая рука.

— А Панс-то выздоровел?

— Нет. Рука у него сначала опухла, и Салливан, который чуть-чуть смыслил в медицине, поскольку его свояченица работает у аптекаря Копперминта, сказал, что надо сделать надрез, чтобы удалить дурную кровь.

— Получилось?

— Черта с два! Рука была совсем плоха и почернела, как гудрон!

Тогда Сол Панс начал беспрестанно вопить и нести несусветную чушь. Он орал, что Данни Снафф был котиком третьего сорта, что с него надо содрать шкуру и засолить. Данни пришел в бешенство из-за намека на свою кожу.

Сначала Сол Пане принялся распевать псалмы, потом уселся у рубки, с презрением плюнул в сторону Данни и заявил, что он прекрасный котик, живущий в шотландских водах. Потом скорчил ужасающую гримасу и помер. Мы даже хотели пристать к Куриной Голове и потерять целый день, чтобы с честью похоронить его на этой земле, состоящей из одних черных скал.

— Вы этого не сделали?

— Нет… Салливан вспомнил, что Сол Панс был евреем, а потому нас ждут несчастья, если мы похороним по христианскому обычаю человека этой проклятой Христом расы. Мы выбросили его останки в море. Они уже воняли. Поскольку мы положили в мешок мало груза, он тут же всплыл на поверхность. Потом нам это очень помогло, потому что труп привлек множество морских птиц. Мы их ловили, чем немного улучшили скудный рацион.

— И тогда вы наткнулись на пещеру?

— Позже… У нас не осталось еды. Сохранилось немного виски и раскрошившиеся галеты. Морские течения унесли труп Сола Панса, и все птицы разом потянулись на север, а к нам не приближались. На Куриной Голове ничего не было, кроме водорослей, которые были крепче камня, и гнилых ракушек, от которых очень хотелось пить.

Тогда Данни совсем сошел с ума и заявил, что пойдет дальше на север. Он указывал на длинные черные линии на горизонте и говорил, что это были тысячные стаи котиков.

Пришлось ему подчиниться, потому что у Данни было ружье, и он был разъярен.

— А пещера?

— Это случилось вечером… Ветер стих. Небо закрывали три громадные тучи, но они внезапно ушли, открыв мигающие звезды.

Тлампан Хид ухмылялся всеми своими острыми скалами на фоне темно-синего неба.

Дженны Столл словно по собственной воле вошла в небольшую бухту, и мы увидели маленький пляж из тончайшего красного песка.

Салливан поймал пять больших крабов. Они были очень вкусные и не вызывали жажды.

Тогда-то я и увидел женщину у входа в пещеру.

— Ого!

— Я вначале различил только ее яростно горящие глаза. Я позвал Данни. Он развеселился и сказал, что это, наверное, отличный котик.

Он схватил ружье, когда Салливан, вскарабкавшийся на высокую базальтовую скалу, крикнул ему, что это женщина. Тогда Данни Снафф разозлился и завопил, что ему всё равно, женщина это или котик, но он добудет ее шкуру. Потом он вошел в пещеру.

Послушайте, может, закажете еще виски?

— Закажу, но продолжайте свою историю.

— И тут мы услышали смех… Такой смех, который можно слышать в майские вечера за высокими цветущими оградами. Сначала мы были шокированы, потому что Данни Снафф женат, а Марта Снафф — отличная девчонка. Потом было долгое молчание, раздавались только крики чаек, сидящих на скалах.

Возможности рассмотреть что-то в пещере не было. Салливан соорудил факел из пакли, дерева и гудрона.

Там была только черная щель, и никаких следов Данни и женщины.

Салливан здорово разозлился, хотя я так и не понял почему, и стал кидать в щель камни.

Вдруг я увидел, как он побледнел и сказал, что на нас из-под воды смотрят два зеленых глаза.

Мы всю ночь провели на пляже.

На следующий день вернулись тучи и сильные порывы ветра. Дженни Столл билась о скалистый берег бухты, но Салливан заявил, что уйдет только вместе с Данни и что рассчитается с этой проклятой сиреной. Я впервые услышал от него это странное слово. Но видел его после этих слов недолго. В полдень он вошел в пещеру, и я услышал пронзительный вопль.

Я тоже вошел. Там было очень темно. Я нигде не увидел Салливана, а вода в пещере ревела, как котел с кипящей водой. Еще там я разглядел большую семгу, которая яростно билась в воде.

Я недолго оставался в пещере, потому что не хотел потерять Дженни. Мне удалось поставить парус, а ближе к вечеру я встретил патруль, который взял меня на буксир.

Меня беспокоит то, что мне отказали в моей доле премии за спасение Дженни Столл, ведь на борту я оставался один, и я ее спас. Какие-то люди лезут в мои дела. «Отправляйтесь в пещеру сами, — говорю я им, — может, в этой дыре найдется место и для вас».

Но повторю, мне не отдают мою часть премии. Господи, это несправедливо!

Джошуа Галлик, ростовщик

Из тоненькой трубочки, сотканной из липкой паутины, торчат две хрупкие лапки. За ними угадывается чудище с множеством глаз, в которых поблескивают розовые огоньки. В золотистом вечернем воздухе пляшет мушка, зловещая паутина колышется. Лапки вытягиваются — они похожи на таинственные антенны, ощущающие атмосферу убийства.

Лавочка Джошуа Галлика была длинной и узкой, как кишка. Газовой бабочке не удавалось послать свой свет в самую ее глубину, где царили плесень и мрак.

Но, несмотря на божественную суть, — разве не соткано оно из света и тепла? — чудесное огненное насекомое, хотя и не было бабочкой, корчилось от безумной тоски, ощущая себя пленником медной трубочки во владениях паука, чудовищного паука Джошуа Галлика, наделенного могучими когтями и сказочным аппетитом. Но огненная бабочка могла не волноваться — старый Джошуа не питался огненными насекомыми. Он пожирал сердца, слезы, кровь.

По вечерам из заднего помещения его лавочки выходили бледные мужчины — они только что подписали векселя, которые придется оплатить девятью граммами свинца и мельхиора, пущенными в висок, и вечной нищетой своих жен и детей.

А днем к нему тянулись женщины, клали на прилавок пальто и плащи и бормотали:

— Посмотрите, господин Галлик, оно почти новое. Вы дадите за него фунт?

Но Джошуа Галлик неизменно отвечал:

— Два шиллинга…

Бедные женщины рыдали и рассказывали трогательные истории о безработных мужьях и маленьких больных детях. Но Джошуа Галлик неизменно повторял:

— Два шиллинга или забирайте свое проеденное молью барахло.

А ведь, чаще всего, муж действительно мерил шагами причалы Грейвсенда, пытаясь заработать несколько пенсов на хлеб и чай, а бедный малыш кашлял и хрипел в подвале Баттерси или Уайтчепеля.

Женщины брали два шиллинга и уходили с одними и теми же словами на устах:

— Да накажет вас Бог!

Или:

— Бог проклянет вас!

— Бог видит всё, негодяй…

Но Джошуа Галлик прикалывал к одеждам этикетку и плевал на Бога.

Когда виски открывает передо мной сказочную дверь Города Мечты, я вижу себя в комнате, наполненной чудесными музейными произведениями, вещами из больших магазинов и великолепными книгами. В огромном камине пылает дружеский огонь, я тону в мягком кресле-качалке, божественный напиток играет в резном хрустале, а на мраморной доске камина золотом высечена надпись:

«Бог накажет ростовщиков!»

Увы, все мое богатство заключено в этом Городе Миражей. Моя печка красна от ржавчины, а не от огня, а презрение мое не золотом сияет на полированном мраморе камина, а высечено в моем кровоточащем от боли сердце, и каждый вечер к Богу несется мольба, крик моей истерзанной и ненавидящей души: «Боже, накажи ростовщиков!»

Мужчина, который в тот вечер стоял перед Джошуа Галликом, вытер тяжелую слезу, вдруг скатившуюся к уголку его рта.

— Она умрет сегодня вечером, и мне хотелось бы повесить ей на шею эту цепочку с золотым крестиком — так умерла наша мать и наша бабушка. Это было бы для нее утешением… — И, вздрогнув, добавил: — А когда все будет кончено, я принесу ее обратно…

Джошуа Галлик вежливо ответил:

— Прекрасно, мистер… Уважение семейных традиций делает вам честь. Ваша сестра заложила эту цепочку за четыре шиллинга: вместе с процентами это составит, хм! посмотрим… два фунта и четыре шиллинга.

— Но у меня нет денег, — пробормотал молодой человек, — по крайней мере, сейчас…

— Поверьте, — любезно возразил ростовщик, — мне очень жаль, ведь я хорошо знаю вашу милую сестру, преподавателя музыки. Очень достойная девушка… Но в делах, видите ли…

— Послушайте, господин Галлик, я вернулся из Мексики. Это — дьявольская страна. Фортуна улыбалась мне, когда внезапная смена правительства и приход к власти враждебного мне диктатора в один час разорили меня. Я вернулся домой больным, без гроша в кармане, был репатриирован, как последний бродяга — и что же? Моя сестра, маленькая нежная Эдит, умирает. Я из тех, кто вернет себе состояние…

Джошуа Галлик воздел руки к небу — это небо было зеленым потолком, с которого висельниками свисали плащи, камзолы, пальто и костюмы.

— Я слишком стар, месье, и не желаю ставить на будущее…

— Вы проживете достаточно долго, чтобы получить от меня и цепочку, и проценты.

Но ростовщик энергично потряс головой.

— Я вам назвал сумму, месье. Два фунта четыре шиллинга — мое время дорого стоит.

Человек медленно снял с себя потрепанный плащ, но Джошуа Галлик жестом остановил его.

— За это я дам вам от силы четыре шиллинга. И остается…

Он не закончил фразы — взгляд его упал на руку просителя, где сверкнул драгоценный камень. Алчная улыбка осветила его лицо.

— Я все же человек не злой и хотел бы оказать вам услугу. У вас на правой руке кольцо. Я вижу, что это подделка, ужасная подделка, и она не имеет никакой ценности, но либо у вас есть сердце, либо его нет… Я хочу быть добрым… Давайте совершим обмен… Дайте мне кольцо, а я верну вам цепочку с золотым крестиком…

Ночь уже наступила. Газовая бабочка напрасно корчилась и свистела — ей не удалось осветить внезапно исказившееся лицо визитера. Впрочем, Джошуа Галлик и не смотрел на него, ибо не сводил глаз с кольца — тонкая змейка из коричневого металла обвивалась вокруг камня со странными красноватыми отблесками.

— Галлик, — медленно произнес мужчина, — вы сказали, что это кольцо не имеет никакой ценности?

— Беру Господа в свидетели, — воскликнул ростовщик.

— Вы-при-зы-ва-е-те-в-сви-де-те-ли-Бо-га! — тихим голосом процедил мужчина, и любой другой, кроме пса-ростовщика, различил бы в нем ужас и угрозу.

— Конечно! — весело ответил Галлик.

Меня учили, что Бог, в своей бесконечной доброте, дал в компаньоны нашей темной душе светоносного брата, которого называют ангелом-хранителем.

И как ни отвратителен был Джошуа Галлик, божественный друг был рядом; он в невероятном страдании заламывал лучистые руки, его сладкий голос умолял и просил.

— О! Джошуа! Нет! Только не это!

Слезы, сверкающие ярче лучших самоцветов, полились по его небесному лицу.

— О! Джошуа! Нет! Нет!

Пальто, одежды, вырванные из рук несчастных владельцев, вздрогнули, всколыхнулись, забыли о своей ненависти, и прошелестели:

— О! Джошуа! Не это! Нет! Нет!

Огненная бабочка крикнула пауку:

— О! Джошуа! Не это! Нет! Нет!

Неужели Бог наделил голосом ночь, чтобы в последний раз воззвать к совести ростовщика?

Но Джошуа Галлик ничего не слышит, ничего не видит, кроме кольца на руке просителя.

И ангел-хранитель, зная, что его миссия завершена, медленно взмывает к небу с холодными звездами, чтобы умолять бога простить безжалостного человека.

— Конечно, — повторил Галлик.

— Возьми, — сказал человек.

Галлик не понял, как все произошло, но кольцо словно само соскользнуло с пальца визитера и вдруг оказалось на правом безымянном пальце ростовщика. Но ему было все равно, сердце его радовалось удачной сделке.

Человек медленно направился к двери, машинально подбрасывая на ладони обретенный крестик, но у порога обернулся.

— Галлик, — сказал он, — сожалею…

— Сделка заключена, — поспешил ответить тот.

— Нет! — настаивал мужчина. — Я хотел сказать не об этом. Должен вас предупредить…

И только теперь ростовщик обратил внимание на обеспокоенное лицо клиента, на его глаза, в которых горел дикий пламень, и скосился на ящик, где лежал огромный шестизарядный кольт.

— Это — ацтекская драгоценность, — продолжил визитер. — Под лупой можно рассмотреть странные знаки, выгравированные на теле змеи. Они указывают, что каждый, кто бесчестным путем завладеет этим кольцом…

— Сэр, — перебил его ростовщик, — я не люблю инсинуаций.

— Это было в горах. Девственный лес на горизонте спал в лунном свете, когда я увидел странника. Это был индеец. Его трясло от злокачественной лихорадки. У меня было немного хинина, увы, слишком мало, ибо…

— Мистер, — нетерпеливо воскликнул Галлик, желавший остаться наедине со своим приобретением, — приключенческие рассказы никогда не интересовали и не развлекали меня. Спокойной ночи.

— Тогда выслушайте предупреждение…

— Спокойной ночи.

— Послушайте…

— Спокойной ночи.

— Да свершится божья воля, — сказал визитер.

И затерялся в ночной тьме.

Джошуа Галлик закрыл ставни.

— Странно, — пробормотал он, — я не могу снять его с пальца.

Он долго рассматривал камень, не в силах его классифицировать, хотя хорошо разбирался в драгоценностях. А странное заключение сделал, когда хотел снять кольцо и спрятать в сейф.

— Палец немного распух…

Он занялся повседневными делами, а именно уложил в специальный бумажник векселя, срок которых истекал на следующий день.

«К первому декабря обязуюсь уплатить по требованию г. Джошуа Галлика сумму в сорок фунтов…»

— Да я схожу с ума! — вдруг выкрикнул Галлик, увидев, как пламя слизнуло вексель, который он бросил в камин.

Да-да, он сам его туда бросил!

— Безумие! — завопил он. — Безумие!.. Я бросил его в огонь…

Он заквохтал от огорчения. И уверенным жестом швырнул весь бумажник в пламя.

И тут же бросился за ним.

Ужас!

В тот момент, когда он почти схватил горящие документы, его рука отдернулась, нырнула в сейф, и новая пачка векселей полетела в огонь.

— Безумец! Я схожу с ума! — с его уст сорвался жуткий вопль. — Я не хотел этого делать!

Но рука лихорадочно обшаривала ящики и бросала бумаги в огонь. Галлик сообразил:

— Кольцо!

Но кольцо сидело крепко! Оно врезалось в плоть, спряталось меж бугорков посиневшей кожи.

— Нет! — закричал он. — Не хочу…

Он ползал на коленях и умолял свою кисть, которая по собственной воле выделывала невероятное — открывала счетные книги, вырывала страницы, поворачивала ключи в замках, хватала пачки квитанций и отправляла их в огонь.

Его охватила ярость. Он заметил в углу топор для рубки дров.

— Лучше я отрублю тебя!.. Отрублю!

Левая рука схватила топор, но правая увернулась, выхватила оружие и отбросила его вдаль.

Ужасная ночь!

Пробило полночь. Джошуа Галлик, привалившись к пустому сейфу, безумным взглядом смотрел на умирающий огонь, облизывающий черный пепел; вдруг кисть его ожила, дернула за предплечье, заставив вскочить на ноги, затем нащупала ручку с пером.

«Я, нижеподписавшийся, Джошуа Галлик, освобождаю всех своих должников от долгов. Я возвращаю владельцам заложенные вещи, а оставшееся добро завещаю лондонским беднякам. В моей смерти никого не винить…»

Что, неужели это написал он?

Да, это был его почерк, его подпись…

В голове у него немного просветлело.

Он почувствовал, что не в силах совладать с врагом; надо было исхитриться и обмануть правую кисть…

Бах!

Оставшаяся верной левая рука послала глупое завещание в огонь!

Правая с минуту поколебалась, словно в недоумении, потом схватила ручку и быстро написала новое завещание.

Тот же прием! Ха! Ха!.. Мы еще посмотрим. Левая рука исправляла преступления правой.

— Ой!

Ужасный удар когтями! С дьявольской яростью околдованная рука схватила свою сестру.

Началась немыслимая гротескная битва.

Как ни прятал Галлик левую руку за спиной, в карманах, под мебелью, вторая неизменно доставала ее, царапала, выворачивала, причиняя неимоверные страдания в плече несчастного.

Вдруг он ощутил жуткую боль; хруст отозвался во всем теле. Жалкая левая рука повисла вдоль тела, сломанная и недвижимая.

А правая вновь принялась писать завещание Джошуа Галлика. Потом медленно открыла ящик и взяла кольт.

Джошуа Галлик больше не сопротивлялся. Его остекленевшие безумные глаза мертво отражали свет газового рожка.

Дуло кольта поднялось к виску.

Месть

Вот уже сорок лет Рукс вкалывал, не покладая рук. Он жил вместе с отцом. Тот за всю жизнь накопил немного денег, но буквально трясся от жадности над деньгами, заработанными сыном.

Сорок лет! А старик и не собирался умирать.

Однажды вечером Рукс встретил красивую рыжую девушку, которая была готова отдохнуть с ним за три шиллинга.

Рукс задушил отца и стал любовником красивой девушки.

Через месяц у него осталось всего восемь пенни.

Тогда он познал холодные ночи Уйатчепеля и влажные объятия фога.

Под полом спальни отеческого дома был спрятан труп старика. Рукс, не будучи особенно образованным, был во власти суеверий и боялся входить туда.

* * *

Однажды вечером, когда холод пробирал до костей, а фог был, как никогда, влажным, он вошел в спальню.

Маленький дом дышал спокойствием и теплом. Рукс повеселел, забыл о страхах и, как всегда, продолжал работать, не покладая рук.

Он больше не боялся, поскольку пил виски. Спиртное придавало ему храбрости.

* * *

Однажды ночью его разбудил странный шум, словно чей-то палец постукивал по дереву.

И стучали не в дверь дома. И не в дверь спальни.

Он прислушался: шум доносился из-под пола.

Рукс не сомневался, что под паркетом в отчаянии стучит покойник.

В бутылке оставалось виски. Рукс выпил его, и стук прекратился. Во всяком случае, он больше не слышал его.

* * *

На следующую ночь палец опять принялся стучать.

Рукс приложился к новой бутылке и приказал мертвецу успокоиться.

* * *

На следующий день Рукс пребывал в отличном настроении: он закупил солидный запас виски.

Когда тишину нарушил загробный стук, он пригласил покойника выпить вместе с ним.

Тот отказался, что совсем не удивительно для человека, с которым так дурно обошлись.

Потом Рукс вовсе перестал думать об убитом отце: его мысли крутились только вокруг виски и стакана.

* * *

Однажды в черную-пречерную ночь его разбудила ужасная гроза.

Старый дом дрожал, как нищий в подворотне, а с улицы доносился сухой треск падающих и разбивающихся черепиц.

Рукс почувствовал, как налилось тяжестью его тело. Он хотел пошевелиться, но не смог. Виски парализовало его.

Маленькая лампа светилась кроваво-красным огнем, и жалкая мебель в комнате, казалось, налилась мраком. Всё вокруг казалось странным-престранным!

Каждый предмет выглядел необычным существом, которое ждет неизвестно чего. Неизвестно чего ждал и Рукс.

И вдруг палец застучал по паркету.

В эту ночь он стучал особенно сильно.

Рукс ощутил огненную боль в глотке. Он хотел выпить, но не мог сделать ни движения. И тогда случилось нежданное. Глаза Рукса раскрылись от ужаса.

Паркетины пола зашевелились. Вначале медленно и почти бесшумно, потом одна паркетина резко хрустнула, и Рукс заметил движение во тьме под полом.

Его взгляд не отрывался от пола.

В щели между паркетинами появилась крыса. Громадная крыса вылезла наружу и медленно шла по полу.

Крыса! Стоило ли бояться этого жалкого животного?

Он попытался, но не смог пошевелиться. Его лицо застыло, как каменная маска.

* * *

И снова ужас прокрался в глаза человека.

Медленно, одна за другой из щели выходили крысы, черные и жирные, и их глаза в свете лампы горели кровавым огнем.

Потом появились другие животные: мокрицы, тараканы, сколопендры, жуки невиданных форм, о существовании которых Рукс не подозревал.

Они заполнили спальню, пол которой стал походить на бурную грязную воду. Едва слышался шорох их лапок, клешней, челюстей и надкрыльев.

В глубине спальни держали совет крысы. Он с ужасом увидел, что их по-человечески печальные глаза остановились на нем.

* * *

И тогда он понял.

Он понял, почему крысы такие толстые и откуда столько насекомых.

Он понял, что еда под полом кончилась, и там остался только отполированный челюстями скелет.

Он понял, что животные искали новый источник пищи.

Он не мог сделать ни одного движения. Виски превратило его тело в недвижимую глыбу. Только в его глазах сохранились остатки жизни.

* * *

Крысы приблизились. Они приблизились к кровати, тяжело поднялись по свисающим простыням. За ними, почтительно соблюдая дистанцию, тянулись насекомые, уверенные, что грызуны сделают свое дело.

Руксу стало ясно: покойник мстил своему убийце.

Животные накрыли его, и он задохнулся от отвратительного запаха мертвой плоти.

Задолго до этой ночи крохотные чудовища сожрали мертвеца, съели его сердце и выпили его кровь. И впитали из каждой частицы трупа ненависть, ненависть к убийце, ненависть за то, что сын прикарманил его денежки.

Этой ночью каждое животное, наделенное крохотной частичкой невероятного гнева убитого, терзало живое тело отцеубийцы…

Как вода, скрытая в болотистой почве, его кровь через множество крохотных ран излилась из прокушенной плоти.

Мой друг, покойник

Собеседник придвинулся так близко, что из осторожности я отодвинул от него стакан с виски.

— Вы знаете человека у двери?

— В зеленом фуляре?

— Да! У него есть причина носить его!

— Мне он незнаком, — ответил я, — и не знаю, почему он носит зеленый фуляр.

— Альберно Крю, человек, которого повесили сегодня утром.

Я скорчил недовольную мину, не поверив соседу.

— Становится жарко, очень жарко… Он снимает фуляр… Поглядите на его шею и лицо.

Я разом проглотил виски, поскольку в душу закрался ужас.

Шею мужчины обтягивало бледное колье, выкатившиеся глаза отражали свет, нос заострился, а вокруг губ прятались синие тени.

— Боже, этот человек…

— …повешен и умер.

— Странно, — сказал я.

Мне хотелось сказать «невозможно», но не знаю, почему не произнес это слово.

— Мертвецы, — разъяснил мой сосед, — часто возвращаются в мир живых. Они обычно бывают добрыми собеседниками и приятны в общении. Прилично зашибают, но почти все мухлюют в карты.

— Странно, — повторил я.

— Нет. Им просто нужны карманные деньги. Прислушайтесь к ночи.

За стенами бара бушевал ад; с неба доносились стоны, неведомые твари пытались когтями открыть дверь, странные призраки, дети ледяного тумана, с отчаянной злобой колотили бессильными кулачками по стеклу; из трубы доносились пронзительные вопли, похожие на брань.

— Они под покровительством ночи? — спросил я.

— Наверное, хотя не верю, что мертвецы выбираются из могил в столь неспокойные ночи, особенно, когда некоторые дотошные писатели узнали про это. Мертвецы проявляют осторожность и подозрительность.

Дверь бара распахнулась; в помещение ворвалось злобное дыхание бури; стакан на прилавке разбился с мелодичным звоном, и вслед за ураганом вошли три мертвеца. Двое мужчин и одна женщина.

— Хм, — ухмыльнулся сосед, — женщине в такой стадии разложения не стоит появляться на людях.

Я нервно схватил бутылку виски и, похоже, отпил прямо из горлышка.

— Простите, эта компания столь… неожиданна… и нова для вас, но не для меня… Однажды в Рио, в вечер, когда нежно сияли звезды и играли банджо, рядом со мной уселся джентльмен и предложил выпить. Я сразу узнал Джека Блумблемюджа, знаменитого пирата, двести лет назад повешенного в Каракасе.

Для хорошо сохранившегося мертвеца это был хорошо сохранившийся мертвец.

У нас разгорелся небольшой спор по поводу одной дамы.

— Дамы?

— Почему бы и нет? Есть галантные мертвецы; и частенько их труды приносят плоды.

— О Боже!

— Мертворожденные. Но пока их воспитанием никто не занимался.

— Простите, — удивился я, — я не очень понимаю вас.

— Выпейте, приятель. Думаю, только виски может открыть тяжелую дверь вашего понимания. Не буду вас оскорблять, но в трезвом виде вы, должно быть, безмерно глупы.

— Как вам удалось это подметить? — с неудовольствием спросил я.

— О Боже, друг мой, я с вами разговариваю добрый час, а вы до сих пор не заметили, что я мертвец.

— Неужели?! — искренне удивился я. — Никогда бы не подумал.

— А все благодаря особому методу консервации… Готов продать тайну за три шиллинга. Может пригодиться.

— Слишком поздно. Я хочу уйти…

— Я провожу вас…

— Зачем… Не хочется вас утруждать.

— Пустяки… Я украл ключ у сторожа кладбища Бромли. Прошу прощения, что не представился… Урия Дроссельбаум… первая могила справа, шестая аллея… вечная концессия… Заходите ко мне… У меня на могиле растет прекрасная герань; я подарю вам веточку.

Дверь бара Колдовское местечко захлопнулась за мной.

Мой вдруг замолчавший компаньон всмотрелся в мрачные силуэты кораблей у соседнего причала.

— Поглядите на этот парусник, — сказал он, указывая на клипер с высоким и странным такелажем. Невероятные по размеру реи, паруса чернее абсолютной черноты ночи. — Это он, проклятый «Тессель», Летучий Голландец.

Сильнейший порыв ветра пронесся в воздухе; тишину разорвал оглушительный шум.

— На борту есть девочки, — усмехнулся мой спутник. — Занимательные твари. Пока к их скелету липнет хоть один лоскуток кожи, они продолжают плясать, петь и пить!

— Я хочу домой, — сказал я.

— Вы мне симпатичны… Жалко, что вы не мертвец!

— Вы думаете… — вежливо начал я.

— Не сожалейте ни о чем. Хочется сделать вам подарок. Когда умрете, мы каждый вечер будем пить виски, а иногда, быть может, удастся раздобыть билет на борт проклятого судна.

— Хм! Но…

— Помолчите, — сказал он. — Сущие пустяки. Может, оказать услугу? Я нанесу удар ножом между вторым и третьим ребром.

Урия Дроссельбаум извлек из кармана тонкий стилет.

— Прекрасная сталь… Забыл сказать, что кое-где принимают только нас. Увидите сами. Буду иметь удовольствие отвести вас туда и представить остальным.

Могу попросить расстегнуть жилет? Это облегчит мне работу.

Я врезал Урии Дроссельбауму кулаком с такой силой, что тот рухнул в глубокие воды залива.

Шума было не больше, чем от лягушки, упавшей в болото; жирная вода сомкнулась над ним, как козлиная шкура.

— Ты и так уже мертв! — крикнул я.

Он не выплыл.

А я вернулся в бар Колдовское местечко.

Я встретил Альбернона Крю, которого никто не вешал. Он объяснил, что жив-живехонек и держит бакалейную лавку.

Остальные были актерами маленького театра неподалеку от Друри-Лейн; женщине наложили очень плохой грим.

Я извинился за то, что принял их за мертвецов.

Они приняли извинения и угостили отличным виски.

Что касается Урии Дроссельбаума, мы решили: если я его прикончил, на земле стало проходимцем меньше.

Мы пожали друг другу руки и снова выпили виски.

Должен признаться, еще ни разу я не проводил столь приятного вечера в честной компании, заглядывая в сердца и души собутыльников.

Крокодил

Джек Бимиш распахнул дверь бара и, не взглянув на завсегдатаев, заказал виски на всех, чем тут же завоевал всеобщую и безграничную симпатию.

— Умер Билл Таккл, — сообщил он.

По бару пронесся тяжелый вздох. Нет, мы не сожалели о рыжем мерзавце Билле Таккле. Мы поняли, нам придется выслушать его историю. Нельзя же отказать в желании излить душу тому, кто угощает чудесным виски, жгучем, словно перец, золотистым и бархатным, словно кожа влюбленной таитянки!

— Да, — повторил Бимиш, — он окончил свои дни в одном из болот Египта.

— Как же умер сей достойный бедолага? — осведомился один вежливый пропойца.

— Крокодил… — вымолвил Джек.

Мы в ужасе вскрикнули. Хотя Билл Таккл был первостатейным негодяем, но всё же верил в бога, как и мы все.

— Но, — продолжил рассказчик, — я не сказал бы, что крокодил сожрал его.

— Бимиш, — заявил с достоинством тот же пропойца, — не вкручивайте нам мозги. Конечно, виски, которое вы поставили, сделало вас нашим другом на вечные времена, но не стоит нарываться… Если джентльмен умирает по вине крокодила, значит, крокодил сожрал, а не застрелил в упор из револьвера. Вы же не хотите уверить нас в этом? Вы издеваетесь над нами, Джек Бимиш. Ибо я никогда не читал, что эти хищники вооружены кольтом и вебли. Джек Бимиш, вы насмехаетесь над почтенными джентльменами и сейчас получите по зубам — мой кулак научит вас вежливости.

Тогда Бимиш извинился, сказал, что вовсе не собирался убеждать нас в возможности столь невероятного происшествия, что он даже и не помышлял об этом и что вся вина заключается лишь в испытании нашего долготерпения. И, чтобы мы забыли о его просчете, заказал еще виски.

Мы сочли, что вторая порция вернула нам утраченное достоинство. Мы выпили виски, сурово глядя на Бимиша.

А я добавил, что рассказчик должен быть признателен своим слушателям и что его долг сделать краткий отчет и не мучать несчастных скучными преамбулами.

Бимиш стушевался и действительно был краток.

* * *

Почти вся водная поверхность болота была чистой — траву и громадные листья водных растений съели ламантины.

Билли Таккл, несмотря на запреты начальства, с наслаждением нырнул в воду.

— В этом болоте купаться не стоит, — предупреждал сержант Бердси, — в нем водятся крокодилы.

Но Билл Таккл не желал подчиняться сержанту Бердси, — он блаженно барахтался в теплой воде, отдающей мускусом.

— Пахнет, как в ванной какой-то леди, — шептал Таккл, но в душе побаивался тех существ, которые насыщали серебристую воду своим запахом.

И вдруг он увидел выступающую из воды чешуйчатую спину, медленно приближающуюся к нему. Путь к берегу был отрезан.

В двадцати ярдах от Таккла высился крохотный островок: несколько квадратных метров суши… Вопя от отчаяния, Таккл ринулся к спасительному убежищу. Он доплыл до островка, вскарабкался на берег и лишился чувств.

Когда он очнулся, крокодил стерег его, не пытаясь подплыть к островку.

В лазурном небе поднималось безжалостное солнце; жгучие лучи обжигали тело несчастного. Кожа его покрылась громадными волдырями.

Гигантские комары с писком носились над ним, потом к ним присоединились ужасные зеленые мухи, и кровь Таккла капельками выступила наружу от укусов мириадов жал и челюстей.

А крокодил не двигался с места.

Человек завопил, обращаясь к пламенеющим далям, к пальмам, к гудящему лесу, где жили и умирали бесчисленные существа.

Ночь наступила быстро. Розовые вонючие туманы наплыли на Таккла; лихорадка сдавила ему грудь, последние проблески сознания покидали его, но он видел — крокодил по-прежнему сторожит его.

Крокодил ждал ночи, чтобы бесшумно взобраться на островок и сожрать спящего человека. Таккл был уверен в этом. Он из последних сил боролся со сном и, вспомнив, что крокодил боится шума, стал хлопать в ладоши, выкрикивая бесконечные ругательства.

Когда занялась золотисто-розовая заря, кожа ладоней висела лохмотьями, левый глаз заплыл от ядовитого укуса, вся кожа Таккла горела, сочась кровью и гноем.

И в торжествующем свете восходящего светила он увидел, что крокодил всё еще сторожит его…

Его внутренности горели от лихорадки.

Нашли Таккла уже после полудня.

Он хрипел. Едва подняв руку, он указал на длинную серую полоску ярдах в двенадцати от него:

— Там крокодил…

Уронил голову и умер.

Сержант Бердси вскинул ружье. «Крокодил» разлетелся на большие темные куски.

Это был полузатонувший ствол дерева.

Рука

В полночь со мной случаются странные вещи.

Вам знакома история воздушного змея, которого в одну бурную ночь я запустил над Уайт Киддалл?

Я читал, что на некоторых береговых станциях в море погружают микрофоны, чтобы слушать подводные шумы. Я не удивлюсь, если такие же запустят для прослушивания бурного неба.

Снукс занимался прослушкой и едва не сошел с ума, буквально скатившись с холма, вопя от страха и выкрикивая несусветные вещи… В день, когда я встретился со Снуксом, я решил что три или четыре порции виски помогут разговорить его…

Ибо я ничего или почти ничего не знаю. Когда я надел наушник, я услышал крик, жалобный стон, что-то не от мира сего; потом в небе вспыхнуло сильное пламя, и веревка, которая держала моего воздушного змея, рухнула, свернувшись, словно мертвая змея…

Но это я расскажу в другой раз, как говорят милые старушки, удивляясь каждый божий вечер, что еще не настал конец их бедной жизни.

В этот вечер, как и во многие другие вечера, подобные вечеру злокозненного привидения, я пил виски в своей пустой комнате.

Моим большим другом было только пламя очага. Чтобы доставить мне удовольствие, оно рисовало на стене тысячи разных безумных и иногда непотребных вещей. Изредка я смеялся, увидев Кэвенлиша со слоновьим хоботом; а вид Моисея Скапюлера, ростовщика из Сохо, рогатого, когтистого и заросшего волосом, как сам Старина Ник, был мне приятен.

И вдруг что-то начало царапать стекло.

Ночью был сильный ветер, но я знаю, как шуршит гибкая лиана дождя, дотрагиваясь до окна, как бьет кулак урагана, как касается стекла испуганное крыло ночной птицы. Я узнал в окне руку мужчины. Мое сердце замерло, а очаг почти угас.

Ибо, из всех враждебных вещей — ледяного дождя, погромщика-урагана и ночных зверей, наводящих порчу, — человек есть самое зловредное существо.

Окно распахнулось, и появилась рука.

Рука держала нож: небольшой, но заостренный, как клык; огонь привлек его внимание, и лезвие ярко вспыхнуло.

Я не смотрел на оружие, я смотрел на руку. Она была ладно скроена, несмотря на дождь, грязь и воду из водосточных труб, о которые она опиралась. Мне доводилось видеть бег таких рук по белым листам, чтобы записать на них что-то милое или серьезное.

— Эта рука, — провозгласило мое сердце, — печальная рука. Гляньте на бледные вены. — Что-то заиграло в моем сердце. — Плохая кровь, плохое питание; в ней течет кровь публичных супов и жалких подачек. Гляньте на ногти, как они блестели, когда были накрашены; весь спектр отчаяния отражен в потускневшей коже; в них ощущается гибель розовых жемчужин далеких островов. Когда-то они блистали, ложась на королевские плечи, а теперь мертвы, мертвы, мертвы, как зубки больного ребенка. И эта рука дрожит от холода, голода, боли.

— Твоя правда, — подтвердило пламя, покинув нож и осветив дрожащую руку.

Что-то взыграло в моем сердце. Послышались звуки. Они доносились издалека, из дали моего позабытого прошлого, и их принесло каким-то таинственным и божественным путем.

Я поставил полный стакан виски перед этой бедной рукой; она замешкалась, потом схватила его.

На минуту воцарилась тишина, потом что-то звонкое упало на улице, но я не знал, стакан это или нож.

Рука вновь появилась, но уже без ножа и, казалось, она что-то ищет…

Багровый огонь осветил мою руку, неподвижно лежавшую на столе.

Я понял.

Я схватил бедную руку, пришедшую из ночи, и крепко пожал ее.

Когда она исчезла, несмотря на ветер и дождь, я услышал на улице чей-то плач.

Последний глоток

— Хильдесхайм!

— Бобби Моос?..

— Якорные тросы порваны. Какая же у нас скорость!.. Всюду так черно, как в душе ростовщика… Какая погода, бой! Никогда не видел ничего подобного. Эй, там! Там!

Банг! Бинг! Трах! Трах-бинг!

— Черт подери, что это?

— Вода, ветер… Наше корыто набирает воду!

— Смотри, белая линия прямо по курсу посреди неба.

— Это — море, Бобби…

— Море! Но тогда…

— Нам п… Скурвились, как сказали бы приличные люди. — Я прыгну за борт… Буду плыть…

— Умрешь через полчаса.

— Хильдесхайм, значит, мы?..

— Умрем? Конечно, бой… У тебя есть бутылка виски в кармане? Давай… Не разбей. Виски стоит молитвы перед последним прыжком.

— Возьми… Я не вижу твоей руки. Так темно, черным-черно. А, поймал… Держи… Оставь мне…

— Отлично… Прекрасно… То, о чем буду сожалеть, так это о виски.

— Ты думаешь, всё так серьезно…

Бум! Трах! Трах-трах!

— Это волна, Бобби, маленькая… Еще сомневаешься?..

— Я весь вымок… Какой ужас! Чуть-чуть виски, чтобы набраться храбрости…

— Экономь. Судно выдержит еще с полчаса…

— Полчаса! Слушай, Хильдесхайм, дружище, не смейся… я хотел бы… помолиться.

— Хорошо!

Бум! Бум! Бум!

— Какой ураган, Матерь Божия!.. Скажи, ты знаешь какую-либо молитву?

— Нет.

— Ну, хоть самую маленькую… Кусочек…

— Послушай… Повторяй: Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.

— Во имя Отца, и Сына и Святого Духа. Этого мало. Подумай, Хильдесхайм. Мне туда не хочется…

— Туда…

— Если Бог есть, то пусть скажет: «Бобби Моос, вот уже тридцать лет ты стараешься не знать меня. Я тебя не приму, наступила твоя очередь…»

— Возможно, Бобби, я не знаю больше ни одной молитвы. Таким бедолагам, как мы, молитвы не нужны. Наша нищета искупает все наши прегрешения.

— Ты так думаешь, Хильдесхайм?

— Я думаю, что будет достаточно вежливо сказать доброму боженьке: «Ваше Святейшество, это я — Бобби Моос. Я всегда был бедняком. И даже не помню своих родителей, братьев, сестер, а если они были, то били меня и презирали… Женщины не хотели меня, потому что я уродлив…»

Не гордись этим. Добрый боженька увидит, что ты косоглаз, что у тебя гнилые зубы, а нос перекошен.

Тогда ты скажешь: «Я никогда не ел досыта, а жестокий закон людей каждый раз наказывал меня, когда я хотел поесть досыта. Я люблю виски. Я никогда не мог выпить его столько, сколько хотел».

— Это правда. Об этом стоит сказать.

— Ты скажешь: «Когда завтра или на следующей неделе меня найдут на пляже Саутхенда или Ширнесса в куче водорослей рядом с дохлыми крабами, измазанным желтой грязью, то бросят в общую могилу на самом краю кладбища. Никогда ни один плачущий малыш не положит на мою могилу ни цветов, ни веточки, никто обо мне не вспомнит, не прольет слезы и не пожалеет. Это жестоко, Ваше Святейшество».

— Хильдесхайм, мы будем жалкими мертвецами. Никто о нас не вспомнит.

— Это мы и скажем Богу.

— Но тогда…

— Ты думаешь, я знаю больше? Я думаю, поскольку он очень справедлив, то скажет: «Ладно. Никакая мамаша не нянчила Бобби Мооса, он не избалован нежностью…» И Мать Бога сама улыбнется тебе и скажет, что у нее безбрежное сердце, и в нем на всех хватит милосердия и любви.

— Невозможно, я уродлив.

— Ты перестанешь быть уродом. И Бог скажет: «Бобби Моос, ты всегда голодал… Здесь ты будешь сыт всегда!» И тебе тут же устроят богатый пир. И там будет невидимый оркестр, как в Савое.

— Правда?

— Я так думаю. А потом, я где-то читал об этом…

— А меня волнует мысль о виски. Там его не будет.

— Откуда ты знаешь? Если всё по справедливости там оно будет. Да, ты его получишь.

— Хильдесхайм, старина, ты подбодрил меня. На, возьми бутылку и осуши ее.

— Нет, а ты?

— Спасибо… Я выпью там…

— Бобби, ты будешь спасен, я верю в это!

Бум! Бум! Трах!

— Хильдесхайм!

— Бобби?..

— Волны… ветер… Снесло мачту… рубка… Мы…

— Бобби, я…

Бум.

— Во имя Отца, и Сына, и…

Обезьяна

Когда коллекционер Жорж Тессье распаковал свое приобретение, то поразился, что не испытывает удовольствия, которое ощущал, когда вырвал вещицу у антиквара буквально на вес золота.

Он обнаружил статуэтку тонкой резьбы из старой слоновой кости, изображавшую Ханумана, индийского бога-обезьяну, среди бесчисленных предметов, заполнявших заднюю комнату лавочки, которую держал небогатый торговец старой мебелью и редкостями.

Джордж вспомнил грязную чипсайдскую улочку, пыльную лавчонку, забитую вшивым старьем — драными матрасами, горбатыми кроватями, безрукими и безногими садовыми статуями, добела отмытыми дождями.

Вспомнил сумрак лондонского дня, едва просачивающегося сквозь пыльные стекла, вновь услышал голос торговца, который жаловался на дороговизну газа, убирая крохотный рыжий огонек до размеров язычка свечи. И вдруг Тессье заметил между зеленым будильником и разбитой кружкой крохотное экзотическое чудо.

— Покупаю, — коротко сказал он.

В задней комнате было темно, но лицо маленького антиквара светилось в полумраке ярко-бледным пятном.

— Это… это стоит дорого, очень дорого… — заикаясь, пролепетал торговец.

— Ну и что!.. Сколько?

— Вообще-то говоря… это не продается.

— Как так!.. За десять фунтов?

— Нет!

— Двадцать, тридцать, пятьдесят фунтов!.. Ну, как…

— Пятьдесят фунтов!

Человечек задыхался от переживаний.

— Сто фунтов… Согласны?

Торговец не ответил. Джордж видел, что лоб антиквара покрылся бисеринками пота.

И вдруг у Тессье возникла идея. У него при себе была большая сумма золотом; он извлек из кармана столбик монет.

— Заплачу вам золотом. Золотом, вам ясно?

Соверены хищно блестели во мраке.

Джордж нащупал чувствительную струну; старик схватил золото с такой поспешностью, что оцарапал руку покупателя.

— Ради бога, теперь берите! — задыхаясь, выпалил он.

Обрадованный Тессье завернул ценное приобретение и вышел; но едва переступил порог магазинчика, ему на плечо легла рука маленького антиквара — у него были безумные глаза, а зубы щелкали, как кастаньеты.

— Отдайте! — выкрикнул он. — Я не продаю…

— Хорошо… Верните золото, — ответил Джордж.

Старик застонал.

— Вы правы… Нет, я ничего не говорил. Владейте ею…

Тессье двинулся прочь.

— Отлично… Прощайте!

Но странный торговец вновь догнал его.

— Должен вас предупредить… Она может принести несчастье… — Джордж вспомнил, какой ужас исказил морщинистое личико. — И обещайте мне…

Тессье пошел быстрее.

— Обещайте мне… никогда не обращаться с ней дурно!..

Воздух вокруг них вдруг стал плотным; огни фонарей расплылись и пожелтели; на Лондон с удивительной быстротой наполз смог.

Джордж решил, что в тумане легче избавиться от назойливого торговца. Пять или шесть секунд бега отделили его от антиквара.

Еще несколько минут до него доносился умоляющий голос, пробивавшийся сквозь влажную вату тумана, потом он затерялся в шуме громадного людского улья.

И теперь, в спокойной величественной обстановке Астории, Джордж показался себе смешным.

Сто фунтов за столь жалкую безделушку!

Глупая трата на дешевую подделку, скорее всего изготовленную в Германии!

Он воспылал презрением к крохотному предмету искусства, отыскав в нем дефекты и бесчисленные недостатки.

В конце концов, горько усмехнувшись, решил, что предмет не имел никакой ценности, а антиквар отлично сыграл свою роль, оставив покупателя в дураках.

Его вдруг охватил гнев, он резким ударом отшвырнул статуэтку.

Она упала к его ногам, ей не дал разбиться толстый шерстяной ковер. Лицо бога-обезьяны по-прежнему хранило извечно ироничную улыбку.

— Он издевается надо мной! — усмехнулся Джордж и плюнул на фигурку.

Он не узнавал себя. Откуда вдруг такой гнев? Трата в сто фунтов? Пустяки! Разве он не был сказочно богат? Его обманули? Что за дело! Такое случалось не впервой! Разве не оставил он в руках мошенника пятьдесят тысяч франков, когда покупал подлинного Рембрандта? Злился ли он тогда так, как сейчас?

Он рассуждал, вооружившись здоровой логикой, глядя через окно, как над Сити плывут желто-серые клочья тумана.

Но, обернувшись и увидев послушно лежащую на ковре статуэтку, заскрипел зубами.

— Вот тебе! — вскричал он, с яростью запустив предметом в стену.

Фигурка не выдержала и рассыпалась на тысячу кусков со странным стонущим звуком.

Тессье показалось, что кто-то рядом с ним засмеялся.

Он обернулся, но никого в номере не увидел. Все было спокойно, и лампы в хрустальных богемских тюльпанах бесконечно отражались в глубине зеркал.

Спал ли он?

Конечно… Но почему он выпрыгнул из уютного кресла, в котором уснул?

Он поднес руку к щеке; она болезненно горела, а в ушах еще стоял звон пощечины.

Ну конечно — его с силой ударили по лицу. Это его и разбудило.

В ярости и беспокойстве он обшарил номер.

Ничего подозрительного; в запертой двери торчал ключ, а окна были закрыты на шпингалет.

Что такое?..

Что-то отвратительное и липкое ударило его в лоб… Никаких сомнений — ему плюнули в лицо!

Он испугался, увидев себя в зеркале — ужас, подмеченный на лице торговца редкостями, исказил его собственные черты. Глаза навыкате, губы искривлены.

Он хотел крикнуть, но из сухой глотки вырвались только хрипы.

Разум его пошатнулся; мышцы одеревенели.

Он снова проснулся, — но какой странной кажется ему комната.

Боже! Он видит все сверху, ибо сидит на шкафу.

Одним прыжком соскакивает вниз — его гибкости и ловкости позавидовал бы любой спортсмен.

Но что это за кисть… покрытая шерстью кисть, вцепившаяся в спинку стула?

Боже! Эту кисть продолжает предплечье, предплечье, покрытое длинным рыжеватым ворсом.

Он хочет крикнуть… Что за рев вырывается из его глотки вместо прекрасного тенора, которым он так гордился и которому обязан многими победами у женщин?

Он начинает понимать. Пытается спрятать лицо в ладонях и чувствует, что оно уродливо и покрыто шершавой кожей.

Он не желает видеть, но зеркала повсюду — в них отражается гигантская обезьяна с горящими глазами.

Он бросается на дверь… Он не знал, что так силен — створки разлетаются в щепки…

Он выпрыгивает в коридор — от него убегают перепуганные горничные и грумы.

Что за сила бросает его на одну из них?

Несчастная падает, глаза ее закатились, в уголках губ кровь…

Боже! Как легко душить эти слабые человеческие существа!

Вдруг невероятная боль пронзает его плоть, раздаются выстрелы.

Он понимает — стреляют в него.

И снова кричит, пытаясь объяснить:

— Не причиняйте мне боли. Я — Джордж Тессье. Это — ошибка, колдовство, дьявольщина; я человек, как и вы!

Увы, коридоры наполняет лишь его ужасающий рев.

Выстрелы звучат все чаще; из каждой ниши вылетают стрелы огня.

Он чувствует во всем теле безжалостные укусы пуль, и с отчаянным ревом, рыданием бессилия, падает… чтобы умереть.

Окно с уродцами

Вы, наверняка, хотите услышать рассказ о моем соседе Хаансе? Мерзкий колдун. Десятки, сотни раз я обращался к городским властям, но никто не выслушал меня… Лет десять тому назад в нашем переулке нашли труп одного толстяка… У него случился сердечный приступ… Что вы сказали?.. Разрыв аневризмы? Правильно! Все так и говорили, но я-то ведь знаю подлинную причину — его смертельно напугал Хаанс.

А почему жена Крама, местного кузнеца, родила настоящего монстра — младенца с громадной головой и черными толстыми губами, как у ульмского дога? Да потому, что она смотрела на окошко Хаанса! На то самое окошко, в котором он торчал целыми днями и совершал свои дьявольские превращения.

Добрых пятнадцать лет я прожил в тупике Пи Гриеш, и он всегда выглядел унылым, словно в нем беспрестанно молотил дождь. Целыми днями по тупику слонялись пугливые псы и коты в поисках подруг и гнилых костей. А напротив окон моей комнаты стоял давно запустелый дом.

Но однажды двери этого старого особняка распахнулись, скрипя своими петлями, с окон стерли пыль, а грузчики внесли в дом мебель и посуду.

Так со мной по соседству поселился Хаанс.

Первое время он не показывался, а плотные шторы на окнах не позволяли рассмотреть, что творилось внутри дома. Ах! И почему только эти шторы не остались задернутыми навечно!?

Однажды утром я увидел, как одна штора в окне медленно поднялась. Я подошел, чтобы пожелать соседу доброго утра и закричал от ужаса.

У моего соседа не было головы!

А руки продолжали спокойно тянуть шнур!

Минуту спустя в нескольких дюймах от его шеи я заметил бесформенный кусок плоти, вскоре превратившийся в голову. И эта висящая в воздухе голова поздоровалась со мной… Глаза ее в упор смотрели на меня…

После этого я заболел. А Хаанс, проклятое чудовище, осмелился навестить меня! Он был очень мил и принес мандарины. Он сказал, что так поступают добрые соседи. Он побыл у моей постели целых полчаса, и мне постоянно казалось, что его голова вот-вот отскочит от тела. Но ничего не произошло. Тогда я собрал всё свое мужество и спросил, почему он занимается столь мерзким колдовством. Он как-то странно глянул на меня и ушел, не сказав ни слова. Но я расслышал, как она сказал экономке слова «жар» и «бредит».

Некоторое время спустя он пришел снова, но я отказался принять его, сославшись на обострение болезни. Он приходил еще три раза, и три раза под разными предлогами отказывался принимать его. Больше он не заходил, а позднее относился ко мне с заметным холодком.

Однажды, подняв глаза к его окну, я увидел отвратительно, гримасничающее лицо, лицо Хаанса, но со страшно искаженными чертами — на голове торчали шишки, а громадные выпученные глаза наезжали на щеки!

Долгое время я не осмеливался глядеть на страшное окно. А когда решился на это, сквозь стекло за мной наблюдало уже другое чудовищное лицо.

Однажды его руки отделились от тела и стали хватать пустоту. В другой раз его тело разделилось надвое, а как-то он даже превратился в шар с длинными змеящимися руками.

Однажды в переулке раздался крик. Старуха, которая вела хозяйство Хаанса, стучалась в дверь с воплем:

— Он умер, он умер!

Сколько мужества мне понадобилось, чтобы переступить порог колдовского дома. Я ожидал увидеть на лице покойного ужасные гримасы смерти.

Ничего подобного. Хаанс лежал на своей постели, лицо его было безмятежным, как мрамор. Я оглядел его комнату с нескрываемым любопытством. Удивительно дело, но она совсем не походила на логово мерзкого колдуна: никаких черепов, никаких чучел ночных птиц, нигде не было перегонного куба, отсутствовали охапки целебных трав. И вдруг я вскрикнул от ужаса — я бросил взгляд на фасад своего дома. Он был перекошен, словно от боли! Окна, карнизы и кирпичи искривились и переплелись между собой.

А потом, мсье… потом… Ах! Как я смеялся! Я хохотал и не мог остановиться… Мне смешно до сих пор.

Я понял…

Вам, конечно, знакомы странные оптические искажения, вызываемые дефектами оконного стекла? Это был тот самый случай, но многократно умноженный!

С тех пор всё сделанное из стекла вызывает во мне необоримый ужас. Поэтому меня и поместили сюда. Вы думаете, это сумасшедший дом? Ну что вы! Это дом без стекол. У вас есть очки? Никогда не носите их! Иначе ваши глаза наполнят мою душу ужасом. Скажите… Может, вы хотите прочесть мой труд о необходимости уничтожения стекла? Это — шедевр…

Двадцать минут первого ночи

— Который час, Мириам?

— Сейчас пробьет полночь, хозяин.

— Ах! Всё мое тело колотит от холода. Только жарко глазам, сон разжигает в них красный огонь, но я не пойду в постель.

— Хозяин, отправляйтесь в кровать. Пламя в очаге погасло шесть часов назад, а свеча в железном подсвечнике почти догорела.

— Она еще протянет двадцать минут, только двадцать минут, а если погаснет раньше, будем ждать в темноте. Что это?

— Ветер, хозяин… и ледяной дождь… и снежные вихри, несущиеся по улице.

— Мириам, у меня старые глаза, я едва различаю твои руки, лежащие на столе. Твои руки в свете свечи похожи на желтых пауков, а ведь это прекрасные руки еврейки. Они никогда не отпускают того, что в них попадает!.. Что это за шум?

— На башне пробило полночь, хозяин, но снег заглушает голос колокола.

— Хорошо, хорошо… Еще двадцать минут, и мы отправимся спать… Дай мне векселя, чей срок истекает завтра, Мириам. Я согреюсь, глядя на цифры и подписи.

Мириам, завтра у нас 15 ноября, 15… вот уже год прошел, как этот безумец Гильмахер покончил с собой…

— И вот уже год, хозяин, как мы не ложимся спать, пока не настанут эти проклятые двадцать минут первого…

— Что ты хочешь, моя старушка Мириам, я не могу уснуть, пока не услышу смех этих ходиков. Я пытался, но это сильнее меня. Мне приходится вставать, что-то поднимает меня с постели, и сам не знаю как, я оказываюсь перед ходиками и жду ту минуту, когда они начинают смеяться.

— Хозяин, я боюсь этой адской машины.

— И всё же остаешься рядом со мной, Мириам, потому что ты предана своему старому хозяину… А меня, напротив, этот смех развлекает. Я думаю, что с трудом мог бы обходиться без шедевра этого чокнутого часовщика, безумца-изобретателя Гильмахера!

— А ведь американец предлагал вам за них десять тысяч долларов!

— Десять тысяч долларов! Мириам, сердце мое кровоточит… Десять тысяч долларов! Он бы заплатил вдвое больше, если бы я захотел… но я не могу. Если я больше не услышу этого смеха. Нет, я не смогу обойтись без этого смеха.

— В этой железке проклятая душа Гильмахера.

— Не буду отрицать, что он положил всю свою жизнь на создание этого чуда.

Он был очень беден, и я дал ему денег. Он мне всегда возвращал долги со всеми процентами. Надо отдать ему должное… Он мечтал наделить жизнью бронзу и железо… И ему это удалось… Я видел, как медленно рождались эти фантастические часы… В час мать с малышом на руках выходила из ниши, и младенец плакал… В два часа ребенок играл в свои игрушки… В три часа он склонялся над своими учебниками… Так час за часом он проживал всю свою жизнь до полуночи… Тогда с ужасающим громом открывалась большая ниша на фронтоне, и из нее наполовину высовывался скелет и протягивал свою чудовищную руку, чтобы удавить ребенка, который с каждым часом взрослел и превращался в старика… Мириам, что это мелькает на стене напротив меня?

— Хозяин, это колышется догорающее пламя свечи.

— Хорошо, хорошо, всё это только тени. Мириам, тени надо любить. Они ничего не делают и ничего не стоят. Темноту надо любить, Мириам, ибо она не ест, не кричит, не светится…

О чем я говорил? Ах, да!.. История этих часов. Я просто влюбился в этот странный шедевр, Мириам. Я просил Гильмахера продать мне часы по дружеской цене. Да что об этом говорить? О, Авраам! Я никогда не видел столь свирепого лица, чем у этого безумца, в ответ на мое робкое предложение.

И тогда мне в голову пришла мысль, одна из лучших мыслей, что посылает нам Господь: я одолжил ему денег, много денег, и он не смог их мне отдать.

— И тогда вы добились конфискации этой механики, хозяин.

— Именно так, Мириам! Это был честный и справедливый суд, и это чудо стало моим.

— Ваше право, хозяин.

— Клянусь Ветхим Заветом, именно так, Мириам, но Гильмахер не был честным, поскольку его механика была несовершенной.

— Это пустяк, хозяин.

— Конечно, часы показывали приливы и отливы, времена года, святые праздники, исполняли красивые псалмы. Лунные затмения они отмечали странными огнями, которые зажигались и гасли неведомо каким чудом. Но никогда полночь и смертельный жест скелета не приходились на точный час.

— Это так, мой хозяин. Полночь они отбивают с опозданием на двадцать минут.

— Гильмахер странно скривился, когда я сказал ему, что его долг — отрегулировать часы. Он мне наговорил кучу неприятных слов.

— Двадцать минут первого ночи! — воскликнул он. — Двадцать минут первого ночи! Невозможно что-либо изменить! Этот час единственный в своем роде! Двадцать минут первого ночи!

— Хозяин, так говорят несчастные, которые продали душу Князю Тьмы! Быть может, Гильмахер подписал договор с ним в двадцать минут первого ночи?

— Глупости, Мириам, ерунда и трепотня.

Правда, одна вещь очень странная. Гильмахер умер год назад точно в двадцать минут первого ночи! Было ли это самоубийством?

— Нет, хозяин. Он сидел среди своих родных, потом вдруг встал с криком: «Час настал!», расхохотался и рухнул мертвым. Было двадцать минут первого ночи!

— Странная вещь, Мириам. С этого дня часы идут верно, но ни одно из механических чудес не случается. Только в двадцать минут первого ночи они начинают смеяться!

— Последняя шутка Гильмахера.

— По мне, мрачный фарс, который он мне устроил. Он отрегулировал свою таинственную машину, чтобы привычная механическая игра прекратилась, заменив ее отвратительным смехом в тот точный час, когда он покончил с собой.

— Хозяин, свеча вот-вот погаснет.

— Забудь, Мириам… Уже почти двадцать минут первого ночи. Скоро отправимся спать… Часы уже высотой с человека, а в ширину словно шкаф и занимают всю стену… О, что это такое?..

— Свеча погасла, хозяин.

— Действительно. Какая темная ночь, Мириам! И этот шум, эта буря?

— Да, снежная метель…

— Нет, это не…

— Я хорошо слышу, хозяин: сквозь рев бури слышится вой собаки.

— Да, всех собак надо поубивать.

— Хозяин, собаки видят души мертвых, которых уносит буря.

— Глупости! Болтовня! Мириам, слышишь…

— Час настал, хозяин. Сейчас двадцать минут первого… Часы начнут смеяться… Как темно… темно…

— Мириам, это не тот шум… Господи, удары о железную нишу… Фронтон открывается…

— Хозяин, это скелет… Я вспоминаю эти удары… Мне страшно!

— Страшно? Ну, нет! Механика больше не смеется. Нам возвращена игра живых кукол! Старик Гильмахер приготовил мне сюрприз. Мое сердце радуется, Мириам!

— Какой ужасный стук, хозяин…

— Это шестеренки… Железо, сталь… Как темно, но я хочу руками пощупать возвратившееся чудо!

— Хозяин, не подходите!..

— Дура! Я чувствую… Ниша открылась, оттуда показывается рука… На помощь!.. Мириам!.. Она меня душит, эта железная рука!.. Обе руки!.. Она меня душит, эта железная рука!.. Две руки!.. Скелет!.. Демон… Я умираю!.. На помощь!.. На по…

Белый зверь

Наверное, пришел черед поведать сокровенное. Тамарин, стоящий десять или двенадцать миллионов, молча слушал рассказы о тысяче и одном приключении, истинном или вымышленном, которыми делятся в час отдыха за сигарой и выпивкой.

Он вдруг заговорил хрипловатым голосом, и речь его перебивалась глубоким грудным кашлем, словно ему было трудно рассказывать нам свою историю.

— Вы думаете, что я заработал свое состояние на приисках Клондайка?

Конечно, я жил в этом белом аду среди снегов Крайнего Севера. В Доусоне я в драке получил удар ножом. Я видел смерть своих компаньонов во время яростного снежного урагана на перевале Чилкут. Я едва не погиб во время ледохода на Юконе. Я ощутил великое белое безмолвие, я видел в тумане призрачных карибу.

Я даже нашел там золото, которое оставил в руках танцовщиц, держателей баров и игроков.

Но свое состояние я сделал здесь, по соседству, где-то в районе Арденн…

* * *

Из своих путешествий я вынес стойкое отвращение к городам. И когда на четвертой странице одной провинциальной газетенки прочел объявление, что посреди лесных угодий продается маленькое поместье, я не стал откладывать дело в долгий ящик и тут же приехал на место.

У меня было немного денег — очень мало! — но с помощью дьявольской операции по страхованию жизни и сдачи в залог подписных акций, я стал владельцем отвратительной маленькой фермы с домом из серого камня, который стоял посреди леса, и двух гектаров заросшей кустарником земли, прилегавшей к огромной скале, покрытой лишайником. У ее подножия бил чистый источник ледяной воды.

Хотя цена была до смешного низкой, нотариус, человек честный, предупредил меня, что сделку удачной не назовешь, поскольку поместье не принесет ни гроша дохода.

Я всё же приобрел ферму, и, когда я поставил подпись в самом низу документа, сутяга пожал плечами, произнеся лапидарные слова Понтия Пилата.

Но я не был несчастлив. Мощный голос ветра в ветвях деревьев, невидимый бег мелких животных в кустарнике, капель клепсидры моего источника — всё это создавало вокруг меня напряженную жизнь в одиночестве, которая наделяет смелых мужеством, а они, в свою очередь, расплачиваются собственным существованием.

Я питался превосходным голубиным рагу с темными боровиками. В дни пира варил по таинственным древним индейским рецептам великолепных форелей, которых ловил в бурных горных потоках в тени громадных скал.

Если приходилось голодать, я пробовал тощее и горькое мясо соек и пил питательный бульон из ворон.

Летом я работал проводником для туристов. У меня всегда был тайный уголок, нечто «невиданное» — панорама темного ущелья — для показа самым щедрым. Этим я оплачивал патроны, табак и стаканчик рома.

Однажды, беспросветным зимним вечером, при сильном порывистом ветре с верхних ветвей соседних деревьев донесся стон.

— Филин дубовой рощи указывает мне на голубя, — пробормотал я.

А утром действительно обнаружил рядом с домом окровавленные перья голубя.

Расстроенный вторжением в свои скудные запасы еды, я решил при первой же возможности убить хищника, который обосновался на вершине большой скалы.

На следующую ночь в кустарнике послышался ужасный вой, завершившийся протяжным стоном.

Мой пес Сноу, огромный лабрадор, сопровождавший меня во всех моих бродяжничествах по Крайнему Северу, с которым мне никак не хотелось расставаться, яростно залаял, но не желал выходить наружу, что меня весьма удивило.

Ранним утром я нашел труп филина — его разодранные останки валялись в кустарнике.

— Сноу, — спросил я, — что за проклятый зверь любит пожирать вонючее мясо горного филина?

Но Сноу очень странно повел себя. Его поведение заинтриговало меня: он подбежал к скале, обнюхал ее, жалобно взвыл и вернулся ко мне, поджав хвост и уши.

Сноу, который на моих глазах загрыз волка на Аляске, Сноу, который в горах дразнил гризли, Сноу испытывал страх!

Порывистый ветер не покидал леса несколько дней, но в один из вечеров мое сердце наполнилось радостью. Ветви деревьев ломались, как сухой хворост, березы потрескивали от ветра. Вдали ревел перепуганный олень.

Я точил топор, сидя у огня очага, когда Сноу издал ужасающий вой и спрятался у меня в ногах, не опасаясь порезаться об острое лезвие.

Я поднял глаза и, думаю, также закричал от ужаса.

В темной рамке окна появилась исчадие ада.

Почти человечья голова, уродливая и абсолютно белая морда трехсотлетнего старика, огромные глаза никталопа светились зеленым огнем, мерцавшим в отсветах очага.

Рот с устрашающими черными клыками был открыт в беззвучном хохоте.

Видение исчезло в треске ломающихся веток, но я успел узнать чудище.

— Сноу, — воскликнул я, — это — Зверь. Белый Зверь!

* * *

Белый Зверь! Таинственное чудище неизведанных далей края белого безмолвия.

Индейцы ситки говорят о нем шепотом, прячась в своих юртах из оленьих шкур.

Эскимосы, живущие на самом Крайнем Севере, при упоминании его имени приобретают землистый цвет обычно бесстрастного лица, прячась в иглу с толстыми стенами из снега и льда.

Мужественные шахтеры в поисках кварца или самородков золота, которые спустились в мрачные бездны с бушующими на дне бурными потоками, никогда не возвращались из своих походов.

Иногда другие исследователи натыкались на их тела с разодранными глотками. Это Зверь, Белый Зверь убил их, — неведомое чудовище, которое Провидение в непонятных целях, быть может, поставило на охрану подземных сокровищ.

Один немецкий профессор, смешной человечек в рединготе и очках, который не искал желтый металл, удовлетворяясь жалкими булыжниками, не имевшими никакой ценности, да бесполезными растениями, рассказал нам однажды о странных бледных существах с кошачьими глазами или совершенно слепых, живущих в глубинах земли, куда не доходит ни солнечный свет, ни тепло. Как-то у входа в пещеру нашли кирку и бинокль профессора, но самого его нигде не обнаружили.

Но что это дьявольское отродье делает здесь, в тысячах километрах от ледяных пустынь Аляски?

* * *

Я начал свои поиски среди скал и вскоре обнаружил узкую трещину в рост человека, которую ранее никогда не видел.

Из трещины шел холодный пещерный воздух, и я решил обследовать ее.

Я заполнил маслом фонарь и проскользнул в отверстие.

Трещина была глубокой, и я долго шел по узкому коридору, который постепенно расширялся и превратился в довольно обширную пещеру с тусклыми черными стенами.

Уже некоторое время до меня доносился неясный шум. Мне казалось, что я различаю бурлящий рев потока.

Почва — тонкий песок — шла под резким уклоном. Вдруг передо мной открылась бездна. Я наклонился, выставив перед собой фонарь, но жалкая желтая звездочка светила не дальше двадцати шагов в непроглядной тьме провала.

Ледяная сырость порывами поднималась наверх: быстрый поток, подземная река, укрытая вечной ночью, ревела на невероятной глубине.

Я скатил в пропасть большой камень и стал ждать. Прошли долгие секунды, пока я услышал далекое, едва различимое бульканье.

Грубый подсчет скорости падения камня и скорости звука определил глубину более чем в тысячу футов.

Я отступил от края бездны, ощутив головокружение, и вдруг мои глаза различили какое-то сияние.

Я, наверное, зашатался и закричал.

Это было золото!

Самородок миндалевидной формы, но такой громадный!

В шероховатой скале зажглись и другие желтые огоньки. Я бросился вперед… Мои пальцы кровоточили, а я выцарапывал самородки, едва утопавшие в коричневатом панцире стены.

Когда я выбрался на солнечный свет, то был обладателем двадцати двух самородков общим весом в два фунта.

* * *

Я приступил к лихорадочным поискам. Кирка вскрывала карман за карманом, и каждый был более или менее богат самородками.

В некоторые дни я добывал до пятидесяти фунтов желтого металла!

Это случилось, похоже, на двадцать восьмой день после моего открытия. Меня поразил отвратительный запах в коридоре. Он был так тошнотворен, что меня едва не вырвало. И внезапно я очутился перед Зверем.

Он отвратительно скалился, его морда была в паре футов от моего лица.

Я не мог сделать ни малейшего движения — он бросился на меня.

Прикосновение было чудовищным, неописуемым.

Представьте себе скользкий, мягкий труп непонятной консистенции, более холодный, чем бездна, который обхватил вас, словно боа-констриктор.

Почему я вспомнил в этот смертельный час о жалком трупе, найденном в долине по соседству и перевалом Чилкут?

Да! Стоило о нем вспомнить: вонь, ужасающая вонь разложившихся тканей! Эту вонь распространял вокруг себя Зверь. Вонь проникала в мои легкие, душила меня, убивала меня.

Чудовище двигалось неловко, и я понял, что свет моего фонаря, закрепленного на скале, слепил его.

Я нанес ему несколько ударов киркой, острие которого едва пробивало резиноподобную плоть.

Я вдруг отчаянно вскрикнул: свет фонаря удалялся, словно чья-то адская рука быстро уносила его прочь.

Я ощутил, что быстро качусь по склону в объятиях чудовища, которое с каждой секундой брало верх в этом мраке.

Из глубины ночи до меня донесся рев потока.

А я катился и катился вниз!

Сколько метров отделяли меня от фатального падения? Двадцать, десять, один?

Я собрался с последними силами, молясь Богу.

Мне казалось, что мои мышцы рвутся, но я вырвался из ужасающей хватки.

Вокруг меня царила полная ночь. Зверь меня видел, а я его нет.

Боже правый! Нет, я увидел его, ибо передо мной зажглись два ужасающих огня — глаза демона бездны!

К счастью, я не выронил кирку. Я собрался с силами и нанес сильнейший удар между двумя зелеными огнями.

Разнесся невероятный крик боли, почти человеческий стон, голос тоски, который умолял, умолял на неизвестном языке, жалоба раненой женщины, которая достигла моего сердца, которая разжалобила меня.

Рыдания, почти музыкальный голос, непонятный язык, в плаче слышалось что-то нежное, быть может, обещания…

Было ли это новым, последним оружием этого адского чудовища?

Огненные глаза еще сияли, но глуше, в них проскальзывали чудесные фиолетовые и золотые огоньки… Я стиснул зубы и нанес новый удар.

Глаза погасли, жалкий стон удалился, наступила тишина, затем в темной дали раздалось бульканье.

Я был в паре метров от бездны.

* * *

Когда я очнулся, Сноу лизал мои щеки.

Как я выбрался из пещеры? Не знаю.

Бледный луч зимнего солнца щекотал мои глаза.

О, как была прекрасна жизнь, меня переполняла радость!

Я собрал богатую жатву золота и решил больше не возвращаться в «шахту» — не стоит искушать существ подземной ночи.

Несколько зарядов динамита навечно закрыли загадочную трещину в скале, отрезав раз и навсегда доступ к погребенным богатствам, но одновременно — закрывая выход в мир солнца чудовищам мрака.

Кладбищенский сторож

Причина, по которой я стал кладбищенским сторожем Сент-Гиттона, господин следователь? Боже, она проста — голод и холод.

Представьте себе человека, одетого в летний костюм, который отшагал шестьдесят километров, разделяющих два города. В одном ему отказали в работе и помощи, а другой — стал его последней надеждой. Представьте себе существо, питающееся пахнущими гнилью морковками и кислыми твердыми яблоками, забытыми на траве пустынного сада; представьте себе человека, мокнущего под октябрьским дождем, гнущегося под яростными порывами северного ветра, и вы поймете, кем я был в момент, когда вошел в пригород вашего мрачного городка.

Я постучался в первый же дом. Он оказался постоялым двором «Две Ивы», где участливый хозяин напоил меня горячим кофе, дал хлеба и селедки, и где он же, выслушав рассказ о моих бедах, сообщил, что недавно покинул свое место сторож кладбища Сент-Гиттон и что там ищут нового сторожа.

Почему я должен бояться мертвых? Страдать меня заставили живые. Могут ли мертвые быть более жестокими?

Стоит ли скрывать от вас, что испытал радость, когда меня тут же взяли на работу два оставшихся сторожа, которые полностью распоряжались кладбищем и всеми делами, связанными с ним?

Конечно, я был счастлив — меня сразу же тепло одели и накормили. Ах, какой был обед! Толстые ломти кровавого мяса, плавающий в жиру паштет, жареная в сале золотистая картошка.

Теперь несколько слов о кладбище Сент-Гиттон — просторное место последнего успокоения, где не хоронят уже двадцать лет. Могильные плиты на нем выщерблены, а надписи съедены лишайником и дождями. Некоторые памятники просто-напросто развалились. Другие ушли под землю из-за осыпей — торчит лишь несколько сантиметров серого камня. Дорожки заполонили кустарники, а лужайки превратились в джунгли.

Муниципалитет, отчаянно нуждающийся в деньгах и хоронящий теперь своих покойников на огромном Западном кладбище, собирался преобразовать старый некрополь в промышленную зону.

Но владельцы фабрик не захотели размещать там свои производства, поскольку были не менее суеверными, чем жители пригорода, которые по вечерам, собравшись у своих печурок и слушая стоны ветра в ивах кладбища Сент-Гиттон, рассказывают ужасные истории про оживших мертвецов.

Восемь лет назад все изменилось.

Незадолго до смерти богатейшая герцогиня Ополченская — то ли болгарская, то ли русская знатная дама — предложила городу выкупить старое кладбище за фантастическую сумму при условии, что ее там похоронят и что она будет последней покойницей на нем.

Она добавила, что кладбище будет денно и нощно охраняться тремя сторожами, материальное содержание которых оговорено завещанием. Двух сторожей она назначила сама, а третьего следовало нанять. Повторяю, город был беден — он с радостью согласился на предложение.

Тут же бригада рабочих принялась возводить в отдаленном уголке кладбища огромный мавзолей, похожий на дворец, а стены стали выше в три раза и по их верху укрепили железные острия.

Сразу по окончании строительства мавзолей принял останки герцогини. Жители увидели в этом проявление оригинальности — миллионерша велела похоронить себя вместе с драгоценностями и заранее решила обезопасить свое последнее пристанище от грабителей могил.

Со мной же приключилось следующее.

Два сторожа оказали мне радушный прием.

Два громилы с бульдожьими мордами. Однако людьми они оказались славными, поскольку я видел их радость и удовлетворение, когда они наблюдали, с каким аппетитом я ем, ибо только добрые сердца могут радоваться аппетиту отверженных.

Поступив на службу, я дал клятву, что буду строго соблюдать следующие правила:

— Не покидать пределов кладбища в течение всего срока службы — один год.

— Не поддерживать никаких связей с внешним миром и не искать их. Кроме того, мне было категорически запрещено приближаться к мавзолею герцогини.

Величо, который следит за порядком именно в этом уголке кладбища, сказал, что ему предписано стрелять по любому, кто подойдет к могиле.

Говоря это, он небрежно вскинул карабин в сторону стоящего вдалеке тополя, где на ветке прыгала крохотная тень. Грянул выстрел, и красногрудый снегирь рухнул на землю.

Величо стрелял отменно.

Он доказывал это ежедневно, поскольку кладбище кишело кроликами, дикими голубями и даже фазанами, быстро мелькающими в кустах.

Второй сторож, Осип, был единственным, кто имел право покидать кладбище, чтобы закупать съестное. Он же готовил из дичи чудесные блюда. Я вспоминаю о восхитительном студне из птицы, застывшей в золотистом желе. Студень таял во рту, оставляя неповторимый вкус нежнейшего мяса, трюфелей, фисташек, пряностей и жира.

Весь день я проводил за столом и в прогулках по печальному парку, в который уже давно превратилось кладбище.

Я выпросил у Величо карабин, но, будучи посредственным стрелком, поднимал только эхо, которое со стоном прокатывалось меж забытых могил.

Вечером, в небольшой сторожке, мы усаживались у печки, чей слюдяной глаз посверкивал красным светом.

Снаружи выл ветер. Осип и Величо говорили мало.

Их лица были всегда на три четверти повернуты к высокому окну, затянутому ночной тьмой. Они, казалось, все время к чему-то прислушивались, и их толстые собачьи морды выражали тоску.

Почему?

Я посмеивался над суеверием, поселившимся в их простых душах, ощущая себя выше их. Почему они испытывали ужас? Снаружи стояла зимняя ночь, и доносились пронзительные стоны ветра.

Иногда высоко в небе ухали ночные хищники, а когда луна крохотным сверкающим блюдечком замирала в углу верхнего стекла, трещали камни, лопаясь от мороза.

К полуночи Осип готовил нам горячий напиток, который называл «чур» или «скур».

Это было питье почти черного цвета. Оно источало приятные запахи неведомых мне трав. Я пил его с наслаждением; с последним глотком меня охватывала истома; я испытывал неведомое чувство благополучия, мне хотелось смеяться и говорить ради того, чтобы попросить еще одну чашку. Но я уже был не в силах произнести и слова, многоцветное колесо начинало крутиться перед моими глазами, и я едва успевал рухнуть на свою походную кровать, чтобы провалиться в сон.

Нет, я не боюсь проводить ночи на кладбище. Я больше всего опасаюсь скуки, а потому веду дневник, вернее — заношу в тетрадь свои мысли, не ставя даты.

Именно из этой тетради я почерпнул все, что относится к моему удивительному приключению, господин следователь. Мне не хотелось бы заставлять вас выслушивать поэтические описания могильных плит в снежных шапках, соображения о Григе и Вагнере, рассуждения о литературных пристрастиях и философские отступления о страхе и одиночестве.

* * *

Осип и Величо балуют меня! Какие удивительные меню!

Вчера, когда у меня не было аппетита, они, до смешного, разволновались.

Величо осыпал своего компаньона упреками и руганью за то, что тот с небрежностью отнесся к приготовлению пищи.

С тех пор Осип постоянно расспрашивает меня о вкусах и любимых блюдах. Какие славные люди!

При таком режиме питания я должен был бы растолстеть как боров. Но нет. Скажу даже, что иногда себя чувствую совершенно разбитым.

* * *

Вчера я впервые испытал страх. Однако следует признать, что происшествие было всего-навсего неприятным.

В сумерках, когда я выходил из боковой аллеи, тишину разорвал ужасный вопль. Мне показалось, что тут же из дома выскочил и скрылся в густых зарослях Величо.

Когда я вернулся в сторожку, Осип пристально вглядывался в кустарник. Я спросил, что за зов раздался. Он ответил, что кричал кулик. Наутро Величо сообщил, что убил его.

Странная птичка с длинным клювом, похожим на кинжал, и противный голос, несмотря на грациозность!

Я рассмеялся, щупая шелковистый хохолок, но смех мой звучал фальшиво, а чувство тоски полностью не рассеялось, как мне хотелось бы.

* * *

Решительно, здоровье у меня ухудшилось. Хотя я поглощаю пищу, как голодный волк, а Осип буквально превосходит себя в кулинарных чудесах. Но утром непонятное томление держит меня в постели, хотя на плитах пола играет солнце, и доносятся выстрелы карабина Величо и звон кастрюль Осипа.

Глухая боль терзает кожу за левым ухом. Я рассмотрел это место в зеркало — там красноватая припухлость. Маленькая, пустяковая ранка, но как она болит…

Сегодня, когда я бродил в зарослях, преследуя дикого голубя или бекаса, что-то шевельнулось в ветках по соседству; я увидел красавца-фазана с гордо покачивающейся головой на тонкой шее. Оказия была редкой. Я выстрелил. Раненая птица бросилась прочь, волоча перебитое крыло.

Я припустил за ней — отчаянное преследование началось. И вдруг я застыл, забыв о добыче. Я услышал голос. Хриплый и жалобный. Слова произносились на незнакомом языке, звучали они почти умоляюще.

Я оглянулся — позади плотной изгороди кедров и елей темнело здание. Это был мавзолей герцогини.

Я попал на запретную территорию.

Вспомнив о предупреждении Величо, я пошел назад, заметив в последний момент, как он, бледный как смерть, появился из-за кустов. Шапки на нем не было.

Вечером я заметил у него на правой щеке бледную царапину. Мне показалось, что он пытается спрятать ее от меня.

* * *

Скоро полночь, мои компаньоны играют в кости; вдруг сердце мое замирает от ужаса. Рядом с домом закричал кулик.

Боже! Какой ужасный крик!

Словно от ужаса вопит все кладбище Сент-Гиттон.

Величо с кожаным стаканчиком в руке застыл как статуя; Осип глухо вскрикнул и бросился к печке, где разогревался «чур». Он буквально впихнул чашку мне в руки — пальцы его дрожали…

* * *

О! Какая боль! Розовая припухлость увеличилась. В центре кровоточит глубокая ранка.

Боже! Какая боль! Какая боль! Какая боль!

* * *

Вчера я прогуливался вдоль восточной кладбищенской стены. Мрачное место, куда я никогда не забредал.

Мое внимание привлекла высокая изгородь из хмеля — она тянулась от восточной до северной стены, закрывая от постороннего взгляда небольшой участок земли.

Какое странное опасение заставило меня взглянуть на отгороженное место? Изгородь была очень плотной, каждый лист буквально хватал меня за одежду и царапал кожу. Внутри ничего не было, кроме восьми крестов — каждый из них был чуть старше предыдущего; если первый уже сгнил под дождями, восьмой выглядел почти новым…

Там находились довольно свежие могилы…

В эту ночь меня одолевали кошмары, мне казалось, что на грудь давит невероятная тяжесть, а рана ужасно болела.

* * *

Мне страшно!..

Что-то происходит. Почему я не заметил этого раньше?

Осип с Величо не пьют «чура»; утром они забыли на столе три чашки — только в моей был темный осадок, их чашки были чистыми!

Я должен спать!

* * *

Сегодня вечером я не должен спать, я должен видеть; я выпил «чур», лег на походную кровать; я не хочу спать, не хочу, собираю всю силу воли. Ох, как трудно бороться с тяжелым сном!

Осип и Величо глядят на меня. Им кажется, что я сплю. Я смогу сопротивляться еще минуту, еще секунду…

О, ужас! За окном кричит кулик.

Произошло что-то ужасное и отвратительное!.. К стеклу приклеилось адское лицо… Ужасные остекленевшие глаза, глаза трупа, белоснежные волосы, торчащие как пики, и гигантский рот с черными зубами, огненно-красные губы, словно по ним стекает кровь. Затем в моей голове начинает крутиться огненное колесо — на меня обрушиваются сон и кошмары.

* * *

Я пью «чур», и пью его каждый вечер. Они охраняют меня словно тигры. Я чувствую, что каждую ночь происходит нечто ужасное.

Что? Не знаю, я уже не могу думать, я могу только страдать…

Какая таинственная сила погнала меня снова к восьми крестам?

Когда я собирался удалиться, глаза мои остановились на обломке дерева, торчащего из-под земли рядом с восьмым крестом. Я машинально извлек его. Это была досточка с несколькими коряво написанными словами.

Надпись весьма пострадала, но я смог ее прочесть.

Друг, если не сможешь удрать, здесь будет место твоей могилы. Они уже убили семерых. Я буду восьмым, ибо у меня уже не осталось сил. Я не знаю, что здесь происходит. Это — ужасная тайна. Беги!

Пьер Брюнен.

Пьер Брюнен! Я вспоминаю — так звали моего предшественника. Восемь крестов отмечают могилы помощников сторожей, которые сменили друг друга за восемь лет…

* * *

Я попытался убежать. Я влез на северную стену в месте, где обнаружил несколько неровностей.

Я уже был рядом с железными пиками, когда в нескольких сантиметрах от моей руки разлетелся сначала один, второй, третий камень. Стоя внизу у стены, Величо холодно целился в меня из карабина. Глаза его метали молнии, словно сопровождая металлический гром колоколов, сзывающих на заупокойную мессу.

Я вернулся к крестам. Рядом с могилой Брюнена чернеет свежевырытая яма. Это — моя будущая могила.

Бежать! Лучше страдать от голода и холода на враждебных дорогах, чем умереть в этой тайне и этом ужасе.

Но они охраняют меня, и взгляды их приковывают меня крепче цепей.

* * *

Я сделал открытие. Быть может, в нем мое спасение. Осип прибавляет в «чур» содержимое темного флакона.

Что в нем может быть?..

Я отыскал пузырек!

И влил бесцветное содержимое со сладковатым запахом в их чай…

Я буду действовать сегодня вечером…

Заметят ли они? Сердце мое, бедное мое сердце, как оно бьется!

Они пьют! Они пьют! Солнце вспыхивает у меня в душе.

Осип заснул первым. Величо с невероятным удивлением посмотрел на меня, в его зрачках вспыхнул яростный огонь, его рука потянулась к револьверу, но он не окончил жеста. Сраженный сном, он упал головой на стол.

Я взял ключи Осипа, но, когда открывал тяжелую решетку ворот, сообразил, что дело мое не окончено, что за спиной остается загадка и восемь смертей, за которые надо отомстить. Кроме того, я боялся преследования, ведь сторожа оставались живыми.

Я вернулся, взял револьвер Величо и выстрелил каждому из них за ухо, в ту же точку, где у меня болит маленькая ранка…

Они даже не шелохнулись.

Но Осип перед смертью вздрогнул.

Я остался рядом с трупами и жду разрешения полуночной загадки.

На столе я расставил три чашки, как каждый вечер.

Я прикрыл фуражками их окровавленные затылки. Со стороны окна они выглядят спящими.

Ожидание началось. О, как медленно ползут стрелки к полуночной отметке — страшный час «чура».

Кровь мертвецов по капле стекает на пол с тихим шелестом, словно под весенним ветерком шуршит листва.

Кулик прокричал…

Я улегся на кровать и притворился спящим.

Кулик прокричал еще ближе.

Что-то коснулось стекол.

Тишина…

Дверь тихо распахнулась.

Ужасный трупный запах!

Кто-то скользит к моему ложу.

И вдруг на меня обрушивается невероятная тяжесть.

Острые зубы впиваются в болезненную ранку, и отвратительные губы жадно сосут мою кровь.

Я с воплем сажусь.

Мне отвечает столь же ужасный вопль.

Леденящее душу зрелище. Как у меня хватило сил не лишиться памяти!

Перед моими глазами кошмарное лицо, когда-то появившееся в окне. Два пылающих глаза уставились на меня, а по губам стекает струйка крови. Моей крови.

Я все понял. Герцогиня Ополченская, уроженка таинственных стран, где не подвергают сомнению существование лемуров и вампиров, продолжала свою сучью жизнь, наслаждаясь молодой кровью восьми несчастных сторожей!

Ее удивление длилось ровно секунду. Она бросилась на меня. Ее когтистые руки вцепились мне в шею.

Револьвер выплюнул последние пули, и вампир рухнул на пол, обрызгав стены черной кровью.

* * *

Вот почему, господин следователь, рядом с трупами Величо и Осипа вы найдете останки герцогини Ополченской, умершей восемь лет назад и похороненной на кладбище Сент-Гиттон.

Доброе дело

Норвуд поджал губы. Медленно и методично разорвал газету, которую только что прочел: дождь белых обрывков ливнем обрушился в корзину для мусора.

Журналисты марали бумагу, восхваляя благотворительность Морганов, Рокфеллеров, Карнеги, чтобы наглядней подчеркнуть, что он, Норвуд, король сельскохозяйственных машин, был бессердечным скупцом.

Он ощущал справедливость упреков, ибо не мог припомнить и минуты, когда бы проявил доброту и щедрость, которые только и могут оправдать вызывающее богатство.

Малышом он бил своих ровесников; молодым человеком — крал жалкие сбережения матери; позже вел беспощадную войну за место на головокружительных высотах финансового мира. А теперь его цепкий взгляд предводителя людей и распорядителя золота видел за каждой улыбкой и каждым поклоном ненависть и зависть.

В этот день, неизвестно почему, — быть может, из-за апреля, который белым цветом лег на далекие деревья, или из-за юного солнца, которое бросало отблески на его рабочий стол? — ненависть других причиняла ему особую боль.

— Ну, ладно, — сказал он сам себе, — пора исправляться. Я хочу совершить доброе дело.

Он вспомнил, что накануне старый священнослужитель просил у него денег для обездоленных и печально сказал, услышав его отказ:

— Побойтесь Бога, мистер, однажды он отвернется от вас…

Он нервно позвонил.

— Сколько просителей вы отослали сегодня утром, Карленд?

— Восемьдесят два.

— Пришлите мне восемьдесят третьего.

* * *

— К вам просится старик, называющий себя изобретателем. Хочет предложить новые машины.

— Просите…

Секретарь ввел в кабинет хилого старика в потрепанном рединготе, который прижимал к груди старый портфель из зеленой кожи.

Норвуд немедленно оценил человека, как заранее обреченного на провал неудачника, мечтателя с протянутой рукой, который после каждого поражения спешит укрыться в темном уголке и стереть слезы с изрезанного морщинами лица.

Ему, Норвуду, пришлось кулаками расчищать себе путь в цивилизованных джунглях. Его окружали злые и ненавидящие лица, но он бил беспощадно, превращая ухмылки в кровавые гримасы боли…

А старичок, сидя в огромном мягком кресле, смешно гримасничал — кланялся, кашлял, вздыхал, потирал руки и дрожал, как осиновый лист осенью.

Миллиардер ощутил в груди прилив жаркой крови, предвестник неведомой ему радости.

Наконец, доброе дело было у него в руках.

Он внимательно изучил бумаги, которые старичок извлек из портфеля.

То были сложные и абсурдные чертежи, жалкие мечты школьника, переложенные на язык простейшей механики.

Строгий ум Норвуда кипел от возмущения, видя их несостоятельность.

Пробудился его здравый смысл, призывая гнев на того, кто посмел отнять у него время; его кулак обрушился на стол и длинная ваза из богемского хрусталя, где томилась черная орхидея, с серебряным стоном распалась на куски.

Его подхватил хриплый испуганный вскрик.

Старик дрожал и плакал, забившись в глубокое кресло.

Норвуд вспомнил о своих намерениях.

— Хорошо!.. — проревел он. — Хорошая работа!.. Заказываю!.. Вам хватит ста тысяч долларов?

* * *

Когда вошел служащий, у Норвуда в глазах все еще стоял маленький старикашка, которому никак не удавалось выбраться из кабинета — он поворачивал выключатель вместо ручки двери, ронял зеленый портфель, одновременно плакал и смеялся.

Служащий держал в руке чек, только что подписанный Норвудом.

— Господин Норвуд, этот чек…

В глазах хозяина вспыхнул гневный огонь.

— Что такое? Чек подписан! Почему он еще не оплачен?

— Простите, господин, предъявил его в кассу и…

Служащий в смущении колебался.

— И что! Вы думаете, у меня есть свободное время?

— Простите, простите… Он протянул чек кассиру. Он сильно дрожал и дважды пробормотал: «Такая радость… Такая радость». А потом упал…

— И?

— Умер…

Картина

Помните Грайда, ростовщика?

Пять тысяч человек должны ему деньги; на его совести сто двенадцать самоубийств, девять сенсационных преступлений, многочисленные разорения, крахи и финансовые потрясения.

Пять тысяч проклятий обрушились на его голову, вызвав у него только презрительную усмешку; сто тысяч первое проклятие убило его, убило самым странным и самым ужасным способом, который может присниться только в кошмаре.

Я задолжал ему двести фунтов; он ежемесячно драл с меня убийственные проценты; более того, сделал меня наперсником своих тайн… Он заставил меня возненавидеть самого себя, ибо приходилось сносить его злобные шутки, хихикать над насмешками, которыми он отвечал на слезы, мольбы и смерть обескровленных жертв.

Он заносил страдания и кровь в журнал и в бухгалтерскую книгу, где отмечал, как растет его состояние.

Сегодня я ни о чем не жалею, ибо мне дозволили увидеть его агонию. И я желаю такой же всем его алчным собратьям.

Однажды утром я вошел в его кабинет — перед ним стоял молодой невероятно бледный красавец.

Молодой человек говорил:

— Мистер Грайд, я не могу вам заплатить, но умоляю, не лишайте меня жизни. Возьмите эту картину. Это — мое единственное произведение. Вы понимаете, единственное? Сотни раз я начинал его… В нем вся моя жизнь. Оно еще не закончено — в нем кое-чего не хватает. Я пока не понимаю, как его завершить. Но я найду недостающую деталь и выкуплю картину. Возьмите ее в счет долга, который убивает меня и мою мать.

Грайд усмехнулся. Увидев меня, знаком велел посмотреть на картину средних размеров, прислоненную к библиотечным полкам. Я вздрогнул от удивления и восхищения. Я никогда не видел полотна прекраснее — из неясного туманно-грозового далека, из ночи и пламени, навстречу зрителю шел обнаженный мужчина божественной красоты.

— Я пока не знаю, как назову эту картину, — жалобно произнес художник. — Этот образ преследует меня с раннего детства; он явился из сна, как музыка снизошла с небес на Моцарта и Гайдна.

— Вы мне должны триста фунтов, мистер Уортон, — ответил Грайд.

Юноша сцепил руки.

— А моя картина, мистер Грайд? Она стоит вдвое, втрое, вдесятеро дороже!

— Через сто лет, — равнодушно сказал Грайд. — Мне так долго не прожить.

Но мне показалось, что в его глазах мелькнул огонек, замутивший неизменный серо-стальной взгляд.

Восхищение или надежда на огромный доход в будущем?

Грайд заговорил:

— Мне жаль вас. Но в душе я питаю слабость к художникам. Я возьму картину за сто фунтов.

Художник хотел заговорить, но ростовщик остановил его.

— Вы уже должны триста фунтов, теперь ежемесячно будете выплачивать десять фунтов и подпишете вексель на ближайшие десять месяцев… Постарайтесь быть точным по истечении одиннадцати месяцев, мистер Уортон!

Художник закрыл лицо своими прекрасными руками.

— Десять месяцев! Десять месяцев отдыха и спокойствия для больной мамочки. Она живет на одних нервах, мистер Грайд. Теперь я смогу спокойно работать ближайшие десять месяцев…

Грайд взял вексель и добавил:

— Но, по вашим собственным словам, в картине кое-чего не хватает. За десять месяцев вы должны закончить ее и дать название.

Художник дал обещание, и картина заняла свое место на стене, над столом Грайда.

Одиннадцать месяцев истекли. Уортон не смог выплатить свой долг.

Он просил, умолял, но напрасно; Грайд приказал распродать имущество несчастного. Судебные исполнители нашли мать и сына, спящими вечным сном — в комнате пахло угарным газом.

На столе лежало письмо для Грайда.

«Я обещал придумать название для картины. Назовите ее „Отмщение“. Я сдержу свое слово и закончу ее».

Грайд выразил недовольство.

— Прежде всего, название не подходит, к тому же, как он ее теперь закончит?

Он бросил вызов аду.

Однажды утром я заметил, что Грайд невероятно возбужден.

— Посмотрите на картину, — закричал он, увидев меня. — Вы ничего не замечаете?

Я не заметил никаких изменений.

Мое заявление обрадовало его.

— Представьте себе… — начал он. Провел рукой по лбу, стер пот и тут же продолжил: — Это случилось вчера после полуночи. Я уже лег, как вдруг вспомнил, что оставил на столе важные документы. Встал, чтобы убрать их. Я легко ориентируюсь в темноте — в доме мне известен каждый уголок — и вошел в кабинет, не зажигая света. Луна хорошо освещала комнату. Когда я склонился над бумагами, что-то шелохнулось между окном и мною… Посмотрите на картину! Посмотрите на картину! Это галлюцинация. А я не подвержен… Мне кажется, он шевельнулся… Так вот! Этой ночью мне показалось — нет, я видел руку, которая высунулась из картины, чтобы схватить меня.

— Вы сошли с ума, — засмеялся я.

— Хотелось бы, — воскликнул Грайд, — ибо, если это правда…

— Разрежьте картину на куски, если верите в эту историю!

Лицо Грайда расцвело.

— Я не подумал об этом. Это было бы слишком просто…

Он извлек из ящика длинный кинжал с изящно отделанной рукояткой. Но, собравшись разрезать картину, вдруг опомнился.

— Нет, — сказал ростовщик. — Зачем терять сто фунтов из-за дурного сновидения? С ума сошли вы, мой юный друг.

И в ярости швырнул оружие на стол.

На следующий день я увидел перед собой не Грайда, а старца с сумасшедшим взором, трясущегося от жуткого страха.

— Нет, — завопил он. — Я не сумасшедший, идиот вы эдакий, я видел! Я встал сегодня ночью. И вот! И вот!.. Он вышел из картины (он кричал, заламывая руки). Посмотрите туда, трижды идиот… он украл у меня кинжал!

Я схватился руками за голову, мне казалось, что я схожу с ума, как и Грайд. Случившееся противоречило логике — человек на картине держал в руке кинжал, которого не было вчера. Я узнал тонкую резьбу — именно этот кинжал Грайд бросил вчера на стол!

Я заклинал Грайда уничтожить картину. Но скаредность снова оказалась сильнее страха.

Я не мог поверить, что Уортон сдержит слово!

…Грайд умер.

Его нашли в кресле без единой капельки крови в теле — горло зияло разверстой раной. Смертоносная сталь надрезала даже кожу кресла.

Я бросил испуганный взгляд на картину — лезвие кинжала по рукоятку было красным от крови.

Заброшенная обсерватория

— Я честный человек, — пробормотал проводник, — и хочу вас предупредить. Полтора года назад я проводил туда господина Грондара, а полгода спустя, весной, когда дорога вновь стала проходимой, мы спустили его труп. Три года назад я был проводником господина Майера, и мне пришлось быть среди тех, кто нес вниз останки несчастного. Ума не приложу, зачем вам надо рисковать жизнью в этой проклятой богом обсерватории?

Старый горец окинул своего спутника-здоровяка завистливым взглядом. Это был красивый малый с широченными плечами и мощной грудью, обтянутой тонким свитером. Удлиненные глаза смотрели добродушно, а улыбка располагала к себе.

— Я — англичанин, — произнес он с резким иностранным акцентом, — и от страха не умру.

— Вы думаете, господин Грондар боялся? — возразил проводник. — Он не только умел мечтать и наблюдать за звездами. Энергии у него хватало, да и смелости во взгляде было не меньше, чем у вас.

— Всё может быть, — уступил англичанин, явно не желая продолжать спор. — Э, да мы кажется уже прибыли… Право, это похоже на лунный пейзаж где-нибудь в окрестностях цирка Тихо.

Вряд ли можно найти более дикое и фантастическое зрелище, чем этот пиренейский пейзаж — цирк из гранита и базальта с отвесными склонами и острыми скалами.

Иностранец указал на странный холм с конусовидной вершиной, устремленной к небу. На крутом склоне торчало необычное сооружение.

— Это и есть та самая обсерватория, где четверо ваших предшественников погибли загадочной смертью, — сказал проводник. — Мсье, довелись вам увидеть их искаженные ужасом лица, вы не решились бы остаться на долгие недели и месяцы в этой каменной пустыне, где нет ни одной живой души. Стоит ли питаться консервами ради того, чтобы глазеть на звезды, которые и так отовсюду видны?

Подъем на громадный холм был труден, астроном два раза поскользнулся и упал, разбившись до крови, что вызвало новые причитания проводника.

— Дурное предзнаменование. Не пройдет и недели, как за вами в это проклятое место явится Конь Смерти.

— Конь Смерти?

— Он уносит души людей в ужасные глубины ада…

— Эстебан, друг мой, лучше помогите мне разгрузить мулов. А это вам на чай. Дни еще не так коротки, и вы успеете спуститься к подножию горы до темноты. Доброго пути и спокойной ночи!

Англичанин растаял в сырой мгле лачуги, где тускло поблескивала медь оптических инструментов.

Ученое общество, пославшее молодого англичанина наблюдать за звездами в это затерянное в Пиренеях местечко, явно ошиблось в выборе. Это был лентяй из лентяев — именно так подумали бы о нем почтенные члены общества, увидев его за работой. В первый день он долго возился с телескопом, дергая за разные ручки, завинчивая и развинчивая всякие колесики. В конце концов, что-то в телескопе разладилось, и медная труба нацелила свое око не в необъятный звездный океан, а в долину. После этого астроном набил табаком свою маленькую трубку из верескового корня и погрузился в чтение Диккенса, полное собрание сочинений которого он взял с собой. На шестой день он дочитывал «Записки Пиквикского клуба».

Правда, иногда ему случалось заниматься другим — он заваривал чай, открывал банки с джемом, тушеной говядиной и беконом.

* * *

В ту ночь цирк в горах был мелово-белым — вовсю светила луна.

Издалека доносился рев горного потока. Мягко шелестя крыльями, мимо пролетели два или три ночных хищника, и безлюдная местность стала еще печальнее и таинственнее.

— Хм, — произнес астроном, — я, кажется, немного взволнован? Какая странная ночь! Почему? Не знаю. Ведь я не боюсь ни своей трубки, ни банки с тушенкой, ни романа Диккенса. Даже это место меня не страшит. И все же мне не по себе! Еще немного, и я, похоже, начну боксировать с этой банкой сливового джема. Что-то должно случиться.

Он потихоньку выскользнул из хижины. Выбирая путь, спустился с холма. Ему казалось, что в ночном сумраке скрывались враждебные незримые существа, следящие за ним.

— Ох!..

Он вскрикнул, не сумев сдержаться.

Шагах в ста от него, в густой тени что-то шевельнулось, потом тишину разорвал странный звук. Словно в стаканчике гремели игральные кости.

Молодой человек вжался в землю. Движущееся существо обретало четкость — оно было до смешного хрупким, нереальным, словно сотканным из прямых и кривых линий, ярко блестевших в темноте ночи.

— Конь! Конь Смерти!

Англичанин заорал, и эхо насмешливо подхватило:

— Смерти!

Не разбирая дороги, молодой человек кинулся в обсерваторию. Скелет размеренно спускался в долину, жутко усмехаясь в лунном свете.

* * *

Несчастный ученый с глухим стоном приподнялся на кушетке. Во время своего безумного бегства, он оставил дверь открытой.

— Мне страшно! Мне очень страшно! — громко сказал он.

Потемнело, луна скрылась за высокими горами. Дрожащей рукой астроном зажег фитильную лампу.

Она разгоралась медленно, и свет ее играл на меди инструментов и в стеклах линз. Вдруг горящая спичка выпала из его ослабевших пальцев, руки судорожно вцепились в грудь, он с хрипом попытался вдохнуть воздух и со слабым стоном ничком повалился на землю.

Рядом с телескопом сидело чудовище.

* * *

Оно было воплощением ужаса.

Громадное мелово-белое лицо, пылающие глаза размером с блюдце, клыки вепря, козлиные рога и длинные черные когти. Лампа освещала немыслимое чудовище и неподвижное тело астронома.

Чудовище засмеялось.

* * *

— Ха, ха, ха! И этому конец. Разрыв аневризмы, эмболия, что угодно. Неделя пребывания на большой высоте, сердце утомляется, потом добрая порция страха и дело сделано!

— Как бы не так!

Чудовище вздрогнуло. Астроном вскочил на ноги. Он улыбался. На его лице не было и следов страха. В каждой руке он держал по крупнокалиберному браунингу.

— Разрешаю снять маску, Эстебан. Нет-нет, более ничего… Клянусь, я еще ни разу не промахнулся. Я понимаю, как контрабандистам, одним из главарей которых вы были, мешали астрономы. Майера и Грондара вы сбросили в пропасть. Но убивать всех одним и тем же способом было неосторожно. Поэтому вы сделали своим сообщником страх.

— Что вы болтаете, подлый звездочет?

— Простите, забыл представиться. Ломарье, детектив. Мне неизвестно расстояние между Землей и Солнцем. Я вовсе не англичанин, а француз из Лилля. Вы, Эстебан, хороший психолог. Даже ужас вы приспособили для своих целей. Кроме того, вы начитаны и достаточно сведущи, чтобы знать, что все астрономы Франции — убеленные сединами бородатые старцы. Пришлось стать англичанином, — он усмехнулся. — Не будет ли вам угодно взять мои чемоданы? Спасибо… Через пару часов мы будем около первого жандармского поста, где вас ожидают с вполне понятным нетерпением. Однако позвольте мне, мой милый Эстебан, выразить вам истинную признательность. Благодаря вам я узнал Диккенса. Это — превосходный писатель.

Странные исследования доктора Паукеншлагера

Это была V… Римская цифра V.

Два параллельных ряда красных ясеней по краям дороги соединялись на горизонте и рисовали в сумеречном небе эту гигантскую цифру.

Над острым углом горело несколько бледных звезд. Именно в это мгновение я ощутил необычное недомогание, ничем не оправданный страх, и машинально прибавил скорость автомобиля.

V вырастало до гигантских размеров.

Я ехал по безлюдной местности, по пустой бесконечной дороге, окруженной пустошами, болотами, камышами и вересковыми зарослями, и эта громадная цифра горела у меня перед глазами. Почему?

— Именно так, — прокричал визгливый голос рядом со мной.

Я затормозил так резко, что автомобиль едва не перевернулся.

На темной обочине дороги стояло странное существо. Вначале я различил длинный редингот, цилиндр неизвестного мне образца и очки с затемненными стеклами.

— Именно эту ассоциацию я искал. Вы думаете, что?..

Я увидел желтое морщинистое лицо, на котором выделялись умные глаза.

— Простите меня, — продолжил человек. — Я — профессор Паукеншлагер… Значит, вы придерживаетесь того же мнения, что и я. Это…

Вдруг профессор отступил на два шага, и его крохотное личико, похожее на зимнее сморщенное яблоко, приняло комическое выражение гнева и недоумения.

— Либо вы ничего не знаете о моих работах, — прокричал он, — либо вы шпионите за мной и являетесь отъявленной канальей!

— Добрый вечер, господин профессор, — сказал я. — Вы сошли с ума. Еще раз, добрый вечер…

Я протянул руку к стартеру.

— Нет, вы никуда не уедете!

Голос был резкий и властный. И с легко понятным ужасом я увидел, что в мою грудь направлен автоматический пистолет.

— Я очень хорошо стреляю, — проворчал странный персонаж. — При первом же движении, которое мне не понравится, я вас убью, жалкий посланник доктора Тоттони.

— Доктор Тоттони? — вскричал я, искренне удивившись. — Не знаю такого.

— Та… та… та. А что вы делаете на этой дороге, по которой уже давно никто не ездит, и выкрикиваете пустые слова?

Я попытался объяснить ему, что заблудился.

— Возможно, — сказал профессор, — но у меня нет ни времени, ни желания проверять истинность ваших слов. По моему разумению, вы есть эмиссар ненавистного Тоттони, хотя я не против, чтобы один из его учеников присутствовал на моем триумфе.

— Господин профессор… — нерешительно начал я.

— Замолчите! Ваш автомобиль позволит сэкономить потерянное время. Вперед!.. Сверните на дорожку слева. По ней можно проехать. При малейшем подозрительном жесте я выстрелю!..

Мы остановились на окраине рощи высоких и темных сосен.

— Это здесь, — заявил профессор. — Вы поможете мне собрать мой маленький аппарат. Потом отдыхайте, если хотите… Но, прежде всего, дайте слово, что не убежите.

— Слово канальи! — усмехнулся я.

Его глаза полыхнули зеленым огнем.

— Я изучил ваше лицо во время поездки, — медленно процедил профессор, — и убедился, что вы не посланы Тоттони, а если я отпущу вас раньше, вы многое потеряете и не испытаете того, что могли бы испытать.

Дьявольское существо читало мои мысли.

— Боюсь, — продолжил он, — что научная сторона приключения, которое вам предстоит пережить, не пустой звук для вас, поскольку вы переживете его, как журналист, и станете свидетелем.

— Откуда вы знаете, что я журналист?

— Глупости!.. Вы мне рассказали, пытаясь объяснить свое появление на этой пустынной дороге, что собираетесь присутствовать на открытии памятника на побережье.

— Действительно.

— И вы прибываете за сутки до начала этого бездарного события! Кто, как не журналист, способен совершить подобную глупость?

Эти слова меня не убедили.

Я подозревал, что этот ученый с горящими зелеными глазами очень легко читает мысли, словно мой мозг был открытой книгой.

— Однако, — продолжил он, — несколько лет, проведенных в тропиках, обострили ваш вкус к приключениям и опасности.

— Но…

— Никаких но… Мушиные пятнышки от шприца хорошо видны на ваших запястьях! А теперь, соберем мой маленький аппарат и дождемся события. Я должен вам это из-за первой своей ошибки в отношении вас.

— Можно ли узнать?..

— Куда я вас доставил?

— Вы меня доставили?

— Конечно: в мир четвертого измерения!

* * *

— Мой дорогой профессор, — сказал я, — поскольку мы стоим рядом с аппаратом, состоящим из тонкой антенны из блестящего металла и двадцати маленьких роликов, похожих на индукционные катушки, я хотел бы сделать записи.

— Это ваша профессия. Даже если я чокнутый, как вы считаете, то у вас будет статья похлеще статьи об открытии памятника.

На этот раз всё было очевидно. Он прочел мою мысль. Не знаю, что за непонятное чувство бессилия и отчаяния меня охватило…

* * *

Стояла темная ночь. Свет давали только фары автомобиля. Профессор заговорил, но запретил мне стенографировать его слова.

Поэтому я записывал в блокнот слова и части фраз:

— Четвертое измерение… Эйнштейн… точка схождения… встроенный мир… уравнение восемнадцатой степени… бесконечное могущество цифры… волны вибрации неограниченной частоты… превосходная формула…

Вкратце резюмирую: существует соседний мир, невидимый и недоступный для нас, потому что он расположен в иной плоскости. Этот мир, по мысли Паукеншлагера, криминально соединен с нашим миром. И на земле есть точки соприкосновения с этим миром.

Маленький земляной холмик, на котором мы находились, похоже был одним из таких привилегированных мест.

Аппарат профессора предназначен для излучения специальных волн, которые взломают, если можно так сказать, врата таинственного соседнего мира.

Как? Он ничего не объяснил. Он говорил об электронах и интегралах.

Наступила ночь. Резкий ветер трепал кроны деревьев. Профессор иногда поглядывал на звезду, которая горела в небе над вершиной громадной сосны.

Полночь… первый час… второй час… Я ощущаю усталость. Паукеншлагер протягивает мне плоскую фляжку, наполненную отличным средством, прогоняющим сон и даже вызывающим некоторую эйфорию.

Три часа. Ветер стих, стоит абсолютная тишина. Я отхлебнул еще виски и нахожусь в прекрасном расположении духа. Профессор записывает в свой блокнот сложные расчеты.

Дальняя пустошь сереет. Паукеншлагер лихорадочно продолжает писать. Внезапно он передвигает свой аппарат и шепчет:

— Почти на метр…

Две ночные птицы, едва не задевая нас, бесшумно проносятся над нашими головами. Из болота доносится крик выпи. Слышится стон зверька, пойманного ночным хищником.

Профессор перестал делать расчеты, прислушивается к ночным шумам и странным образом поглядывает на меня.

Вдруг, нарушая тишину, возникает далекий шум, нежный, певучий. Мне кажется, он исходит от антенны.

Паукеншлагер закрывает блокнот и смотрит на звезду над вершиной сосны. Она опустилась к горизонту. Я различаю сквозь листву бледные огоньки.

— Молодой человек, — кричит он мне, внезапно бледнея от непередаваемого ужаса, — молодой человек, бегите. Пока еще есть время… Бегите к дороге… Я не имею права…

Антенна издала протяжный вой.

— Слишком поздно! — воскликнул он.

В этот момент появился бродяга.

* * *

Он неожиданно вышел из сосновой рощи: худой, грязный, жалкий. Он подозрительно уставился на нас.

— Бегите прочь! — крикнул ему ученый.

В покрасневших глазах бродяги вспыхнул гнев.

— Сами бегите, — проворчал он. — Я здесь у себя дома и…

Остаток фразы утонул в неожиданном и сильнейшем ударе гонга.

На верхушке антенны взвилось высокое пламя, словно загорелась римская свеча.

— Скорее сюда! — завопил профессор, протянув руку в сторону бродяги.

Он был всего в пятнадцати шагах от нас, но произошло ужасное! У человека исчезло лицо!

Мгновением раньше мы видели его глаза, щеки, рот, а теперь виднелся ровный срез, красный, изливающийся кровью, словно невидимое лезвие опустилось на лоб несчастного.

— Он не был в зоне защиты моего аппарата, — простонал профессор. — Я так и думал… Это — чудовища…

* * *

То, что вы только что прочли, только точная копия записной книжки репортера Гранд Трибюн, несколько месяцев назад исчезнувшего при таинственных обстоятельствах. Автомобиль журналиста был найден недалеко от дороги на окраине сосновой рощи.

В нескольких шагах от автомобиля, на нескольких квадратных метрах, обнаружили следы яростной борьбы. Там же валялся растоптанный блокнот.

Через несколько дней после этой мрачной находки один крестьянин, направлявшийся на свое поле, подобрал скатанные в шарик два листка бумаги из того же блокнота, исписанные неровным почерком и, странная деталь, пропитанные кровью.

С трудом расшифрованные строчки не помогли раскрыть тайну.

«Мы, — писал Денвер, — по-прежнему находимся на песчаном холмике, но едва видимый странный и прозрачный мир окружил нас. Я вижу сосновую рощу сквозь конус, наполненный каким-то клубящимся дымком. С десяток крупных сфер — странных пузырей — прыгают по болоту. Они наполнены тем же дымком. Я понимаю, что этот дымок позволяет различить конус и сферы».

Здесь почерк становится торопливым и непонятным.

«Это не дымки, а глаза, руки, когти, ужасающие конечности… Тело бродяги подхвачено конусом… Паукеншлагер просит у меня прощения…

Аппарат горит…

Гром… Белое пламя. Профессор исчез, похищен… На меня обрушивается кровавый дождь.

С неба на меня смотрят ужасающие глаза… Рука… Боже!..»

Денвер больше не появился.

Следствие установило, что некий профессор немецкого происхождения по имени Паукеншлагер проживал в Лейдене.

Он пропал из дома за несколько дней до странного происшествия.

Обыск на дому ничего не дал, кроме того, что перед исчезновением профессор тщательно и методично уничтожил все свои бумаги и аппараты.

Бродяга по имени Рикки Камперс, хорошо известный в крае, тоже пропал без вести.

Журнал Психик Ревью Нью-Йорка привел странный факт: в день этого исчезновения и в тот же час известный американский медиум Марлоу вошел в необычный транс. Он бросился к черной доске и с невероятной скоростью нарисовал кошмарные лица, перемешанные со сферическими и коническими фигурами, которые в ярости преследовали человеческое существо.

Лицо этого человека было лицом Денвера.

Через два дня тот же медиум вновь вошел в транс и нарисовал лицо Денвера, искаженное тоской и нечеловеческой болью. Под рисунком он написал:

«Я не умер… Хуже… Ужас… Они за вами следят!..

Берегитесь… На помощь!..»

На следующий день Марлоу сделал приписку: «На помощь!..». На этом всё закончилось.

По мнению лучших графологов, это был почерк Денвера.

Спириты утверждают, что журналист не умер, а попал в другую плоскость существования, недоступную для нас.

Может, Денвер когда-либо вернется, чтобы подтвердить истинность этих утверждений и рассказать продолжение своего ужасающего приключения?

Долг Гумпельмейера

Когда витрины гаснут одна за другой, Кальверстраат сразу становится темной.

Гумпельмейер, ювелир, глядел на затянутое тучами небо, на жирную мостовую, на мертвые лоснящиеся фасады. Он осторожно высунул руку в проем двери и тут же отдернул обратно от укуса ледяного дождя, жгучего как кислота.

И решил, что нет никакого смысла держать магазин открытым и ярко освещенным, когда на улице стоит такая непогода; он потерял надежду увидеть принаряженную барышню в сопровождении мужчины в добротном шерстяном костюме, который расплатится свернутыми в трубочку банкнотами, пахнущими табаком и рассолом. Он уже не рассчитывал, что у дверей замрет такси, откуда разряженная потаскуха извлечет клиента, отупевшего от спиртного и ласк; не надеялся и на приход очкарика, который извлечет из тайного кармана своего изъеденного молью пиджака королевские драгоценности и продаст их очень и очень дешево!

Повернув несколько выключателей, ювелир превратил сверкающую феерию магазина в темную пещеру с мерцающим зеленым треугольником переносного фонаря и прозрачными витринами, где поблескивали камни и золото.

Гумпельмейер, стоя на пороге магазина, вдохнул несколько глотков ночного воздуха, пропитанного гнилью, как корка хлеба в ручье, сделал шаг назад и схватился за рычаг, чтобы опустить стальные ставни, предохранявшие его сокровища от невероятной нищеты улицы.

И в этот момент перед ним невесть откуда возникла человеческая фигура.

Гумпельмейер различил только тень, но ясно увидел протянутую к нему руку.

Был ли это жест угрозы или мольбы?

Торговец не мог этого сказать; он не любил ни того, ни другого.

Он ненавидел нищих, боялся воров, и прохрипел в ярости и страхе:

— Убирайтесь!.. Оставьте меня в покое…

Но рука продолжала тянуться к нему, и Гумпельмейер видел только ее…

— Я просил вас уйти!..

И в то же мгновение гневно дернулся — его движение вызвало катастрофу. Он всем весом упал на рычаг.

Раздался ужасающий грохот падающего железа и жалобный стон за закрытыми ставнями, эхом прокатившийся по гулкому дому.

Гумпельмейер увидел на коврике ужасную вещь — обрубленную кисть, из которой вытекло немного крови.

Он не знал, сколько времени созерцал этот жуткий кусочек плоти.

Ему казалось, что он видит сон, пронизанный криками, стонами, проклятиями, катящимися по улице, рождающимися в горячих багровых разрезах ужасных ран.

Он понимал, что все рождено его воображением, поскольку по ту сторону ставен царила глухая ночная тишина.

Далекие куранты пробили поздний час. Вначале вразнобой, потом в унисон донеслись голоса времени из уголка, где стояли разнообразные часы — старинные каминные, с боем, из Фландрии, величественные напольные, кукушки, точеные ходики. Им вдруг надоело отмеривать золотые и серебряные шажки времени в полной тишине, и они разом застонали, кусая ночное безмолвие тонкими металлическими зубками.

Сквозь щель в ставнях Гумпельмейер видел с порога пустынную улицу, где свирепствовал дождь; оттуда не доносилось ничего, кроме стона ветра с моря.

— Какой-нибудь воришка, — пробормотал он. — Иначе он стучал бы в дверь, лежал без сознания или требовал десять тысяч флоринов за увечье.

Его зачаточная совесть удовлетворилась этим объяснением.

— Воришка, если не убийца, — добавил он.

И вдруг увидел себя лежащим на пороге магазина с перерезанной глоткой. Пустые витрины вокруг…

Он с яростью пнул кисть ногой, и та выкатилась на середину комнаты.

— В помойку!

Он решил столкнуть ее в сточную канаву во внутреннем дворике дома.

Он пересчитал удары курантов.

— Один, два, три, четыре…

Почему ему вдруг вспомнилось, как он ребенком играл с приятелями на улочках Жордаана?

Он вспомнил, как хитростями, экономией, умелой торговлей скопил денег на великолепный красно-золотистый мяч.

Это был король мячей — он прыгал, словно наделенный фантастической жизнью, сотканный из гордых прыжков, самодовольных подпрыгиваний, бега через грязные лужи, которые почти не пачкали его великолепия.

Как он смог утерять столь чудесное воспоминание?

Он прячется в углу. Удар ногой, и мяч прыгает по ступенькам. Где же он? Он не остановился, а катится по узкому коридору. Его можно догнать… Бам! Он подпрыгивает до потолка… Ах, грязнуля. Он запачкал светлое дерево… Грязное пятно…

Нет, это не пятно грязи, а красноватая клякса. Кровь…

Гумпельмейер уже не жордаанский мальчишка в лохмотьях, а богатый ювелир с Кальверстраат. Он гонит перед собой не мяч, а отрезанную окровавленную кисть, сжавшуюся в кулак, словно от ненависти и гнева.

В глубине коридора кусок окровавленной плоти зажил странной жизнью — он скатился по лестнице в подвал, куда Гумпельмейер и не думал его загонять.

Целый час понадобился ювелиру, чтобы отыскать кисть и вынести вон, зажав двумя поленьями, как щипцами.

На линолеуме маленькой гостиной обрубок снова принялся за игры.

От каждого удара закатывался под мебель, вылетая оттуда, чтобы снова спрятаться. В конце концов, взлетел на шесть футов и упал на клавиатуру пианино.

Раскрывшиеся от удара пальцы ударили по клавишам — раздался визгливый аккорд.

Рухнув в кресло, Гумпельмейер безумным взглядом смотрел на отвратительный кусок плоти — он изучал в свете люстры каждую деталь, сам не понимая, откуда возникло болезненное любопытство.

Кисть была необычной, маленькой, но удлиненной, отчего казалась деформированной. Ее покрывала многодневная грязь, но между пальцами просвечивала бело-розовая кожица. Он пригляделся к ранкам и заметил, что кисть искалечило какое-то таинственное заболевание — кончики пальцев были обглоданы, большой палец покрылся струпьями, а ногти искривились.

Он в яростном и безумном ослеплении распахнул окно, выходящее в лабиринт двориков, переулков и низких крыш, схватил кисть и с проклятьем выбросил в гнилую ночь.

Однажды утром, обслуживая клиента, он выронил кольцо от невероятного зуда в правой руке; он подозвал помощника, передал ему удивленного клиента и бросился в комнату, чтобы осмотреть кисть.

Кожа на ней шелушилась, вздымаясь крохотными розовыми кратерами.

Часом позже он был у доктора Натаниеля Мууса, прописавшего ему мази и помады и отославшего домой с выражением отвращения на лице. Доктор попросил положить десять флоринов на мраморную подставку в коридоре.

Когда Гумпельмейер пришел к двадцатому врачу, то уже носил на руке черную перчатку, никогда ее не снимая. Плечи его опустились, взгляд бегал, как у алкоголика, животик растаял. Он ежедневно просиживал в тупом оцепенении, глядя на пыльный уголок у двери магазина. Дела ухудшались с невероятной быстротой.

В тот вечер ливень хлестал Амстердам тысячами мокрых плетей.

Лукавый Амстердам-вонючка, Амстердам-гнилушка прятал грязь своих улиц, скрывал оргии за электрическим сиянием дворцов, заглушал звоном ксилофонов икание пьяниц и хрипы умирающих на портовых улочках.

Город одевался в синие шелковистые шторы, чтобы притушить свет на желтых лицах курильщиков опиума и зеленых губах любителей эфира. Его почтенные дома богачей с мирными сонными фасадами, как детские личики, скрывали разврат и проституцию.

По пустынной Кальверстраат медленно брел человек, вернее, его хилая и несчастная тень.

Он позвонил в сотню дверей; сотню раз протянул руку за подаянием.

У мюзик-холла он столкнулся с жизнерадостным толстяком.

— Давид Кроон, подайте что-нибудь… Я — Гумпельмейер…

Услышав его, Давид Кроон закричал и бросился внутрь здания.

Гумпельмейер исчез под дождем — его последняя надежда растаяла, он решил умереть. И тогда ему захотелось в последний раз глянуть на свой магазин.

Лишь одна витрина сверкала среди темных фасадов. Когда-то она принадлежала ему.

Он долго всматривался в нее, и вдруг свет упал ему на руку.

Болезнь странно деформировала ее, удлинив, искорежив ногти, объев пальцы. Под многодневной грязью розовели язвочки.

И Гумпельмейер вспомнил кисть, которую выбросил в дождливую ночь.

Он опустил голову и попросил прощения у бога.

Что это было?

Витрины погасли, и служащий направился к двери.

Гумпельмейер увидел, как его рука легла на рычаг; послышался щелчок… грохот металла. Бывший ювелир рванулся вперед… Застыл, оглушенный пламенем боли, сдерживая стоны, зажимая одеждой покалеченную руку, на которой отсутствовала кисть.

Когда через два месяца он вышел из больницы, его окликнули. Гумпельмейер узнал Давида Кроона.

— Прости, что бросил тебя в несчастье. Открывай новый магазин. Я дам денег… Думаю, у тебя получится…

Гумпельмейер почувствовал, что у него «получится». Он ощутил прилив прежних сил и понял, его разум делового человека вернулся, став еще тоньше и эффективней. Он увидел будущее в розовом свете, словно зарю нового дня. Ибо знал, что искупил свой грех перед богом и людьми.

Герр Хубич в ночи

Неправильной формы площадь, выложенная чудесными желтыми плитками, похожими на только что испеченные хлебцы, ряд из таких же желтых четырех домов. Дом Вефельца, булочника, дом герра Шинке, дом жестянщика Кефера и дом дам Апфельстильхен. Затененный вход в переулок, где изредка вдали возникает розовое платье — вот, что видит герр Хубич каждый раз, когда его доброе одутловатое лицо появляется в окне.

В глубине извилистого коридора его двухсотлетнего дома настенные часы отбивают девять часов; конек крыши в виде шлема с перьями ловит на кончик звезду; двери окончательно хлопают в вечернем безлюдье Клейнштадта.

— Пойду в «Приют Кабана», выпью пивка и, быть может, разопью и бутылочку «Хохеймера». Увижу там приятелей: Финстера, Сторха и Фраубаха. Какие-то чужаки сыграют на пианино, станцуют новые и приличные танцы и споют маленькие смешные песенки, которые, оставшись один, я разучу на окарине.

Герр Хубич повторяет эти слова каждый вечер, и все вечера дамы Апфельстильхен уже в ханжески-приличном дезабилье приподнимают краешек шторы и восклицают:

— А вот и ночной гуляка герр Хубич выходит из дома!

Так каждый вечер над маленьким городком нависает тишина, а луна, бродящая по крышам, кажется наглой и шумной.

Единственный шуцман, неподвижный, как далекий фонтан, смотрит на нее осуждающим взглядом, повторяя про себя текст, начинающийся с Запрещено…

* * *

В этот вечер в «Кабане» соседний столик рядом со столиком герра Хубича был занят парочкой, находившейся в явно дурном настроении.

Он, бритый парень английского типа с серым одновременно нежным и решительным взглядом.

О ней герр Хубич мог сказать только одно — красавица.

И ее душил гнев.

Когда герр Хубич видел женщин в гневе, то были всегда беззубые обезьяны, которые бранятся, угрожают, брызжут слюной. Но эта была очень красива, даже если ее фиолетовые глаза горели яростным огнем, щеки наливались краской, а пальцы гневно стучали по столу.

— Милая, ты не будешь петь, — настаивал бритый парень.

— Дорогой, я буду петь, — решила женщина.

— Ну, послушай, перед этими…

Герр Хубич не понял короткого и резкого слова, но подсознание предупредило его, что это было бранное слово. Он слегка покраснел.

— Это ничего не меняет, — возразила красавица.

— Да!

Презрительное выражение на мгновение исказило красивый рот бритого парня. Его дама вибрировала, как арфа.

Герр Хубич никогда не видел никого прекраснее.

Зеркала напротив отразили его блестящее от пота лицо, редкие, но искусно расчесанные волосы, новый галстук, надетый сегодня вечером, короткий пиджак, шедевр известного дома моды.

Он послал своему отражению приветствие, ибо оно тоже хорошо выглядело. Он надеялся, его усилия привлекут внимание дамы.

Он кашлянул, громким голосом заказал пиво, обозвал профессора Фраубаха «грязной свиньей», чем вызвал неприкрытое неудовольствие педагога, а затем громко рассказал сальный анекдот, вызвавший возмущение Пфарера Рибеке и его уход.

Но дама не смотрела и не слушала. На ее ресницах, подкрашенных синей тушью, сверкали две жемчужинки.

Герр Хубич больше не мог терпеть и повернулся к даме:

— Могу ли я, мадам, осмелиться и попросить вас спеть?

* * *

Дама запела.

Безумный призыв любовного восторга Луизы, жалоба Баттерфляй, ненависть Кармен взлетели к небу, с которого внимательно глядели звезды.

Бритый парень, явно недовольный, удалился.

У герра Хубича возникло детское желание заплакать: так он был взволнован и влюблен.

Но он не знал, как выразить чувства в словах, а потому яростно запыхтел раскрашенной трубкой из фарфора, отчего дама закашлялась.

Но ему хотелось сказать что-то звонкое, несколько слов, которые останутся в памяти прекрасной певицы, словно яркая драгоценность, пропитанная восхищением и нежностью.

Он набрался храбрости.

— Я слышал, — сказал он, — в театре Трева, одну актрису, которая вам не ровня… Да-да, одну актрису…

— Я из Комической Оперы Парижа, — ответила дама.

Герр Хубич положил дымящуюся трубку. Наконец, у него была тема: Театр…

Однажды он побывал в Бейрете. Он знал Фауста, Лакме, Кармен, Белую Даму. Он видел Маленькое кафе Тристана Бернара в исполнении французских актеров во время турне.

Он говорил и говорил, а дама слушала. Вот он среди испанских контрабандистов, на обезумевших от солнца аренах, где царит радость и охапки роз подносятся многим Кармен с чарующим сопрано.

— Я думаю, — прервала его актриса Комической Оперы, — что если смешать на палец виски с вашей водкой, добавить кусочек цедры, немного ванили и сахарную пудру, получится достойный коктейль.

Герр Хубич буквально прикусил язык посреди увлекательного рассказа, уперся животом в край стола и заказал эту смесь. Две молоденьких официантки посчитали его безумцем.

* * *

Безумец…

Таковым он и был.

Фиолетовые глаза, алмазы слез на ресницах и этот голос… Этот голос!..

Воздух насыщен запахом табака и спиртного. Призрачный свет, мигая, едва пробивается через завесу сизого дыма.

Женщина снова кашляет.

Герр Хубич робко предлагает пойти выпить на террасу на берегу реки.

— Стакан розового вина, сладкого, как апрельский день, — добавляет он, чтобы убедить богиню.

Она без церемоний соглашается… И герр Хубич вдруг понимает, какое место она занимает в его сердце и мыслях. Он чувствует, что должен стать достойным ее восхищения, что перед ним открывается новая жизнь, которую надо гордо прожить…

Река, это — просто ручей в лунном свете, который течет по широкому ложу из округлой гальки, похожей на черепа; вверх по склону ползут голубые и черные деревья.

— Там, — объявляет герр Хубич, который отродясь не держал в руках ружья, — в самой глубине чащобы я убил двух кабанов.

— Ну, ну, — с вежливым равнодушием ответила актриса.

— Ужасные звери… Неслись на меня и пыхтели, как локомотив…

— Я охотилась на востоке Африки на носорогов, — сказала она.

Герр Хубич пошатнулся, словно получил удар в живот.

Проглотил, даже не оценив вкуса, розовое вино с привкусом просвирника.

— Вам знакома, — начал он, — Анни Дарлин, звезда «Осеан Филм»?

— Да, — ответила дама, внезапно проявив заинтересованность.

Герр Хубич выпятил грудь. Кашлянул, почесал крохотные усики, подмигнул.

— Поделюсь с вами некой тайной, весьма интимного характера, касающейся ее. Я… хм!..

— Она подруга Пьера Роже, писателя. Она до безумия влюблена в него, — сказала певица.

Удар в живот герра Хубича был сильнее прежнего.

— Это, — пробормотал он, чуть повысив голос, — я и хотел сказать.

— Вовсе не новость, — возразила дама. — Она говорила об этом в Зеленом Щегле…

Ах, почему в ближайших кустах не послышался галоп разъяренного кабана? Почему ужасные бандиты в масках не окружили вдруг их столик, угрожая ножами и револьверами?

Тогда дама увидела бы, как герр Хубич защитил ее, как он даже сможет отдать свою жизнь за нее.

* * *

Да! Умереть за нее!..

О, герр Хубич. Красивые актрисы театров и даже Комической Оперы вовсе не требуют такой жертвы.

Смотрите — голубой свет луны пробирается сквозь листву, слышна печальная, невероятно далекая песнь где-то в высоких зарослях, сосны шепчутся между собой, бесшумно касаются и ласкают друг друга мириадами иголок, серебристая форель выпрыгивает из воды. Слушайте реку. Разве она вам ничего не рассказывает? Бархатный полет двух ночных хищников, агония золотистых мотыльков, слишком близко подлетевших к лампе с розовым абажуром…

Нет… Герр Хубич описывает южно-американский пейзаж, которые никогда не видел, а дама, которая знает Рио, как Итальянский бульвар, вежливо зевает, прикрыв рот платком, расписанным самыми жаркими цветами Востока.

* * *

— Мадам, — произносит герр Хубич, расставаясь с ней на пороге «Гостиницы Кабана», — мадам, я знаю кое-кого, кто готов умереть ради вас только ради того, чтобы занять крохотный уголок в ваших светлых воспоминаниях.

Он оттачивал эту фразу во время всего обратного пути, который они безмолвно прошли под ироническим взглядом звезд.

Красавица-певица рассмеялась.

«Верно, — подумал герр Хубич, — она считает меня лжецом. Посмотрим…»

* * *

Дома, стоя перед открытым окном, он сказал себе, что отныне его жизнь не что иное, как любовные волнения. Он видит четыре желтых дома напротив, наполненных зловонным сонным дыханием дам Апфельстильхен и их соседей. Он думает о постоянных вечерах в «Приюте Кабана». Он думает, что так будет всегда, до тех пор, пока он не уснет на кладбище на берегу реки в семейном склепе рядом со склепом герра Пфаффеля, колбасника и мясника.

На ночной тумбочке лежит маленький револьвер довольно старой модели, похожий на бульдога.

— Да, — бормочет герр Хубич, — мысль, которую она сохранит навечно… Навечно… Мужчину, умирающего от любви к вам, забыть невозможно.

И с презрительным выражением лица к площади, к четырем желтым домам, к увенчанной луной колокольне, составлявшими всю его жизнь до настоящего дня, он закрывает окно.

* * *

Залаяло несколько собак. Бьене, полицейский, внезапно очнулся ото сна.

— Черт подери, война, — бормочет он, снова проваливаясь в сон.

Сон Клейнштадта нерушим.

* * *

Сверкающий автомобиль увозит певицу.

За рулем бритый парень. Они забыли о прежней ссоре и улыбаются. Они улыбаются желтому утреннему солнцу и смелым пируэтам ласточек. Восемь часов утра. Автомобиль несется с головокружительной скоростью…

Тело герра Хубича нашли в десять часов утра.

ЧЕРНЫЕ СКАЗКИ ПРО ГОЛЬФ

Перевод А. Григорьева

72 лунки…36…72

Когда прибыла телеграмма: «Кубок Сифелл будет разыгрываться в 36 лунок», а мячик лежал у девятнадцатой лунки на поле клуба Блю Сэндз, в клуб-хаузе возник шум.

— Если обезьянничать, так уж лучше по-людски, — промолвил полковник Ридинг.

Каждый понял резкую реплику, но никто его не поддержал. Ридинг намекал на знаменитый Кубок Принца Уэлльского, который некогда разыгрывался в 72 лунки, а теперь в 36…

Произнося эти оскорбительные для многих слова, Ридинг думал не о себе, а о своем друге Джильберте Хее.

Шансы Джила Хея были весьма высоки, если предстояло совершить четыре круга. Он относился к тем классным гольфистам, которые не в силах показать истинную форму в начале соревнования. Он был даже психологом гольфа и во время выступлений вышучивал соперников:

— Гиганты, идущие на убыль после тридцать шестой лунки[1] и превращающиеся в карликов после пятьдесят четвертой.

Хею было необходимо примерно три круга, чтобы начать блистать, а вернее — взорваться, как говорили его поклонники.

Ридинг обернулся к секретарю:

— Стоун, вы можете сообщить мне имена тех, кто записался на Сифелл?

— От нас будет только Джильберт Хей, — ответил Стоун.

— Знаю… А другие? Такая лисица, как вы, могла бы вытянуть нужные сведения из своих коллег.

— Н…ет, — проворчал Стоун.

Но Баттинг, юнец, только что принятый в клуб и с трудом переносивший виски, воскликнул:

— Он крутит хвостом, а вернее — врет! Попросите показать клочок розовой бумаги, на котором записаны имена!

Стоун скривился, выдавая гримасу за улыбку. Он ненавидел Джильберта Хея и ненавидел Ридинга, но боялся их. А Баттингу не следовало произносить этих слов, ведь молодой человек уже задолжал ему двадцать фунтов.

— Если это вас интересует, полковник Ридинг, вот они, эти имена, — сказал он, вытаскивая из кармана розовую бумажку. — Но должен заметить, что официальный список еще не опубликован, а жеребьевка состоится лишь на будущей неделе.

— Конечно, — проворчал Ридинг.

Он пробежал глазами список.

— Торп, Гилхрист, Этви, Уэсли, Бейрд…

Он вернул листок Стоуну, и тот снова скривился.

— Хей не поедет на Сифелл, — сказал он.

Сзади раздался тихий, но твердый голос президента клуба Госкетта:

— Простите, полковник Ридинг, но Хей поедет на Сифелл.

Ридинг медленно развернулся вместе со стулом, и его взгляд встретился с глазами Госкетта. Молчаливая дуэль продолжалась несколько секунд, затем президент опустил глаза.

— Что, Ридинг, молчим? — усмехнулся Баттинг.

— Господин Баттинг, — произнес Госкетт, — попросил бы вас…

— Просите святых, а не меня, — вскинулся юный упрямец, — я вас и слушать не буду. Я голосую за Ридинга и Хея. И Хей не поедет на Сифелл, поскольку их треклятые 36 лунок дают шанс только тем ничтожествам, которые перечислены на розовой бумажке Стоуна, а Хей становится королем только с тридцать седьмой лунки.

— Хотя вы и недавно играете в гольф, однако, в курсе дела, господин Баттинг, — в голосе президента звучала ирония.

— Ну и ну! — воскликнул юнец. — Я разбираюсь в этом не лучше зебры, но мне об этом сказал Крофтс. Итак?

Стоун побледнел. Среди ненавистных гольфистов, Крофтс, секретарь Тауэр Гольф-клуба, был самым ненавистным.

Воцарилась тяжелая тишина; четыре гольфиста, сидевшие за дальним столом, встали, быстро попрощались и покинули зал.

— Доброй ночи, Фринтон! — крикнул вслед им Баттинг… — Привет Мэйзи, и не разрешайте красавцу Майку садиться в свой чудный моррис, купленный по случаю, иначе придется возвращаться в Лондон на такси.

Его слова были обращены к молодой женщине — она, облокотившись на стойку бара, курила длинную сигарету.

— Предпочитаю возвращаться на бентли, — ответила она.

— Боже, Ридинг, она обращается к вам, а вернее к вашей машине, — комически простонал Баттинг. — Назови она ягуар, она была бы моей клиенткой.

— Баттинг, — негромко сказал Ридинг, — на такси придется возвращаться вам. Вы оставите свой ягуар в гараже, ибо первое же дерево превратит вас в бифштекс.

— Никто здесь не имеет права приказывать мне, — икнул молодой человек, — за исключением Ридинга-мудреца.

Я подчиняюсь… Эй, Джимми, рыбье отродье, быстро такси. Мне надоело лицо пикового валета нашего президента!

Госкетт пропустил оскорбление мимо ушей: отец Баттинга был владельцем поля Блю Сэндз и не скупился в расходах на клуб.

* * *

Когда Ридинг прогревал двигатель, на его руку легла ладонь.

— Поскольку вы, полковник, возвращаетесь в Лондон, могу ли я попросить подвезти меня? — спросила Мэйзи Даунер.

— Охотно, — ответил Ридинг, отводя взгляд.

И про себя подумал: «Она сегодня в форме. Чем же ей сегодня насолил Фринтон?» Майк Фринтон, элегантный красавец-гольфист, открыто ухаживал за Мэйзи Даунер, и это ей, похоже, нравилось. Словно прочтя его мысли, она сказала:

— Я разозлилась на Майка за то, что он не встал на вашу сторону, когда вы так твердо заявили, что Хей не поедет на Сифелл.

— Благодарю вас, мисс Даунер, — холодно ответил Ридинг, — но мне это, напротив, нравится. Поддержи он меня, это было лицемерием с его стороны — он ненавидит Хея и радовался бы его поражению.

— Хея ненавидят все, — пробормотала девушка.

— Поскольку он — личность, а Сэндз вместо истинных гольфистов стал прибежищем фанфаронов, снобов и краснобаев.

— Но вы не фанфарон, не сноб и не краснобай, — возразила она.

— Увы, я не играю в гольф, — горько ответил полковник.

…С войны он вернулся на протезе и с простреленным легким, иногда его подводило и сердце.

Мэйзи Даунер мечтательно добавила:

— Кубок Принца Уэлльского… Чемпионат Шропшира… Кубок Дальтона… Кубок Миллэнд Роя…

— Прошу вас, — проворчал Ридинг. — Это старые победы, они растаяли, как и прошлое.

— Почему вы так любите Хея? — вдруг спросила она.

— Мы вместе воевали, — просто ответил он. — Он был хорошим солдатом, и стал столь же хорошим гольфистом.

— Майк Фринтон тоже принимал участие в войне, — вскинулась она.

— В интендантстве. А Госкетт служил родине, поставляя армии картонные ботинки. Стоун же держал в тылу столовую. Стоит ли говорить о других?

— Спасибо… Хватит…

Они миновали Числехарст и Сандридж и въехали в Лондон через Левисхэм.

— Где вас высадить, мисс Даунер? — спросил Ридинг. Она назвала улицу неподалеку от Кенсингтон-парка, и остальную часть путешествия они проделали молча.

Когда Мэйзи вышла из машины, Ридинг развернул бентли и вернулся в Бермондси — ему хотелось встретиться с Джильбертом Хеем.

* * *

— Неужели вам так нужен этот проклятый Кубок Сифелла? — с привычной прямотой спросил Ридинг.

Хей медленно кивнул, но не ответил. Ридинг внимательно посмотрел на него: ему казалось, что впервые он заметил серебряные пряди на висках друга и глубокие морщины на его лбу.

— Отвечайте, майор, — кисло улыбнулся Ридинг.

— Полковник, вы можете отправить меня под арест, — с такой же кислой улыбкой ответил Хей, — ибо я отказываюсь подчиниться вашему приказу.

Он встал и прислонился к камину, но острый взгляд Ридинга уже заметил то, что хотел видеть, — Хей пытался спрятать за спиной фотографию, стоящую на мраморной полке.

— Мэйзи Даунер, — сказал Ридинг. — Я только что с нею расстался.

— Да будет так, — пробормотал Джильберт, — вы увидели… Теперь я могу вам ответить. Я не поеду на Сифелл.

— Ах, вот как!

Хей, молча, протянул другу телеграмму: «Кубок Сифелл разыгрывается в 36 лунок».

— Сегодня вечером я уже видел эту мерзость, — воскликнул Ридинг.

— Итак, я не еду, — повторил Хей.

— Именно это я заявил в клубе, но Госкетт сказал, что вы поедете. Вы знаете, что это означает?

— Да… Правила Блю Сэндз разработаны в героические времена и категоричны в этом плане. Я буду исключен из клуба.

— И Госкетт запретит вам появляться на любом поле.

— Знаю…

Джильберт Хей помолчал, потом тихо спросил:

— Что вы думаете о мисс Даунер?

— Эээ… Она красива и хорошо играет в гольф. Немного флиртует с Фринтоном, но я уже спрашивал себя, зачем она появилась в Блю Сэндз?

— Ответ прост, — с трудом выговорил Хей. — Мисс Даунер — посланница Торпа, Гилхриста, Мейзона…

Ридинг с трудом удержался от выражения удивления.

— Это гипотеза?

— Нет, истина. Мне сообщил ее Крофтс.

— Торп энд компани, — проворчал Ридинг. — Вероятные победители Сифелла и его 36 лунок.

— Этот триумвират состоит в Найрока-клуб, который соседствует с Блю Сэндз. Вам ясно?

— Не очень.

— Их поле в ужасном состоянии, а касса пуста, как выеденная устрица. Найрока — вампир, который хочет проглотить Сэндз.

— Как бы ему не подавиться этим куском, — усмехнулся Ридинг.

— Вовсе нет… Мисс Даунер явилась, чтобы выйти замуж за Баттинга, и она добьется своего.

— Хей! — воскликнул Ридинг, — вы любите эту… авантюристку?!

— Увы!

Бентли во второй раз остановился в Кенсингтоне. Мэйзи Даунер молча выслушала Ридинга.

— Все это правда, — сказала она.

— Полагаю, — холодно сказал бывший офицер, — вам это все равно, но заявляю, что презираю вас, как самую поганую вещь на земле…

Она не ответила, но протянула ему телеграфный бланк.

— Если вы нашли меня одетой, полковник Ридинг, то только потому, что я собиралась отнести это в соседнее телеграфное отделение.

«Разыгрывать Кубок в 72 лунки», — прочел он.

— Но в этом случае… — пробормотал он.

— Джильберт Хей будет играть и останется в Блю Сэндз…

— Хорошо… А если вы выйдете замуж за молодого Баттинга?..

— Не стоит продолжать! Вы некогда сказали, полковник Ридинг, что гольфистка — это женщина, у которой вместо сердца «дэнлоп 65». Вы подметили верно… Но такая замена во мне не произошла. Надеюсь, теперь вы понимаете…

— Вы хотите сказать, чтобы я отвез вас к Джильберту? — воскликнул Ридинг. Глаза его сверкали.

— Только этого и хочу, негодный вы человек!

* * *

В окне Джильберта еще горел свет, но Ридинг стучал напрасно, дверь осталась закрытой.

Потеряв терпение, он ударом плеча высадил дверь. Хей сидел у стола, одна его рука лежала на фотографии Мэйзи Даунер, а вторая… В воздухе плавал сладковатый запах пороха. Мэйзи и Ридинг опоздали.

«Гольфист» Мабюза

Содержимое небольшого пакета, которое вручил мне почтальон, не очень удивило меня: ключ и карточка из бристоля со следующими словами:

«Ред Чамрок-стрит 3.

26 октября, вечером».

Моя торговля руанским ситцем всего лишь прикрытие; она скрывает дела, требующие осторожности и тайны. А потому я не стану ломать голову, пытаясь отыскать того, кто послал почтовую посылку — в моем сумеречном ремесле меня окружают только те люди, которым можно доверять, и они очень сдержанны в своих поступках.

Я даже не проявил любопытства и не отправился смотреть на указанный дом, ибо знал, что он стоит в старом, темном проулке неподалеку от стен города и что его несколько лет назад уже предназначили на слом.

* * *

Вечер 26 октября был холодным и дождливым, в воздухе кружились тучи опавших листьев, а редкие прохожие выглядели, как скользящие тени.

Я оставил машину на углу Луга Нонн, где бродят лишь кошки, и пешком проделал две сотни ярдов, отделявшие меня от Ред Чамрок-стрит.

Ветер задул фонарь на углу улицы, и я с трудом отыскал нужный дом.

Он был низок и узок, его венчали конек в виде лампового колпака и нещадно скрипящий флюгер; белокаменный герб над дверью, похоже, восходил к первым годам царствования Тюдоров.

— Добрая старина, — сказал я себе, вставляя ключ в замочную скважину. Ключ повернулся с первого раза.

Я оказался в длинном темном коридоре, но в конце его голубел бледный квадрат — в нише стены стояла лампада. В воздухе плавал запах плесени и горячего воска.

Я толкнул дверь и с приятным удивлением вошел в просторную гостиную, освещенную множеством крученых восковых свечей. В широком и глубоком очаге горел костер из поленьев, а перед ним стояли удобное кресло и маленький столик с бутылками и бокалами — они приглашали быть гостем. Я наполнил стакан водкой — она показалась мне очень выдержанной, привкус янтаря приятно пощекотал мое нёбо знатока крепких напитков. Я пожалел об отсутствии сигар, но в душе был этому рад. Сколько раз небольшое количество табачного пепла и даже запах его выдавали человека…

Попивая маленькими глотками водку, я осматривал комнату. Стены были отделаны панелями из черного дуба, окна прятались за тяжелыми дорогими шторами, на полу лежал шерстяной ковер с высоким ворсом. Другой мебели кроме кресла и столика не было, но высился огромный подрамник из эбенового дерева — на нем покоилась картина, которую с трудом освещали свечи.

Я взял один из подсвечников и подошел к картине поближе, чтобы рассмотреть ее. И тут же отшатнулся.

Картина в тяжелой раме, с которой облезло золото, была портретом с удивительно живым лицом. Мне показалось, что изображение вот-вот спрыгнет с холста. Лицо вырисовывалось на фоне сельского предгрозового пейзажа.

Мужчина был невысок, но очень широк в плечах, а громадная круглая голова чуть ли не терялась на теле, похожем на округлый бочонок. Это ужасное тело было закутано в темные одежды странного покроя, скорее всего старинного, но из-под них торчали обнаженные руки с невероятной мускулатурой. Кисти, больше похожие на лопасти весла, сжимали хрупкую трость с удлиненным загнутым концом. Господи! Сила, которая исходила от этих рук, была столь ужасающей, что я вновь отступил. Лицо… брр… не хотелось бы, чтобы оно приснилось в кошмарном сне.

Однако, несмотря на безобразный облик мужчины, произведение представляло собой истинную ценность. И тут я заметил в углу рамы сплетенную нитку из красной шерсти.

Я улыбнулся, ибо она указывала, чего от меня ждут. Эта красная нить означала: «Возьмите».

Мне оставалось лишь заняться своим ремеслом. Я тщательно вытер бутылку и стакан, а через полчаса картина была уже у меня дома в тайнике, который не отыскал бы и хитрец из хитрецов.

* * *

Прошло полтора месяца, но никто так и не явился, чтобы потребовать картину. Я был весьма удивлен, ибо подобные вещи не практикуются в нашей сумрачной профессии.

Я сказал об этом Гаесу — собрату, которому верю как самому себе.

Посылка ключа и красная нить не очень его удивили. Странной и не соответствующей нормам ему показалась оригинальная встреча с горящим камином и водкой.

Я предложил ему бросить взгляд на картину, и он согласился. Но едва он увидел ее, как пришел в невероятное волнение.

— Боже! — воскликнул он. — Это — «Гольфист» Мабюза!

Если в нашей ассоциации я — человек дела, то Гаес скорее мыслитель. Он учился в университете, где получил кучу блестящих званий, в том числе, и в области истории искусства. Его знания частенько помогают нам. Я попросил его просветить мою черепушку.

— Мабюз был одним из величайших художников в истории, — сказал он. — В 1520 году сеньор Фитцалан, таково отчество Стюартов, вызвал его в Шотландию, где он и познакомился с Мак-Нейром… Кстати, вы играете в гольф?

Я признался, что ничего не смыслю в благородной игре.

— По мнению некоторых специалистов, — продолжил Гаес, — гольф родился в Шотландии во время войны Алой и Белой Роз. По мнению других, игра эта еще древнее. Но в те времена, когда туда приехал Мабюз, там уже вовсю играли в гольф…

Чуть дрожащим пальцем Гаес ткнул в сторону картины.

— Это портрет Мак-Нейра, написанный Мабюзом. Он был великим гольфистом, игроком, которого никто не мог победить, и его репутация была столь высока, что ему прощали бесчисленные преступления.

Гаес взял лупу и приблизился к полотну.

— Господи… знаки находятся здесь, — прошептал он, сглотнув комок в горле. — Этого следовало ожидать, ибо Мабюз в своих произведениях не упускал ни малейшей детали… Боже!.. Боже!..

— Что вы хотите сказать, Гаес?

— Быть может, это только легенда, — ответил он. — Но, даже рискуя прослыть суеверным человеком, я вам скажу все, что думаю. Ходил слух, что Мак-Нейр выгравировал на ручке своей клюшки так называемый ниблик: сочетание магических знаков, которые обеспечивали ему победу в этой благородной игре. Знаки, открытые ему дьяволом, в обмен на его душу. Смотрите сами… Они здесь…

И я действительно увидел на клюшке странные фигурки, хорошо различимые под лупой.

— Дружище, — сказал мне Гаес, — эта картина стоит в настоящее время двадцать тысяч голландских флоринов, но я знаю не одного гольфиста, который даст за нее двойную цену при условии, что покупка останется в тайне.

— За эти значки? — иронически спросил я.

— Действительно, за эти значки…

— А вы не предполагаете, кто попросил меня «забрать» эту картину?

— Быть может, — тихо ответил мой компаньон, — но мне не хотелось бы произносить его имя, ибо он может явиться на зов видимым или невидимым. Оставьте этот опасный шедевр там, где он лежит… и ждите. Это будет самым наилучшим поведением. И пусть небо хранит вас!

* * *

Письмо Мистеру Ирвину Д… В Гольф-клуб Сент В… в Г…

«Уважаемый мистер Д. Мое имя известно Вам. В свое время мы провернули несколько совместных дел, результаты которых превзошли Ваши и мои ожидания.

Поэтому я уверен в Вашем молчании. И именно поэтому я решил переслать Вам странички с описанием странного приключения, случившегося со мной в ночь на 26 октября. 26 октября пять лет назад… Ибо уже прошло пять лет, и я, как и мой друг Гаес, считаю что „Гольфист“ Мабюза, о котором идет речь в письме, отныне принадлежит мне по праву.

Изложение полностью соответствует истине. Мой друг Гаес разрешил указать его имя, а Вы знаете, что он достоин абсолютного доверия. До апреля этого года Вы были лучшим игроком в гольф в Соединенном Королевстве. Увы, с тех пор Ваша звезда на полях, похоже, померкла. Седжвик, Фримантл, Парсер обыграли Вас, и я узнал, что Вы в полном отчаянии.

Картины Мабюза в настоящий момент стоят двадцать тысяч голландских флоринов, а его „Нептун и Амфитрита“ оцениваются даже вдвое выше.

Предлагаю Вам „Гольфиста“ за две тысячи фунтов. Примите уверения в моем наинижайшем почтении.

Р…»

В одиночестве в клуб-хаузе

Клуб-хауз был пуст. Лист бумаги, прикрепленный к дверям, извещал, что доступ на поле закрыт на целый день, поскольку следует рассыпать чернозем и обильно полить траву.

Старейший член клуба в одиночестве сидел в баре с самого утра и, поскольку бармен Джим отсутствовал, сам себе наливал безобидный для здоровья напиток. Такое одиночество не раздражало старого игрока, ибо он мог немного помечтать.

Погода стояла чудесная, бриз, легкий, словно касание нежных губ, колыхал траву; лежащий рядом с клуб-хаузом пруд блестел в утреннем солнце, как зеркало; ласточки выделывали в воздухе тысячи акробатических кульбитов.

— Как жаль, — вслух подумал старейший член, — что сегодняшние работы отняли у гольфистов такой славный день.

Он видел, как уехал тренер, с какой радостью разошлись кэдди — все они были в воскресных одеждах и направлялись на праздник в соседнюю деревню.

Сегодня не с кем поговорить, даже не будет дебютантов, чтобы попросить у него совета.

Ба!.. Старейшему члену клуба было уже за восемьдесят, он перестал орудовать драйверами и паттерами в семьдесят пять, но у него осталось множество воспоминаний о гольфе, чтобы день не прошел впустую.

Он снова налил себе, но добавил крепкого спиртного, благо доктор Глуми, отличный врач, но посредственный игрок, верный клубу, отсутствовал и не мог наложить запрет.

Он отпил глоток, нахмурил брови, сделал еще один… Напиток был приятным, но вкус у него был иной, чем он ожидал. Он посмотрел на напитки, которые использовал для коктейля — джин, вермут, персиковое бренди, лимонный сок. Он не ошибся.

— Будь здесь Глуми, — пробормотал он, — он сказал бы, что в моем возрасте вкусовая ошибка извещает о появлении кучи смертельных недугов. К счастью, его нет, но мне все же не по себе…

И вдруг его лицо прояснилось; зря он обвинял утренний коктейль; просто в воздухе носился какой-то непривычный запах.

— Явный признак, что я остался гольфистом, — усмехнулся он. Когда-то он прочел в одной весьма ученой статье, что у тех, кто играет на открытом воздухе, особенно в гольф, развиваются вкус и обоняние, и частенько странно дополняют друг друга. Он вспомнил, что Хольшэм (за три года шесть побед, в том числе Кубок Девона и Чемпионат Шропа) утверждал, что у шампанского появляется вкус никотина, если кто-то за столиком курит трубку.

Запах плавал в воздухе. Это был не аромат и не вонь; это была смесь того и другого.

И тут старый игрок заметил, что обычно закрытая дверь в коридор, ведущий к раздевалкам, приоткрыта. Он тут же отклонил предположение, что запах доносился из мужской раздевалки, где всегда стояла тяжелая вонь табака, резины и кожи — он буквально скапливался у пола, как углекислый газ в гротах Капри.

— А что у леди, — начал он философствовать. — Их раздевалка должна быть столь же пуста, как и поле, и меня не смогут обвинить в нескромности, хотя в моем возрасте… А вообще, кто знает…

Однако он колебался. Что-то раздражало его в этом запахе.

— Думаю, он мне напоминает… — пробормотал он. — Но что именно?

Он снова сел, принялся размышлять, по лицу его пробежала тень.

— Странный механизм у памяти, — ворчал он.

Он обернулся к стойке и стал тщательно изучать бутылки. «Хольшэм, почтивший своим присутствием либо рай, либо ад, однажды изобрел коктейль под названием „Любовь и Гольф“. Почему он так назвал его? Ведь в нем не было ни грана сентиментальности. Однако напиток получился неплохим. Странно, что именно сегодня я вспомнил его состав — виски… мадера… Гран-Марнье… Интересно, буду ли я чувствовать этот проклятый запах после такого огненного напитка?»

Он опустошил стакан, но запах не проходил.

— К счастью, напиток придал мне мужества, ибо оно необходимо, чтобы… отправиться на разведку в женскую раздевалку!

Но он никак не мог решиться. На висках его выступил пот, и ему показалось, что сотрясавшая его дрожь происходила от подспудного и странного ужаса.

Он схватил бутылку крепкой канадской хлебной водки, обдиравшей небо и обжигавшей внутренности, и поставил ее перед собой. Двойная порция показалась ему безвкусной.

— Да, теперь я вспоминаю и знаю о чем… Хм… еще стаканчик, чтобы втянуться в процесс…

Прошли минуточка, полвека, быть может, больше… Джуди, прекрасная Юдифь Кларендон только что была представлена в Клубе. Ей было двадцать лет, она приехала из Индии, где ее отец занимал важный пост в свите вице-короля.

Говорили, что она несравненная гольфистка… А она была мазилой. Но как она была прекрасна!

Леди Рэншо, жена президента, однажды спросила ее, какими духами она пользовалась.

— Это не духи, — ответила Юдифь, — а запах редкого животного, розового питона, который передается тому, кто его содержит.

— Питон? — переспросила леди Рэншо, ибо была невеждой.

— Змея, которая водится в болотах Гоа. Она живет у меня. Красивое, доброе и верное животное, ничем не хуже пуделя.

— Запах змеи! — леди Рэншо зло усмехнулась. — Как-нибудь обойдусь…

— Кроме того, змея должна быть самкой, — продолжила мисс Кларендон, — а они встречаются еще реже самцов, которых убивают после любви.

Я молча выслушал этот короткий разговор. Но, несмотря на его скоротечность, успел влюбиться в Джуди… в мисс Юдифь Кларендон.

Старейший член налил себе бурбона; рука его дрожала, а пот стекал струйками по щекам.

— Неделю спустя я попросил ее руки.

Она расхохоталась мне прямо в лицо и сказала, что уже сделала свой выбор среди гольфистов и остановилась на Пиффи.

Пиффи! Жалкий красавчик, игравший в гольф из снобизма и орудовавший драйвером, как зонтиком!

Целый месяц я не появлялся на поле. Однако влечение было слишком сильным. Я вернулся, чтобы погонять мячик.

Направился к клуб-хаузу, где надеялся найти тренера, но вдруг меня окружил странный запах. Тренера не было, но была Джуди; она выглядела очень веселой.

— Злюка, — сказала она мне со смехом, — я вас не видела целую вечность. И собиралась посылать вам письмо, чтобы сообщить дату бракосочетания с Пиффи!

Вечерело. Последние игроки покидали поле, а кэдди сдавали клюшки старшему кэдди.

— Прогуляемся? — предложил я.

Мы обогнули высокие холмики и уселись рядом с огромным препятствием, глубоким илистым прудом. Позже его засыпали.

По небу лениво бежали низкие облака; вдали прогремел гром; над пустынным полем опустилась почти ночная тьма.

Я предложил Джуди уйти, но она отказалась.

— Сади принимает ванну, я должна дождаться ее.

— Сади?

— Мой чудесный розовый питон… Кстати, вот и он.

Около берега из воды высунулась отвратительная плоская голова.

— Иди ко мне, красавица! — крикнула Джуди.

Змея наполовину выползла из воды, посмотрела на нас ужасным взглядом, но не пожелала идти на зов.

— Из-за грозы, — заявила мисс Кларендон.

И в то же мгновение рептилия вылетела из воды, словно чудовищная стрела, обвилась вокруг талии Джуди и увлекла ее в пруд. Я решительно бросился в воду, но завяз в иле и водяных растениях.

Ни Джуди, ни змея так и не выплыли на поверхность.

— Боже, эта водка — настоящая гадость… И бутылка вроде бочонка? И что это я перед ней исповедуюсь… А запах так и не уходит…

Так вот! Я ничего не сказал. Я слишком боялся, что в мой рассказ никто не поверит, ведь все знали, что я безумно ревновал ее к этому глупцу Пиффи.

Тело мисс Кларендон нашли, но не нашли питона, и коронер решил, что смерть наступила от несчастного случая.

Старейший член рывком вскочил с места и бросился к раздевалке с криком:

— Хватит разговоров… На запах!.. На запах!

На столе осталась пустая бутылка.

* * *

— Он воспользовался тем, что остался один, чтобы напиться, хотя это было ему строжайше запрещено, — заявил доктор Глуми, возвращаясь с похорон старейшего члена. — Но зачем ему понадобилось умирать в женской раздевалке, ведь истинный джентльмен и ногой туда не вступит?

— Кстати о раздевалке, — сказал президент. — Мы воспользовались этим, чтобы провести генеральную уборку.

И знаете, что нашли? Мумифицированное тело какого-то розового питона, который сдох там десятки лет назад!

— Меня это не удивляет, — усмехнулся доктор. — Если хорошенько поискать в любой клубной раздевалке, там отыщется немало экспонатов для археологического музея!

— Это — добрая традиция, — кивнул президент. — А вы знаете, на что мы наткнулись в деле нашего бедняги старейшего члена? На письмо полувековой давности, написанное неким Пиффи, который обвинял нашего друга в убийстве некой Юдифь Кларендон.

— Это лишний раз доказывает, что сумасшедших полно повсюду, — философски промолвил доктор. — Они есть в министерствах, на университетских кафедрах. Почему бы им не быть на полях для гольфа?

Мадмуазель Андретт Фроже

Я знал, что вижу сон, ибо лежу в своей постели и перед моими глазами проходят пустые образы. Однако, будучи в полу-сознании, я опасался, что сон перейдет в кошмар.

Пространство было очерчено резко, хотя цвета путались; но известно, что во сне цвета ощущаются плохо.

Я стоял на поле для гольфа. Вдали в лунках трепыхались два или три флажка. Поле пересекал длинный, заросший травой холм, из-за которого виднелась крыша. Наверно, там находился клуб-хауз, но я спрашивал себя, почему конек его изогнут, как у сиамской пагоды. «Я спрашивал?» — сказал я… Ответ был мне известен — эти пагоды возвели бонзы, уверяя, что они защищают от тигров. И я оказался перед таким маленьким храмом, совершенно лишним на поле для гольфа. Правда, во сне особого удивления никогда не испытываешь.

Надо мной нависало низкое и серое небо, а позади холма, на горизонте, угадывалась огромная пустая равнина или темное волнующееся море, над которым опускалась ночь.

Поле было пустым. Ничто не двигалось на нем. Все казалось застывшим, и не будь ощущения трехмерного пространства, я бы решил, что разглядываю огромную гравюру.

Однако я знал, что кто-то придет, и этот кто-то будет мадмуазель Андретт Фроже, прекрасная гольфистка-француженка, чья потрясающая победа в женском чемпионате Девона огорчила всех английских поклонников гольфа.

И тут я впервые услышал во сне звук. Это был четкий рык без всякого эха: онг-о-онг. Я узнал его. Ибо множество раз слышал вечерами в Лингорском лесу рык просыпающегося тигра, его первый призыв к охоте.

Я не обратил на него никакого внимания. Все мое внимание было отдано мадмуазель Андретт Фроже — она должна была вот-вот появиться.

Я никогда с ней встречался, но ее фотография появилась во всех спортивных журналах того времени — высокая, тонкая, гибкая и грациозная женщина.

Я был в пижаме, но это не смущало меня, ибо черный шелк с серебряными и перламутровыми полосами не выглядел ни смешным, ни неприличным. Когда-то один китайский чиновник подарил мне такую, но ее у меня спер слуга-аннамит. Наконец, позади меня послышались шаги, и шум их вписался в мой сон. Не оборачиваясь, я спросил:

— Это вы, Андретт?

Женский голос ответил:

— Я, Энди!

Стоило обернуться, чтобы увидеть ее, но я не сделал этого и ее не увидел. Я сказал:

— Мадмуазель Фроже, хотите выйти за меня замуж? Я выиграл Кубок лорда Хаскетта.

— Конечно, и вы это знаете, — сказал голос.

На мои плечи опустились руки. Я не обернулся, но увидел эти руки, и на этот раз ощущение цвета было четким — руки были огромными и красными.

— Уберите ваши руки, — попросил я.

Она не послушались, но вдруг они заметались перед моими глазами, как красные всполохи. Потом подобрались к моему горлу и вцепились в него. Я ощутил, как воздух медленно вытекает из моих легких; все мое тело сотрясла резкая боль; шея так напряглась, что уже не могла держать голову, и та болталась слева направо…

Да, да! Слева направо, как у тигров… А голос невидимки Андретт перекатывался, как гром:

— Да… вы хорошо это знаете, Энди!

…Я проснулся с паническим криком. В рассеянном свете ночника я заметил ужасную морду рядом со своим лицом. И завопил еще громче. Но это была мертвая голова со стеклянными глазами.

…У изножия моей постели лежит громадная тигровая шкура.

* * *

В тот год я отдыхал во Франции. Я выехал на машине из Рамбуйе и медленно катился по Дурданской дороге вдоль Орны, когда вдруг заметил поле для гольфа, где находилось несколько игроков. С первого взгляда я понял, что здесь играли любители.

И тут мое сердце сжалось — я заметил на небольшом расстоянии домик в виде пагоды, который стоял в стороне от дороги.

Я остановил машину и вошел в помещение. Меня довольно нелюбезно принял человек в зеленом переднике.

— Здесь помещение Клуба, — проворчал он. — Постоялый двор находится в сотне шагов отсюда…

Я показал ему карточку члена Болдвиг-клуба, и он тут же сменил гнев на милость.

— Простите… Это совершенно иное дело… Мадмуазель Фроже не простит мне, если узнает, как неприветливо я вас принял. Она вот-вот появится; сейчас она заканчивает партию с гольфистами, специально приехавшими из Парижа. Кстати, вот и она…

Мадмуазель Андретт Фроже вошла в помещение — она была невысока, но гибка и грациозна, как и на фотографиях.

Бармен тут же обратился к ней:

— Мадмуазель Фроже, месье из Англии.

— А, — она подняла на меня глаза — они были громадными и такими прекрасными, что даже внушали ужас.

Потом протянула мне руку…Огромную красную руку… руку помощника мясника.

* * *

Отрывок из «Эха Дурдана». Брак гольфистов.

«Спортивные круги нашей древней провинции Юрпуа получили свой праздник. Сегодня в Дурдане состоялось бракосочетание нашей чемпионки по гольфу, мадмуазель Андретт Фроже, с сэром Эндрью Уэстлоком из Болдвиг-клуба в Престоне, победителем Кубка лорда Хаскетта…»

Английские вечерние газеты.

«Оллпрес» (ОП) объявляет: «Сегодня ночью при довольно таинственных обстоятельствах был убит сэр Эндрью Уэстлок. Его нашли мертвым у подножия постели. Смерть наступила от удушения.

Труп лежал на шкуре огромного тигра, которого сэр Эндрью убил во время своего путешествия в Сиам».

Отрывок из «Ивнинг Клэрион».

«…Известно, что сэр Уэстлок недавно развелся. Леди Уэстлок, в девичестве Андретт Фроже, известная французская чемпионка по гольфу, которая три года назад выиграла женский чемпионат Девона. После своего развода она больше не появлялась на полях для гольфа, а вернулась к своей прежней профессии. Когда-то она показывала в европейских цирках превосходный номер с дрессированными тиграми».

Влияние

Мячик рядом с лункой. Я глазом измеряю расстояние с точностью до дюйма. Тщательно прицеливаюсь. Самый бесталанный биллиардист загонит такой шар в лузу своим кием. Мячик катится. И прокатывается мимо лунки, удаляется на десять дюймов, на пятнадцать… Я краснею, рука дрожит, крик сойки похож на издевательство над моей неловкостью. Мой кэдди с трудом удерживается от ухмылки. У меня горят ладони от желания влепить ему пару пощечин. Я сдерживаюсь и снова прицеливаюсь. Мячик буквально перепрыгивает лунку. Я отказываюсь продолжать игру. Весьма возможно, что меня будут в этом упрекать, но я готов крикнуть, что мне наплевать, архинаплевать. К черту!.. А ведь такие выражения редко слетают с моих уст. Бутсу, мой противник в игре, рвет на клочки мою карточку, поворачивается и уходит. Плечи его подрагивают. Он смеется… Надо мной…

* * *

Я — неплохой игрок; посмотрите в справочники последних лет, и вы убедитесь в этом.

А вот имени Боба Бутсу вы там не отыщете. Он — мазила, он — позор нашего древнего клуба, но его дед, Сэмюель Бутсу — знаменитый «Эль Бутсу», — был одним из его учредителей. И когда Боб Бутсу появляется на поле, я начинаю играть отвратительно, а он…

Так вот! Когда он играет со мной, то оканчивает партию с великолепным результатом, иногда достойным для квалификации в чемпионате.

Я мог бы избегать его, избавляться от его присутствия. Ну, нет! Он чует меня, как стервятник агонизирующую добычу. Стоит моему ягуару замереть у террасы бара, как я слышу клаксон его бентли, и он через минуту останавливается рядом с моей машиной.

Бутсу коротко приветствует меня. Он не протягивает мне руки; уже давно мы не обмениваемся традиционным рукопожатием.

Я исподтишка наблюдаю за ним. Его нельзя назвать уродом, но лицо его трудно запомнить, настолько оно серо и безлико. У него бегающий взгляд, мокрый и кривой рот; он говорит мало, а если говорит, то, чтобы ничего не сказать.

И это тусклое ничтожество выводит меня из себя, раздражает, зарождает во мне неопределенное чувство, которое я иногда считаю страхом.

* * *

Я никому ничего не говорил и никогда бы этого не сделал, не вернись в гольф-клуб старый доктор Фенн.

Фенн долгие годы был отличным игроком, но ему пришлось отказаться от гольфа после несчастного случая в лаборатории, стоившего ему трех пальцев на левой руке.

Случайно оказавшись по соседству с клубом, он нанес визит вежливости, и тот же случай сделал его свидетелем одной из моих необъяснимых неловкостей.

Я увидел его в баре, он знаком подозвал меня.

— Что не ладится, юный Гарри Стивен? — спросил он.

Старику Фенну трудно солгать, когда он останавливает на вас свои серые глаза, острые, как кинжал.

— Ничего, док!.. И все же… Но мне лучше рассказать все у вас в кабинете…

— Так я и думал, — резко ответил он.

* * *

Я ничего не скрыл от него. Он дал мне выговориться, и по мере рассказа лицо его становилось все серьезнее и серьезнее, оно даже потемнело.

— Покажите ваши ключи! — вдруг сказал он.

— Мои ключи?

— Конечно! Мне кажется, мои слова звучат абсолютно ясно…

Я протянул ему ключи.

— Хм, блестят, как серебро. Я так и думал, но это еще ничего не доказывает. У вас есть свободный час?.. Да?.. Я должен позвонить в лабораторию…

Час прошел приятно. Фенн вспоминал интересные случаи из своего прошлого гольфиста, и я почти забыл о цели своего визита к нему в кабинет.

Наконец, появился доктор Басс.

— Мой ассистент из лаборатории радиологии, — представил его Фенн.

Доктор Басс поставил на стол ящик, обтянутый кожей, и открыл панно с циферблатами.

— Счетчик Гейгера последней модификации, — сказал Фенн. — Подойдите, Гарри…

Я повиновался. Глаза Фенна и его ассистента впились в циферблаты.

— Ничего, — пробормотал Фенн, в голосе его чувствовалось облегчение.

— Быть может, он плохо ориентирован, — заметил доктор Басс.

— Возможно, — согласился Фенн. — Северный магнитный полюс иногда влияет на опыт. Протяните левую руку, Гарри… в этом направлении и…

Басс вдруг воскликнул:

— Вот это да!

Я бросил взгляд на циферблат, к которому были прикованы его глаза — стрелка колебалась и поднималась к верхней цифре.

— Смотрите на лампочку! — завопил Фенн.

Второй циферблат налился слабым красным светом.

— Не остается никаких сомнений, — пробормотал Басс, глядя на меня, как на редкое животное.

— Ну и ну! Дорогуша… — едва вымолвил старик Фенн.

— Что это значит? — спросил я.

— Дружок… вы радиоактивны, — ответил старец.

— Быть может, он лечился с помощью радия? — предположил Басс.

— Я даже не пользовался йодом! — со смехом возразил я.

— Вы будете опасным элементом в соседстве с атомной бомбой, Гарри, — прервал меня Фенн. — но мы еще не дошли до этого. Оставайтесь на обед, и мы побеседуем.

* * *

— Я следующим образом объясняю тайну, а тайна, безусловно, есть, ибо в присутствии Бутсу вас охватывают странные ощущения, — начал старый ученый. — Вы заряжены некой природной энергией, у которой много общего с радиоактивностью. Но не считайте себя богом, ибо сегодня биологами доказано, что многие так называемые низшие существа также обладают ею.

Бутсу — позвольте мне такое сравнение — играет роль анода там, где вы служите катодом, а вернее он — реципиент. Он принимает, скорее всего, не подозревая об этом, волны, которые вы излучаете, и пользуется этим.

— Чтобы обыграть меня в гольф или поставить в столь унизительное положение, что я становлюсь посмешищем, — воскликнул я.

— Можно объяснить и так, но не спешите его обвинять. То, что действует в нем, не относится ни к его личности, ни к его воле, здесь проявляется подсознание.

— Как это может быть?

Фенн огорченно махнул рукой.

— Если бы мы знали, как работает подсознание, мы были бы богами. Я могу только предположить, что в гольфе Бутсу, известный мазила, берет взаймы ваше знание игрока высокого класса…

— Иначе говоря, кража личности? — возмутился я.

— Есть психиатры, которые осмеливаются говорить о краже душ, — прошептал Фенн, — но я не стал бы заходить столь далеко. На поле Бутсу становится Гарри Стивеном, а Гарри Стивен — Бутсу, и это скорее обмен, а не кража. Однако надеюсь, что этот ментальный вампиризм ограничится клюшками, мячиками и лунками.

Когда я покидал Фенна, он, стоя на пороге дома, медленно сказал:

— Вспомните о нашем великом Шекспире и его словах в «Гамлете»: «На земле и в небе сокрыто больше, чем снится нашим философам!»

* * *

Я возвращался с поля после очередного необъяснимого поражения от Бутсу.

Моя жена ожидала меня на террасе бара. Ее натянутая улыбка свидетельствовала, она следила за нашей партией издалека и нашла, что я сыграл совсем плохо.

— Хочу сообщить тебе нечто странное, — сказала она. — Я видела, как ты начал от одиннадцатой лунки, она недалеко отсюда… «Отлично сыграно», — сказала я сама себе и вдруг заметила, что приняла за тебя Бутсу, и так было в течение всей партии.

— Однако, он вовсе не похож на меня! — проворчал я.

— Я тоже говорила это себе, но у него был твой стиль, а это весьма странно!

* * *

Только в сказках бывают неожиданные концы. А «это не сказка». О! Шекспир!.. Я иду с опущенной головой и с тоской спрашиваю себя, где кончается влияние Бутсу. Жена долго смотрит на пустынное поле, словно следит за невидимой партией. Потом отворачивается и улыбается. Но в ее улыбке невероятная печаль, в которой я читаю предвестники будущих страхов. Вдали с места срывается бентли — он визжит железом, его сцепление стонет. Этот подлец плохо водит, и это единственное мое утешение.

Мячик козодоя

Рой Клейн обходил огромное гольф-поле Сент-Джиля, что между Пенном и Кот Хиллом, совсем не в качестве инспектора уголовного розыска.

Сэр Бенжамен Бруди, управлявший судьбами этого древнего клуба, почетного, но основательно позабытого, послал ему приглашение, а Рой был сильно привязан к старому джентльмену.

— У вас не будет никаких официальных функций, Рой, — сказал сэр Бенджамен, — и Комитет не станет вас назначать комиссаром, хотя и ценит ваши познания в нашем спорте. Не будете вы и помогать арбитру, указывая на нарушения правил.

— Я буду своего рода немым свидетелем, — со смехом воскликнул инспектор.

— Этот термин слишком отдает полицейским духом, а речь идет о просто хорошем дне, — сэр Бруди засмеялся в свою очередь. — Ваше присутствие на поле я рассматриваю, как услугу мне лично. Матч, на котором вы будете присутствовать, играется в три мячика, у каждого игрока будет свой. Повторяю, здесь нет ничего официального даже для Сент-Джиль-клуба, но мы должны выяснить, насколько силен Саммерли и можно ли его выставлять против Сент Данстена.

— Сент Данстен! Вы не очень-то церемонитесь, сэр Бенджамен.

— Вы знаете Саммерли?

— У него репутация хорошего игрока, даже игрока классного, если верить спортивному хроникеру «Клэриона».

— Я спрашиваю не об этом, Рой. Вы его знаете?

Клейн едва сдержал жест раздражения.

— Я несколько раз встречал его, сэр — маленький человечек с незначительным лицом. Видел и его игру…

— А! Это уже лучше.

— Но не на поле, а в «Зале», у Дейца в Холборне.

— И что?

— У него нет ни класса, ни стиля. Ему не удавалось подобрать ни одного мячика. Однако спешу сказать, что это было более года, а точнее пятнадцать месяцев назад.

— Пятнадцать месяцев, Рой… С тех пор он обыграл Хоэ, Ортманна, Баллистера, менее известных я не и упоминаю. Сент-Джиль рассчитывает на него в Бальморале.

— Господи! Если он выиграет знаменитый зеленый кубок, герб вашего клуба, сэр Бенджамен, сам собой покроется золотом.

— И герб Саммерли, ведь он получит около десяти тысячи фунтов.

Рой заметил грозный огонек в глазах сэра Бруди в момент, когда он произносил эти слова.

— Кстати, чего вы ждете от меня?

— Вы будете наблюдать за игрой Саммерли, — прозвучал короткий и резкий ответ.

Клейну было трудно определить свои ощущения, когда он расстался с сэром Бенджаменом Бруди. Он словно чувствовал психическое недомогание, какой-то предвестник страха, как это часто случалось с ним во время его карьеры, когда он оказывался лицом к лицу с неизвестностью. Вернувшись в Скотленд-Ярд, он попросил карточку Сам-мерли. Но не узнал ничего необычного.

«Саммерли (Арчибальд), 34 года. Доктор философии. Бывший преподаватель в Колледже Хомертона. Два года без определенных занятий. Женился на Мейбл Аберфойл из Лейса, которая покинула супружеский дом в прошлом году и, похоже, уехала за границу. Живет в коттедже „Весенние Цветы“ по Ист Хед Род в Хемпстеде. Не судим. Счет в Мидленд-банке — 220 фунтов».

Ничего, почти ничего; однако, Рой Клейн, словно пойнтер, идущий по горячему следу, почувствовал, что в нем проснулся инстинкт охотника за людьми.

Имя Аберфойл напоминало ему о чем-то, связанном с игрой в гольф. Он перелистал спортивные журналы пятилетней давности и вскоре наткнулся на цветную фотографию девушки могучего сложения с некрасивым профилем, которая вздымала вверх клюшку, увитую лентами цвета шотландского флага. На ее короткой юбке, шапочке с помпоном и сумке виднелся желтый и оливковый квадрат некогда знаменитого клана Аберфойлов.

Подпись под фотографией гласила: «Мисс Мейбл Аберфойл, с блеском защитившая цвета гольф-клуба Сент Данстен в Инвернессе и выигравшая Кубок Бернса, который семь лет оставался в гольф-клубе Сент Джеймс Глазго».

* * *

В тренировочном матче Сент-Джиль выставил кроме Саммерли двух игроков хорошего класса — Хайдена и Эботта, некогда бывших партнерами Роя на поле Чиппинг-Барнета. Они выглядели озабоченными и потерявшими форму. Штрафы сыпались на них, хотя арбитр, старец с головой клоуна, проявлял редкую снисходительность.

Саммерли, затянутый в плохой спортивный костюм, играл, словно автомат, и дрожал от западного ветра, который ерошил траву и кустарник на препятствиях. Внимание Роя вдруг привлекли замах и удар — движение клюшки вперед было таким, что она должна была срезать траву в двух футах перед мячиком. Однако удар получился классическим, и даже судья присвистнул от восхищения.

— Он улетел на двести ярдов! — пробормотал он.

Клейна поразило немыслимое положение игрока в момент удара. Клюшка, вместо того, чтобы следовать за рукой, как бы ее продолжая, закачалась, как сошедший с ума маятник, а Саммерли едва не зарылся носом в землю.

Рой охотно продолжал бы следить за столь странной игрой, но вдруг заметил, что свиные глазки человечка яростно глянули на него, и отвернулся, чтобы тот не понял, что за ним следят.

Почти не желая того, он позже оказался перед мячиком Саммерли, застрявшим в препятствии.

Наверно, это было худшее из полей — огромные заросли с полной воды канавой вокруг и квадратом красной глины. Мячик погрузился в нее на три четверти.

Рой считал, что им уже сыграть нельзя, и предвидел обычный штраф, если такая попытка будет. Но в это время к мячику подошел Саммерли — его некрасивое лицо кривила отвратительная усмешка.

Кэдди протянул ему сумку. Рой ожидал, что игрок выберет паттер, с помощью которого можно было попытаться извлечь мячик.

Но игрок сделал нечто иное — он выбрал сэндвич. «Он обрушит на траву целый гейзер грязи», — подумал Клейн. Тем же смешным жестом, что и вначале, Саммерли раскрутил клюшку, которая рассекла воздух, словно меч. Мячик странно подпрыгнул на пару футов и полетел… Если бы в этот момент солнце рухнуло с высоты небесного свода, чувства и логика Роя Клейна возмутились бы куда меньше. Он смотрел на мячик, на три четверти погруженный в глину, и видел, как сэндвич яростно обрушился на землю. Но клюшка не коснулась мячика… Промах был не менее фута!

Чудо состояло не в этом — в момент, когда мячик после фантастического прыжка вновь коснулся земли, он не остановился и не покатился, как обычный мячик, а стал двигаться зигзагами… Да, зигзагами…, чтобы спокойно опуститься в ближайшую седьмую лунку.

Рой повернулся к Саммерли. Тот побледнел, качаясь, словно пьяный, и с ужасом смотрел на заросли кустарника, из которого вылетела птица с темным оперением, издавая скрипучий, как треск сверчка, звук — то был козодой.

Рой Клейн ощутил укол в сердце и покинул поле до окончания матча. Когда он оказался на границе поля, то столкнулся с кэдди, который с недовольством крутил сигарету.

— Фунт тебе, если принесешь мне сегодня вечером на постоялый двор мячик мистера Саммерли, — предложил он.

— Понятно, начальник, — мальчуган подмигнул.

Через час Рой с мячиком в кармане садился в такси, спеша вернуться в Лондон.

* * *

Законы пятисотлетней давности, преследующие за колдовство, пока еще в Англии не отменены. Конечно, их больше не применяют, но кое-кто сожалеет об этом, и в этот вечер Рой Клейн относился к разряду таких людей.

Целых три часа он рылся в странной библиотеке, специально созданной Скотленд-Ярдом. Он изучал книги по черной магии, трактаты о Каббале и некромансии, гримуары с комментариями так называемых магов и докторов оккультных наук.

Была полночь, когда в произведении Эфраима Поджерса, рассказывающего о многочисленных процессах против ведьм в XV и XVI веках, он наткнулся на несколько строчек, которые внесли в дело ясность.

«В году 1548 явился из Шотландии в Лондон человек доброй репутации по имени Роберт Хасвиль, который утверждал, что непобедим в благородной игре в Гоуфф, которая играется с твердым мячиком и железной клюшкой на широкой просторной равнине. Он был победителем турнира на землях Короля в Сайденхэме в присутствии Его Величества Эдуарда VI, вручившего ему золотой вьюнок и подарившего кошелек со ста золотыми венецианскими дукатами. Но сэр Саусворк, сам бывший прекрасным игроком, обратил внимание на необычное поведение мячика Роберта Хасвиля и обвинил последнего в наказуемом колдовстве и договоре с дьяволом. Офицер полиции конфисковал мячик и разрезал его надвое. Он был сделан из очень твердого льна, а в его центре, в черном вонючем желе, лежала голова козодоя, птицы зловещей, которая легко поддается на колдовские акты, приятные дьяволу и прочим нечистым духам.

Под пыткой Хасвиль признался, что выигрывает благодаря этому заколдованному мячику, и заявил, что желе было изготовлено из крови некого Бертрама Шина, известного и непобедимого игрока в Гоуфф, которого он убил своими собственными руками.

Он также признался, что в момент последней игры услышал крик козодоя и очень испугался, ибо знал, что ему был подан знак неотвратимого несчастья.

Его четвертовали на площади Тайберн в присутствии двенадцати честных игроков в Гоуфф, а конечности его были сожжены на костре».

* * *

Когда Клейн заканчивал чтение странного документа, раздался телефонный звонок — у аппарата был судебный медик Миллер.

— У вас удивительное чутье, Клейн! Я никогда не видел ничего более странного и даже отвратительного.

Мячик содержит птичью голову и густое черное желе, которое используется в виде балласта в мячиках для гольфа. Но здесь желе изготовлено из крови, человеческой крови. Сумасшедших полно везде, даже на полях для гольфа!

* * *

— Мейбл Аберфойл… одна из лучших гольфисток Шотландии, — пробормотал Рой. — Это может привести нас к новому делу Криппена!

На заре бригада уголовного розыска ворвалась в коттедж «Весенние Цветы» и через два часа нашла под плитами подвала остатки незадачливой чемпионки гольф-клуба Сент Данстена.

Парад деревянных солдатиков

Мне трудно сделать выбор между безногим инвалидом и плохим игроком в гольф.

П. Д. Вудхауз

Не обязательно быть красавцем Адонисом, силачом Геркулесом, богачом Крезом, ученым Пифагором, чтобы покорить сердце «мисс Гольф».

Надо играть в гольф и играть хорошо. Я пользуюсь заслуженным авторитетом на гольф-полях, где меня называют с ноткой страха в голосе «безупречным судьей по гольфу», ибо мне ведомы все тайны правил этой благородной игры. Штраф, наложенный Джо Бенксом, вашим покорным слугой, обжалованию не подлежит. Секретари вежливо здороваются со мной, а игроки слушают с почтением.

Но стоит мне поднять драйвер, все меняется. Секретари отворачиваются и вдруг начинают интересоваться облаками, а игроки зажимают рты, чтобы не рассмеяться.

И мне куда спокойнее держать в руке ручную гранату без чеки, чем клюшку.

…Я так никогда и не решился объявить о своей любви Джесси Кавендиш, богине гольфа. Доктор Пертви, с которым я учился в Кембридже и который не раз бивал оксфордских чемпионов, утверждал, что моя постоянная неловкость в игре происходит от комплекса неполноценности.

— Это — маленький чертенок, засевший у вас в мозгу, Джо, — говорит он со смехом. — Где-то по соседству с сильвиевым водопроводом. Кусочек железы, друг и придворный холуй принца Гипофиза.

— Ну, так изгоните его! Вскройте мне череп, суньте свои щипцы между долями моего мозга и извлеките эту дьявольскую занозу. Речь идет о моем счастье!

— Хирургия до этого еще не дошла, — ответил он. — Оставьте своего демона в покое и поверьте, есть немало «мисс», которые почли бы за честь называться Миссис Джо Бэнкс!

— Но, увы, среди них нет «мисс Гольф»!

— Истина среди истин, — согласился Пертви, — но все же утешение найти можно.

В этот вечер меня утешило виски.

* * *

Я бродил по серым и безрадостным улочкам Бермондси. Этот квартал пропитан безмерной печалью; но, будучи родной сестрой моей печали, она была приятна моему исстрадавшемуся сердцу. Я шел без цели, и меня начало охватывать странное ощущение. Оно роднилось с ощущением, которое приходит любому бедняге, чувствующему близкую удачу в неизвестном пока виде — то ли полу-кроны, найденной в канаве, то ли встречи с дядюшкой, внезапно вернувшимся из Америки.

Мой взгляд упал на серо-зеленую медную табличку с именем доктора Джонса, но табличка вдруг поехала назад, поскольку открылась дверь, к которой она была прикреплена.

На пороге возник округлый человечек с розовым улыбающимся личиком.

Не зная почему, я спросил:

— Доктор Джонс?

— Он самый…

Личико его скривилось, и он пробормотал:

— Если вы по поводу счета за газ…

— Мне нужна консультация.

Мне редко приходилось видеть, чтобы чье-нибудь лицо так радостно расцветало.

— Прекрасно… Входите. Я в вашем распоряжении…

Меня ввели в более чем скромный кабинет, но стены его были увешаны клюшками самых разных лет, а в витрине красовались кубки и мячики для гольфа на серебряных треножниках.

— Вы играете в гольф? — воскликнул я.

— Конечно!..

— В таком случае меня привела моя добрая звезда, ибо только вам дано понять меня.

Еще ни одному священнику не приходилось выслушивать столь искреннюю и полную исповедь, какую выслушал доктор Джонс. Он дал мне выговориться, не перебивая меня, и выражение лица его становилось все более и более серьезным.

— Мой знаменитый собрат Пертви не так уж неправ, — наконец вымолвил он, — но вовсе не надо прибегать к скальпелю, чтобы изгнать чертенка, который делает вас несчастным. Вы когда-нибудь слышали о методе Куэ или методе Нанси?

— Немного… Речь идет, мне кажется, о самовнушении.

— В основном. Но метод улучшили японцы, в частности, знаменитый Фумико. Не хотите ли придти на первый сеанс?

— Придти? А почему бы не приступить сей же час?

— Ладно, — согласился он после некоторого раздумья.

Он на мгновение вышел и вернулся с грубыми деревянными детскими игрушками, которые поставил на стол.

Это был взвод деревянных солдатиков, передвигающихся по доске с квадратиками — ею увлекались детишки лет полсотни назад.

— Смотрите на них, — сказал доктор Джонс. — Это — грубые фигурки, инертные куски крашеного дерева. Однако играющий ребенок, видит в них настоящих солдат из костей и мяса.

Выражение моего лица, наверное, смутило его, и он добавил:

— Подождите и постарайтесь понять…

Он схватил крохотный молоточек и легонько стукнул меня по голове.

— Я буду наносить медленные отрывистые удары. Через некоторое время вам будет немного больно. Но при каждом ударе, вы должны повторять: «Я хочу очень хорошо играть в гольф!»

— Я, как мальчишка, увижу, что деревянные солдатики маршируют, поворачиваются и салютуют оружием? — спросил я.

Лицо доктора Джонса осталось серьезным, несмотря на мою шутку.

— Не смейтесь. Дети повторяют: «Напра-ву! Оружие наизготовку! Целься! Огонь!..» И вскоре превращаются в сержантов или капитанов, которым подчиняются находящиеся перед ним люди. Вы возразите, что вы давно не ребенок, но в гольфе вы, несомненно, несмышленыш. И вы не хотите быть ни сержантом, ни капитаном, а хорошим игроком в гольф. А посему сменим амуницию.

Солдатиков заменили игроки, которые находились на зеленом поле и играли в гольф.

— Начинаем, — сказал доктор и поднял молоточек.

Он ощупал мой череп указательным пальцем, нашел какую-то точку и нанес легкий удар.

Я тут же сказал:

— Хочу очень хорошо играть в гольф.

Сеанс продолжался долго. Удары молоточка, хотя и легкие, стали причинять боль; мой голос, повторявший одну и ту же фразу, сел и стал глуше. Неприятное оцепенение охватило меня, как вдруг я издал крик:

— Они… играют!

Фигурки действительно ожили. Клюшки поднимались и опускались, мячики взлетали, кэдди послушно следовали за игроками. Джонс отложил в сторону свой молоточек.

— Прекрасный тест. Вы — удивительный пациент. Отправляйтесь в четверг в Криклвуд и ничего не бойтесь.

Криклвуд! Именно в этом клубе в будущий четверг должна была состояться важная игра между Пертви и Джесси Кавендиш! Прощаясь со мной на пороге дома, доктор Джонс со смехом сказал:

— Не забудьте о параде деревянных солдатиков!

* * *

Над полем Криклвуда пронесся вздох удивления. Я добился отличного показателя — 70 очков на восемнадцати лунках, пока Сервен, чемпион Карнавона, с трудом выковыривал свой мячик из одного из многочисленных банкеров.

Моя память бессознательно регистрировала восклицания:

— Какой удивительный прогресс!

— Ни одного драйва менее двухсот ярдов.

— Скорее двести пятьдесят!

— Какой свинг! Какой заключительный удар!

— Кто его так натренировал?

— Он издевался над нами целых два года, вот это скрытность!

Словно в тумане я увидел, что Пертви смотрит на меня безумными глазами Фомы Неверующего, который присутствует на неоспоримом чуде.

Голова у меня раскалывалась. Я чувствовал все усиливающиеся удары молоточка доктора Джонса — мой череп звенел, как пустой бочонок.

И тут ко мне подошла Джесси, порозовевшая от удовольствия и переполнявших ее чувств.

— О, Джо, как я могла не замечать вас до сегодняшнего дня!

Я простонал:

— Голова… Голова… У меня так болит голова…

— Вот аспирин…

Странно, голос ее изменился, когда она произносила эти слова и…

* * *

— Вот аспирин, и вы должны оставаться в постели. Поле, Пертви и Джесси исчезли, замолкли и хвалебные голоса. В привычной обстановке моей спальни медленно передвигался Уолкер, мой лакей. Он наполнил стакан воды и протянул мне таблетку аспирина.

Я по-прежнему стонал:

— Голова… Голова!.. В ней все стучит… Прямо, как молоток…

— Еще бы, — заговорил лакей, — хозяин был неправ, оставаясь несколько часов в захудалой таверне Бермондси и накачиваясь плохим виски. Вам следует пить только те марки, к которым вы привыкли.

Он на цыпочках удалился, но я расслышал из-за закрытой двери, как он сказал служанке Фанни:

— Ну и мысль так накушаться? И все это ради девицы, которая не красивей прочих, но зато хорошо играет в гольф! Бедняга! Он только что кричал про деревянных солдатиков, будто впал в детство!

Препятствия полковника Миджетта

Миджетт никогда не был полковником, как впрочем, и покойный Коди, он же Буффало Билл. Это военное звание принесло ему несколько лет пребывания в Огайо. Для Соединенных Штатов этого вполне достаточно. Но с нашей историей все это никак не связано. Главное в том, что он был посредственным игроком в гольф, хотя и страстным поклонником этой благородной шотландской игры.

Он был большим женоненавистником, чем все святые вместе взятые, но своим клюшкам присваивал женские имена.

В гольф-клубе Дэмфри до сих пор хранятся его Айрон-Мегги и Брасси-Дейзи. Клуб, членом которого он состоял, носил имя своего основателя Тэвиша, но большой известностью не пользовался.

Однако бар его славился во всем Соединенном Королевстве. Там подавалось оркнейское виски, которое стареет в бочонках из желтой глины, где плавают кусочки дерева, а потому оно оставляет далеко позади знаменитые хлебные водки и бурбоны.

Без оркнейского полковник Миджетт был бы невыносим для игроков, выходящих на поле клуба Тэвиша, но, благодаря ему, стал почти богом клуба.

Поле Тэвиш-клуба было скучной местностью с девятью лунками, следующими одна за другой по прямой линии и разделенными легкими препятствиями. На памяти игроков, Миджетту ни разу не удалось загнать мячик даже в четвертую лунку, а кэдди не опасались говорить вслух:

— Полковник играет в гольф, как семга, но плавает не столь быстро.

Но настоящее знакомство с полковником Миджеттом начиналось после партии, когда он выпивал второй стакан в баре Тэвиш-клуба.

* * *

Человек крепкого сложения, солидный выпивоха, никогда не выпьет пятой порции, если не хочет оказаться под столом и провести ночь в сладком отрешении чувств. После четвертого многие принимали Лондонскую башню за трансатлантический лайнер, а бармену обещали орден Подвязки.

Это весьма огорчало полковника Миджетта, ибо в этот момент подвыпившие игроки переставали интересоваться полями, лунками, клюшками, препятствиями, как впрочем, и спутниками Марса. Для него же благородная игра одевалась в ореол небесной славы.

Он с печалью давал знак бармену и набирал свою норму — десять порций. После этого перед ним распахивались врата неизвестного измерения.

* * *

Миджетт приступал к произнесению речей перед членами Тэвиш-гольф-клуба, разум которых уже расплавился от огненного напитка. У него горели глаза, жесты становились властными, как у победителя.

— Если вы воспринимаете понятие абстрактного, символа, личности, то скажете — гольф суть Миджетт, а Миджетт суть гольф. Англичане выбрали своими символами единорога и льва, французы — петуха; будет справедливым, если гольфисты возьмут в качестве символа Миджетта.

Гордыня?.. Тщеславие?.. Нет… Я знаю, чего я стою, как игрок в гольф.

Где тот судья, что хоть раз наказал меня штрафом? Такой пока не родился, и я не уверен, что ему суждено родиться.

Кто осмелится обвинить мои мячики в том, что они выделывают коленца во время игры, попадая на препятствия или ударяясь о флажок?

Кому неведомы мои триумфы на полях? Только не осыпайте меня цветами, я патологически не переношу восхвалений. Но позвольте напомнить вам о своих подвигах.

— Кто победил Вика в Оксфорде? Миджетт! Фримантла в Кэмбридже? Миджетт! Десмонда в Криклвуде? Миджетт! Мак Наба в Инвернессе? Миджетт, Миджетт и еще раз Миджетт!

Кто заявил, что даже Бог не осмелился бы поставить против Миджетта архангела? Слово святотатственно, но сама истина. И перефразируя известную пословицу, скажу, что Небо с благосклонностью взирает на триумфы Миджетта! Обычно, подобные панегирики сопровождались долгим молчанием, а Миджетт собирался с силами перед новой двойной порцией оркнейского.

И выпив ее, с гневом обрушивался на препятствия.

* * *

— Препятствия вроде ваших канавок, песочных замков, крохотных кустиков чертополоха? Почему бы не посадить там одуванчики? Мне нужны рвы, отроги скал, болота, ревущие потоки. Выслушайте, ничтожества, и вы узнаете, чем я заменил ваши липовые препятствия, когда играл в гольф в Индии, на бескрайних полях лахорского магараджи.

* * *

Он еще никогда не рассказывал этой истории, родившейся в золотых парах виски. Но однажды вечером он преподнес ее членам Тэвиш-клуба после того, как бармен налил ему двенадцатую порцию.

— …Препятствия были там самыми что ни на есть настоящими — каналы с берегами из сыпучих песков, с зарослями ужасно колючих растений.

И все же в один прекрасный день я счел, что они недостойны моей игры, и уговорил магараджу поперчить их по собственному вкусу.

Я выпустил на поле четырех тигров. Я сделал восемнадцать лунок за рекордное время под палящим полуденным солнцем, а двух тигров, заснувших в зарослях тамариска, мне пришлось будить ударами клюшки.

Надо было найти что-нибудь резвее этих лентяев, и это мне удалось. Я заменил тигров змеями — серебристыми питонами, кобрами, рогатыми гадюками, и все они были одна опасней другой.

Какая партия, друзья! Малейшая тень служила убежищем этих чудовищ. Мячик в любое мгновение мог поднять отвратительную плоскую голову с раздвоенным языком.

Я не хвастун, но когда эта партия закончилась как всегда моей победой, почувствовал себя великим.

* * *

Миджетт никогда не бывал в Индии, но все же не стоило называть его лжецом.

Лжет ли путешественник в пустыне, когда описывает мираж? А бродяга или невежда, отрицающий колдовство виски!

На следующий день после этого вечера Миджетт вышел на поле Тэвиш-клуба и, играя в адском темпе, первым пришел к последней лунке.

Чудо никогда нельзя отрицать. Когда Миджетт извлекал победный мячик из лунки, прятавшаяся там серая гадюка укусила его в запястье.

Всем известно лекарство от укуса гада — хорошая доза алкоголя, которую следует выпить большими глотками.

Выпей Миджетт тут же одно или два виски, укус остался бы без последствий, но он с отвращением оттолкнул фляжку, которую ему протянули.

— Я могу пить лишь по вечерам, в клубе! — сказал он. То были его последние слова. Чуть позже у него началось головокружение; дыхание его прервалось, он взмахнул руками и упал… мертвым.

* * *

В золотой книге Тэвиш-гольф-клуба записана последняя победа полковника Миджетта, но комментариев к ней нет.

Там не упоминается ни об индийских препятствиях, ни о серой гадюке.

Свинг

Состояние немилости существует, как и состояние милости. Я плаваю, как акула, с лошадью управляюсь, как ковбой; я мог бы подписать выгодный контракт с Барнумом, Глейхом или Амаром, как акробат под куполом цирка; я отнял лавры победителя у Хенли и Коуса, но…

…Я отвратительно играю в гольф. От меня отказались самые знаменитые тренеры, даже «крокодил» Кройте, требующий по два фунта за час и сказавший обо мне следующие слова, которые удручают и ввергают меня в постыдную дрожь: — Джек Хорлер играет в гольф не хуже лошади, но бегает не так быстро.

Если бы мне удавалось держаться вдали от полей гольфа. Но нет, они притягивают меня, как магнит стальную стрелку. Игроки терпят мое присутствие, терпят даже игроки-женщины, которые боятся наступить на червячка, но с удовольствием прикончили бы мазилу вроде меня.

Вот уже два года, как я ношу в кармане брачный контракт, в который хотел бы вписать рядом с именем Джона Артура Хорлера имя Элизабет Дэвидсон, красавицы-чемпионки…

— Договорились, Джекки, — повторяет она мне каждый раз, когда я прошу ее руки, — но в тот день, когда ты перестанешь держать клюшку, как подсвечник…

И жестокая гольфистка не спускает глаз с Эли Грундта. Поговорим об Эли Грундте, об этом человеческом совершенстве на поле для гольфа! Его мятое, как пергамент, лицо походит на морду брюссельского гриффона; ходит он переваливаясь, как утка, готовящаяся сойти в воду; изо рта его несет гнильем из-за испорченных зубов; но на поле он — Бог.

— Его мячик летит на двести пятьдесят ярдов, — ворчит Крофте, разъяренный тем, что вынужден восхищаться великолепным свингом, исполняемым такой уродиной.

Правда, по мнению знаменитых игроков, свинг этот исполняется не классическим способом. Руки, поднимающие клюшку образуют гротескную искривленную фигуру, никак не напоминающую четкий «Y». Самый последний дебютант посмеялся бы над ним, если бы удар по мячу не был бы шедевром из шедевров.

— Я не верю в чудеса, — вздохнул однажды Крофте, — но есть все же необъяснимые вещи, перед которыми приходиться против воли склонять голову…

С этого дня я стал наблюдать, изучать этот свинг, чтобы извлечь нужную мне выгоду, как это делает дуэлянт, сталкиваясь с неизвестным приемом.

И тот день, когда удивительная истина открылась передо мной, навсегда запечатлелся в моей памяти!

* * *

Это произошло в месяце мае во время матча, организованного сэром Эгбертом Стенброком, дядюшкой прелестной Элизабет Дэвидсон.

У него изумительные, но ужасно трудные поля на окраине Холихеда с видом на Сноудон на горизонте. Партия, в которой состязались несколько хорошо известных игроков, как Бердли, Вудсайд и Сервен, была тренировочной с целью подбора игроков на турнир Карнавона.

Стенброк возложил все свои надежды — а может и ставки — на Грундта. Даже шептались, что союз чемпиона с племянницей сэра Эгберта может зависеть от победы последнего.

…Грундт должен произвести первый удар по мячику. Он дрожал от морского ветра — бог гольфа был мерзляком. Грундт поднял клюшку, и последовал молниеносный свинг…

Мне трудно описать, что произошло в эту секунду во мне — я увидел…

Точнее сказать, мне было видение. Истины ради, поведаю, видение туманное, ибо оно больше походило на совмещенное изображение на экране двух кадров от магического фонаря.

На первом плане виднелся Эли Грундт, выполняющий свой свинг. На втором плане — другой персонаж, выполняющий тот же удар. На переднем плане все происходило на фоне ослепительно зеленого поля, на заднем плане поле выглядело грязно-желтым.

На первом плане стрелой взлетал в воздух мячик. На заднем плане по песку катилась человеческая голова. Теперь я знал…

* * *

Когда Эли пожал руки всех поздравлявших, я отозвал его в сторону.

— Мне хотелось бы немного пройтись с вами.

— Зачем? — удивился он.

— Чтобы побеседовать…

— Я не люблю беседовать, даже немного…

— Ну что вы!.. К примеру, о Кантоне…

Его отвратительное пергаментное лицо посерело; рука с силой сжала драйвер.

— Грундт, — сказал я, — вы не успеете даже приподнять вашу клюшку, ибо пуля из вебли 38 калибра, спрятанного у меня в кармане, продырявит вам брюхо. Поняли? Брюхо…

Будете подыхать часа три, а это куда мучительнее, чем если вам отрубят голову.

— Ладно, — прошептал он, опуская клюшку.

— Это было в Кантоне, — начал я, — около Северных ворот, на отвратительном пустыре, которое называют лобным местом. Через час после восхода солнца я наблюдал там за палачом, который отрубил подряд дюжину голов. Он был очень ловок, но носил маску…

— Он до сих пор носит маску, — проворчал Грундт.

— Если он не китаец.

— Приговоренные к смерти были, скорее всего, пиратами. Но какое к этому отношение имею я, мистер Хорлер?

— Некоторое время спустя я узнал, что некий европеец, эдакий сумасшедший садист, дал китайскому палачу приличную сумму денег, чтобы занять его место. Естественно, ему пришлось надеть маску.

— И вы обвиняете меня в том, что этим сумасшедшим садистом был я?.. Кстати, о сумасшедших…

— Вы считаете сумасшедшим меня, не так ли? Но я не сумасшедший. Знаете, что вас выдало, Грундт? Ваш свинг! Этот уникальный свинг, позволяющий побеждать на всех полях, суть удар китайского палача, рубящего голову!

— Хорлер, — попросил Грундт голосом, который он тщетно пытался сделать твердым, — что вы от меня хотите? Ни один судья не даст мне срока за это.

— Даст, Грундт, и этим судьей буду я. Я приговариваю вас отныне не появляться на полях для гольфа и больше никогда не трогать клюшки. При первом нарушении запрета, кровавая история Кантона получит широчайшую огласку в прессе, и у прокаженного будет больше шансов выйти на игру, чем у чемпиона Эли Грундта.

— Как… больше никогда не играть в гольф? — медленно процедил он. — Вы самый беспощадный судья из всех, кого можно вообразить.

— Столь же беспощадный, как «Ворон» Эдгара По… «Nevermore»! Никогда…

Его ужасное лицо скривилось, и мне показалось, что в его глазах блеснули слезы.

Однажды Эли Грундт, несмотря на предупреждение регулировщика движения, вышел на проезжую часть, когда там проезжал огромный грузовик. Десять тонн железа проехались по его телу.

* * *

Я спас честь английского гольфа, если не мирового гольфа, но не смог спасти свое собственное счастье.

Элизабет Дэвидсон однажды заявила мне раз и навсегда:

— Мой милый Джекки, разорвите ваш брачный контракт или научитесь сносно играть…

Смогу ли я? Честно говоря, я тайно тренируюсь, коля поленья топором. Но до сих пор мне не удалось овладеть техникой свинга. Придется ехать в Кантон.

Зверь гольф-полей

Неуверенной рукой профессор Моэрти нарисовал фигурку, а затем круги и параболы.

— Это — правильная дуга… Это — неправильная… А для настоящего бэксвинга…

Его никто не слушал, и он знал это. К тому же он не собирался заинтересовывать кого-либо теорией бэксвинга, а надеялся только отвлечь внимание, ослабить тоскливую напряженность, охватившую гольфистов, собравшихся в клуб-хаузе.

— Будто эпидемия чумы или холеры, — пробормотал Таккер. — Она никого не волнует, ибо свирепствует в Индии или Китае… Но вдруг она добирается до нас и тогда…

— Куда вы клоните, Такк? — спросил Крейн. — Я не понимаю…

— Убийца или Зверь гольф-полей, как его называют, пока расправляется только с игроками клуба Севен Хиллс. Я говорю «пока», поскольку неизвестно, не выберет ли он завтра жертвой члена нашего клуба Уайт Сэндз?

— Для бэксвинга… — устало пробормотал Моэрти.

— Заткнись, Моэ! — завопил Крейн.

— Пусть продолжает и хватит говорить о Звере, — промолвил Таккер, и все склонили голову в знак согласия.

В комнату вошли Летти Джейкс и Бесси Мур.

* * *

После партии и захода в раздевалку они редко посещали бар, и их появление в этот напряженный момент внесло разрядку.

Моэрти начал энергично рисовать красным карандашом круги вокруг фигурок гольфистов.

Крейн кончиками пальцев изобразил аплодисменты.

— Хелло, Летти! На пятой лунке вам едва не удалось загнать мячик одним ударом.

— Пятая… — вмешался в разговор Мастерс. — Эта лунка — сама судьба… Даже мне однажды едва не…

Летти Джейкс нервно пожала плечами.

— Мистер Таккер, — вдруг сказала она, — вы не проводите Бесси? Ей страшно…

— Конечно… — ответил Таккер. — Мне только этого и хочется…

— Страшно? А почему? — спросил Крейн, по привычке сунув нос в чужие дела.

Воцарилось тяжелое молчание. Замолчал даже Моэрти, он выронил свой карандаш.

— По дороге на бешеной скорости промчались два полицейских автомобиля…

— Из Севен Хиллс? — спросил Крейн.

Дверь распахнулась от удара, и в комнату ворвался раскрасневшийся от бега кэдди.

— Они нашли мертвую женщину у последнего банкера Севена! — крикнул он. — Малышка миссис Мортон собственной персоной!

— Чемпионка клуба, — простонал Крейн.

— Таккер, отвезите Бесси, — умоляюще произнесла Джейкс. — Она вот-вот потеряет сознание.

— Четвертая! — заворчал Крейн. — Боги праведные, вскоре в Севен Хиллс не останется женщин!

— Боб, — сказал Таккер, повернувшись к бармену, — одолжите мне ваш револьвер.

Бесси Мур тихо плакала, отталкивая стакан с виски.

— Быстрее! Отвезите меня быстрее домой! — умоляла она.

— А вас, Летти, не стоит подвезти? — спросил Крейн.

— Спасибо, я не боюсь, да и живу рядом, — ответила последняя.

* * *

Уже темнело, когда Летти вошла за ограду своей виллы. Окна не светились, но это ее не удивило. Ее не ждали, ибо она сказала, что из Уайт Сэндз отправится прямо в Лондон.

Она пересекла розарий и увидела, что дверь гаража открыта, а гараж пуст. На машине, должно быть, уехал ее брат Фред. А служанка Тилли, почувствовав, что у нее развязаны руки, отправилась в деревню на свидание с возлюбленным.

«Привел ли Фред Кинга?» — с неудовольствием спросила она себя. Кинг был громадным догом, страшным зверем, который стоил любых охранников мира. Ей хотелось, чтобы он, сопя, подбежал к ней, с радостно горящими глазами.

Но его тоже не было. В холле Летти остановилась, заинтригованная непривычным запахом. Она была очень чувствительна к запахам, некоторые из них делали ее больной, как тот, что висел в прихожей.

«Фред не курит, он такой маньяк, что не потерпел бы, раскури кто-нибудь в доме трубку», — подумала она.

Она почти крадучись вошла в гостиную, словно угадывая там чье-то присутствие.

Она почти ожидала того, что произойдет — люстра не зажглась, когда она повернула выключатель.

— Не двигайтесь, мисс Джейкс, — раздался глухой голос. — Мой револьвер нацелен на вашу голову.

Зверь гольф-полей пробрался к ней в дом.

* * *

— Мисс Джейкс, — продолжил голос, — я не хочу показываться и не сделаю этого… Ведите себя спокойно и протяните мне ваши руки. Я хорошо вас вижу из-за штор, за которыми стою, и ни одно ваше движение не ускользнет от меня.

Сегодня вечером гольф-клуб Севен Хиллс закроется навсегда; четырех смертей достаточно для этого. Затем настанет черед Уайт Сэндз. Его чемпионка откроет серию, которую я быстро закончу.

Я не питаю к вам никакой злобы, как не питал ее и к тем гольфисткам, которые погибли от моей руки. Я ненавижу только гольф!

Почему? Должен объяснить свое поведение, и жалко, что не смог его дать своим жертвам.

Быть может, вы ощутите философское удовлетворение, зная, что ваша смерть не будет бесполезной.

Ах, мисс Джейкс, мне тоже хотелось бы играть в гольф!.. Я начал скромно, с мини-гольфа по три шиллинга за час, и потерпел поражение… Надо мной посмеялись, я был так неловок.

Я видел, как играете вы… Вы действительно сильны. Два часа назад… вам почти удалось сделать… как вы называете это? А вот — лунку за один удар! Я восхищался вами, но почти одновременно ненавидел, впрочем, это последнее чувство оставило меня. Вы умрете от руки человека, который не испытывает к вам ни ненависти, ни злобы… Позвольте мне сначала положить трубку и…

Летти слушала эту речь, произносимую монотонным почти мягким голосом, и удивлялась отсутствию страха, который следовало испытывать в столь чудовищной ситуации.

Ее подсознание подсказывало, что бояться нечего. Несколько мгновений назад она услышала тихий шум — мягкие, бархатные шажки, которые могла сравнить с надвигающейся грозой. В полутьме гостиной она заметила колыхание шторы, за которой прятался убийца.

В это мгновение он, наверное, отложил в сторону трубку с гнусным запахом табака и готовился выстрелить.

Вдруг на уровне пола она подметила змеиное движение, темное тело скользнуло вперед, и зажглись два зеленых пламени, два ужасных тигриных глаза…

— Кинг!

Хлопнул выстрел, и Летти услышала позади себя звон разбитого стекла. Затем раздался хриплый вой и ужасный стон.

* * *

Она, наконец, нашла в себе силы встать и зажечь свечи в канделябре.

Кинг подошел к ней, под его пятнистым одеянием ходили мощные мышцы, он облизывал красные от свежей крови клыки.

Даже не заглянув за шторы, Летти направилась к телефону.

Поле с привидениями

Вместо вступления скажу, малыш Стив Леттерби никогда не держал в руках клюшки для гольфа.

Он работал репортером «Клэрона», и его специальностью были — по крайней мере, так считал он сам — сенсационные интервью. Но ему удавалось приблизиться только к слугам великих мира сего, а знаменитые звезды, в двери которых он все же прорывался, угрожали спустить с цепи огромных боксеров и приговаривали: «Берите ноги в руки, мальчуган, собаки очень злы».

Бернард Шоу сказал ему:

— Возвращайтесь, мой милый, через тридцать лет, мне исполнится сто пятнадцать, а название статьи можете записать уже сейчас: «Шоу принял нас на своем стульчаке, играя на саксофоне».

Кто-то, а вернее что-то сжалилось над ним — на Лондон обрушился грипп и уложил в постель всю редакцию «Клэрона».

Начальник отдела информации пригласил Стива и спросил:

— Вы играете в гольф, Леттерби?

— Конечно, сэр!

— Прекрасно… Тогда отправляйтесь в Кампердаун-клуб, посмотрите, что там творится, и привезите статейку…

— Кампердаун? Прекрасно, сэр, знаю… Это в Сассексе и…

— Скорее в Шропшире, — презрительно процедил шеф.

— Я спутал, — живо возразил Стив. — Я действительно никогда не играл на полях Кампердауна, но знаю некоторых его членов. К примеру, Откинса. Не так давно он был моим партнером в Сассексе.

— Неужели? — осклабился его собеседник. — Мне казалось, что пока только Данте вернулся из ада, а Откинс находится там уже четыре года. Короче говоря, разбирайтесь сами. В редакции остались только вы, да три курьера. Может, лучше послать одного из них? И все же отправляйтесь… Дуракам нередко везет.

И Леттерби поехал в Шрьюсбери.

* * *

Городишко уже отходил ко сну, хотя верхушки его башен еще пылали в лучах заходящего солнца.

Проходя мимо почты, Стив заметил световую рекламу, играющую в воздухе: «Шропс Адвертайзер». Он проник в холл, где висели тяжелые запахи горячего масла и жирной типографской краски.

В заваленном бумагой кабинете его встретил толстяк в пуловере с трубкой в зубах, окруженный облаком дыма. Он проворчал:

— Кампердаун, коллега?.. Конечно, знаем, но у нас столько историй с призраками в запасе, что мы откладываем статью на будущее, хотя, может, и вовсе не станем заниматься ею. Неужели в Лондоне мало своих происшествий, чтобы интересоваться сказками матушки Гусыни?

— Значит, речь идет о призраках? — спросил Стив.

— А вы не в курсе? Нет? Могу кое-что сообщить, но ничего особенного. Кстати, вы играете в гольф?

— Еще как? — солгал Леттерби во второй раз, отвечая на один и тот же вопрос.

— Тем лучше!.. Это облегчит ваше сближение с проклятым призраком, который посещает поле злосчастного Кампердауна.

Стив извлек из кармана блокнот, но редактор «Адвертайзера» жестом остановил его.

— Это почти все, что я знаю. Отправляйтесь на место. Похоже, какой-то мерзавец, явившийся из потустороннего мира, мешает игрокам, которые рискуют выйти на поле. Если он свернет вам шею, моя газетенка тиснет хорошую статейку, а я пошлю венок на вашу могилу. А теперь, коллега, до свидания или прощайте, в зависимости от настроения призрака-гольфиста. Завтра нечто вроде автобуса отвезет вас на место. Бай, бай, бэби!

* * *

Поле тянулось вдоль Северна. Оно было пустынным и уже заросло высокой травой и диким овсом. Флажки, измочаленные солнцем и дождями, дрожали рядом с лунками. В глубине поля Стив разглядел невысокое здание, по фасаду которого тянулась надпись из крупных букв: «Кампердаунский гольф-клуб».

— Итак, — проворчал Стив, — меня, если я правильно понял, послали взять интервью у гольфиста-призрака. Речь, конечно, идет о шутке, но при минимуме воображения я сотворю из нее сенсацию.

Хотя клуб-хауз, как и поле, был, похоже, пуст, Стив постучал в дверь и слегка удивился, когда звонкий голос попросил его войти.

Он оказался в баре, где стояли столики, комфортабельные кресла и высокая стойка с огромным количеством бутылок, которым репортер дружески подмигнул.

И только тут заметил за одним из столиков старого джентльмена в костюме гольфиста, любезно улыбнувшегося ему.

Стива очаровал неожиданный компаньон, поскольку он смертельно боялся всякой дьявольщины и призраков.

— Стивен Леттерби, — с улыбкой представился он.

— Смит, как все остальные, — ответил хозяин со смехом. — Хотите выпить?

— Я никогда не отказываюсь от подобного шанса, — искренне ответил Стив.

Старик направился к стойке и начал орудовать шейкером, как заправский бармен.

Стив выпил с видом знатока.

— Прекрасно, — сказал он. — Если не будет нескромным, могу ли я спросить, как это называется?

— А! Это наш «Домашний коктейль»… Но у нас есть и кое-что получше…

— Многообещающее начало! — воскликнул молодой репортер, опустошая стакан. Хозяин поставил перед ним высокий бокал из льдистого хрусталя, наполненный золотистой жидкостью.

— Какое благословение! — восхитился Стив, сделав несколько глотков. — А как называется это?

— «Конец игры»!

— Странное название, но неважно! Наши моряки пьют дерьмо под названием «Собачий нос», а я сам пробовал одно питье, которое один чокнутый американец называл «Слюной пумы».

— Рекомендую вам также наш «Бэксвинг», наш «Верх-низ», а также «Улыбчивый патер».

— Еще бы, я попробую все, — радостно воскликнул Стив. — Вот это называется гольфист!

— Уверен, вы хорошо играете, — старый джентльмен был очень вежлив.

— Вы правы, сэр, — торжественно ответил молодой человек. — Для меня главное в жизни — гольф. Я родился гольфистом, живу гольфистом, и таковым умру!

— Я очень счастлив, — заявил старик. — Хотите отведать глоток напитка «Драйверы, паттеры, мячики и пламя», который мы пьем перед расставанием?

— Почему глоток? Полгаллона, если надо! — в приливе неожиданного энтузиазма вскричал Леттерби. — А почему не пьете вы?

— Я собираюсь сыграть одну партию, а перед игрой никогда не пью. Но мне хотелось бы узнать ваше мнение по поводу некоторых волнующих меня вопросов, связанных с гольфом.

— Отлично, — согласился Стив. — Готов поделиться всеми своими познаниями, спрашивайте, дам любой совет.

— Вот… Как, по вашему мнению, правильно ли сделали, установив длину паттера в шесть футов и четыре дюйма. Мне это кажется преувеличением!

— Полностью согласен с вами, — тут же ответил Стив. — Я бы отрезал четыре дюйма, и думаю, покойный Откинс, который был моим партнером, ответил бы так же.

— Спасибо, мистер Леттерби. Я восхищен, что вы присоединились к моему мнению. Но зачем их делать из железа, а не из плотной фанеры?

— Стоп! — запротестовал репортер. — Здесь наши мнения расходятся. Мне нравятся железные паттеры. В наши времена качество фанеры очень невысоко.

— Мне не следует оспаривать столь просвещенного человека, как вы, мистер Леттерби. Но вспомните о последней новации, об установке электрического звонка в каждой лунке, чтобы предупредить игрока об успешном ударе. Это пришло то ли из Чехословакии, то ли из Италии…

— Ни оттуда, ни отсюда, а из Швейцарии, — обрезал Стив. — Его ввели на полях в глетчерах Юнгфрау, где гольфисты движутся на коньках или лыжах. Это неплохо, совсем неплохо…

— Мистер Леттерби, — сказал старый Смит, — теперь я знаю, что вы в курсе всех событий, происходящих на полях для гольфа, будь они на Юпитере, или на кольцах Сатурна… Итак?

Пары крепкого алкоголя взяли приступом разум журналиста. Он решил уйти от ответа, и не нашел ничего лучшего, как рассмеяться.

— Ну, нет! Мистер Смит, в этом я ничего не смыслю и прибыл сюда не ради разговоров о гольфе. Я — репортер из «Клэрона», и мой шеф хочет знать, что происходит на поле Кампердауна.

— А что здесь происходит?

— Сам не знаю. Но, похоже, какой-то идиот-призрак слоняется по полю и гоняет игроков, как лиса кроликов.

— Спасибо за идиота, — тихо вымолвил старик. — Это поле действительно посещает призрак, и этот призрак я. Не хотите ли выпить стаканчик «Ярости и Звука» — джин, кюммель, зеленый шартрез, арак и капелька лимонного сока.

— Я выпью все, что вы предложите. Ха-ха! Значит, вы и есть призрак! Ха-ха!.. Чудесная шутка! Позвольте вас поздравить.

— Еще раз спасибо!.. Видите ли, мистер Леттерби, я играл на этом поле более сорока лет, ежедневно и в любую погоду. Мне приходилось играть и при лунном свете! Однако пришлось покинуть его… в момент моей смерти. Я не хочу рассказывать вам о потусторонней жизни, что нам, кстати, запрещается, но могу сообщить, что гольф исключен из числа радостей, дозволенных теням покойных. Поэтому я вернулся на землю и вновь оказался на любимом поле. А теперь скажите, что вы думаете об этом напитке с испанской водкой — «Гренадские безумства»?

— Гром и молния в одном стакане! — икнул Стив. — Сам дьявол не сможет изготовить лучше!

— Увы, — продолжил старый джентльмен, — мои старые друзья-гольфисты к моему возвращению отнеслись плохо. Они перепугались, пригласили священников, чтобы изгнать дьявола с поля, а это мне очень помешало.

Пришлось прибегнуть к куче старых трюков в духе Гудини, чтобы разогнать их. Я появлялся перед ними в саване, в цепях, с черепом, либо в виде гнусного змея, изрыгающего огонь и дым. Они уступили поле мне. Впрочем, отличная гольфистка, леди Андермер, помучила меня.

Она не хотела в меня верить. В каких только отвратительных образах я не являлся ей, она играла только лучше, а меня обзывала дураком из чистилища и награждала прочими, еще более обидными прозвищами. Мне пришлось вслух перечислить ее любовные фантазии, голос мой разносился на целую милю. Она ретировалась.

А теперь, мистер Леттерби, окажите мне великую услугу. Напишите в вашей газете, что поле Кампердауна на самом деле посещается не призраком, а неизвестным микробом, который вызывает ужасные галлюцинации, кончающиеся безумием или смертью. Заставьте читателей поверить, что болезнь обрушивается в основном на гольфистов, навсегда лишая их ловкости и силы для занятий любимым спортом. Но чтобы публика сглотнула ваши выдумки, вы должны будете показать их мне. Пора понять, что поле должно принадлежать мне одному! Не хотите ли еще «Гренадских безумств»?

— Конечно, — сказал Стив. — Но… Ха-ха! Дайте мне посмеяться, мистер Смит… Вы — лучший человек из всех, кого я знаю, вы смыслите в напитках лучше кого-либо и умеете обращаться с журналистами, но вы не призрак!

— Что вы говорите?

— Что-вы-не-призрак… Ясно?

— Сопливый идиот!

— Ого!.. Только не это, мистер Смит… Вы не имеете права обзывать меня грубыми словами… Мне это неприятно. Со мной надо быть вежливым… Я представляю прессу… Общественное мнение… Меня должно уважать. Вы, конечно, немного пьяны… Вы слишком много выпили… Я готов вас извинить… потому что вы мертвецки пьяны. Но вы не призрак!

Банг! Ему показалось, что вздрогнула земля. Бар исчез, и Стив Леттерби оказался на пустыре — к нему направлялось невероятное чудовище, изрыгавшее столбы пламени.

Он бросился прочь, призывая на помощь…

* * *

— Честное слово, — проворчал призрак мистера Смита, снова принимая человеческий облик, — недурно уметь прибегать к столь жалким средствам! Эти людишки доведут до отчаяния кого угодно… Я выложился ради пустого дела и получил, что заслуживаю, ибо поверил в ум журналиста.

Он вздохнул, схватил призрак клюшки и прекрасным посмертным свингом послал тень мячика в пространство.

Большая медведица

В Айлингтоне, квартале Лондона, который Уилер ненавидел столь же сильно как Сток-Ньюингтон, у старого даймлера вдруг случился приступ астмы. Он начал чихать, кашлять, заикаться, потом захрипел и заглох.

— Вот же невезуха. Да еще в Айлингтоне! — простонал Уилер.

Но через мгновение воздал хвалу Небесам — в нескольких шагах сияла вывеска заправочной станции, и зияли распахнутые ворота гаража.

Уилер оторвал от вечерней газеты механика, который с ученым видом отправился осматривать даймлер.

— Мне это знакомо, — наконец сказал он. — Потеряете часик… совсем маленький часик. А может, хотите оставить тачку в гараже?

— На часик сойдет, — согласился Уилер, радуясь, что не придется возвращаться домой в другой конец Лондона с пересадками с метро на автобус и обратно.

— В мастерской время вам покажется долгим, хозяин, — продолжил механик. — А, кроме того, не люблю, когда смотрят, как я работаю. Советую посидеть в таверне. Там совсем неплохой эль.

Сыпал мелкий ледяной дождик, мостовые блестели, а фонари горели в розоватом ореоле тумана. Уилер направился в таверну.

Он не переступил ее порога — столь грязной и мрачной она ему показалась, — а предпочел провести «маленький часик», бродя по жалким улочкам Айлингтона.

Некогда в этом безрадостном районе возвели несколько красивых домов, но жилищный кризис и английские невзгоды превратили их в грязные казармы, где ютились многочисленные семьи. Они пропахли прогорклым жиром и стиранным бельем — типичный дух нищеты и болезней. Однако, три дома, похоже, избежали общей участи. Построенные в довикторианском стиле, они сохранили некий шарм старины, который выделял их среди злобных собратьев из кирпича и извести.

На первом этаже одного из них мило светилась витрина кондитерской; в другом разместился магазин канцелярских товаров; а между ними ютился узенький фасад с длинной низкой витриной без освещения. Над магазинчиком Уилер прочел одно слово, начертанное большими белыми буквами: «Гольф».

— Магазин принадлежностей для гольфа в Айлингтоне! — удивился он. — Чего только не встретишь на этой несчастной земле!

Он подошел ближе, и его удивление возросло — позади замызганного грязью и жиром стекла грудами, в невероятном беспорядке, лежали запыленные сумки, клубные сапоги всех видов и черные растрескавшиеся мячики.

Свет от соседнего фонаря позволил ему лучше разглядеть эту кучу принадлежностей для гольфа. Все предметы имели почтенный возраст: головки железных клюшек были изъедены ржавчиной, сэндвичи больше напоминали клюшки для ирландского хоккея, драйверы были скручены винтом.

Один из драйверов привлек внимание Уилера своей сохранностью и странной элегантностью очертаний. Конечно, клюшка отличалась от тех, что применяются в игре, и, скорее всего, пользование ею было давно запрещено.

Уилер был заядлым гольфистом, и его интересовало все, что относилось к этой благородной игре.

«Это — предок, — сказал он сам себе, — и относится к тем временам, когда правила были не так строги, а в форме клюшек допускались изыски фантазии, но экспонат займет почетное место в витрине нашего Рейнелага».

Рейнелаг-гольф-клуб гордился своей древностью, как впрочем и маленьким музеем, занимавшим одну из комнат клуб-хауза.

Уилер вошел, над дверью высоким дрожащим звуком зазвенел японский звонок.

Никто не отозвался на звонок, как впрочем и на неоднократные призывы покупателя.

Уилер уже собирался покинуть мрачную лавчонку, когда в глубине коридора возник слабый свет. Медленные и тяжелые шаги приблизились, и вскоре из мрака возник высокий и худой человек, освещенный свечой, зажатой в длинной белой руке.

— Я хочу купить этот драйвер, — сказал Уилер.

Свеча поднялась на уровень бледного лица с тусклыми выпуклыми глазами и хриплый голос ответил на вопрос клиента.

— Тридцать шиллингов? — переспросил Уилер, которому показалось, что он расслышал именно эту цифру.

— Эээ… грр…

Уилер протянул молчаливому продавцу три полуфунтовых билета и взял клюшку.

Свеча была тут же задута, и Уилер вряд ли бы отыскал дверь без помощи уличного фонаря.

Когда он вернулся в гараж, двигатель даймлера весело урчал.

— Странная у вас клюшка, — удивился механик. — Вы играете в хоккей?

— Я только что купил ее в нескольких домах отсюда, внизу улицы… Странная лавчонка и еще более странный владелец.

— Правда? — у механика был ошарашенный вид. — Я не знаю ни лавочки, ни ее владельца. Однако, я не новичок в квартале!

* * *

Несколько дней спустя в Рейнелаг-клубе Уилер отыскал старого Мэттью Карсона, сидящего перед своим излюбленным имбирным элем.

Карсону было за восемьдесят, он давно стал старейшим членом клуба и хранителем маленького гольф-музея.

Он уже расстался со своими клюшками, но остался верен клуб-хаузу, его коллекции и бару.

— Старина Матт, это пригодится вашему музею? — спросил Уилер, протягивая ему древний драйвер.

Карсон схватил клюшку и закудахтал от удовольствия.

— Конечно, малыш. Седая старина напоминает мне о юности. Даже в ту отдаленную эпоху такими клюшками уже не пользовались. Могу даже утверждать, что их употребление было запрещено в 1900 году. Однако его огромная головка и удлиненное закругление позволяли выполнять великолепные свинги. Ох!..

Старик заморгал, его руки задрожали.

— Уилер!.. Дьявол вас подери, где вы ее раздобыли?

— В одной жуткой лавчонке на Айлингтон Род, которую держит какой-то древний безумец.

Но Карсон уже не слушал.

— Это — Большая Медведица! — воскликнул он.

— Что вы сказали?

— Посмотрите на эти семь золотых точек на рукоятке; это кусочки золота, инкрустированные в дерево. Это вам ничего не напоминает?

Уилер кивнул.

— В самом деле, Матт… Похоже на созвездие Большой Медведицы!

— Вам никогда не доводилось слышать о мистере Байкрофтсе?.. Хотя, по правде говоря, в Рейналаге не любят упоминать его имя, хотя мрачная история, связанная с ним, случилась более шестидесяти лет назад.

— Байкрофтс?… — пробормотал Уилер. — Действительно, человек, который…

— Да, да, человек, который… — с дрожью в голосе подхватил Карсон.

* * *

— Постараюсь изложить вам эту историю, Уилер, вкратце. Она осталась в далеком прошлом, однако, я испытываю боль, вспоминая и говоря о ней…

Игроком Байкрофтс был потрясающим, но отличался отвратительным характером! Не только поражение, но и потерянный мячик выводили его из себя. В тот год в конце сезона разыгрывался Кубок Дрейца…

Он не имел особого значения и не мог прибавить славы Байкрофтсу!

Три партии… Два дня довольно быстрых отборочных игр. В последней схватке на линии остались лишь Байкрофтс и Степл из Бальмораля. Со Степлом следовало считаться, но его не очень любили; иными словами — схватились два дурных характера. Дважды Степл отказался уступить патт Байкрофтсу, хотя мячик был в паре дюймов от лунки. Сегодня в любом матче его сочли бы правым, но в наши добрые старые времена все было иначе.

Но не это было причиной поражения Байкрофтса, нет… Он разнервничался, буквально кипел от ярости, и это повлияло на последние его удары. Он проиграл… Кубок был вручен Степлу… Тогда…

Губы старейшего члена задрожали.

— И когда Степл, не протянув руки своему побежденному противнику, пошел с поля прочь, Байкрофтс подбросил драйвер высоко вверх… Да-да, именно этот драйвер — Большую Медведицу… И Степл рухнул мертвым с пробитым черепом.

Байкрофтс признал себя виновным. Его защищал лучший лондонский адвокат. Однако приговор был ужасным.

Королева Виктория, против всякого ожидания, отказалась его помиловать. Наша пленительная, но строгая королева в том году отказала в помиловании двум или трем беднягам, виновным в смерти, но не в убийстве. Она требовала столь же сурового правосудия и для благородного сословия. Байкрофтса повесили.

— Но как этот ужасный драйвер мог попасть в лавчонку старьевщика в Айлингтоне? — спросил Уилер.

Карсон пожал плечами.

— Случись такое сейчас, клюшка заняла бы место в музее криминологии Скотленд-Ярда; но полвека назад эта мрачная коллекция еще не существовала, и орудия преступления после пребывания в архиве Олд-Бейли продавались с торгов. И преступники могли выкупить свои ножи и ломики.

А теперь, Уилер, опишите, как выглядел этот айлингтонский безумец, о котором вы говорили?

Уилер подробно описал продавца.

— Высокий… худой… бледный… большие тусклые глаза, — повторил старик. — Постарайтесь вспомнить — посреди лба, почти у переносицы…

Уилер напряг память, вспомнил, как свеча поднялась на уровень бледного лица.

— Действительно припоминаю, Матт… шишка… большая шишка…

— Боже, малыш, больше ни слова! Это слишком ужасно! — вскричал Карсон и отбросил клюшку далеко от себя.

И больше не сказав ни слова, поспешно выбежал из бара.

* * *

Уилер вернулся в Айлингтон. Он отыскал старые дома, но вместо трех насчитал всего два.

Кондитерская и лавочка канцелярских товаров стояли плотно друг к другу. И между ними не было никакого магазинчика принадлежностей для гольфа.

Уилер опросил местных жителей. Никто из опрошенных, как и механик, не знали о существовании третьего дома.

— Я уже двадцать лет работаю в квартале, — заявил почтальон, которого Уилер угостил отличным грогом, — и знаю не только каждый дом, но и каждый камень… Нет, такой лавчонки не существует!

Уилер не стал говорить об этом с Карсоном. Но однажды, оказавшись в клубе с лордом Эдвином Хоурдом, одним из известнейших ученых Великобритании, поведал ему о своем странном приключении.

Лорд Хоурд стал серьезным.

— История псевдо-призрака меня особо не интересует, — сказал он, — ибо ежедневно о них рассказывают сотни людей, но совсем иное дело дом. Полагаю, вы не очень разбираетесь в теории Эйнштейна?

— Менее чем не очень, милорд. Скажем, ничего…

— Имена Фицджеральда-Лоренца и Эддингтона также ничего вам не говорят?

— Вы правы, — признал Уилер, слегка покраснев.

— В таком случае, мой дорогой, я потрачу свое время, рассказывая о гипергеометрии и вероятности четвертого измерения. А разгадка вашей тайны лежит именно в них. Сожалею…

И Уилер отказался от возможности понять.

Шанс «Белых орлов»

«Гольф-клуб Белых Орлов» умирал тихой смертью. Хотя на самом деле, она была совсем не тихой: фортуна отвернулась от главных опекунов клуба; богатые соседи затеяли процесс, который клуб проиграл; полупрофессионалы, прикрываясь статусом любителей, нанесли урон его авторитету. Кроме того, в двенадцати милях от него, некий клуб аутсайдеров построил великолепное поле, благодаря неизвестно откуда взявшимся средствам, тогда как к старым полям протянулась беспощадная рука налогового управления. Часть поля превратилась в джунгли, а в траве появились проплешины.

На клуб обрушилось истинное несчастье в три партии, которого так боялись ветераны.

Сидя в баре клуб-хауза, секретарь Уириттер молча набивал свою трубку. Он был один: бармен Джим только что распрощался с ним, ссылаясь на межреберную невралгию, но Уириттер знал, что тот перешел в стан противника в двенадцати милях отсюда…

«А почему бы ему и не поступить так, — печально думал он, — если я вот уже полгода проедаю свои сбережения».

И как бы нагнетая тоску, на целую неделю зарядил беспрерывный дождь; дождь упрямый, проливной, заливавший слишком низкие банкеры и расширяя водные препятствия.

Уириттер подошел к написанной от руки афише и сорвал ее — чемпионат графства, конечно, состоится, но на поле соседей.

На стене остался клочок бумаги. На нем большими буквами было начертано название клуба — «Белые Орлы». Ирония судьбы! Отважных белых орлов уже давно ощипали!..

На стойке лежало адресованное Уириттеру письмо президенту клуба Пайкрофту с пометкой «конфиденциально». Однако оно хранило секрет полишинеля. Эрвин Бреретон, владелец Западных Стекольных Заводов, был готов приобрести сто акров гольф-поля, ибо оно находилось на залежах песка, необходимого для производства стекла. У клуба оставалось только восемьдесят акров. Изменив маршрут, можно было сделать поле относительно сносным, хотя и очень тесным. На обороте старого банкетного меню, относившегося к временам славы, Уириттер набросал черновик ответа, с иронией предлагая на оставшихся тридцати акрах разбить поле для мини-гольфа… Потом отказался писать ответ, пропитанный чувством низкой мести…

Внезапный порыв ветра сотряс окна с такой силой, что Уириттер поспешил закрыть ставни. И в этот момент заметил вдалеке, около песчаного холма, закрывавшего подход к последней лунке, фигуру человека, согнувшегося под проливным дождем.

В этом не было ничего необычного, ибо поле было пустынным и таковым останется навсегда. Однако секретарь всегда запрещал посторонним доступ на поле, даже если это были бродячие собаки.

Он схватил бинокль и навел на смутный силуэт. Но опоздал, ибо тот скрылся за холмом; однако, Уириттер успел различить, что то была женщина в широком плаще.

— Собирательница, — усмехнулся он. — Бедняге придется помучаться!

Вокруг поля бродили бывшие кэдди или их жены в поисках потерянных мячиков, которыми они приторговывали.

Секретарь хотел налить себе стаканчик спиртного, но бутылки были пусты.

— Даже не умрешь красиво, — горько вздохнул он. — Придется обойти владения, которые вскоре перестанут быть таковыми…

Он зашел в раздевалку и улыбнулся: если поле превратилось в джунгли, бар — в готовое для продажи бистро, то раздевалка стояла, как великая пирамида.

Уириттер узнал висящую на ржавом крюке шляпу мистера Банфа, умершего двадцать лет назад, а в широко открытом шкафчике заметил жилет из зеленоватой кожи, покрытый плесенью, как кора старой ивы.

Он несколько минут пытался расшифровать пожелтевшую визитную карточку, прикнопленную к одному из шкафчиков, и, наконец, прочел: «Джордж П. Суэндон».

Суэндон, обладатель Кубка Торп-Холла в… Уириттеру пришлось напрячь память, чтобы вспомнить. Ему тогда было двадцать четыре года, и его только что назначили секретарем знаменитых «Белых Орлов». Теперь ему стукнуло пятьдесят!

Суэндон умер два года спустя, по-глупому свалившись с лошади. Посчитать было легко.

— Зайдем к дамам, — пробормотал Уириттер.

Войдя в узкую кишку, служившую женской раздевалкой, он принюхался к застоявшемуся резкому и неприятному запаху.

— Фрюлингсдуфт…

Мисс Хип привезла эту ужасную туалетную воду из Германии и была последней, кто приходил тренироваться сюда, на поле «Орлов». Было это несколько месяцев назад…

Облупившееся зеркало, криво висящее на перегородке, отразило лицо прокаженного. В умывальнике, в остатках мыла, высыхал несчастный мотылек. И снова Уириттер улыбнулся — в гипсе была шпилькой процарапана надпись:

«Марта Пабл — грязная тварь».

— Еще какая!

Секретарь выкрикнул это громким голосом, словно хотел взять в свидетели облупившееся зеркало, дохлого мотылька, облезший гипс стен и стойкий запах Фрюлингсдуфта. Потом добавил:

— Все это было до потопа! Сколько лет Марта Пабл уже живет под именем леди Кобердур! Пятнадцать лет? Нет, двадцать, а может, и того поболе!

Но глаза его не могли оторваться от кривых букв. И вдруг воспоминания вернули его назад. Двадцать лет?.. Нет… Это было двадцать пять лет назад!

В те дни клубу не хватало кэдди, и пришлось нанять Мегги Трапп, атлетически сложенную местную девицу, с легкостью жонглировавшую сумками. Она словно дикарь поклонялась гольфу и гольфистам.

Именно гольфу и гольфистам, но не гольфисткам! Как правило, в английских клубах женщин не принимают в члены клуба, а берут лишь игроками; однако для богатейшей мисс Пабл было сделано исключение.

Для Мегги ее прием был равносилен личному оскорблению; она не только провинилась тем, что выразила свой гнев в словесных выражениях, но и тем, что начертала постыдную надпись на стене женской раздевалки. Ее тут же уволили, но вечером она дождалась мисс Пабл у выхода из клуба и влепила ей несколько увесистых пощечин. Ей пришлось предстать перед судом — ее приговорили к пяти фунтам штрафа и двенадцати дням тюрьмы. Уириттер заплатил штраф…

«Влепи Мег Пабл шесть, а не три пощечины, я бы с удовольствием заплатил бы и десять фунтов», — сказал он сам себе.

Через три года он получил чек на пять фунтов и фотографию цирковой артистки, силовой акробатки, чей номер пользовался большим успехом. Под фотографией красовалась надпись, сделанная неровным почерком:

«Единственному мужчине, которого я уважала и любила». Уириттер узнал почерк Мегги Трапп. Но больше так и не встретился с ней.

* * *

Вечерело, раздевалка наполнялась тенями, и Уириттер вернулся в бар. На пороге он чуть отступил — у стойки стояла женщина. Он узнал широкий плащ, недавно исчезнувший за дождевой завесой.

— Мадам… — начал он.

— Уже не узнаем старых друзей? — раздался хриплый голос.

— Простите… — пробормотал секретарь.

— У меня мало времени, — продолжала незнакомка. — Я принесла вам, Уириттер, вот это, чтобы вы и ваш клуб получили шанс на успех. Держите!

И она протянула ему странный предмет — обрывок веревки.

— Веревка повешенного… Уверяю вас, Уириттер, она настоящая! — хриплый голос стал резким и почти жутким. — А теперь успеха и прощайте!

Женщина отступила к двери, и последние лучи солнца вдруг окутали ее огненным ореолом.

— Мегги Трапп! — воскликнул Уириттер.

И уже не видел ее и не мог сказать, растворилась она в густеющем мраке или провалилась под землю…

* * *

— Хелло, Уириттер! Вы мечтаете или спите?

Секретарь подскочил. Перед ним стоял веселый президент Пайкрофт, помолодевший на двадцать лет.

— Я и сам думаю, что мне все снится, Уириттер, — почти вопил Пайкрофт. — Час назад я еще торговался с Эрвином Бреретоном по поводу продажи ста акров, когда последний вдруг оттолкнул бумаги и вскричал: «Черт подери, неужели я хочу купить ваши земли! Нет, тысячу раз нет!.. Я заплачу за эти сто акров и дам еще больше. Восстановите поле… вдохните новую жизнь в „Белых Орлов“, пусть они станут сильнее и славнее, чем раньше. Наймите лучшего тренера, чтобы он научил играть меня в гольф! Запишите меня сей же час в члены клуба… умоляю вас, и не скупитесь на расходы!»

Уириттер не мог произнести ни слова. Он сжимал в руке кусок веревки с такой силой, что ногти впивались ему в ладонь.

* * *

— Уириттер, — сказал Уэллс, старейший член клуба, глядя, как маляры красят известкой стены раздевалок, — вот и исчезает эта чертова надпись, всегда вызывавшая у меня смех. Это вам ничего не напоминает?

— Напоминает, — ответил секретарь, — нашу кэдди…

— Мегги Трапп… Бедняжка! Я был очень опечален, когда это случилось, ибо весьма любил нашу слониху.

— Что с ней случилось? — спросил Уириттер.

— Вы что не читаете газет? Это случилось два или три года назад. Правда, вы были в это время в Канаде. Так вот, малыш, эта крепкая девица, сошедшая с праведного пути, свернула шею одной даме из высшего света, когда та шла по Пикадилли. Даму звали леди Кобердур!

— Леди Кобердур!.. Так это же наша бывшая мисс Пабл!

— Черт возьми!.. Вы правы!..

— А что произошло с Мегги? — взволнованно осведомился Уириттер.

— Ее повесили, малыш… И весть эта меня очень огорчила!

Старейший член клуба

— Гольф-клуб должен просуществовать очень долго, — чтобы обрести своего бога лара.

— Бога лара? — спросил коротышка Фреш.

У него был хороший свинг, но скромные умственные способности.

— Откройте энциклопедию, Фреши, откройте ее, и свет озарит сумерки. Впрочем, я освещу их ради вас: «Природа богов ларов плохо известна; они не являются богами в прямом смысле этого слова, ни обожествленными предками».

— Отлично, — сказал Фреш. — Я ничего не понимаю…

Следует признать, что откровенность Фреша часто извиняла его невежество.

— Это, Фреши, справедливо для римской мифологии, которая рассматривала богов ларов, как гениев, пекущихся о семье или о расе, но не о гольфе и гольфистах. В гольф-клубах богом ларом действительно становится своего рода обожествленный предок, и именуется он «Старейшим членом».

— Понял, — обрадовался Фреш, — вы говорите о старике Джипсе.

Я бросил вокруг себя подозрительный взгляд — бар гольф-клуба был пуст, только два кэдди сортировали драйверы. Поэтому я продолжил:

— Джипс, действительно, предок. Он уже несколько лет не играет, поскольку атеросклероз разъедает ему пятку и подпиливает сустав плеча. Он присутствовал при рождении нашего клуба, когда поле размером в пять гектаров считалось отличным, а четвертая лунка была последней. Кроме кучи денег, каждый следующий гектар стоил ему пота, гнева и судебных тяжб. Он ввел здесь металлический драйвер, что навлекло на него издевательства и брань, а также кончилось потерей нескольких друзей. Он, не моргнув, заплатил приличный штраф за то, что ночью с помощью кирки перепахал поле для мини-гольфа, поскольку считал, что это карикатура на благородную игру. К тому же он выиграл несколько кубков, что вовсе не вредит репутации клуба.

— Каких кубков? — вдруг заинтересовался Фреш.

Я перечислил их, и Фреш презрительно пожал плечами.

— Они, наверно, были из жести.

— Ваша правда, Фреши, Джипс никогда не был слишком хорошим игроком, но он глубоко любил гольф и, как всем, кто его очень любит, многое будет ему прощено.

Фреш не очень понял и эти слова.

— Я знал одного психиатра, который исследовал психологию игроков вообще. И ему удалось свести в классы и семейства, вроде млекопитающих и насекомых, игроков в карты, в кости, в шашки, в домино, в теннис и даже в шахматы, но он не смог этого сделать для гольфистов, ибо каждый гольфист уникален.

— И Джипс тоже, — усмехнулся Фреш. — Как вы его назвали… А помню — бог лар!

— Свет пробивается сквозь толщу вашего черепа, Фреши. Однако, все не так просто — Джипс хотел прожить достаточно долго, чтобы стать старейшим членом клуба, и только ради этого…

— Я по-прежнему впотьмах, — проворчал Фреш.

— Если психиатр, о котором я только что упоминал, прав, многое заставляет меня поверить, что такое превосходство может существовать.

Заметим, каждый гольфист является в игре уником. Вы, Росмер Фреш, заявляете после окончания игры, что прошли трассу за X ударов, а не за Х+1, как Джон, Питер или Пол. Вы не упоминаете о тактике, о состоянии нервов, о капризах принадлежностей или погоды; вы — счетная машина, ограниченная лишь операцией сложения. Джон же думает о непредвидимых обстоятельствах игры — силе ветра, высоте солнца, присутствии того или той на поле. Харвей боится потерять уверенность, которая частенько охватывает игрока перед лункой, когда он меняет драйвер на паттер. Теренс захвачен игрой других, а потому забывает о своей собственной.

Все эти игроки имеют то общее, что больше борются с оккультным, невидимым противником, который мешает им побеждать или выигрывать. Но у каждого из них свой собственный противник.

— А мой противник, — пробормотал Фреш.

— Х+1…Х+2…Х+n…

— А у Джипса?

— Смерть, Фреши… Смерть, которая помешала бы ему стать старейшим членом «Клуба Розовых Дюн!»

* * *

Этот разговор мне пришлось вспомнить через год, когда через три недели после похорон нашего Старейшего члена Филесса Джипса, усопшего в возрасте семидесяти пяти лет, читали его завещание.

В завещании не было никаких сумм для передачи, поскольку Джипс ничего не оставил после себя, но содержалось краткое и волнующее признание:

«Говорят, что я был основателем „Гольф-клуба Розовых Дюн“, но это не так. Он существовал уже полгода, когда меня в него приняли. И это терзало мне сердце.

Я сделал все, что смог для величия клуба, кроме одного. Я не смог стать хорошим игроком, и это удваивало мое огорчение.

У меня не было большого состояния. Оно полностью ушло на расширение и улучшение поля. Но президент Чапмен сделал больше, ибо был богат, даже очень богат.

Мне так и не удалось подняться до первого ранга, но мне пришла мысль, что в этом мне может помочь время.

В „Сейведж-клубе“, в „Бальморале“, в „Вудлендсе“ старейший член — человек почитаемый, стоящий выше президента и лучших игроков.

Однажды, я решил стать старейшим членом „Розовых Дюн“, зная, что только годы могут возвести меня на этот пьедестал.

Приняв такое решение, я зажил ужасной жизнью, боясь болезней и несчастных случаев, которые могли помешать исполнению моего жгучего желания. Я опасался малейшего насморка; от грозы я дрожал; когда я видел машину или велосипед, то впадал в транс, я отходил от гольфистов, когда они выполняли свинг…

Годы шли, и я отпраздновал свое семидесятилетие. И тут врач предупредил меня, что мой атеросклероз стал опасным.

В то время я был близок к тому, чтобы стать старейшим членом „Розовых Дюн“. Дорогу мне преграждало лишь одно препятствие — Нат Келтроп, основатель клуба. Он был старше меня на два года.

Вы все знали Келтропа — это был человек, сделанный из железа. Он вполне мог дожить до ста лет.

Сто лет! А мое бедное сердце слабело все больше и больше! Всем вам известна трагическая кончина Келтропа. Он упал в речку, протекающую рядом с полем и утонул. Туда столкнул его я; я знал, что он не умеет плавать. С тех пор я жил с черным преступлением на совести. Но я стал старейшим членом „Розовых Дюн“. И эту славу у меня не отнять! Быть может, Великий Судия, перед которым я предстаю в сей час, учтет мое двойное посмертное признание — признание в единственном преступлении и признание в единственной гордыне.

Не знаю, которое окажется тяжелее на весах судьбы».

ЭГ-1405

Гольфисты и кэдди разбежались от ливня, как куропатки после выстрела охотника.

Яростный ветер поднимал в воздух тучи песка с холмов и воду из огромных луж. Этот внезапно поднимающийся ветер с северо-северо-востока столь же неистово терзал как поле Вестмор-гольф-клуба, так и Ирландское море.

Брайс, Мак Карта, Аскис и Уэддон, продрогнув до мозга костей, ворвались в бар клуб-хауза, громко требуя ромового грога, и бармен Томпкинс в мгновение ока подал его.

— Пропащий день! — проворчал Уэддон. — Теперь на поле налетят стаи ворон. Чертов ветер.

— К счастью, он столь же быстро ликвидирует убытки, — заявил Брайс. — Завтра он высушит поле не хуже промокашки. Кстати, эта непредвиденная пауза позволит мне показать вам нечто необычное.

Он разложил на столе четыре фотографии.

— Боже, — усмехнулся Аскис, — с чего вдруг вы стали фотографировать драйвер с трех сторон, а, кроме того, сделали и увеличение головки. Это же не Грета Гарбо!

— Драйвер? — было возмутился Уэддон… — Эээ… А вообще-то действительно драйвер.

— Я бы скорее сказал сэндвич, — возразил Аскис.

— Ни то, ни другое, — скривился Брайс.

Спор прервал Мак Карта. Он долго рассматривал фотографии, потом положил их на стол, не спуская с них глаз. Лоб его пересекали две вертикальные морщины.

— Аскис, — наконец сказал он, — вы специалист в области геометрии и математики, а потому внимательно рассмотрите головку, чтобы не говорить преждевременно о драйвере или сэндвиче.

— Хм! — протянул Аскис. — Верхний изгиб действительно выглядит странно. Если его развернуть, мы получим почти идеальный бумеранг. Вектор радиуса…

— Хватит! — запротестовал Уэддо. — Не все же столь учены, как вы…

— И конечно здесь некому дать мне логарифмическую таблицу и счетную линейку, — продолжил Аскис. — Но Мак Карта прав, штука эта очень странная.

— Это — ЭГ-1405, — заявил Брайс.

Ол Брайс был хранителем галереи Форстер, маленького, но богатого музея соседнего городка Престона, где был открыт кабинет египтологии, которому завидовал даже Британский музей.

— ЭГ-1405? — воскликнули остальные.

— Номер одного из наших коллекционных экспонатов. Его нашли в саркофаге, который нам недавно прислал из Египта доктор Морестон.

— Морестон нарушил покой еще одной пирамиды? — со смехом спросил Аскис.

— Саркофаг не из пирамиды, а из подземного некрополя, вернее из так называемого «могильного колодца». Что делает вещицу еще более странной. Эта клюшка, а речь идет именно о клюшке, лежала рядом с чудесной мумией.

— О Господи! — воскликнул Уэддон. — Только не рассказывайте об этом на всех перекрестках! Иначе подумают, что египтяне во времена фараона играли в гольф!.. Вы хотите вызвать восстание в Шотландии?

— А можно поглядеть на ЭГ-1405? — спросил Мак Карта.

— Конечно, — ответил Брайс, — тем более что мне хочется услышать разные мнения. Поехали. Моррис не автобус, но если ужаться…

* * *

Клюшка переходила из рук в руки, и никто уже не смеялся.

— Древняя вещица? — спросил Уэддон.

— Восемнадцатая династия, четырнадцатый или тринадцатый век до нашей эры, — ответил хранитель, — а, скорее всего, датируется царством Сети I, отца великого Рамзеса II.

— Головка великолепна, — заметил Мак Карта, — скажу даже идеальна. Верхний изгиб наших клюшек не столь совершенен. Как вы думаете, Аскис?

— Ваша правда. Здесь заложена отличная тригонометрическая задача…

— Она из металла, — продолжил Мак Карти, — но я не знаю из какого. Что касается дерева ручки…

— На это я могу ответить, — сказал Брайс. — Очень редкая порода железного дерева, похоже, из Эфиопии. Что касается металла…

— Бронза?

Брайс отрицательно покачал головой.

— Нет… Не хотелось бы распространяться на эту тему, чтобы не вызвать едких опровержений со стороны некоторых ученых кругов… Быть может, орихалк…

— Орихалк? — переспросил Уэддон.

— Довольно таинственный драгоценный металл, о котором упоминают древние греческие авторы. Некоторые ученые мужи наделяют его сегодня сказочными и странными свойствами.

И в это мгновение внимание посетителей привлекла мумия.

— Ну и великан! — воскликнул Аскис.

— Вернее великанша, — поправил его Брайс, — ибо это мумия женщины. Шесть футов три дюйма…

— Как раз рост нашего приятеля Мак Карта! — засмеялся Уэддон.

— Хочу заметить, — начал Брайс, — что искусство мумифицирования достигло своей вершины именно при восемнадцатой династии. Поглядите на эти бинты, они почти сохранили свою белизну… А, кроме того, обратите внимание на бинты, сжимающие голову, — они иные, чем те, что мы видим на теле.

Они похожи на пластик, а такие я встречаю на мумии впервые. Бинты плотно обтягивают лицо, подчеркивая все его черты.

Никто больше не слушал хранителя — всех поразила нечеловеческая и какая-то ужасная краса лица.

Мак Карта первым нарушил заклятье немого созерцания.

— Брайс, — спросил он, — а нельзя ли мне исполнить драйв… этой ЭГ-1405? Например, завтра?

— Ладно, — согласился хранитель после небольшого раздумья. — Но с утра пораньше, поскольку мне не хочется, чтобы стало известно об использовании музейных экспонатов для игры в гольф!

* * *

На восходе солнца вся четверка уже находилась на пустынном поле. Томпкинс согласился быть кэдди Мак Карта.

Расстояние до первой лунки в Вестмор-клубе равнялось тремстам двадцати ярдам. Мак Карти два раза размахнулся, чтобы исполнить свинг с помощью странной клюшки. Только позже трое друзей припомнили свист драйвера, рассекающего воздух, — это был своего рода пронзительный призыв, похожий на крик агонии.

Затем головка ударила по мячику. Только секунду можно было следить за его полетом, затем вдалеке Томпкинс вскинул руки и подскочил к лунке, чтобы извлечь флажок. Затем послышался его сумасшедший вопль.

Мячик упал на грин в ярде от лунки, прокатился по траве и упал в нее.

— Такого никогда не бывало! — одновременно воскликнули Уэддон и Аскис.

Мак Карти протянул драйвер Брайсу; он был смертельно бледен.

— Брайс, — прошептал он умирающим голосом, — посмотрите направо, у куста рядом с хижиной тренера.

Хранитель повиновался — в двухстах ярдах от них, на лужайке небольшой хвойной рощи стояла высокая женщина в белом. Было туманно и далеко, и черты ее были неразличимы. Она почти тут же углубилась в лес и исчезла.

Друзья отвели Мак Карти в бар; он молчал и отказался от виски. Он выглядел совершенно больным, и Уэддон отвез его домой на своей машине.

Заинтригованный Брайс велел Томпкинсу обойти поле в поисках дамы в белом. Но тому не удалось обнаружить никаких следов таинственной незнакомки.

Днем Уэддон и Аскис съездили к Мак Карти, чтобы осведомиться о его здоровье. Они наткнулись на запертую дверь.

И больше никто никогда не видел Мак Карти… Никто, хотя «Вестмор-клуб» нанял самых лучших частных детективов.

* * *

Четыре года спустя Брайс оказался в Египте, в Бауити, где должен был возглавить раскопки.

И вдруг в толпе местных жителей, явившихся предложить свои услуги, он заметил мужчину и женщину одного роста в скромном голубом одеянии феллахов.

Мужчина стоял к нему спиной, а женщина пристально смотрела на хранителя. Брайса поразила ее красота. Он с удовольствием бы продолжал любоваться ею, если бы взгляд ее не наполнил его душу смятением, близким к ужасу.

Когда он отводил глаза от женщины, мужчина повернулся к нему лицом. Брайс с трудом удержался от вопля удивления — он узнал Мак Карти, и тут же вспомнил о нечеловечески прекрасном лице мумии.

Через мгновение Джон и таинственная женщина растворились в толпе.

Раскопки, предпринятые Брайсом в последующие недели, дали достаточно доказательств тому, что древние египтяне играли в гольф, но им занимались только люди высокого положения, принадлежащие к касте, которая наводила страх на всех, к касте магов и некроманов.

Он не упомянул об этом ни в докладе в галерее Форстер, ни в каком другом месте…

Украденный мячик

«Уайт Гольф Уикли», великолепный журнал, которым руководил бедняга Брэм Уайт, перестал издаваться, и я сожалею об этом, поскольку только в нем печаталась самая удивительная статистика. Уайт публиковал ее под названием: «Поля, которые убивают», и вначале я думал, что речь идет о детективной истории.

Но это было не так. Приводились только имена, даты, места и цифры:

«1. Гольфисты и кэдди, убитые первым разыгранным мячиком.

2. Неосторожные люди, оказавшиеся на смертельной траектории свинга.

3. Игроки, пораженные молнией.

4. Гольфисты, получившие смертельную рану мячиком, отскочившим от скалистого препятствия.

5. Игроки, умершие на поле от неизвестной причины».

Неизвестные причины! Эти слова были полны тайны! Мне хотелось поговорить с Уайтом на эту тему, и я отправился в Симбурн, где Уайт был президентом гольф-клуба «Олд Джермин». Но я прибыл слишком поздно.

Труп Уайта лежал под простыней в школьной прачечной, временно превращенной в морг, и коронер только что вынес вердикт — случайная смерть.

Судебный эксперт, потребовавший присутствия двух собратьев, сказал мне, покачивая лысой головой:

— Разрази меня господь, если я что-нибудь понимаю, несмотря на сорок лет практики! У этого парня было железное сердце, а артерии могли выдержать любой гидравлический удар. В его желудке были только безвредные вещества, а на теле ни единой царапины. Однако его нашли бездыханным на поле, он лежал лицом кверху.

Один из кэдди, нашедших труп, был заслушан в качестве свидетеля и заявил:

— Судя по выражению лица мистера Уайта, он был словно в ярости…

— Что вы думаете об этом, доктор? — спросил коронер.

Судебный эксперт пожал плечами.

— Вероятно, реакция «post mortem», которая вскоре исчезла, поскольку я ничего не заметил.

Между тем я узнал, что мой приятель Сидней Триггс из Скотленд-Ярда проводил отпуск в Севен Клингс, что в шести милях от Симбурна.

Мой линкольн покрыл это расстояние в мгновение ока, и я нашел детектива ловящим форель в реке.

Триггс был хорошим игроком в гольф. Он был подписан на «Уайт Гольф Уикли» и уважал покойного президента гольф-клуба «Олд Джермин», которого давно знал.

— Стоило бы оценить этот несчастный случай с точки зрения гольфиста, — сказал он вместо преамбулы.

Я попросил его уточнить свою мысль, но он был в затруднении.

— Игрок в гольф, — сказал он после некоторого размышления, — не обычный человек или, по крайней мере, отличается от всех остальных. Его реакция иная, чем у простых смертных. Он сильно зависит от непредвиденных обстоятельств.

Я знаю гольфистов, которые проигрывают партию, когда над полем возникает радуга. Другие, держа паттер в руке, дрожат в метре от лунки и проигрывают от чьего-то присутствия на поле, даже если этот кто-то находится вдали. Этим еще легко отыскать оправдание своим промахам. Но что сказать о тех, кто вдруг теряется в разгар выигрышной партии, а потому терпит ужасное поражение… И без всяких видимых причин.

Один юморист утверждал, что все гольфисты люди околдованные. Он хотел вызвать смех, а на самом деле высказал ужаснейшую из истин.

— Тогда… случай Брэма Уайта?

— Случай… Справедливое слово, хотя оно ничего нам не открывает — любой гольфист — «случай». Однако, попробуем разобраться с Уайтом. Я помню об одной его статье в «Уикли», где он говорил о «Заклятии Гольфа».

— Я тоже помню о ней. Кажется, ее плохо приняли. Шотландцы не любят, чтобы им напоминали о драмах, очернивших память первых лет гольфа, об игроках, повешенных за то, что они играли в воскресенье, сожженных заживо за использование «заговоренных» мячиков, брошенных в тюрьму или сосланных на галеры за привлечение нечистых духов на поле для гольфа.

— Брэм Уайт почти верил в то, что оккультные и злокозненные влияния сохранились до сегодняшнего дня, что есть упрямые тени бывших гольфистов, которые населяют поля, как призраки дома… Однако, поедем и разберемся на месте…

Триггс осмотрел место происшествия и поле Олд Джермина. Прекрасный газон. Восемнадцать лунок, многочисленные препятствия ничего не дали полицейскому.

Он опросил членов клуба и кэдди, но ничего нового не узнал. Однако кое-что он все же нащупал. Уайт часто тренировался рано утром; обычно в одиночку и даже без кэдди, а потому терял много мячиков.

Когда один из членов сказал ему об этом, он возразил:

— Потеряны? Нет, украдены!

Триггс записал в свой блокнот: «Уайт играл один на открытом пространстве, где легко следить за траекторией полета. Играл рано утром. Кто мог в таком случае воровать у него мячики?»

Несколько дней подряд Триггс являлся на поле с восходом солнца и играл там один. Он вооружился биноклем и после каждого удара отмечал место падения мячика.

Но ему никогда не удавалось отыскать мячик позади препятствия рядом с первой лункой.

Это был заросший травой холмик высотой в десять футов рядом с рощей высоких деревьев.

— Бой, — сказал мне однажды вечером Триггс, — завтра на заре вы явитесь на поле и пошлете мячик хорошим драйвером не к первой лунке, а к соседнему препятствию. Повторяйте этот удар до тех пор, пока не перебросите мячик через холм.

Я согласился. Мой третий мячик улетел за холм, и через некоторое время я увидел на вершине Триггса.

— Думаю, нашел, — сказал он.

— Правда?

— Да… Брэм Уайт умер не от ярости, как свидетельствовал кэдди и как сочли все. Он умер от страха.

* * *

В клуб-хаузе Триггс выпил один за другим две больших порции виски.

— Как вы думаете, что за визитеры посещают поля с первыми лучами солнца? — спросил он.

— Посетители? — удивился я.

— Утренние посетители, и вы их тоже должны были заметить.

Я подумал, потом рассмеялся.

— Я видел только ворон, Сид!

— Вот именно!

Он встал и снял с полки древний «Справочник гольфиста».

— Прочтите заголовок этой маленькой статьи.

Я прочел: «Птицы, играющие с мячиками для гольфа…»

— Ну и что? — спросил я.

— Как что? Прочтите дальше и узнаете, что некоторые птицы, особенно вороны, являются ворами мячиков. Но поскольку они хитры, как дьяволы, то воровство они вершат только тогда, когда за ними не наблюдают. И утром огромный ворон немедленно украл мячик, который вы так ловко послали за зеленый холм.

— Допустим, — сказал я, — что Уайт не заметил этого и разозлился до такой степени, что умер на месте. Значит, он умер не от страха.

Лицо детектива помрачнело, и он несколько минут молчал.

— Вы знали Элиху Равена? — вдруг спросил он.

— Равена, который был президентом клуба до Брэма Уайта?

— Его самого… Уайт наследовал ему после… Ведь Равен также умер «случайной смертью» по мнению жюри, хотя…

Он еще помолчал и закончил:

— …Всегда поговаривали, что Равен был убит неким удивительно… утонченным способом. Такое преступление мог совершить лишь очень умный преступник, а главное знающий. Речь шла о разрыве сердца… Скотленд-Ярд не был приглашен для разбора дела, а жаль — с точки зрения восстановления справедливости и истины.

Триггс скорчил ужасное лицо.

— Вы достаточно хорошо знали Уайта — он ведь был очень умен?

— Еще бы!

— Наверно, вам известно, что он окончил Кембридж со степенью доктора естественных наук?

— Не знал, но все же…

— Подождите! Его статья о «Заклятии Гольфа», наверно, убедила вас в том, что он полностью верил в оккультные происшествия, и поверхностные умы вполне могли обвинить его в суевериях.

— Да…

— Уайт завидовал Равену, который лучше его играл в гольф, был богаче, а, кроме того, состоял президентом клуба. А Равен означает… ворон.

Ужасная истина приоткрылась мне, когда Триггс внезапно закончил свою мысль:

— Когда Уайт узнал, что его мячики крадет огромный ворон, он поверил в тайных и могущественных духов, а также в мстительное перевоплощение человека, которого он устранил со своего пути. И умер от страха.

Роща чинар

Спалдинг вдруг окликнул американского гостя, облокотившегося на стойку бара клуб-хауза.

— Хелло, Грант, вы все еще живете в Монтрее? А что случилось с Бакстон-клубом? На поле еще не пробурили нефтяные скважины?

Грант выдавил улыбку, но промолчал.

— Я никогда не играл на вашем поле, — продолжил Спалдинг, — но в Монтрее был, когда там разыгрывался Кубок Калифорнии между Ридингом и Колтером.

Грант допил стакан и глухо сказал:

— Поле Бакстона было перенесено на тридцать миль к востоку.

— Как… — удивился Спалдинг.

Но тут на его плечо легла рука, и ему прошептали на ухо: — Закройтесь, Спал!.. Вы же видите, у янки что-то неладно.

У Спалдинга не нашлось возможности снова задать вопрос, поскольку Грант, попрощавшись, покинул клуб-хауз.

— Спросите лучше у Билла Сорна, — сказал ему Сайкс. — Он вам расскажет больше. Он провел в Монтрее много лет и даже немного играл в гольф…

— А главное — заработал целое состояние с помощью разных дьявольских штучек, — усмехнулся Спалдинг, немного перебравший в этот вечер.

Но случай помог ему. Старый Билл Сорн, редко приходивший в клуб, заявился в бар час спустя. Сайкс не сумел удержать Спалдинга, когда тот буквально вцепился в Сорна с криком:

— А вот и Билл, чтобы разъяснить тайну!

Второй случайностью было то, что Билл Сорн был в превосходном настроении.

— Ребята, — сказал он, — я с удовольствием это сделаю, поскольку это вам будет стоить нескольких ночных кошмаров. Поле Бакстона было покинуто и останется таковым, ибо по соседству произрастает большая роща чинар, и прошу вас поверить, это причина достаточно уважительная.

* * *

— Откройте словарь на слове «мимикрия» и прочтите статью «Один из видов покровительств, окраски и формы, придающий животному схожесть с предметами окружающей среды».

Там же вы узнаете, что существует так называемая «агрессивная мимикрия», когда хищники принимают вид своих жертв или вид других неопасных предметов.

Но успокойтесь. Это — единственные ученые слова, которые вы услышите от меня…

Это было как-то вечером в Монтрее, а если точнее, то недалеко от этого проклятого старого городка. Мы вместе с Сэмом Митром наблюдали, как солнце садится в Тихий океан. Нам следовало дождаться ночи перед тем, как отправиться на заброшенное ранчо, где нас ждал Уилл Грик с двумя сумками отличного, но опасного товара.

Я не любил Сэма Митру, носившего с Нового года по день Святого Сильвестра жилет из зеленой шерсти, шапку из нутрии и сапоги из кожи ламантина, ибо ненавидел эти три предмета. Но дело есть дело, не так ли? Мне пришлось преодолеть отвращение и смириться с компанией Сэма Митры и его нарядом. Мы пошли по опасным проселочным дорогам, где и духу не было лесников, жандармов, конной полиции и прочих людишек, с которыми нам с Сэмом встречаться не хотелось.

Лунный серп давал достаточно света, чтобы не окончить дни в пропасти или болоте.

Разговоры Сэма Митры были скучны, ибо сводились лишь к перечислению цифр и куч долларов, которые нам принесет это дело.

Наконец, он сиплым голосом заявил:

— А вот и ранчо!.. Но света нет.

— Грик — человек осторожный, — сказал я.

Нам надо было пройти мимо рощи чинар, и я с отвращением сплюнул, вспомнив об отвратительной форме этих деревьев.

— Они напоминают… — заикнулся Митр.

Но поскольку глупость его не имела границ, он не смог сказать, что это напоминало, а потому я закончил за него.

— Нечто гнусное… К примеру, тебя.

— Скорее Уилла Грика, — запротестовал Митр, — ведь он по-настоящему отвратителен.

Я замолчал в легком удивлении: впервые я услышал от своего компаньона справедливое и разумное суждение. Мы ворвались в ранчо с криком:

— Хелло, Уилл, сучий сын, мы пришли!

Ответа не последовало, только хрипло проскрипела потревоженная жаба. Сэм зажег электрический фонарик и повел лучом по сторонам, словно был маяком Санта-Люс.

— А вот и сумки с тем, что-мы-хорошо-знаем, — сказал он. — А где же Уилл?

— Он тоже носит жилет из зеленой шерсти и шапку из нутрии? — спросил я.

— Да, — ответил Митр. — Уилл Грик любит одеваться, как джентльмен.

— В таком случае вот он, — сказал я, указывая на красную осклизлую кучу.

— Действительно, — согласился мой компаньон, — интересно, кто его так отделал. Впрочем, неважно. Главное, что сумки на месте.

Еще никогда Сэм Митр не проявлял столько ума и, чтобы не остаться в дураках, я добавил:

— И нет смысла отдавать доллары этой грязной куче.

— Смотри-ка, я не подумал об этом, — с наивностью произнес Митр. — Дело действительно доброе…

Мы повесили сумки себе на плечи; они были очень тяжелы… И снова пустились в путь. Сэм был покрепче, он обогнал меня, и я быстро потерял его из виду.

Когда я подошел к роще чинар, то вдруг услышал дикий вопль, потом топот бегущего человека и треск ломающихся веток.

Следов Сэма Митры нигде не было. «И зачем он поперся в эту треклятую рощу чинар? — спросил я себя. — Быть может, хотел присвоить сумку, поскольку унес самое тяжелое и самое драгоценное».

Я несколько раз позвал его, но ответа не получил. Мне было наплевать на Сэма Митру, но не хотелось, чтобы меня обокрали; я включил фонарик и двинулся в рощу. Я заметил следы и сломанные ветки, но пришлось бродить долго по кругу среди этих отвратительных растений. И вдруг луч света осветил кучу, похожую на ту, что я видел на ранчо — жилет из зеленой шерсти, шапку из нутрии и даже сапоги из кожи ламантина, и все это было испачкано свежей кровью.

Я машинально повторил слова Митры:

— Интересно, кто…

В то же мгновение заметил, что одна из чинар очень странно шевелилась.

Я застыл на месте, всмотрелся — ошибки не было, дерево кралось в мою сторону.

Моим шансом в ту ночь оказалось то, что я был страстным читателем энциклопедии и вспомнил термин «мимикрия».

Чинара выглядела чинарой, но было в ней что-то подозрительное и не очень растительное, если так можно сказать.

Я выхватил револьвер и всадил две пули в ее ствол. Какую джигу сплясало дерево! Это уже было не дерево, а отвратительное создание, смесь человека, змеи, крокодила!.. Оно издавало чудовищные вопли и блевало кровью, мясом и костями. Я истратил на него все пули, и оно, наконец, рухнуло на землю. Поскольку я вовсе не любопытен от природы, то не стал рассматривать отвратительное чудо. Я схватил сумку Сэма Митры и, сгибаясь под дьявольской тяжестью, потея, стеная, ругаясь, как язычник, выбрался на монтрейскую дорогу.

* * *

— Вот почему, Спалдинг, — сказал Билл Сорн, хватая бутылку хлебной водки, — вот почему, как мне кажется, «Бакстон-клуб» перенес свое поле. Быть может, чинары сыграли с ними такую же подлую штуку? Кто знает? Но там живут люди, умеющие держать язык за зубами, чего не делают здесь, в доброй старой Англии…

Геката

Гоуфф, родившийся во времена гримуаров, потерял своих колдунов, но сохранил околдованных.

Бассетт

Остров был частью Манил и лежал к югу от Миндоро в сказочных малайских водах.

Однажды утром Галлахер высадился на берегу острова, усыпанного останками каракатиц и панцирями мечехвостов.

Его встретил старый европеец в белом фланелевом костюме и сказал с четким шотландским акцентом:

— Я — глава округа.

Галлахер поклонился. Он только что купил плантацию гевей на востоке острова и знал, ему придется считаться с этим чиновником. А тот продолжил:

— Мое имя Барнстепл. Это не шотландское имя, но если вы тот самый Джим Галлахер, оно вам кое-что должно сказать.

— Стюарт Барнстепл, го… го…?

Он пронзительно рассмеялся.

— Го… го… конечно. «Князь Гоуффа» тридцать лет тому назад, а теперь глава округа на ужасном островке с тремя деревеньками, изъеденными лишаями, и с таким же количеством загнивающих плантаций! Какое падение, юноша! Какое падение, не так ли?

Итак, этот старый грязнуля, от которого несло чесноком и дрянным виски, был знаменитым Стюартом Барнстеплом, бывшей славой британского гольфа, которому шотландцы присвоили престижное звание «Князя Гоуффа».

Джим пробормотал привычное «Рад с вами встретиться», и чиновник осклабился.

— Вы произнесли эти слова, Джим Галлахер, чтобы выкинуть все из головы… Вы высадились в красивейшем месте побережья. Белый дымок, что вы видите в глубине бухты — вулкан, а свободное пространство, тянущееся прямо перед вами, называется «паданг», другими словами — спортивная площадка. — Барнстепл расхохотался. — Теперь здесь играют в «сепак рага», используя плетеный из волокон мяч. Какое падение, не так ли?.. Джим Галлахер из «Сент-Данстен-клуба»!

Джим покраснел. Его имя в «Справочнике гольфа» было окружено ореолом славы. Теперь, желая забыться, он решил окончить жизнь на затерянном в малайских морях островке.

…Два великих гольфиста, которые подвели черту под своим прошлым, встретились на противоположном конце земли, у странной спортивной площадки едко зеленого цвета, которая до удивления напоминала поле для настоящего гольфа…

* * *

Сидя перед бутылкой ужасного виски, которое китайцы привозят из Паганга, Барнстепл, со странным пламенем в глазах, выпалил разом:

— Вы видели паданг? Девяносто шесть акров, три болотца, два холмика, как на Антиллах, трава, которая никогда не превращается в джунгли, фантазийное настроение вулкана. Какое поле, Джим Галлахер!.. И скажем, девять лунок, чтобы не впадать в преувеличение.

— Как… здесь разобьем поле? — удивился Галлахер.

Старик наклонился к нему, словно собираясь доверить невероятную тайну.

— У меня есть драйверы, айроны, паттерн… А у вас, быть может, случайно найдется несколько дэнлопов-65?

Галлахер печально улыбнулся.

— Есть… Не знаю, почему, но я не смог с ними расстаться.

— На вашей плантации, — продолжил шотландец, — есть рабочие и кули из тамилов, красивые темнокожие парни, ловкие и умелые. Оброните в джунглях пенни, а завтра они его вам принесут. Из них получатся отменные кэдди.

— И нас будет двое, чтобы играть, — проворчал Галлахер.

— Ваши соседи, плантаторы Барри и Питер Хивен, австралийцы, игравшие в Перте и в Аделаиде; еще один плантатор, Сол Пинч, обезьяна, повторяющая все, что делают другие. Наш клуб готов, остается найти ему подходящее название, а этим займусь я.

Так на острове родился гольф-клуб «Принцесса Махия». После внимательного осмотра территории было решено уменьшить поле на несколько акров, там, где оно слишком близко подходило к джунглям, и ограничить количество лунок семью.

Барнстепл, принадлежавший к старой школе, настоял, чтобы дать им имена. Одна из лунок, та, о которой будет рассказано в нашей истории, получила имя Гекаты. Джим Галлахер никогда не интересовался мифологией, остальные члены клуба знали ее еще меньше. Имя Геката звучало для них, как Мегги или Пегги.

…Морской рукав шириной в две мили отделял остров от большого острова Минданао. Иногда, в хорошую погоду, его переплывали тигры.

* * *

Рассказ не состоялся бы без странной драмы, которая положила конец существованию гольф-клуба «Принцесса Махия».

Барнстепл был лишь тенью «Принца Гоуффа»; после нескольких удачных ударов у него начинались промахи.

С Барри и Питером Хивеном игра всегда была скучной… Вначале у плохого игрока в гольф хватает чувства юмора, чтобы найти оправдание своим неудачам. Галлахер некоторое время смеялся над тем, как Барри обвинял солнце, ударявшее по глазам в момент патта, или как Питер кричал, что его лишают сил орущие на соседних деревьях обезьяны, либо портит удар свист пролетающих над полем птиц. Но это удовольствие длилось недолго.

Сол Пинч терял мячики при каждом ударе, и без шестого чувства тамилов запас дэнлопов растаял бы, как лед под весенним солнцем.

Джим раз за разом выигрывал партии, и это лишало его удовольствия. Поэтому ему все больше нравилось тренироваться в одиночку, ранним утром в момент восхода солнца или в наступающих сумерках.

Ати, кэдди-тамилец, темнокожий гигант, всегда сопровождал его и очень интересовался игрой хозяина.

Во время этих одиночных партий Джим подметил одну вещь, которая его заинтриговала. Четвертая лунка, Геката, была относительно удалена от третьей и пятой лунок, и требовался сильный удар, чтобы попасть на грин. В двадцати метрах оттуда площадка внезапно обрывалась — вырастала стена джунглей — стена высоких трав, желтых и острых, как сабля, из которой выглядывали зеленые деревца.

Когда мяч замирал в нескольких футах от лунки, а Ати брал из рук хозяина драйвер и подавал паттер, Джима вдруг охватывало незнакомое и крайне неприятное чувство.

Болезненная судорога сводила мышцы предплечья; ему казалось, что по ручке клюшки пробегал электрический разряд, а когда он глядел на мячик, то терял всяческое чувство дистанции. Четыре раза из пяти мячик пролетал мимо лунки.

Ати смотрел на него, лоб его пересекала глубокая морщина, и он бормотал слова, которые Джим не понимал. Он несколько раз спросил тамила, что они означают, но тот качал головой и кивал, а затем отворачивался, глядя на высокотравье джунглей. Джим запомнил эти слова и попросил Барнстепла перевести их.

Старый шотландец пожал плечами и сказал:

— Он как бы насмехается над вами. Сделайте вид, что не слышите их.

В этот момент в маленькое бунгало, служившее клуб-хаузом, вошел Сол Пинч.

— Как вы сказали, Галлахер? — спросил он.

Барнстепл живо вмешался.

— Пустяки, Пинч!

Потом повернулся к Джиму:

— Я вспомнил, что должен взять у вас нескольких тамилов для работ в порту, Галлахер. Придется на несколько недель поменять кэдди.

— Джим, — сказал Сол Пинч, когда они остались одни, — Барнстепл — отъявленный лгун. Думаю, Ати чего-то боится. Он бормочет про себя нечто вроде заклинания от злых духов. Будьте внимательны, эти туземцы не глупы и знают многое, о чем мы не подозреваем. Сейчас я задаюсь вопросом, почему Барнстепл назвал клуб Махия. Оно мне не нравится.

— По какой причине?

— Эээ… Так называют людоедку, громадную тигрицу, которая переплывает море с Минданао, чтобы отведать человечинки.

— И Ати отгоняет ее магическими словами? — засмеялся Джим.

— Нет, тамилы не очень боятся тигров, а те избегают столкновений с темнокожими, которые ловко орудуют криссом. Нет, Ати убежден, что один из самых опасных духов джунглей наблюдает за вами, когда вы играете у четвертой лунки…

— Опасный дух, — повторил Галлахер, взволнованный больше, чем хотел показать, ибо вспомнил о странном недомогании, охватывающем его рядом с Гекатой…

— Какое-то адское чудище с тремя головами и тремя телами, — продолжил Сол Пинч. — Тамилы утверждают, что он охотится совместно с Махией, отдающей ему большую часть добычи.

— Треп! — усмехнулся Джим.

Но смех его звучал натянуто.

* * *

Однажды в полнолуние, когда было тихо и свежо, а света хватало, как днем, Галлахер в одиночестве отправился на поле.

Он осторожно пробил несколько раз по мячику, потерял один или два, и оказался у четвертой лунки.

Когда он поднимал свой паттер, то учуял резкий запах хищника. Из травы вышел огромный тигр.

Позади огромной кошки двигалась странная, ужасающая тень.

* * *

— Тигры редко нападают на белых, — заявил начальник округа на Большом острове. — Мы организуем охоту, чтобы отомстить за смерть бедняги Галлахера.

— Одновременно займемся Барнстеплом, — сказал его помощник. — Он стал совершенно невыносимым. Сначала переведем его в другое место. Островитяне утверждают, что он занимается черной магией, и, похоже, так оно и есть. Его бой передал нам тетрадку, написанную его рукой, где он говорит о своем желании принести в жертву человека, которым он восхищается, какой-то Гекате.

Начальник насторожился.

— Барнстепл уважал в мире только великих гольфистов, — пробормотал он.

— В тетрадке, — продолжал его помощник, — содержится множество магических формулировок, совершенно невероятных, а также рисунок этой дамы Гекаты… Брр… Дьяволица, не дай бог такая приснится в кошмаре!..

— Геката! — медленно процедил начальник. — Помню, что древние поклонялись злокозненному и адскому божеству, которого называли тройной Гекатой из-за ее трех голов.

— Тамилы, — добавил помощник, — имеют сходное божество — Нангалла — трехголовое чудище с разверстым брюхом, из которого торчат внутренности. Фу!

— Нангалла или Геката, не все ли равно, — вздохнул шеф. — Бедняга Галлахер… Но это уведет нас слишком далеко. Загоним и убьем тигра, и переместим Барнстепла на новую должность.

— Ох уж этот Барнстепл, — проворчал помощник. — Что вы собираетесь сделать с чиновником, отравленным дрянным виски, даже если некогда он и был «Князем Гоуффа» шотландцев?

Господин Рам

Их было четверо в «Уйалд-Гровс-гольф-клубе», кто знал чуть больше других об ужасном происшествии с Джином Клейвером — Эштон, Ренбрук, Силбер-манн и Джим Карленд, тренер.

«Чуть больше» означало почти ничего. Главное, что они были свидетелями предшествующих событий, хотя вряд ли что-нибудь в них поняли.

В клубе Джина Клейвера ненавидели, он был отвратительным игроком во всех смыслах этого слова; но без него «Уайлд-Гровс» спастись бы не мог.

Ему принадлежала большая часть поля. Не из любви к гольфу, а из-за его тщеславия клуб мог организовывать в течение сезона турниры с роскошными кубками в качестве вознаграждения.

Его усадьба «Элмс» тянулась вдоль поля, их разделяла изгородь из кустарника. И иногда поверх этого зеленого барьера появлялось милое бледное личико с острым подбородком и глубоко сидящими глазами малыша Хью Клейвера.

Десятью годами ранее Джин Клейвер женился на гольфистке Дороти Десмонд, трижды ставшей обладательницей кубка Данбера.

Она была красива, но бедна — ее отец, Лорент Десмонд, славился, как коллекционер крахов и провалов. Джин Клейвер спас его от банкротства, и через несколько месяцев, разорвав помолвку с Эдмундом Ренбруком, виртуозом-гольфистом, прекрасная Дороти вышла замуж за ниспосланного судьбой спасителя.

Она больше никогда не появилась на поле; невероятно ревнивый Клейвер опасался ее случайных встреч с бывшим женихом, с которым перестал здороваться, делая вид, что не замечает его.

Союз этот с самого начала был несчастлив. Но когда на свет явился маленький Хью, жизнь бедняги Дороти превратилась в сущий ад.

Слуги проговорились, что Джин возненавидел невинного ребенка за отсутствие сходства с ним, утверждая, что тот унаследовал темные глаза и острый подбородок Эдди Ренбрука.

Прошли годы. Хью, которого в первые годы отослали в какой-то провинциальный пансионат, был оттуда отправлен к родителям по причине слабого здоровья. Такова была, по крайней мере, официальная версия. Позже выяснилось, что учителя считали малыша умственно отсталым, и его присутствие в школе было нежелательным.

Хью в ту пору исполнилось восемь лет. Это был щуплый мальчишка с нежным личиком, почти красивый, но вызывавший в людях какое-то беспокойство из-за огромных глаз и мраморно-белого цвета кожи.

Тогда Джин Клейвер решил воспитать его по собственному рецепту — он заточил его в комнате с грифельной доской, школьными учебниками и тетрадками, давая ему решать задачи и спрягать латинские глаголы, наказывая тростью за ошибки и рассеянность.

Одна из служанок покинула «Элмс», бросив передник в лицо Клейверу и подав на него в суд, — как-то она нашла малыша Хью, лежащего без чувств, с кровью на губах и с плечами, испещренными рубцами от ударов плети.

Джин заявил в свою защиту, что использует метод, принятый в Итоне по отношению к плохим ученикам, но судья приговорил его к штрафу в пять фунтов.

Ненависть Джина к ребенку выросла еще больше и, не вмешайся президент «Уайлд-Гровс», он бы с ним расправился. Страх перед судьей и угрожающие взгляды Эдди Ренбрука сделали свое дело — малышу было разрешено ежедневно проводить час-другой в саду, и тогда из-за изгороди виднелось его личико — он со страстью следил за передвижением игроков по полю.

Когда отца не было поблизости, Джим Карленд подходил к малышу и ласково разговаривал с ним.

— Тебе нравится смотреть на гольф.

— Да, да, мистер!

— А тебе хотелось бы сыграть самому?

— Еще как!

— Ну что ж! Однажды ты будешь играть…

— Правда?

Из прекрасных темных глаз малыша на мгновение уходила печаль, а его губы с горестной складкой в уголках рта пытались улыбнуться.

Однажды, когда Джим Карленд уверял его, что счастье близко, Хью с таинственным видом шепнул:

— Господин Рам мне тоже обещал это!

— Кто такой господин Рам? — осведомился тренер.

Хью отрицательно покачал головой.

— Я не могу сказать, но завтра утром мы будем играть с ним в гольф.

— Завтра?.. Малыш, отец никогда не пустит тебя на поле!

— Меня отведет господин Рам. Он придет за мной с восходом солнца.

— Послушай, Хью, ты не сможешь выйти из дома! — воскликнул удивленный Джим.

— Меня выведет господин Рам, — возразил мальчуган. — Он очень силен, этот господин Рам, и очень любит меня.

На повороте аллеи показался грузный силуэт Джина Клейвера, и малыш хотел скрыться, но мгновением позже Карленд услышал звон сильнейшей оплеухи, а затем крик боли и рыдания.

Он сжал кулаки и удалился, опустив голову. Он с огромным удовольствием отлупил бы толстяка Клейвера, но работу тренера по гольфу, которую он имел в клубе «Уайлд-Гровс», найти было нелегко.

Однако Карленд был уверен, что юный Хью сказал ему правду. Утром он с первыми лучами солнца оказался на поле и спрятался позади хижины. Едва он там оказался, как услышал вдалеке сухие удары по мячику.

Его удивлению не было границ, когда он увидел, как малыш Хью поднял драйвер и мощным свингом послал мячик на грин.

Карленд со своего места не мог уследить за траекторией полета мячика, а потому, крадучись, перебрался за хвойную поросль, откуда открывался вид на все поле. Он увидел, как Хью с предосторожностями установил мячик на песочный холмик, сделал два пробных замаха, а потом ударил…

Тренеру показалось, что он видит сон или стал жертвой галлюцинации.

Мячик описал широкую дугу, высоко взлетев в небо, и, пролетев двести ярдов, опустился на грин, всего в паре футов от лунки.

И в то же мгновение флажок был извлечен невидимой рукой, и мячик скатился в лунку.

Джим услышал радостный вопль ребенка, но, сколько он не смотрел на то место, где Хью только что орудовал драйвером, он не видел никого — место было пустым.

Днем он заметил ребенка, выглядывающего из-за изгороди и подающего ему знаки.

— Мистер Карленд, — сказал он. — Господин Рам недоволен, что вы сегодня утром подглядывали за нашей игрой. Я попросил его не делать вам больно, потому что вы не злой. Он обещал мне, но не надо снова поступать так…

— Это господин Рам извлек флажок из лунки? — спросил тренер.

— Конечно… Он был моим кэдди. Мило с его стороны, не так ли?

— Я… я не видел господина Рама, — пробормотал Карленд.

— Его никто не может видеть, кроме меня. Это ясно, как день. Я его очень люблю… Он приходит всегда, когда я его зову.

— А как он выглядит, твой господин Рам?

Ребенок стал серьезным.

— Трудно сказать, мистер Карленд. Мне иногда кажется, что это дама, потому что ее лицо немного напоминает мамино, но оно намного больше… намного больше, и…

Хью задумчиво покачал головой.

— … Он также и лев, — проговорил он, наконец.

— Ах вот как, лев! — пробормотал тренер. У него в голове все смешалось.

— Господин Рам обещал мне драйвер, я вам покажу клюшку завтра, — быстро закончил ребенок и убежал, поскольку в аллее раздались шаги.

Джим Карленд пошел прочь, но через несколько секунд его окликнули — над изгородью торчал Джин Клейвер.

— Вы с кем-то говорили, Карленд? — спросил он.

— Нет, — солгал тренер.

— Значит, мне послышалось. Однако предупреждаю вас — если вы еще раз заговорите с моим сыном, вам придется искать работу тренера в иных палестинах. А кроме того, я переломаю все кости этому проклятому отродью.

* * *

Ужасное событие произошло через десять дней. Карленд стоял у хижины вместе с Эштоном, Ренбруком и Силберманном и собирался продемонстрировать им удар, как вдруг между ними оказался Хью — никто не видел, как он появился.

— Господин Рам сказал, что я могу ее показать вам! — радостно воскликнул ребенок, протягивая тренеру клюшку весьма странного вида.

Силберманн схватил драйвер.

— Ну и ну! — воскликнул он. — Хью, откуда у тебя такая?

— Конечно от господина Рама! Он сказал, что короли, принцы и все друзья солнца играли в свое время такими.

Эштон рассмотрел клюшку в свою очередь.

— Ручка отделана чистым золотом, — в волнении заявил он, — и ее украшает настоящая бирюза. Кажется, такие клюшки были найдены в некоторых египетских пирамидах.

— Пирамидах! — воскликнул Хью. — Господин Рам иногда рассказывает мне о них…

— Хью, спрячь эту клюшку, — сказал Карленд, — ибо, если твой отец увидит ее…

— Я больше не боюсь его! — возразил малыш со смехом. — Господин Рам сказал, что если он еще раз тронет меня, то я должен его позвать.

— И тогда? — спросил тренер.

— Господин Рам убьет и сожрет его… Так он сказал мне!..

— Неужели? — позади них раздался пронзительный смешок.

Из-за хижины вышел Джин Клейвер.

— Итак, — произнес он, — мой сын нашел способ удрать из дому, чтобы рассказывать здесь всяческие глупости, украв, не знаю где, драйвер, А кроме того, он уверяет, что попросит какого-то господина Рама убить меня! Я позволил себе подслушать разговор, господа, и кое для кого это будет иметь серьезные последствия. А пока я запрещаю вам вмешиваться — придется отлупить эту маленькую каналью.

— Сами вы каналья! — крикнул Ренбрук.

Джин схватил Хью за шею и яростно потряс его.

— На помощь, господин Рам! — крикнул ребенок.

И тут же на поле обрушился ужас собственной персоной. Какой-то ураган пронесся над хвойной рощицей, деревья согнулись, как хлипкие кустики. Хижина разлетелась в щепы, и воздух сотряс могущественный рык.

Джин Клейвер взлетел на шесть футов от земли, его схватило какое-то невидимое чудовище.

— Господи!.. — завопил Джим Карленд. — Руки… Смотрите, его руки!

Две руки Клейвера взлетели в воздух. Они были оторваны от тела, как ветви дерева под натиском бури, а на газон обрушился красный дождь.

Гольфисты с округлившимися от ужаса глазами следили за кувыркающимся в воздухе искалеченным телом.

От Джина Клейвера осталось немногое — были найдены обрывки пропитанной кровью ткани, один ботинок и обломок черепа с клочком волос.

* * *

— Ренбрук, — сказал Эштон, когда они как-то вдвоем оказались в баре клуб-хауза, — я никогда не видел миссис Клейвер. Мне говорили, что она была прекрасна, а поэт нашел у нее сходство с мифическим персонажем.

— Этим поэтом был гольфист и жених, — печально ответил Ренбрук.

— Действительно, серьезное, а иногда суровое лицо Дороти Десмонд заставляло думать о… — Он стер со лба капли пота и с дрожью в голосе закончил, — …о лице сфинкса.

Конец

Порыв ветра погнал опавшие листья в сером воздухе осеннего дня. Гарри Майор поморщился. Мышцы ломило от боли, набитый аспирином желудок был тяжел, как кирпич, короткие и яростные уколы напоминали о дурном настроении его печени. Он с яростью оттолкнул книжицу, которую случайно снял с полки, только что узнав из нее, что Аллен Робертсон, знаменитый гольфист «Сент Эндрюса» скончался от желтухи в сорок три года. Случилось это давно, в 1858 году, но есть даты в истории гольфа, которые никак не хотят уходить в прошлое. Спортивный хроникер, присутствовавший на нескольких триумфах Майора на полях для гольфа, назвал его «новым Алленом Робертсоном». Что не очень понравилось суровым бонзам «Сент Эндрюса», ревниво относящихся к своим героям, как к старым, так и к новым. Впрочем, это неважно…

Майору должно было исполниться сорок три года через несколько дней… Отвратительное совпадение, ибо именно в этом возрасте Робертсон покинул поля и подлунный мир.

Второе и еще более отвратительное сходство состояло в том, что его кожа приобрела лимонный оттенок, а глазной белок пожелтел. Установить желтуху легко, но докопаться до причины трудно. Его врач обвинял во всем виски, недолгое пребывание в тропиках, слишком явный интерес к земным радостям.

Треп! Гарри знал, его убивал гольф. Он вспомнил о словах, которые кто-то произнес в клуб-хаузе и которые игроки сочли абсурдными: «Большинство гольфистов в конце концов попадают в плен колдовства».

Но это была правда, ужасная правда. Гарри Майор был околдован. Дух гольфа, ибо дух гольфа существует, как существует матка в муравейнике или термитнике, относился к нему враждебно.

Годами он преодолевал эту враждебность благодаря несгибаемой воле, какому-то сдержанному гневу против враждебной силы и, конечно, благодаря глубокой, почти животной любви к благородной игре.

Дух мстил ему. Гарри не удивился бы, прими он какой-то эктоплазмический облик, какие производят медиумы в трансе. Враг избрал тактику, которую Майор изучил в малейших деталях.

Его свинг, который льстецы окрестили «свинг Майора», оставался совершенным в глазах всех. Но он-то знал, что враг-невидимка исподтишка подтачивал его, как точит металл кислота. Рука держала драйвер крепко и уверенно, но отказывал мозг — старт мяча сопровождался легким головокружением.

На грине, когда мячик находился достаточно близко от лунки, чтобы обеспечить успех патта, его охватывало иное чувство не физическое, а психическое — он ощущал страх.

И это был не страх того, что мячик глупо прокатится мимо лунки, а страх стать свидетелем нарушения законов природы по какой-то неизвестной причине, противной логике.

— Представьте, — сказал психиатр, — что у вас в руках свинцовый шарик, и вы открываете ладонь. Вы думаете, даже знаете, что шарик упадет. Но он не падает, а взмывает вверх, словно красный воздушный шарик, надутый водородом… Возмущенная логика легко может вызвать тоскливое чувство страха…

Именно такую тоску, такой страх он испытывал на поле; но он шел дальше психиатра, придавая страху почти осязаемую форму, форму злого духа, присутствующего на поле и со злобой отклоняющего мячик от его пути к победе.

— К дьяволу… — ворчал он.

В этот момент постучал лакей и сказал, что пришел Сэм Брайер.

* * *

Брайер был весел.

— Хелло, старая перечница, — воскликнул он, — мы вас не видели вчера на гольфе. Очень жаль, ибо вы узнали бы, что наши добрые друзья из «Уайт-Сэндз» будут представлены на открытом чемпионате в Сент Эндрюсе! Собирался комитет. Из сорока голосующих двадцать два отправляют на это сверх-знаменитое поле вас.

— Вот как! — удивился Майор. — Большинство не подавляющее. А кому достались другие голоса?

— Два за Мергравса… Шестнадцать за вашего покорного слугу.

— Шестнадцать… — пробормотал Майор.

— Действительно, удивительно, поскольку есть шестнадцать членов «Уайт-Сэндз», почти идиотов, которые считают меня гольфистом, способным выступать на столь древнем поле… Э, друг, что с вами приключилось?

Гарри увидел, что Сэм смотрит на него с удивлением.

— Ничего не случилось, насколько я знаю…

Брайер жестом указал на зеркало.

— Это произошло вдруг… Нет… нет, не смотрите…

Но Майор уже увидел. Его лицо приобрело жуткий желтый цвет с зелеными тенями, а глаза превратились в печеные топазы.

— Звоню врачу, — сказал Брайер, направляясь к двери.

Гарри рухнул в кресло. Бок разорвала ужасная боль, похожая на удар кинжала.

* * *

— Дух… — пробормотал больной. — Дух явился…

Врач ушел, оставив рецепты. Теперь на столике стояли пузырьки и коробки с порошками.

После короткого бреда больной час пролежал в полной прострации. Теперь Гарри был спокоен и мог здраво мыслить. Боль прекратилась.

— Злой дух принял облик, — спокойно произнес он. — Сэм Брайер… Я знал, что он ревнив.

Он задумался, пытаясь припомнить все факты. Конечно! Это головокружение после свинга, этот странный страх на поле появлялся лишь в присутствии Сэма Брайера. В тот день, когда врач говорил о виски и тропиках, он рассеянно добавил: «Болезнь может также иметь эмоциональную причину, — тогда это опаснее, — но это не ваш случай».

Однако ошибались и Гиппократ, и Гален.

— Дух… Сэм Брайер… — простонал Гарри Майор.

Он встал, открыл ящик стола, извлек браунинг и проверил, все ли пули на месте.

— Дух… Сэм Брайер…

Оружие выпало из его рук. У него случился сильнейший нервный припадок.

* * *

Он умер через три дня, в день, когда ему исполнилось сорок три года. Возраст Аллена Робертсона…

* * *

На открытом чемпионате от «Уайт-Сэндз» выступал Сэм Брайер. Он был жалок.

Седьмая лунка

Старейший член гольф-клуба — личность, каких нет в других видах спорта. Его никогда не забывают; за ним сохраняется вся его слава; никому не придет в голову приставить к его имени «старик»; его никогда не оставят в одиночестве в баре.

Он всегда отличается почтенным возрастом по естественным причинам и по-прежнему здоров. Он начал играть в двадцать лет и остался верен своему клубу, часто по причине одержанных побед.

Гольф наградил его мускулами большой кошки, волей дога, крепостью дуба.

Редко случается, чтобы он перестал играть, но обычно удовольствуется четырьмя или пятью лунками.

В пору знаменитой «седьмой лунки» Катермолу, старейшине гольф-клуба «Сент Эдм» в Болтоне, исполнилось восемьдесят пять лет.

Дважды в неделю он проходил четыре лунки, производя достаточно малое количество ударов, чтобы вызвать восхищение других. Однажды, будучи в отличной форме, он сыграл семь лунок, а стиль его был столь безупречен, что Дороти Траш, «Мисс Гольф» позже призналась:

— Попроси он в этот момент моей руки, я бы ему не отказала!

И около седьмой лунки в память о событии воздвигли небольшую пирамидку.

* * *

Теперь, чтобы история стала интересной, надо описать поле клуба «Сент Эдм».

Его разбили в конце прошлого века на обширной равнине у подножия холмов между Болтоном и Олдхэмом. Земля была неплодородной, и мистер Херст, бывший тогда президентом клуба, купил ее очень дешево. Оно удовлетворяло игроков той эпохи с его двумя трассами и легкими препятствиями, но не подходило сегодняшним игрокам высокого класса, которые появлялись на нем все реже. С ними исчезли и покровители с тугими и открытыми кошельками.

Соседние земли и одна трасса были проданы, чтобы решить бюджетные проблемы. Поскольку их засеяли люцерной, несчастье было не таким большим, и не задевало игроков до тех пор, пока мистер Арчибальд Снукс не откупил у бедного крестьянина несколько акров земли, чтобы возвести на нем, в двадцати ярдах от седьмой лунки, коттедж.

Члены клуба «Сент Эдм» принадлежали к той гордой расе, немного высокомерной, но очаровательной, которую английская налоговая система медленно подталкивает к полному разорению.

Мистер Арчибальд Снукс, продававший по дешевке продукты сомнительного качества британской армии и флоту, был богат и кичился достатком. Однако, судьба, раздающая смертным свои дары, дала ему только состояние, лишив всего остального.

Снукс был толст, уродлив, злобен, неуклюж во всем — кроме умения увеличивать свой счет в банке — и к тому же одноглаз.

Из подобного нескладехи гольфиста не сотворить, а потому он с завистливой яростью следил из-за изгороди своего коттеджа за движением ловких и крепких игроков по полю. Стоило мячику одного из них оказаться рядом с седьмой лункой, Снукс переставал сдерживаться. Когда мячик оказывался «вне игры», мерзавец присваивал его, чем сильно ущемлял самолюбие игроков.

Однажды утром на памятной пирамидке появилась оскорбительная фигурка — плюшевая обезьянка с чайной ложечкой вместо драйвера и надписью: «Знаменитому Катермолу по случаю прощания с седьмой лункой».

Придурковатый кэдди притащил ее в бар клуб-хауза и вручил старику.

Катермол побледнел от оскорбления — некоторое время его игра в гольф ограничивалась всего тремя лунками.

Снукс, однако, на этом не остановился, а нашел новый способ издевательства.

Президент клуба получил по почте извещение, в котором Арчибальд Снукс, эсквайр, сообщал о своих претензиях на клочок поля, где как раз размещалась седьмая лунка.

Если во Франции вас обвинят в краже башен Собора Парижской Богоматери, будет не лишним, как говорят, поднять паруса и отплыть в иные края. Но если представитель английского закона оспаривает у вас право иметь две ноги, как у всех, то найдутся мудрые люди, которые посоветуют вам посетить хирурга и ампутировать одну из них.

Катермол разглядел опасность, угрожающую седьмой лунке. Конечно, можно было бы переместить лунку на пятьдесят ярдов в сторону холмов, но тогда она перестала бы быть лункой последнего подвига старейшего члена клуба «Сент Эдм».

И, как говорит поэт, жало печали вонзилось в старое сердце бедняги.

А сердце это было уже не так крепко!

* * *

Однажды апрельским утром Вулсли, секретарь, и доктор Трент, прибыв на поле, застыли в удивлении.

— Кое-кто вернулся вместе с ласточками, — сказал Вулсли.

Их сердечно приветствовал Катермол в твидовом костюме, альпийской шапочкой набекрень и сумкой через плечо.

Трент вздернул брови и проворчал:

— Вчера он настоял, чтобы я ему дал повышенную дозу стрихнина. Надеюсь, он не отважится на безумства.

Катермол не услышал слов доктора, но угадал его мысль.

— Не волнуйтесь, могильщик. Мне сегодня двадцать лет!

Потом обратился к Вулсли:

— Как насчет нескольких лунок?

— Охотно, сэр… У вас хороший вид. Бьюсь об заклад, что сегодня вы сделаете четыре лунки.

— Четыре? — прыснул Катермол. — Вы говорите четыре?.. Я сделаю… Ну, нет… увидите сами!

После четвертой лунки Вулсли провел подсчеты и заявил:

— Мистер Катермол, вы просто удивительны! Вы никогда не были в такой форме. Только что я разрешил вам снять глину с мячика, ведь земля очень мокрая. Вы отказались, и я поздравляю вас с этим. Может быть, хватит на сегодня?

— Я пойду до седьмой, — ответил Катермол.

Доктор Трент, следивший за игрой, вмешался в их разговор:

— Только не это, Катермол! Ваше сердце может не согласиться…

— Зато согласна моя рука, — ответил старец, — как впрочем, мой драйвер и мой мячик… Мячик улетел к пятой лунке.

— Двести ярдов! — воскликнул Вулсли. — Кто играет — Катермол или доктор Фауст?

Он отметил четыре удара до пятой лунки, столько же для шестой. Трент пробормотал:

— Когда я прохожу этот отрезок в пять ударов, я считаю себя асом!

У седьмой лунки мячик замер в нескольких ярдах от грина. Катермол медленно приблизился к мячику. Он выглядел усталым, и Вулсли проворчал:

— Мне хочется отнять у него клюшки!

— Еще бы! — подхватил доктор. — У него грудная жаба… Не сильная, но все же…

Он замолчал, а потом вместе с Вулсли издал вопль ужаса.

* * *

Над изгородью торчала голова Арчибальда. Она еще никогда не была столь отвратительной; она гримасничала и кривлялась, а потом из беззубого рта вырвались бранные слова:

— Седьмая лунка! Обезьянья лунка… Вам теперь не придется доходить до нее… старая развалина!

И вдруг старейшина клуба «Сент Эдм» вместо того, чтобы послать мяч в лунку, повернулся спиной к грину и нанес удар.

Свинг получился редкостный; мячик засвистел, как паровая сирена, и голова Арчибальда Снукса скрылась за изгородью — тут же раздался звериный вой.

Секундой раньше у карлика был один глаз, чтобы смотреть на гольфиста.

Теперь он его лишился — мячик Катермола навечно лишил Снукса радости зрения. Старейший член клуба попал в седьмую лунку.

Кто?

В баре клуб-хауза было холодно и темно. Бармен за стойкой разбирал талоны, вел подсчеты и бросал взгляды за окно, где виднелось пустынное поле, окаймленное высокими итальянскими тополями, растревоженными вечерним ветром.

Я хотел уже уйти, но Питер Хивен уходить не собирался и даже потребовал еще виски.

— Вы неправы, Джек, — вдруг сказал он.

— Это ваши слова!

Некоторое время назад в «Клэрионе» мне поручили вести рубрику гольфа, и я опубликовал две или три статьи о психологии гольфистов.

— Пора покончить с вашей дурацкой манерой называть их околдованными! — воскликнул Хивен.

— Это ошибка?

— Несчастье в том, что это правда. Многие другие уже говорили это до вас, и это были не дешевые писаки! К примеру… Вудхауз и Соммерсет Моэм… Но они вызывали улыбку или смех своего читателя, а вы делаете все, чтобы устрашить его, используя вашу псевдо-научную белиберду. Я бы сравнил вас с врачом, который сообщает своим пациентам, что они больны неизлечимой формой рака!

Я никогда не видел, чтобы Питер Хивен так заводился; я был удивлен и сказал ему об этом.

— Что вы думаете о Старджессе? — вдруг спросил он.

На поле «Ред Рокс» игрался крупный матч любителей, и финал должен был состояться на следующий день. Осталось всего два игрока: голландец Бодехюизен и англичанин Старджесс.

— Старджесс, на мой взгляд, неплох, хотя…

Я заколебался, и Хивен усмехнулся.

— Вы видите его, как и я: Старджесс в прекрасной форме, но теряет все свои возможности!

— Так случается с гольфистами, когда они почти уверены в выигрыше. Я об этом и пишу в своих статьях.

— К черту ваши бумажонки!.. Так вот! Эту победу он не одержит… Но я ушел от темы… Я видел, как Старджесс читал вашу последнюю статью. Он читал и перечитывал, и выглядел совершенно очумевшим.

— Кроме намека на состояние околдованности, в котором пребывают некоторые гольфисты, в ней нет ничего сенсационного!

Хивен разом осушил стакан.

— Думаю, вы будете на финале?

— Конечно…

— Тогда понаблюдайте за Старджессом. Сам не знаю, почему прошу вас об этом. По-видимому, я околдован не менее других, но… — Он глубоко вздохнул и прошептал: — Не знаю, но сердце мне подсказывает, что что-то произойдет… Что-то такое, Джек, что вызывает во мне страх!

Ветер усилился, и полем завладели мечущиеся тени.

* * *

«Ред Рокс» получил свое имя от нескольких обломков скал красноватого цвета, лежащих в беспорядке у последнего грина. Их считали препятствиями.

Само поле не пользуется большой славой. Он заросло колючим чертополохом и васильками. Профессионалы перестали показываться на нем, а любителям приходится поневоле играть на нем, ибо других в окрестностях нет.

Без несгибаемой воли Питера Хивена (я его считаю идеалистом-безумцем гольфа), вложившего в игру часть состояния, здесь никогда бы не состоялся подобный матч любителей.

После тяжелых отборочных игр осталось всего два относительно известных игрока.

Бодехюизен был коротышкой на коротких ножках, трудный в общении, склонный к вспышкам, но играл он превосходно. Здесь его считали на три четверти профессионалом, который, будучи хитрым евреем, держался за статус любителя.

Старджесс был одним из тех спортсменов Шопшира с манерами косаря, молчаливый и мечтательный, кто протягивает руку побежденному, словно извиняясь перед ним.

Я видел, как он играл на знаменитых полях Пемброка и Демфри, но никогда не замечал за ним странных промахов, случающихся у игроков, когда он стоит на грине с паттером в руке. Поэтому внезапные и странные речи Питера Хивена привели меня в замешательство.

Я перечитал свои последние статьи в рубрике «Гольф», но ничего нового не вычитал бы, не заметь в раздевалке клуба пальто Старджесса с торчащей из кармана газетой.

Она была измята и надорвана, словно ее сворачивали и разворачивали, сминали в комок и распрямляли. Моя статья была отмечена синим крестом, а короткий отрывок был даже подчеркнут: «…колдовство грина — термин, заимствованный мною у Лесли Скотта, внучатого племянника Вальтера Скотта. Этот фантастический игрок, обладатель самых престижных кубков, проповедовал удивительную теорию „невесомых воздействий“ поля. С ними считаются многие игроки высокого класса, хотя профаны считают, что это проявление дурного характера гольфистов. Но известно, что многие игроки бывали иногда выведены из строя и проигрывали из-за самых безобидных вещей: пролетом стаи голубей над полем, прыжком лягушки, криком пролетающей птицы, но особенно присутствием на поле некоторых людей. Скотт называет этих лиц ворами душ».

Эти две строки были подчеркнуты двойной чертой и с яростью, ибо бумага была прорвана в нескольких местах. Этого было достаточно, чтобы я следил во время финала за Старджессом, а не за самой игрой.

Она, к тому же, была неинтересной. Чувствовалась усталость игроков.

Бодехюизен пытался внести в свою игру точность биллиардиста, но это ему не всегда удавалось. Его мячи на трассе то и дело отклонялись от цели. Однако на гринах ему удавалось выправить положение.

Старджесс вначале делал чудеса, и я начал про себя смеяться над Питером Хивеном, когда вдруг на пятой лунке его неудачи стали столь явными, что я не поверил своим глазам.

Погода была отвратительной, то и дело начинался противный дождик; потом вдруг на поле обрушился короткий яростный ливень, и поле покрылось разноцветными зонтиками. Всего присутствовало около сорока зрителей — гольфисты, гольфистки и несколько скучающих кэдди.

И тут я увидел, как по полю идет молодая высокая женщина, одетая в черный костюм. Ее рука небрежно покачивала серебристую клюшку. На лбу у нее сидели очки с темными стеклами; подойдя ближе к играющим, она опустила очки на глаза.

В этот момент воцарилась тишина; тяжелая и гнетущая тишина, которая сопровождает движение паттера к лунке, из которой кэдди только что извлек флажок.

Настал черед Старджесса. Он только что вручил Бодехюизену его мячик, находившийся в пяти дюймах от лунки.

Его собственный мячик стоял в трех футах… Молодая женщина стояла в стороне от зрителей, ярдах в пятидесяти от грина. Она в упор смотрела в спину англичанина. И вдруг я увидел, как по его спине пробежала дрожь…

Старджесс к моему удивлению схватил сэндвич, его рука странно задрожала, когда он стал прицеливаться для удара по мячику. Он застыл на месте, сэндвич болтался, как маятник, потом мячик покатился… и остановился тремя ярдами дальше лунки.

Эта неожиданная неловкость была встречена удивленным шепотом, и Бодехюизен отвернулся, скрывая усмешку.

Затем Старджесс совершил еще несколько промахов, что и привело к быстрому завершению партии.

Бодехюизен выглядел удивленным, выиграв финал со счетом 10:8. Англичанин быстро уходил с поля; его голова была опущена, а лицо невероятно бледным.

Зрители разошлись, поскольку снова полил дождь; в бар отправилось всего несколько человек.

Молодая женщина в черном удалилась в сторону васильков и одуванчиков.

Хорнунг, секретарь клуба, стоял рядом со мной, и я спросил, знает ли он ее.

Он покачал головой.

— Никогда не видел; даже не знаю, как она попала на поле. По правде говоря, увидев ее, я хотел узнать ее имя. Однако, — он колебался и почесывал подбородок, — не знаю почему, Джек, я не решился!

Я больше ничего не узнал — издали вдруг донеслись крики. Мы выбежали из бара, крича и жестикулируя.

Старджесс лежал на земле — он умер от разрыва аневризмы.

* * *

Было очень поздно, когда я сел за руль своей машины. Дождь падал плотной завесой, и колеса поднимали гейзеры воды и грязи.

Вдруг в луче фар возник человеческий силуэт — посреди дороги недвижно высилась женщина. Я узнал незнакомку с поля — она держала в руке клюшку, поблескивающую, как огонь светофора, и крутила ею, описывая странные кривые.

Она сняла очки и устремила на меня огромные ужасающие глаза…

Этой ночью на пути в сорок километров я трижды едва не разбился. Вначале в меня чуть не врезался грузовик, я увильнул в последний момент; затем меня занесло, и я остановился в двух футах от обрыва; наконец, ветер вырвал огромное дерево и бросил его на шоссе, когда моя машина проезжала мимо.

* * *

Боже, теперь я припоминаю! Когда незнакомка в черном уходила в сторону красных скал, она своей клюшкой косила высокую траву. И странные жесты, которые она проделывала под проливным дождем, были жестами косаря. Теперь я припоминаю и необычную форму ее клюшки. Это была коса…

Прекрасная партия

— Лунка за один удар!

Крик разнесся над полем, как раскат грома, и странное эхо умножило его до бесконечности. — Лунка за удар!.. Лунка за удар!..

Рок Белоуз увидел, что кэдди замахал флажком, как сигнальщик на флоте.

Настроение толпы изменилось — восхищенные люди бросились к нему с восклицаниями.

— Рок Белоуз!.. Возможно ли такое? В это трудно поверить… И все же он выиграл, и как!

— Нет, нет, такой мазила!

— Белоуз выиграл у Уилфрида Донжа?.. Ущипните меня, иначе мне кажется, что я вижу сон!

— Подряд три лунки и каждую за один удар! Такого никогда не случалось!.. Это настоящее чудо!..

Лица людей, сгрудившихся вокруг Рока, выражали восхищение, удивление, неверие. Мощная фигура раздвинула толпу и направилась к победителю — это был сэр Кинг Сорнтон, президент клуба.

— Белоуз, отныне вы Великий Рок Белоуз. Я записываю вас на следующий открытый чемпионат… Да, да, сегодня Донж, завтра Херст, Гоунер, Холланд!

Он повернулся к человеку, на чьем лице было написано крайнее удивление. То был тренер Мохерти.

— Мо… негодяй, мне хочется пнуть вас под зад… Повторите-ка еще раз, что Року Белоузу лучше сменить драйвер на страусовое перо.

Кэдди кричали:

— Долой Мохерти! Вон Мохерти! Да здравствует Рок Белоуз.

Спектакль был сумасшедший, невиданный… Такого на поле еще никогда не происходило.

Белоуз выпрямился во весь свой маленький рост. Он ощущал, как растет под влиянием сказочного триумфа.

Сэр Кинг Сорнтон жал ему руку, едва не ломая кости, а Мохерти под улюлюканье толпы уходил прочь, опустив голову.

Репортеры щелкали своими блицами.

И вдруг он увидел два темных улыбающихся глаза, его коснулась огненная шевелюра.

— Рок!.. О Рок!.. Как я могла сомневаться в тебе, мой дорогой!

Белоуз забыл о протянутых руках президента и о восхищенной толпе, запрудившей поле. Он видел только прекрасную, знаменитую Бетти Хэнхоуп, королеву гольфа, которая до этой минуты относилась к нему со снисходительным презрением.

— О Рок, если бы кто сказал…

Она рыдала, губы ее были рядом с его губами. И тут Белоуз сказал ей нечто… странное… очень глупое…

— Бетти, почему у вас на шее столь отвратительный шарф?

Президент воскликнул громовым голосом:

— Отвратительный голубой галстук на прелестной шейке Бетти Хэнхоуп… Ну и шутник этот славный Белоуз!..

Он обхватил Рока за плечи и затряс изо всех сил.

* * *

Року Белоузу казалось, что сэр Кинг Сорнтон тряс его с излишней силой.

— Вставайте, Белоуз!

Вдруг поле для гольфа сжалось, как шагреневая кожа, изменила форму, а газон и небо посерели. И тряс его не президент клуба, а человек в шинели с красными галунами.

— Белоуз… будьте мужественны… Только Бог…

С ним говорил священник с печальным взором.

* * *

«Морнинг Адвертайзер»: «Рок Белоуз, задушивший знаменитую чемпионку по гольфу Бетти Хэнхоуп, был казнен сегодня утром. Осужденный на смерть глубоко спал, когда за ним пришли. Когда ему завязывали руки за спиной, он прошептал:

— Прекрасная партия!.. Подряд три лунки за один удар…»

Позолоченный драйвер

Уэстонский гольф-клуб обладает лучшим полем для гольфа на западе Англии. Площадь его близка к двумстам акрам. Полвека назад, в момент основания, оно не превышало десяти акров и имело всего шесть лунок. Девять членов клуба принадлежали к зажиточному классу, пользовались всеобщим уважением, но особого состояния не было ни у кого.

В музее нынешнего клуб-хауза в одной из витрин выставлен драйвер необычной формы, покрытый толстым слоем позолоты. И посетитель думает, что эта сверкающая клюшка должна была сыграть важную роль в одном из престижных чемпионатов.

Однако ему не стоит заблуждаться: этот драйвер действительно сыграл необычную роль, но только в очень странной криминальной истории, имевшей место в первые годы существования Уэстонского клуба.

* * *

Среди девяти членов был некто Дональд Смитерсон по прозвищу Пак, и это прозвище он носил по праву. Низенький, хитрый, он, казалось, сбежал из «Сна в летнюю ночь» Шекспира. Пак был не богаче остальных членов, но больше других страдал из-за слишком маленького поля.

— Если однажды я сделаю состояние… — не раз говаривал он.

Поговорка старой Англии утверждает, что всегда есть демон, выслушивающий пожелания и выполняющий их на свой лад.

Бедняга Пак! Он не дал соврать странному афоризму. В те дни головки драйверов изготавливались из крепчайшего дерева самшита; Пак сделал драйвер с крюком из железа и запатентовал свое изобретение. Но оно было единодушно отвергнуто всеми клубами, куда он их предлагал, и Пак был единственным, кто пользовался ею во время своих тренировок, а тренировался он чаще всего в одиночестве.

Однажды, он получил наследство в пятьсот фунтов и потратил их весьма оригинальным способом.

Он застраховал свою жизнь на большую сумму в пользу клуба и заплатил первый взнос деньгами, полученными в наследство.

Остальные члены были этим очень недовольны. Как все порядочные англичане, они были суеверны и увидели в поступке Пака вызов судьбе.

Судьба была того же мнения, поскольку Пак умер к концу года. И Уэстонский клуб стал его наследником.

* * *

Пак умер не в своей постели, а в момент первого удара от четвертой лунки. Его нашли с размозженным черепом, а в двух шагах от него лежала его знаменитая клюшка.

По рапорту начальника полиции Уэстона жюри вынесло следующий приговор: Дональд Смитерсон был убит одним или несколькими неизвестными лицами, а драйвер был орудием убийства.

…Ищите того, кому выгодно преступление… Тут же восемь оставшихся в живых членов попали в разряд подозреваемых, и жизнь их стала сущим адом, как у любых подозреваемых. Они проводили нескончаемые часы в ужасном полицейском отделении, где их допрашивали невежливые и грубые полицейские, подозрительные и высокомерные судебные чиновники.

Они предоставили алиби, которые были тщательно проверены. Миляга Сайлас Хабертон признался, что провел несколько часов в галантном обществе. Его вычеркнули из списка подозреваемых, но жена Сайласа потребовала развода. Сэр Уильям Дорн, в конце концов, сообщил, как провел послеполуденное время — в тайне от всех он прилично зарабатывал на жизнь в экспортно-импортной конторе Ливерпуля. А Мортимеру Крейгу пришлось рассказать, как он бегал от ростовщика к заемщику в поисках займа в двадцать фунтов.

Следствие зашло в тупик. Хотели было дело закрыть, когда один окрестный крестьянин сделал любопытное заявление властям.

Он начал со слов, что хранил молчание из ненависти к полиции, сующей нос не в свои дела. Однако несколько дней назад на него пало подозрение в том, что он крадет кур и кроликов. Тогда по просьбе жены и дочерей он решил все рассказать.

В день преступления он шесть часов сидел на соседней колокольне и наблюдал за опушкой леса, где хотел разжиться сушняком для топки.

Издали он видел поле для гольфа, а на нем одинокую фигуру Пака, идущего к четвертой лунке с драйвером в руке.

Вдруг он услышал сильный свист. Потом гольфист раскинул руки и упал лицом на землю. Он не пошел смотреть, что произошло, поскольку был в запретном для него месте — роща принадлежала одному помещику, ненавидящему любителей легкой наживы.

Полиция записала его заявление, но в него не поверила. Его даже чуть не арестовали за ложные показания.

* * *

Ключ к тайне отыскал один кэдди. Биллу Хантеру недавно исполнилось тринадцать лет. Он был сыном соседнего фермера, который проливал пот ручьем, чтобы дать ему хорошее образование, и был вознагражден за труды.

— Через пару лет, — предсказывал школьный учитель, — Билл сможет участвовать в конкурсе и получить стипендию, что позволит ему продолжить занятия в университете…

Это было октябрьским вечером. Члены клуба собрались, чтобы распустить клуб и отказаться от наследства Пака.

Бармена не было, и их обслуживал Билл. Вдруг он поставил на стол кружку с пенящимся элем и воскликнул:

— Боже!.. Это случилось 10 августа!..

Мистер Брискомб, президент клуба, бросил на него разъяренный взгляд, ибо не любил, когда кто-нибудь, особенно кэдди, вспоминал трагическую дату.

— Итак, Билл Хантер? — спросил он сердито.

Но Билл выглядел возбужденным.

— Соме говорил ведь о сильном свисте?

— Конечно, а теперь достаточно! — прорычал мистер Брискомб.

— Жюри и коронер чистые идиоты, — воскликнул мальчуган. — Мистера Пака убили не драйвером!

Мортимер Крейг, любивший кэдди, вмешался в разговор:

— Если у тебя есть мысль, хорошая или плохая, это все же мысль, а пока никто не высказал никакой.

— Нужна кирка, — сказал Билл. — Надо перекопать землю там, где погиб мистер Пак.

Мистер Брискомб хотел разозлиться, но остальные члены клуба присоединились к предложению кэдди, и через полчаса земля вокруг четвертой стартовой площадки была перекопана вдоль и поперек. Находку сделал сэр Уильям Дорн: необычный кусок черного блестящего железа, формой напоминавший головку драйвера.

— Это и вызвало гибель бедного мистера Пака, — заявил Билл. — Я знал, что мы найдем что-нибудь подобное…

— Но это находилось более чем в футе под землей! — воскликнул сэр Уильям Дорн.

— Именно так, сэр Уильям!

— Объяснитесь, — проворчал мистер Брискомб. — Мы не столь учены, как вы, мистер Хантер… Скажите, откуда появилась эта штука?

Билл поднял руку к небу.

— Оттуда!

Мортимер Крейг, который учился в Оксфорде, вдруг догадался.

— 10 августа… Персеиды! — воскликнул он.

Билл кивнул.

— В первые две недели августа на нашу землю обрушивается поток аэролитов. Их называют Персеидами, поскольку они движутся от созвездия Персея. В эти дни они падают миллионами, размеры их и формы самые разные, но чаще всего они очень мелки. Скорость у них невероятно высока, и они зарываются глубоко в землю.

Вспомните о сильном свисте, который слышал Соме: это был свист воздуха, рассекаемого болидом, летящим в направлении поля. Он ударил бедного мистера по голове, проломил ему череп и зарылся в землю…

Было трудно согласиться со странной теорией юного Хантера, но в дело вмешались профессора Оксфорда и Кембриджа, и Билл стал героем дня, а Уэстонский клуб решил принять наследство славного Пака.

— А позолоченный драйвер? — спросит настойчивый посетитель.

— Власти вернули его клубу, члены которого были очищены от всяческих подозрений.

Но бедный драйвер испытал глубочайшее унижение. Представьте себе — несколько недель его считали орудием мерзкого преступления; его держали в компании ужасных улик — ножей, кинжалов, молотков и револьверов, послуживших для отвратительных проступков.

Его надо было реабилитировать. Мистер Брискомб отдал клюшку позолотить и выставил в витрине. Позолота обошлась в восемнадцать фунтов, взятых из наследства Смитерсона; остальное было потрачено на приобретение двухсот акров для поля.

Раздевалка

(Размышления ворчливого наблюдателя)

«Рaздeвaлкa — место, где оставляют плащи, шляпы, трости и тому подобное в холле театров, танц-залов и так далее».

Это определение можно прочесть в словаре Литтре, но следует сказать, что знаменитый филолог не был гольфистом. Ему следовало написать совершенно другое, говоря о раздевалке гольф-клуба.

Попробуем сделать это вместо него:

«Раздевалка гольф-клуба — место, где навечно остаются самые разные предметы одежды, и никто никогда не является их востребовать».

Такое определение совершенно противоречит определению из словаря Литтре. В театре, в танц-зале, в концертном зале после опускания занавеса, окончания танцев или последних нот оркестра, раздевалка мгновенно пустеет. Если рассеянный человек забудет на крючке шляпу, все газеты утром сообщат о ней в рубрике забытых вещей.

В раздевалке гольф-клуба вы можете осмотреть каскетки времен первых автомобилей.

Все зависит от возраста клуба. По этому поводу можно вспомнить удивленное восклицание гольфиста, в присутствии которого из старого шкафчика извлекли рубашку из сжатого шелка со странными серебряными пуговицами:

— Боже, папин слюнявчик!

Раздевалки гольф-клуба забиты самыми странными предметами. Допустить то, что в таком положении, кроме рассеянности гольфистов, повинно и кое-что еще, будет мыслью глубокой и нежной. Забыть в шкафчике галстук, трусы, пару носков — есть один из способов избежать забвения, возможность пожить и после могилы. Действительно, покидая сей бренный мир, отрадно думать, что через десять, двадцать, тридцать лет некий гольфист трогательно выскажется:

— А вот трусы Дюрана, которые он снял перед тем, как выйти на поле и победить Дюпона в 1852 году!

Или:

— Готов поставить выпивку, если эти трехцветные носки носил не старина Дюваль в день воцарения Леопольда II. Обоняние меня никогда не обманывает!

«Избежать забвения значит на три четверти избежать смерти». Вот поговорка, которая подходит к подобной раздевалке. За счет старой шапки из нутрии или пиджачка Кольбер, вышедшего из моды и употребления… Плата не очень высока за удовольствие остаться в памяти.

Можно внести и личную нотку, которая очарует кого угодно. Предположите, что, став старейшим членом клуба, вы найдете в шкафчике галстук, который завязали на шее в день своего первого соревнования.

И подумайте, с каким волнением вы спросите:

— Как же звали ту прелестную гольфистку, которой так нравился мой чудесный галстук? Только этого достаточно, чтобы полюбить раздевалку и запретить, чтобы касались ее пыльных реликвий. Таким образом, незыблемость раздевалки означает вечность ее священных сокровищ. Отнимите у церквей запах благовоний, которые некогда курились в них, и вы принизите их величие. Уберите из раздевалок гольф-клуба их вечные запахи твида, сурового полотна, старой кожи и затхлости, и вы убьете одно из самых уважаемых заведений и царящую в них атмосферу.

У всех уважающих себя клубов (не все они уважают себя, пусть будет стыдно их членам), кроме гольф-клубов, принято отдавать бедным все, что более года лежит забытым в ящиках.

Но бедняги тщетно будут обивать пороги гольф-клуба, ибо мы можем вспомнить имя одного кэдди, который в пятнадцать лет надеялся, что ему подарят пару ботинок с пуговицами, забытую в одном из шкафчиков. Бедняга умер в приюте для престарелых в возрасте ста двух лет, а ботинки с пуговицами так и лежат на своем месте.

Шкафчики снабжены этикетками… Поговорим о них… Чаще всего это визитные карточки. Их еще можно прочесть, но только с помощью лупы. Они имеют теперь цвет старой слоновой кости; святотатство совершит тот, кто снимет их.

Вот карточка, указывающая, что содержимое шкафчика принадлежит Уильяму Джонсу. Уильям Джонс эмигрировал в Канаду двадцать лет назад.

На другом шкафчике укреплена карточка некого Джеймса Смита. Этот чудный человек вот уже тридцать два года занимает персональный ящик, иными словами получил вечную концессию на каком-то кладбище.

Иногда новичок может спросить, что находится в этих шкафчиках. Никогда, никогда он не задаст такой вопрос во второй раз, столь суровыми взглядами и молчанием будет принят этот вопрос.

У одного автора детективных романов спросили, где лучше всего спрятать труп убитого человека, и он ответил:

— В шкафчике раздевалки гольф-клуба, при условии, что он будет достаточно велик.

Только что мы говорили о вечности запахов раздевалки. И вот в одном клубе один из его членов заявил, что в раздевалке висит запах газолина. Все отправились на место, удивленные и возмущенные таким невыносимым ароматом.

— Эссо! — сказал один, и все с гневом воззрились на гольфиста, использовавшего эту марку бензина для своего бьюика.

— Пурфина! — заявил другой, и все повернулись к бедняге, который водил жалкий ситроенчик.

Тут в разговор вмешался консьерж, старик семидесяти лет, который видел рождение клуба.

— Простите, господа. Пятьдесят лет назад это помещение освещалось керосиновой лампой.

Один из любопытных членов клуба начал принюхиваться к дверцам шкафчиков и застыл перед одним из них. Вопросом занялся комитет; после двадцати бурных заседаний — по одному в неделю — большинством в три голоса было решено открыть подозрительный шкафчик.

Там оказалась керосиновая лампа.

* * *

— А женские раздевалки? — шепнул саркастический голос.

Мы свысока отвечаем:

— Женская раздевалка — обезумевший пригород Сент-Оноре. Герлен там соседствует с Ланвеном; Убиган душит Коти. Не открывайте шкафчик: вам в лицо ударит «Скандал» или ухватит за нос «Суар де Пари». Никто не может знать, как подействует на вас «Парфюм Энконю»; подумайте о странных и исторических любовных увлечениях принцессы Клевской…

И не надейтесь взять в качестве «сувенира» бюстгальтер или еще более пикантные туалетные принадлежности.

Дамы-гольфистки таких не носят.

Тайна «ДАП-клуба»

Хардинг навел бинокль на старенький даймлер, направлявшийся прямо на юг, чтобы выехать на мощеное шоссе Карлайля.

Он пожал плечами и бросил прямо в лицо ветру, дувшему со стороны Сольвея, давно заученную фразу: — И дело с концом!

* * *

Увы! Я не могу сразу войти в суть рассказа. Я должен следовать примеру авторов, которые исследуют гражданское состояние своих персонажей, копаясь в древних церковных записях, описывают кресла, в которых те дремлют, а также местность, где резвятся их собачки во время прогулок.

Между Сольвей Ферс и нижней частью Шевиотса лежит обширный пустырь, едва способный прокормить тростник и вереск. Текущую вдоль него и впадающую в Иден речушку так и называют Речушкой, что равносильно тому, чтобы собаку наречь Собакой, а лошадь — Лошадью.

Последние усачи в Речушке погибли в 1699 году по вине одной колдуньи, которую, кстати, сожгли живьем.

Если нарисовать геометрический план этих бесплодных земель, то можно заметить, что они имеют форму пятиугольника, отразившегося в кривом зеркале, ибо он вытянут в длину, и одна из вершин смотрит прямо на юг.

Теперь можно с некоторым удивлением спросить, по какой случайности в каждой вершине этого пятиугольника располагаются пять жилищ, помпезно именуемых «замками», хотя подобного названия заслуживает только одно — Гроув-Манор. Жители Сольвея, однако, называют остальные четыре жилища по-иному — «гнездышками» Кормика, Дошера, Пармиттера и Хардинга по имени их обитателей.

Только Гроув, сэр Сайлас Беретон Гроув, богат, и только Хью Хардинг молод и красив.

Гроув пользуется репутацией гордеца и оригинала. Судите сами, насколько он этого заслуживает — узнав, что в прошлом веке его однофамилец, физик Гроув, создал электрическую батарею, где вместо цинковых пластин в батареи Бунзена поставлены толстые платиновые пластины, он установил в подвале замка огромное количество подобных батарей для освещения жилища. Он истратил целое состояние на платину, а результат оказался плачевным. Однажды вечером замок остался без света — воры проникли в погреб и извлекли драгоценный металл из батарей.

Сэр Сайлас Гроув счел происшествие забавным, но заменил батареи динамомашиной.

В другой раз он решил акклиматизировать скунсов. Он выпустил на волю этих вонючек, и они поселились в деревне Рагглтон. Невыносимое зловоние изгнало оттуда всех жителей, и сэр Сайлас Гроув по приговору карлайльского суда, не моргнув, заплатил десять тысяч фунтов за причиненные убытки.

Как и почему этот набоб без меры влюбился в гольф? Об этом вы узнаете из продолжения нашей истории.

Однажды, когда в замок к Гроуву по приглашению явился его сосед Хью Хардинг, сэр Сайлас держал книжечку в шикарном переплете: «Кодекс игры в гольф», принадлежащую перу Остина Кингейза.

— Мистер Хардинг, — начал он, — вы один из лучших гольфистов Англии и Шотландии…

Хардинг покраснел. Гроув был прав, но эта истина возвращала его назад на несколько лет в ту счастливую эпоху, когда он был богат и мог позволить себе наслаждаться всеми радостями жизни. Он кивнул.

— Вам конечно известна эта книга, — спросил Гроув.

Хардинг улыбнулся.

— Любому гольфисту столь же непростительно не знать имени Кингейза, как и французу имя Наполеона. Но его кодекс… — Хардинг продолжил с растущим жаром, — просто ужасен. Он не допускает ни единого оправдания. Игрок, теряющий свой мячик, почти всегда проигрывает партию; он выступает против слишком легких препятствий; он устраивает целый балет вокруг возможности приподнять мяч для удара там, где нельзя орудовать клюшкой; он использует больше штрафов, чем юный безумец конфетти на карнавале.

— Хорошо, хорошо, — улыбнулся сэр Сайлас Гроув, наливая своему гостю «Хант Порт» 1863 года. — По поводу игры ясно, но знаете ли вы что-нибудь об авторе этой замечательной книжки?

— Простите, сэр Сайлас, у гольфистов существует культ великих имен, даже… если что-то заставляет их отказаться от игры. Кингейз был австралийцем. Америка послала Брастона, Перльматтера и Орвуда в Сидней, чтобы обыграть его. Они вернулись домой с позором.

Но слава не помешала Кингейзу окончить свои дни драматически…

— В приступе ярости он размозжил своему кэдди череп ударом клюшки, — добавил Гроув. — Мальчуган умер, и Кингейза повесили.

— Жуткая смерть, — пробормотал Хардинг и вздрогнул.

— Кое-кто умирает так, другим улыбается случай, — вздохнул хозяин замка. — Вы читали «Балладу Редингской тюрьмы» нашего великого Оскара Уайльда?

— Куда вы клоните, сэр? — бледнея, пробормотал Хардинг.

— Я вспоминаю последние слова этой поэмы: «Но каждый, кто на свете жил, любимых убивал». Вы убили ту, которую любили, но из двенадцати честных граждан, судивших вас, более половины сомневались в добродетели своих жен или любовниц. Это был ваш шанс… Он сохранил вам жизнь, но отнял состояние.

Хардинг, покачиваясь, встал.

— Нам больше не о чем говорить, сэр Сайлас.

— Напротив, Хардинг… Вот уже два года, как вы не платите за ваше «гнездышко», как сказали бы сольвейцы, а оно принадлежит мне. Кроме того, вы подписали карлайльскому ростовщику четыре векселя, которые вам никогда не удастся оплатить. Я выкупил их. А теперь посмотрите на этот рисунок.

Гроув извлек из книжки Кингейза листок бумаги и протянул его Хардингу.

— Похоже на яйцо, — сказал молодой человек.

— Справедливо замечено… Это поле для гольфа, которое я собираюсь разбить на пустыре вдоль Речушки.

— Территория кажется мне огромной, — возразил Хардинг.

— Так оно и есть… Кингейз любил огромные поля. А что вы скажете о препятствиях, достойных его памяти?

Хардинг подумал о большом количестве холмов и ручейках, валунах, кустарнике, оврагах и канавах, и повторил слово «огромное».

— Кингейз требует в своем превосходном труде разбивки огромного количества препятствий, одно сложнее другого, — подтвердил сэр Сайлас Гроув. — Будет восемнадцать лунок глубиной четыре дюйма и отстоящих друг от друга на пятьсот двадцать ярдов.

— Хорошо, — сказал Хардинг. — В этой области все возможно. Однако придется привлечь игроков в это гольф-чистилище.

— Отлично сказано, — хохотнул Гроув, — хотя я бы заменил «чистилище» на «ад». Об игроках мы еще поговорим. Там, где Речушка делает поворот, я построю шале, и там хозяйствовать от моего имени будет Джо Болл. Вы знаете его?

— Когда-то в Лондоне был знаменитый бармен, которого звали именно так…

— Это он и есть… Он мне обойдется в две тысячи фунтов в месяц, и это немного для короля коктейлей. В этом шале и будут собираться члены «ДАП-клуба». Вам ясен смысл этого сокращения?

— Нет, — признался Хардинг.

— Драйвер — Айрон — Паттер… Первые буквы дают «ДАП».

— Неплохая находка… А члены?

— Для начала их будет четверо — Кормик, Дошер, Пармиттер и вы, Хардинг. Я буду всего лишь почетным членом, ибо не играю в гольф и не употребляю спиртного. А члены «ДАП-клуба» будут пить наилучшие напитки, разумеется, за мой счет. Им не придется тратить ни пенса. Вы будете наблюдать за разбивкой поля. Поскольку я редко принимаю гостей и даже не желаю визитов, то не знаю, когда мы увидимся вновь…

И сэр Сайлас Беретон Гроув извлек чековую книжку.

* * *

Шале из тикового дерева и пластмассовых панелей было возведено в мгновение ока. Современная мебель отличалась удобством, а бар был настоящей жемчужиной. Джо Болл, незаметный коротышка, учтивый и молчаливый, работал, как священник, дающий благословение.

Хардинг познакомился с соседями и будущими партнерами, с которыми до этого обменивался лишь приветствиями.

Эти явно бедные люди были печальны, глаза их давно потухли. Они когда-то неплохо играли в гольф. Хардинг убедился в этом, когда они оказались на поле. Первые дни они проявляли некоторое волнение, щеки у них порозовели, глаза перестали в упор глядеть в одну точку.

Это долго не продлилось, хотя играли они с умением. Было видно, что игра потеряла для них всякую притягательность.

Хардингу чаще всего приходилось выступать в качестве арбитра; изредка его заменял Пармиттер.

Кэдди набрали из местных пастушков, наглых и ленивых. Трижды в неделю игроки собирались по вечерам в клубе, но сэр Сайлас Гроув ни разу не присоединился к ним. На этих вечеринках все молчали, но пили крепко. Хардинг вначале пытался разорвать гнетущую тишину, критикуя поле, огромное количество препятствий, глину, которая утяжеляла мячики. Кормик, Дошер и Пармиттер слушали его, не соглашаясь и не протестуя.

Хардинг не был ни наблюдателем, ни психологом, и ему потребовалось время, чтобы почувствовать, что эти люди испытывают страх.

Этот страх проявился в открытом виде лишь однажды. Перед дверью шале рос одинокий ясень. Однажды вечером, когда они покидали клуб, Кормик завопил от ужаса, оказавшись рядом с залитым лунным светом деревом. Он воздел руки к толстым ветвям ясеня.

Дошер едва не упал, а Пармиттер закрыл лицо руками. И тут Хардинг увидел длинную веревку, которая раскачивалась в лунном свете. Он отвернулся и бросился обратно в бар. Джо Болл, пивший обычно только воду и чай, глотал джин прямо из горлышка бутылки.

— Джо! — крикнул Хардинг.

Бармен повернул к нему лицо, искаженное ненавистью и отчаянием.

— Вы видели «знак судьбы»? — ухмыльнулся он.

Хардинг убежал… Ужасный призрак скользил по пустынной равнине, призрак, внезапно возникший из глубины прошлого.

«Знак судьбы», веревка дьявола — ужасное ночное видение тех, кто в тишине тюремной камеры ждет решения дюжины честных и лояльных людей…

* * *

«ДАП-клуб» был основан уже полгода; его члены играли три раза в неделю, а вечером собирались, чтобы пить и молчать, бросая вокруг взгляды загнанных зверей.

Хардингу больше не удалось встретиться с сэром Сайласом Гроувом. При каждой попытке вежливый, но твердый слуга выпроваживал его; однако, каждую субботу ему приносили чек на крупную сумму.

Настали первые дни осени и дожди начали заливать поле, что превращало игру в неприятное и неудобное занятие.

Как-то утром Кормик не появился, и его кэдди безразлично заявил:

— Хозяин гнездышка Кормика не придет.

— Он болен? — осведомился Хардинг.

— Еще как! — осклабился парнишка. — Он повесился, и висит вот так!

Кэдди высунул язык. Дошер и Пармиттер бросили свои клюшки, но вечером Хардинг увидел их в клубе — они пили виски огромными порциями. Никто не обмолвился ни словом. Наконец Дошер встал, и Хардинг хотел последовать за ним, но Пармиттер удержал его.

— Рано… — пробормотал он. — Дайте ему сделать все спокойно.

Потом стал глядеть на часы, как врач, щупающий пульс у больного.

— Пошли, — наконец сказал он.

На ветке ясеня болталась чье-то тело. Тело Дошера.

* * *

Утром Хардинг узнал о смерти Пармиттера. Он никогда не бывал в клубе, пока не наступал вечер, но сам не зная почему, оказался там утром — Джо Болл укладывал свои чемоданы. Он-то и сообщил ему дурную весть.

— Вы уезжаете, Джо?

— Да, — ответил бармен, — и не спрашивайте меня ни о чем. Раз надо уйти… я ухожу!

Потом ногой отодвинул чемоданы в сторону.

— А зачем они мне там, куда я ухожу! — усмехнулся он.

* * *

Вот мы и вернулись к началу рассказа, когда Хардинг пробормотал:

— И делу конец!

Громыхающее авто было готово растаять в тумане, когда Хардинг увидел, как оно вильнуло в сторону и исчезло.

— Боже! — воскликнул он.

Он знал, что в этом месте дорога проходила по краю скалистого обрыва, и исчезновение машины означало, что она свалилась с высоты в двести футов.

— Этому хватило мужества выбрать не веревку, — послышался голос позади молодого человека.

Рядом с ним стоял Сайлас Гроув.

* * *

— Пошли в бар, Хардинг.

Хардинг словно ждал этого приглашения. Он повторил жест Джо Болла, и, приложившись к горлышку, отпил сразу четверть литра арака.

— Поговорим о Кингейзе, — вдруг сказал сэр Сайлас Гроув.

— Поговорим о Кингейзе, — согласился Хардинг, снова прикладываясь к бутылке с араком.

— Он был лучшим игроком Австралии, а, быть может, и всего мира. Он умер, но оставил нетленное произведение — «Кодекс Остина Кингейза».

Когда он убил кэдди, три свидетеля драмы могли бы спасти его от виселицы, сказав, что он находился в состоянии необходимой обороны, поскольку мерзкий мальчишка угрожал Кингейзу ножом! Они этого не сделали, Хардинг… Они завидовали игре и спортивной славе Кингейза. Его существование уязвляло их самолюбие! Эти три мерзавца были Кормик, Дошер и Пармиттер! Кингейза повесили в Порт Джексоне, а вешал шериф, каналья по имени Джо Болл!

— А, — кивнул Хардинг, — теперь начинаю кое-что понимать. Вы очень любили знаменитого Кингейза?

— Это был мой брат, Хардинг.

Воцарилось молчание. Хардинг схватил еще одну бутылку.

— Будь вы полюбопытнее, вы бы спросили меня, как мне удалось завлечь сюда Кормика, Дошера и Пармиттера.

— Как вам удалось завлечь сюда, в эту дьявольскую страну, меня? — крикнул Хардинг.

— Я вручил десять тысяч фунтов вашему адвокату.

— Он мне дал сто фунтов и квитанцию за оплаченные три месяца аренды этого крысиного гнездышка! — хихикнул молодой человек.

— Остальные погрязли в долгах и продали мне свою душу.

— Свою душу?

— Они подписали пакт, вроде того, что некогда подписывали ведьмы с дьяволом. Они должны были повиноваться мне то количество лет, которое я назначу сам. Их жизнь принадлежала мне, и я мог потребовать ее в любую минуту.

— Вы не дьявол, сэр Сайлас, и они могли разорвать свой пакт с вами.

— Я не дьявол, это так, но я располагал, как дьявол, большими деньгами и кое-чем еще более соблазнительным…

— Опиум? — вдруг спросил молодой человек, догадавшись сразу о многом.

— Браво, Хардинг!.. Да, я их снабжал наркотиком. Не опиумом, а чем-то послаще, и побезжалостней, чем марихуана — невероятным самолюбием в гольфе. И без этого наркотика они уже обойтись не могли… Тасманийские бушмены, знающие о колдовской силе гольфа, дали ему странное имя — спорт-которому-надо-повиноваться… Кормик, Дошер и Пармиттер повиновались даже той смерти, которую я им предписал. Только Джо Болл умер по-своему. Впрочем, у меня было меньше возможностей держать его в руках.

Хардинг сказал:

— Мне хотелось бы уйти…

— Нет, — мягко произнес сэр Сайлас Гроув.

И молодой человек прочел в его взгляде нечто такое, что ужаснуло его.

— Гроув, — воскликнул он, — кроме ваших грязных денег я вам не должен ничего!

— Ошибаетесь, Хардинг, — возразил сэр Сайлас. — Быть может, ваш долг куда больше, чем у других. Подумайте о Дженни Браун, Хардинг, подумайте о ней…

— Это вас не касается! — вскричал Хардинг.

— Это был красивый и добрый ребенок, — мечтательно продолжил сэр Сайлас Гроув. — Сколько вы заплатили адвокатам и лжесвидетелям, чтобы утверждать, что она была вашей невестой и обманула вас в отношении своей добродетели. Она даже не была вашей невестой, Хардинг, но трижды за два месяца обыграла вас в гольф. Вас, великого Хардинга, обыграла двадцатилетняя девчонка — в Уимблдоне, в Эксетере и в Кембридже! Так было бы и на крупнейшем турнире в Бальморале… если бы в вашу пользу не вмешалась смерть.

— Вы к этому не имеете никакого отношения, — проворчал Хардинг.

— Еще какое! Видите ли, очень трудно носить имя человека, приговоренного законом к виселице. Поэтому меня зовут Гроув, а Дженни звалась Браун.

— Что?.. — вскричал Хардинг. — Дженни Кингейз… Это была дочь Остина.

* * *

От выпитого спиртного ноги перестали держать его. Хардинг почувствовал, как сэр Сайлас Гроув поднял его как перышко и вынес наружу. Солнце пробилось сквозь тучи; ветер окончательно стих. С ветки ясеня свисала веревка, недвижная, как железный прут, и отвесная, как перпендикуляр, спущенный с небес прямо в могилу.

Лексика

АЙРОН — железо. Клюшка с железной головкой.

БАНКЕР — яма с песком (или гравием) перед лункой, чтобы мячик застрял в ней при ударе сбоку от трассы.

БЭКСВИНГ — движение клюшки назад, как маятник, для нанесения сильного удара по мячику.

ГОУФФ — старинное шотландское название гольфа.

ГРИН — тщательно ухоженный круг газона, на котором находится лунка.

ДРАЙВЕР — тяжелая клюшка № 1 с деревянной головкой для первого, самого дальнего удара.

ДРОППЕР — прием, применяющийся в случае, когда мячик, вылетев за пределы трассы, попадает на препятствие, откуда его трудно извлечь клюшкой, и его приподнимают рукой и ставят в положение, позволяющее нанести удар.

ДЭНЛОП-65 — применявшаяся в то время модель мячика.

КЛУБ-ХАУЗ — помещение для размещения гольф-клуба.

КЭДДИ — от французского слова «младший». Мальчик, которому поручено носить сумку и приносить мячики, улетевшие за пределы поля. Относится также к любому человеку, исполняющему эти функции.

ЛУНКА — отверстие в 4,25 дюйма диаметром на грине, куда игрок должен попасть мячиком.

ЛУНКА ЗА ОДИН УДАР — исключительно редкое спортивное достижение.

ПАТТ — удар, нанесенный с помощью клюшки «патер», чтобы направить мячик по грину в лунку.

ПАТТЕР — клюшка, с помощью которой мячик закатывают в лунку.

ПРЕПЯТСТВИЕ — неровность почвы, усложняющая игру, делающая ее «случайной».

СВИНГ — замах и удар.

СТАРЕЙШИЙ ЧЛЕН — самый старый игрок гольф-клуба. Старейшина игроков.

СЭНДВИЧ — клюшка, заканчивающаяся особой железной головкой для извлечения мячика из банкера.

ФЛАЖОК — флажок, чье древко воткнуто в лунку, чтобы указать ее местонахождение.

ФЭЙРВЕЙ — дорога или трасса, где трава подстрижена, как газон. Сюда должны падать все правильно сыгранные мячики.

ГОРОД ВЕЛИКОГО СТРАХА

Перевод А. Григорьева

Существа

Сможет ли краткое вступление развеять вековой мрак? Много ли в нем откровений, дабы осветить путь охотнику за тайнами? Вряд ли. И какую роль сыграл в трагедии Ингершама «Великий Страх», который более пяти веков правил за кулисами официальной истории Англии?

Вторая половина XIV века.

Чосер закончил некоторые из своих чудесных «Кентерберийских рассказов». Он познал славу, добился богатства и почестей, но, будучи последователем Уиклифа[2], без всякой выгоды для себя борется за проведение церковной реформы, накануне которой стоит Европа! В Англии вспыхивают беспорядки. В них замешан лорд-мэр Лондона, а вместе с ним и его ближайший соратник Чосер. Тайно предупрежденный писатель скрывается в тот момент, когда гвардейцы регента собираются схватить его. Он ищет убежища в Голландии, Фландрии, Ганнегау. Но, тяжело перенося разлуку с родиной, тайком возвращается в Англию.

Первую ночь проводит в своем любимом городке Саутворке. Среди ночи его будят странные шорохи, и он выглядывает в окно. По темной улице движется толпа бестелесных, безмолвных существ. Они несут горящие бледным пламенем факелы, потом начинают возводить из тумана и лунного света стены мрачной тюрьмы.

Чосер догадывается, что эти создания и их появление возвещают ему скорую потерю свободы.

Резкий голос разрывает ночную тишь и произносит незнакомое имя — Уот Тайлер.

Чосер отбыл тяжелое заключение в Тауэре, не зная, кто такой Уот Тайлер, возглавлявший крестьянское восстание 1381 года.

После выхода из застенков ему были возвращены все почести, и в своем лесном убежище вблизи Вудстока он эзоповым языком рассказал о пророческом видении и нарек призрачных строителей тюрем именем «Существа…»

Сто лет спустя, на пороге 1500 года, орды оголодавших людей, сжигаемых лихорадкой, прибывают из Каледонии и усыпают трупами все земли от Балморала до Дэмфри. Они не грабят и не просят милостыню… они бегут, падают и умирают с воплем: «Существа идут! Существа…»

Горцы Шевиота покидают дома из дубовых бревен и примыкают к беглецам, возвещая о страшном приходе Существ…

Кто эти Существа? Этого никто никогда не узнает, ибо гонцы Великого Страха умирают, так и не открыв ужасной тайны.

1610 год. Мэр города Карлайля готовится сесть за стол — он принимает у себя друзей и знатных людей округи.

На костре запекаются иденские форели; в испанском вине тушится сольвейский палтус; стол ломится от дичи из Кембриенского леса; уже готовы сочные белые куропатки. Знаменитый повар из Бедфорда проехал не одно лье по разбитым дорогам, чтобы наготовить паштетов, овсяных пирогов, сдобных пирожных со сливочным маслом и нуги по-французски.

Стоит чудесный осенний вечер, по улицам под звуки флейт следует кортеж с фонарями.

Все усаживаются за стол, разливают по бокалам португальские и испанские вина. Кортеж исчез, песни затихли вдали, последние отблески фонарей тают в вечерних сумерках.

И вдруг раздается вопль: «Существа идут!»

Отовсюду бегут люди, потрясая факелами и вилами! Доносятся крики: «К вратам! К вратам!» Обед прерван, мэр отдает приказы вооруженным алебардами добровольцам, королевским воинам, случайно оказавшимся в его славном городе.

«Существа» не появляются, окрестности, залитые лунным светом, пусты, но на следующий день оказывается, что триста жителей города, а среди них семь гостей мэра, умерли от страха.

Никто не знает почему.

В тот же год, в Тауэре появляется призрак Анны Болейн, и сто двенадцать лондонцев удавлены… призраками. Поджерс описал их: «Они похожи на людей и тянут из тумана змеино-гибкие руки душителей».

1770 год. Безрадостный город Престон. Таким он пребывал до наших дней и таким пребудет, наверное, до скончания веков. Жизнь в городе идет размеренная и спокойная. Жители его, пуритане, обладают здравым смыслом, практичны, любят деньги, ненавидят все, что относится к фантазиям.

Однажды, в воскресенье, когда двери и окна закрыты, ибо люди молятся, распевают гимны и читают Библию, начинают звонить все колокола набожного города.

«„Существа“ явились!»

С высоких городских стен видны убегающие в поля люди; лодочники Риббля, яростно работая веслами, спешат к городу.

Мэр Сэдвик Эванс высылает вооруженных людей навстречу возможному врагу. К вечеру в город возвращается лишь половина. Они никого не встретили, но тринадцать человек умерли в поле, а двадцать других убежали к морю, вопя от ужаса. Они так и не вернулись.

Что произошло? Никто не знает… Пришел Великий Страх.

Может, этот таинственный ужас и эти безмолвные нашествия и по сей день случаются в Англии.

В ледяных водах Лох-Несса живут неведомые чудовища. Джек-потрошитель по-прежнему держит Лондон в страхе. На шотландских пустошах в лунном свете пляшут домовые, заманивая путников в глубокие пропасти и озера. Все так же в полночь поет баньши, дух смерти, а по Тауэру бродят окровавленные призраки.

И не поселился ли ужас, полноправный гражданин городов и селений Англии, в Ингершаме, дабы дергать призрачными руками за веревочки, управляя людьми-марионетками.

Логика восстает против подобных утверждений, но испуганной птицей улетает прочь, яростно махая крыльями и оставляя на что-то надеющихся людей без всякой защиты.

I. Сидней Теренс, или Сигма Триггс

С Сидней Теренс Триггс никогда не был настоящим полицейским. Его отец, Томас Триггс, служил егерем во владениях сэра Бруди и в отеческих мечтах прочил сыну славную и благородную карьеру солдата. В Олдершоте о Сиднее Теренсе Триггсе сохранилась добрая память, как об учтивом и любезном юноше, которым помыкал всякий, кому не лень, несмотря на богатырское сложение и недюжинную физическую силу. Он служил в Рочестерском гвардейском полку, но полковник Эрроу, пузатый бочонок, до краев налитый виски, недолюбливал его, отравляя жизнь мелочными придирками. После окончания армейской службы, благодаря протекции сэра Бруди, Триггс получил место в столичной полиции. Десять месяцев спустя он регулировал движение на Олд Форд Род, самом спокойном перекрестке Боу, совершая одну ошибку за другой. Без него здесь было бы значительно меньше пробок, а многие кучера и велосипедисты обошлись бы без лишних ссадин и синяков.

Сэр Бруди вмешался в его судьбу в момент, когда начальники настоятельно советовали Триггсу открыть торговлю либо бакалейными товарами, либо французскими винами. В конце концов, юного здоровяка отправили в самый захудалый полицейский участок Ротерхайта: участок № 2 на Суэн-лейн. К счастью, его почерку могли позавидовать лучшие каллиграфы Чартер-хауза, и ему поручили начисто переписывать рапорты, месячные отчеты и вести скромную административную переписку с участком № 1.

Ему стукнуло пятьдесят, когда учредили почетную должность квартального секретаря. Суперинтендант наткнулся в административных архивах, которые всегда хранятся в зеленых папках, на рекомендацию двадцатилетней давности сэра Бруди и назначил на эту должность Сиднея Теренса Триггса.

К тому времени среди низших полицейских чинов его неплохо знали, и называли Сигма Триггс.

Дело в том, что его начальник, сержант Хэмфри Баскет, считал себя эллинистом. В свое время он учился в Кембридже и, хотя по неведомым причинам судьба обошлась с ним немилостиво, по-прежнему считал «Анабазис»[3] единственным произведением о военных подвигах и приключениях, достойным пережить тысячелетия.

Баскет дал греческое толкование инициалам С. Т. Триггса и стал именовать его Сигма Тау Триггс.

Со временем буква «Тау» пропала, а «Сигма» осталась.

Триггс спорить не стал и, если верить одной истории, которая служила предметом дискуссий в полицейском участке Ротерхайта, даже гордился новым именем.

Так, выступая свидетелем перед одним из судей Олд Бейли, он с гордостью перечислил свои имена и звания:

— Сигма Триггс, констебль ее Королевского Величества.

После пятидесятилетнего юбилея толстый, розовощекий и улыбчивый Сигма по-прежнему красовался на своем месте в полицейском участке по Суэн-лейн. На его носу картошкой гордо восседали очки в тонкой золотой оправе, а камзол странного покроя с ватной подкладкой на уровне бедер придавал ему карикатурный облик располневшего Пиквика в фижмах.

Он занимал темный, покрытый сажей кабинетик, где газовый свет зажигали в два часа пополудни, поскольку окна выходили на высоченные стены компании «Лиройд и Ларкине», за которыми угадывались мрачные воды реки.

Этот загончик, пропитанный запахами мастики для печатей, бурого угля, дымящегося в железной печурке, и пота самого Сигмы Триггса, стал свидетелем единственных приключений в жизни последнего. Их было два.

Однажды утром, когда он только-только приступил к несению службы, два «бобби» привели пьянчужку, обнаруженного на складе и нагло отказавшегося подчиниться строгому приказу блюстителей порядка немедленно очистить помещение.

— Мистер Триггс, — сказал один из полицейских, — сержант Баскет очень занят и просит вас записать приметы этого типа.

В просьбе не было ничего необычного. Полицейским участкам Ротерхайта было предписано заносить в карточки приметы всех бродяг и проходимцев, которыми кишел речной квартал, на случай, если состоится экспедиция по его оздоровлению.

Сигма Триггс с прилежанием взялся за первое порученное дело.

Обычно чиновники этой службы не проявляют особого рвения, поэтому при составлении никому не нужных словесных портретов фигурируют отметки «носы средние», «лица овальные», «особых примет нет». Но Сигма Триггс вложил в работу всю страсть неофита. Тщательно описал хитрющее лицо пьяницы, с помощью лупы рассмотрел V-образный шрам над левым глазом и даже извлек из забытья старую линейку с деревянными подвижными рейками для измерения головы.

Бродяга поначалу охотно подчинялся и даже с юмором комментировал ухищрения Триггса, но затем проявил беспокойство по поводу его действий. Он пространно и путано объяснил, как заработал необычный шрам.

— Только не пишите, кэп, что он от рождения. Я получил его в Пуле, когда грохнулся на причале. При этом присутствовало два или три почтенных джентльмена, и они могли бы засвидетельствовать это под присягой. Кэпу следует опасаться недоразумений…

У Сигмы не было полицейской хватки: его волновали лишь тонкие и толстые линии английских букв, и, если он ставил кавычки с ошибкой в одну двухсотую долю дюйма, его всю ночь мучила бессонница. Однако подобная велеречивость пьяницы показалась ему подозрительной.

Он поразил Хэмфри Баскета, попросив разрешения отлучиться на несколько часов и оставить под замком бродягу, чьи приметы только что записал.

В первый и последний раз Сигма Триггс поднялся по широким ступеням Скотленд-Ярда. Он бродил из кабинета в кабинет, терпеливо сносил насмешки судебных приставов, пробудил нездоровое любопытство часовых и, наконец, истекая потом, проник в архивный отдел.

Два часа спустя он ворвался в полицейский участок на Суэн-лейн и перед тем, как объяснить свое необычное отсутствие, жадно выпил стакан воды. А потом заявил Хэмфри Баскету, который смотрел на него круглыми словно блюдца глазами:

— Так вот, сержант! Тип, приметы которого я записывал, тот самый Банни Смокер, убийца Барнеса, и он в розыске целых семь лет. Я нашел в архивах Скотленд-Ярда его портрет — на нем хорошо виден V-образный шрамик.

Банни Смокера судили, и повесили; в последнем слове он назвал Сигму Триггса грязным сыщиком, доносчиком и наемным убийцей. Перед тем, как ступить на роковой люк, он поклялся возвращаться из загробного мира, дабы пугать по ночам своего врага. Сигма получил сто фунтов премиальных от полиции и вознаграждение в пятьсот фунтов от родственников жертвы Смокера. Он тут же положил всю сумму на свой довольно круглый банковский счет, ибо отличался не столько бережливостью, сколько скуповатостью.

Второе происшествие не принесло Сигме Триггсу ни новых лавров, ни новых капиталов.

Однажды вечером, когда он с обычным прилежанием раскладывал свои перья, линейки и карандаши по отделениям конторки и мечтал о вечернем гроге, в соседнем помещении раздался ужасающий грохот. Стены сотрясались от ударов тяжелых предметов, на пол падали стулья, слышались громкие вопли и проклятия.

Триггс бросился на помощь. И вовремя. Хэмфри Баскет лежал на полу, а какой-то субъект громадного роста пытался расколоть головой сержанта каминную решетку. Сигма бросился на бандита и ударил его, но тот оказался и увертливей, и сильней. Триггс почувствовал, как железная рука сдавила ему шею, он почти освободился, но получил сильнейший удар в подбородок и рухнул на пол.

Придя в себя, Баскет поблагодарил секретаря:

— Клянусь Господом, Сигма, без вашего вмешательства этот негодяй мог заставить администрацию столичной полиции раскошелиться на похороны полицейского, погибшего при исполнении… Мне повезло, но повезло и Майку Слупу.

— Майк Слуп, фальшивомонетчик?

— Собственной персоной, малыш. Королевская добыча для полицейского участка № 2, на долю которого успех выпадает не так уж часто. Боюсь, что нам его теперь не изловить.

Так и случилось. Схватить Майка Слупа не удалось, и Сигме Триггсу пришлось примириться с полученным ударом в подбородок без всякой надежды вернуть долг обидчику.

Тридцать лет честной и лояльной службы давали ему право на пенсию, но он не стремился выходить в отставку, ибо до суммы, которую ему хотелось иметь, сажая в огороде капусту, недоставало несколько сот фунтов.

«Ну что ж, еще пять лет в Ротерхайте, — сказал он себе, — и я достигну того, к чему стремлюсь».

Но достиг желаемого уже через шесть месяцев.

Сэр Бруди скончался в возрасте восьмидесяти лет в своем владении в Ингершаме и в завещании не забыл своего протеже. Кроме двух тысяч пятисот фунтов, освобожденных от всех налогов, он отказал ему прекрасный домик на центральной площади Ингершама, выразив желание, чтобы дорогой Сидней Теренс Триггс поселился в нем.

Это было пожелание, а не приказ. Однако Сигма Триггс решил выполнить последнюю волю благодетеля. Ему никогда не нравился Лондон, мрачный и слишком большой город. Сигма почти не помнил Ингершама, где провел часть детства, но мысль окончить дни в безмерном спокойствии крохотного городка у границ Миддлсекса и Саррея прельстила его.

Он вышел в отставку, убедившись, что ценные бумаги и пенсия дают максимальную ренту. Ротерхайт и Лондон он покинул без сожаления и радости, но расчувствовался в момент, когда Хэмфри Баскет вручил ему подарок — свой любимый малайский кастет.

— В знак дружбы и в память о том дне, когда ты спас мою голову, — заявил сержант.

— Я напишу вам! — пообещал Сигма.

Действительно, он один раз написал ему, но не будем забегать вперед…

Все тридцать лет пребывания в Лондоне Триггс жил у вдовы Кроппинс на Марден-стрит в квартире из трех мрачных комнатушек.

Эта дама, которая, несомненно, знавала лучшие дни, гадала женщинам квартала и тем самым округляла свои скудные доходы. Она предсказывала будущее на игральных и гадальных картах, на кофейной гуще, на часах с подсвечниками эпохи короля Генриха, хвасталась, что по прямой линии происходит от знаменитой Ред Никсон, снискавшей громкую славу прорицательницы в начале прошлого века, и что до сих пор хранит некоторые из ужасных тайн своей пра-пра-родительницы.

В день, когда в Пентонвилльской тюрьме повесили Банни Смокера, миссис Кроппинс опрокинула во время гадания лампу, и огонь опалил три карты из гадальной колоды. В этом происшествии она усмотрела дурное предзнаменование.

Гадальные карты остались немыми, и она прибегла к гаданию с помощью земли. Горсть песка, собранная в полночь на могильном холмике и брошенная на стол, легла, образовав необычные фигуры и поведав, что ее дом посетит призрак.

Она тут же начертала древесным углем на всех западных стенах комнат магическую пентаграмму, ибо нет страшнее символа для грешных душ, вырвавшихся из геенны огненной.

Сигма Триггс, человек простой и лишенный воображения, отказался от защитной эмблемы, но не потому, что не верил в тайный культ. Пентаграмма, нарисованная древесным углем, оскорбляла его эстетические вкусы. Вооружившись тряпкой, он решительно стер ее со стены.

Ночью его разбудили три глухих удара по изголовью кровати, и в лунном луче, проходившем через неплотно закрытые шторы, Сигма увидел странный маятник, качающийся перед люстрой.

Сигма Триггс схватил трость, с помощью которой гонял крыс, и вступил в безуспешный бой с туманной тенью, болтавшейся в трех футах от пола.

Он ничего не сказал миссис Кроппинс, но понял, что Банни Смокер сдержал клятву. По-прежнему не веря в пентаграммы, он ускорил приготовления к отъезду.

Ему хотелось спросить совета у своего друга Хэмфри Баскета, но тот был занят по горло. Администрация возложила на него вину за бегство Майка Слупа и требовала немедленных действий.

Слупа обвиняли, справедливо или нет, в выпуске фальшивых ассигнаций достоинством в десять шиллингов и даже один фунт — они были превосходно подделаны и буквально наводнили столицу.

Баскет, забыв о голоде и жажде, шел по следу сбежавшего преступника, но ему не удавалось поймать упорхнувшую птичку.

Триггс понимал, что удрученного заботами полицейского не могли волновать истории с призраками.

Проведя еще два раунда тщетной борьбы с болтающимся под люстрой призраком, он поспешно уложил чемоданы, отклонил предложение миссис Кроппинс организовать прощальный ужин, заплатил ей за три месяца вперед, прибавил к этой сумме королевские чаевые для единственной грязнули-служанки и погрузился в дилижанс, следующий в Ингершам — городок, которого пока не коснулся железнодорожный прогресс.

Ингершам словно сошел с лубочной картинки и больше походит на деревню во Фландрии, чем на маленький городок Миддлсекса или Саррея. Просторная главная площадь как бы обведена четкими линиями. Ее оживляют пестрые фасады нескольких старинных домов с крылечками и стрельчатыми фронтонами. На ней высятся очаровательная церквушка с колоколенкой, похожей на остро заточенный карандаш (священник уже давно живет не в Ингершаме, а в Доркинге, на расстоянии одного лье), и роскошная ратуша, возведенная в начале XIV века.

Ратуша, громадное и массивное здание, подавляет высокомерным величием окрестные хрупкие домишки. У нее богатейшее прошлое: здесь накануне бегства во Фландрию нашел приют Чосер; здесь плела свои мрачные интриги королева-девственница Елизавета; здесь среди Круглоголовых заседал Кромвель и приговаривал к казни десятки закоренелых роялистов, жителей Ингершама; здесь, на широкой лестнице из голубого камня, фанатики-пуритане неоднократно жгли на кострах папистов, а затем, к великому сожалению их хозяина, дьявола, здесь целый век в ужасных муках умирали некроманты и каббалисты.

Главная площадь походит на озеро, в которое, как речки, впадают узкие и темные улочки.

Крохотные окошечки домов затянуты зеленым муслином; бакалейные лавочки освещаются керосиновыми лампами и свечами; малочисленные таверны с низкими потолками из каледонского дуба пропахли кислым элем и невыдержанным ромом.

Встаньте на главной площади лицом к западу и внимательно оглядите стоящие перед вами уютные домики и магазинчики.

«Галантерейная торговля» сестер Памкинс, где, кроме грубых тканей, продают ментоловые и анисовые конфетки и шоколадки в фантиках; злые языки утверждают, что женскую клиентуру потчуют сладкими ликерами.

«Мясная лавка» Фримантла, славящаяся паштетами из телятины и ветчиной, седлом барашка, нашпигованным салом, а также розовыми миддлэндскими колбасками, приятно пахнущими черным перцем, тимьяном и майораном.

«Булочная-кондитерская» весельчака Ревинуса, общепризнанного мастера по части приготовления пудингов, кексов, сдоб, ватрушек, бисквитных пирожных с кремом, вафель с корицей и итальянских марципанов с фисташками.

Затем взгляд останавливается на большом господском доме с бесконечным фасадом, по которому идут двадцать пять сводчатых окон. Этот дом принадлежит мэру Ингершама, почтенному мистеру Чедберну.

В «Торговой галерее Кобвела», устроенной, по словам владельца мистера Грегори Кобвела, на манер больших магазинов Лондона и Парижа, продают все подряд, а особенно пыль, которой пропитаны груды уцененных товаров.

Аптека мистера Теобальда Пайкрофта, от которой на всю округу разит валерьянкой, чей запах манит к себе всех местных кошек и котов.

На аптеке Пайкрофта обрывается цепочка фасадов и начинается зеленое царство сумрачного сырого парка, малой части обширных владений покойного сэра Бруди.

Дом с выходящими на север окнами, который унаследовал Сигма Триггс, располагался на другой стороне площади, напротив этих богатых зданий. Рядом с его домом стояли дома низшего ранга. Справа — убогая кондитерская вдовы Пилкартер, а слева — хижина художника Сламбота, около которой начиналась дорога, ведущая через поля к ингершамской пустоши Пелли.

Прочие домики, теснящиеся вокруг ратуши и церкви, слишком незначительны, чтобы посвящать им хотя бы одну строчку. В них идет тихая жизнь нескольких едва сводящих концы с концами рантье или расположились лавочки для жалкой клиентуры и таверны, где редкие посетители пьют дешевые напитки и едят постную пищу.

Ранее домик Триггса арендовал за мизерную плату доктор Скиппер, оказавший сэру Бруди немало услуг, охраняя его драгоценное здоровье. Сей врачеватель отблагодарил покровителя, завещав ему мебель и неплохие произведения искусства. Сэр Бруди не знал, что делать с наследством, и оставил домик в полной неприкосновенности. Так Сигма Триггс стал владельцем не пустого, а хорошо обставленного дома, столь уютного, что жизнь в нем могла протекать исключительно приятно. За домом присматривали Снипграссы, старая супружеская чета, занимавшая крохотный домик в глубине сада и считавшая свою судьбу устроенной. Они заявили, что с радостью поступят на службу к мистеру Триггсу, дабы не покидать насиженных мест.

— Наконец-то, — объявил Триггс самому себе, удобно устроившись в глубоком вольтеровском кресле и набив трубку крупно нарезанным табаком, — наконец-то я впервые в жизни нахожусь в собственном доме.

Покидая Лондон, он купил по сходной цене у одного книготорговца с Патерностер Роу полное собрание сочинений Диккенса с иллюстрациями Рейнольдса. Вначале он подолгу и с интересом рассматривал картинки, и многие персонажи показались ему симпатичными. Потом приступил к чтению, начав с приключений Николаса Никльби.

Сигма решил жить отшельником, не зная, что у маленького провинциального городка свои обычаи. Вскоре его спокойствие было нарушено визитами: мэр пригласил к себе в ратушу, под вымышленным предлогом принял в кабинете и, узнав, что Триггс служил в столичной полиции, тут же стал величать его суперинтендантом.

— Бывший суперинтендант Скотленд-Ярда… Какая честь для Ингершама!

В душе каждого смертного тлеет искорка тщеславия. Сигма Триггс не был исключением и не устоял перед лестью.

Через неделю он запросто посещал ратушу, а также большой и богатый дом мистера Чедберна.

Затем сердце пожилого одиночки покорил аптекарь Пайкрофт, прислав ему составленный по собственному рецепту эликсир от кашля — разве не поговаривают, что мистер Триггс, знаменитый детектив из Скотленд-Ярда, покашливает? Сигма Триггс вовсе не кашлял, но почувствовал себя польщенным и, нанеся визит мистеру Пайкрофту, тут же обзавелся новым другом.

Когда он шествовал по тротуару, три сестры Памкинс выходили на порог галантерейного магазина, любезно приседали перед ним в книксене и награждали учтивыми улыбками.

Фримантл без лишних церемоний затащил к себе в лавку отведать колбасок, а весельчак Ревинус напомнил, как они в детстве ловили щеглят в парке сэра Бруди.

Даже мистер Грегори Кобвел, в котором Триггс усмотрел сходство с препротивнейшим мистером Сквирсом, снискавшим всеобщую ненависть школьным учителем из Грета Бридж, оказался на деле любезным человеком. Он охотно показал запыленный магазин и угостил стаканом тутового вина, пахнущего долгоносиком…

С ним здоровались все, величая кто «капитаном», кто «инспектором».

— Теперь-то будем спать спокойно, ведь в наших краях появился такой человек, — говорили одни, а другие верили их словам.

Увы…

Мы познакомились со знатными людьми Ингершама, однако не следует забывать и о скромных гражданах. Тем более что Сигма Триггс искренне привязался к одному из них, тихому мистеру Эбенезеру Дуву, служащему ратуши.

Вместо ратуши, здания, могущего оказать честь городу с населением в 60 000 душ, Ингершаму вполне хватило бы обычной мэрии с тремя или четырьмя кабинетами и одной залой для торжественных церемоний. А в этом каменном гиганте насчитывалось около тридцати зал, шесть или семь из которых подавляли размерами; в галерее архивов новый человек мог заблудиться, а в нескончаемых подземельях и чердачных помещениях можно было расквартировать целый полк.

Мистер Чедберн обладал широкими взглядами на жизнь и считал тесным дом, если в нем насчитывалось менее семи балконов и трех столовых. Он нанял несметное количество совершенно ненужных служителей, которым платил из собственного кармана, чтобы не закрывать доступ в три четверти здания.

Судебные приставы в течение восьми часов мерили шагами гулкие коридоры, не встречаясь друг с другом; четыре писаря изнывали от безделья, сидя перед почти пустыми книгами записей актов гражданского состояния; полдюжины рассыльных бесцельно слонялись из залы в залу; в торжественной пыли архива угасали от скуки три старца, а в мирной тиши огромных кабинетов грызли карандаши и перья секретари-бездельники.

И среди этих бесполезных сидельцев Сигма Триггс отыскал настоящего друга. В глубине необъятной приемной, где на стенах старели полотна фламандских и немецких живописцев, под огромной потемневшей картиной Гильдебранта, в стеклянном закутке с надписью «Справки» сидел старый писец со скрюченной спиной и выцветшими глазами, прикрытыми дымчатыми стеклами очков. Он что-то неутомимо писал на официальных бланках.

Мистер Эбенезер Дув не был бесполезным человеком, более того, он был человеком незаменимым, ибо неустанно трудился, возрождая былую славу Ингершама. В одной брошюре он на ста двадцати страницах прокомментировал коммунальные счета по приему и содержанию Оливера Кромвеля и его присных, а также их расходы на отправление правосудия.

Он отыскал двенадцать страничек шуточной пьески, счел, что она принадлежит перу Бена Джонсона, собственноручно окончил ее, создав тем самым солидное произведение на двухстах страницах.

Найдя в одной из гостиничных записей, что Саути[4] целых восемь дней прожил на постоялом дворе «У Чэтхэмского герба», он поставил это известное имя под семью крохотными анонимными стихотворениями, написанными зелеными чернилами в старом альбоме для стихов, извлеченном из коммунальных архивов.

Мистер Дув, которому администрация и лично мистер Чедберн выплачивали скромное вознаграждение, прирабатывал составлением ходатайств для просителей королевских и прочих милостей, протестов и рекламаций налогоплательщиков, а также сочинением нежных витиеватых посланий для влюбленных с соблюдением всех правил орфографии.

Одно из таких посланий случайно попало в руки Сигмы Триггса; стиль показался ему претенциозным и даже смешным, но его поразил тонкий почерк и гармоничное сочетание слов и интервалов между ними. Триггс не знал покоя, пока не познакомился с человеком, в котором сразу отметил хороший вкус и большой талант. Дув открыл ему, что хранит образчик почерка самого Уильяма Чикенброкера, бывшего королевского каллиграфа, который переписал часть «Истории Англии» Смоллета. Этого оказалось достаточно для установления теснейших уз дружбы, построенной на взаимном уважении. Вскоре Эбенезер Дув стал своим человеком в доме Триггса, и его принимали с огромным удовольствием, ибо он некогда помог старику Снипграссу оформить крохотную пенсию военного инвалида, ведя упорную и умелую переписку с соответствующим ведомством.

Дув и Триггс, сблизившиеся на почве общей любви к красивому письму, открыли друг в друге и общий вкус к рагу из ягненка с луком, лимонному грогу и пивному пуншу.

Однажды, в час откровений, мистер Дув поведал новому другу большой секрет.

— Я бы никому не доверился. Уважаемый мистер Чедберн смертельно обозлился бы на меня, половина жителей Ингершама сочла бы лжецом, если не сумасшедшим, а вторая половина лишилась бы аппетита.

— Ах так! — воскликнул Триггс. — Неужели все очень серьезно?

— Серьезно? Хм… Следует пояснить. Для меня, который читал и комментировал Шекспира, слова Гамлета: «…много в мире есть того, что вашей философии не снилось…»[5] стали девизом. Вам понятно?

— Ну… конечно, — ответил Сигма Триггс, хотя ровным счетом ничего не понял.

— Вы — известный детектив и, будучи таковым, должны занимать позицию умного и сомневающегося человека.

— Конечно, конечно, — поспешил ответить Сигма, все меньше и меньше соображая, куда клонит почтенный старец.

Бледные руки самодеятельного писателя слегка вздрогнули.

— Доверяюсь вам, мистер Триггс. По ратуше бродит привидение!

Услышав эти слова, бывший секретарь полицейского участка в Ротерхайте поперхнулся, засунув чубук трубки слишком далеко в глотку.

— Быть того не может! — выдавил он, — и на глаза его навернулись слезы.

— Однако все обстоит именно так! — твердо заявил мистер Дув.

— Не может быть! — с еще большей твердостью повторил Триггс.

Но в душе обозвал себя лгуном; он вспомнил о висельнике, который качался в лунном свете в его квартире на Марден-стрит.

II. Мистер Дув рассказывает свои истории

Поскольку Хэмфри Баскет не удостоился откровений подчиненного, то не проходило дня, чтобы последний не сожалел об этом. Ему казалось, что спокойный голос, светлые глаза и сдержанные жесты инспектора помогли бы покончить с призраком, нарушавшим безмятежный сон холостяка.

Невидимый груз давил на сердце, а Триггс никак не мог отыскать сострадательного друга, чтобы откровенным признанием переложить на него часть тяжести.

Он колебался между мистером Чедберном, весельчаком Ревинусом и даже простаками Снипграссами, но обрел истинную братскую душу в лице всеведущего мистера Дува.

Человек с замечательным почерком Уильяма Чикенброкера, обладавший даром творить нетленную красоту письма, не мог не выслушать его с надлежащим вниманием, а потом, быть может, дать ценный совет.

Однажды вечером, попивая особенно удавшийся грог и наслаждаясь ароматом голландского табака, Триггс поведал Дуву историю Банни Смокера, сообщил о страхах миссис Кроппинс, о пентаграмме и, наконец, о зловеще качающемся призраке.

Эбенезер Дув не стал смеяться над другом, винить расшатанные нервы или разыгравшееся воображение. Он долго размышлял, глубоко затягиваясь табачным дымом.

Мог ли иначе поступить человек, который с полной серьезностью утверждал, что по официальному учреждению бродит призрак; он не стал повторяться, говоря о своем призраке, дабы подтвердить рассказ приятеля. Внимательно вглядываясь в голубоватые клубы дыма, он пробормотал:

— Следует поразмыслить… Да, да, поразмыслить.

И только неделю спустя, после интереснейшей беседы о влиянии некоторых готических букв на каллиграфическое оформление церемониальных государственных актов, Дув вдруг сказал:

— Дорогой Триггс, я уверен, вы не страдаете галлюцинациями. К счастью, ими не страдаю и я. Невозможно дать рациональное объяснение некоторым явлениям, которые вызывают безграничное удивление, а иногда самый настоящий страх.

Хочу, в свою очередь, рассказать вам подлинную историю. Истинность ее подтверждается тем, что я сам пережил это приключение, и воспоминание о нем навсегда запечатлелось в сокровенных уголках моей души.

Говорят, любой уважающий себя англичанин раз в жизни готов поверить в привидение, но я знаю многих своих соотечественников, которые с глубочайшим неверием относятся к потустороннему миру. Они заблуждаются, и я во всеуслышание заявляю об этом. Я говорил вам о привидении, бродящем по ратуше, а сегодня поведаю иную историю и постараюсь, чтобы вы услышали не сухой пересказ о делах минувших дней, а ощутили дыхание истины.

Сигма Триггс вздрогнул; ему вполне хватало собственного призрака, и он втайне надеялся, что мистер Дув развеет его страхи.

Эбенезер Дув продолжил:

— Как-то я заблудился в тумане. С тех пор я не видел таких туманов даже в Лондоне в период фога. Он походил на желтоватую вату, пахнущую тиной окрестных болот.

Забыл вам сообщить, что проживал я тогда в Ирландии на берегах Шеннона. Весь день я провел в городке с богатейшим историческим прошлым, тщетно разыскивая манускрипты каллиграфов XVIII века, а с наступлением вечера рассчитывал вернуться в Лимерик.

В моем распоряжении был плохонький велосипед с растянутой цепью. Соблюдая некоторые предосторожности, я бы спокойно проделал обратное путешествие, не поднимись этот проклятый туман. Гнусная велосипедная цепь, по-видимому, заключила договор с дьяволом — она соскочила, как только сгустился туман.

Пришлось толкать его руками, идя по травянистой дорожке, вьющейся по мокрой пустоши, на которой произрастали дубы и карликовые бирючины. Вскоре темно-серый горизонт вновь затянули пепельно-черные тучи, поднялся порывистый ветер и полил дождь. В полумиле от меня высился заросший травой холм, и я направился к нему, чтобы оглядеться, осмотреть окрестности и, может, с божьей помощью найти укрытие.

Нюх меня не подвел; я действительно заметил убежище.

Неподалеку высился двухэтажный деревенский дом с небольшим запущенным садом и железной, кованой решеткой, преграждавшей путь к нему. Сквозь плотную завесу дождя я разглядел отблеск огня в одном из окон первого этажа, и это пламя стало для меня призывным светом маяка.

Толкая упрямый велосипед, я добрался до решетки, и в этот момент сильнейший раскат грома расколол небо.

Тщетно пытался я нащупать кнопку или рукоятку звонка — их не было, но стоило мне толкнуть калитку, как она распахнулась. Шагах в тридцати от меня плясало пламя, бросая красные блики и разгоняя окружающие тени. Я подошел к окну, чтобы рассмотреть комнату и увидел лишь высокий камин, где весело пылал сухой тростник. Остальная часть обширной комнаты была погружена во мрак.

Хотя я насквозь промок и над головой громыхал гром, я не мог не соблюсти правил приличия и постучал в запыленное стекло. Ожидание показалось долгим — потом я услышал шаги, дверь отворилась, и из-за нее на мгновение выглянуло бледное лицо.

— Разрешите войти? — спросил я.

Голова исчезла, но дверь осталась открытой.

Дождь полил с новой силой, и я, волоча за собой велосипед, вбежал в коридор.

Через распахнутую дверь комнаты я видел, как на стенах плясали красные отсветы пламени. Широкие трещины разбегались по отслоившейся штукатурке, испещренной серебристыми следами улиток. Я прислонил велосипед к стене и решительно вошел в комнату. Она была грязна и пуста, но рядом с камином стояло великолепное кресло, обтянутое испанской кожей. Оно манило к себе, и я устроился в нем, поставив ноги на изъеденную ржавчиной решетку и протянув озябшие руки к огню.

Может, я не притворил дверь, но не увидел и не услышал, как появился хозяин дома. Он вдруг вырос рядом с креслом.

Самое странное из существ, которые когда-либо приходилось видеть — тощий старик, в котором едва теплилась жизнь. На нем был ниспадавший до пола сюртук, а его узловатые, прозрачные руки молитвенно лежали на груди.

Самой странной частью его облика была голова — совершенно лысая и с необычно бледным лицом. Я боялся заглянуть ему в глаза, ибо на таком лице они должны были наводить ужас. Но веки оставались сомкнутыми, и я понял, что человек слеп.

Я стал пространно объяснять, как попал сюда, говорил об упрямом велосипеде, тумане, дожде, буре.

Он не двигался, словно не слышал меня, и не трясись его голова от старости, я бы принял его за фантастически уродливую статую. Мне не верилось, что из этой впалой груди мог донестись голос, но вдруг он тихо заговорил, и по тону я угадал в нем хорошо воспитанного человека.

— Отсюда до Дублина далеко, — произнес он.

— Я направляюсь в Лимерик, а не в Дублин — ответил я.

Ответ, казалось, удивил его.

— Прошу простить меня.

Он расцепил пальцы, и длинная рука мелькнула перед моим лицом. Я почувствовал прикосновение к шее, и вдруг он отдернул руку. Странное и тягостное прикосновение! Словно меня коснулось ледяное дыхание ветра, а не живая плоть.

— Вы, несомненно, сели в кресло, — спросил он.

— Конечно… Может, мне встать?

— Нет, нет, но когда наступит ночь, будет разумнее пересесть на одну из скамеек.

Он подошел к шкафчику с неплотно закрытыми дверцами, достал бутылку и поставил на стол.

— Угощайтесь.

Затем направился к двери, открыл ее, и я больше не видел его.

Мне было холодно, содержимое бутылки — одно из лучших испанских вин — манило, и я с удовольствием осушил добрую половину. Затем, сморенный хмельным напитком, теплом огня и усталостью, заснул в уютном кресле.

Среди ночи я внезапно проснулся.

Пламя в камине угасало, но света хватало, чтобы видеть комнату. Она была пуста, но сон мой прервал сильный удар и боль.

Я вспомнил о бутылке и протянул к ней руку, но в то же мгновение она без всяких видимых причин отлетела в сторону и с грохотом разлетелась на куски.

Я вжался в кресло, но меня схватили за шею и вышвырнули на середину комнаты, словно я весил не больше кролика. Я вскочил на ноги одновременно испуганный и разозленный.

Кресло заскрипело, словно кто-то уселся в него, и я услышал вздох облегчения.

Почему на меня нашло упрямство? Я чувствовал себя оскорбленным и направился к креслу, намереваясь вновь занять его. Но в кресле уже кто-то сидел. И невидимка доказал свое присутствие.

Меня схватили, с силой встряхнули и отбросили прямо к двери.

Я не стал ждать продолжения. В безотчетном ужасе, лишившись разума, ринулся в коридор, схватил велосипед и выскочил на улицу. Не помню, как поставил на место цепь, пронесся сквозь ливень и ураган и, либо благодаря колдовству, либо помощи всех ирландских святых, очутился на рассвете в Лимерике, где поведал обо всем своему другу доктору О’Нейлу. Тот, хмуря брови, выслушал рассказ.

— Я знаю этот дом, — промолвил он, наконец. — Он принадлежал семейству Кернс и пустует добрых пять лет.

— А огонь, кресло, вино и бледный человек?! — в нервном запале воскликнул я.

— Могу сообщить вам лишь следующее, — сказал врач. — Слепец, которого вы описали, мне знаком. Это — старый слуга Кернсов, Джозеф Самброэ, но он умер пять лет тому назад. Последний из Кернсов свернул на дурную дорожку. Этот громила двухметрового роста и медвежьей силы отягчил свою совесть мерзкими убийствами. Вчера его повесили.

Я молчал, онемев от ужаса, а доктор продолжал:

— Кажется, я понимаю ваше странное ночное приключение. «Отсюда до Дублина далеко», — сказал старый слуга. Он принял вас за Джеймса Кернса, последнего из его хозяев.

— Это не объяснение! — возмутился я.

— Конечно, нет, но не могу предложить иного. Можете смеяться и считать меня болтливым стариком — тень старого слуги поджидает тень своего хозяина. Вернувшись в дом, свирепый призрак находит вас в любимом кресле и поступает с вами так, как вы того заслуживаете.

Мистер Дув помолчал и закончил:

— Вот, собственно говоря, вся история.

Триггс возмутился.

— Послушайте, мистер Дув, вы, несомненно, докопались до истины и узнали, что призрачный слуга оказался обманщиком, который опоил вас вином с наркотиками, и вам приснился ужасный кошмар.

Старец отрицательно покачал головой.

— Увы, мой друг, в вас сидит детектив! Я ничего не нашел. Все, что сказал доктор О’Нейл, было правдой. Я поступил, как разумный человек, следующий закону логики. Запасшись рекомендацией доктора, в тот же день съездил в Дублин, и мне показали труп преступника, еще не брошенный в ров с негашеной известью. Ужасное создание с мордой гориллы и громадными ручищами. Даже мертвый он внушал страх, и служители морга с отвращением отворачивались от него.

— А дом? — с трудом выдавил Триггс.

— И здесь возникло неодолимое препятствие. В ту ужасную ночь молния дотла спалила его.

— Черт подери! — проворчал Триггс.

Мистер Дув допил грог и вновь набил трубку.

— Могу только повторить слова нашего великого Вилли: «…много в мире есть того…»

Предмет разговора был на некоторое время забыт; к нему вернулся Сигма Триггс, хотя в душе поклялся никогда этого не делать.

— Повешенные любят возвращаться на землю, — сказал он, усаживаясь за стол.

Он хотел произнести эти слова ироническим тоном, но не сумел скрыть страха.

Мистер Дув ответил с привычной серьезностью:

— Я считаю себя книголюбом. О! Не столь серьезным, ибо у меня не хватает средств, но у одного лавочника Патерностер Роу я как-то наткнулся на прелюбопытнейший трактат, напечатанный у Ривза и написанный анонимным автором, который подписался как Адельберт с тремя звездочками. Не окажись на его полях ссылок и цитат, я счел бы книжицу гнусной литературной подделкой. Ссылки заслуживали доверия, а примечания казались правдивыми. Приведя множество мрачных примеров о более или менее злостных призраках мучеников, а особенно висельников, автор писал:

«Можно сказать, что жертвы повешения продолжают вести некое подобие жизни, отдавая все силы делу мести лицам, отправившим их на эшафот.

Они являются во сне судьям и полицейским, изловившим их.

Они могут появляться даже днем, когда их жертвы бодрствуют. Многие сошли с ума или предпочли самоубийство, расставшись с наполненной кошмарами жизнью.

Некоторые умерли таинственной смертью, словно их настигла рука из потустороннего мира».

— Ну и ну! — с трудом вымолвил Сигма Триггс.

— Если хотите, я расскажу вам историю судьи, случившуюся в Ливерпуле в 1846 году.

— Приступайте! — храбро согласился Триггс, хотя сердце у него ушло в пятки.

— Итак, вспомним, что писал сей Адельберт с тремя звездочками.

Хармон Крейшенк заслуженно считал себя справедливым и строгим судьей. Верша правосудие, он не знал жалости.

Однажды ему пришлось судить юного Уильяма Бербанка — тот в пьяной драке прикончил приятеля.

Хармон Крейшенк возложил на голову черную шапочку, произнес роковое слово «Виновен» и бесстрастным голосом зачитал приговор:

— Повесить за шею и держать до тех пор, пока не умрет, — и еле шевеля сухими губами, добавил: — Пусть Бог сжалится над вашей заблудшей душой!

Юный Бербанк вперил в него горящий взор: «А над вашей душой Бог никогда не сжалится, клянусь в этом».

Убийца без страха взошел на эшафот, и судья забыл о нем. Но ненадолго. Однажды утром Хармон Крейшенк собирался выйти из дома. Одевался он всегда безупречно и, бросив последний взгляд в зеркало, вдруг увидел качающуюся в глубине зеркала веревку.

Он обернулся, думая, что увидел отражение, но не тут-то было — веревка болталась лишь в зеркале.

На следующий день, в тот же час, он снова увидел веревку, на этот раз с петлей на конце.

Хармон Крейшенк решил, что страдает галлюцинациями, и обратился к известному психиатру, который порекомендовал ему отдых, свежий воздух и физические упражнения.

Две недели все зеркала в доме исправно отражали то, что положено отражать, а затем призрачная веревка появилась вновь. Теперь ее петля лежала на плечах отражения судьи Крейшенка.

Несколько недель спокойствие ничем не нарушалась, затем наступила скорая и ужасная развязка.

Когда Крейшенк посмотрел в зеркало, привычное окружение растворилось в глубине Зазеркалья в густом белом тумане. Затем он увидел узкий тюремный двор с виселицей. Палач завязал осужденному руки за спиной и положил ладонь на рычаг, приводящий движение роковой люк.

Вскрикнув, Крейшенк хотел убежать — в призрачной фигуре палача он узнал Уильяма Бербанка, а в человеке, осужденном на позорную смерть, самого себя. Он не успел сделать ни одного движения. Люк открылся, и двойник провалился в пустоту.

Хармона Крейшенка нашли бездыханным у зеркала, в котором отражался привычный мир. Он был удавлен, и на шее виднелся след пеньковой веревки.

Эбенезер Дув рассказал свои истории прекрасным летним вечером, когда засверкали первые звезды, взошла луна и застрекотали сверчки. И хотя не было ни тумана, ни дождя, ни ветра, Триггс чувствовал себя неуютно.

Мысли о привидениях не покинули его и утром, несмотря на яркое солнце и голубое небо.

День оказался жарким; солнце медленно поднялось в зенит, обжигая небосвод горячим дыханием.

Триггсу не сиделось на месте, и он, тяжело дыша, ходил взад и вперед по громадной гостиной, занимавшей большую часть бельэтажа. Через окна, выходящие в сад, он видел покосившиеся изгороди и ярко-зеленые луга Пелли. Там носились, яростно вскидывая морды, лошади Саррея — они словно не замечали жаркого дыхания лета и вполне могли сойти за сказочных единорогов, окажись у них во лбу витой рог.

По сверкающей воде канала, навстречу солнцу, скользили лодки под парусами.

В саду кудахтали, купаясь в пыли, куры. Триггс повернулся спиной к залитой солнцем пустоши и стал рассматривать площадь, разделенную надвое полосой дымящегося асфальта. Ужасающая жара приковала толстяка Ревинуса к синему порогу его дома. Ратуша золотилась, словно вкуснейший паштет, вынутый из горячей печи, а фасады домов окрасились в винный цвет.

Вдруг Сигма зажмурился от болезненного удара по глазам — его ослепил солнечный лучик, вырвавшийся из глубин «галереи Кобвела».

— Ох уж эта провинция! — пробурчал он, — каждый развлекается, как может… Этот идиот Кобвел только и знает, что пускать зайчики в глаза порядочным людям!

Сигма не подозревал о существовании теории подсознания. А потому его подсознание осталось немым.

Ну что могло быть ужасного в этой детской игре, в этом солнечном зайчике, на мгновение ослепившем его?

III. Блики солнечного и лунного света

Когда мистер Грегори Кобвел утверждал, что его галерея устроена на манер больших магазинов Лондона и Парижа, с ним не спорили. Жители Ингершама, врожденные домоседы, не любили Лондон, а Париж и вовсе не знали. Их вполне устраивал и сам магазин, и его организация — при достаточном терпении всегда можно было отыскать нужную вещь, будь то роговая расческа, фарфоровая мыльница, аршин плюша, косилка или трогательные открытки с образом Святого Валентина.

Мистер Кобвел и руководил своим торговым заведением, набитым товаром, словно брюхо сытого питона, и обслуживал покупателей, ибо к персоналу магазина нельзя было отнести ни миссис Чиснатт, которая три раза в неделю тратила пару часов на видимость уборки, ни прекрасную Сьюзен Саммерли.

Мистер Кобвел, маленький и сухой, как сверчок, страдал воспалением век, астмой, но не прекращал своей муравьиной деятельности, вороша и перенося с места на место пыльное барахло.

Сын архитектора, сделавшего состояние на строительстве лачуг на пустырях Хаундсдича и Миллуола, Грегори Кобвел мечтал добавить к богатству славу. Он учился в рисовальной школе Кенсингтона и прославился изданием брошюры, оскорбляющей память великого Рена, а также изданием малопонятных комментариев к Витрувию.

Везение отвернулось от фанфарона, но остатки отцовского состояния помогли укрыться в спокойной гавани Ингершама.

Он замкнулся в гордом одиночестве и остался холостяком, несмотря на недвусмысленные авансы некоторых дам города. Он был вежлив и услужлив, но держал клиентуру на определенном расстоянии, других же просто не замечал, в душе ненавидя всех и завидуя всем и каждому.

В зачерствевшем сердце таилась нежность к единственному, хотя и очень странному существу — к мисс Сьюзен Саммерли.

Так окрестил ее Кобвел, ибо стройное безымянное существо с лицом мадонны не было личностью, и, кроме него, никто и никогда не обратился бы к ней по имени.

Он отыскал ее в один прекрасный день у старьевщика Чипсайда, где по дешевке скупал всякое барахло. На ней была изъеденная молью зеленая туника и красные матерчатые сандалии; он приобрел мисс Сьюзен с туникой и сандалиями всего за восемнадцать шиллингов.

Сьюзен Саммерли, манекен, изготовленный из дерева и воска, несколько раз выставлялся в ярмарочном балагане со зловещей табличкой на шее: «Гнусная убийца Перси, зарубившая топором мужа и двоих детей».

Если верить слухам, в бедняжке не наблюдалось ни малейшего сходства с кровавой убийцей, это был обычный манекен из разорившегося модного магазина Мэйфейра. Мистер Кобвел установил деревянную фигуру в своей галерее и сделал немой наперсницей своих тайн. В долгие часы безделья он беседовал с ней:

— Итак, вы утверждали, мисс Сьюзен, что Рен… Как? Ах! Ах! Я вижу, куда вы клоните! Нет, нет и нет! Не продолжайте, вы идете по ложному пути. Национальная слава? Вы говорите о Вестминстере и прочих ужасах из камня, которые позорят страну. Не хочу вас слушать, мисс Саммерли. Видите, я затыкаю уши. Такое умное и утонченное существо, как вы, не должно становиться жертвой подобных заблуждений! Поверьте, я глубоко сожалею об этом! Согласитесь, улыбнись мне судьба…

В конце концов, мисс Сьюзен Саммерли соглашалась со всем, что говорил Грегори Кобвел, и между ними царило самое сердечное согласие.

Крохотный великий человек иногда печально вздыхал, вспоминая, что торгует сахарными щипцами и мисками, но быстро утешался, думая о «Великой галерее Искусств Кобвела», которая размещалась в просторном зале позади магазина.

Туда вела лестница из шести ступенек, покрытая ковром. Зеленые занавеси и грязно-желтые витражи придавали ей сходство с моргом. Стоило переступить порог галереи, как это впечатление усиливалось, ибо зал пропах клопами, древесным жучком, пережаренным луком, нафталином и мочой.

Но вы забывали о вони, бросив взгляд на ослепительную безвкусицу печального музея, удручающей безысходности которого не замечал лишь мистер Грегори Кобвел.

Он приобретал экспонаты по бросовой цене и считал подлинниками развешанные по стенам убогие репродукции французских живописцев — всех этих Берне, Арпиньи, Энгров, Фантен-Латуров (персонажам последнего вернули приличие, облачив в плотные одежды). В вечном полумраке прозябали поддельные гобелены, фальшивый севрский фарфор, изготовленный в Бельгии мустьерский фаянс и словно покрытая изморозью стеклянная посуда.

Он с бесконечной нежностью взирал на варварские скульптурные группы, которые считал вышедшими из-под резца Пигаля и Пюже, и даже Торвальдсена и Родена.

В каждом уголке, словно бесценные сокровища, прятались абсурдные, гротескные изделия, раскрашенные во все цвета радуги — непристойные фетиши заморских островов, гримасничающие святые Испании в изъеденных молью одеяниях, фигуры, напоминающие о Брюгге, Флоренции или Каппадокии — безумное скопище скучнейших предметов, по которым, не останавливаясь, скользил равнодушный глаз.

Дрожащей рукой Кобвел ласкал, словно бесценные раритеты, грубые поделки, найденные по случаю и обреченные на уценку с момента их появления на свет. И когда стоял, созерцая унылую белизну дриад из искусственного мрамора, стыдливо прячущихся во мраке ниш, в его душе просыпалась непонятная языческая набожность.

Он отказывался продавать выполненный из крашеного гипса макет Дархэмского собора. А на видное место, рядом с застывшей маской неизвестного диумвира, водрузил миниатюрный дромон[6] из разноцветного дерева.

— Мисс Саммерли, — торжественно восклицал он, будучи в особо меланхолическом настроении, — Лондон не признал меня, а я отказываюсь признавать Лондон. О, я вижу, куда вы клоните, мой распрекрасный друг! Вы считаете, что после моей смерти эти бесценные сокровища заполнят какую-нибудь залу Британского Музея, а на двери ее, обитой железом, начертают «Коллекция Грегори Кобвела». Ну, нет! Этому не бывать! Неблагодарный город никогда не удостоится чести лицезреть эту красоту!

Он ни разу не открыл своей посмертной воли, а мисс Сьюзен ни разу не проявила любопытства.

Грегори Кобвел в одиночестве съел завтрак — салат из портулака и жареного лука, изготовленный в закутке, который гордо именовался «офисом», выпил каплю любимого бодрящего напитка — смеси джина с анисовкой, и в почтительном благоговении постоял перед потемневшим полотном кисти непризнанного гения. Затем покинул «галерею Искусств» и уселся перед широкой витриной магазина.

Витрина выходила на лежавшую в тени часть главной площади, совершенно безлюдной в этот час, ибо вдова Пилкартер, дремавшая в плетеном кресле на пороге своего дома, за человека не считалась.

На фоне кабачка вырисовывался приземистый силуэт телеги, груженной блоками белого камня. Возчики ожидали прохлады, чтобы вновь отправиться в путь.

— Камень из Фоуи, — заявил мистер Кобвел. — Он ничего не стоит, ибо мягок и ломок.

Он призвал в свидетели невозмутимую мисс Саммерли, чья сверкающая нагота была прикрыта голубой мантией, придававшей ей некоторое высокомерие.

Мистер Кобвел ухмыльнулся.

— Прекрасная и высокочтимая дама, мне кажется, вы снова ошибаетесь. Я призываю на помощь оптику.

Он взял с полки большой бинокль и навел на телегу.

— Камень из Верхнего Кингстона, моя прелесть… Эх! Есть ли в этой многострадальной юдоли гений, могущий использовать такой материал по назначению? В нашей ратуше из него возведены две самые лучшие башни.

Мрачно-презрительная ратуша относилась к тем редким архитектурным творениям, которые признавал нетерпимый мистер Кобвел.

Он часто рассматривал в подзорную трубу ее циклопическую кладку, вздыхал и говорил, что только сие здание примиряло его с навязанным ему судьбой прозябанием.

Забыв о телеге, он принялся разглядывать величественный фасад ратуши.

— Прекрасная работа, — бормотал он, — мне следовало жить в ту эпоху величия.

Вдруг он слегка подпрыгнул на месте.

— О! Вы только подумайте, мисс Сьюзен, отныне никто не посмеет утверждать, что муниципальные служащие ведут праздную жизнь. Я вижу движение позади вон того крохотного окошечка, на котором никогда не останавливаю свой взор, ибо оно лишь портит красоту камня.

Он тщательно отрегулировал резкость бинокля.

— Что я говорил, мисс Саммерли! Ну-ка, где моя солнечная дразнилка?

Солнечную дразнилку он изобрел сам, чему по-детски радовался. Этот небольшой оптический прибор состоял из линз и параболического зеркала и позволял посылать на далекие расстояния солнечные зайчики, слепившие нечаянных прохожих.

— Глядите, мисс Сьюзен. Одной рукой я направляю бинокль на окошко, а другой рукой посылаю туда же солнечный лучик из дразнилки. Вам ясно?

Мисс Саммерли промолчала, и Кобвел счел нужным дать дополнительные объяснения.

— Усиленный свет позволит заглянуть в комнату, как если бы я смотрел, прижавшись носом к стеклу, а затем я награжу слишком усердного чиновника солнечной оплеухой. Раз, два, три…

— Ох!

Он испустил крик ужаса.

Солнечная дразнилка дрогнула в его руках, и неуправляемый солнечный луч хлестнул по глазам Сигмы Триггса.

У Грегори Кобвела пропала всяческая охота продолжать любимую забаву. Он выронил дорогой бинокль и, забыв его поднять, удалился в глубь магазина, рухнул на ступеньки лестницы, ведущей в «галерею Искусств», охватил руками голову и задумался.

Некоторое время спустя, он перенес мисс Саммерли в галерею, установил перед одной из ниш, а сам уселся на плюшевый диванчик, позади которого торчала засохшая пальма.

Прошло несколько часов, пока он снова не принялся рассуждать вслух.

Солнце медленно клонилось к западу, и его лучи золотили крыши домов на главной площади. Наступал мирный час сумерек. Маленький мост, соединявший травянистые берега Грини, превратился в толстую темную черту, на которой китайской тенью вырисовывался рыбак с удочкой.

— Мисс Сьюзен, — пробормотал Кобвел, — вы ведь тоже видели!

Он поднял голову, и его испуганные глаза забегали между Сьюзен и прочими недвижными фигурами, которые не заслужили права быть доверенными лицами.

— Я не вынесу тяжести тайны! — простонал Кобвел. — А вы как считаете, мисс Сьюзен?

Мысли дамы в голубой мантии были сообщены ему неким неведомым путем, и он продолжил:

— Из Лондона прибыл детектив. Говорят, весьма умелый. Такие вещи касаются не только меня. Что?

Фигура мисс Сьюзен таяла в зеленоватом сумраке галереи.

— А вдруг он приехал именно из-за этого… Ах, мисс Саммерли, кажется, вы абсолютно правы!.. Да, я пойду к нему… Это — мой долг! Вы действительно считаете, что это — мой долг? Я вам верю. Мы полностью согласны друг с другом.

Мирные вечерние шорохи почти не проникали в «Большую галерею Кобвела», где вступала в свои права ночь. Вдали слышались детские голоса, привнося в угасающий день малую толику радости. Они напомнили Грегори Кобвелу давно ушедшие годы, беззаботные часы безграничного счастья в саду Вуд Род.

— Я не смогу уснуть и обрести душевный покой, — вдруг захныкал он. — Вы слышите, мисс Сьюзен? Я должен немедленно отправиться к мистеру Триггсу!

Но не шевельнулся, словно мощные присоски приклеили его к плюшевому диванчику.

— Никто не должен видеть меня. Пусть стемнеет, совсем стемнеет.

Это решение, отсрочка решительных действий, успокоило его. Он встал, механически проделал все, что выполнял по вечерам — закрыл двери, ставни, затем вернулся в галерею, освещенную лампой, и вновь уселся перед мисс Саммерли.

— Когда стемнеет… станет совсем темно, я обязательно пойду, даю вам слово!..

Было темно, а лампа, в которую он забыл подлить масла, быстро гасла; это его мало беспокоило, ибо над деревьями сада взошла луна. Мисс Сьюзен Саммерли словно закуталась в ее серебристое сияние, и этот тончайший феерический наряд радовал глаз мистера Кобвела.

— Нет, нет, — бормотал он, — не думайте, что я изменил своему решению. Подожду еще немного, совсем чуть-чуть, уверяю вас. Жаль, что придется будить мистера Триггса, но, право, детективам Скотленд-Ярда не привыкать к подобным неприятностям… Мисс Сьюзен…

Он не окончил тирады, обращенной к молчаливой подруге, и с ужасом уставился на нее.

Свет и тени подчеркивали нежные округлости фигуры, но они вдруг сделались живыми. Зеленая занавеска, пропускавшая лунный свет, вздулась парусом, словно окно распахнулось от дуновения ветерка. Но Кобвел знал, что окно закрыто.

— Мисс Сьюзен…

Ошибки быть не могло — колыхалась не только занавеска, в движение пришла дама в голубой мантии. Только что она стояла лицом к нему, а теперь повернулась в три четверти, затем его взору предстал ее суровый профиль.

В голову пришла глупая мысль — ведь за время своей карьеры мисс Сьюзен выступала и в роли «Миссис Перси, гнусной убийцы».

Почему вдруг вернулось бессмысленное прошлое?

Дважды, пытаясь спасти ускользающий разум, мистер Кобвел простонал:

— А ошибка не в счет!

Потом вскрикнул, и это был единственный пронзительный вопль, в котором сквозили ужас и невероятная надежда на чью-то помощь извне.

Как ни странно, крик был услышан сержантом Лэммлом, единственным констеблем, блюстителем мира и порядка в Ингершаме. Он стоял на тротуаре перед «Большой галереей Кобвела» и глядел в сторону Грини, где надеялся сегодняшней ночью изловить браконьера.

Крик не повторился и Лэммл, пожав мощными плечами, сказал:

— Опять кошки!

Мистер Кобвел кричал, потому что увидел топор. Это был его последний призыв в этом мире.

Миссис Чиснатт вошла, как обычно, через садовую калитку. Заварила чай в офисе и позвонила в большой медный колокольчик, который звал хозяина к завтраку. Ответа не последовало. Она поднялась на второй этаж и, войдя в пустую спальню, увидела несмятую постель.

На мистера Грегори Кобвела она наткнулась в «галерее Искусств» и тут же завопила, ибо, как позже поведала всему городку, «вид он имел ужасный, а глаза его почти вылезли из орбит».

Через десять минут мэр Чедберн, аптекарь Пайкрофт и сержант Лэммл стояли перед трупом.

Десять минут спустя к ним присоединился старый доктор Купер, а затем и мистер Сигма Триггс.

В особо серьезных случаях мэр имеет право назначать одного или несколько помощников констебля, и мистер Чедберн назначил таковым бывшего полицейского секретаря.

— Я склоняюсь к мнению, что смерть наступила естественным образом, — заявил Купер, — но окончательный диагноз сообщу только после вскрытия.

— Естественная смерть… Ну конечно! — пробормотал мистер Триггс, радуясь, что освобождается от будущей ответственности.

— Вид у него странный, — задумчиво сказал сержант Лэммл, грызя карандаш.

— У него было слабое сердце, — вставил аптекарь Пайкрофт, — я иногда продавал ему сердечные капли.

— Интересно, куда он так смотрит, — пробормотал сержант Лэммл. — Вернее, куда он смотрел перед смертью.

— Вон на ту картонную ведьму, — проворчала миссис Чиснатт, не упустив возможности вставить словцо. — Он только и смотрел на эту бесстыжую девку. И когда-нибудь небо должно было его покарать.

— А я ведь слышал его крик, — как бы в раздумье сказал Лэммл, — и не сомневаюсь, что кричал он.

— Что такое? — осведомился мистер Чедберн.

Карандаш сержанта проследовал изо рта в волосы.

— Трудно сказать. Сначала мне показалось, что выкрикнули имя. Пронзительный голос призывал «Гала… Гала… Галантин»; странно как-то, студень-то здесь ни при чем. Потом раздался вопль, и все стихло. Я подумал, какая-то старуха зовет свою кошку, а та ей мяукнула в ответ.

— Он смотрел на манекен, — тихо проговорил доктор Купер. — Мне не часто случалось видеть выражение такого ужаса на лице мертвеца.

— Без дьявола не обошлось, — снова вмешалась в разговор миссис Чиснатт. — И в этом нет ничего удивительного.

— Разве можно умереть от страха? — осведомился мистер Чедберн.

— Конечно, если у человека слабое сердце, — ответил мистер Пайкрофт.

— Окно открыто, — заметил Сигма Триггс.

— Такого никогда не случалось! — всполошилась миссис Чиснатт.

— Ему не хватало воздуха, и он решил подышать, — сказал аптекарь. — Не так ли, доктор?

— М-да… безусловно, — согласился врач.

Сержант Лэммл обошел магазин и вернулся с разбитым биноклем.

— Он валялся у витрины, — сообщил он.

— Это — дорогая вещь, — вставил Триггс. — Удивительно, что он его бросил.

— Там же валялось и это, — продолжал сержант, протянув солнечную дразнилку.

Мистер Триггс осмотрел крохотный аппарат и в раздумье покачал головой.

— Не надо иметь семь пядей во лбу, чтобы догадаться, каким целям служит эта вещица, — назидательно произнес он. — Грегори Кобвел забавлялся, посылая солнечные зайчики в глаза прохожим. Черт подери… Бедняга добрался даже до меня вчера во второй половине дня.

— Несчастное взрослое дитя! — громко молвил мистер Чедберн.

— И все же у него не все были дома, — с горечью сказала миссис Чиснатт. — Только подумайте, выбрать себе грошовую куклу вместо настоящего божьего создания, праведной жизни и незапятнанной репутации.

— Вскрытие покажет, — решительно подвел итог дискуссии доктор Купер.

В заключении говорилось о естественной смерти, наступившей от эмболии, и ни слова о смертельном страхе.

Двенадцать честных и лояльных граждан, члены жюри, собрались в красивейшей зале ратуши и вынесли вердикт, а потом угощались за счет муниципалитета портвейном и печеньем.

Дело Грегори Кобвела было закрыто.

В тот же вечер Сигма Триггс и Эбенезер Дув с удобством расположились в уютных креслах перед громадными бокалами с холодным пуншем и раскурили трубки.

— Теперь мой черед рассказывать истории, — начал Сигма Триггс. И в мельчайших деталях пересказал трагические события, благодаря которым несколько часов исполнял обязанности почетного констебля.

— Подумайте только, этот толстый разиня Лэммл слышал его крик «Галантин!» Смешно. Почему студень, а не окорок или сосиска?

Мистер Дув извлек изо рта трубку и начертал ею в воздухе некие каббалистические знаки.

— Кобвел учился на архитектора, мечтал об известности и обладал обширными познаниями в мифологии.

— И какова же роль этой мифологии — боже, до чего трудное слово — во всей случившейся истории? — осведомился Сигма Триггс.

— Он крикнул не Галантин, а Галатея, — заявил мистер Дув.

— Галатея? Не знаю такой…

— Так звали статую, в которую боги вдохнули жизнь.

— Статуя, которая ожила… — медленно пробормотал мистер Триггс. Он больше не смеялся.

— Итак, мой дорогой Триггс, историю придется рассказывать мне, — спокойно сказал старый каллиграф. Отпил добрый глоток пунша и щелчком сбил пепел с трубки. — Во времена античных богов жил на острове Кипр молодой талантливый скульптор по имени Пигмалион…

IV. Чаепитие у сестер Памкинс

Над галантерейным магазином сестер Памкинс имелась вывеска «У королевы Анны» — деревянное панно, на котором красовался лик дамы со старинной прической на английский манер. Никакого сходства с книжными изображениями Анны Стюарт и Анны Клевской дама не имела. Даже искушенный знаток геральдики с трудом объяснил бы присутствие молота в углу картины, а тем, кто проявлял излишнее любопытство, сестры Памкинс отвечали, что вывеска уже находилась на своем месте, когда они купили магазин у предыдущего владельца.

Три сестры Памкинс, жеманные дамы с желтым цветом лица, всегда одетые в строгие платья из сюра, расшитого стеклярусом, пользовались солидной репутацией и считались богатыми. Их дела процветали.

В тот вторник величественная Патриция, старшая из сестер, подбирала разноцветные шелка для вышивок миссис Пилкартер, которую пригласили на традиционное чаепитие.

— Уокер! — позвала она. — Уокер… Где же носит эту тупицу?

Служанка, бледная девушка с голубыми глазами, звалась Молли Снагг, но мисс Памкинс, беря ее в услужение, нарекла Уокер и потребовала, чтобы к ней обращались по фамилии, как к высокородной даме. Снагг явилась без спешки, вытирая руки передником.

— Уокер, — строго произнесла мисс Патриция, — после вручения вам кружевного чепца я запретила носить в доме эту мятую шляпку.

— Вручения! А стоимость-то его из жалованья вычли. Могла бы обойтись и без чепца, — возразила Молли.

— Молчать! — гневно воскликнула хозяйка. — Не потерплю никаких возражений. Вы помните, что сегодня вторник?

— А как же, у меня на кухне тоже висит календарь, — огрызнулась Молли.

— Ну, раз вы уж такая ученая, то должны знать — сегодня на наше чаепитие явятся наши приятельницы.

— Что им подать? — угрюмо спросила Молли.

— Савойское печенье, по три штучки на человека, фунт фламандского мармелада с пряностями, нарезанного тонюсенькими ломтиками, баночку абрикосового джема и вазочку апельсинового мармелада с леденцовым сахаром. Поставьте на стол графинчик с вишневым бренди и бутылочку мятного эликсира. Затем наши гости, а также уважаемый мистер Дув отужинают.

— Осталось холодное седло барашка, горчичный салат из селедки и молок, шотландский сыр и мягкий хлеб, — перечислила Молли.

Мисс Патриция на мгновение задумалась.

— Вот что, Уокер! Сходите, пожалуй, к Фримантлу и купите голубиного паштета.

— Не жирно будет? — спросила служанка.

— В самый раз, моя дорогая! И оставьте этот наглый тон, который не приличествует людям вашего сословия. Накрывая на стол, поставьте лишний прибор. Мы пригласили к ужину почтенного мистера Сиднея Теренса Триггса.

— Боже! — воскликнула служанка. — Детектив из Лондона!

— И не забудьте, Уокер, поставить красное велюровое кресло слева от камина для леди Флоренс Хоннибингл.

— Где уж забыть, — сказала Молли.

Эта святая традиция дома Памкинс в дни приемов никогда не нарушалась. Уютное кресло, обтянутое утрехтским велюром, всегда ставилось у каминной решетки независимо от того, разжигался или не разжигался огонь в очаге из кованой меди, но оно всегда оставалось пустым. Молли Снагг ни разу не довелось лицезреть леди Хоннибингл, но люди, приходившие на чаепитие сестер Памкинс, не переставали говорить о ней.

Служанка, которая прибыла из Кингстона три года тому назад, не могла не осведомиться о столь высокопоставленной персоне.

Аптекарь Пайкрофт с загадочной улыбкой ответил, что сия знатная дама иногда пользуется его услугами, но не мог или не хотел сказать, где она живет.

Мясник Фримантл, человек грубый и неприветливый, пробормотал:

— А, старуха Хоннибингл! Оставьте меня в покое, это не мое дело. Спросите у своих хозяек. Им известно больше, чем мне.

А весельчак Ревинус рассмеялся прямо в лицо.

— Я ей не продал и крошки сухарика, моя милая. Но если вас разбирает любопытство, могу сообщить, что во времена моей молодости в веселом квартале Уоппинг проживала некая Хоннибингл. Правда, она была не леди, а торговала вразнос устрицами и маринованной семгой. Быть может, речь идет о ней или об одной из ее семерых сестер.

Художник Сламбот предложил ей купить портрет леди, исполненный его собственной рукой.

Молли собиралась обратиться к служащим мэрии, но мисс Патриция проведала про ее любопытство. Последовал бурный разговор с угрозами увольнения, и служанка поклялась не говорить ни слова о незримой леди, кроме как по случаю приемов.

Однако кое-какие мысли у нее возникли. В глубине необъятного парка сэра Бруди, на окраине лиственничной рощи, стояла престранная постройка — двухэтажный павильон с окнами, зашторенными бархатом гранатового цвета.

Однажды, гуляя с рассыльным из соседней округи, Молли оказалась в окрестностях этого домика.

Вдруг перед ними возник лесничий, бесцеремонно изгнавший их из запретных владений; с этого момента Молли уверилась, что лесной домик служил приютом для леди Хоннибингл.

— Ступайте, — приказала мисс Памкинс, — и предупредите моих сестер, что пора приступать к туалету.

Дебора и Руфь Памкинс в это время пересчитывали катушки с нитками, укладывали булавки, мотали шерсть и шнуровку.

Молли не любила Дебору, женщину зловредную и мстительную, но ее влекло к мисс Руфь, младшей из сестер Памкинс, которая выглядела бы красивой, не одевайся она по устаревшей моде.

И пока средняя сестра, блея овечкой, поднималась по лестнице в свою комнату, Молли успела шепнуть на ухо Руфи:

— Вы знаете, мисс Руфь, сегодня у нас ужинает детектив из Лондона!

— А он придет? — с сомнением спросила Руфь и скорчила гримаску. — Говорят, полицейские не очень общительные люди.

— Я его видела, — возразила Молли Снагг. — Он мне кажется ласковым и добрым. С сержантом Лэммлом его и сравнивать нельзя; тот только и думает, как бы заковать вас в наручники.

— Быть может, он расскажет, что приключилось с бедным мистером Кобвелом, — сказала Руфь Памкинс.

— Приключилось?

— Конечно! Только он это знает. Эти лондонские полицейские знают все тайны.

— Может, спросить у него… — начала было Молли.

— Что именно, моя милая?

— А ничего, мисс Руфь! — спохватилась служанка, и щеки ее чуть порозовели.

Она подумала о леди Хоннибингл, но не осмелилась открыться даже Руфи.

За несколько минут до того, как часы в гостиной пробили четыре раза, в нее величественно вплыла мисс Патриция.

В просторной комнате с высокими потолками, оклеенной канареечно-желтыми обоями, стояли стулья, обтянутые штофом, навощенный стол красного дерева и красное велюровое кресло. Над камином из узорчатого мрамора высилось громадное зеркало зеленоватого стекла, а рядом торчали две лампы с круглыми колпаками, которые зажигали с наступлением ночи.

На стенах висели дагерротипы и два больших писаных маслом портрета импозантных джентльменов в париках и жабо, которых сестры Памкинс считали своими предками, хотя приобрели их у старьевщика Джеймс-Маркета.

Каминные часы с маятником, изображавшие бородатого старца с грозным серпом в руке, не ходили, а звучный счет секундам вели часы с кукушкой из Шварцвальда. Когда шумный механизм издал металлический скрип, предваряющий появление деревянной птицы, которая должна была прокуковать четыре раза, мисс Патриция уткнулась носом в окно и рявкнула:

— Миссис Пилкартер закрывает лавочку и готовится перейти площадь! Дебора, Руфь, спускайтесь!

Через несколько минут после крика кукушки все общество было в полном составе — сестры Памкинс, миссис Пилкартер, проживающая на отдаленной улочке уморительная старая дева мисс Эллен Хесслоп, величественная вдова дорожного инспектора миссис Бабси и вертлявая низкорослая дама по имени Бетси Сойер, которая немного красилась.

— Дорогие дамы, — жеманно начала мисс Патриция и с улыбкой обвела взором лица присутствующих, — будем ли мы ждать прихода леди Хоннибингл? Она не отличается пунктуальностью.

Дамы единодушно согласились подождать полчаса, пока не пробьет полпятого.

Могли ли дела пришельцев, явившихся из мест, чуждых безмятежному Ингершаму, взорвать столь полный и всеобъемлющий мир, столь невероятное оцепенение времени? Какой пророк бедствий осмелился бы предсказать Великий Страх, который вскоре обрушился на городок и трагической прелюдией которого стала смерть мистера Кобвела? Но, как всегда, не будем забегать вперед.

Кукушка возвестила половину пятого, и Молли Снагг внесла горячий чай.

Сестры Памкинс ели мало; миссис Пилкартер потребовала стаканчик вишневого бренди уже перед второй чашкой чая; мисс Эллен с виноватым видом грызла одно печенье за другим; мисс Сойер пробовала все с плотоядным выражением на кошачьем лице, утверждая, что ест не больше пташки, но, в конце концов, побила все рекорды, хотя и сидела рядом с грузной вдовой Бабси, почти не скрывавшей своего чревоугодия.

Разговор не клеился… Все ждали ужина и уважаемого мистера Дува, чтобы дать волю языкам.

Со стола убрали, и присутствующие в ожидании вечери сразились в ландскнехт. Мисс Сойер мошенничала без зазрения совести и прибрала к рукам все сухие орешки, служившие разменной монетой.

С кухни доносились шумы, и струился аромат жареной на сале картошки, любимого лакомства мистера Дува.

Излишним будет утверждать, что дамы держали языки на привязи, но разговор больше вертелся вокруг новостей истекшей недели — их в мгновение ока обсудили, рассмотрели, дав надлежащие оценки согласно тому, как понимали справедливость эти дамы.

О покойном мистере Кобвеле почти не упоминали — только пожалели беднягу, воздали хвалу добродетелям, со скорбью перечислили его мелкие прегрешения, безоговорочно осудили злобствующую миссис Чиснатт, которая, забыв о приличиях, чернила память усопшего, и под конец с таинственным и знающим видом заявили, что-де мистер Триггс из Скотленд-Ярда еще скажет свое последнее слово. А это означало одно, присутствующие дамы были уверены — последнее слово по поводу столь неожиданной смерти пока не сказано. Но предпочли хранить окончательные суждения при себе и ждали ужина, где будут мистер Дув и… мистер Триггс.

Когда семь раз прозвучало звонкое ку-ку, Молли Снагг, под пустым предлогом торчавшая на пороге дома, ворвалась в гостиную с криком:

— Идут, оба!

Что вызвало новую раздраженную тираду мисс Патриции по поводу воспитания прислуги.

Мистер Дув представил своего приятеля, и все дамы немедленно прониклись добрыми чувствами к тому, кого за глаза величали «его знаменитый друг детектив».

Подали ужин. Еда была превосходной — Молли Снагг превзошла себя, а голубиный паштет оказался выше всяких похвал.

Во время десерта, когда подали ликеры (для мужчин приготовили ром и виски), мисс Патриция настояла на том, чтобы мужчины закурили, и поставила перед ними коробку из лакированного кедра с превосходными сигарами.

— А теперь, — сказала миссис Бабси, чье лицо побагровело от возлияний, — теперь слово детективу из Лондона.

Она произнесла эти слова столь бесцеремонно, что мисс Патриция поморщилась. Она сказала, что пригласила знаменитого мистера Триггса на столь незабываемый вечер из симпатии и восхищения перед ним, а вовсе не для выуживания из него полицейских тайн!

Присутствующие натянуто улыбнулись: а вдруг мистер Триггс поймает хозяйку на слове и раскроет рот лишь за тем, чтобы хлебнуть лишнюю порцию виски.

К счастью, положение спас уважаемый мистер Дув, — разве не был он ходячей газетой на этой памятной встрече? Он обещал сказать несколько слов по поводу печальной кончины дорогого мистера Кобвела, подробности которой узнал из уст самого мистера Чедберна, ведь мистер Триггс обязан хранить профессиональную тайну. А если допустит ошибку, его друг, детектив, поправит… Хотя значительно увлекательней было бы услышать трагический рассказ из уст самого славного свидетеля драмы…

Сигме Триггсу пришлось расплатиться за трапезу. В конце концов, скрывать было нечего; все, что он мог рассказать, за исключением некоторых второстепенных деталей, уже давно стало темой пересудов местных жителей…

Его сухой сдержанный рассказ не мог захватить аудиторию, но дамы шептали друг другу, что он изложил факты с ясностью и точностью, достойной бывшего служащего столичной полиции.

Триггс говорил и ощущал неясные угрызения совести. Ему было стыдно тревожить покой мертвеца ради забавы охочих до сплетен дам. Бедняга, умерший от таинственного ужаса среди убогих декораций, единственного утешения его тщеславной мечты, до сих пор стоял перед его взором.

Он вкратце пересказал события трагического утра и не мог забыть жалкого апофеоза поддельного искусства, составлявшего все счастье покойного, — от наяд из облупившегося гипса до помпезных Будд, задрапированных в тяжелые ткани.

— Итак, — подвел итог мистер Дув, — следует допустить, что бедняга Кобвел умер от страха. Происшествие не является уникальным. Вспомните о сэре Ангерсолле с Бауэри Род. Сколько чернил пролили писаки с Флит-стрит по этому поводу?

— Конечно, конечно, — согласился Сигма Триггс, хотя ничего подобного не помнил.

— Сэр Ангерсолл был прекрасным рисовальщиком и, если мне не изменяет память, сотрудничал в нескольких вечерних газетах. Однажды ему в голову пришла фантазия сделать рисунок с подписью: «Так я представляю себе Джека-потрошителя». Какой ужас! Наверное, рукой Ангерсолла водил сам дьявол, и художник понял это, ибо засунул рисунок в самый дальний ящик стола с тем, чтобы утром уничтожить его. Ночью его разбудил шум открывающегося окна. Он зажег свет и увидел прижавшееся к стеклу ужасное лицо созданного им самим чудовища, которое вонзило в него свирепый взгляд. Он позвал на помощь и потерял сознание.

— Галлюцинация! — сухо сказал Триггс.

— Ничуть не бывало, — тихо возразил Дув. — Слуги сэра Ангерсолла бросились в сад, преследуя ужасного пришельца, и прикончили его двумя выстрелами. Два констебля и инспектор видели труп и перевезли его в ближайший полицейский участок, откуда он таинственным образом исчез.

Сэр Ангерсолл скончался через несколько часов, и врачи заключили, что он умер от страха.

— Чиснатт, прошу прощения у дам и господ за упоминание имени особы столь низкого происхождения, — сказала мисс Бабси, — рассказывает всем и вся, что милый мистер Кобвел лежал, устремив полный ужаса взгляд на всем известную дурацкую куклу из воска.

— Долго же она пугала его, — не преминула съехидничать мисс Сойер.

И тут бесхитростный Сигма Триггс, как говорят, дал маху. Он не имел в виду ничего дурного, и не выпей чуть больше положенного, непременно бы промолчал.

— Мистер Чедберн, мэр, доверительно сообщил, что эта восковая фигура некогда изображала на ярмарке ужасную убийцу Перси. Прежде мне частенько случалось листать альбом с описаниями преступлений и портретами преступников. Так вот, сходство с убийцей Перси удивительное, особенно в профиль!

— О, Боже! — простонала мисс Руфь Памкинс, поднося руку к сердцу. — Чему же верить, мистер Триггс?

У Руфи были прекрасные темные глаза, совершенный овал лица всегда нравился мужчинам, а потому Сигма с момента прихода с удовольствием поглядывал на нее.

— Ничему, мисс Памкинс, совершенно ничему. Все может оказаться ничего не значащим совпадением. Так часто случается. Вот, например…

Он нахмурился, потом улыбнулся, будучи в полной уверенности, что его слова заинтригуют присутствующих дам, особенно хозяек дома.

— С первого же дня в Ингершаме я задавал себе один и тот же вопрос. Почему ваша вывеска «У королевы Анны» притягивает мой взгляд? И нашел сходство изображенного лика с портретом некой знатной лондонской дамы, за которой полиция охотилась добрых десять лет. Проигравшись в пух и прах, она вернула с лихвой все убытки, с потрясающей ловкостью грабя плохо охраняемые ювелирные магазины.

— Боже правый! — воскликнула мисс Патриция, а мисс Дебора едва не потеряла сознание.

— И что же стало с этой гнусной преступницей? — спросила мисс Сойер.

Мистер Триггс пожал плечами.

— Вы, наверное, не знаете, уважаемые дамы, что полицию мало интересует судьба тех, кого она передала в руки правосудия.

У нее, похоже, нашлись заступники среди влиятельных лиц. Воровка предстала перед судом под чужим именем, ибо следовало уберечь от грязи ее собственное, весьма почтенное имя. Психиатры изложили со свидетельского места массу теорий, касающихся клептомании. Дама отделалась легким наказанием и исчезла с горизонта. Никто не стал искать ее сообщников, а они у нее были, и довольно ловкие…

Мистер Триггс умолк, довольный произведенным эффектом.

Мисс Патриция еле слышным голосом заявила, что завтра же снимет вывеску, и все, в том числе и Триггс, хором выразили несогласие с таким решением. Стоило ли принимать так близко к сердцу совершенно случайное сходство!

Разошлись они в поздний час.

Мисс Сойер, подняв полы своего платья, проворковала «Доброй ночи» мистеру Триггсу и выразила надежду на скорую встречу. Мисс Руфь протянула ему горячую ладонь, и он задержал ее в руке дольше положенного. Заметив, что Дебора исподлобья наблюдает за ней, она резко вырвала руку и отвернулась, не сказав ни слова.

— Триггс, — сказал мистер Дув, шагая рядом по главной площади, — вы произвели впечатление на дам, а особенно на мисс Руфь Памкинс.

Триггс возблагодарил темноту, которая помешала приятелю увидеть, как пунцовый цвет залил его щеки.

— Хм… хм… — промычал он и поспешно расстался со старцем, чьи глаза оказались слишком зоркими, несмотря на дымчатые стекла очков.

Второе событие, потрясшее Ингершам, произошло через несколько дней после дружеского чаепития. Исчезли сестры Памкинс!

В тот день, утром, Молли Снагг, пробудившись ото сна, нашла в доме полнейший беспорядок — из ящиков и шкафов пропали все ценности, в открытом сейфе валялись только ненужные бумажки, куда-то делись лучшие одежды.

После некоторых колебаний мистер Чедберн велел произвести следствие, хотя ничто не указывало на преступный умысел. Расследование не дало результатов; сестры не нанимали экипажа, и с ближайших железнодорожных станций не уехало ни одной путешественницы, отвечающей приметам пропавших сестер.

Мисс Сойер сказала по этому поводу, что они растворились, словно сахар в чае!

Покой мистера Триггса оказался нарушенным еще одним событием — исчезла и вывеска с портретом королевы Анны. Но какие выводы можно было сделать по поводу столь странной пропажи?

Он открылся мистеру Дуву, который выкурил две трубки перед тем, как ответить.

— Думаю, полезно расспросить некоего Билла Блоксона, — сказал он после раздумья. — Кстати, загляните в календарь и скажите, в котором часу восходит луна.

— Луна… А она-то здесь при чем? — удивился мистер Триггс.

— И все же посмотрите, — настойчиво повторил Дув.

Оказалось, луна всходила очень поздно.

— Прекрасно, — сказал мистер Дув. — Вам не хочется совершить прогулку около полуночи? Погода стоит отменная.

В названный час мистер Дув в сопровождении мистера Триггса направился к Грини. Несмотря на отсутствие ночного светила, было относительно светло — с тенями боролись зодиакальное зарево и обширная россыпь звезд.

Полуночники обогнули мостик и пошли по полю вдоль речки и парка сэра Бруди.

— А вот и Блоксон! — вдруг сказал мистер Дув.

Мистер Триггс увидел лодку, стоящую поперек Грини, а потом различил тень рыбака.

— Рыбная ловля приносит свои плоды, — усмехнулся старый писец, — завтра многие ингершамцы будут лакомиться дешевыми карликами и лещами, ибо следует отдать должное Биллу Блоксону, он не грабитель, хотя и браконьер.

Он решительно направился в сторону лодки и позвал человека по имени.

— Черт вас подери! — послышался недовольный голос.

— Полиция! — сказал Дув. — Билл, подгребайте сюда, мне не хочется мочить ноги.

— Меня что, зацапали? — спросил Блоксон, не проявляя особых эмоций. — Я заплачу штраф. Ах, незадача!.. Лондонский детектив. Слишком много чести за три несчастных леща!

— Вам ничего не придется платить, Билл, — сказал мистер Дув, — напротив, вас угостят стаканчиком рома.

— Что же вам надо? — спросил Блоксон с сомнением в голосе. — Детективы не каждый день проявляют эдакую щедрость.

— Посмотрим, — загадочно произнес мистер Дув. — Идите сюда, Билл! Часик разговора, кварта старого рома, добрая трубка, и вы возвращаетесь к своим рыбкам.

— Ну, ладно, иду.

Обратный путь к дому Триггса они совершили в полном молчании.

Усевшись в уютное кресло с трубкой в одной руке и стаканом рома в другой, Блоксон, не сомневаясь, что его совесть чиста, улыбнулся.

— Думаю, вы желаете сделать заказ на крупную партию рыбки, — начал он. — У меня есть на примете хорошая щука, фунтов на восемь. Вам подойдет?

Билл был здоровенным парнем с весёлым лицом и смешливыми голубыми глазами.

— Ваше предложение мы обсудим потом, — перебил его мистер Дув, — а пока повторите то, что вам сообщила Молли Снагг.

Улыбка сбежала с лица Билла Блоксона.

— Если собираетесь доставить неприятности девочке, ничего не скажу, — проворчал он. — Она ни в чем не виновата, даю вам слово!

— А кто утверждает обратное? — возразил мистер Дув. — Я слыхал, вы собираетесь пожениться.

— Что правда, то правда, — кивнул браконьер.

— Женщина, которая навсегда связывает свою судьбу с любимым мужчиной, ничего от него не скрывает, — назидательно произнес старец.

Блоксон кивнул и затянулся трубкой.

— Итак, — сказал мистер Дув, — мы вас слушаем.

— Если вы говорите об исчезновении трех обезьян, простите, я исключаю мисс Руфь, она — добрая душа, мне сказать нечего, ибо Молли ничего не знает.

— Я склонен вам верить, — согласился мистер Дув, — но присутствующий здесь мистер Триггс разузнал, что она кое-что утаила от следствия.

Блоксон недружелюбно глянул на великого человека из Лондона.

— Ох уж эти детективы! — проворчал он. — Не люди, а демоны.

Триггс молчал и яростно курил трубку; он ничего не понимал и в душе проклинал своего друга.

— Мистер Триггс, — продолжил мистер Дув, — желает защитить Молли Снагг.

Демоном-искусителем был, как видно, мистер Дув, ибо попал в самую точку.

В голубых глазах Билла Блоксона сверкнула искорка радости.

— Правда? Это меняет дело. Если Молли ничего не сказала, то только со страха.

— А кого она боится? — быстро спросил мистер Триггс, впервые беря слово.

Блоксон испуганно оглянулся и тихим голосом произнес:

— Ее… Кого же еще… Леди Хоннибингл!

И Билл Блоксон заговорил.

Случалось, что Молли Снагг мучила бессонница, и тогда она вспоминала о женихе, который по ночам ловил рыбу в Грини. Сестры Памкинс всегда отличались крепким сном. Правда, иногда Молли слышала, как ворочается в постели Руфь, но служанка относилась к самой молодой из хозяек иначе, чем к другим, и совершенно не боялась ее.

В такие ночи Молли тайно покидала свой приют под крышей и, зная, какие ступеньки скрипят и потрескивают, бесшумно выбиралась на улицу. Через четверть часа она оказывалась на берегу Грини или в лодке Блоксона, и пару часов они нежно ворковали или строили планы на будущее.

В тот памятный вечер ночная беседа оказалась короче обычной, поскольку начал накрапывать дождик.

Она бегом возвратилась в магазин «У королевы Анны» и с привычной осторожностью отворила и затворила дверь. Остановилась в темном коридоре и прислушалась. Со второго этажа доносилось шумное сопение мисс Патриции. Молли с облегчением вздохнула и ужом скользнула к лестнице, массивные формы которой угадывались в темноте.

Ей надо было пройти мимо двери желтой гостиной.

Дверь по обыкновению была закрыта, но в ней светилось маленькое пятнышко — замочная скважина. Служанка застыла на месте то ли от удивления, то ли от ужаса. Но любопытство, свойственное всем дочерям Евы, пересилило страхи: она наклонилась и заглянула в скважину.

Поле зрения было небольшим, и в него попадала одна из ламп. Она едва освещала обычно пустующее кресло леди Хоннибингл.

Молли покачнулась, словно от удара в лицо.

Кресло красного велюра не было пустым — в нем сидела женщина с застывшим восковым лицом, которое обрамляли тяжелые черные кудри. На корсаже сверкали драгоценности.

Молли никогда не встречала этой женщины, но ее сердце томительно заныло при виде глаз незнакомки, устремленных на дверь с выражением холодной жестокости; еще немного и девушка поклялась бы, что горящий зеленым пламенем взор вот-вот пронзит стены и двери и обнаружит ее присутствие.

Не помня себя от страха, она бегом добралась до своей комнаты и закрылась на тройной оборот ключа.

Она не решилась открыться своим хозяйкам; но Руфь, заметив ее подавленное состояние, пыталась мягко расспросить ее.

— Ничего, мисс Памкинс, ничего, я немного разнервничалась, — пробормотала Молли. — Наверное, будет гроза.

Руфь не стала настаивать, но вечером наткнулась на служанку, которая рыдала, уткнувшись лицом в передник.

— Успокойтесь, Молли, — прошептала она, погладив ее по волосам.

И Молли, которую тяготила тайна и которая боялась новой ужасной ночи, доверилась Руфи Памкинс.

— Я видела леди Хоннибингл!

Лицо Руфи окаменело.

— Я видела ее в полночь — она сидела в красном кресле.

Руфь промолвила: «О, Боже!» — и удалилась.

Вечером разразилась гроза. Она длилась большую часть ночи, поэтому Молли Снагг не пошла на встречу со своим женихом, а с раннего вечера заперлась в своей комнате. Вскоре она заснула, и всю ночь ее мучили кошмары.

Наутро выяснилось, что сестры Памкинс исчезли.

…Билл Блоксон выбил трубку и сказал:

— Вот, что мне рассказала Молли, и, клянусь, больше она ничего не знает.

— Билл, — спросил мистер Триггс, — хм… Появление, хм… этой женщины в кресле и исчезновение сестер… Что вы об этом думаете?

Мистер Триггс заикался, будучи явно не в своей тарелке, но Блоксон ничего не заметил.

— Коли желаете знать мое мнение, — сказал он, — я вам отвечу. Это — привидение. Я родился здесь и не знаю никакой леди Хоннибингл ни в Ингершаме, ни в округе. Сестры Памкинс говорили о ней и верили в нее. Вот привидение и явилось.

— Чушь! — воскликнул мистер Триггс.

— Вовсе нет, — серьезно сказал мистер Дув, — наш друг Билл выдвинул гипотезу, которую можно защищать перед любым физическим либо философским обществом. Но в данном случае я не согласен с ней, хотя вам, мой дорогой Триггс, еще придется встретиться с подлинным привидением.

Все более и более недовольный Сигма проворчал:

— Злые дела легче всего объяснить вмешательством дьявола и призраков. Они ведут бесчестную конкурентную борьбу с полицией. Может, лучше поискать в другом месте или вовсе не начинать поисков. Если сестры Памкинс удрали, увидев одно из этих созданий, могли бы окружить свой отъезд меньшей тайной и оставить в покое вывеску.

— В ту ночь, — сообщил Билл Блоксон, — разразилась такая гроза, что многие дубы разнесло в щепки, дождь лил до самой зари, и по фасаду сестер Памкинс вода струилась потоками, но квадрат, который раньше прикрывала вывеска, остался сухим. Значит, ее сняли ранним утром, и не сестры, поскольку они скрылись ночью. Но это вряд ли имеет какое-либо значение…

Расставаясь с Биллом Блоксоном, мистеру Триггсу казалось, что он пожимает руку собрату, который лучше его разбирается в хитросплетениях вероятностей.

V. Ужас бродит по Пелли

«Наполеона господином не величают», — такой девиз провозглашал мэр Ингершама, который не только разрешал своим подчиненным называть себя просто Чедберн, но даже хмурился, если к нему обращались иначе. Мэр отличался громадным ростом — шесть футов и несколько дюймов. На широченных квадратных плечах сидела массивная голова, а под безупречным костюмом из плотного сукна перекатывались мышцы борца.

В маленьком городке он олицетворял закон феодального владыки. Такое положение дел устраивало всех, ибо его можно было выразить в нескольких словах — тишина, спокойствие, благополучие и нетерпимость к возмутителям спокойствия!

Странная смерть мистера Кобвела шокировала мэра, словно оскорбление нанесли его собственной персоне; исчезновение сестер Памкинс повергло в холодный гнев.

— Сержант Ричард Лэммл!

Когда Чедберн прибавлял имя к фамилии и званию, констебль Ингершама знал, что надвигается буря.

— Постарайтесь вдолбить женщине по имени Чиснатт, что ей придется покинуть развалюху, которую она арендует у муниципалитета, не платя ни гроша, если не замкнет на замок свою гадючью пасть, и что у нее есть все шансы не найти жилища на всей территории Ингершама. Это — во-первых.

Если коммунальные службы пересмотрят право на пенсию миссис Бабси, сия болтливая матрона узнает, что ей положена лишь треть суммы, которую она получает каждые три месяца. Мне не хотелось бы прибегать к подобным мерам, но, если кое-какие высказывания, рожденные бурным воображением сей дамы, не прекратятся… Это — во-вторых.

Мисс Сойер должна сразу и однозначно понять, что моя любимая пословица: «Слово — серебро, а молчание — золото». Она поймет, ибо не лишена ни ума, ни сообразительности. Это — в-третьих.

Брачный контракт Билла Блоксона и мисс Снагг готов и будет им вручен без пошлины. На пустоши Пелл и есть небольшая ферма, а поблизости пруд, который, как говорят, кишмя кишит рыбой. Отдел муниципальных владений получил приказ подготовить арендный договор сроком на девять лет на имя Блоксона; стоимость аренды — три фунта в год вместе с налогами.

— Черт подери, — вставил сержант, — это недорого.

— Вы верно подметили, сержант Ричард Лэммл, это совсем недорого. Кстати, официально предупредите вдову Пил-картер, что я даю ей отсрочку в уплате штрафа в шестнадцать фунтов и восемь шиллингов, назначенного за незаконную продажу табака и спиртных напитков. Даю отсрочку, но не аннулирую штраф.

— Прекрасно, — сказал сержант, — это называется надеть намордник!

— Идите, Лэммл!

Гроза миновала.

Сержант шагнул к двери, но остановился.

— Обязан доложить, господин мэр, — быстро проговорил он, — вчера в ратуше вновь объявилось привидение.

Как ни странно, но Чедберн не рассердился; он поудобнее устроился в большом кожаном кресле, вытащил из коробки черную сигару и медленно раскурил ее.

— Где же? — вполголоса спросил он.

— Оно стояло перед стеклянным закутком мистера Дува.

— А мистер Дув?

— Его лампа горела. Он перестал работать, положил на стол перо и стал внимательно смотреть на привидение.

— Дальше!

— Я удалился; мне надо было закончить ежевечерний обход помещений. Привидение обогнало меня около кабинета записи актов гражданского состояния и пересекло внутренний дворик. Как всегда, у него была длинная борода, его окутывали просторные одежды, на голове сидела шапочка; и как всегда, оно, казалось, не видело меня.

— Ладно, — вздохнув, промолвил мэр. — Я поручил мистеру Дуву вступить в переговоры с ним; это ему не удалось. Привидение никого не замечает. Ба! Оно никому не мешает… До свиданья, Лэммл.

Но когда дверь за констеблем закрылась, выражение безмятежности исчезло с лица Чедберна, а лоб прорезали глубокие морщины.

— Чтоб он провалился, проклятый призрак, — пробурчал он, — и без него забот по горло.

Схватил акустическую трубку со свистком и приказал:

— Пригласите мистера Дува! Но сначала принесите на подпись бумаги.

Через несколько мгновений в кабинет вошла девушка в роговых очках и поставила перед ним плетеную корзинку с тонкой пачкой бумаг.

— Здравствуйте, мисс Чемсен. Как ваши дела? Лечение свежим воздухом пошло на пользу?

Девушка покраснела и замялась.

— Мы возвращаемся в город, — сказала она после долгого молчания.

Мэр удивился.

— Мы предоставили вам чудесный коттедж.

Мисс Чемсен опустила голову и жалобно произнесла:

— Сестра не хочет там оставаться, и служанка грозится уйти.

Чедберн еле сдержал гневный жест, потом ласково сказал:

— Ну-ну, малышка, расскажи мне, что у вас не ладится.

Весь облик девушки выражал отчаяние.

— Я ничего не знаю, — захныкала она. — Люди боятся. Не спрашивайте меня, ни они, ни я не можем ничего объяснить, господин мэр. Днем Пелли — очаровательное место, цветы среди диких трав, пьянящий аромат шиповника, птицы, кролики. Но когда наступает вечер, ночь!

— Вечер, ночь? — повторил Чедберн. — И тогда?..

Мисс Чемсен заломила тонкие руки.

— О, не сердитесь на меня, я больше не могу говорить! Неизвестно почему, на вас нападает страх. Может, существуют незримые ужасы, которые в определенный момент становятся явью в какой-то день? Вы будете отрицать это, господин мэр, но клянусь вам, я верю в это… хотя до сегодняшнего дня не собрала доказательств.

— Дитя мое, — произнес Чедберн с доброй улыбкой, — когда нервы подводят бедных смертных, последние не стесняются в выражениях. Назовите мне факт, дайте реальное доказательство, и я во всем готов вам помочь. А пока хочу сделать кое-что для вас и ваших близких. Нам повезло — среди нас живет детектив из Скотленд-Ярда; говорят, он очень способен. Конечно, трудно наводить его на несуществующий след, требовать, чтобы он надел наручники на невидимку. Но ради вашего спокойствия я попрошу его заняться вашим делом.

Мисс Чемсен сцепила ладони, и в ее глазах появились слезы признательности.

— О, господин мэр, вы слишком добры!

— Доброта никогда не бывает излишней, моя милая, и не благодарите меня. Боюсь, почтенному мистеру Триггсу придется приложить немало усилий, чтобы изловить ужас собственной персоной. А пока не заставляйте ждать мистера Дува, я слышу его шаги.

Дув вошел, держа в руках толстую папку.

— Рисунки очень хороши, — начал он, — но не стану утверждать, что они великолепны. Вестминстерское аббатство изображено штрихами, без теней и рельефности. Все превосходно, но это не искусство.

— Хорошо, хорошо, — примирительно ответил Чедберн, — я не требую от вас большего. Я ценю в рисунке четкость, правильность и законченность линий. А в настоящем искусстве ничего не смыслю; следует простить мне сей недостаток.

Мистер Дув молча покачал головой и застыл в позе подчиненного, ожидающего указаний от начальства.

— Как поживает привидение? — вдруг спросил мэр.

— Оно совсем не изменилось, — спокойно ответил Дув, — и думаю, никогда не изменится. Оно существует в том измерении, откуда время изгнано. Вчера вечером оно остановилось перед большим стеклом моего кабинета, и я посмотрел на него. Оно проявляет полное равнодушие.

— Что сообщают по его поводу архивы?

— Я не нашел ничего. Но незадолго до ухода Кромвеля в темницу бросили одного гражданина Ингершама, уважаемого Джеймса Джоббинса. Джоббинс утверждал, что невиновен — не знаю сути предъявленных обвинений, — но погиб на эшафоте и, как многие люди, принявшие позорную смерть, дал клятву вернуться призраком на место своей злосчастной участи.

Я решил, что покойный Джоббинс сдержал слово, как уже неоднократно случалось, но в архивах отыскались два прекрасно исполненных портрета мученика. Он не носил ни рясы капуцина, ни шапочки и не имел бороды; то был невысокий упитанный человек с поросячьим лицом.

По нашей ратуше бродит призрак другого человека.

Чедберн нервно сломал кончик карандаша и обложил призрак бранью.

— История Ингершама, к счастью, бедна преступлениями и преступниками. Но лет сто назад некий наемник по имени Джо Блэксмит убил дубиной на крыльце ратуши алебардщика, пытавшегося преградить ему путь в здание.

Блэксмит сбежал в Лондон и найден не был. Его измученная упреками душа не подверглась наказанию человеческого суда и, быть может, оплачивает долги, возвращаясь на место преступления?

— Ничего не знаю и прошу просветить меня, — усмехнулся Чедберн.

— Блэксмит был кривоглаз и сильно хромал. Из-за рыжих волос его прозвали Красный Джо. Он совсем не похож на нашего призрака.

— Хватит! — приказал мэр. — Забудем на время об этом загадочном персонаже, пока он сам не расскажет о себе. Кстати, мисс Чемсен вам ничего не говорила?

— Она сообщила все, — ответил мистер Дув.

— Что вы думаете по этому поводу?

Старый писец отрицательно покачал головой.

— Похоже на таинственные «Существа» прошлых веков, — сказал он, помолчав.

Чедберн вскипел.

— Это не объяснение, Дув. Вашего друга Триггса следует заинтересовать случаем мисс Чемсен. Пусть он погостит денек-другой в ее коттедже. Сестра нашей сослуживицы в совершенстве освоила искусство кулинарии, и вашему другу ни о чем не придется сожалеть, если он любит полакомиться.

Мистер Дув обещал побеседовать с Сигмой Триггсом.

В ближайшее солнечное воскресенье мистер Триггс разместился в «Красных Буках». Коттедж получил свое имя из-за полдюжины чудесных деревьев, золотистая сень которых укрывала дом от палящего солнца.

Лавиния Чемсен и ее сестра по-королевски приняли детектива. Даже старая Тилли Бансби, их служанка, отложила церемонию сдачи передника на несколько дней в честь лондонского детектива, «который, конечно, наведет порядок».

Триггс мучился, спрашивая себя, какой же порядок он будет наводить, но вслух ничего не говорил, ибо доверие дам льстило ему.

Сестры Чемсен заранее осведомились у мистера Дува о вкусах и привычках знаменитого друга. Дув их не знал, но обладал достаточно богатым воображением, чтобы придумать. А посему мистер Триггс был усажен за стол, где стояли всяческие яства — щучьи тефтели, каплун, фаршированный белыми грибами (мистер Триггс смертельно боялся грибов), говяжий пудинг (столь неудобоваримое блюдо мало подходило для капризного желудка мистера Триггса) и пирог с творогом (мистер Триггс ненавидел его).

Он отыгрался на десерте из лимонного суфле, ананасного компота и превосходного французского вина.

После сиесты, которую украсили сигары, дар мистера Чедберна, и которую пришлось устроить из-за адской жары, мистер Триггс сообщил, что желает совершить небольшую разведывательную прогулку.

Под ярким солнцем Пелли громадная живописная пустошь с мало плодородными пастбищами показалась ему лишенной каких-либо тайн. Он бездумно шагал, срубал тростью квадратные стебли коричника, кривился от горького запаха буквицы, росшей по берегам анемичного ручья, рассеянно следил за ястребом, которого преследовала стая разъяренных воробьев.

«Интересно, где же прячутся „Существа“, — твердил он себе, даже не представляя, о каких „Существах“ идет речь. Не виднее блохи на руке», — заключил он, удовлетворенный столь вульгарным сравнением.

Гуляя по Пелли, он заметил, что она не столь безобидна, как кажется на первый взгляд: складки местности, вьющиеся дорожки, ныряющие в глубокие ямы, выглядели настоящими ловушками.

Из одной впадины поднималась тонкая струйка дыма, и Триггс удивился, что нашлись люди, решившие развести огонь в подобный день.

Через четверть часа он добрался до табора цыган и, право, грязнее людей никогда не встречал. Их было человек пятнадцать — мужчин, женщин и детей, толпившихся около двух убогих кибиток. На костре из сушняка жарился кусок мяса, над которым колдовала скрюченная старуха, настоящая фея Карабос.

Предводитель племени, худой верзила с головой ягнятника, учтиво ответил на вопросы Сигмы Триггса.

Цыганам было запрещено находиться на территории Саррея, но в одной миле отсюда проходила граница Миддлсекса, а остановились они здесь из-за наличия воды и тени.

Он не станет чинить им неприятностей? Они надеялись, что нет, ибо были бедны! Их, словно прокаженных, гнали отовсюду, хотя они никому не причиняли зла и не трогали чужого добра.

Они дрессировали прусаков, насекомых противных и не столь послушных, как блохи, и зарабатывали жалкие гроши, показывая их выходки прохожим. Если их превосходительство пожелают посмотреть, ему все покажут бесплатно. Какой-то мальчуган выпустил на широкую картонку семь или восемь глянцевых насекомых, и те начали бегать по кругу, делать кульбиты на соломинках и вертеться.

Триггс заметил, что дрессировщик пользовался длинной стальной иглой, нагретой в пламени свечи, чем и подчинял насекомых своей воле. Он не стал протестовать против подобной жестокости, ибо питал отвращение к прусакам, в то время как нищета цыган его равнодушным не оставляла.

— Вы могли бы пройти через Ингершам, — сказал он, — и собрать там немного денег. Я поговорю с мэром, надеюсь, он разрешит вам краткое пребывание в городе.

Цыган смущенно почесал подбородок.

— Я… Мы предпочитаем перебраться в Миддлсекс, — пробормотал он.

— До ближайшего городка этого графства миль десять, а Ингершам в двух шагах, — возразил Триггс.

Остальные цыгане подошли поближе и с беспокойством прислушивались к беседе; наконец, одна из женщин осмелилась вмешаться в беседу.

— Мы не хотим идти в Ингершам.

Предводитель живо воскликнул:

— Действительно не хотим!

— Почему? — искренне удивился детектив.

— Ингершам — проклятый город, — с неохотой сказал предводитель. — В нем поселился дьявол.

— Ну-ну, — сказал Сигма, вытаскивая из кармана горсть монет, — объяснитесь.

— Э! — ответил собеседник. — Я сказал все: дьявол есть дьявол.

— Мы бедны, как церковные крысы, — фальцетом выкрикнула одна из женщин, — но это не мешает нам любить наших детей, и мы не хотим видеть, как они умирают от страха.

— Мы застряли на этой проклятой Пелли, — проворчал предводитель, — но ночью нас уже здесь не будет.

Триггс опустил пару шиллингов в ладонь цыгана и жестом показал, что ждет продолжения.

— Сэр, — сказал цыган, — даже вам не следует здесь оставаться. После захода солнца можно встретить Быка.

— Какого Быка?

— Вы не местный? — спросил предводитель. — И ничего не знаете?

Триггс подтвердил, что он приезжий.

— Однако вы знаете мэра, сурового Чедберна? Не говорите ему о нашем разговоре, — умоляюще сказал цыган. — Он рассвирепеет и устроит нам кучу неприятностей. Он не любит, когда говорят о Великом Страхе Ингершама.

— Бык… Великий Страх… — недоуменно повторил Триггс.

— Страх есть страх, и его не объяснить, — сказал цыган. — Мне кажется, каждый чувствует приближение дьявола; Бык — кошмарный зверь, призрак, у него бычья голова, он изрыгает огонь, рога у него с молодое дерево, а глаза… глаза…

Молодая цыганка собрала детишек под боком, словно наседка, и Триггс заметил, что, несмотря на грязь, они были прелестны, как амурчики.

— Они могут умереть от голода, но я не хочу, чтобы им, как кроликам, пускали кровь всякие чудовища! Никогда! — выкрикнула она и с ненавистью погрозила далеким башням ратуши, золотые конуса которых горели в лучах жаркого солнца.

Раздав множество мелких монет, Триггс направился к «Красным Букам», спрашивая себя, что же он, собственно говоря, выяснил.

После чая с сандвичами и кексами, которые примирили Триггса с его желудком, мисс Лавиния Чемсен предложила гостю послушать музыку в ее «святилище». Триггс с трудом подавил в себе желание взбунтоваться — он любил только военные марши и с тревогой подумал, что дым его трубки не очень подходит к атмосфере «святилища» мисс Лавинии. Однако нашел в себе силы улыбнуться и сказать, что восхищен предложением. Помещение, где девушка занималась искусством, оказалось верандой. Окна ее выходили на лужайку, откуда открывался вид на пустошь. В одном углу под карликовой пальмой стояли пианино и вращающийся табурет.

На деревянной консоли ложного камина верхом выстроились гипсовые похоронные урны, служившие вазами для асфоделий и бледного лунника однолетнего. На стенах, оклеенных обоями в мелкий цветочек, висело множество грошовых сокровищ — цитола с лопнувшими струнами, застекленные гербарии, фетиши с далеких островов, немецкие почтовые открытки в рамочках, морские раковины. На бесчисленных бамбуковых столиках, застеленных вышитыми салфетками, стояли ковчежец для святых даров из позолоченного цинка, гнусное чучело чайки, сидящей на камне, ваза из лже-мрамора, играющий на флейте сатир…

— Как вы находите мой маленький музей? — жеманно спросила мисс Лавиния.

Слово «музей» поразило Триггса, ибо в памяти его тут же возникла унылая галерея Кобвела, и он ответил:

— Вы мне кажетесь поклонницей искусств и античности. Вот и бедняга Кобвел…

В глазах девушки в очках показались слезы.

— Вы верно сказали «бедняга», мистер Триггс, — печально молвила она. — Мы его очень любили, он всегда давал нам скидку.

— Он умер престранным образом.

Мисс Лавиния вздрогнула.

— О, да! Я спрашиваю себя…

Она умолкла и отвернулась, но гость проявил настойчивость.

— Вы что-то хотели сказать, мисс Чемсен?

— Говорят, он умер от страха. Что же могло ужаснуть его до такой степени? Этому мирному и спокойному человеку нельзя было отказать в некоторой практической сметке, несмотря на неумеренную страсть к старым вещам; по правде говоря, я разделяла с ним его тяготение к античности. Но… умоляю вас, мистер Триггс, не повторяйте моих слов мистеру Чедберну.

— Вы мне ничего не сказали, мисс Чемсен, — мягко возразил Сигма.

— А что я могу сказать, если ничего не знаю. Но господин мэр сердится, когда об этом говорят.

«Чедберн любит, чтобы люди держали рот на замке, когда речь идет о спокойствии городка», — подумал Триггс.

— Я вам сыграю…

Пианино издавало меланхолические звуки, которые едва не усыпили гостя. Наконец, мисс Лавиния звучным аккордом завершила игру.

— Вечереет, — сказала она. — С вашего места видна Венера — прямо над вершиной итальянского тополя. Я называю веранду «святилищем» не из-за этих прелестных вещичек и нескольких музыкальных инструментов, а из-за вечерних красот, которыми любуюсь отсюда. Я вижу, как на пустошь наползают первые тени, как из-за песчаных дюн Миддлсекса восходит луна, как становятся синими, а потом черными золотые кустарники, как надвигается ночь. Может быть, попросить Тилли принести лампу?

Мистер Триггс сообразил, что утвердительный ответ огорчит хозяйку, а потому заявил, что с большей радостью будет наслаждаться сумерками.

— Ах, какое счастье вы мне доставляете! — воскликнула девушка. — Скоро, когда запад окрасится в акварельно-розовый цвет, над домом пролетит козодой. Тилли говорит, что он приносит несчастье, но я не верю этому. Когда он летит, то словно позвякивает бубенцами. Вы слышали песню о козодое?

— Нет.

— Тогда послушайте, я перевела ее с немецкого:

Феи ночные ему подарили

Мягкие крылья, бесшумные крылья.

Но за какие грехи и разбои

Вором зовут его и козодоем?

Что же украл он?

Лунные блики,

Юрких лягушек звонкие клики;

Звезд серебро, золотые рассветы,

Чтобы звенели в зобу, как монеты![7]

— Ах, мистер Триггс…

Ночь пала на землю, детектив даже удивился, как быстро растворилась в полной темноте пустошь, и пришел в замешательство, почувствовав на своей руке ладонь мисс Чемсен. Она была влажной, и Триггс ощутил сладковатый запах ее пота.

— Не проговоритесь, — шепнула девушка, совершенно невидимая в темноте, — не проговоритесь мистеру Чедберну, что я пишу стихи и читала их вам. Он не любит этих вещей и, конечно, их не понимает. Я его уважаю, он очень добр, но враг всего, что выходит за пределы повседневности. Увы, это человек заурядный.

По стенам скользнул желтый отсвет, и появилась Тилли Бансби с керосиновой лампой в руке.

— Не сидите в темноте, — проворчала она, — темнота притягивает нечистую силу. Скажите, мисс Лавиния, а куда подевалась мисс Дороти?

Мисс Чемсен вскрикнула от ужаса.

— Как, Дороти нет дома? Опять ушла на пустошь. Боже, однажды с ней обязательно приключится несчастье!

— Какая опасность может подстерегать на Пелли? — вмешался в разговор мистер Триггс. — Ну, заблудится или свалится в канаву.

— Как бы не так! — вскричала старая Тилли. — Хотелось бы посмотреть на вас, уважаемый сэр! Уже не в первый раз мисс Дороти…

— Замолчите, Тилли, — умоляюще сказала мисс Лавиния.

— Хорошо, хорошо, молчу, все равно меня здесь никто не слушает. Поступайте как хотите, мои красавицы, но завтра же я покину этот дом и, клянусь своей доброй репутацией, ногой не ступлю больше на эту чертову пустошь.

Вдруг Лавиния протянула дрожащую руку к окну.

— Что это… по пустоши словно бегут огоньки?

Тилли завопила от ужаса:

— Люди, лошади… Они там… «Существа»!

Триггс выскочил на крыльцо и с удивлением воззрился на странный спектакль.

Три смолистых факела горели зловещим рыжим пламенем, освещая группу людей в лохмотьях, с корзинами и посохами в руках. Они тащились за двумя скрипучими кибитками, которые с трудом волокли тощие клячи.

— Не бойтесь, — воскликнул детектив, — это — цыгане. Они стояли в долине и направляются в Миддлсекс! Я им скажу пару слов.

Предводитель, шедший впереди, узнал его.

— Мы уходим, — прокричал он, — здесь плохо… Уходите с нами!

— Что случилось? — спросил детектив.

— Дети видели Быка! — крикнула одна из женщин. — Он хотел унести мою крошку Типпи!

— «Существа» идут! — поддержала ее другая. — Мы их чувствуем… Там «Существа»! Надо уходить!

— Сэр, — сказал на прощание предводитель, — я вас предупредил, поскольку вы щедры и добры. Ничего больше я добавить не могу. Мы уходим! Уходите с нами или оставайтесь, если не дорожите жизнью.

Цыгане двинулись дальше. Триггс смотрел, как тает во тьме пламя их факелов, и вскоре они скрылись из глаз.

— Дороти! О, Дороти! — рыдала мисс Лавиния, когда он вернулся в дом. — Я боюсь за нее!

И тут тишь разорвал пронзительный вопль.

— Это — Дороти! — закричала Лавиния, падая на колени. — Боже! Защити ее!

Триггс с тревогой огляделся. Он жалел, что не захватил оружия. К счастью, среди смешных безделушек он углядел тяжеленную трость, обвязанную розовым бантом. Схватил ее, сдернул шелковую ленту и потребовал фонарь. Тилли подала небольшой кучерский фонарь с огарком свечи.

— Не двигайтесь с места, — приказал детектив испуганным женщинам. — Крик раздался в направлении противоположном тому, куда ушли цыгане. Я пошел.

Он не сделал и двадцати шагов, как ему показалось, что он очутился в пустоте: фонарь почти не помогал — бледный луч рисовал только желтый кружочек света у ног. Но боги услышали его безмолвную молитву — далекие дюны Миддлсекса зазолотились. Всходила луна.

Мрак немного рассеялся, и Триггс различил треугольники карликовых хвойных деревьев и темные массивы черной калины. Раздался новый истерический вопль, за которым последовал ужасающий рев.

— Бык! — пробормотал Триггс, и в висках заломило, словно от ледяного компресса.

Один из рогов полумесяца выглянул из-за вершины дюны, и Сигма увидел чудовище, застывшее шагах в двадцати от него.

Триггс различил громадную бычью морду с рогами, вонзающимися в небо. Толстая кожа мощными складками спадала вниз, две толстенных человеческих руки сжимали стонущее тело.

Окажись у Триггса револьвер, он, будучи плохим стрелком, промазал бы мимо чудовищной тени, но у него в руках было оружие, которым бывший полицейский владел виртуозно — палка. Мистер Триггс навострился в упражнениях с палкой на обязательных курсах оборонительной гимнастики полиции, и его даже отметили наградой.

Прикинув расстояние, он бросился вперед.

Когда чудовище заметило бывшего полицейского, у него не оставалось времени на нападение, а потому оно заняло оборонительную позицию, опустило рога, выронило в траву добычу и вытянуло вперед громадные черные кулаки.

Сокрушительный удар в бедро, резкий тычок острием в живот и сильнейший удар по морде тут же сломили сопротивление ужасного противника.

Испуская жалобные крики, он ударился в бегство, но Триггс не желал упускать добычу.

— Сдавайся! — закричал он.

Существо неловкой трусцой ковыляло к рощице, надеясь скрыться там от преследователя.

Триггс настиг беглеца, когда бычья морда с рогами сползла на мощное плечо. Трость описала широкую дугу, и чудовище рухнуло на землю.

Луна взошла над дюной, словно желая разделить с детективом сладость победы.

— Ну, бандюга! — закричал Триггс. — Покажи-ка свою грязную рожу!

Он яростно потрясал палкой, а жертва жалобно стонала. Ногой Сигма откинул в сторону осклизлую коровью шкуру.

— Боже мой, где-то я видел это лицо, — проворчал он, склоняясь над толстяком, по лбу которого струилась кровь.

— Не притворяйтесь мертвецом, дружок. У вас такой же крепкий череп, как и у быка, с чьей помощью вы пугали людей! Встать!

— Не бейте, я сдаюсь, — простонал голос.

— И правильно делаете! Встать! Идите вперед… и не вздумайте ничего выкидывать, а то получите пулю.

— Ради бога, не стреляйте! Я иду… ох, как вы меня отделали! Я хотел всего-навсего пошутить!

Триггс сложил руки рупором и позвал:

— Сюда, мисс Чемсен! Сюда, Тилли Бансби!

Вскоре на пороге «Красных Буков» появилось два огонька.

— Мисс Дороти здесь!

Мисс Дороти уже встала на ноги, но говорить не могла и показывала на распухшее горло.

— О! Он хотел вас задушить, — вскричал Триггс. — Его песенка спета.

Последнее слово в ночном приключении осталось за Тилли Бансби.

Преодолев ужас, она подошла к побежденному, который, опустив голову, стоял и ожидал приказа победителя.

— Фримантл! — крикнула она. — Мясник! Каналья, а мы ведь были его клиентами.

И влепила ему пощечину.

Мистер Чедберн, старый доктор Купер и Сигма Триггс втроем сидели в громадном кабинете мэра. Речь держал мэр:

— Поздравляю, мистер Триггс. Кстати, я не ожидал ничего иного от бывшего инспектора Скотленд-Ярда.

— Хм, — с неловким видом начал Триггс, — я не… я благодарю вас, мистер Чедберн.

— Просто Чедберн, — прервал его мэр. — Я собрал вас не только ради того, чтобы воздать хвалу. Благодаря вам ужаса Пелли больше не существует. Вы пришли и победили. Фримантл развлекался, разыгрывая людей таким ужасным способом…

— Простите, — тихим голосом вмешался в его речь Триггс, — мисс Дороти Чемсен едва не лишилась жизни; следы на ее шее видны до сих пор. Думаю, бандит был жесток и с цыганскими детишками, которые табором проходили по Пелли.

Мистер Чедберн жестом остановил его.

— Этим бродягам запрещено останавливаться на Пелли и даже просто пересекать ее; кроме того, жалобы не поступало, преступление не зарегистрировано. Этому негодяю Фримантлу нет прощения, но я берегу репутацию Ингершама и спокойствие его обитателей. Стоит заговорить о происшествии, как на город обрушится ядовитая стая лондонских репортеров. Я не желаю их нашествия.

— Им будет трудно помешать, — заметил Триггс.

— А вот и нет, Триггс. Я заткну рот своим людям; они меня хорошо знают и понимают, что у меня в руках немало средств заставить молчать самых болтливых.

— Мне кажется, подобное дело замять нелегко, — заявил Триггс. — Я со своей стороны не смогу этого сделать, господин мэр, поскольку вы послали меня туда в качестве помощника констебля.

— А кто собирается заминать дело? — воскликнул мэр. — Напротив, оно получит свое завершение в полном согласии с законом. Доктор Купер освидетельствовал Фримантла и вынес заключение — полная невменяемость субъекта. Через час его отвезут в сумасшедший дом, где он и будет отныне пребывать.

— Действительно, — сообщил кроткий доктор Купер. — Мое заключение будет подтверждено дипломированным психиатром. Перед лицом подобных фактов судебное разбирательство прекращается, как, впрочем, и следствие по данному делу.

Все было ясно и понятно, и мистеру Триггсу не оставалось ничего иного, как уступить. Он заколебался, когда мэр протянул ему чек.

— Не знаю, должен ли принимать его, — пробормотал он.

— Это — ваш гонорар, — сказал мистер Чедберн. — Вы положили конец ужасу, от которого все давным-давно страдали. Вы — великий мастер своего дела, мистер Триггс!

Триггс удалился смущенный и довольный.

Днем он получил громадный букет роз и поэтический альбом, на первой странице которого красовалась «Песнь о козодое» с посвящением «Моему спасителю — великому детективу Триггсу». К альбому был приложен тщательно завязанный пакет, в котором он нашел цитолу с новыми струнами; на визитной карточке, прикрепленной к грифу, было начертано: «Да воспоет она вашу славу!»

Мистер Триггс вздохнул; он вновь ощутил резкий запах пота влажной руки мисс Лавинии Чемсен и неизвестно почему вспомнил таинственно исчезнувшую мисс Руфь Памкинс.

Вечером мистер Триггс по-царски принимал своего приятеля Дува. Вместо обычного грога они пили французское вино.

— Сегодня утром, — заявил Триггс, наполняя бокалы, — мистер Чедберн сказал мне, что я покончил с ужасом Пелли… Так вот, Дув! Я не верю в это! Этот жалкий безумец Фримантл не мог быть воплощением Великого Страха, по крайней мере, полным его воплощением.

Мистер Дув курил и хранил молчание.

И тогда мистер Триггс понял, что не очень доволен самим собой.

VI. Мистер Дув снова рассказывает свои истории

Мистер Триггс стал великим человеком Ингершама. Конечно, никто открыто не говорил о Фримантле, о таинственных ужасах Пелли; но втихомолку все восхваляли заслуги человека из Скотленд-Ярда и говорили, что он с лихвой оплатил долг признательности покойному сэру Бруди. Когда Триггс шел по улице, все шляпы и шапки взлетали над головами в приливе энтузиазма, и кажется, лишь энергичное вмешательство мистера Чедберна избавило его от шумных ночных серенад при фонарях. Отовсюду сыпались приглашения на обеды, чаи, на партии в вист, и миссис Снипграсс каждый день с гордостью опорожняла почтовый ящик, набитый восторженными посланиями.

Он получил письмо от одной дамы — она не подписалась, «ибо была порядочной», и объявляла себя «готовой отдать ему свою руку, дабы стать идеальной супругой и помощником в делах отмщения». Незнакомка незамедлительно приступила к обещанному сотрудничеству и в том же письме изобличила Снипграссов, повинных в том, что они сорвали в огороде хозяина шесть салатных листиков и продали их «грязному скупщику краденого Сламботу». В случае согласия мистер Триггс должен был сей же вечер просвистеть известную песенку:

Леди Скипс заложила душу,

Чтоб хвастунишку послушать[8].

Мистер Триггс воздержался от музыкального объяснения в любви и несколько позже узнал, что в роли таинственной красавицы выступала его соседка Пилкартер.

Некий мистер Гриддл, отставной учитель, проживающий на окраине Ингершама, приглашал на трехчасовую дискуссию «на темы, полезные для унылого человечества, изъеденного пороками, подавленного заботами и с трудом несущего тяжесть первородного греха».

Мисс Сойер напоминала о «незабываемых часах, проведенных в преддверии непроницаемой тайны, которую хотела раскрыть вместе с ним, гоняя чаи, либо распивая апельсиновое вино».

Но победительницей эпистолярных упражнений оказалась, несомненно, Чиснатт, умолявшая объединить усилия — она подразумевала союз в рамках дозволенных приличий — и разоблачить восковую куклу, Сьюзен Саммерли.

Мистер Триггс вежливо отклонил все предложения, однако, по настоянию Дува откликнулся на одно из них. И сделал это не без удовольствия. Его детские воспоминания были довольно смутными, ибо еще малым ребенком его отправили за счет доброго мистера Бруди в дальний пансионат. Во время единственных каникул, проведенных в Ингершаме, он частенько забредал в аптеку, владельцем которой в ту пору был мягкий приветливый старичок, выдавший замуж единственную дочь за мистера Пайкрофта и передавший аптеку зятю.

Мистер Триггс еще помнил бледную красивую девчушку со светло-голубыми глазами.

Войдя в старую деревенскую аптеку, мистер Триггс совершил волнующее путешествие в детство: увидел два прежних прилавка из вощеного дуба, на которых теснились бутыли, сосуды, фаянсовые банки. На полках вдоль стен стояли денсиметры с длинными стеклянными стержнями, медные ступки из ирландского камня, змеевики, пузатые колбы и колбы с лебедиными шеями и дистилляционные кубы…

На том же самом месте красовалось то же самое объявление, извещающее клиентуру, что в продаже всегда есть настойки из ячменя, порея и лакрицы, вареные и газированные лимонады, хлебная, растворяющая, железистая, кровоостанавливающая, серебряная, мучная и дегтевая воды, а также маковые и папоротниковые сиропы, клейкие пластыри, опийная вытяжка, сайденхэмские мази.

Сосуды с крышками хранили ветрогонные, слабительные, очистительные и прижигающие средства из мяты, богородской травы и зубянки. На тех же крюках на стропилах висели пучки лекарственных трав, с которых при малейшем движении воздуха слетали облака пыли.

Мистер Триггс сделал глубокий вдох и почувствовал острые, резкие и сладковатые ароматы мелиссы, йода, ветиверии и валерианы. Каменная бутыль без оплетки, на три четверти заполненная желто-фиолетовой водой, источала пленительный запах, который показался детективу запахом его детства.

Мистер Пайкрофт был одним из первых ингершамцев, пожелавших ему доброй жизни в городе, и Сигма Триггс, как ни искал, так и не смог найти сходного персонажа среди героев Диккенса.

Он доверился мистеру Дуву, и старый писец спросил его, не читал ли он «Лавку Древностей», и, получив отрицательный ответ, пробормотал:

— По правде говоря, еще есть время для знакомства с неким мистером Квилпом…

Позже, значительно позже, дочитав эту очень грустную историю, Сигма Триггс понял всю горечь и тоску, заключенные в словах его друга.

Пайкрофт, низенький, сгорбленный, но широкоплечий человек, отличался изысканной речью и манерами. Жители Ингершама доверяли ему больше, чем старому доктору Куперу.

Пайкрофт принял гостей в голландской столовой, похожей на уютную кают-компанию яхты.

Вдоль стенных панелей торжественно шествовали дельфтские статуэтки, словно направляясь к почетному месту, где в презрительном одиночестве царил роскошный бюст Скалигера[9].

Когда гости вошли, мистер Пайкрофт представил его, будто тот был домашним божком.

— Он был заклятым врагом Иеронима Кардано[10], человека глубочайших знаний, но колдуна, каббалиста, некроманта и лекаря дьявола! Уверяю вас, Скалигер защищает меня от зловещих сил.

При этих словах лицо полишинеля исказила гримаса, но он не засмеялся:

— Мистер Триггс, — продолжил аптекарь, — заяц из басни почтенного Лафонтена предавался бесплодным мечтаниям, ибо у него не было иных дел. Житель маленького городка следит за своим соседом, болтает, делится своими воспоминаниями и ест; у него тоже нет занятий. Чаще всего его болтовня приятна, а еда вкусна. Посему предлагаю продолжить приятную беседу за обедом.

Они сели за стол, и в дорогой посуде были поданы отличные блюда.

— Отведайте этих раков из Грини, жареных на вертеле, мистер Триггс. Нет, эта сочная птица не гусенок и не фазан, а павлин. Лучшей дичи не сыскать, но не следует ее фаршировать трюфелями.

Жаль негодяя Фримантла. Ему не было равных в изготовлении паштета из телятины и окорока. Уверен, что простофиля, который заменил его в надежде жениться на глупейшей миссис Фримантл, если та овдовеет, и в подметки ему не годится по части гастрономии. Но это не причина не отведать паштет — я приготовил его сам. Вам нравится? Очень рад. А напитки… если я вам скажу, что готовлю их по рецептам великого Распая?

Вечер начинался превосходно, но на чистом небе оставалось одно облачко, которое мистер Триггс поспешил бесхитростно развеять.

— Я знавал вашу супругу, — сказал детектив.

— Вот как? — пробормотал аптекарь, и губы его задрожали.

— Тогда ей было лет семь или восемь, да и мне не больше!

— Бедняжка Ингрид, — вымолвил Пайкрофт, помолчав. — Она была красива… Ее нордическое очарование происходило от матери, шведки. Как я ее любил, мистер Триггс! Но она никогда не отличалась крепким здоровьем — в Ингершаме ужасные зимы. Ее стали мучить кашли… Лондонские специалисты посоветовали ей долгое пребывание в Швейцарии. Она не вернулась, мистер Триггс, и спит на крохотном кладбище в Ангадине под сенью громадных сосен.

Мистер Дув ловко сменил тему разговора.

— Предлагаю выпить за успех нашего друга Триггса, — сказал он. — Думаю, детективы Скотленд-Ярда позавидовали бы столь полному и решительному успеху, положившему конец ужасу Пелли.

— Э… — промычал Сигма, — я, право, не заслуживаю…

— Некогда, — продолжил мистер Дув, — я знавал в Лондоне знаменитого Мепла Репингтона. Это имя вам что-нибудь говорит, мистер Триггс?

— Конечно, — солгал мистер Триггс.

— Джентльмены, вы любите детективные истории?

И Триггс, и Пайкрофт любили их.

— В те времена, — начал мистер Дув, — я состоял членом некоего довольно известного лондонского литературного клуба. О, не смотрите такими глазами — я исполнял функции переписчика, не более.

Однажды Мепл Репингтон поручил мне работу, с которой я успешно справился. В знак признательности он рассказал мне одно из своих приключений, историю, весьма позабавившую меня. Итак, передаю слово мистеру Репингтону.

— Родители прочили мне преподавательскую карьеру, и, кажется, я слыл прилежным учеником. Но добившись всех возможных знаний и дипломов, я понял, что карьера преподавателя слишком трудна, и решил зарабатывать на хлеб насущный на ином поприще. Один из литераторов той эпохи оказал мне протекцию, помогли и друзья. Я дебютировал в журналистике, а вернее — в литературе.

Скажу сразу, у меня, по мнению издателей и ответственных секретарей, не было ни стиля, ни воображения. Однако один из этих почтенных людей заказал роман просто из хорошего отношения ко мне, чтобы дать подзаработать.

Журнал, для которого следовало выполнить заказ, назывался «Еженедельные рассказы» и платил по пенни за строчку, что казалось мне сказочным гонораром.

Мне предоставили право самому выбрать сюжет при условии, что он окажется занимательным, и читатель найдет в нем достаточное количество ужасов, чтобы трястись от страха, как мальчишка из немецкой басни. Я оказался в большем затруднении, чем казалось. Прошла неделя, но вдохновение отказывалось посетить меня.

В ту эпоху я жил в тесной квартирке из двух комнат близ Ковент-Гардена. Соседние комнаты занимал отставной военный, майор Уил, человек доброго сердца, который считал своим долгом поднимать дух всех и каждого. Он частенько приглашал меня выкурить трубку и отведать превосходного шотландского виски.

Подметив мою озабоченность, Уил спросил меня о причинах хмурого настроения с привычной снисходительной прямотой. Я не делал тайны из своих забот и рассказал историю заказного романа, который «не шел».

— Дело необычное, — заявил майор по размышлении, — и я ничего не смыслю в литературе. Кроме Вальтера Скотта и Диккенса я ничего не читал и думаю, превзойти этих гениев никому не удастся. Все остальные книги простая пачкотня бумаги.

Однако могу вам указать путь, хотя не могу утверждать, что он наилучший. Как вы относитесь к истории сумасшедшего? Ибо полковник Крафтон — сумасшедший, хотя был в свое время одним из самых блестящих кавалерийских офицеров.

Хотите повидать его? Когда-то мы водили дружбу и продолжаем обмениваться новогодними открытками.

Крафтон живет бобылем в Сток-Ньюингтоне. Нанесите ему визит от моего имени. Но, конечно, не проговоритесь, что собираетесь писать историю, избрав его в качестве главного героя, не то он вас прикончит. Кстати, вы любите лубочные картинки?

— Странный вопрос, майор… Но отвечу откровенно: обожаю их!

— В этом случае вы спасены в глазах полковника Крафтона, ибо у него лучшая в мире коллекция лубков. Он отдал большие деньги за эти бесхитростные рисунки.

— Спасибо… Но что за странности у вашего полковника?

Майор Уил с огорченным видом пососал трубку.

— Человеку здравого смысла, вроде меня, объясниться трудно. Мой старый друг ведет войну с привидением. Поезжайте, наговорите ему любезностей от моего имени. Скажите, что желаете ознакомиться с его коллекцией лубков, а если он ее вам покажет, не жалейте ни похвал, ни восхищенных слов.

Меня покорила идея Уила, и на следующий день я отбыл в Сток-Ньюингтон, в те дни деревню с чудесными травянистыми лугами, лесом и очаровательными древними трактирами. Отобедал «У веселого возчика». Мне подали омлет с ветчиной, большой кусок творожного суфле и пузатую кружку пенистого эля. Покончив с едой, я попросил трактирщика указать дорогу к дому полковника.

Бравый хозяин едва не выронил трубку.

— Молодой человек, надеюсь, вы прибыли в Сток-Ньюингтон не за тем, чтобы вас забросали поленьями, — серьезно сказал он. По-видимому, я скорчил ужасную гримасу, ибо он тут же добавил: — Именно такой прием ждет вас у полковника Крафтона, если ваше лицо придется ему не по нраву.

— Он что — сумасшедший или самодур?

Трактирщик покачал головой.

— Ни то, ни другое. Я считаю его ученым человеком, и он жертвует муниципалитету крупные суммы для бедных. Но не любит общения с людьми, хотя так было не всегда.

— Будьте любезны, расскажите его историю.

— Охотно, хотя знаю немного. Десять лет назад, выйдя в отставку, он купил себе старый красивый дом на окраине деревни.

По натуре он не был общительным человеком, но не выглядел и дикарем, каким стал сейчас. По понедельникам и четвергам он посещал трактир «У старого фонаря», который содержал старик Сандерсон с дочерью Берилл. Через год старый Сандерсон помер, и Берилл осталась одна-одинешенька во главе отягощенного долгами трактира без клиентов.

Берилл нельзя было назвать красавицей, но выглядела она свежей и приятной, и поведения была безупречного. Крафтон предложил ей вступить в брак, она без колебаний согласилась. Два года супруги жили душа в душу.

Поэтому всех, как громом, поразило известие, что Берилл сбежала в Лондон с молоденьким студентом, приехавшим в Сток-Ньюингтон на каникулы. С той поры Крафтон заперся у себя в доме, выгнав служанку и взяв ведение хозяйства на себя. Сдается, крах супружеской жизни помутил его разум, превратил в мизантропа. Вот, сэр, все, что я могу вам сообщить о полковнике Крафтоне.

— Ба! — воскликнул я. — У меня превосходная рекомендация, пожалуй, рискну спиной!

Дом бывшего военного стоял вдалеке от других жилищ. Фасад старого дома был приятен глазу и выделялся ярким архитектурным стилем; чувствовалось, за особняком ухаживают.

Стояла редкостная жара, и воздух гудел, словно печь булочника.

Я дернул за ручку и услышал переливчатый звон в глубине гулкого коридора. Дверь распахнулась только после третьего звонка. На пороге возник хозяин с тростью из индийского тростника. Он сурово взирал на меня.

— Кто вы такой и что от меня хотите? — враждебно пробурчал он. — Вы не похожи на торговца вразнос или коммивояжера, однако, дергаете звонок, как сии невоспитанные и невежливые индивидуумы.

— Я от майора Уила, — сказал я и поклонился.

В облике полковника Крафтона, маленького упитанного человечка, не было ничего ужасного. Но на донышке голубых глаз его кукольно-розового личика тлело некоторое беспокойство. Услышав имя майора Уила, он подобрел.

— Уил — истинный джентльмен, и не станет понапрасну беспокоить меня. Входите, сэр, — пригласил он голосом, в котором звучали привычные командирские нотки, и провел по широкому коридору в чистенькую гостиную, в которой почти не было мебели. — Предлагаю освежиться, но вам придется пить в одиночестве, я почти законченный трезвенник.

Вышел и несколько минут спустя вернулся с длинной бутылкой рейнвейнского и старинным хрустальным бокалом.

Холодное вино оказалось превосходным. Я поблагодарил полковника. Он кивнул и осведомился о цели моего визита.

Я пустился в пространственные восхваления нежных лубочных картинок, сказав, что наслышан о его коллекции, и удивляясь, как сын Марса мог увлечься столь тонким искусством.

Его лицо с застывшими морщинами немного разгладилось.

— Лубочная картинка, — сказал он грустно, — единственное, что сохраняет память о людях. Взору понимающего человека они открывают новый мир. Я же всего-навсего старый маньяк, коллекционер, раб собственной страсти.

Через час я уже сидел за столом нового друга и разглядывал коллекцию прелестных картинок. Я забыл о цели визита и готов был поклясться, что явился, дабы насладиться чудными наивными миниатюрами.

Среди них встречалось много редких и, несомненно, дорогих рисунков небольшого размера, раскрашенных кисточкой. Тут же лежали миниатюры с гротескными фигурами карликов и большими видами Нюрнберга. Похождения Мальчика-с-пальчика и Золушки чередовались с грозными набегами Людоеда и с невероятной историей Сахарной головы.

Опускался вечер, и я подумывал, как удалиться, найдя удобный предлог для прощания, но погода решила за меня. Когда я встал из-за стола, с сожалением отложив в сторону ярко раскрашенную серию рисунков с приключениями злосчастного сиротки, раздался сильнейший удар грома.

Из окна мы видели кроны деревьев — они трепетали на ветру, словно лошадиные гривы. По улицам деревни неслись бурные потоки. К счастью, особняк полковника стоял на возвышенности, и это спасло его от наводнения, которое причинило громадный ущерб Сток-Ньюингтону и прочим пригородам Лондона.

Крафтон покачивал головой, наблюдая за разгулом стихий.

— Я не могу вас отпустить, — сказал Крафтон. — Вы не морж и не утка, и живым до рыночной площади не доберетесь. К тому же сообщение с Лондоном уже прекратилось. Могу вам предложить гостеприимство одинокого человека, но зато от всего сердца. Вы согласны?

Я с признательностью принял приглашение.

Полковник внес две лампы с колпаками из розового фарфора, поставил их на камин и закрыл ставни со словами, что ненавидит вспышки молний.

Я досмотрел последний альбом с рисунками, затем полковник пригласил отужинать.

Снаружи гроза то стихала, то принималась бушевать с новой силой; дождь превратился в ревущий водопад.

Столовая, в которую меня привел хозяин, выглядела очень уютно. Здесь стояли фламандские сундуки, сверкающие всеми цветами радуги. Над каминами черного мрамора с белыми прожилками висела картина Жерара Доу. Горели настольные лампы, но полковник зажег хрустальную люстру, и ее нежный свет, множась в подвесках, придал обстановке необыкновенный уют.

Я подумал, что, хотя полковник Крафтон и бобыль, но прекрасно ведет хозяйство. Холодный ужин, поданный на драгоценном голландском сервизе из фаянса, состоял из больших ломтей копченой ветчины, рыбы в маринаде, нежного овечьего сыра и засахаренных фруктов. Мне было предложено наливать себе эль и вино без всякого стеснения, но мой радушный хозяин пил лишь родниковую воду. Наш разговор перешел от лубочных рисунков к военным приключениям и делам, и полковник говорил и говорил, еле скрывая радость:

— Поймите, мой друг, — он уже величал меня другом, — поймите… Я, бывает, молчу целыми месяцами. Сегодня я упиваюсь словами — у меня недержание речи!

Он курил огромную баварскую трубку с ухмыляющимися мордами леших, и взгляд его выражал радость.

— Послушайте, — вдруг спохватился он, — по такому поводу не грех отступить от строгих правил. Как вы относитесь к араковому пуншу? Я выпью капельку вместе с вами.

— Я не знаю лучшего напитка, чем араковый пунш с лимонной цедрой, мускатным орехом и гвоздикой.

Гроза ушла к югу, и дождь перестал стучаться в закрытые ставни. Я глянул на массивные фламандские часы и удивился позднему часу.

— Без двадцати час, — сказал я вдруг. — Как бежит время!

Мои слова оказали неожиданное действие.

Крафтон дрожащей рукой отложил трубку, бросил испуганный взгляд на пожелтевший циферблат и простонал словно ребенок:

— Без двадцати час! Вы сказали без двадцати час?

— Конечно, — ответил я. — Когда беседуешь о столь интересных вещах и попиваешь столь чудесный напиток…

— Случилось! — воскликнул он. — Бога ради, не покидайте меня… Скажите, мой друг, который час показывают стрелки?

Он позеленел от страха, по его подбородку стекала струйка слюны.

— Ну что вы, полковник, минутная стрелка ползет к сорок пятой минуте. Скоро будет без четверти час!

Крафтон издал вопль ужаса.

— Почему же я не сплю в столь поздний час? — выкрикнул он. — В этом замешаны адские силы. Который час?

— Без четверти час, полковник… Уже бьет три четверти!

— Проклятье! Вот она! — захрипел он, указывая дрожащим пальцем на темный угол комнаты и повторяя: — Вот она! Вот она!

Я ничего не видел, но странная тяжесть стеснила мне грудь.

— Тень… Тень, являющаяся без четверти час… Вы видите ее?

Я поглядел туда, куда указывал палец, но ничего не увидел и сказал ему об этом. Он опустил голову.

— Конечно, — забормотал он, — вам ее не увидеть. Она так легка, так субтильна, эта тень. Но вы можете услышать ее.

— Ваша тень шумит?

— Призрак стучит, ужасно стучит.

Я прислушался и ощутил, как на меня, парализуя волю, начинает накатывать животный страх. Я ничего не видел, но начал слышать.

Издалека доносились глухие стуки; они равномерно отбивали какой-то гнетущий дьявольский ритм. Я растерянно оглядывался и не мог понять, откуда идет угрожающий стук. Звук то раздавался рядом, то удалялся, словно конский топот, потом тут же возвращался обратно и походил на хлопанье перепончатых крыльев.

— Отчего этот шум? — прошептал я.

Полковник поднял остекленевший взгляд агонизирующего человека.

— Это стучит тень.

— Где? — с отчаянием воскликнул я.

— Пойдем и посмотрим, — вдруг с твердостью сказал он. Схватил лампу и двинулся по коридору впереди меня. Звуки стали почти неразличимыми и словно растворились в воздухе, будто чьи-то неуверенные руки постукивали по потолку. Я сказал об этом хозяину, и тот, подняв голову, прислушался.

— Нет, — с яростью сказал он. — Они доносятся из-под пола, из погреба. Прислушайтесь!

Он был прав — из мрака погреба, дверь которого отворил полковник, доносился стук деревянного молотка, обернутого тряпицей.

— Пошли, — приказал он.

Звуки становились все внятней. Вдруг Крафтон распахнул дощатую дверь, и я увидел просторный винный погреб с рядами бутылок. Он поднял лампу к потолку и очертил копотью круг.

— Она стучит! Боже, как она стучит! — простонал он.

— Кто… кто она?

— Тень! Всегда без четверти час. Она всегда стучит в это время, а я сплю и не слышу ее, ибо хочу спать и не слышать ее. Этой ночью вы заставили меня бодрствовать, гнусное существо!

Я глянул на него — отвратительное зрелище. Глаза налились кровью, в них вспыхивали яростные огоньки. Он разинул рот, в котором желтели кривые зубы с огромными клыками. Неужели передо мной стоял мягкий доброжелательный человек, любитель лубочных картинок?

— Грязный шпион! — закричал он и поднял руку.

С невыразимым ужасом я увидел, что он сжимал в руке громадную сечку, заточенную словно бритва.

— Скотина! — рявкнул он.

Лезвие просвистело около моего носа, и во все стороны полетели осколки бутылок — в погребе запахло портвейном и ромом. И тут, как ни странно, ко мне вернулось самообладание — я перестал страшиться невидимки — передо мной стоял помешанный.

— Полковник, — спокойно сказал я, — вам мало одного призрака, который является без четверти час?

Он замер и тихо опустил сечку, зловещие огоньки померкли в опустевших глазах. Лампа упала и погасла, но, к счастью, не взорвалась.

Несколько минут я стоял в непроницаемом мраке. Воцарилась непроницаемая тишина — ни малейшего стука.

Я чиркнул спичкой и увидел полковника Крафтона распростертым на плитах погреба. Он был мертв.

Я немедленно покинул дом и, где вброд, где вплавь, добрался до трактира «У веселого возчика». Наутро вернулся в дом вместе с судебными чиновниками, и врач констатировал, что полковник Крафтон умер от разрыва аневризмы.

— Разройте пол погреба, — сказал я полицейскому офицеру.

— Зачем?

— Чтобы извлечь труп миссис Крафтон, убитой ревнивым мужем.

Труп с рубленой раной на голове был найден.

Тогда я рассказал мрачную историю о странных ударах, звучащих в ночи, и умница-врач покачал головой.

— Понимаю вас, мистер Репингтон, — сказал он. — Вы слышали биение сердца преступника, усиленное его собственным ужасом от содеянного. Случай исключительно редкий, но не единственный в анналах медицины. Его сердце разорвалось от бешеного биения этой ночью. Боже, что выстрадал этот человек!

— Однако, — сказал я, — не это навело меня на мысль о возможной виновности полковника Крафтона… Быть может, доктор, я удивлю вас, сказав, что вечером и во время ночной беседы меня одолевал смутный страх.

— Инстинктивный?

— Вовсе нет, дедуктивный… и он происходил от лубочных картинок, мысль о которых не оставляла меня.

— Объяснитесь, — потребовал врач.

— Я никогда не видел столь полной коллекции, как у полковника Крафтона. В ней имелись все сказки, кроме самой известной истории, о которой знает любой малыш.

— А именно?

— Истории Синей Бороды! Крафтон не мог вынести обвинительного рисунка, муж-убийца напоминал ему о собственном преступлении. Эта странная лакуна заставила работать мою мысль, и задолго до рокового часа я начал догадываться…

Мепл Репингтон считал, что это печальное приключение положило конец его литературной карьере, открыв путь в полицию.

— Чертов Репингтон, я не знал об этом его приключении, — произнес мистер Триггс, присовокупив свой голос к выдумке и простительному греху сочинительства.

Мистер Пайкрофт пробормотал:

— Они пили араковый пунш. Если хотите, я вам приготовлю такой же.

— Эта история, — продолжал Триггс, — напоминает мне дело Криппена. Я видел его в суде — у него было доброе задумчивое лицо, и в нем чувствовался человек науки.

— Я приготовлю араковый пунш, — пообещал аптекарь.

— Ах! Ах! — воскликнул мистер Дув, радуясь удачному рассказу, — араковый пунш. А где же лубочные картинки?

— Я их очень люблю, — признался мистер Пайкрофт.

Мистер Триггс обсуждал с миссис Снипграсс меню обеда, которым хотел отблагодарить мистера Пайкрофта. Он колебался между свежей морской рыбой и дичью, когда явился мистер Дув и объявил новость.

— Мистер Пайкрофт умер! Он принял такую дозу цианистого калия, что от него за милю несет миндалем, как от итальянского марципана. Мистер Чедберн собрал комиссию и поручил мне сообщить, что вы включены в нее. Это займет несколько минут, ибо самоубийство не вызывает никаких сомнений, а вам вручат вознаграждение в шесть шиллингов и пять пенсов.

— Но почему этот славный человек оборвал свою жизнь?! — вскричал мистер Триггс.

— А с каких пор доискиваются причин событиям, происходящим в Ингершаме? — ответил вопросом на вопрос мистер Дув.

— А я так хотел узнать рецепт аракового пунша, — печально сказал Триггс. — Мне положительно не везет.

VII. Страсть Ревинуса

Трагическая кончина аптекаря Пайкрофта стала темой устной хроники, и слава мистера Триггса несколько померкла.

Он не стал переживать. Напротив, обрадовался, ибо знал, что не заслуживает ее. И чем больше он размышлял о тайне Пелли, тем яснее понимал, что разоблачение мясника Фримантла ничего не разъяснило.

Самоубийство Пайкрофта, причину которого он пытался разгадать, вызвало у него состояние угнетенности и быстро переросло в глубочайшую меланхолию.

Опасаясь встреч с людьми, которые засыпали его набившими оскомину вопросами, он сидел дома, курил одну трубку за другой и листал тома Диккенса. Несколько раз в день он оглядывал залитую солнцем главную площадь и шептал:

— Кобвел умер от страха… его сосед Пайкрофт покончил с собой… сестры Памкинс исчезли… Фримантл в сумасшедшем доме. Черт подери, остались лишь кондитер Ревинус и мэр Чедберн — только их дома пока не раскрыли своих тайн.

Весельчак Ревинус по-прежнему уставлял полки пирогами и плетеными корзинками с аппетитными сладостями.

Трижды или четырежды в день мистер Триггс видел, как слуга в ливрее открывал дверь, мэр выходил из дома и шествовал по площади, небрежно приподнимая шляпу в ответ на приветствия, а затем исчезал в просторном вестибюле ратуши.

Чедберн выглядел мрачнее тучи, яростно крутил тростью, словно подчеркивая недобрые мысли или сражаясь с невидимыми противниками, решившими взорвать безмятежное спокойствие Ингершама.

Внезапно изменилась погода.

В среду, в ярмарочный день, разразилась гроза.

Рыночная торговля шла вяло. Многие торговцы, напуганные тропической жарой, даже не стали разбивать дощатые палатки. В округе свирепствовала коровья чума, и многие скотоводы не приехали на рынок. После полудня обычно начиналась суета — в три часа прибывали торговцы свиньями и баранами из Миддлсекса, но на этот раз оживления не случилось.

Миссис Снипграсс, подавая чай с кексом, сообщила, что свиньи и бараны тоже поражены болезнью, и их нельзя ни продавать, ни есть.

— Сдается мне, на Ингершам обрушилось несчастье, — сказала в заключение славная женщина, — а когда разразится гроза, станет хуже.

Мистер Триггс посмотрел на голубое небо и с сомнением покачал головой.

— У нас дома превосходный барометр, купленный в Италии, — продолжала служанка. — Он остался у нас после кончины мистера Бруди. Снипграсс говорит, что ртуть так и падает в трубке.

И снова Триггс покачал головой. Он подумал о грозе в Сток-Ньюингтоне из последней истории Дува.

Сразу после четырех часов палатки точильщиков и торговцев ножами из Шеффилда, стоявшие неподалеку от ратуши, вздулись колоколами. Печально заблеяли бараны, а бычок, напуганный порывистым ветром, боднул безвинную даремскую телку.

С башни ратуши донеслись шесть преждевременных ударов — служитель торопил с закрытием ярмарки.

Мистер Триггс набил трубку и уселся перед окном гостиной, ожидая любого развития событий.

Наноси он чаще визиты в галерею Кобвела, ныне закрытую навсегда, он мог бы провести параллель между украшавшей ее поддельной «Грозой» Рюисдаля и устрашающим скоплением туч в этот предвечерний час. Они башнями вздымались позади домов, и площадь стала сценой удивительной игры света и тени. В улочках появились древние зонтики. Пронзительно заржала белая кобыла, запряженная в двуколку. Триггс увидел старого Тобиаса, свечника, который вышел из своей лавочки с черпаком в руках и замахал руками. Старик торговал заговоренными свечами от молнии и града и зазывал покупателей. Первым оказался Ревинус, и детектив вскоре заметил, как тот возвращался домой с толстой свечой желтого воска.

Звучно упали громадные капли, несколько градин ударило по стеклам, взвыл ветер.

В пять часов площадь опустела, двери захлопнулись, закрылись ставни, буря словно выжидала. Громадные подвижные тени сливались с общим серо-коричневым сумраком. Триггс ощутил странную угнетенность, а затем и настоящую тоску и позвонил Снипграссам. Ответа не последовало — звонок тренькал в прихожей на первом этаже, но прислуга, скорее всего, удалилась в свой домик в глубине сада.

Сумрак сгустился в непроницаемый мрак; небо почернело, словно наступило солнечное затмение; желтое пламя пробегало по конькам крыш, а на громоотводах ратуши зажглись огни Святого Эльма.

Вдруг мистер Триггс ощутил чье-то враждебное присутствие. Его взгляд упал на блестящую дверную ручку. Это была старинная крепкая ручка в виде лебединой шеи, и надо было приложить недюжинную силу, чтобы повернуть ее. А ручка медленно поворачивалась — кто-то давил на нее снаружи.

— Кто там?

Мистер Триггс так и не смог вспомнить, выкрикнул он эти слова от страха или нет. И позже решил, что крик был мысленным и эхом прозвучал внутри его существа, которое содрогнулось от ужаса.

Подумал ли он в эту минуту о Джо Смокере, чей призрак преследовал его в последние ночи в Лондоне?

Истина в том, что от страха у него отнялись руки и ноги.

Однако стоило двери приоткрыться, как он превозмог себя. Приложив неимоверные усилия, словно поднимая тяжеленный груз, он вдруг оказался на ногах, рука его сжимала трость. Ощутив в руке привычное оружие, он обрел боевой дух, который было ускользнул от него. Крепко выругался, и к нему вернулось самообладание.

Триггс бросился к приоткрытой двери и распахнул ее, потрясая тростью. В то же мгновение его ослепила ярчайшая молния, за которой последовал оглушительный раскат грома. Он отшатнулся, прикрыв рукой глаза, едва успев заметить длинную белую руку, сжимавшую тонкое лезвие, блеснувшее в свете молнии. Трость как бы сама собой парировала удар. Раздался пронзительный вопль.

Несколько мгновений Триггс оставался в оцепенении. Глаза резало, в ушах перекатывался адский грохот. Когда он справился с минутной слабостью и ринулся в коридор, тот оказался пустым. В лицо ударил яростный сквозняк. Склонившись над перилами лестницы, он увидел, что прихожая во власти урагана — шляпы, фуражки и сорванные занавески кружились в бешеном вихре. Дверь на улицу была распахнута настежь.

— Боже! — вскипел Триггс. — У меня дома… и среди бела дня!

Правда, белый день выглядел скорее темным вечером, ибо, оказавшись на пороге и борясь с ураганным ветром, он едва мог различить, что творилось в десяти шагах от него. И все же успел заметить зыбкую тень, уносимую бурей.

— Ну, нет! От меня не уйдешь!

Схватив фуражку, кружившуюся в воздухе, как опавший лист, он нахлобучил ее и бросился вслед за тенью.

Триггс сразу сообразил, что погоня будет нелегкой.

Его большое тело приняло на себя встречный поток воздуха, а хрупкая фигурка таинственного злодея будто не замечала ветра. Бывший полицейский явно отставал, и мчащийся впереди силуэт постепенно растворялся в окружающем мраке.

— Хоть бы молния сверкнула, — пробурчал Триггс. — Я бы простил ей недавнее сообщничество.

Небо словно услышало справедливую мольбу; яркая вспышка осветила все окрест. Силуэт прижимался к фасаду булочной Ревинуса; Сигма успел различить длинный темный плащ и капюшон, полностью скрывавший крохотную головку.

— Черт подери! — крикнул он. — Женщина!

Мрак вновь окутал главную площадь, стало темнее, но пораженный необычным открытием Триггс обрел уверенность в победе.

За стеклянной дверью булочной трепетало слабенькое пламя, и Сигма узнал огонек освященной свечи. Пламя исчезло и появилось вновь — силуэт на мгновение заслонил его.

— На этот раз ты у меня в руках! — заорал Триггс, бросаясь к двери. Она не была закрыта на задвижку, и колокольчик яростно зазвенел. — Эй!

Услышал шум сдвигаемых стульев, затем дверь заднего помещения отворилась, и стало светло. Свет от большой лампы с радужным колпаком падал на приземистую фигуру Ревинуса, который с удивлением и недоумением глядел на нежданного визитера.

— Ну и ну… в такую-то погоду… — начал толстяк-булочник. — Клянусь своим колпаком, это же мистер Триггс! Не могу сказать, что вас занес попутный ветер!

Но Сигме было не до шуток.

— Ревинус, у вас в доме женщина, — сказал он. — Кто она?

— Женщина?

В голосе булочника сквозил ужас.

Триггс направился к нему и хотел войти в заднее помещение, но Ревинус решительно преградил дорогу.

— Триггс, вы этого не сделаете!

— Именем закона приказываю пропустить! — рявкнул детектив.

Раздался новый крик — испуганно кричала женщина. Хлопнула дверь, и до Триггса донесся удаляющийся топот.

— Ревинус, не превращайтесь в сообщника преступления! — крикнул Сигма, тщетно пытаясь оттолкнуть булочника.

— Преступления… Какого преступления? — выдохнул толстяк. — Триггс, вы сошли с ума или пьяны!

— Вы дадите мне пройти?

— Нет, — крикнул толстяк, — вам не пройти!

Триггс и не думал бороться с атлетически сложенным булочником, так как таинственная женщина уже успела скрыться через заднюю дверь булочной, выходившую в проулок.

Триггс почувствовал, что, воспользовавшись задержкой, незнакомка удрала, и ему в этой чернильно-черной тьме ее не догнать, ибо буря разразилась с новой силой.

— Ревинус! — сказал он строгим тоном. — Завтра наступит день, и вам придется дать отчет о вашем поведении.

— У меня нет поводов бояться вас и закона, — спокойно ответил булочник. — Однако дозвольте заметить, мистер Триггс, что я считал вас джентльменом!

Странные слова в устах человека, которого ему завтра предстоит обвинить в сообщничестве при покушении на убийство. Триггс размышлял над этими словами по дороге домой, сгибаясь под порывами ветра и с трудом уклоняясь от свистевшей вокруг шрапнели из камешков и черепиц.

Проснувшись, Триггс вспомнил, прежде всего, не о Ревинусе и его таинственной сообщнице, а о последней истории Дува.

Дождь лил как из ведра, заполняя воздух ревом свирепо бурлящих вод.

Миссис Снипграсс, принесшая чай ему в постель, вошла без стука.

— Случилось большое несчастье, — объявила она.

— Какое? — пробурчал Триггс, которому уже порядком надоели сыпавшиеся, как из рога изобилия, беды.

— Ночью прорвало плотину, и дыра в ней достигает мили, сэр… Грини вышла из берегов. Теперь это не безобидный ручей, а настоящая река. Гляньте в окно.

— О, небеса! — прошептал Триггс. — Совсем как в истории Дува.

Он посмотрел в окно и содрогнулся. Там, где вчера расстилалась обширная зеленая Пелли, бурлила вода.

— Говорят, в низких местах глубина достигает пятнадцати футов, — сообщила Снипграсс.

Триггс завтракал медленно и вяло, с трудом собираясь с мыслями. Что предпринять?

Он не мог выдвинуть против Ревинуса никаких обвинений, а увиденная мельком рука с ножом вряд ли сумеет поколебать здравый смысл любого судебного чиновника.

Опечаленный Триггс уселся у широкого окна гостиной.

От дождя и ветра главная площадь превратилась в мрачную водную пустыню, которую никто не решался пересечь; булочная Ревинуса была закрыта, и в ней не чувствовалось никаких признаков жизни.

«Подождем просветления», — подумал Триггс.

Он медлил и корил себя за это.

К часу дня просветления не наступило, напротив, дождь и ветер усилились, вновь перейдя в бурю.

Миссис Снипграсс пригласила к ленчу, когда позвонили в дверь.

— Проклятье! Кто, если только он не рыба, может выходить в такую погоду? — воскликнула она.

Нежданным гостем оказался Билл Блоксон, на нем был прорезиненный плащ, высокие резиновые сапоги, а на голове сидела шляпа-зюйдвестка.

— А, Билл! — сказал Триггс, радуясь приходу симпатичного браконьера. — Прежде всего, выпейте стаканчик рома.

Лицо гостя оставалось озабоченным.

— Вы, наверное, приплыли в лодке? — спросил детектив.

— Вы правы, мистер Триггс, — ответил рыбак. — На нас обрушилось настоящее бедствие. Залиты огромные площади. К счастью, наша ферма стоит на возвышенности, иначе плавать нам среди лещей и угрей. (Он с видимым удовольствием выпил стакан рома.) Печальные новости. Полагаю, бедняги добирались до «Красных Буков», когда началось наводнение. Только не понимаю, зачем им понадобилось пускаться в путь ночью и в такой ливень!

— О ком вы говорите? — вскричал Триггс.

— Вы еще не видели мистера Чедберна? — спросил Блоксон.

— С какой стати?

— А? Тогда мне понятно ваше неведение. Так вот, мистер Триггс, я привез в город останки мисс Дороти Чемсен и булочника Ревинуса. Они запутались в ветвях ивы в низине, на дороге, ведущей в «Красные Буки».

— Проклятье! — вскричал Триггс.

— Вы правы, сэр, — с грустью подтвердил рыбак. — Опять пойдут скандальные сплетни, если только мистер Чедберн не пресечет их.

— Сплетни?

— А как же! Втихую все говорили об этом, но я не поощрял злые языки. Она — девушка, а Ревинус — вдовец… Я не вижу в этом ничего предосудительного.

— О чем вы говорите?

— Я часто бываю на природе и многое замечаю ночью, но не считаю нужным заводить пересуды.

— Значит, мисс Дороти и Ревинус…

— Они тайно встречались вот уже три года. Вечерами мисс Дороти частенько приходила к Ревинусу. Когда же в «Красных Буках» никого не было, в гости приходил он. Эх! — продолжал Билл Блоксон, глотнув рома и набивая трубку. — Я-то понимаю влюбленных. Будь это моя Молли, я тоже бы рискнул пуститься в такую бурю, чтобы обнять и поцеловать ее! Но повторяю, если мистер Чедберн не стукнет кулаком по столу, этот проклятый городок Ингершам закипит от сплетен!

Они замолчали…

Билл Блоксон мрачно смотрел на мокрую серую площадь. Мистер Триггс зло курил, и трубка, словно раздуваемая кузнечными мехами, жгла ему пальцы.

— Билл!

— Слушаю вас, инспектор.

К черту это звание, на которое он не имел никакого права! Триггса терзал стыд за поражения.

— Ужас Пелли… Говорят, я покончил с ним, негодяем Фримантлом… А как вы считаете?

Голубые глаза рыбака остановились на бывшем полицейском, и Сигма успокоился, увидев, что они серьезны и правдивы.

— Я так не считаю, сэр.

— Значит, — прошептал Триггс, — ужас…

— Минуточку, сэр… Разве вы отделяете ужас Пелли от Великого Страха Ингершама?

— Господи! — воскликнул Триггс. — Разве он существует?

— Существует, — заявил Блоксон решительным тоном. — Он, извините меня за выражение, которое я слышал от мистера Дува, носит сложный характер. Я-то мог бы дать ему имя. Но следует заметить, что даже это имя не может помочь объяснить происходящее. Боже, как трудно высказаться так, чтобы тебя поняли.

— Ну, — подбодрил его Триггс, — чье же это имя?

— Леди Флоренс Хоннибингл!

— Как? — воскликнул Сигма. — Если я не ошибаюсь, вы сами, Билл, утверждали, что это всего-навсего миф… вымышленное создание.

— Нет, — повторил Билл.

Триггс умоляюще вскинул руки.

— Билл, если вы что-то знаете…

Блоксон покачал головой.

— Нет, я обещал Молли не соваться в эти дела, но однажды помогу рассеять туман, который пока скрывает от ваших глаз причину всех событий.

Он удалился, с силой пожав руку Триггса, посеяв в душе Триггса неуверенность и повергнув его в глубокое раздумье.

К вечеру ужасного дня Сигма снова оказался во власти извечного страха.

Дождь ослабел. Вода лилась с монотонным шорохом; по небу неслись черные тучи. Здания на той стороне площади растворились во мраке; только на втором этаже особняка мэра мягким розовым светом лучилось несколько окон…

Снипграсс пришел зажечь лампы; по пятам за ним следовала супруга.

— Сэр, — произнес он смущенно, — моя жена и я хотели бы попросить вашего разрешения…

— Остаться с вами, — закончила миссис Снипграсс боязливо. — Мы вам не помешаем, а тихонечко посидим в уголке.

— Пожалуйста, — ответил Триггс, — располагайтесь. Однако…

— Нам не хочется оставаться одним дома, — разъяснил старый Снипграсс, бросив на хозяина умоляющий взгляд. — В такие вечера людям лучше быть вместе. Не случись той дурацкой истории, сэр, я бы побился об заклад, что миссис Пилкартер попросила бы у вас убежища на несколько часов.

— Но почему? — настаивал Сигма. — Конечно, вечер не из приятных, но непогодой не объяснить желания быть с людьми.

— Мы боимся, — просто сказала миссис Снипграсс. — Глядите, сэр, старый Тобиас убегает из своей лавочки с пачкой свечей под мышкой; он направляется в таверну, чего никогда не делает. А вон появились мистер Гриддл, мисс Масслоп! А вон толстуха Бабси и все семейство Тинни!

Растерянный Триггс смотрел, как люди пересекают площадь, направляясь к скромной таверне с приветливо светящимися окнами.

— Они идут в «Серебряную митру», где есть фонограф, — сказала миссис Снипграсс.

— Бегут! Даже эта толстая индюшка Бабси! — вымолвил Триггс. — Что помутило разум этих людей?

Он увидел хромую старушенцию в шляпке, спешащую вслед за остальными.

— Мисс Тистл из Армии Спасения, — объяснил слуга. — Ее гонит не страх. Добрая душа станет умолять собравшихся в таверне не пить горячительных напитков, а удовлетвориться чаем и лимонадом.

— Сегодня вечером, наверное, явятся «Существа», — прошептала миссис Снипграсс.

— «Существа»? — вскричал Триггс. — Объясните мне, что за «Существа»?

— Мы не знаем, — тихо ответил слуга. — Мы их никогда не видели, но о них говорили наши отцы и наши деды, и они, сэр, испытывали страх, необоримый страх.

— Они существуют, хотя и невидимы, — всхлипнула женщина.

— Призраки? — вздрогнув, спросил Триггс.

Но ответа не получил. Снипграсс задернул тяжелые шторы из бархата с золотыми кистями. Триггс в последний раз бросил взгляд на опустевшую площадь, и вдруг ему почудилось громадное бледное лицо, искаженное гримасой.

Когда шторы скрыли улицу, он облегченно вздохнул.

— Звонят!

Супруги Снипграсс, в молчании застывшие на низеньких стульях около камина, с воплем вскочили на ноги. Звонок дернули с такой силой, что дом наполнился металлическим грохотом.

— Сэр! — взмолилась старушка. — Не заставляйте нас открывать! Клянусь, за дверью никого нет. Никого… Кроме ужасных «Существ», которые бродят в ночи под дождем. Не ходите туда! Умоляю!

— Не ходите! — присоединился к ее мольбам муж, когда снова загремел звонок.

— Оставайтесь здесь! — зарычал Триггс.

Взял одну из ламп и, подняв над головой, как факел, ринулся в темноту коридора.

— Боже, храни его! — заплакала служанка.

Звонок зазвонил в третий раз, когда он подошел к двери, и тут же ее сотрясли яростные удары.

— Кто там? — закричал Триггс, решив, что успеет запустить лампой в возможного врага.

Он открыл дверь. Ливень залил ему лицо. На пороге, словно бог дождя, высился громадный силуэт, с которого ручьями стекала вода.

— Инспектор Триггс! Наконец-то!

— Господин мэр! — воскликнул Триггс, радуясь, что видит человека во плоти, а не призрак.

— Инспектор Триггс, — сурово сказал мистер Чедберн, — приказываю оказать мне помощь. Следуйте за мной в ратушу, где совершено ужасное преступление.

— Преступление? — икнул Триггс.

— Только что убит Эбенезер Дув.

VIII. Внутри пентаграммы

Ратушу и дом Триггса разделяли всего шестьдесят ярдов, но детективу они показались милями мучительного пути сквозь мрак и холод.

«Эбенезер Дув убит».

Эти слова звучали в ушах похоронным звоном, который словно доносился с высоких башен, утонувших в ночи и дожде.

Чедберн держал его под руку и тянул за собой; на крыльце ратуши он проворчал:

— Да не дрожите так, черт вас подери!

Но Триггс продолжал дрожать, как осиновый лист в бурю. Он ощупал карман и успокоился; перед выходом из дома он машинально сунул в него кастет, подарок Хэмфри Баскета.

В глубине коридора, где зловеще выл ветер, на черном бархате тьмы желтел квадрат света.

— Пошли, — сказал Чедберн, увлекая его за собой. — К кабинету Дува. Я разрешал ему работать допоздна.

— Как… как он? — заикаясь, спросил Триггс.

— Ему раскроили череп кочергой. Он умер на месте…

Пройдя коридор из конца в конец, они оказались в большой круглой зале с витражами в высоких узких окнах. С огромной картины, изображавшей баталию, глядели окровавленные лица агонизирующих и страдающих людей.

— Смотрите! — указал Чедберн.

Триггс очутился перед застекленным закутком. Тело бедняги Дува освещала белая фарфоровая лампа с фитилем. На листе веленевой бумаги лежала, словно защищая его, красивая, цвета слоновой кости, рука мертвеца. Триггс отвел глаза от ужасной глубокой раны и непроизвольно залюбовался каллиграфическими строчками, последними, которые начертал Эбенезер Дув, его единственный друг в Ингершаме. Он машинально прочел их и покраснел.

— Лихо… не правда ли? — ухмыльнулся мэр. — Кто мог думать, что наш бедный лукавец тайно переводит сонеты Аретино[11]? Но оставим это, инспектор. Что вы думаете о столь ужасном деле?

— Что? — переспросил Триггс, вздрогнув, будто его пробудили от глубокого сна. — Я думаю… что я должен думать? Кто мог совершить столь подлый поступок? Бедняга Дув! Следует предупредить полицию!

— Мне кажется, вы ее и представляете! — рявкнул Чедберн.

Триггс запротестовал:

— Нет, я не полицейский, вернее, уже не полицейский. Более того, я не в состоянии вести следствие по этому делу. Следует предупредить Скотленд-Ярд. Единственное, что могу посоветовать.

— Стоп! — Чедберн схватил Триггса за плечо. (Дьявол! Какая крепкая хватка у мэра Ингершама…) — Стоп, Триггс! Представим себе, что мы на острове, и помощи ждать неоткуда. Из глупого презрения к прогрессу, о котором сейчас искренне сожалею, у нас нет ни телеграфа, ни быстрых средств передвижения. Курьер, посланный в дождливую ночь, прибудет в Лондон на заре, но курьера еще следует отыскать. А я, запомните это, хочу изловить гнусное создание, которое совершило столь подлое преступление, до наступления дня!

— Как вам это удастся? — воскликнул Триггс.

— Странный вопрос для полицейского, — ухмыльнулся мэр, и указал на белые линии, начертанные на полу и выделявшиеся в свете лампы. — Как вы объясните это?

— Ну… — пробормотал Триггс, — мне кажется, это — пентаграмма.

— Великое оружие магов. Вы смыслите в оккультных науках, мистер Триггс?

— Нет, но эта фигура и ее смысл мне знакомы. Она отгоняет… привидения.

— Либо берет их в плен. Убежден, Триггс, наш друг Дув решил сыграть злую шутку с привидением ратуши и заманить его в ловушку.

— Привидение ратуши, — повторил Триггс. — Он однажды говорил о нем.

— Быть может, он также сказал, что настырный призрак весьма реален. Смейтесь, если хотите, Триггс, но лучше дождитесь зари. Сегодня ночью я буду действовать и заявляю без обиняков, что призрак заметил расставленную ловушку.

— И убил мистера Дува?

— Почему бы и нет? Будь я таким же рассказчиком, то привел бы массу примеров.

— Что вы собираетесь делать? — спросил Триггс, не имея ни мыслей, ни сил.

— Покончить с привидением! Если завтра ваши друзья из Скотленд-Ярда решат работать по-своему, бог им в помощь, но сегодня ночью я беру дело в свои руки. Следуйте за мной в кабинет.

Триггс был сломлен. Он бросил на труп мистера Дува последний тоскливый взгляд и покорно поплелся за мэром.

Просторный кабинет напоминал строгой обстановкой исповедальню. Единственный семисвечник с горящими свечами безуспешно боролся с окружающим мраком.

Мрак происходил не только от ночной темноты, но и от общей атмосферы и каждой вещи — бледно-серых обоев, плотных штор на оконных витражах, панелей красного дуба. Его источали паркет и гербы, украшающие стены. Мрак таился между двумя громадными кожаными креслами, плотным туманом накрывал стол, беззвучно изливался из огромного зеркала, в котором дрожал отблеск семи свечей.

— Триггс, — приказал Чедберн, — заприте двери на двойной оборот ключа и задвиньте засов. Потом тщательно осмотрите комнату. Убедитесь, что здесь нет тайных ходов. Убедитесь, что никто не прячется за шторами, проверьте запоры окон.

Сигма подчинился, даже не спросив, чем вызвано такое распоряжение. Осмотр занял некоторое время, и Триггс успокоился, собравшись с мыслями и избавившись от лихорадочного состояния. Не обращая внимания на презрительно-ледяной взгляд Чедберна, недвижно восседавшего в кресле, он даже заглянул под стол и передвинул тяжелое пресс-папье, прижимавшее пачку чистых листов.

— Камин перекрывается железной заслонкой во избежание сквозняков, — разъяснил мэр. — Там тоже нет выхода. Понимаете, к чему я клоню?

— Хм, да… то есть более или менее, — проворчал Триггс.

— Сюда никто не может проникнуть, если только он не пройдет сквозь дверь из крепкого дуба, окна, закрытые тяжелыми ставнями, или стены немалой толщины.

— Конечно!

— Тем не менее, — продолжал мэр, понизив голос, — я жду кое-кого, кому наплевать на все препятствия и кто убил Дува.

— Призрак! — с ужасом воскликнул Триггс.

— Он самый, Триггс, — рявкнул Чедберн, — и я его схвачу! Гляньте себе под ноги!

Детектив увидел белые линии, разбегающиеся по паркету и исчезающие в темноте.

— Снова пентаграмма!

— Она самая… Думаю, окажусь счастливее бедняги Дува и поймаю преступное привидение.

— Если оно не прикончит нас, — машинально возразил Триггс.

— Если оно не прикончит нас, — эхом отозвался Чедберн.

С тяжелым вздохом Триггс рухнул в другое кресло. Целую минуту он думал, что его втянули в какой-то шарлатанский спектакль, и бывшие коллеги будут до упада смеяться над ним. Однако вскоре атмосфера начала действовать на него. Он принялся ждать привидение.

— Почему мы должны ожидать молча, Триггс? — тихо произнес Чедберн. — Жаль, у меня нет ни портвейна, ни виски; можете курить трубку. Поболтаем, если не возражаете.

В голове у Триггса не было никаких мыслей, он сказал несколько слов и умолк. Тогда заговорил Чедберн.

Он говорил складно, но речи его не интересовали детектива, а рассуждения о романском стиле оставляли холодным; он сожалел, что покойный друг больше не расскажет своих историй.

Чедберн ощутил его равнодушие и ловко сменил тему разговора. В конце концов, речь зашла о Дуве.

— Он рассказывал любопытные истории, — вдруг заговорил Триггс. — Но более всего, я ценил его чудесную руку… Какой почерк, какая каллиграфия, мистер Чедберн! Но какой скромник… Думаю, возьмись он за гравюру, то добился бы славы и богатства. Он утверждал, что не занимается гравюрой, но однажды я заметил на его руке пятна от кислоты. «Э, святоша Дув, — сказал я ему тогда, — бьюсь об заклад, вы тайком занимаетесь чудесным искусством гравюры!» (Триггс не мог остановиться.) А в другой раз буквально оскорбил его, о чем теперь сожалею, заявив: «Дув, будь в ваших чудесных руках тигриные, а не цыплячьи мышцы, годные разве на то, чтобы поднести ложку ко рту, я бы отправил вас к моему бывшему шефу Хэмфри Баскету». Он удивленно глянул на меня и попросил объясниться. Я рассказал, что в свое время познакомился с одним проходимцем, который чуть не свернул мне шею, как цыпленку. Этот проходимец — самый умелый гравер на всем острове! Он с бесподобной ловкостью имитирует филигранный рисунок банкнот, хотя Английский Банк не просит его об этом. Дув страшно оскорбился. Мне пришлось извиняться.

Мистер Чедберн посмеялся и признал историю Триггса занимательной. Свечи быстро догорали. Одна из них, таявшая быстрее других, погасла.

— Мистер Триггс, — предложил мэр, — если мы не хотим остаться в темноте, следует экономить свечи. Я не запасся ими.

Они оставили гореть лишь два огарка, и Триггс решил, что особой разницы между полной темнотой, о которой с опасением говорил мэр, и оставшимся светом нет. Стены растворялись во мраке; он едва различал приземистую громаду кресла Чедберна и густую шевелюру мэра, на которую падал отблеск света. Белые линии пентаграммы становились удивительно яркими и четкими.

— Предположим, призрак явится и не сможет выйти за пределы магической фигуры, что дальше?.. Нельзя же схватить привидение, — сказал Триггс, обретя здравомыслие. — Нас поднимут на смех.

Мистер Чедмен что-то промычал.

— Если людям из Скотленд-Ярда придет в голову разыскивать виновных, они найдут, кого схватить, — усмехнулся мэр. — А я выполняю свой план.

Сквозь вой ветра Триггс расслышал далекий перезвон башенных курантов, но не стал считать удары — ему вдруг в голову пришли очевидные вещи.

— Мистер Чедберн?

— Просто Чедберн, Триггс.

— Я не признаю такого обращения, — возразил Сигма. — Мне оно кажется грубым и невежливым. Вы сказали, что несчастный Дув переводил сонет Аретино. Однако до сегодняшнего дня я такого имени не слыхал. Вы говорили о переводе, но меня удивило отсутствие текста, которым он должен был пользоваться…

— Неужели? — спросил мэр. — Разве его не было?

— Не было, — твердо заявил детектив. — На каком языке писал Аретино?

— Конечно, на итальянском!

— Значит, речь действительно идет о переводе, но текст оригинала отсутствовал. Это, во-первых… Но это не все.

— Продолжайте, Триггс, — поощрительно сказал мэр.

— Дув был прекрасным каллиграфом. Я склоняюсь перед его памятью и заявляю, что не гожусь ему в подметки в сем благородном искусстве. Я видел перо, выпавшее из его руки… С каких пор, мистер Чедберн, такой каллиграф, как покойный Дув, пользовался для письма на веленевой бумаге не «Вудстоком», а иным пером?

— Что? — вскричал мистер Чедберн. — Я вас не понимаю!

— Профессионал так бы не поступил. Скажу больше, господин мэр: строчки сонета написаны пером «Вудсток». Я разбираюсь в этом. А чернила! Так вот, господин мэр, это были медленно сохнущие чернила, которые становятся блестяще-черными, когда высыхают.

— Знай я, куда вы клоните, мистер Триггс…

— А вот куда, мистер Чедберн. В момент смерти мистер Дув писал другой текст, другим пером, другими чернилами и не на веленевой бумаге…

— Что же из этого следует?

— Текст заинтересовал убийцу, он забрал его и заменил сонетом, написанным дней пять-шесть тому назад! Привидения так не поступают… хотя я не очень разбираюсь в нравах и привычках этих проходимцев.

— Мистер Триггс, — медленно произнес мэр Ингершама, — вы слишком скромны, утверждая, что не детектив.

Триггс промолчал. Ему нечего было добавить — он говорил, как эксперт по английскому письму, а не как полицейский.

Наступила непроницаемая тишина, которую словно наполнили тысячи шорохов. Трубка Сигмы погасла; куранты пробили снова, и Триггс насчитал двенадцать ударов.

— Полночь!

Мистер Чедберн не откликнулся. Но с последним ударом курантов Триггс ощутил чье-то чужое присутствие.

Во мраке кто-то медленно двигался.

Фитили свечей едва горели, утонув в расплавленном воске. Свет становился все скупей и скупей. Триггс перестал слышать какие-либо шорохи, но увидел среди теней фигуру, двигавшуюся к нему.

— Мистер Чедберн, — воскликнул он, — кто-то вошел!

Мэр не двигался и не отвечал. Одна из свечей вдруг вспыхнула высоким пламенем. Триггс увидел белый силуэт, нависший футах в шести над ним. Из мрака выплыло лицо, искаженное ужасной гримасой.

Он закричал… Появилась призрачная длань, растворилась в темноте и схватила его за затылок.

В глазах замельтешили искры; он хотел позвать Чедберна на помощь, но крик ужаса застрял в горле, которое сжимала железная рука.

Он приподнялся, поскользнулся и упал. Навощенный паркет был скользким, и Триггс поехал, как на ярмарочных горах, вырвавшись из лап невидимки.

Сигма с воплем вскочил на ноги, бросился к камину и схватил подсвечник.

Пять огоньков ярко вспыхнули, свет залил зал.

Триггс дурным голосом звал на помощь.

Констебль Ричард Лэммл с предосторожностями переступил белую линию пентаграммы и склонился над трупом.

— Раскроен череп, как у мистера Дува… Боже, какое несчастье, это же наш мэр, мистер Чедберн!

По его щекам текли слезы.

Триггс, застыв, словно статуя, бессмысленно уставился на тело мэра, распростертое в центре магической фигуры.

— Как это случилось, инспектор? Вернее, «что случилось»? — жалобно спросил Лэммл, беспомощно глядя на Триггса.

Тот шумно вздохнул.

— Я предупрежу Скотленд-Ярд, — сказал он. — Найдите человека, который быстрее всех доберется до Лондона.

Письмо повез Билл Блоксон.

Оно было адресовано Хэмфри Баскету в полицейский участок № 2 в Ротерхайте, но Триггс не знал, что его бывшего шефа только-только назначили главным инспектором Скотленд-Ярда, и он возглавил бригаду розыска преступников.

IX. 28 дней мистера Баскета

— У Триггса очень крепкое здоровье, несмотря на возраст. Он едва не умер, мистер Баскет, — сказал доктор Купер. — Но опасность миновала. Лихорадка окончательно спадет до наступления ночи.

— Не верю, чтобы Триггс умер от какой-то лихорадки, — с сомнением произнес инспектор.

— Вы правы, но его чуть не задушили, вернее, чуть не сломали позвоночник, как висельнику. Боже, ну и ручищи у этого таинственного убийцы!

Баскет что-то проворчал. Вот уже три дня он сидел у изголовья Триггса, который в бреду рассказывал странные и ужасные вещи.

В дверь тихо постучали, и старая Снипграсс, просунув в дверной проем голову, прошептала.

— Пришел Билл Блоксон. Он хочет видеть господина полицейского из Лондона.

Билл Блоксон вошел, теребя в руках фуражку.

— Я нашел, сэр… Она утонула в низине, на дороге, ведущей к границам Миддлсекса, где ее застало наводнение. Она умерла несколько дней назад и выглядит не лучшим образом.

— Положите ее в подвал ратуши и снесите туда весь имеющийся лед. Надо сделать нечто вроде ледника, ясно?

Билл удалился, пообещав исполнить распоряжение.

Доктор Купер оказался неплохим пророком, ибо в сумерки Триггс проснулся и слабым голосом заявил, что голоден.

Когда он узнал Хэмфри Баскета, губы его задрожали.

— А из Скотленд-Ярда приехали? — спросил он.

— Я и приехал, — ответил его бывший шеф. — Уже месяц, как я служу в Скотленд-Ярде, Сигма.

Триггс закрыл глаза.

— Боже, я ужасно рад! Я не должен был… Понимаете, шеф?

— Ну ладно, ладно. А теперь, старина Триггс, выпейте чашку бульона, съешьте кусочек курятинки и отдохните.

— Я хочу говорить сейчас.

— О дожде и солнце, Сигма Тау, хотя до хорошей погоды в этом скверном городишке еще далеко. Серьезные дела отложим на завтра.

Но Триггс стал настаивать, и Бас кету пришлось уступить.

— У вас всегда была чудесная память, Триггс; надеюсь, она вас не подведет, поскольку мы в ней очень нуждаемся.

— Я не опущу ни одной детали, ни одной, слышите меня, шеф?

Триггс говорил допоздна, и Баскету пришлось прервать его.

— Отложим на завтра, как в романах с продолжением, — приказал он.

На следующий день Триггс опять говорил до позднего вечера. Он устал, но выглядел успокоенным.

— Я рассказал все, шеф.

— Превосходно, Сигма Тау. Теперь мой черед рассказывать. Когда я сообщил своим начальникам об Ингершаме, мне дали карт-бланш и разрешили провести расследование в одиночку, настаивая, чтобы дело не получило огласки.

— Неужели?.. Разве такое бывает?

— Бывает, мой милый. Позже поймете смысл распоряжения и одобрите принятые меры. А пока лежите спокойно, ешьте, пейте, курите трубку и читайте Диккенса. Это самое лучшее успокоительное. Я получил четыре недели отпуска. На завершение дела мне столько времени не понадобится, но заодно хотелось бы отдохнуть.

Триггс вздохнул. Через час, набив трубку табаком, он с увлечением принялся за «Николаса Никльби».

— Сигма Тау, вы слыхали о Фрейде и психоанализе?

— Никогда, шеф.

— Тогда на эту тему распространяться не будем. Одна из аксиом сей любопытной и высокоученой теории гласит — в основе многих самых отчаянных преступлений лежит страх.

— Вот как? — удивился Триггс. — Чтобы заявить такое, не надо быть великим ученым.

— Быть может… Теперь перенесемся в Ингершам и рассмотрим его невроз.

— Что? Ужасно непонятное слово.

— Этот невроз характерен для всех крохотных провинциальных городишек. Скажу, в Ингершаме он носил особый характер, но не стоит забегать вперед. Чем занимаются жители маленького городка? Едят, пьют, сплетничают, суют нос в дела соседа, ненавидят пришельцев и все, что может нарушить покой, необходимый для правильного пищеварения и приятных пересудов. Причина расстройства, Триггс, заключается в неврозе провинциального городка, а здесь невроз стал синонимом страха. Представьте, в таком маленьком городке селится полицейский.

— Не полицейский, — проворчал Триггс, — а отставной квартальный секретарь.

— В глазах всех добрых людей все же полицейский, а, как известно, слово «ружье» напоминает о «патроне», а слово «полицейский» ассоциируется с преступлением и расследованием. «Зачем он прибыл?» — вот какой вопрос начали себе задавать в Ингершаме. — Баскет встал и уставился на дома, стоявшие по другую сторону площади. — Инспектор Триггс, а вас здесь величают именно так, селится на главной площади. Он разглядывает дома напротив, и обитатели их начинают тревожиться первыми.

— По какой причине? — спросил Триггс.

— Мы дойдем до этого, Сигма Тау, но обращаю внимание, что не стану следовать строгому хронологическому порядку в объяснении тайн, раскрытие которых потрясло Ингершам, ибо некоторые из них по-прежнему скрываются под завесой. Кстати, мне легко их приподнять, но, будучи дилетантом-рассказчиком, оставляю кое-что на закуску. Посмотрите на угловой дом — дом аптекаря Пайкрофта. Аптекарь первым признает вас, пытается заручиться вашим доверием, доверием лондонского полицейского. Приглашает вас на обед, чтобы проникнуть в ваш замысел, считая его опасным.

— Опасным?.. Почему?! — воскликнул Триггс.

— Вечер проходит приятнейшим образом, и Пайкрофт начинает успокаиваться, но в это время Дув приступает к рассказу одной из своих историй. Ох уж эти истории Дува! Какую роль сыграли они в этой провинциальной трагедии и что натворили бы еще, не вмешайся в дело Парка со своими ножницами!

— История детектива Репингтона…

— Который существовал лишь в воображении Дува!

— Быть того не может!.. А я подтвердил, что знал этого великого человека, — смутился Триггс.

— Большой беды в том нет. В свою очередь вы вспомнили об ужасном преступлении доктора Криппена. Пайкрофту этого оказалось достаточно. Он покончил с собой.

— Но почему?

— Сегодня утром я исследовал погреб старой аптеки. Пришлось копать, поднимать плиты… Под ними находились останки миссис Пайкрофт.

Сигма застонал от ужаса.

— Он узнал себя в преступниках — вымышленном полковнике Крафтоне и подлинном докторе Криппене. Пайкрофт счел, что вы оба расставили ему тончайшую ловушку, и сам совершил над собой правосудие. — После продолжительного молчания, Хэмфри Баскет продолжил: — У каждого человека есть тайна, у одних — преступная, у других житейская. Лишь несколько жителей Ингершама без страха приняли лондонского полицейского, который, как считалось, явился разоблачать преступления. Вам ясно, Сигма Тау? Вот в чем причина Великого Страха Ингершама.

— Пелли быстро освобождается от воды, — сказал Баскет.

— И разъяснится еще одна тайна? — лукаво спросил Триггс.

— Если история Фримантла, этого жалкого чудища, не удовлетворила вас, — с таким же лукавством ответил Баскет.

— Ни в коем случае, — униженно промямлил Триггс.

— В сущности, трагическая история Фримантла и его соседа Ревинуса есть история сиамских близнецов. Оба любили Дороти Чемсен… Видимо, дама вела двойную игру. Однако Ревинус — вдовец, а Фримантл женат. Мисс Чемсен прежде всего хотелось иметь мужа. Поэтому она связала свои надежды с булочником-весельчаком. Они окружили свою связь тайной, совершенно необходимой в условиях маленького городка. В отместку Фримантл решил прибегнуть к жалкому маскараду, который вы так успешно пресекли.

— Но воображение у него все-таки было, — запротестовал Триггс, — ведь он выдумал чудовище Пелли, и оно царило в течение многих лет, наводя ужас на всю округу.

— Вы в это верите? А если я вам сообщу, что в ночь, когда вы так ловко орудовали палкой, бедняга Фримантл впервые в жизни изображал Быка?

— Как?

— Связь Ревинуса с Дороти Чемсен началась не вчера. Фримантл, как все робкие, ревнивые люди, особенно провинциалы, выслеживает парочку, изводит себя зрелищем их счастья. Он проводит долгие часы, наблюдая за «Красными буками» и влюбленными, которые обмениваются нежностями на пустоши. Во время ночных бдений он сталкивается с подлинным Быком, который терроризировал обитателей Пелли и кочевников.

— Вот в чем дело… — прошептал Триггс.

— Я отыскал цыган. Они разбили свой табор на границе Миддлсекса, там, где остановились воды разлива. Мне удалось завоевать их доверие. Беднягам приходилось платить ужасную дань чудовищу Пелли, кравшему и убивавшему их детей!

— Боже, они мне ничего не сказали!

— Они боялись Чедберна, — ответил Баскет. — Мэр Ингершама не хотел никакой огласки.

— Ужасно! — воскликнул Триггс.

— Пойдемте, — пригласил его с собой бывший шеф.

Освещая путь фонарем, полицейские спустились по спиральной лестнице, ведущей в подземелье Ингершамской ратуши.

Триггс с трудом сдерживал дрожь; с черных сводов сыпался мелкий ледяной дождь; напуганные светом и людьми, с отвратительным писком разбегались крысы. На стенах дрожали причудливые тени.

Баскет толкнул какую-то дверцу, и из-за нее пахнуло холодом. Свет фонаря заиграл на ледяных глыбах.

— Что это? — с удивлением спросил Триггс.

— Импровизированный морг, — ответил Баскет.

Триггс различил хрупкое тельце женщины, лежавшее на плитах пола.

— Попробуйте опознать ее, — тихо сказал Баскет, освещая тело. Триггс увидел зеленовато-белое лицо с пустыми глазами и черными кудрями.

— Я не знаю ее, — пробормотал он. — Хотя погодите, Баскет… Это же королева Анна! Она будто сошла с вывески магазина сестер Памкинс!

Баскет по-прежнему светил на труп.

— Леди Флоренс Хоннибингл, — медленно сказал он.

Триггс вскрикнул и вцепился в руку друга.

Хэмфри Баскет наклонился над покойницей и резко дернул за черные букли. Триггс услышал треск рвущейся материи и в руках его шефа оказался парик.

— Гляньте-ка.

Триггс едва не рухнул на миниатюрный ледник. Он узнал Дебору Памкинс.

— Пейте! Пейте этот грог. Слишком горячо? Ничего, Триггс, вам нужно именно такое укрепляющее средство, чтобы прийти в себя и выслушать меня.

Сигма стал послушнее ребенка; грог обжигал глотку, и из глаз катились слезы, но ему полегчало.

— Все же, Сигма Тау, — вдруг сказал Хэмфри Баскет, нервно рассмеявшись, — вы и есть подлинный победитель ужаса Пелли!

— Ничего не понимаю! — жалобно простонал бедняга.

— Кто как не вы, при поддержке несравненного Дува, рассказали историю о знатной даме, совершившей преступление и удивительно похожей на королеву Анну с вывески гостеприимного дома?

— Но разве мог я знать…

— Дабы не огорчать благородное семейство, ее имя никогда не было названо. Единственная карточка в секретных архивах Скотленд-Ярда напоминает о леди Флоренс Хоннибингл. По истечении срока наказания эту отвратительную особу вернули в лоно семьи, которая поручилась за нее. Увы! Она осталась преступницей… Но из воровки превратилась в кровожадное чудовище и с помощью страха Ингершама и мании мэра все скрывать начала творить преступления.

— Ее семья, — простонал Триггс, — ее сестры…

— Ее надзирательницы, Сигма Тау. Дамы Памкинс не сестры гнусной леди. Теперь вы понимаете, почему они скрылись, услышав вашу опасную болтовню? И почему исчезла вывеска, являвшаяся портретом одной из ее прабабок, которая передала ей как свою внешность, так и свои отвратительные наклонности?

— Руфь Памкинс, — выдохнул Триггс, но Баскет остановил его.

— Еще не все сказано. Не убивайтесь сверх меры, Сигма Тау.

Триггс с дрожью вскинул руки.

— Вывеску сняли на заре…

— Ну и что?

— Не знаю… Мне трудно выразить свою мысль. Думаю, дамы не уехали далеко.

— Не так уж плохо, старина, но всему свое время, как говаривали наши предки. Однако следует отдать долг памяти Дороти Чемсен! Вы были несправедливы к ней, Триггс, обвинив в покушении на вас. Подлинная виновница покоится на плитах импровизированного морга, который мы только что покинули. Вы понимаете, что у нее были все основания покончить со столь опасным человеком, как вы.

— Но где же Руфь? — продолжал настаивать незадачливый полицейский…

— Мой рассказ еще не окончен, Сигма Тау!

— Загляните в календарь, Сигма, и скажите, когда взойдет луна.

— Ровно в одиннадцать тридцать.

— Обрекаю вас, Триггс, на бодрствование.

— Мы отправимся на… Пелли… — нерешительно начал Сигма, и в голосе его не чувствовалось энтузиазма.

— Мы не покинем пределов главной площади и отправимся на выяснение тайны Кобвела.

Триггс пересчитал на пальцах — тайна Пайкрофта, тайна Фримантла, тайна Ревинуса, тайна сестер Памкинс — все они растаяли, словно снежные бабы под солнцем.

— Шеф, вы напоминаете моего школьного учителя. Он походил на Микобера из «Давида Копперфильда». Он потел, пытаясь вдолбить в нас зачатки алгебры, и повторял, глядя на уравнения, выстроившиеся на грифельной доске: «Начинаем сокращать. Господа, начинаем сокращать!»

— Прекрасно. Поступим, как ваш славный учитель, Сигма Тау.

— У нас осталось два убийства, — тихим голосом подытожил Триггс.

— И кое-какие пустячки… Когда ответит на призыв наша подруга-луна? В одиннадцать тридцать? Надо потерпеть. Я заказал спектакль на традиционный час: на полночь.

Миссис Снипграсс подала ужин. Баскет в одиночестве отдал ему должное.

— Время — лучший целитель, — сказал Хэмфри, осушая кружку эля. — Вскоре солнце согреет своими лучами славный городок Ингершам.

— Лишенный всех тайн, — с сожалением добавил Триггс. — Станет ли он счастливей?

— Мистер Сквирс, школьный учитель из очаровательной деревушки Досбойс около Грета Бридж в Йоркшире, — пошутил Баскет, — вас обязательно спросил бы, не являетесь ли вы философом, а ваше замечание счел бы философским. Но я все же отвечу — они были бы менее счастливы, не останься у них привидения ратуши.

— Опять? — воскликнул Триггс.

— И навсегда, Сигма Тау.

Триггс, казалось, с большим интересом разглядывал зеленый горошек, застывший в тарелке, банку с пикулями, груду печенья.

— Куда же мы пойдем сегодня ночью? — с трудом выдавил он.

— В «галерею Искусств», где Грегори Кобвел умер от страха. Хочу показать вам ту страшную вещь, которая вызвала его смерть.

— Господи, неужели снова надо смотреть всякие страшные вещи? — вздохнул Триггс. — Я бы с радостью обошелся без них.

Из глубины сада доносились резкие хлопки ставень, которые, собираясь почивать, закрывали старики Снипграссы. С порога своего дома миссис Пилкартер медовым голосом призывала кота, но когда тот явился, обругала его. На очистившемся небе снова засверкали крохотные звезды.

— Как мы попадем к Кобвелу, — встревожился Триггс. — Не можем же мы прибегнуть к взлому, а ордера на…

— Тю-тю-тю… не будем кипятиться. Я знал, что уважаемая миссис Чиснатт имела дубликаты ключей, которые она как бы забыла передать констеблю Лэммлу. Я нанес ей исключительно дружеский визит, во время которого пообещал не производить у нее обыска и не искать грошовых античных подделок, изъятых ею из сей пресловутой галереи. Она вручила мне ключи, и мы расстались друзьями. Когда я уходил, она заклинала меня опасаться Сьюзен Саммерли, дьяволицы, изготовленной из папье-маше, а не из доброго воска…

— Глупости! — проворчал Триггс.

— Не думаю, — серьезно сказал его бывший шеф.

«Великая галерея Искусств» не изменилась: лишь из-под ног полицейских поднялось пыли больше, чем когда-то поднимали ноги покойного Кобвела. Они уселись на плюшевый диванчик, и Баскет погасил карманный фонарик. Было достаточно светло — поднималась луна, и шторы налились зловещим зеленоватым огнем.

Триггс заметил, что манекен Сьюзен Саммерли, по-прежнему задрапированный в голубую мантию, стоял на том же месте, и его устрашающая тень становилась все отчетливей.

Стало светлее; над стенами садика появилось ночное светило. Тени в галерее стали резче. Дриада в нише окуталась дымкой. Заострился тупой нос средневекового рыцаря.

Башенные куранты принялись медленно отбивать роковой час.

— Полночь!

Триггс вздрогнул и посмотрел в сторону окна — шторы медленно вздувались.

— Окно открылось! — прошептал он. Баскет принудил его к молчанию.

В трех шагах от них стояла Сьюзен Саммерли. Ее поднятая рука сжимала топор!

Баскет не шевелился, но чувствовалось, что он внимательно следил за малейшим жестом призрачного воскового чудовища.

Триггс вжался в спинку дивана, хрипя от страха — манекен с поднятым топором надвигался на них.

— Ни слова, что бы вы ни увидели, — шепнул Баскет и зажег свет.

Сьюзен Саммерли стояла рядом, занеся топор для удара.

Сьюзен? Триггс до крови закусил губу, чтобы не нарушить приказа. В желтом свете он увидел не личико восковой Дульцинеи, а застывшую маску с закрытыми глазами и искривленным ртом.

— Ничего не предпринимайте, — едва слышно шепнул Баскет, — она не ударит… Она не может этого сделать. Дадим ей возможность спокойно удалиться!

Страшная фигура действительно отступила к окну и исчезла за шторами. И тогда Сигма Триггс увидел манекен, который стоял на своем месте с невинной улыбкой на устах.

— Вы узнали ее? — спросил Баскет.

— Лавиния Чемсен! — простонал Триггс.

— Вот почему Кобвел умер от страха, — заявил Баскет. — И если бы я не знал от старого доктора Купера, что у вас сердце крепче, чем у несчастного владельца «Большой галереи», я бы не подверг вас такому испытанию.

— Но мне это ни о чем не говорит. Напротив!

— Ба! Вы не такой уж профан и понимаете, что мисс Чемсен страдает лунатизмом и очень восприимчива к гипнозу.

Затворите окно, Триггс, и закройте задвижку. Зажгите свечи и поболтаем в свое удовольствие. Я открою вам престранный механизм драмы, который привел к смерти Грегори Кобвела. Механизм, который вызвал еще одну смерть, а та приведет нас к разгадке последних тайн Ингершама.

— Итак, следите за ходом моего повествования. Безобидный Грегори Кобвел развлекался в тот памятный день тем, что пускал солнечные зайчики…

Лучик попадает в окошечко некоего закутка ратуши, которое до сего времени не привлекало внимания антиквара. Он увидел там нечто необычное и захотел рассмотреть все повнимательней. Поэтому взял мощный бинокль и увидел…

— Увидел нечто, приговорившее его к смерти!

— Он увидел станок, стол, руку гравера и пачку фальшивых банкнот. Грегори Кобвел обнаружил мастерскую фальшивомонетчика. Кобвел — человек честный; преступная рука принадлежит другу, который часто навещает его дом, разделяет его вкус к коллекционированию и к которому он испытывает нежность.

— Лавиния Чемсен!

— Но и в ратуше известно, что их видели. Кобвел был обречен. Он колеблется, размышляет, вслух спорит с Сьюзен Саммерли, думая, что его слышит только Сьюзен Саммерли. Однако преступная рука уже отворила окно, кто-то подслушал его и узнал о намерении отправиться с наступлением ночи к лондонскому детективу, знаменитому С.Т. Триггсу. Наступает ночь, Кобвел собирается действовать. Но появляется Лавиния Чемсен, одетая в темную мантию, с топором в руке, и вызывает у Кобвела приступ ужаса. Его убил страх…

— Иначе, его убил бы топор Лавинии Чемсен! — с ужасом воскликнул Триггс.

Баскет помолчал и медленно продолжил.

— Нет. Нет, она бы его не убила, она не смогла бы этого сделать. Лавиния Чемсен не преступница! Скажем так, страх наилучшим образом послужил целям преступления… И я спросил себя, не предусмотрел ли все это чей-то дьявольский ум!

— Сигма Тау!

— Слушаю, шеф, — ответил Триггс.

— Конечно, Лавиния Чемсен принимала участие в преступных работах, проходивших в закутках древней ратуши. В глазах закона она сообщница преступления, но я склонен приуменьшить ее вину. На бедняжку оказывалось губительное воздействие, и это снимает с нее львиную долю ответственности. Теперь вспомните о двух маленьких ожогах кислотой…

— На руках Дува, — простонал Триггс. — О, я понял! Этот великий художник был одновременно великим злоумышленником. Он гравировал фальшивые банкноты! Добряк Дув и есть преступник, таинственный негодяй, который сеет ужас своими безумными историями!

— Однако его убили!

— Конечно… Соучастник избавился от него.

— Перед вашим взором сверкает топор мисс Лавинии, Триггс, и мешает разглядеть истину. Рисует и гравирует действительно Дув, но он не подозревает о преступном назначении своих работ. Ловкий человек заказывает граверу части общего рисунка, а затем объединяет их по своему усмотрению. Однако Дув не относился к наивным людям и, когда вы довольно зло подшутили над ним, обозвав фальшивомонетчиком, часть истины открылась ему. Он не мог никому довериться даже с помощью своих занимательных историй.

Как он поступает? Как все неисправимые рассказчики: излагает свою историю на бумаге. Произошло неизбежное — негодяй, который околдовал мисс Чемсен и, по-видимому, прибегал к гипнозу, чтобы превратить ее в свою рабу, ловко воспользовался большим талантом Дува, но застиг его в момент сочинения исповеди. Он убил его, а остальное довершаете вы, Сигма Тау!

— Он его убил… В конце концов, вы же не станете обвинять призрак в том, что он гипнотизирует девушек и совершает убийства, — с яростью возразил Триггс….

— Вы по-прежнему не желаете отказаться от своего призрака, старина. Скажите, зачем ломать комедию?

— Комедию? — задохнулся от негодования Триггс.

— Комедию, — твердо повторил Хэмфри Баскет. — Вы запираетесь в кабинете с мэром Ингершама. Кого вы ждете? Вернее, кого ждет мистер Чедберн? Молчите, Триггс, тогда скажу я: Чедберн ждет привидение. С последним полночным ударом мог явиться призрак ратуши. И тогда вы, С. Т. Триггс, бывший лояльный служащий столичной полиции, под присягой заявите, что видели его. Вы не осмелитесь перед инспекторами Скотленд-Ярда опровергать существование странного привидения. А если к тому же мэр заявит, что уверен в его виновности, вы не осмелитесь ему перечить! Не возмущайтесь, Триггс, вы не могли поступить иначе, тем более что в вашей жизни есть один призрак — призрак повешенного Смокера! Не стану утверждать, что бедняга Дув не поддерживал в вас подобные верования, приводя в пример сомнительные или сочиненные истории. У вас предрасположенность к вере в привидения, и Чедберн знал это. Вы ждете призрака, но тот не является, а вы превращаетесь в маленького Дува и рассказываете истории. И тогда некто, кто и так косо смотрел на прибытие бывшего полицейского в Ингершам, кто перебрал в мозгу все варианты относительно цели вашего приезда, кто считал вас то никчемным, то опасным детективом, принимает вас за талантливого полицейского, явившегося для расследования тайн, и решает с вами покончить. Не знаю, продолжал бы он после вашей смерти обвинять призрак или постарался скрыться. Вы увидели ужасное лицо, выплывающее из мрака, ощутили на своем затылке железную руку… И вспомнили… Вспомнили другую руку, которая чуть не свернула шею нам обоим. Вы вспомнили, Триггс. Более того, вы узнали преступную руку, руку Майка Слупа!!!

Триггс встал. Он выглядел спокойным, и его голос не дрожал:

— Инспектор Баскет, арестуйте меня!

Хэмфри Баскет улыбнулся:

— Как я могу арестовать честного и смелого человека, который находился в состоянии самообороны. Я не могу арестовать человека, спасшего мне жизнь. Я не могу арестовать человека, избавившего общество от Майка Слупа, закоренелого преступника, укрывшегося под личиной мистера Чедберна, мэра Ингершама. Более того, Сигма Тау, в Ингершаме, откуда окончательно изгнан страх, я никого не буду арестовывать. И начальство оправдает все мои действия.

— Сигма Тау!

— Слушаю вас, шеф.

— О чем вы думаете?

— О Лавинии Чемсен, шеф! Вы действительно верите, что Чедберн гипнотизировал ее? Я думал, такое встречается только в романах.

— К сожалению, такое встречается и в жизни! Чедберн, вернее Майк Слуп, был весьма сильной личностью. Думаю, он держал Лавинию Чемсен с помощью чувства — бедняжка любила его, а посему его власть над ней сильно увеличивалась. Но люди, действующие под гипнозом, преступлений не совершают. Поэтому, как я уже говорил, Лавиния не могла совершить убийства, но Майк Слуп знал, что Грегори Кобвела достаточно сильно напугать.

Баскет вскочил на ноги, словно надоело говорить об ужасах.

— Прекрасный день, Сигма Тау. Мне хочется совершить прогулку вдоль Грини, которая, наконец, вернулась в свое русло.

Они прошли вдоль парка Бруди и, оказавшись у решетки, встретили Билла Блоксона с корзиной в руках.

— Рыбка в сетке, Билл? — со смехом спросил Баскет.

— И две в верше, сэр.

Парень подмигнул и в отличном настроении удалился.

— Почему же он не достает их из верши? — спросил Триггс.

— Потому что его не интересует некоторая разновидность рыб, — ответил Хэмфри, отворяя калитку.

Они вошли в пустынный парк, где яростно спорили сойки и свистели дрозды.

— Смотрите, — произнес Триггс, — красный домик открыт.

Они подошли к двери, и она распахнулась перед ними.

— Входите, господа!

Изумлению Триггса не было предела, когда он оказался в чистенькой гостиной вместе с Баскетом, толкавшим его локтем в бок, и двумя смущенно улыбающимися дамами.

— Мисс Патриция… мисс Руфь…

— Ну, ну, Сигма Тау, пора сорвать последние завесы с тайны, и вы поймете, почему следует оставить незапятнанной печальную память леди Хоннибингл. Она была внучкой вашего благодетеля, сэра Бруди, а сестры Памкинс большую часть жизни преданно служили ему, пытаясь наставить ее на путь истинный. Но это не всегда удавалось.

— Мы поддерживали ее… мании до некоторых крайних пределов, чтобы она меньше страдала, — со слезами на глазах сообщила мисс Патриция, — но так хотел мистер Бруди.

— А… леди Хоннибингл? — спросил Триггс.

— Она не желала, чтобы ее имя окончательно забылось.

— Долго будем обсуждать странные замыслы сумасшедшей? — прервал беседу Баскет. — Еще немного, и я тоже сойду с ума. Вспомним лучше, как это делал бедный мистер Дув, о словах нашего великого Шекспира, что «…в небе и в земле сокрыто больше, чем снится вашей философии…» И ведь эти слова касаются и Великого Страха прошлых лет, и призрачных «Существ», и призраков вообще…

Хватит. Кстати, Сигма Тау, вы знаете, что в романе Диккенса «Холодный дом» есть детектив по имени Баскет?

Триггс уже ничего не слышал: он увлеченно шептался с порозовевшей от смущения Руфь Памкинс.

— Ну ладно, — проворчал Хэмфри, — готов поставить сто против одного, что приключение закончится, как у Тима Линкинуотера и мисс Ла-Криви.

Мисс Патриция вопросительно взглянула на него.

— Это из «Николаса Никльби»! — разъяснил Баскет.

— А могу ли я вас спросить, мистер Баскет, чем кончилось это приключение?

— Свадьбой…

— Это действительно приключение, — серьезно подтвердила мисс Патриция, — но неизвестно, конец это или начало.

— А я, — проворчал Хэмфри Баскет, оказавшись один в парке, где еще сильнее стрекотали сойки, — как я завершу свой рапорт? А вдруг, в один прекрасный день, он попадет на глаза какому-то парню, и тот насочиняет историй? Дувы еще не перевелись на белом свете…

X. Одинокий сумрачный джентльмен

Ветер забвения развеял декорации и персонажи нашего повествования, лишив их дыхания жизни. Время иначе не поступает, да и рассказчик тоже.

Устав от тайн, спит Ингершам. К нему вернулся глубокий сон без кошмаров маленького городка. В высокой башне ратуши начинают хрипеть все колесики курантов, собираясь отбивать полночь — самую тяжкую повинность суток.

По крышам, вместе с кошками, скользит луна, а тысячи звезд превращают Грини в ночное зеркало.

Двенадцать ударов… В основе вечных законов лежит традиция.

Сквозь витражи просачиваются лунные лучики, и по плитам коридора рассыпаются серебряные монетки бликов. Из сумрака возникает безмолвная фигура и входит в луч серебристого света. Во всем, и чертами, и манерами, она походит на человека; однако она не от мира сего. На ней ряса, поножи и колпак, длинная борода придает лицу важность и торжественность. Сей одинокий джентльмен не вызовет у вас страха, если вы столкнетесь с ним.

Однако это — призрак, подлинный призрак, который обитал и будет обитать в Ингершаме, не вмешиваясь в людские драмы.

Он проходит сквозь закрытые двери и каменные стены, ибо субстанция его тонка и таинственна.

Он ровной поступью, больше похожей на скольжение змеи, а не на походку человека, пересекает зал, где Защитник Бедняков обрекал на позорную смерть упрямых роялистов. Он не обращает внимания на жесткие кресла, которые, кажется, вечно продолжают роковое заседание суда.

Он входит в богатый кабинет, где на паркете еще чернеет кровь Чедберна; ему безразлично сие ужасающее свидетельство смерти.

Он минует застекленную кабинку почтенного Дува, даже не склонившись над его драгоценными каллиграфическими шедеврами, а когда проникает в круглую комнату, откуда по миру разлетались обманчивые бабочки фальшивых купюр, то не проявляет ни малейшего любопытства.

Ему безразлично все — ни радости, ни горести человеческие не трогают его.

Каков же смысл бродящего в ночи призрака? И есть ли он, этот смысл?

Отвела ли Безграничная Мудрость, которую равным образом интересует и жизнь ничтожного клеща, и трепет травинки, и гибель целого мира, свою роль призраку?

Встреча с теми, кто умер, относится к странной привилегии, в которой сия Мудрость отказывает живым, а если встреча иногда и происходит, то только по упущению того же самого Божества, не так ли?

Может ли Божество забывать? Носят ли законы абсолютный характер?

Эйнштейновская теория, как кислота, разъела эвклидову безмятежность; поляризация нарушает лучистый кодекс оптики; равенство уровней жидкости в сообщающихся сосудах опровергнуто капиллярами, а ученые мужи, пытаясь скрыть свое невежество, создали из подручных материалов катализ.

Церкви скруглили острые углы божьего законодательства. Из аксиом, сформулированных Богом, человек вывел свои собственные следствия.

В законе ночи могли образоваться трещины, и в них проскользнули призраки.

Мы превратили Природу в истину, обожествили ее — а она кишит миражами и ложью.

— Ба! Слова, одни слова!.. Эх, Шекспир!

Формы или силы, что-то приходит на смену мертвым, но эти формы не подчиняются нашим законам, и вряд ли уравнения помогут нам рассчитать могущество ночных явлений.

Призрак есть.

Он бродит, приходит и уходит.

Поет петух, он исчезает.

Традиция.

ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ РАССКАЗЫ

Перевод А. Григорьева

Когда Христос шел по морю

Конечно, ученые, обосновавшиеся в своих обсерваториях, предсказали событие, но Ингрэм был маленьким городком с зачатками промышленности и жалкой коммерцией. Он безмятежно прятался среди безлюдных земель, а про ученых там даже не слышали.

Считайте это введением.

Итак, городок затерялся в далеких землях. К северу от него протекала такая ленивая речка, что даже поговаривали о том, чтобы чуть-чуть углубить ее русло и ускорить течение. Однако Дэвид Стоун считал городок морским портом, потому что в нем имелся покрытый гудроном причал, начинавшийся у порога его конторы и упиравшийся в мелкие воды побережья.

— А это что за облако поднимается позади итальянских тополей? — спросил Снаффи, старик-посыльный.

— Это корабль, — возмутился Дэвид, — парусник. На нем подняли часть парусов, и его тянет буксир. Он идет по морю прямо к нам.

— Ха! Корабль, — осклабился Снаффи. — Корабль направляется с моря в речку Халмар? Ха-ха-ха!

— Почему бы и нет? — яростно заворчал Стоун. — Он идет сюда в окружении чаек.

— Ладно, — согласился Снаффи, — ваша правда… Ничего не могу сказать, но это правда.

— Я вижу высокие реи.

— Это ветви деревьев.

Дэвид Стоун, стоявший во главе жалкого местного торгового заведения, всю жизнь мечтал, что с моря придет корабль и пришвартуется у разваливающегося причала.

Когда с ним говорили о мелководье реки и водоизмещении судов, он с гневом возражал:

— Коли есть вода, корабль может придти.

— Конечно, — кивал Снаффи. — А почему бы ему не придти в корыто для стирки мамаши Эпплби?

Однако в этот вечер он с некоторым беспокойством наблюдал, как медленно росла смутная тень позади тополей.

— Это облако, — зловредно усмехаясь, вдруг вскричал он.

— Действительно, — с отчаянием признал Дэвид Стоун, — но, быть может, завтра это будет корабль, который…

— Завтра, — издевательски усмехнулся посыльный.

Он не сомневался, что в этом единственном слове кроются неясные опасности.

— Какое оно огромное и темное, — сказал Дэвид.

На этом разговор закончился.

Снаффи уселся за расчеты.

— Дела идут из рук вон плохо, — пожаловался он.

Когда речь не шла о каком-либо корабле, Дэвид Стоун был нерешительным и мрачным человеком.

— Ты так считаешь, Снаффи?

— Складывать нечего! Интересно, чем мы будем платить мяснику на следующей неделе?

— Действительно, нам платить нечем?

— Не заплатим и умрем с голоду!

— Если только… — начал Дэвид.

— Не придет корабль, трюмы которого будут забиты африканским золотом, не так ли?

— Я несчастный человек, — признался Дэвид Стоун. — Снаффи, скажи-ка, что это за женщина, которая переходит улицу вместе с Хангфильдом?

— Это артистка, мусью, — строго ответил посыльный. — Она сегодня поет в городском театре, где цены на место утроились по этому случаю. Богач Хангфильд обязательно одарит ее.

— Артистка? Я хотел бы послушать ее.

— Ну что ж. Продайте свой причал на дрова, мусью Стоун, и оплатите место в партере. Но этот причал никогда не станет гореть, ибо дерево в нем насквозь прогнило, как старый гриб.

Дэвид Стоун застонал.

— Гляньте, Снаффи, как она красива. Она только что глянула на наши окна. Какой свет разгорается!

— Такого никогда не видели! — фыркнул Снаффи. — А мы даже не знаем, чем платить мяснику.

— Я хочу ее услышать, — с тихим упрямством повторил Дэвид.

— Отправляйтесь на паперть церкви Святого Иоанна, притворитесь слепым и просите милостыню, а я сколько не шарю в кассе, не нахожу в ней ни единого шиллинга.

— Умру ли я… — тихим голосом произнес Дэвид.

— Не услышав певицу или не увидев грузовое судно водоизмещением три тысячи тонн в нашем болоте? — завершил фразу Снаффи.

— Боже! Боже! Без возможности порыться в кассе, наполненной шиллингами, или подписать чек на десять фунтов!

В воздухе прокатился гром.

— Облако заговорило, — сказал Снаффи.

Воздух внезапно стал таким тяжелым, что они бросились к окну. Улица плеснула огнем.

На высоком коньке островерхой крыши соседнего дома зеленым пламенем полыхнули огни Святого Эльма.

Внезапно пала ночь, словно кто-то щелкнул выключателем, включив затмение.

Снаффи зажег газ. Бледное пламя высветило жалкую обстановку конторы. Дэвид отвел взгляд от улицы, ставшей чуть оживленной.

По ней спешили экипажи.

— Они едут в театр, — вздохнул он.

— И у них есть деньги! — подлил масла в огонь Снаффи. — Много шиллингов, много фунтов! И почему вы не захотели торговать коровьими шкурами вместо того, чтобы ждать призрачные суда? Дэвид Стоун, морской маклер, какой звучный титул?

Тополя принялись хлестать облако, словно протестуя против мрака и тумана.

Затем начался дождь, свирепый и жуткий, сопровождавшийся градом.

* * *

Дэвид с трудом удерживался, опираясь на стену театра. Ужасающий ветер продувал улицу, в воздухе с треском носились черепицы. Но сквозь рев бури и вой смычков Стоун слышал волшебные слова:

— Весна… любовь… цветы… любовь…

— Любовь! О, любовь! — пробормотал он. — Как Она должна быть прекрасна сейчас!

Ослепительная вспышка залила улицу. Ночь наполнилась внезапным грохотом, завершившимся пронзительным воем, словно орда чудовищных призраков принялась освистывать певицу.

И в то же мгновение над крышами домов зажегся высоченный рыжий факел.

«Молния ударила в газохранилище, — подумал Стоун. — Боже! Что это? Куда бегут люди?»

Его с силой ударили в спину, потом он получил удар по ногам и в лицо и ничком рухнул на землю.

Он смог быстро вскочить на ноги, испуганный ледяной пощечиной.

И оказался лицом к лицу с ужасающей бедой. По улице несся бурный поток воды, вспыхивающий злобными огоньками.

* * *

Несколько минут он был оглушен грохотом обвалов и воплями.

По улице несся бешеный поток, сметая всё на своем пути, а с неба среди струй ливня сверкали молнии, бившие прямо по городу.

Потом в двадцати шагах от него из резко распахнутой двери хлынул новый поток. Это был поток обезумевших расталкивающих друг друга людей с воплями и руганью, вырвавшийся из театра.

За несколько секунд Стоун стал свидетелем неслыханных преступлений: разодранные лица, сломанные конечности, блеск лезвий ножей, бьющих налево и направо, вспышки выстрелов, разрывающих тьму ночи.

— Облако! — прохрипел Стоун. — А где может быть Она?

Портик театра зиял пустотой, которую освещали несколько горящих ламп. Сам не зная как, Дэвид проник в вестибюль, откуда доносились стоны агонизирующих зрителей. Он перешагивал через тела, чья кровь смешивалась с прибывающей водой.

Он добрался до зрительного зала.

Тот был пуст. Через щели под дверьми с серебристым журчанием текли ручьи. Электрические лампы замигали, готовясь вот-вот погаснуть.

И вдруг он увидел Ее.

Она в ужасе застыла посреди сцены недвижимой статуей.

— Ма… мадмуазель, — задыхаясь, выговорил он, — крепитесь… я… иду.

С потолка сорвался кусок штукатурки и упал, едва не задев его. Между двух рядов кресел лежал усмехающийся труп Хангфильда — ему пробили голову кастетом.

Стоун перебирался через кресла, шагал по быстрым и темным ручьям.

Лампы вспыхнули красным светом и погасли.

…Он усадил ее на плечи.

Странная мысль вдруг пришла в голову Дэвида Стоуна:

«Причал»!

* * *

Несмотря на темень, яростные потоки воды и бурю, он добрался до причала в то самое мгновение, когда невероятный толчок сотряс его до основания. Часть старого деревянного каркаса оторвалась от берега и поплыла в море, спасая их двоих из всего города, который горел, рушился, тонул.

* * *

Заря.

Облако словно плыло по поверхности безбрежных вод; тусклый туман отталкивался от волн. Обломки причала, превратившегося в плот, плыли по прихоти течений.

Стоун различал на горизонте смутную, дымящуюся массу, которая колыхалась от ветра — последние дымы того, что осталось от Ингрэма.

Она была маленькой, бледной, потерявшей сознание. Он с удивлением разглядывал ее, словно проживал невероятную и бесконечную мечту.

Он часами ласкал неподвижное лицо. Наконец, она глубоко вздохнула и заплакала.

— Она жива, она спасена, — радостно прошептал Дэвид.

Наступила ночь. Он прижимал ее к себе… Она, казалось, погрузилась в мрачную беззаботность и не открывала глаз. Они не обменялись ни единым словом. Легкая дремота перешла в глубокий сон. Но он ощущал, что прогнившие балки пропитывались водой, и плот неспешно уходил под воду.

Когда наступил день, вода доходила уже до щиколоток. Он держал певицу на усталых и заледеневших руках. Старый причал медленно расставался со своим хозяином.

* * *

О! Иисус Христос, который шел по водам, аки посуху!

Эту молитву Дэвид Стоун обращал к небу, на котором начали рассеиваться тучи, открывая лоскуты лазури и пропуская робкие солнечные лучи.

О! Иисус Христос, который шел по водам, аки посуху! Спаси нас!

Плот опасно закружился на месте.

С невероятным усилием Дэвид Стоун поднял молодую женщину на плечи. Один из поплавков оторвался.

* * *

Дэвид стоял ногами на твердой земле!

Волны жестко били ему в грудь, но вода не была глубокой. — Я иду по воде, — обрадовался он, — я иду!

И внезапно увидел: шагах в ста от него стоял корабль.

* * *

Шхуна, шедшая по морю!

Подхваченная ужасной бурей в тридцати милях от Ингрэма в верхнем течении речки Хулмар, где морские суда большого тоннажа могут спокойно входить в глубокие воды, она была унесена из открытого моря мощной волной. И теперь судно застыло посреди болота, киль его завяз в иле. Судно уже не могло выбраться на водные просторы.

Но Дэвид Стоун пел от радости.

— Корабль пришел с моря! Она… Она… О, Иисус, я не зря молил о спасении, о великом чуде!

Он шел по илистому дну, которое пыталось засосать его. Вода уже накрыла его плечи; он глотнул ледяную воду; в глазах его потемнело.

— Я счастлив, — прошептал он, — я счастлив!

Шхуна была в тридцати шагах. Люди на борту увидели их.

Внезапно дно ушло из-под ног спасителя, и над их головами сомкнулись черные воды.

Мощные руки подхватили певицу.

Дэвид Стоун на поверхность не выплыл.

* * *

— А где мужчина, который вас нес? — спросили моряки.

— Мужчина? — пробормотала молодая женщина. — Мужчина?

— Он погиб! — опечалились моряки.

— Мужчина? — умирающим голосом промолвила она. — Я не знаю. Значит, меня нес мужчина? Я даже не видела его лица.

Сколопендра

— Твоя бабка была знатной ведьмой, Натансон! — воскликнул Бильсен. — Стоит мне вспомнить о ней, как у меня подкатывает к сердцу тошнота!

— Знатная! — согласился еврей, словно воспели хвалу его предкам.

— Вот уже четверть часа эта маленькая миллионноногая пакость не спускает с нас глаз, — проворчал Шлехтвег, третий студент.

А когда Бильсен и Натансон расхохотались, он извинился: — Я говорил не о бабке Селига, а об этой проклятой сколопендре.

Переулок, в котором размещалась мрачная комнатка, был настолько узок, что с помощью трости можно было разбить окна дома напротив.

В скупом свете второй половины октябрьского дня студенты наблюдали за гигантской сколопендрой, медленно ползущей по фасаду черного дома напротив.

— Моя бабка говорила, что трижды семь часов после смерти душа покойника отлетает в виде отвратительных животных и совершает разведывательный облет дома. И в это время она особенно опасна. Прошел ровно двадцать один час с момента смерти девицы Стурмфедер.

— Погань удивительно велика, — прошептал Бильсен. — Кстати, у нас не осталось ледяного кюммеля?

Бутылка была полной, и они щедро наполнили кружки из черного фаянса.

— Почему эта тысяченожка то и дело напоминает мне о Стурмфедер? — задумчиво продолжил Бильсен.

— Намеки, — сказал Шлехтвег.

— Нет, — возразил Натансон.

Внезапно комната погрузилась в тишину. Тишина была столь тяжелой, что им показалось, как дым из их трубок прижался к кружкам.

Потом начался ливень, капли стучали по стеклам с монотонным шумом, словно работала швейная машинка.

Сквозь окно виднелся тянущийся вдаль переулок, невероятно прямой и тонущий в пелене дождя и тумана.

Жизнь давно покинула его. Черная одинокая ворона на короткое время спикировала из тучи, чье жирное лицо было словно испещрено черными угрями, да стая голубей серебристыми искрами пронеслась над сверкающими крышами.

Бильсен первым разглядел насекомое, выползающее из тумана, но оно казалось далеким.

— Грязное животное, — сказал он. — Оно ползет так медленно, что ему понадобится пара часов, чтобы добраться сюда.

Они увидели, как из глубины переулка какими-то прыжками на хилых лапках надвигается громадное насекомое.

— Пара часов, чтобы выпить и покурить, пока мы не столкнемся с этой неизвестной тварью, — выдохнул Шлехтвег.

Насекомое с трудом ползло мимо фасадов, по которым хлестал дождь.

— Его природу не узнать, но оно очень уродливо. И почему я всё время думаю о сколопендре и девице Стурмфедер? — пожаловался Бильсен.

— Логично, — ответил еврей.

— Послушайте, — начал Шлехтвег, отхлебывая маленькими глотками кюммель, разбавленный водкой. — Надо понимать, что дом напротив абсолютно пуст. Жильцы из него нагрузили свою мебель на тележки и поспешно смылись. Там осталась лишь одна меблированная комната, в которой на кровати лежит мертвая Стурмфедер. Там нет ни одной живой твари, кроме… сколопендры.

— Она пробралась через щель, — кивнул Селиг.

— А что еще там движется, — жалобно простонал Бильсен. — Слышите? Слышите?

Тишина в доме напротив лопнула, как стеклянная палочка.

Послышался раздражающий и неясный шум.

— Это Стурмфедер, — прошептал Шлехтвег.

— Да, шум из ее кухни!

До них доносился привычный шум моющихся тарелок, перезвон чашек, журчание воды в мойке, стук посуды, которую ставят на место.

Потом раздался хлопок пламени в зажженной горелке, а через несколько минут запел чайник.

— Шторы плотно закрыты, — сказал Бильсен, — однако я знаю, что через грязный муслин «наблюдают за улицей и за этой штукой, которая ползет так медленно, так медленно…»

— Ого! Запах ее кофе! Я узнаю его, готов на пари.

— Однако она мертва, мертва, — почти плача, произнес Шлехтвег.

— Это ничего не доказывает, — ответил еврей.

В мрачной комнате на несколько минут воцарилась тишина, потом шум внезапно усилился, словно кто-то поспешно заканчивал недоделанную работу.

— Да, теперь я знаю, — сказал Селиг Натансон.

Его пожелтевшие от никотина пальцы указали на улицу.

Три худых человека несли гроб в дом, где лежала девица Стурмфедер.

* * *

Они оказались тремя веселыми и очаровательными носильщиками.

Они подмигнули студентам, высунувшимся из окна, и открыли узкий желтый ящик, в котором в соломенных футлярах лежали три бутылки водки.

Чуть позже, когда они вошли в дом напротив, послышался стук молотков, а потом звучные тосты.

— Прозит! — подхватили студенты, налив спиртное в кружки и осушив их.

— Три больших бутылки, — восхитился Шлехтвег. — Послушайте их!

Из мрака ужасного дома донеслась песнь-импровизация.

Бах! Бах! Стучит молоток

О! О! О!

И бутылка пи… тья!

— Они веселятся, — сказал Бильсен. — Они нашли свежий горячий кофе и принесли с собой три больших бутылки. Давайте петь, как они.

Бах! Бах! Стучит молоток

О! О! О!

И бутылка пи… тья!

Люди вышли из дома.

— Хорошее дерево! — крикнул один из них.

— Я вас принял за шестиногую сколопендру, — сообщил им Шлехтвег, — прошу прощения.

Они любезно ответили, что за такие пустяки не стоит извиняться.

— Есть очень хорошие шестиногие сколопендры.

И ночь снова стала совершенно тихой.

* * *

— Вы обратили внимание, как ускорялся ритм шума по мере продвижения гроба по улице?

— С меня хватит пустых мыслей, Селиг. У нас на столе четыре пустые бутылки, а графин наполнен чудесным финским кюммелем. Может, споем?

Они затянули песнь гробовщиков, повторив ее три или четыре раза. Они были не в силах молчать и орали песню фальцетом.

Вдруг в доме напротив раздался ужасающий шум.

Стекла окна задрожали. Слышались резкие удары, и в полной пустоте дома раскатился гром, а ведь там оставалась только сколопендра.

— Раз, два, три!

Бах! Бах! Стучит молоток

О! О! О!

И бутылка пи… тья!

Бах! Бах! По дому напротив разносилось эхо.

— Ха-ха! Я мертвецки пьян, а она мертва и не пьяна! — осклабился Шлехтвег.

— Игра слов, не так ли? — спросил Селиг. — Но это стоило сказать, мой дорогой друг.

— Да, да, это почти рифма: вода льется, хорошо пьется. Это благословение покойнице Стурмфедер.

Мебель словно крушил античный бык. Шкафы развалились, стекла разлетелись на мелкие осколки.

— Это гроб! — взревел Бильсен и начал яростно бить в ладоши.

— Хорошее дерево, оно всё выдержит!

Гроб прыгал и прыгал. Похоже, что это, сжав лапы, прыгает сколопендра.

— И как забивают гвозди! Бах! Бах! Бах!

Графин с кюммелем тоже опустел.

* * *

Ох!

В плотной тиши ночи гулко хлопнула дверь.

— Дверь Стурмфедер!

И тут же от сильнейшего толчка открылась другая.

Невероятный гул, словно шла толпа, доносился со скрипучей лестницы.

— Сколопендра!

— Они идет к нам!

— Тысяченожка… Вес тысячи лап на ступеньках, — вслух подумал Селиг. — Интересно, лестница выдержит.

Он взял горящую лампу и, шатаясь, сделал два шага к двери. Но ему пришлось поставить лампу на стол и сесть.

— Ох!.. Хоть бы это не вошло…

Бильсен схватил револьвер.

— Пока «это» не войдет, — сказал он, — я хочу умереть. Он прижал дуло к груди и осел на пол.

Шум на лестнице стоял такой сильный, что они не услышали звука выстрела.

— Пока «это» не войдет…

Шлехтвег в отчаянии махнул рукой.

— Я никогда не смогу. Селиг. Окажи мне услугу, — умоляюще произнес он.

Еврей выстрелил, не сказав ни слова.

Дверь прогнулась, как лист железа.

Натансон поспешно поднес револьвер к виску.

Вдали послышался щелчок запора.

Студент рухнул на неподвижные тела друзей.

Лампа погасла.

Луннолицые

(Из сб. «Колдовская карусель»)

1

День как день…

В это воскресенье с его жалкими и глупыми удовольствиями всё и началось.

Он проходит в моей памяти, в которой навсегда сохранились малейшие детали.

Привычное майское воскресенье с извечно строгим расписанием.

В два часа пополудни в столовой, где пахнет сельдереем и телятиной с рисом появляется отец в сером рединготе и шляпе боливар. За ним следует мать в платье из сюра с плотным черным корсажем из испанской кожи.

Она бросает на меня суровый взгляд и перечисляет неизменные воскресные рекомендации:

— Надеюсь, ты с уважением отнесешься к сестрам Мари и Матильде Амбелис и не будешь досаждать господину Ипполиту просьбами рассказывать разные истории.

Из глубины кухни доносится возня нашей служанки Мели: она убирает кастрюли и сковородки, значит, она готова сопровождать нас в прогулке.

Яростный звон колокольчика взрывает сонную атмосферу дома, сообщая о прибытии сестер Амбелис и их брата Ипполита. Как и моя мамаша, они облачены в хрустящий шелк и затянуты в черный панцирь.

Мели подает черный кофе с сахаром и капелькой рома, который Ипполит пьет неразбавленным, шепнув мне на ухо очередную шуточку.

Пока вслух обсуждается маршрут нашей прогулки, моя сестра Эмма, наряженная в белое накрахмаленное платье, мелкими шажочками спускается по лестнице и после приветственных поцелуев, в которых особо усердствует господин Ипполит, выражает желание отправиться в Парк, чтобы послушать музыку Гидов.

Но, исходя из принципов воспитания, мои родители, поддержанные сестрами Амбелис и никогда не потворствующие сокровенным желаниям своих детей, решают, что все отправятся в пригород, где нас ждет скучная и мрачная прогулка.

Наши импозантные друзья вспоминают, что их тетушка, давно обратившаяся в прах, спит на жалком кладбище предместья и хотят отдать должное ее могиле.

— Потом полакомимся вафлями в «Чудесном Кабачке», — шепчет мне господин Ипполит, — и я тебе покажу место, где сорок лет назад мой дедушка встретился с призраком.

— Правильно, — провозглашает Мели, — напугайте этого юного дурачка, и этой ночью он всех переполошит, крича, что под его кроватью прячется зеленый человечек.

— Или белая-пребелая дама, — со смехом подхватывает господин Ипполит.

Большая белая дама… Предвестница события, которому я в тот момент не придал никакого значения.

Пропускаю скучные перипетия этого традиционного воскресенья, чтобы сразу перейти к вечеру, воспоминание о котором врезаны в мою память, словно твердым сверлом.

Вечер наступал под серым знаком скорой грозы, когда мы покидали ледяной кабачок, где нам подали кислое пиво и недожаренные вафли.

По небу, разгоняя стаи голубей, неслись низкие тучи с оранжевой бахромой.

— Погода сердится. Сократим путь, пройдя вдоль канатного канала, — решил отец, и наша процессия двинулась в следующем порядке:

Мой отец, господин Ипполит и моя сестра Эмма.

Моя мать и сестры Амбелис, раскачивающиеся, словно каравеллы, спешащие вернуться в порт приписки.

Мели с ужасающим отроком, каким был я.

Мы поспешно шли вдоль канала, где баржи ждали согласия шлюзовиков дать отмашку и избежать столкновений.

Вверх по течению задыхался буксир, а на окружном пути отчаянно свистел локомотив.

Вид окрестностей был угрюмым и жалким: крохотные зеленые и желтые огородики, с трудом выдерживающие напор сорняков: чертополоха, диких щавеля и овса.

Посреди этой безрадостной пустыни стояло несколько новых домиков, узких и розовых, похожих на ломти засохшего торта. Их дворики без какой-либо изгороди открывали прохожим нищету их обитателей.

Небо стало совсем черным, когда мы проходили мимо последнего из этих домиков. На плитах двора стояли баки для стирки, а на веревках под первыми порывами ветра билось мокрое белье.

Через открытую дверь виднелся уголок кухни с белеными известкой стенами и чадящей керосиновой плиткой.

Я расслышал сквозь вой ветра крик отца:

— Быстрее!.. Надо перейти мостик до грозы!

Мели сжала мою кисть и ускорила шаг. Я не поспевал за ней, и она влепила мне затрещину.

Я позволил тянуть себя, поскольку, повернув голову, я смотрел назад, где в дверях кухни появилась девочка.

Ей было пять или шесть лет, и она была толстой и грязной. У нее была громадная голова, бледная, как очищенная репа, по бокам которой висели жидкие волосы. У нее были оловянные пустые глаза, с ужасом уставившиеся на грозовое небо.

Она опустила наполненные ужасом глаза и глянула на меня.

Мели тянула меня за собой, как мертвый груз, и стена скрыла от меня девочку.

Но я продолжал смотреть назад.

Громадная бледная голова с опасливыми предосторожностями появилась вновь. Над стеной, за которой пряталась девочка, виднелись лишь жидкие волосы и испуганные глаза.

Она следила за мной с невероятным страхом во взгляде остекленевших глаз. В это мгновение разразилась гроза, и мы побежали к мостику.

День завершился жалким возвращением в дом. Вестибюль был залит водой, стекающей с наших одежд, со шляпы боливар отца, с бачков господина Ипполита и платьев женщин, которые набрали небесной влаги во время нашего бегства.

Затем был обычный воскресный вечер, как другие воскресные вечера. Все уселись вокруг стола. Сестры Амбелис обжирались мясной кулинарией, а господин Ипполит и мой отец пили ромовый грог.

* * *

— Сколько раз я говорила, — закричала ночью Мели. — Он увидел большую белую даму.

Она проорала свои гневные слова луне, прекрасной круглой луне, светившей в окно.

— Луна и шторы, — проворчала она. — Надо быть полным дурнем, чтобы видеть в этом белую даму.

Я возмутился:

— Она смотрела на меня такими глазами… Какие глаза!.. И она приближалась ко мне!

— Прекрасно, — сказала в заключение Мели. — Подели это с белой дамой или луной!

И залепила мне звонкую пощечину.

Так прошло и закончилось прекрасное воскресенье.

* * *

Через двадцать лет «Чудесный Кабачок» превратился в бистро для портовиков, в основном, для матросов, поскольку портовые сооружения разрослись, а суда становились на стоянку в непосредственной близости от заведения.

Когда я толкнул дверь, все толпились вокруг молодой рыдающей и икающей женщины, которая пыталась утопить свои горести в стакане со спиртным.

— Говорю вам, ее убили, ее бросили в канал, — вопила она меж двух глотков.

— Да, нет Зоэ, просто несчастный случай, — успокаивал ее шлюзовик. — Очень печально, но такие вещи случаются.

— А убийства детей тоже случаются, — рыдала она, — и это произошло с моей малышкой… Боже, она была старшей из моих трех девочек и была вылитой мною, когда мне стукнуло шесть.

Хозяйка кабаре приветствовала меня сердечными словами: «Здравствуйте, капитан! Вы пробудете здесь какое-то время?»

— Недолго, — ответил я. — Два или три дня. Мы загрузили плохой уголь. Его надо заменить.

Я глянул на плачущую женщину. У нее было плоское лицо, округлое и бледное, слишком светлые выпученные глаза и ужасные жидкие волосы цвета грязного льна.

Она то и дело повторяла:

— Она была, как я в ее возрасте, и мы жили вон там… — ее палец указывал через окно на несколько домиков, словно забытых на пустыре.

— Это, очевидно, несчастный случай, — сообщила мне хозяйка заведения. — Эта девчонка, как и другие, весь день играла на берегу канала. А мать утверждает, что ее туда сбросили. Я спрашиваю себя: а зачем?

— Глядите, — продолжала кричать женщина, потрясая куском картона, — вот ее портрет. Я с ним больше не расстаюсь… Боже! За что мне такие беды?

Люди вежливо передавали друг другу фотографию.

Я не удивился, увидев девчонку с испуганным луннообразным лицом.

— Настоящая лунная голова, не так ли? — шепнула мне хозяйка. — Ее матери не стоит хвастаться сходством с ней.

* * *

Накануне вечером, когда я покинул судно и направлялся в кабачок, я увидел девчонку, идущую по берегу канал.

Она заметила меня, и ее выпученные оловянные глаза наполнились ужасом.

Как двадцать лет назад, такие же глаза смотрели на меня через верх стены…

Я толкнул ее. Раздался едва слышный плеск воды в шлюзе.

Вдали, за окружной дорогой, над вершинами итальянских тополей горела прекрасная круглая луна.

2

— Быстрее, нам надо перейти через мостик до начала грозы!

Мощная рука сжимала мою кисть и волокла за собой.

— Нет!

Мне кажется, я прокричал это слово сквозь яростный порыв ветра, внезапно обрушившийся на пустырь, но мой крик не был услышан той, которая тащила меня.

Ибо тащила меня на буксире… Мели!

Вдали послышался тройной рев сирены, умерший с порывом ветра: это был призыв моего судна «Квентин».

Я обернулся.

И увидел узкие и розовые домики, очертания которых исчезали, размытые струящейся водой.

Меняющиеся образы смешивались с окружающей местностью, тонувшей в тяжелой серости тумана.

Через несколько секунд мир исчез в пелене дождя и тумана.

Передо мной и Мели мелькали бегущие силуэты отца и сестры, сестер Амбелис и господина Ипполита.

И день закончился после жалкого возвращения.

Все уселись вокруг стола. Сестры Амбелис обжирались мясной кулинарией, а господин Ипполит и мой отец пили ромовый грог.

Я видел себя сидящим рядом с сестрой. В зеркале гостиной отражалось худое и хитрое лицо мальчугана десяти лет, который ждал неминуемых упреков и подзатыльников.

Я крикнул:

— Всё это ложь… Всё это неправда! Я — капитан «Квентина», который вот-вот уйдет в плавание!

Было видно, что никто меня не слышал, а я продолжал кричать, напрягая все силы:

— Я возвращаюсь в Австралию, в Сидней. Я возвращаюсь к жене, которая живет на Вайнаярд-стрит. Что я делаю среди вас в этом доме? Это — ложь, чудовищная ложь!

Моя мать принялась ворчать:

— Ты когда-нибудь научишься прилично есть? Ты уже съел два эклера. С тебя хватит!

Я завопил, словно в бреду:

— Кто вы такие? Куклы? Вас даже нет! Вот уже четыре года я командую «Квентином», и повторяю, что возвращаюсь в Австралию! Вы прочие… ну и шутка! Я был на похоронах матери… Мой отец однажды смылся с мадмуазель Матильдой… Мари похитил какой-то недоносок… Ипполит, старая обезьяна, также поступил с моей сестрой… А вы сидите здесь… Пьете и едите… Ну и шутка!

— Мадмуазель Матильда, попробуйте эту куриную грудку. Она такая нежная, — просюсюкал мой отец сладко-медовым голосом.

— Проклятая сволочь! — воскликнул я. — Ты подписал все бумаги, когда отправил меня юнгой в плавание. Но вдова арматора сжалилась надо мной. Я получил все патенты, а позже она доверила мне командование одним из своих судов. Вот какова истина, а вы, прочие…

— Восхитительно, — проворковала мадмуазель Матильда и покраснела.

— Отвратительные людишки, вот вы кто. И вообще, кто вы, хотел бы я знать? Вы не настоящие, не настоящие, не настоящие!.. — в бредовой ярости кричал я.

Господин Ипполит передал мне кусок утки в роме, а Мели возмутилась:

— Чтобы это замутило ему голову… и он проснулся с криком, что зеленый человечек прячется у него под кроватью. А может, примет луну и шторы за большую белую женщину!

Я осклабился.

— Мели!.. Ха-ха, Мели!.. Она ушла нас и скурвилась в каком-то заведении. Стала шлюхой, которая готова на всё за сто су…

Я кричал во весь голос, размахивал руками, но было видно, что меня не слышали, и не видели моих яростных жестов.

И я заговорил спокойным голосом:

— Расскажу вам нечто подлинное, хотя вы не настоящие. Незадолго до этого видения почти в стельку пьяная Зоэ собиралась вернуться в свой узкий домик, чтобы предаваться там воспоминаниям.

Я согласился проводить ее. Когда мы оказались у канала, она принялась стонать:

— Здесь убийца бросил мою девочку в канал!

Она любила слушать, как вода падает каскадом из щелей шлюза.

Она, наверное, кричала… скажите, капитан? Вы не слышали ее криков?

— Она не кричала. Уж я-то знаю, потому что сам столкнул ее в канал. А теперь отправляйся к своей Луннолицей!.. Ты сама Луннолицая…

Ни криков, ни бульканья. Зоэ ушла под черную и блестящую воду, как свинцовое грузило.

Моя сестра села за пианино, а отец сказал:

— Мадмуазель Матильда нам что-то споет.

— С меня хватит, — сказал я. — Я ухожу. У меня слишком велико желание начистить вам всем морды!

Но я не сдвинулся с места, а мадмуазель Матильда запела:

Милашка на чужой земле

Смотрит на птичку в полете…

Мели с ворчанием уложила меня в постель.

— Не пытайся выть на луну, как собака, иначе получишь по заднице!

Я не выл, хотя луна с помощью кружев на шторах обратилась в большую белую даму.

* * *

Год следовал за годом. Это единственное, что я помню о времени. Я мог бы сказать: годы следовали за годами. Мир, который однажды показался мне укутанным в дождь и туман, теперь превратился в одни и те же образы, которые возвращаются на свои места, как спицы вращающегося колеса.

Мое существование, а оно есть существование десятилетнего мальчугана, запертого в вечном воскресенье, которое начинается с грозы, отчаянного бегства под дождем и порывами ветра, с возвращения в дом и ужина, за которым раздается глупая старая песенка, где меня никто не слушает, вернее, не слышит. И вечер завершается появлением большой лунной дамы.

И этот мир, неизменность которого открывается мне всё больше и больше, не отпускает меня, чтобы я мог его покинуть и вернуться в подлинное время и нормальной человеческой жизни.

Осмелюсь ли я дать определение той кристаллизации пространства и времени, и спросить, что за адская магия лежит в ее основе?

Однако мне кажется…

* * *

Что-то в поведении белой дамы изменилось. Исчезла свирепость большого лунного лица. Еще чуть-чуть и, быть может, осмелюсь прочесть на нем обещание.

Вечером, во время вечного ужина, конечно, никто не услышал, как я скажу:

— Большая белая дама, это — Лунное Божество, которому я принес в жертву два луннолицых существа. Ждите новостей!

* * *

И что за новости это будут? Они будут, я чувствую это… Они близятся… Когда я начинаю говорить о том, что должно явиться на место мальчугана, все за столом, похоже, прислушиваются к какому-то пока еле слышному ропоту.

Но их глаза наполняются ужасом и черты их лица искажаются от страха.

* * *

Воспринимают ли они по-иному тот ужасный и безжалостный ад, в который брошен я?

Колесо поворачивается, но я подхожу к его ободу, и его последний оборот предвещает чудовищный уход…

Паучий сатирикон

(Из сб. «Колдовская карусель»)

Тень

Вечером, как только зажглась лампа, из темной и пыльной щели выбрался паук и двинулся по белому простору стены.

Это был громадный паук-крестовик, черный и волосатый. Его тень скользила перед ним, чудовищно увеличенная от игры света, и была страшней самого паука.

В своей бродячей жизни я сталкивался с самыми ужасными паукообразными мира: от флоридской Черной Вдовы до австралийского Катило.

Я видел, как в трех шагах от меня появился ужасная черная паучиха Амазонии, которая мстит за смерть своего самца. Другую паучиху я купил в Сантосе, отдав за нее три патрона от ружья «лебель». Она была красная и величиной с кулак, и любой европейский натуралист отдал бы за нее пять фунтов. Я назвал ее Сью, и она несколько месяцев жила у меня и даже вроде бы с признательностью относилась ко мне.

Однажды, когда я оставил ее на палубе погреться на солнце, чайка-хулиганка похитила ее.

Я очень сожалел о потере, потому что я научил ее приветствовать меня, как это делают знаменитые пунцовые крабы Антильских островов, которых считают очень сообразительными.

Но в этот вечер, паук-крестовик, уродливый, но вполне невинный, чтобы продолжать жить, вызвал у меня приступ отвращения, и я убил его.

Если сказать правду, мой убийственный поступок был вызван тенью паука.

* * *

В момент, когда крохотное существо в хитиновом панцире догорало в огне, явился Веллбаум.

Я не любил Веллбаума. Он был далеко не красив, совсем не отличался умом, но у меня не было никаких причин злиться на него. Однако, моя лампа-ведьма отобразила на стене его такую огромную и отвратительную тень, что всё мое существо содрогнулось. Я схватил тяжелый морской ботинок, который оборвал жизнь паука, и со всей силы обрушил его на череп гостя.

Он был убит на месте.

Мне понадобилось целых двенадцать часов, чтобы нарезать его на мелкие красные кусочки и сжечь в печке, которую топил коксом.

Потом я осушил один за другим три стакана виски.

Это был очень хороший виски. Еще никогда я не пил лучшего виски.

Муха

В крохотном закутке, который служил кабинетом Робетту, в углу, под самым потолком, паук сплел плотную сеть.

— Судя по паутине, существо должно быть приличных размеров, — часто говаривал он.

Но не решался убрать паутину, поскольку даже мысль о том, чтобы расправиться с чудовищем, внушала ему страх.

Однажды большая синяя муха наполнила комнату гудением, напоминавшим отдаленный рев самолета.

— Хватит биться о стекла. Лучше попадись пауку! — крикнул Робетта.

Это и случилось, и ужасный волосатый паук появился.

Сверху донесся странный звук секатора.

— Ну и ну… — ошеломленно произнес человек, ибо паук аккуратно обрезал нити, державшие синюю муху, и она возобновила свой полет. — Где это видано!

Робетта следил взглядом за освобожденным насекомым.

А потому не заметил паука, который выбрался из паутины и быстро побежал по потолку.

Когда паук оказался над человеком, он спикировал на темечко Робетты и укусил его.

Этот паук относился к очень ядовитым паукам, и Робетта умер через тридцать секунд, словно его укусила гремучая змея.

Тогда паук и синяя муха набросились на труп и сожрали его.

Краб

Хармон наблюдал, как сумерки опускаются на море. К нему подошел маленький черный человек.

— Мертвая вода, — проворчал он, с отвращением глядя на далекий простор грязи и тумана. — И всё тянется… тянется…

Из зарослей солероса выполз зеленоватый краб, словно пробуя когтистой лапой наступающую ночь.

— Бешеный, предсказывает плохую луну… И жрет падаль, сожри его! — крикнул недомерок.

Он обращался к цапле, которая тяжело махая крыльями, летела над прибрежными песками.

Но птица не расслышала его и унеслась прочь.

— Почему бы тебе самому не сделать это? — спросил Хармон.

— Я не могу, — ответил человечек. — Мое имя Краб. Хармон неоднократно слышал о подобных обычаях среди людей джунглей и леса. Он поглядел на животное, ползущее по водорослям.

— Это — морской паук, — сказал он.

— Вы говорите… паук? Ну, это совсем другое дело! — воскликнул человечек.

И ударом пятки раздавил краба.

— Ты знаешь, — с улыбкой сказал Хармон, — что морской паук вовсе не паук, а один из видов краба.

Туземец ошеломленно посмотрел на него.

— Краб… и я его убил!

В его руке блеснуло лезвие, и через мгновение Хармон с перерезанным горлом рухнул на землю.

— Он сам виноват… — захныкал маленький человечек. — Краб… Заставить меня так поступить… Поганый человек… Поганый человек!

Ткачиха

Арахна: Юная лидийка, которая бросила вызов Минерве и превзошла ее в искусстве ткачества. Разгневанная богиня разорвала сотканное ею полотно. Арахна впала в отчаяние, и Минерва превратила ее в паука.

Эти строки, заимствованные из энциклопедии, требуют, чтобы я рассказал историю ткачихи, которая, как утверждает мифология, была прекрасной, гордой и умелой в рукоделии.

Однажды ветер принес мне клочок полотна тончайшей выделки и невероятной мягкости. Еще ни один восточный шелк не был так приятен на ощупь, как это крылышко бабочки.

Мне пришлось прибегнуть к памяти крестьян и моряков, чтобы выяснить, откуда в этот день дул ветер и какова была его сила. Потом я обратился к ученому-математику, чтобы рассчитать расстояния и их вероятности.

Благодаря моему плодотворному терпению, я узнал, что некая дама по имени Попьетт ткет удивительные полотна. И я стал мечтать об Арахне.

Вера в мифологию греков столь же сильна, как религиозная вера, а я никогда не отрицал полностью существование олимпийских богов. Но был крайне разочарован тем, что вышеназванная Попьетт была стара, как фея Карабосс, и никак не напоминала юную и прекрасную ткачиху.

Я долго думал о Минерве… и однажды вечером…

Я тайно проскользнул в домик, где потрескивал старый ткацкий станок, схватил старую Попьетт за плечи и повесил ее.

— Завтра, — сказал я себе, — когда я вернусь сюда, она будет превращена в паука. Такова моя вера в чудесные метаморфозы.

Я был удивлен и крайне разочарован, когда на следующий день вместо живого и подвижного паука, я увидел висящую старуху Попьетт, столь же уродливую и скукоженную, какой она была накануне.

Чудовище

Тигр в зоопарке спал, прислонившись головой к прутьям клетки.

Тетушка Пат приласкала его и лишилась трех пальцев от удара когтями. Но она продолжала любить животных, в том числе, и тигров, но пауки были исключены из круга ее любви.

Перед тем, как она отправлялась на прогулку в сад, я должен был уничтожить всех пауков-крестовиков с их волосатыми лапами и пауков-сенокосцев. У тетушки Пат было слабое сердце, и надо было избавить ее от того ужаса, который внушали ей паукообразные.

Однажды утром, когда она по каплям отмеривала свой ежедневный дигиталин, послышалось яростное царапанье у двери.

Обычно кошка Гримми так выражала свое желание быть допущенной к тетушке Пат, но еще никогда она не проявляла такого рвения и желания.

— Подожди, милая, иду, — сказала тетушка Пат.

И открыла дверь.

На пороге на волосатых лапах покачивался паук высотой в один фут, а его многочисленные глаза горели пламенем.

Тетушка Пат глубоко вздохнула, опустилась на пол, и сердце ее перестало биться.

Я унаследовал дом и двенадцать сотен фунтов ренты. Мочевой пузырь свиньи, папье-маше, клейкая лента и флуоресцентная лента — чудовищный паук обошелся мне в пятнадцать шиллингов.

Беглецы

Художник с большим воображением сказал так:

— Я нарисую триптих во славу паука, по одному на каждую створку.

Он так и сделал, а поскольку отличался новыми идеями, пауки, которые стары, как мир, были глубоко возмущены и покинули картину.

Они были даже оскорблены. Первый тем, что его изобразили в виде семиэтажного здания, второй тем, что выглядел маленьким чемоданом, а третий тем, что в точности походил на Людовика XV.

По дороге они встретили толпу бродяг, которые трещали, как сороки, выли, как собаки, и плакали, как телята. Все они были поэтами, которые направлялись в страну Никуда.

Беглецы присоединились к разношерстной толпе и шли, пересекая по пути горизонты до границ бесконечности, сея поэмы, сонеты, рондо, акростихи и баллады, воспевающие красоту и величие Семиэтажного Паука, Паука Маленького-Чемодана и Паука Людовика XV.

Примечания

1

Все термины, относящиеся к гольфу, даны в конце книги (Примеч. автора).

2

Уиклиф Джон (между 1320 и 1330–1384). Английский предшественник Реформации (Примеч. пер.).

3

Произведение греческого историка Ксенофонта (Примеч. пер.).

4

Роберт Саути (1774–1843) — английский поэт (Примеч. пер.).

5

Перевод Б. Пастернака (Примеч. пер.).

6

Военный весельный корабль, использовавший на Средиземном море с V по XII века (Примеч. пер.).

7

Перевод С. Ахметова (Примеч. пер.).

8

Перевод С. Ахметова (Примеч. пер.).

9

Французский гуманист (1540–1609) (Примеч. пер.).

10

Итальянский математик, философ и врач, сторонник пантеизма без бессмертия души (1501 или 1506–1576) (Примеч. пер.).

11

Аретино, Пьетро (1492–1556), итальянский писатель Возрождения (Примеч. пер.).

Content

МОЙ ДРУГ, ПОКОЙНИК
Новеллы
Роман

СКАЗКИ, НАВЕЯННЫЕ ВИСКИ

Ирландское виски

В полночь

Имя судна

Волшебная уайтчепельская сказка

Фортуна Герберта

В болотах Фенн

Ночь в Камбервелле

Маленькая любимая женщина в облаке аромата вербены

Семга Поппельрейтера

Между двух стаканов

Джошуа Галлик, ростовщик

Месть

Мой друг, покойник

Крокодил

Рука

Последний глоток

Обезьяна

Окно с уродцами

Двадцать минут первого ночи

Белый зверь

Кладбищенский сторож

Доброе дело

Картина

Заброшенная обсерватория

Странные исследования доктора Паукеншлагера

Долг Гумпельмейера

Герр Хубич в ночи

ЧЕРНЫЕ СКАЗКИ ПРО ГОЛЬФ

72 лунки…36…72

«Гольфист» Мабюза

В одиночестве в клуб-хаузе

Мадмуазель Андретт Фроже

Влияние

Мячик козодоя

Парад деревянных солдатиков

Препятствия полковника Миджетта

Свинг

Зверь гольф-полей

Поле с привидениями

Большая медведица

Шанс «Белых орлов»

Старейший член клуба

ЭГ-1405

Украденный мячик

Роща чинар

Геката

Господин Рам

Конец

Седьмая лунка

Кто?

Прекрасная партия

Позолоченный драйвер

Раздевалка (Размышления ворчливого наблюдателя)

Тайна «ДАП-клуба»

Лексика

ГОРОД ВЕЛИКОГО СТРАХА

Существа

I. Сидней Теренс, или Сигма Триггс

II. Мистер Дув рассказывает свои истории

III. Блики солнечного и лунного света

IV. Чаепитие у сестер Памкинс

V. Ужас бродит по Пелли

VI. Мистер Дув снова рассказывает свои истории

VII. Страсть Ревинуса

VIII. Внутри пентаграммы

IX. 28 дней мистера Баскета

X. Одинокий сумрачный джентльмен

ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ РАССКАЗЫ

Когда Христос шел по морю

Сколопендра

Луннолицые (Из сб. «Колдовская карусель»)

Паучий сатирикон (Из сб. «Колдовская карусель»)

Тень

Муха

Краб

Ткачиха

Чудовище

Беглецы

Примечания