Чужими руками

Детектив

Елена Касаткина

© Елена Касаткина, 2019

ISBN 978-5-4485-7561-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Труднее всего человеку даётся то, что даётся не ему.

М. Жванецкий

Пролог

Юля

Она стояла у окна своей маленькой комнатки в общежитии и, кусая губы, думала о том, как несправедлив был кто-то там наверху. Она не любила вспоминать детство, ведь нормального детства, в том смысле, которое вкладывают в это понятие другие, у неё не было. Ежедневные попойки и скандалы устраиваемые родителями вызывали только одно желание — куда-нибудь спрятаться от этого ужаса.

То время запечатлелось в её голове чёрным пятном, от которого она всячески старалась избавиться. Недавно одна пациентка сказала, что больше всего боится амнезии. Она же о ней мечтала.

Ничего хорошего в её жизни никогда не было. Сносно окончив школу, что уже стало большим достижением в тех условиях, в которых приходилось постигать науки, она собрала вещи и, ничего не сказав родителям, отправилась в ближайший районный центр. Кажется, родители даже не заметили этого отъезда. Во всяком случае, никто не бросился её разыскивать. Однажды покинув отчий дом, она никогда больше не возвращалась туда даже мысленно.

Как не пыталась Юля забыть то время, сегодня память услужливо вернула её в то самое «дно», о котором мало кто из сверстников имел представление. Как ни старалась она выбраться из него, «дно» не отпускало. Окончив медицинское училище, и перебравшись в Москву, девушка наивно полагала, что вот сейчас наконец-то всё изменится. Но время шло, а ничего такого, что в корне изменило бы её жизнь, не происходило.

Должность медсестры в кабинете физиопроцедур досталась случайно. Год она проработала санитаркой в больнице и уже не надеялась на лучшую долю, как вдруг судьба улыбнулась. Одна из пожилых пациенток, за которой она ухаживала, порекомендовала её своей дочери — заведующей районной поликлиникой, и неожиданно девушку взяли на место ушедшей в декретный отпуск сотрудницы. Юля считала это большой удачей, ведь помимо работы она теперь имела и эту крохотную комнатку в общежитии. Но дни шли за днями, недели за неделями, а серые будни не меняли свой цвет. Жизнь казалась скучной и неинтересной.

Внимательно всматриваясь в пространство ночи, она думала о том, что её будущее очень похоже на эту всепоглощающую бездну. В свои двадцать пять лет никакой надежды, что счастье однажды повернётся к ней лицом, у неё не было. Если только…

Вера

Она стояла у окна своего загородного дома и, глядя на бескрайнюю пустоту ночи, наслаждалась тишиной. Всё, чего она добилась в жизни, было результатом собственных усилий. Это тешило самолюбие и наполняло чувством удовлетворения. Предприимчивость и острый ум плюс лидерские качества и целеустремлённость, всего этого вполне хватило, чтоб реализовать свои амбициозные планы на жизнь. Она могла бы сделать блестящую карьеру, но выбрала для себя то, к чему, как ей представлялось, у неё было настоящее призвание.

Месяц назад отпраздновав свой пятидесятилетний юбилей, она, как это водится, мысленно подвела итог прожитым годам и пришла к выводу, что всё в своей жизни устроила наилучшим образом. Воспоминания, будто кадры кинохроники, стали мелькать перед глазами. Оконченная с отличием школа, престижный ВУЗ — всё это было трамплином для успешной карьеры. Но её расчёт был в другой и, как показало время, он был верным.

Она была везунчиком, жизнь постоянно подбрасывала шанс, и Вера умело использовала его в своих целях. С Иваном их познакомил случай. Пути, которыми они шли по жизни рано или поздно должны были пересечься, поэтому сама Вера считала их встречу не случайной, а вполне закономерной. Иван был начинающим художником и явно подавал надежды. Внимательно присмотревшись к молодому человеку, который хоть и не блистал красивой или, как сейчас говорят, «брутальной» внешностью, но, безусловно, имел печать таланта на своём челе, сразу поняла, что это её шанс. Молодой художник, как ценитель всего прекрасного, не смог устоять перед миловидностью девушки и легко поддался её очарованию. Через полгода они поженились.

Подумав о том, каких высот достиг её муж на сегодняшний день, она самодовольно улыбнулась. Ещё неизвестно стал бы её супруг знаменит, если бы тогда, двадцать пять лет назад, она не использовала этот шанс. Огромная квартира в центре Москвы и этот трёхэтажный загородный особняк, в который вся семья съехалась отмечать новогодние праздники, стали предметами её гордости. Теперь можно с уверенностью сказать, она достигла всего, к чему стремилась. Тогда откуда это неприятное чувство, которое появилось так внезапно где-то внутри неё и не давало уснуть?

«Ерунда. Просто устала. Завтра, наверняка, всё пройдёт», — подумала она перед тем, как задёрнуть шторы.

Часть первая

Глава первая

Александр Васильевич Махоркин был следователем от Бога. Эта жажда докопаться во всём до истины, видимо, была в нём заложена ещё с рождения, что и предопределило в дальнейшем выбор профессии. Помимо этого, он обладал отличным природным чутьём, которое люди знающие называли интуицией. Но сам Махоркин называл это чуйкой. «Интуиция у женщин, а у меня чуйка», — спорил Махоркин с коллегами, когда речь заходила о его умении улавливать подозрительное в казалось бы очевидном. И она — «чуйка» его никогда не подводила, всегда безошибочно подсказывая то направление, в котором следует двигаться.

Конечно, и в его пока ещё небольшом послужном списке имелись нераскрытые дела, но чуйка никогда не подводила, помогая выйти на след настоящего преступника.

Кабинет следователя был аскетически пуст. Он не любил лишних вещей, они отвлекали от главного. Даже обычная чашка с чаем появлялась на столе лишь на несколько минут, после чего благополучно отправлялась обратно в тумбочку.

Несмотря на весёлый нрав, в работе следователь был серьёзен и строг, никто из сослуживцев не вваливался к нему в кабинет просто поболтать. Все знали, что Александр Васильевич этого не любит. В свои неполные двадцать семь лет он уже успел завоевать авторитет у коллег, и даже вышестоящее начальство уважительно обращалось к нему по имени и отчеству. Махоркину это нравилось, он не любил фамильярности, и даже с равными себе по должности и возрасту старался держаться на некотором расстоянии, не допуская запанибратства.

Как обычно, по дороге на работу Александр Васильевич стал мысленно составлять для себя план на день, но неожиданно мысли унеслись в другом направлении. Он вспомнил, что давно уже собирался съездить на родину, в Тверь, но каждый раз водоворот дел затягивал, и отпуск приходилось откладывать на неопределенное время. Не то чтобы он сильно скучал по своей малой родине, на это у него не было времени, но съездить на могилу родителей — было его долгом. Мать и отец ушли из жизни почти одновременно, с разницей в полгода, когда Александр Васильевич стал уже взрослым и состоявшимся мужчиной. Но боль потери была настолько сильной, а чувство опустошённости таким всеобъемлющим, что он долго ещё не мог прийти в себя. Спасала только любимая работа, в которую он погрузился с головой. И хотя боль постепенно утихала, но ощущение, что ему как будто бы подрубили корни, оставалось неизменным вот уже несколько лет.

Одиночество стало для Махоркина привычным. Иногда он с грустью вспоминал, что в детстве мечтал оказаться один на необитаемом острове, как Робинзон Крузо. Маленький Саша, которого во дворе звали Шуриком, был красивым ребёнком, чего ужасно стеснялся. Бирюзовые глаза, длинные ресницы, губы бантиком, ямочка на щеке, а главное, эта завлекалочка — родинка на подбородке, зачем-то достались ему, как будто он девчонка. Мальчик стеснялся своей красивости, а больше всего злило, когда взрослые тёти — мамины подруги, сюсюкая, восхищались его внешностью. Впрочем, была в этом и хорошая сторона — редкий визит подруг обходился без конфет. Сердитый Шурик набивал гостинцами карманы и сбегал от назойливых тёток на улицу. Там его ждала ватага пацанов, которым посчастливилось родиться с обычной мальчишеской внешностью. Шурик щедро делился конфетами со своими друзьями, и те прощали ему внешнее превосходство.

Махоркин вспомнил, как одна из маминых подруг как-то привезла из Грузии удивительно вкусное лакомство. Сама тётка называла это — восточной сладостью. Сладость была такой необыкновенной на вкус, что мальчик не заметил, как съел все до единой плитки странного тёмно-коричневого месива.

Однажды в магазине он увидел точно такие же, как ему показалось, плитки в прозрачной обёрточной бумаге. Через мгновение Шурик уже рассказывал друзьям во дворе о некогда опробованном лакомстве. Те слушали и давились слюной. Денег у детворы не было, и ребята решили пойти «на дело».

Тёмно-коричневые плитки, лежали на полке стопочкой. «Они», — махнул головой Шурик и огляделся. Вокруг никого не было. Стоящая за прилавком на другом конце магазина кассирша красила губы, уставившись в небольшое зеркальце. Женщина была крупных размеров, и разглядеть лицо в маленьком зеркале целиком у неё не получалось. Поэтому она попеременно подносила его то к одному глазу, то к другому, то отодвигала подальше, то вновь подносила к лицу и была так увлечена этим занятием, что не видела, как мальчишки поочередно спрятали все до единой плитки себе под майки. Выйдя из магазина, ребятня отправилась делить добычу. Спрятавшись за гаражами, мальчишки достали свой «улов» и приступили к дегустации, но признаков удовольствия на их физиономиях Шурик не увидел.

Разорвав бумагу, мальчик осторожно откусил край плитки и стал жевать. Плитка оказалась прессованным листовым чаем.

«Когда, если не сейчас», — подумал следователь. Ничего из ряда вон выходящего, такого, что требовало бы непременного пребывания на рабочем месте, не было. Не воспользоваться подходящим случаем было бы непростительной ошибкой и, войдя в кабинет, следователь первым делом направился к столу. Достав ручку и чистый лист бумаги, он сел писать заявление на отпуск, как вдруг телефон разорвал тишину кабинета громким и, как показалось следователю, тревожным звонком.

«Кажется, съездил в отпуск», — пронеслось в его голове и, отложив ручку, Махоркин взял трубку телефона. «Чуйка» не подвела его и в этот раз…

В советские годы небольшая деревушка Егорьево — была тихим небогатым местечком Подмосковья. Люди здесь жили простые, доброжелательные и трудолюбивые. Выстроившиеся в ряд неказистые домишки свидетельствовали о не избалованности их хозяев материальным достатком. Зато принцип социальной справедливости был на лицо, всё указывало на абсолютное равенство жителей посёлка.

С тех давних пор ничего здесь не изменилось. Лишь одно строение нарушало это единообразие — добротный, деревянный, в три этажа особняк семейства Сафроновых. Огромный по местным меркам дом стоял поодаль от остальных и, как будто устыдившись своей помпезности, прятался среди высоких сосен. Все в деревне называли его не иначе как терем. К нему прилегал участок, на котором хозяева выстроили большую теплицу. Зимой дом пустовал. Жизнь в нём начиналась с приходом весны.

Хозяйка терема — Вера Павловна, жена художника Ивана Константиновича Сафронова была дамой властной и не очень приятной в общении. Даже остатки былой красоты не делали её привлекательной в глазах обитателей посёлка. Разница в уровне достатка и того положения в обществе, которое занимала семья известного художника, словно пропасть отделяла её от прочего люда. Но Веру Павловну это обстоятельство не волновало. Общаться с местными жителями она считала ниже своего достоинства. Сосредоточив всё своё внимание на проблемах собственной семьи, она совсем не интересовалась жизнью тех, кто находился за пределами её угодий.

Весна в этом году выдалась ранняя. Привычная для этого времени года грязь была повсюду, и местные обитатели посёлка, вырядившись в ватники и резиновые сапоги, месили её ногами, как знатная кухарка месит руками тесто.

Пробивая себе путь, ручейки растаявшего снега неслись куда-то стремительным потоком, словно полноводные реки в миниатюре. Смекалистая деревенская ребятня, наскоро смастерив из пенопласта некое подобие корабликов, устроила на одной из таких речушек настоящую регату. Группа мальчишек, приблизительно одного возраста, с гиканьем суетилась вокруг ручейка. Подталкиваемые палками кораблики то сбивались в кучу, то переворачивались набок, что раззадоривало ребят ещё сильнее.

Серёжкин кораблик мчался вперёд, набирая скорость, как вдруг предательски застрял, зацепившись за лежащую поперёк ручейка ветку.

— Тьфу ты! — в сердцах воскликнул Серёга и потянулся за корабликом.

— Эй, пионеры! — раздался позади знакомый голос тётки Веры. — А ну-ка, помогите мне донести сумки до дому.

Увлечённым игрой мальчишкам не хотелось бросать своё занятие. К тому же, если честно сказать, эту тётку Веру они недолюбливали. Делая вид, что не слышат, они стали быстро спускаться по круче и только замешкавшийся Серёжка, насупившись, теребил в руках свой самодельный кораблик.

— Бросай эту ерунду, поможешь донести сумки, подарю тебе настоящую лодку с моторчиком, от сына осталась, — заговорщицки произнесла тётка.

До дома Сафроновых путь был неблизкий, набитые доверху сумки больно оттягивали руки, но вдохновлённый подарком Серёжка тянул ношу из последних сил.

Свой выходной день Наталья Кузнецова проводила в хлопотах. С утра затеяла стирку, прибрала в доме и состряпала нехитрый обед. Женщина она была одинокая, родители умерли рано, с мужем как-то не заладилось, так что из семьи у неё был только Серёжка, да ещё кот Тимошка. Висевшие на стене ходики показывали седьмой час.

— Вот пострел, — обращаясь то ли к коту, то ли к самой себе, произнесла Наталья, — и где его черти носят?

Женщина выглянула в окно. Серые сумерки выцветшим занавесом спускались на землю и сердце матери тревожно заныло.

— Получит у меня.

Сунув ноги в сапоги и накинув телогрейку, она вышла на порог и озадачено осмотрелась. Какая-то тревожная тишина нависала над деревней и пугала Наталью своей безмолвностью.

Нервно дёрнув калитку, женщина вышла на улицу и быстрым шагом направилась по раскисшей от грязи дороге вниз к лесополосе. Там обычно собиралась местная ребятня. Дойдя до кручи, она остановилась и вгляделась вдаль. Ночь надвигалась всё быстрей, и Наталья почуяв неладное, крикнула в пустоту.

— Серёжа! — голос дрожал.

Вдруг женщина почувствовала под ногой странный скрежет, что-то выскользнуло из-под ноги. Нагнувшись, женщина вытащила из грязи кусок пенопласта. Накануне вечером такой же пенопласт Серёжка пилил ножом, вырезая кораблик. Звук рассекаемого сталью материала неприятно резал уши даже коту Тимошке, и Наталья выпроводила сына на крыльцо, чтоб не мешал смотреть её любимый фильм. Сейчас она была уверенна, что это тот самый Серёжкин кораблик.

Каждый вечер Доброхотовы собирались за столом всем своим многочисленным составом. Сытно отужинав, как водится, ставили самовар. Баба Аня пекла необыкновенно вкусные пироги с ревенем, аромат которых распространялся на весь двор и, учуявшие сладкий запах соседи искали повод зайти на огонёк. Гостеприимные и щедрые Доброхотовы в соответствии со своей фамилией всегда были рады гостям, потому, заслышав скрип калитки и спешные шаги по ступенькам, встретили вбежавшую Наталью добродушной улыбкой.

— Где Серёжка? — Женщина кинулась к мальчугану лет семи и, схватив его за руку, стала нервно трясти.

— Да что с тобой, Татка? — Подруга Зина попыталась вырвать мальчика из рук Натальи. — Да на тебе лица нет.

— Серёжка пропал. Ушёл с утра ещё и не вернулся до сих пор, — из глаз женщины брызнули слёзы.

— Да успокойся ты, первый раз что ли? Сейчас найдём твоего Серёжку, — Зина притянула к себе сына, — Вась, ты Сёрежку видел?

— Ну да, — прожёвывая пирожок, выдавил из себя мальчик, — он с нами был, а потом с бабкой Верой ушёл.

— Куда ушёл? С какой бабкой? — Наталья вновь вцепилась в Ваську мёртвой хваткой.

— Ну эта, художницкая которая, из терему, — Васька с трудом высвободился из цепких рук.

— Ну вот, видишь, никуда твой Серёжка не… — незаконченная фраза повисла в воздухе. Хлопнув дверью, Наталья выскочила из дома и, что есть сил, помчалась в направлении особняка Сафроновых.

Женщина лежала на земле раскинув руки в разные стороны. Застывший взгляд распахнутых глаз был устремлён вверх, как будто она пыталась рассмотреть что-то на тёмном небе сквозь плёнку обтягивающую крышу теплицы. Этот взгляд был холодным и пугающим. Присутствовавшие на месте преступления оперативники старались не смотреть в эти огромные и вызывающие ужас глаза.

— Ещё приснится, — юная помощница следователя Махоркина поёжилась. Освещаемое фонариками место убийства производило на Лену завораживающее впечатление.

Александр Васильевич недовольно глянул на сотрудницу, но промолчал. Его раздражала эта шустрая девчонка, всё время мельтешащая перед глазами и выдающая кучу разных предположений, которые умудрялась тут же сама и опровергнуть. Строгий взгляд начальника заставил девушку отойти в сторону.

— Похоже на несчастный случай, — всё же не удержалась помощница, — видимо, старушка споткнулась, упала и ударилась головой.

Девушка сделала попытку изобразить картину того, как по её мнению всё произошло.

— Елена, не бегите впереди паровоза, пойдите лучше успокойте мать ребёнка, — попытался избавиться от неугомонной помощницы Махоркин. Склонившись над рыхлой землёй, он стал внимательно рассматривать маленькие следы оставленные детскими резиновыми сапожками.

«По всей видимости, мальчик здесь был», — подумал следователь, — «Но когда? И куда делся потом? Не мог же он убить взрослую женщину. Убить не мог, но мог стать свидетелем убийства».

— И если так, то дела плохи, — следователь и сам не заметил, что вслух произнёс последнюю мысль.

Наталья Кузнецова была в состоянии прострации. Полчаса назад в поисках сына она зашла на участок Сафроновых и, проходя мимо теплицы, обратила внимание на разорванную плёнку рядом с входным проёмом. В зияющей пустоте Наталья увидела лежащего на земле человека. На подкошенных ногах женщина вошла в теплицу и чуть не потеряла сознание. На сырой земле среди грядок неподвижно лежала хозяйка дома — Вера Сафронова. Остальное Наталья уже помнила смутно.

— Найдите моего сына, — не переставая, повторяла убитая горем женщина.

Внутреннее убранство загородного дома семейства Сафроновых оставило у оперативников противоречивые впечатления. С одной стороны интерьер не отличался показной роскошью, с другой — достаток чувствовался во всём.

Три поколения Сафроновых одновременно размещались в просторных комнатах особняка, которые были поделены между членами большой семьи. В двух смежных комнатах расположенных в конце коридора проживала старшая дочь Веры Павловны и Ивана Константиновича — Инна с сыном от первого брака Павликом и мужем Алексеем. Напротив, в комнатке поменьше разместились младший сын Игорь со своей молодой женой Лизой. Две комнаты с правой от лестницы стороны принадлежали главе семейства — Ивану Константиновичу и его супруге. Одна из них была отведена под спальню, днём она пустовала, а вторая служила гостиной, в центре которой стоял большой круглый стол, покрытый белой кружевной скатертью. За этим столом по вечерам всей семьёй перед телевизором пили чай. Это была традиция, придуманная и навязанная всем членам семьи хозяйкой дома — Верой Павловной. В девять часов вечера на стол ставился самовар и пышущие сдобой булочки. У каждого за столом было своё, определённое хозяйкой, место. Ровно в девять все должны были находиться на своих местах. Пропустить чаепитие можно было только по особому случаю, степень значимости которого определяла сама Вера Павловна. Исключение делалось только для Ивана Константиновича.

«Он человек творческий, а вдохновение ждать не может», — говорила Вера родным, если её супруг не появлялся за столом.

Первый этаж занимала кухня и хозблок. Длинный коридор был заполнен сумками и мешками и требовал наведения порядка, что не ускользнуло от строгого взгляда Махоркина. На деревянном полу виднелись следы грязи оставленные маленькими детскими сапожками. Вместе с оперативниками Махоркин прошёл в кухню. На покрытом клеёнкой столике стояли две чашки и вазочка с конфетами. Всё указывало на то, что мальчик был здесь, а горстка фантиков и недопитый чай рисовали картину мирного чаепития.

Глава вторая

Вагон пригородного поезда, направляющегося в Москву, был почти пустой, и контролёр, заметив сидящего у окна одинокого пассажира, сразу же направился к нему. Пассажир явно нервничал. Ни чем иным, как отсутствием билета, кондуктор Петрович такое поведение мужчины объяснить не мог.

«Одет прилично, а на билете, значит, экономит», — зло подумал Петрович, разглядывая красивую болоньевую куртку ярко-красного цвета. «Видать столичный модник», — сделал он вывод.

Заметив контролёра, мужчина вдруг засуетился и, не дожидаясь, когда тот подойдёт вплотную, схватил рюкзак и бросился в тамбур. Но не тут-то было. Многолетний опыт и стаж работы Петровича помогли вовремя сориентироваться, и в тамбуре оба оказались почти одновременно.

— Билетик предъявите, — ухмыляясь, произнёс Петрович.

В этот момент поезд начал притормаживать, и мужчина устремился к открывающимся дверям.

— Врёшь, не уйдёшь, — Петрович схватился цепкими руками за модную куртку, но мужчина со всей силы оттолкнул контролёра и выскочил из вагона.

Патрулирующие станцию милиционеры не торопясь шли по платформе, издалека наблюдая забавную картину. На перроне два мужика что есть мочи мутузили друг друга. В сумерках стражи порядка не сразу разглядели лица дерущихся, пока один из них не узнал контролёра.

— Так это же Петрович! Бежим, — милиционеры рванули в ту сторону, где шла потасовка.

В этот момент мужчине, наконец, удалось вырваться из цепких рук контролёра и, спрыгнув с платформы, он побежал в направлении лесополосы. Тяжёлый рюкзак мешал двигаться и, чувствуя, что теряет силы, он скинул его на землю. Молодые и крепкие милиционеры могли без труда догнать беглеца, но громоздкая зимняя форменная одежда не позволяла набрать необходимую скорость, и мужчина легко ушёл от погони, скрывшись в лесополосе.

Какое-то время милиционеры ещё пытались догнать безбилетника, но осознав, что упустили беглеца, вернулись на то место, где лежал брошенный рюкзак. Узел был затянут с такой силой, что попытавшись развязать его вручную милиционеры быстро поняли — без подручных средств им не справиться.

— Вот, держите, — протянул складной перочинный нож подоспевший Петрович.

Острое лезвие ножа без труда перерезало верёвку, и в тусклом свете одиночного фонаря милиционеры увидели, как из рюкзака вывалилась детская рука.

Помощником следователя Елена Рязанцева стала совсем недавно. Впервые появившись в кабинете Махоркина, она улыбнулась и протянула ему руку.

— Салю, шеф!

На мгновение следователь растерялся, такая непосредственность была для него неожиданной. За несколько лет работы в отделе он привык совсем к другому обращению. Можно было, конечно, сразу поставить девушку на место, но почему-то Александр Васильевич не стал этого делать. «Ладно, успею ещё», — как будто оправдываясь перед кем-то, подумал Махоркин.

Последующие три месяца службы ничего не изменили в поведении помощницы, приучить молодую сотрудницу к соблюдению субординации так и не удалось. Со своей стороны Махоркин вёл себя сдержано и корректно, не позволяя ничего такого, что могло создать у девушки впечатление дружеского расположения, позволяющего подобную лёгкость в общении. Иногда он даже держал себя с ней чрезмерно сухо, но Лена, как будто не замечала этого. В конце концов, Махоркин сдался и махнул рукой.

Лена была неисправимая оптимистка. Она умела радоваться жизни и заражала этой радостью всех вокруг. У неё сразу завязались приятельские отношения почти со всеми коллегами, и Махоркину ничего не оставалось, как признать, что своим появлением помощница разбавила серые будни следственного комитета яркими красками эмоций.

У Лены была страсть — она любила всё французское. Когда и почему это началось, сама девушка ни вспомнить, ни объяснить не могла. В её наушниках всегда звучали французские песни, а в свободное от работы время она смотрела исключительно французские фильмы. А ещё у Лены была смешная привычка вставлять в свою речь разные французские слова и выражения. Вот и на этот раз она влетела в кабинет шефа со словами:

— Бонжур. Камон сава?

Махоркин поморщился. Школьный курс французского языка и тот его ограниченный словарный запас, которым владела Рязанцева, позволяли ему без труда понимать помощницу, но странная привычка вызывала скорее усмешку, чем раздражение.

— Дело у нас с вами одно, Елена Аркадьевна. И дело, кажется, непростое. Потому рекомендую отнестись к нему серьёзно, — как бы отвечая на её вопрос, сухо произнёс Махоркин.

— Уи, — протянула в ответ Лена, пропуская намёк начальника мимо ушей. — Странное какое-то это дело.

Мастерская художника Сафронова, которая находилась на третьем этаже дома — была местом священным. Заходить туда кому-либо запрещалось, и не только, когда мастер работал. Однажды молодая невестка решила заглянуть в «святая святых», но застигнутая на «месте преступления», выслушала такую обвинительную речь со стороны свекрови, что интерес к творчеству художника у неё пропал навсегда.

От Веры Павловны Лизе всегда доставалось больше всех. Свекровь изводила её вечными придирками, при каждом удобном случае намекая, что Лиза тут никто и должна быть по гроб жизни благодарна, что её приютили в этом доме.

Всё началось с того момента, когда Игорь впервые привёл девушку к себе домой знакомить с родителями. Лиза стеснялась и пряталась за спину кавалера, но пронзительный взгляд матери был способен просверлить даже стену. Вере Лиза не понравилась, но в тот, единственный раз Игорь настоял на своём, и через месяц они поженились.

Свадьбу устроили пышную. Вера Павловна в длинном бархатном платье тёмно-синего цвета чувствовала себя на этом празднестве королевой. Нанятый ею по рекомендации знакомых тамада развлекал публику заезженными шутками и анекдотами. Свадебная программа, прямо сказать, не отличалась эксклюзивностью. Все вопросы задаваемые присутствующим, а также ответы на них давно были всем известны, но разгорячённые алкогольными напитками гости смеялись и делали вид, что впервые слышат подобное.

— Ну что ж, а теперь вопрос к невесте?

Предчувствуя недоброе, Лиза, как и тогда во время знакомства, попыталась спрятаться за спину жениха.

— Итак, мы хотим услышать от невесты, как она теперь будет называть свою свекровь? — ведущий протянул микрофон Лизе.

В зале повисла напряжённая тишина, все взгляды были устремлены на девушку, которая была готова расплакаться, но выдавить слово «мама» из себя не могла. Лиза схватила бокал с шампанским и стала пить его большими глотками…

Никогда в своей жизни Вера Павловна Сафронова не чувствовала себя такой униженной и разъярённой одновременно. Все последующие два года жизни молодой супружеской пары она отыгрывалась на невестке, как могла, постоянно терроризируя её своими вечными придирками.

Девушка терпеливо молчала и хотя по натуре своей она была милым и нежным созданием, но чувство озлобления росло в ней с каждым днём.

— Да, дело необычное, — задумчиво протянул Махоркин.

— А вы заметили, шеф, что никто из членов семьи даже ни всплакнул, ни вскрикнул, ни упал в обморок, узнав о смерти их близкого человека? Все они скорее выглядели растеряно, чем расстроено, — в те редкие минуты, когда Лена становилась серьёзной, её красиво изогнутые брови прижимались к переносице, образуя силуэт чайки, — с чего бы это, как вы думаете?

— Ну вряд ли все они сразу впали в ступор, нет, тут что-то другое, что-то за этим стоит, — не дожидаясь ответа от начальника, Лена продолжала высказывать свои мысли вслух, будто Махоркина в кабинете и не было.

— Мне кажется, вы даже знаете, что именно… — решил вклиниться в ход её мыслей следователь. — Не удивлюсь, если вдруг окажется, что вам уже и имя убийцы известно, — насмешливо добавил он, открывая папку с материалами дела.

— Может и знаю, но вам не скажу, — вильнув бёдрами, Лена выскочила из кабинета, оставив в нём еле уловимый запах французских духов Пуазон.

«Детский сад какой-то», — улыбнулся Махоркин. — «А ведь она права, глубокой печали по поводу убийства хозяйки дома никто из семьи не выразил. Пожалуй, только дочь была действительно раздавлена случившимся, а все остальные — что-то не очень».

— Мама, ну сколько можно, — Игорь вбежал в кухню, где Вера, сидя за столом, лепила пельмени.

— Что? Зайка опять наябедничала тебе на родную мать? — Вера Павловна намерено старалась высмеять ласковое прозвище, которым Игорь называл Лизу.

— Зачем ты третируешь её?

— Я?! Третирую?! Мне что и слова в собственном доме сказать нельзя, — повысила голос Вера Павловна.

— Мам, ну зачем ты так, — защитник из Игоря был плохой, он привык во всём слушаться свою мать и о том, чтобы высказать ей своё возмущение не могло быть и речи. — Лиза опять плачет.

— Ничего страшного. Пришла на всё готовое, так пусть слушает, чему её старшие учат, — Вера отвернулась к окну. — Для вас же стараюсь. И не мешай мне обед готовить.

Игорь подавленный вышел в коридор. «Нет, так больше не может продолжаться».

Несмотря на показания контролёра Петровича, словесный портрет мужчины бросившего рюкзак был достаточно размытым. Петрович мучительно подбирал слова, чтобы дать более точное описание, но скудость образного мышления и косноязычие не позволяли ему это сделать.

— Ну как же так, Петрович, — сетовали милиционеры, — ты же его за грудки хватал?

— Ну хватал.

— Значит, лицо его должен был разглядеть?

— А чё его разглядывать, он чё девка, что ли? Обычное лицо, ни усов там никаких, ни бороды.

Петрович явно злился. Не понятно только было на кого: то ли на себя, то ли на сбежавшего безбилетника, то ли на милиционеров.

— Куртка на нём была болоньевая, вот. Красивая такая. Больше ничего не помню.

— Мда, прямо скажем не густо, — разочаровано протянул сидевший напротив оперативник. — По таким приметам мы его вряд ли найдём.

— Ну а чё куртка вам не примета, что ли? У нас в таких куртках в деревне не ходют, — почти завистливо возмутился Петрович и тут же с достоинством продолжил, — зато без билета никто не ездит.

— Шерше ля фам, — не понятно к чему произнесла Лена, рассматривая фотографии с места преступления.

— Итак, что мы имеем, — Махоркин постарался систематизировать собранную оперативниками информацию. — Женщина скончалась в результате удара по голове тяжёлым предметом. Эксперты утверждают, что тем самым кирпичом, который нашли рядом с телом. Удар был такой силы, что нанести его мог только взрослый мужчина.

— Или женщина крупного телосложения, — вставила Лена. — Сафронова была женщиной в теле, да и ростом выше среднего, а положение трупа говорит о том, что удар был нанесен в тот момент, когда она стояла.

Лена поднялась на цыпочки и попыталась замахнуться.

— Такая как я, вряд ли могла её убить.

— Не примеряйте на себя — плохая примета, — Махоркин уткнулся в материалы дела.

— А вот с вашим ростом вполне, — хихикнула помощница.

— Лена, не говорите глупостей, Сафронова была убита мужчиной, и скорей всего тем, которого пытались задержать дежурные милиционеры на станции Осинки.

— Ну, значит, нам известны приметы преступника. Осталось только найти того, кто соответствует этим приметам, уж контролёр-то должен его опознать, — придвинув стул вплотную к столу, девушка заглянула в папку дела.

— Оперативники опросили жителей деревни, но по приметам, описанным контролёром, его никто не опознал. Значит не местный. Одет прилично, направлялся, по всей видимости, в Москву.

— Москвич? Но Сафроновы тоже из Москвы, выходит, это кто-то из их знакомых. Вот Вам и направление поиска, — Лена улыбнулась Махоркину, довольная собой, — Вуаля!

Порядком уставшие милиционеры дом за домом обходили все близлежащие к станции Осинки населённые пункты, опрашивая местных жителей, но никто не видел мужчину в красной болоньевой куртке. Уже не надеясь на удачу, милиционеры решили оставить это бессмысленное занятие, но вдруг один из них заметил подозрительную красную тряпку, висящую на покосившемся заборе.

— А это что такое? Никак куртка. Болоньевая, — не веря в свою удачу, вскрикнул обрадованный милиционер. — Надо брать голубчика, пока не сбежал.

В считанные секунды шустрый милиционер оказался на пороге дома и, спрятавшись за дверь, постучал.

— Кто там? — послышался недовольный голос.

Дверь распахнулась и на крыльцо вышел мужчина средних лет. Не успел хозяин дома опомниться, как крепкие руки милиционера скрутили его запястья и быстро защёлкнули на них наручники.

Во время допроса Федоров Куликов был скорее растерян, чем напуган. Внушительные размеры мужчины намертво прилепили к нему кличку Верзила.

— Да вы что, ребята. Это же не моя куртка, — недоумевал он, после того, как оперативник стал задавать ему вопросы. — Да вы на размер посмотрите.

Куртка явно была маловата. Оперативники и сами это понимали, но отпускать Верзилу им не хотелось, ведь ещё двадцать минут назад они думали, что задержали убийцу. Теперь же уверенность таяла на глазах.

— Тогда, что она делала на твоём заборе?

— Сушилась. Я же её из колодца вытащил, когда воду набирал. Подумал, пацанва нахулиганила. А на забор повесил, чтоб хозяин нашёл, куртка-то приметная.

Куртка действительно была пропитана водой. Эксперты подтвердили, её состав соответствует составу воды из колодца. Верзилу пришлось отпустить.

Солнце, преодолев низкую облачность и своевольно ворвавшись в кабинет следователя сквозь не зашторенное окно, осветило своими лучами склонившуюся к столу голову Лены Рязанцевой.

— Па за па мы приближаемся к цели, — Лена кокетливо откинула рыжую прядь волос.

— Вас послушать, так преступник уже у нас в руках, — Махоркин невольно задержался взглядом на отсвечивающих ярким пламенем волосах девушки.

— По куртке мы его быстро найдём. Надо показать её домочадцам. Может быть, кто-нибудь из их знакомых носил такую.

— Удивительный оптимизм. Что, в общем-то, характерно для столь юного создания, — несмотря на небольшую разницу в возрасте, Махоркин в общении с помощницей намеренно брал менторский тон.

— Дело не в возрасте. Просто я Овен третьей декады, а Овны третьей декады стараются всегда сохранять присутствие духа и придерживаются оптимистического взгляда на жизнь. А Вы кто по гороскопу?

— Вроде Стрелец, но я не интересуюсь этими околовсяческими науками и не верю в гороскопы. Давайте лучше о деле.

— Итак, — продолжила Лена, — контролёр куртку опознал.

— Этого слишком мало, — «чуйка» подсказывала Махоркину, что всё не так просто в этом деле. — Давайте по порядку. Серёжа Кузнецов вероятно стал случайным свидетелем преступления, и убийца решил избавиться от него. Он убил мальчика и спрятал его тело в рюкзак. Зачем? Зачем ему везти тело с собой в Москву? Или он не в Москву его вёз, а хотел избавиться где-нибудь по пути?

— Конечно. Но ему не повезло, контролёр помешал. Скинув рюкзак, убийца хотел избавиться и от приметной куртки, для этого и бросил её в колодец, — Лена смешно наморщила лоб, сдвинув брови к переносице. — Глупо как-то. Ведь понятно, что её быстро найдут. Это говорит о том, что он — не опытный преступник, не рецидивист какой-нибудь, а обычный человек, впервые совершивший преступление.

— Может быть, и выйдет из вас толк… когда-нибудь, — заулыбался следователь.

— Сэ лё саркасти? — Лена не была уверенна в правильности выстроенной фразы, но произнесла её твёрдо, изобразив недовольство на своём лице.

— А вы знаете, Лена, как французы дорожат своим языком? Было несколько попыток провести реформу французского языка, но ни одна из них не увенчалась успехом. Если бы они слышали то, что и как вы говорите, Бастилии бы вам точно не миновать.

— Се трэбьян. Я бы изучала криминалистику изнутри, — девушке надоело изображать сердитость, и её лицо вновь осветилось улыбкой.

Глава третья

Весна в этом году выдалась ранняя, но затяжная. Подпорченное настроение Махоркина, недовольного ходом расследования, усугублялось хмурым небом и промозглым ветром. Дело об убийстве женщины и маленького мальчика, как будто увязло в этом весеннем болоте. Никак не удавалось найти ту зацепку, ухватившись за которую можно было начать распутывать это преступление.

Как же искать преступника, если улик «кот наплакал», да и те ничем не помогли в расследовании. Куртку никто из жителей Егорьево и Осинок, так и не признал. Члены семьи тоже пожимали плечами. Кирпич, которым была убита женщина, отпечатков пальцев не имел. Но что-то подсказывало следователю, что преступник где-то рядом.

Прикрыв плотно форточку, Махоркин поёжился. «Всё-таки надо было надеть тёплый свитер и не выпендриваться», — злясь на самого себя, подумал мужчина и отошёл от окна.

— Жё ву салю лё командант, — Лена впорхнула в кабинет, как всегда, в хорошем настроении. — Нет, вы только посмотрите, этот гад специально прибавил скорость и направил свой автомобиль прямо в лужу, чтоб окатить меня с ног до головы.

Белый плащ помощницы с левой стороны был весь испачкан грязью. Чёрно-серые кляксы с крошками земли разукрасили ткань. При этом Лена смеялась, как будто случившееся не огорчало, а наоборот веселило её.

— Интересно, а есть что-либо, что способно испортить вам настроение, ну или хотя бы вызвать лёгкую грусть? — раздражёно поинтересовался Махоркин.

Помощница перестала смеяться и ненадолго призадумалась, о чём свидетельствовали её сгустившиеся брови.

— Наверное, — Лена проворно сняла плащ и принялась вертеть его в руках, рассматривая грязные пятна. — Но не из-за этого же мне убиваться? А потом, я его знаю, это он так пытается обратить на себя внимание.

— Кто он? — следователь раздражался всё больше.

— Серединка.

— Какая ещё серединка? — чувствуя, что уже ничего не понимает, следователь стал закипать ещё больше.

— Да ни какая, а какой. Сосед мой, Пашка Серединко. Надоел уже. В школе за косички меня дёргал, теперь вот из лужи окатил. Это он так ухаживает, — тараторила Лена, не замечая раздражения начальника.

— Елена, у нас нет времени на обсуждение занимательных историй с вашими воздыхателями в главной роли. Может быть вы повесите свой плащ на вешалку и приметесь за дело? — с сарказмом произнёс Махоркин.

— Уи, ун минут, — повесив плащ, Лена уселась на стоявший у окна стул и задала вопрос, который окончательно вывел начальника из себя. — Что новенького по делу?

— В том то и дело, что ничего, — зажав между пальцами ручку, следователь нервно теребил её, стараясь унять своё раздражение.

— Как это ничего? У нас есть целый дом и в нём куча свидетелей и, возможно даже, среди них и сам преступник.

— Вы же присутствовали на допросе, что можете сказать, какие выводы сделать? — наконец Махоркину удалось совладать со своими нервами. Мыслительный процесс всегда действовал на него успокаивающе.

— А знаете, Александр Васильевич, у меня сложилось впечатление, что любой из семьи Сафроновых мог стать убийцей, даже эта маленькая серая мышка Лиза.

— Почему вы так решили? — Махоркин внимательно посмотрел на помощницу.

— Да потому. Достала она всех там эта повелительница. Судя по тому, что рассказала невестка, свекровь постоянно доводила её своими придирками.

— Я ничего не знаю, — хрупкая девушка, внешне почти подросток, казалось, вот-вот упадёт в обморок.

Следователь налил из графина воды и протянул ей стакан.

— Лиза, расскажите, пожалуйста, о своей свекрови? Что она за человек? Кто мог желать её смерти, были ли у кого-нибудь причины её убить, как вы думаете?

— Я ничего не знаю, — девушка сделала несколько глотков, однако, это не успокоило её. Слёзы вот-вот готовы были брызнуть у неё из глаз.

Махоркин посмотрел на Лену, и та сразу поняла, что требуется помощь.

— Лиза? Скажите, а почему вы жили вместе со свекровью, обычно ведь молодые хотят жить отдельно от родителей? — Лена попыталась зайти с другой стороны, чтобы вызвать девушку на откровенность.

— Так требовала Вера Павловна.

— Требовала?

— Да. Именно требовала. Она всегда требовала. Ей хотелось руководить всем и нашими с Игорем отношениями тоже, — девушку, как будто прорвало. — Она чуть ли не в постель к нам лезла, требуя у сына отчёта после первой брачной ночи.

— И вы терпели?

— А что мне оставалось делать, что я вообще могу. Её же все в доме боялись ослушаться.

— А Игорь?

— А что, Игорь? У нас чуть дело до развода не дошло из-за этой мегеры. Она же и старшей дочери жизнь сломала. А ведь Инна так любила своего первого мужа, души в нём не чаяла и он её тоже. Однако, не выдержал давления этой… — Лиза запнулась, из её уст готово было вырваться ругательное словцо в адрес свекрови. — У Инны после его ухода такая депрессия началась, она полгода лежала, уж каких к ней только психологов не приводили. Если бы не сынишка…

— А где сейчас может находиться первый муж Инны? — осторожно вклинился в разговор Махоркин.

— Не знаю, после развода он уехал на Север, в Тюмень кажется. Я тогда ещё не была замужем за Игорем, так что знаю это только с его слов.

— Лиза, посмотрите, пожалуйста, на фото и скажите, знакома ли вам эта куртка?

Девушка несколько секунд молча рассматривала то, что было на снимке, а затем отрицательно мотнула головой.

Инна Сафронова была очень похожа на своего отца. Тихая и безвольная, она росла, не доставляя особых хлопот матери и безропотно выполняя все её требования. В детстве она часами просижива за любимым занятием, вставляя цветные гвоздики детской мозаики в отверстия пластиковой доски. Ей казалось, что у неё получаются почти такие же картины, как у папы.

Даже вступив в пубертатный возраст, Инна оставалась такой же мягкотелой и слабохарактерной и, несмотря на свою внешнюю привлекательность, не производила никакого впечатления на сверстников противоположного пола. Олег Парфёнов стал её первой любовью.

В читальном зале было много свободных мест, но парень выбрал почему-то место рядом с Инной. Юноша читал «Детей Арбата», она — «Войну и мир», но с того момента, как он сел рядом, девушка перестала понимать что-либо из прочитанного автоматически перелистывая страницы через равные промежутки времени, чтобы парень ничего не заподозрил. Юный красавец — книголюб был не из робкого десятка и, выждав ради приличия минут пятнадцать, вдруг неожиданно произнёс:

— Эх, махнуть бы на море сейчас.

Олег Парфёнов оказался из «хорошей семьи» и потому был с благосклонностью принят Верой Павловной. Он был старше Инны на три года, и через два месяца после их знакомства его призвали в армию. Девушка скучала, но верно ждала любимого. После возвращения парень сразу же сделал ей предложение, и они поженились. А ещё через девять месяцев на свет появился маленький Пашка, и всё, казалось, было хорошо, если бы не тирания тёщи.

Олег всеми силами пытался вырваться из сковывавших его семейных уз Сафроновых, не желая быть под пятой у властной Веры Павловны, но все его усилия оказались тщётны. К тому же Инна никогда не старалась принять его сторону, предпочитая находиться между молотом и наковальней, чем перечить матери. Терпение молодого мужчины быстро закончилось и, однажды, собрав вещи, он покинул городскую квартиру, даже не попрощавшись с её обитателями.

После ухода супруга жизнь для Инны Сафроновой закончилась. Удар оказался такой силы, что женщина слегла. Она почти ничего не ела и вообще потеряла всякий интерес к жизни. Удивительно, но прекрасно зная причину такого поступка мужа, женщина ни разу не упрекнула в этом свою мать. Вера Павловна приводила в дом каких-то медицинских светил, знахарей и даже экстрасенсов, но ничего не помогало. Дочь медленно угасала, а врачи только разводили руками.

Однажды ночью Инна почувствовала, как детские ручонки обхватили её шею.

— Мама, не умилай, — мокрой от слёз щекой Пашка прижался к лицу матери.

На следующий день Инна встала. Потянулись бесцветные однообразные дни, в которых женщина не жила, а влачила своё существование. Инна не строила никаких надежд и планов, она вообще почти не замечала происходящего, пока однажды не встретила Алексея.

На этот раз знакомство произошло в метро. Алексей Приходько возвращался в общежитие после вечерней смены. Пропахшая потом и химикатами рабочая одежда, вызывала у находящихся поблизости пассажиров отвращение. Все старались отойти от него подальше, и только Инна сидела рядом, не обращая внимания на смесь тошнотворного запаха.

Алексей работал механиком на заводе удобрений и априори не мог понравиться Вере Павловне. Но понимая, что другого шанса у дочери может не быть, мать не стала вмешиваться, и вскоре Алексей стал членом их семьи.

Парень оказался не только хорошим мужем, но и заботливым отцом маленькому Пашке. Он обращался с мальчиком, как с собственным сыном, балуя его каждый вечер гостинцами. Мальчик быстро привык к мужчине, и с криками «Папа плишол», бежал к нему навстречу, всякий раз, когда тот приходил домой. Алексей был хозяйственным и безотказным в работе, но Вера Павловна умудрялась найти повод для проявления своего недовольства, а заодно показать, кто в доме хозяин.

Первое время новый зять всячески старался угодить тёще — обнёс участок забором, на зависть всем соседям соорудил огромную теплицу, и даже задумал выложить к ней дорожку из плитки. Тёще бы радоваться, да хвалить зятя, но требования Веры Павловны росли с каждым днём в геометрической прогрессии.

Алексей был крепким, здоровым мужчиной, но в очередной раз, перетаскивая по указанию тёщи что-то тяжёлое, неожиданно почувствовал в пояснице острою боль. На следующий день он не смог разогнуть спину, и был вынужден взять больничный лист.

— Это что за мужик такой, который мешок картошки поднять не может, — распалялась тёща, — и зачем такой дармоед только нужен.

Обиженный Алексей попытался найти понимание у супруги, но та лишь тихо промямлила:

— Не спорь с мамой. Она же за нас переживает.

Алексей расценил это, как предательство, но промолчал. С каждым днём злость на тёщу усиливалась, и настал момент, когда он больше не мог делать вид, что его устраивает происходящее.

Алексею приходилось каждый день ездить в город на прописанные врачом физио процедуры. Симпатичная медсестра Юля ловко обращалась с аппаратурой и приятно касалась руками его поясницы, накладывая металлические пластины на измученное болью тело. Что лучше помогало — действие лекарств, электрический ток, подключённый к пластинам или улыбка юной медсестры Алексей не знал, но с каждым днём ему становилось лучше. Всё чаще мужчина ловил себя на мысли, что ему не хочется возвращаться в ненавистный дом.

— Ну вот и всё. Сегодня была последняя процедура, — Юля выключила физиотерапевтический аппарат для электрофореза. — Как вы себя чувствуете? Боль прошла?

— К сожалению, прошла, — Алексей грустно посмотрел на медсестру.

— Вы хотели сказать к счастью? — улыбнулась Юля.

— Я не ошибся. Мне жаль с вами расставаться и очень не хочется возвращаться домой.

— Вы просто не цените своего счастья, Алексей Сергеевич, — быстро взглянув на карточку, девушка протянула её Алексею. — Разве это плохо, когда есть дом?

— Хорошо, когда этот дом твой и ты в нём хозяин. А в чужом доме, пусть даже и в самом роскошном, ты всегда будешь чувствовать себя нахлебником и приживалой.

Алексей и сам не заметил, как стал подробно рассказывать юной медсестре всё, что касалось его жизни в семье Сафроновых. Юля внимательно слушала и сочувственно качала головой.

— Да, несладко вам приходится, Алексей Сергеевич. А вот у меня нет ни семьи, ни дома, но мне тоже, как и вам, порой не хочется возвращаться в своё жилище, где меня никто не ждёт.

Глаза Юли стали грустными, Алексей вдруг почувствовал невероятную нежность к этой девушке.

— А можно я провожу вас домой?

Испугавшись сам своих слов, мужчина уже приготовился выслушать отказ, но девушка будто давно ждала этого.

— Ну конечно, буду очень рада.

Глава четвёртая

Всё-таки он умудрился заболеть. Как и все мужчины, свою болезнь Махоркин встретил паникой. Ещё накануне вечером он почувствовал, что тело сделалось каким-то вялым, а веки при этом стали тяжёлыми. Обычно так начиналась простуда. Болел Махоркин редко, но всегда чувствовал себя при этом абсолютно разбитым. Осознание своей беспомощности приводило его в ужас, и в эту минуту он был похож на Карлсона, весь его вид говорил: «Я самый больной в мире человек».

Ночью у Махоркина поднялась температура. Он долго ворочался в постели и, наконец, забылся тяжёлым сном. Сон был странным и мучительным. Вера Павловна Сафронова восседала за его рабочим столом и угрожающе размахивала, сидевшему напротив Махоркину, огромным кухонным ножом прямо перед носом.

— Ты зачем, паршивец, испортил мне ножом тефлоновую сковородку. Я же предупреждала, что только деревянной лопаточкой можно…

Странным образом тело Веры Павловны с каждой минутой увеличивалось в размерах и, когда, наконец, оно стало в два раза больше Махоркина, женщина схватила лежащий на столе обломок того самого кирпича, который был найден на месте преступления, и со всей силы заехала им следователю по голове.

В этот момент Махоркин проснулся от страшной головной боли. Ему казалось, что черепная коробка треснула на две части, и он стал испугано ощупывать покрытый испариной лоб. Несколько минут он лежал неподвижно, постепенно приходя в себя от увиденного во сне кошмара, после чего встал и отправился на кухню.

Найдя в домашней аптечке, завалявшуюся с непонятно каких времён, упаковку аспирина, он, не задумываясь, выпил сразу две таблетки, других лекарств в доме всё равно не было. «Авось, не помру» — печально подумал Махоркин, вновь укладываясь в постель.

Остаток ночи прошёл спокойно, и утром решив, что на работу всё-таки пойдёт, он достал из глубины шкафа тёплый мохеровый свитер. Поколебавшись пару секунд, он всё-таки натянул его на себя и критично посмотрелся в зеркало. «Махоркин в мохере», — вспомнил он глупую шутку судмедэксперта Волкова.

Волков был человеком неприятным и даже противным. Неизвестно, оставляет ли на характере человека отпечаток его профессия или, наоборот, каждый выбирает профессию по своему характеру, но работа с трупами так или иначе отражается на психике и часто приводит к расстройству личности. Это только в кино работа судмедэксперта кажется привлекательной, на деле же всё гораздо прозаичней.

От Волкова постоянно пахло формалином, казалось, что он пропитался им насквозь. Но не это служило причиной неприязненного отношения к нему сотрудников следственного отдела. Причина состояла в другом — у Волкова было искажённое представление о себе, он был заносчив и считал, что все ему чем-то обязаны. В свободное от работы время он сочинял стихи и мнил себя поэтом с большой буквы. Коллеги оценивали его творчество, как довольно средненькое, часто непонятно было о чём в стихах шла речь, но вслух никто не критиковал, связываться с судмедэкспертом не хотелось. У Махоркина с Волковым отношения как-то сразу не сложились. Уважение, оказываемое коллегами следователю, вызывало у судмедэксперта неприкрытую зависть, и он не упускал случая, каким-либо образом поддеть Махоркина.

Александр Васильевич старался не обращать внимание на выпады Волкова, но шутка своё действие возымела, и с тех пор свитер лежал брошенный и позабытый в самом дальнем углу шкафа. Возможно, он так бы никогда и не появился оттуда на свет, если бы не болезнь. Только она была способна подарить свитеру вторую жизнь.

На работу Махоркин прибыл с опозданием. Проходя по пустынному коридору, он был несколько озадачен странным шумом, раздававшимся из-за двери одного из кабинетов, в то время, как всё остальное пространство было заполнено оглушительной тишиной. Создавалось впечатление, что все находящиеся в здании люди собрались в одном месте и в одно время. Громкие голоса, разбавленные смехом, наводили следователя на мысль о молодёжной вечеринке. Среди общего гвалта явно слышался переливчатый смех его помощницы.

«Ну понятно, делу час, потехе время», — перефразируя пословицу, несколько обиженно подумал Махоркин. Заходя в кабинет, он неожиданно для себя самого, громко хлопнул дверью, и тут же устыдился своего поступка. На мгновение шум в соседнем кабинете прекратился, после чего смех и возгласы продолжились с новой силой.

— Здравствуйте, Александр Васильевич! — в дверном проёме показалась рыжая голова помощницы.

— Какой миленький свитер, — решила сделать комплимент Лена, не дождавшись ответного приветствия.

Комплимент был явно неудачным. Махоркин почувствовал, как румянец стал заливать щёки, и это разозлило его ещё сильней.

— Я вижу, вам не до работы, Елена Аркадьевна! — тон начальника был полон раздражённым.

Лена, хлопая ресницами, растеряно глядела на начальника.

— «Ты всё пела? Это дело. Так иди же попляши», — не глядя на сотрудницу, процитировал басню следователь, — это не про вас, случайно, сочинил Крылов?

Весёлая улыбка на лице Рязанцевой постепенно стала принимать форму обиженной гримасы.

— Я только хотела вас пригласить… к нам… на тортик, — чуть не плача выдавила из себя девушка.

— К нам на тортик? Уверен, что у вас для столь пышного мероприятия есть самый уважительный повод, — с насмешкой заметил следователь, доставая из сейфа папку с материалами по делу, — что на этот раз отмечаем? Позвольте предположить — Вы нашли убийцу?

Махоркин раскрыл папку и стал демонстративно перелистывать страницы. Он сам не понимал, что происходит, но чувствовал, как его «несёт», и остановить накипающее раздражение самостоятельно он уже не может.

— Нет. И повода особого нет. Так, просто День рождения. Извините, — развернувшись, Лена вышла, тихо прикрыв за собою дверь.

«Интересно у кого?» — подумал Махоркин, и вдруг вспомнил, как совсем недавно Лена рассказывала ему, что она Овен третьей декады. «Овен — значит, родилась в апреле», — ему стало не по себе. «Вот, чёрт, мало того, что не поздравил, так ещё и отчитал».

Неудобство создавшегося положения окончательно вывело его из себя. За стеной стало тихо, что ещё больше отягощало безобразность его поступка в собственных глазах. Пока Махоркин нервно думал каким образом исправить ситуацию, дверь в кабинет снова приоткрылась и, держа в руках тарелку с внушительного размера куском торта, Лена, как ни в чём не бывало, вошла в кабинет, с выражением декламируя:

— Всё прошло: с зимой холодной

Нужда, голод настает.

Стрекоза уж не поет:

И кому ж на ум придёт

На желудок петь голодный!

Девушка поставила тарелку на стол перед Махоркиным:

— Вообще-то, Крылов позаимствовал сюжет у другого баснописца — француза Жан де Лафонте. Так вот в его варианте умирающая от голода цикада, обещает муравью вернуть долг с процентами.

— Ну, если вам больше нравится быть цикадой… — в уголках глаз следователя заиграли огоньки. Раздражение куда-то само собой улетучилось, ему стало почему-то весело и комфортно в обществе своей подчинённой.

— Бон апети! — девушка поставила тарелку на стол, — это вам от меня безе, — и не успел Махоркин собраться с мыслями, как дверь за ней закрылась.

«Ну конечно, безе. Как же иначе. Всё французское», — Александр Васильевич пододвинул к себе тарелку, на которой рассыпался белоснежной массой торт. «Безе… базе… в переводе „поцелуй“. Что она имела в виду, когда сказала — вам от меня безе? Она говорила о названии торта или по привычке заменила русское слово французским?»

Махоркин почувствовал какое-то томление внутри, почему-то хотелось думать, что речь шла не о торте.

«Какой же я всё-таки идиот!» — подумал следователь.

— Ну что, зятёк, будет от тебя хоть какая-то польза или нет? — Вера Павловна показалась в дверном проёме кухни, как раз в тот момент, когда Алексей, подхватив ножом, ещё скворчащую на тефлоновой сковороде, яичницу собирался отправить её в рот. От неожиданности рука его дрогнула, и аппетитный кусок шлёпнулся прямо под ноги.

— Господи, что за руки дырявые, — сверкнув гневным взглядом, тёща прошествовала к плите. — Со сковороды едят только плебеи.

Аппетит у Алексея пропал окончательно.

— А я и есть плебей. Что ам ещё от меня нужно? Вкалываю на заводе с утра до ночи. Я рабочий, мне ваши политесы ни к чему.

— Толку от твоего вкалывания? Прям, озолотились все с твоей зарплаты.

— Зарабатываю, как могу, не ворую, — огрызнулся зять.

— Так, если заработать не можешь, хоть пользу извлекай.

— Это каким таким образом? — Алексей недоумённо уставился на тёщу.

— Каким, каким, принёс бы хоть удобрений с завода, что ли. А то огурчики трескать любишь, а как они достаются тебя не волнует.

Упрёки тёщи были несправедливы. Именно он — Алексей перекопал весь огород и построил теплицу, но напоминать об этом деспотичной женщине казалось ему пустым занятием.

— Да вы что, как же можно?

— Всё можно, если осторожно. Значит, так, зятёк, крутись, как хочешь, но мешок удобрений к выходным должен стоять в прихожей, — не терпящим возражений голосом заявила Вера Павловна.

На допросе Алексей Приходько вёл себя странно. Махоркин специально тянул время, перекладывая бумаги на столе с места на место. Он надеялся, что затянувшаяся пауза заставит нервничать зятя Веры Сафроновой, и осторожным взглядом из-под бровей смотрел на сидящего напротив свидетеля.

Лена, закинув ногу на ногу, сидела у окна и, покусывая карандаш, наблюдала за Приходько.

— На свидетеля, а тем более на подозреваемого надо смотреть с разных углов, чтобы портрет был полным, — то ли в шутку, то ли всерьёз заявила она Махоркину, когда он впервые пригласил её присутствовать на допросе.

Зайдя в кабинет, она осмотрелась в поисках лучшего места для обозрения, и решительно придвинула стул к окну. С тех пор это место она занимала всякий раз, когда проходил допрос. Как только допрос заканчивался Лена принималась доказывать начальнику, что разглядела то, чего он сам никогда бы со своего места не разглядел.

Апрель выдался на удивление тёплым. Для второй половины месяца пятнадцать градусов — было даже слишком. Лена игриво покачивала красивой лакированной туфелькой спущенной с пятки, удерживая её кончиками пальцев ноги. Изящная ножка и яркого лимонного цвета туфелька отвлекали внимание Махоркина, и он злился. «Вот чертовка. Интересно, она это делает специально? Невозможно ведь работать».

Но Лена, казалось, не замечала ни тихого раздражения начальника, ни вот-вот готовую свалиться с ноги туфельку. В данную минуту её интересовал только свидетель. Было заметно, что мужчина волнуется, всеми силами стараясь скрыть своё состояние. Он как-то странно передёргивал плечами, всё время покашливал и теребил руками пуговицу на куртке.

Тянуть дольше было нельзя, и Махоркин приступил к допросу. Когда на все формальные вопросы ответы были получены, следователь перешёл к главному.

— Алексей Сергеевич, а какие у вас были отношения с тёщей?

В этот момент пуговица, которую нервно крутил в руках Алексей Приходько, оторвалась и, вырвавшись на свободу, закатилась под стол Махоркину.

— Нормальные, — буркнул Приходько и схватился за вторую пуговицу.

— А когда вы виделись с ней в последний раз?

— Ну когда? Накануне кажись.

— О чём вы разговаривали? Не показалась ли вам, что Вера Павловна нервничает?

— Нет. Не показалось. Она не нервничала, она… Ну, поругались мы с ней, да. Так, достала же, сил нет. Принеси то, подай это. Я ведь курс лечения проходил, у меня же спина тоже не железная. Ну не выдержал я, когда она в очередной раз мне указывать начала. В общем, послал её ко всем чертям, а она мне — убирайся вон. Ну я в Москву и уехал.

— А когда вернулись? — Махоркин внимательно следил за реакцией свидетеля.

— Ну, уже после того, как стало известно, что её того…

— А где вы были и, что делали 16 марта с 17 до 18 часов?

— Как где? Я же уже говорил вашим сотрудникам, — недовольно пробурчал Приходько, — в поликлинике на процедурах. У меня как раз в этот день последняя процедура была.

— Какой-то этот Приходько… — Лена силилась подобрать подходящее слово, но на ум ничего не шло.

— Какой? — заглянув под стол, Махоркин попытался ногой вытолкнуть злополучную пуговицу из-под массивной тумбы, но только ещё сильней затолкал её в щель между полом и ножкой.

— Мне, кажется, он мог бы убить свою тёщу. Во всяком случае, точно хотел.

— Хотеть и убить — это не одно и то же. Вы думаете, нормальному человеку легко совершить убийство?

— «Тварь ли я дрожащая или право имею?» — процитировала Лена. — А что, он похож на Раскольникова. Глаза у него какие-то страшные.

— Тёмные круги под глазами — это ещё не свидетельство преступления. Может он просто не выспался.

— Ага, за тёщу переживает, — Лена, наконец, обула туфельку и встала.

— Как бы там ни было, но ваше «кажется» к делу ни пришьёшь. У него железное алиби. Медсестра подтвердила, что в это время он был подключён к аппарату электрофореза, о чём свидетельствует запись в журнале, — Махоркин, ещё раз заглянул в протокол допроса, но ничего подозрительного, за что можно было бы зацепиться, найти не смог.

Несмотря на все возражения, в душе Александр Васильевич со своей помощницей был согласен. Что-то в этом человеке заставляло сомневаться в его честности, да и вёл он себя как-то нервно. Но объективных оснований обвинять его в убийстве не было. Или пока не было?

— Ну хорошо, кто тогда остаётся? Муж или сын? — Лена умела быстро переключаться, и эта её особенность удивляла Махоркина. Сам он подолгу обдумывал каждую деталь, анализируя услышанное и увиденное, сопоставляя факты, и перебирая варианты возможного развития событий. Лена называла это — толочь воду в ступе.

— Иван Сафронов в день убийства был в командировке в Ташкенте, а вот алиби у Игоря нет. Он, конечно, утверждает, что ходил на рыбалку, но там его никто не видел. Так что это единственный мужчина из семьи Сафроновых, который остаётся под подозрением.

— Сэ дифисиль де куа. Довольно приятный молодой человек, спортсмен, как говорили раньше, отличник боевой и политической. Нет, не похож он на убийцу, — Лена тряхнула рыжей копной волос.

— В тихом омуте черти водятся… Ладно, с Игорем Сафроновым я поговорю сам. Ваше присутствие будет только отвлекать молодого человека, — Махоркину не понравилось то, что помощница с явной симпатией говорит об этом смазливом парне.

— Почему это? — Лена уставилась на шефа своими огромными зелёными глазами, в которых посверкивали гневные искорки. — Так не честно!

«Ещё решит, что я ревную», — Махоркин вдруг испугался собственной мысли, как будто Лена могла прочесть её по выражению его лица.

— А вас я попрошу поговорить с Инной, но не официально, а так, как вы женщины умеете — «по душам». Расспросите её о подробностях их жизни вместе с родителями. Наверняка, там есть свой скелет в шкафу, попытайтесь вытащить его наружу, я думаю, у вас это получится.

— Нэзитэпа, шеф! — обрадовалась Лена, моментально сменив гнев на милость.

Глава пятая

Горячий чай с лимоном и малиновое варенье вызвали у Лены Рязанцевой воспоминания из прошлого. В детстве она часто болела, и вот такое же малиновое варенье и горячий чай были самым приятным лечением. Однако, хронический бронхит природными средствами не излечивался, и Лена с содроганием вспомнила их соседку медсестру Нину, которая каждый вечер по просьбе матери приходила к ним, чтобы поставить ей укол пенициллина. Впрочем, соседке Лена была благодарна. В те времена одноразовые шприцы были в диковинку, и уколы ставили стеклянными, которые кипятили после каждого использования. Вид металлического футляра, в котором прятался этот наводящий ужас прибор, пугал даже взрослых людей, маленькая же Лена от страха теряла сознание.

Нина ставила уколы по какой-то японской системе. Во всяком случае, так говорила она сама. Лена боялась уколов, но японская система ей нравилась. Нина зажимала иглу между пальцами, и хлопком ладони вводила её под кожу. Хлопок был своеобразной анестезией, и девочка не чувствовала боли. Позже, когда Лена выросла, кто-то ей сказал, что такой метод опасен, так как возможно попадание воздуха, но к тому времени болезнь её уже не беспокоила. Родители старались каждый год вывозить дочь на море, что в итоге и сыграло свою роль в победе над хворью. Никогда больше о японской системе она ничего не слышала, а знакомая медсестра подсмеивалась над ней, утверждая, что соседка просто шутила, чтобы успокоить девочку.

Все эти воспоминания пронеслись в голове Рязанцевой, как лёгкий ветерок, пока Инна Сафронова разливала по чашкам янтарного цвета чай.

— Какое вкусное варенье. Такое варила моя бабушка, — начала разговор Лена.

— Да, это мама варила. Сейчас уже так не варят. Все делают пятиминутку, или просто перетирают с сахаром, а мама этого не признавала. Она вообще любила готовить, и всегда делала всё основательно, не торопясь и ни на чём не экономя. Из-за этого на кухню было не попасть. Я и не рвалась, а вот Лёшу это раздражало, — неожиданно для Лены Инна сама повела разговор в нужном направлении.

— Да? А почему? Разве кухня — это мужское место? — стараясь не выдать своей заинтересованности, как бы между прочим, спросила Рязанцева.

— Понимаете, Лёша ведь вырос без родителей и с малых лет привык к самостоятельности. Он долго жил в общежитие, сам себе готовил, сам себе стирал, для него это нормально. Мама, конечно, готовила замечательно, но Лёша привык к простой пище, и ему иногда хотелось обычной жареной картошки с чесноком, он так любил, или глазуньи на сале. Порой, он выжидал, когда мама уйдёт спать, шёл на кухню и тихонько хозяйничал там, — Инна слегка улыбнулась. — Он всегда тщательно убирал за собой, скрывая следы своего пребывания, но мама каким-то образом догадывалась и выговаривала ему за это.

Лена оглядела небольшую кухню городской квартиры Сафроновых, в которую её, после звонка с просьбой о беседе, пригласила Инна.

— А почему же вы жили с родителями, можно ведь было переехать в общежитие или снять квартиру? — задала она вопрос, который уже не раз задавала другим членам этой странной семьи.

— Год назад у нас появилась такая возможность. Умерла бабушка, папина мама, квартира, в которой она жила освободилась. Бабушка завещала квартиру мне, но мама решила, что в ней будут жить Игорь с Лизой.

На лице Инны отсутствовали эмоции. Трудно было понять, какую реакцию у неё вызвало решение матери.

— И вы промолчали? Но почему? У Вас же ребёнок? — Лена сделала ещё одну попытку хоть как-то расшевелить спокойствие этой «полуживой» женщины.

— Я согласилась с решением матери, а Лёша, конечно, возмутился, но ничего сделать не мог.

— Мне легко понять вашего мужа, но я не могу понять вас, — Лену вдруг стали раздражать безволие и какая-то рабская покорность этой женщины.

— Понимаете, у мамы с Лизой отношения не сложились. Всё-таки две хозяйки на одной кухне… Лиза — девочка упрямая, это она на вид такая хрупкая и беззащитная, а на самом деле… уж больно она своенравна. Всё время лезла, куда не следует, во всём перечила. В общем, мама приняла, на мой взгляд, верное решение, вот я её и поддержала. К тому же большой роли этот переезд всё равно не играл, с марта по октябрь все мы перебирались за город, таково было требование мамы. Так что в квартире этой до сих пор никто и не поселился.

— А скажите, Инна, у ваших родителей были друзья или приятели, вхожие в дом?

— Нет. Были, конечно, знакомые, но гостей мы не принимали. Мама считала, что главное — это творчество отца, а друзья только мешали бы. Ведь дружба требует времени, а тратить его впустую, на что-то помимо творчества, как считала мама, гений не имеет права.

«Мама, мама, мама… решила, считала, требовала», — Лена чувствовала, что накипающее раздражение накрывает её. — «Что же это была за женщина такая? Как же ей удалось подчинить своей воле всех домочадцев. Почему все так безропотно выполняли её повеления, не смея ослушаться? Даже мне хочется её убить. Кто же не выдержал первым?».

Лена уже собралась уходить, как вдруг её взгляд остановился на книжной полке. Поверх журналов и книг по кулинарии лежал альбом для фотографий.

— А можно мне глянуть? Люблю семейные альбомы.

— Конечно, с удовольствием посмотрю вместе с вами, — Инна протянула толстый альбом и села рядом.

Перелистывая страницы, Лена старалась внимательно всматриваться в лица тех, кто был на фото. «Кто же из них мог стать убийцей?» — всё время крутилось у неё в голове. Старые чёрно-белые снимки сменились цветными, но ответить на свой вопрос Лена так и не смогла. Пролистав почти до конца, девушка уже приготовилась закрыть альбом, как вдруг на последнем снимке увидела нечто такое, что заставило учащённо биться её сердце.

На первый взгляд, это был обычный снимок. Алексей Приходько придерживал рукой велосипед, который пытался оседлать маленький Пашка. Инна, улыбаясь, рассказывала, как обрадовался сынишка подарку, который был куплен ему отчимом на день рождения. Но Лена уже ничего не слышала, она не могла оторвать взгляд от того, что было на втором плане снимка. На веранде за происходящим, прислонившись спиной к колонне, наблюдал Игорь Сафронов в той самой куртке, которую до сих пор так никто и не опознал.

Казалось, что молодой человек вот-вот потеряет сознание. Во время задержания Игорь Сафронов долго не мог понять, что происходит и повторял лишь одно — «я не убивал». Когда парня привели на допрос, он выглядел подавленным, но жалости у Махоркина это не вызвало. Он достал из папки фотографию куртки и положил её на стол перед задержанным.

— Игорь Иванович, вы узнаёте эту куртку?

Игорь повернул голову и, не глядя на снимок, произнёс:

— Я не убивал.

Следователь внимательно посмотрел на задержанного. Было ясно, что ничего вразумительно он не услышит, но всё же достал из стола и положил рядом фотографию, изъятую из семейного альбома Сафроновых.

— А теперь посмотрите вот на это фото. Разве вы на ней не в этой же самой куртке?

— Я не убивал, — продолжал бормотать парень.

Задержание на авторынке произошло настолько стремительно и неожиданно, что парень словно выпал из реальности. Не было сомнений в том, что шоковое состояние, в котором он пребывал, отпустит его нескоро.

Игорь всегда мечтал иметь личный автомобиль. Права он получил ещё в армии и с тех пор машины стали его страстью. Работая в научно-исследовательском институте инженером-программистом рассчитывать на то, чтобы купить хотя бы подержанные «Жигули» не приходилось, и мечта, так бы и осталась мечтой, если бы не Вера Павловна. Видя, что теряет власть над сыном, ставшего на сторону невестки, она решила подкупить его, пообещав денег. Обрадованный Игорь начал присматривать подходящий автомобиль, но мать не торопилась «раскупоривать кубышку», и вскоре парень понял, что мать просто держит его на крючке.

То, что деньги у матери есть, он знал и даже был в курсе, где они лежат. Мать сама показала ему это место, продемонстрировав немалую сумму. После убийства, Игорь первым делом вспомнил о деньгах и, пробравшись ночью на кухню, вскрыл тайник. В тот момент, когда заветная мечта уже должна была воплотиться в жизнь, его и задержали оперативники.

— Неужели деньги послужили мотивом к убийству собственной матери? — Лена никак не могла прийти в себя. — Не могу в это поверить.

Во время допроса она сидела на том же месте возле окна, но в самом допросе не участвовала, а наблюдала за парнем со стороны.

— Почему вас это удивляет? Разве деньги не достаточный повод?

— Я бы скорей поверила в то, что у кого-то просто не выдержали нервы. А знаете, Александр Васильевич, почему никто из членов семьи не опознал куртку? — Лена хитро сощурила глазки и в этот момент стала похожа на лисичку.

— Вы даже это знаете? — ухмыльнулся Махоркин. Несмотря на то, что Лена иной раз мешала сосредоточиться, ему было интересно с этой забавной девушкой.

— Мне кажется, да. Понимаете, я попыталась представить себя на месте каждого из членов семьи. И знаете что? В какой-то момент мне самой захотелось убить эту семейную тираншу.

— Осторожней, Лена! Нельзя, так сильно вживаться в образ. Мне бы не хотелось однажды вести следствие по вашему делу.

Убийство можно было считать раскрытым, а эта девушка веселила Махоркина своей неуёмной эмоциональностью.

— Вы знаете, почему фильм «Идиот», снятый знаменитым режиссёром Пырьевым, так и остался незаконченным?

— Да, я где-то слышала, что Юрий Яковлев так вжился в роль князя Мышкина, что почувствовал, как сам сходит с ума, и отказался сниматься. Что, кстати, довольно прискорбно, ведь фильм потрясающий. Впрочем, даже в усечённом варианте смотрится вполне законченным произведением.

— Надо же, я думал, вы только мыльные оперы смотрите?

— Вы меня недооцениваете, — улыбнулась Лена, — я ещё и на машинке умею…

— Но мы, кажется, отвлеклись, так что там с опознанием вещдока?

— Ну так вот. Понятно, что эту куртку видели на Игоре все из семьи Сафроновых. Вещь довольно приметная, и Игорь появлялся в ней перед своими родственниками не раз, что видно на фотографии. Значит все до единого лгали. Лгали, чтобы прикрыть убийцу, пусть даже и родственника, но убийцу. Почему? А потому, что каждый из них был потенциальным убийцей. Потому, что каждый в душе хотел убить её. И когда это, наконец, произошло, что, на мой взгляд, было закономерно, то все почувствовали облегчение. Поэтому на допросе каждый защищал в первую очередь себя… убийцу в себе. Думаю, они даже были благодарны Игорю за то, что он взял это на себя, освободив, таким образом, их от греха. Потому, что желать смерти кому-то, это то же самое, что убить.

— Интересно вы рассуждаете. Значит, по-вашему, в каждом человека живёт убийца?

— Не знаю, — на минуту девушка задумалась. — Думаю, да. В человеке ведь всего намешано, и плохого, и хорошего. С помощью сознания мы сдерживаем в себе плохое, правда, не всегда и не у всех это получается. К тому же мы не знаем, как работает наше подсознание. И вполне возможно именно оно толкает нас на крайние меры, а состояние аффекта — это, как раз, и есть победа подсознания над сознанием.

— Вы не перестаёте меня удивлять, — Махоркин внимательно слушал Лену и улыбался. Определённо ему нравилась эта девушка.

— Вы что же, изучаете работы Бехтерева?

— А что, он тоже так думал? — Лена расхохоталась.

«Удивительная девушка! Как ей удаётся, так быстро менять эмоции. Ещё минуту назад была серьёзной, пыталась даже философствовать, и вот, уже смеётся, как ребёнок», — думал Махоркин, глядя на раскрасневшуюся помощницу.

Глава шестая

Набережная Яузы в эту пору не отличалась многолюдностью. Со стороны реки дул пронизывающий ветер, а свинцовые тучи, низко нависшие над городом, грозились в любую минуту разрыдаться ливневыми слезами.

— А ты няшка, — услышал за спиной Махоркин слащавый голос судмедэксперта Волкова и резко повернулся в его сторону.

Молодой долговязый мужчина стоял почти вплотную к Рязанцевой и «поедал» её похотливым взглядом. Махоркин поёжился. Сам он не любил, когда кто-нибудь подходил к нему чересчур близко, нарушая границы личного пространства, и догадался, что Рязанцева в данную минуту испытывает такой же дискомфорт.

На лице Лены отражалась смесь тягостных внутренних чувств и ощущений, которые она пыталась скрыть из учтивости к коллеге. Было заметно, что ей очень хотелось отступить, сделав шаг назад, но она мучительно терпела близость этого неприятного человека из вежливости.

— Игорь Ильдарович, кажется, вы перепутали объект своих исследований. Елена Аркадьевна слишком живая, чтобы вызывать у вас интерес, — довольно грубо обратился к судмедэксперту Махоркин.

— Ревнуешь что ли? — усмехнулся Волков, но от девушки отступил и направился к трупу.

— Мерси боку, шеф, — выдохнула Лена. — Терпеть не могу, когда подходят так близко. Почему-то этот человек вызывает у меня стойкое чувство отвращения. И вообще, он похож на богомола. А я ужас как боюсь богомолов.

— Ну что вы, — предательская улыбка на миг осветила лицо Махоркина, выдавая его истинное отношение к судмедэксперту, — Волков очень хороший специалист в своей области. Одно плохо — у него очень маленькая зона личного пространства, а ещё он не понимает, что не всем нравятся подобного рода комплименты. Пойдёмте.

Развернувшись Махоркин быстро сбежал по ступенькам набережной и склонился над трупом. Тело Алексея Приходько было обнаружено час назад случайными прохожими. Мёртвый мужчина лежал на спине, и никаких следов насилия на нём не наблюдалось.

— Что скажите Игорь Ильдарович? Есть какие-нибудь предположения о причине смерти? — спокойным голосом задал интересующий его вопрос Махоркин.

— Ничего определённого пока сказать не могу. Следов насилия нет. Похоже, сердце остановилось.

— Интересно, а что он тут делал? — Лена обошла начальника и присела рядом с трупом. — Руки сжаты в кулаки. Может быть он дрался с кем-то?

— Если бы дрался, остались бы следы, — усмехнулся Волков.

Руки Приходько Махоркина тоже заинтересовали. Сжата в кулак была только одна рука — левая, правая же была откинута в сторону. Следователь с трудом разжал окоченевшие пальцы, и в ту же секунду на бетонную плиту посыпались пластиковые капсулы каких-то таблеток.

— Опачки! — воскликнул Волков, и стал собирать раскатившиеся таблетки. — А парень-то походу отравился.

— А вот, кажется, и главный сюрприз, — Махоркин достал из кармана пиджака мёртвого мужчины сложенный вдвое лист бумаги и развернул его. Тут же, насыщая пространство вокруг себя нежным запахом духов, к нему подскочила любопытная помощница и попыталась прочесть написанное. Почерк автора оставлял желать лучшего. Отличнице Лене, в первую очередь, бросились в глаза ошибки в тексте, запятые, вообще, отсутствовали.

— Какая вопиющая безграмотность, — совершенно не к месту возмутилась девушка, — и написано, как «курица лапой», тут же ничего не разобрать.

— Ну да, мог бы сначала вам в отдел на проверку прислать. Вы бы его обучили каллиграфии, — брызнув слюной, хохотнул Волков.

— Остряк — самоучка, — неожиданно выпалила в ответ Рязанцева.

Махоркин с удивлением взглянул на помощницу:

— Давайте ближе к делу, Лена. А Вы, Игорь Ильдарович ближе к телу.

После совместных усилий каракули всё же удалось разобрать. На вырванном из ученической тетради в клеточку листке, кривыми буквами было выведено: «Это я убил. Не мог больше терпеть издевательств этой женщины которая глумилась надо мной. Мальчика тоже убил я. Игорь ни в чём невиноват. Я спецальна надел его куртку чтобы подумали на него. Но жить с этим больше не могу. Не хочу чтоб из-за меня ещё кто-то пострадал. Всё сделал только я».

— Мда… Вот вам и признание, — резюмировала девушка. — Фан де листуар…

Результаты экспертизы показали, что Алексей принял большое количество препаратов подавляющих дыхательный центр и снижающих давление, что и явилось причиной его гибели. Предсмертная записка полностью оправдывала задержанного несколько дней назад Игоря Сафронова. Но признание Приходько запоздало.

О смерти задержанного Махоркин и Рязанцева узнали сразу же, как вернулись с места происшествия. Доведённый до отчаяния парень вскрыл себе вены осколком найденного в камере стекла.

Махорким был зол на себя и тяжело переживал этот промах. Уткнувшись в листок с каракулями Приходько, он в сотый раз пробегал по строчкам глазами. Что-то в этом, полном грамматических ошибок, тексте его цепляло. Но что именно, он не мог понять.

Видя, как тяжело переживает начальник события последних дней, Лена решила отвлечь его от скорбных мыслей, и долго подбирала нужную фразу, чтобы начать разговор. Наконец-то её осенило:

— Александр Васильевич, а почему Приходько пришёл травиться на набережную? Это довольно романтичное место, там обычно гуляют влюблённые парочки. Травиться таблетками можно и дома. К реке идут, чтобы топиться.

Махоркин оторвал взгляд от записки и внимательно посмотрел на девушку. Действительно, в этой смерти было немало странного. Природное чутьё ему подсказывало — что-то здесь не так, и он силился найти в записке то, что не давало ему успокоиться и закрыть дело.

— Какая теперь разница? Всё равно уже не вернёшь ни одного, ни другого, — в голосе начальника чувствовалась горечь. — Это я во всём виноват.

— Александр Васильевич, ну не убивайтесь вы так. Фотография ведь указывала на Сафронова, а у Приходько было железное алиби.

— Алиби! — встрепенулся Махоркин. — Точно. Как же я сразу не подумал. Откуда у Приходько алиби, если он убийца? Надо бы перепроверить это его алиби.

Юля Снежина чувствовала себя в кабинете следователя раскованно и непринуждённо. Обычно, вызов на допрос действует на людей пугающе, но девушка не проявляла никаких признаков страха перед следователем.

— Скажите, Юлия Владимировна, — начал допрос Махоркин, — почему вы нам солгали в прошлый раз?

— Алексей Сергеевич очень просил меня сделать запись в книге о том, что 16 марта он был на приёме. В тот день у него была назначена процедура, на которую он не явился, а пришёл только на следующий день, рано утром, принёс цветы и конфеты и стал слёзно просить, чтоб я сделала запись в журнале. Я провела сеанс лечения и сделала запись. Только дату поставила ту, которую он просил. А когда пришли ваши люди и стали спрашивать, я испугалась, но решила не выдавать Алексея… Сергеевича. Побоялась, что меня накажут.

Лена со стороны наблюдала за этой привлекательной девушкой, которая была ей почти ровесница, но никакой симпатии молоденькая медсестра у неё не вызывала.

— А Алексей… Сергеевич, говорил вам для чего ему нужно, чтобы вы сделали эту запись? — не выдержала Лена и встряла в разговор.

— Нет. Сказал только, что ему это очень нужно, — девушка тряхнула чёрной, как смоль, копной волос, и что-то зловещее, как показалось Лене, промелькнуло в её лице.

— Юлечка, вас к телефону, — голос тёти Клавы, а именно так её называли все в поликлинике, звучал интригующе. Пожилая уборщица обожала всякие любовные истории, и с некоторых пор считала себя обязанной заботиться о судьбе молодой одинокой медсестры. — Это он!

Просунув голову в дверь, тётя Клава заговорщицки подмигнула девушке. Кто этот он, старушка не знала, но фантазия рисовала ей образ молодого, красивого и, возможно, богатого бизнесмена. При каждом удобном случае она пыталась выведать у Юли подробности недавно возникшего романа, но та только отшучивалась.

— Спасибо, тётя Клава, — девушка взглянула на приборы, оставлять пациентов по инструкции было нельзя, но кабинет физио процедур находился недалеко от регистратуры, и она решила рискнуть.

— Алло, Снежина слушает, — деловито-строго проговорила медсестра и недовольно посмотрела на любопытную администраторшу, которая делала вид, что наводит порядок на столе.

В трубке, что-то булькнуло, а затем раздался приглушённый голос Алексея:

— Нам надо встретиться. Срочно. Я больше не могу.

По его интонации Юля поняла, что разговор будет серьёзным. Прикинув в уме, сколько ей нужно времени, чтобы закончить процедуры, она коротко ответила:

— Хорошо. Давай через полчаса на нашем месте.

Алексей стоял у самой кромки воды. Голова его была опущена, как будто он что-то высматривал на дне реки. «Неужели утопиться хочет?» — равнодушно подумала Юля и подошла ближе.

— Что случилось? Ты себя плохо чувствуешь? — заботливо произнесла девушка.

Алексей вздрогнул и обернулся. Тёмные круги под глазами свидетельствовали о несколько проведённых без сна ночей. Весь вид мужчины демонстрировал подавленность.

— Я решил во всём сознаться, — без всяких предисловий устало проговорил Приходько. — Не могу больше с этим жить. Ни есть, ни спать не могу. Игоря из-за меня посадили. Я его подставил.

Засунув руку в карман, Алексей вытащил оттуда сложенный вдвое листок.

— Вот, — он протянул бумагу Юле.

На тетрадном листке было написано признание в убийстве. Девушка аккуратно сложила листок и всунула его снова в карман пиджака, после чего спокойно произнесла.

— Я понимаю, тебе трудно приходится, но принимать решение сгоряча нельзя. Ты сейчас в стрессовом состоянии и можешь наделать кучу ошибок. Тебе сначала надо прийти в себя, — девушка раскрыла сумку и извлекла из неё коробочку с таблетками, которую она купила по пути в аптеке.

— Вот возьми. Это поможет тебе успокоиться, — она высыпала из пузырька с лекарством пригоршню коричневых капсул и протянула их Алексею.

Желатиновые капсулы от контакта со слюной становились скользкими и легко проглатывались без воды.

— Давай ещё. В твоём состоянии нужна двойная доза, они лёгонькие, но эффективные. Я сама их часто принимаю.

Девушка высыпала остатки таблеток в ладонь Алексею и мило улыбнулась.

Желатин быстро растворился в желудке и уже через несколько минут Алексей стал судорожно хватать ртом воздух. А ещё через минуту тело мужчины рухнуло на бетонные плиты набережной, где его, полчаса спустя и обнаружила, ищущая уединения, влюблённая парочка.

— Что скажите? — задал помощнице вопрос Махоркин, как только дверь за Юлей Снежиной закрылась. — Не хотите блеснуть своей проницательностью?

— Не нравится она мне, — пропустила насмешку мимо ушей Лена. — Фальшивая и такая же холодная, как и её фамилия.

— Честно говоря, несмотря на всю её миловидность, она мне тоже не понравилась. Но никаких оснований подозревать её в чём-либо, кроме липовой записи в журнале посещений у нас нет. Дело надо закрывать.

— Однажды мы уже его пытались закрыть, как вы помните. Вот чует моё сердце, в этом деле рано ставить точку. Есть во всей этой истории какой-то подтекст, второе дно.

Махоркин и сам это чувствовал. И потому в сотый раз достал из дела листок с признанием и перечитал.

— Не могу отделаться от ощущения, что он хотел отвести от кого-то подозрение. Уж очень он навязчиво указывает на себя в каждой строчке. Но теперь уж мы вряд ли узнаем, что на самом деле думал Алексей Приходько в тот момент.

Махоркин вложил листок в папку и неожиданно для себя произнёс:

— Ла верите кельке па пре де.

— Собирай свои вещи и вон из этого дома. Ты здесь никто, — Лиза смотрела на разъярённое лицо Ивана Константиновича и не могла в это поверить. Всегда такой тихий и интеллигентный свёкор, брызгал слюной и тыкал пальцем на дверь. — Ишь, прижилась.

Глотая слёзы, девушка стала молча собирать свои вещи. К такому повороту событий она была не готова.

Иван Константинович вышел из комнаты невестки, и направился в спальню дочери. Маленький Пашка, сидя на полу, складывал яркие детали конструктора Лего в замысловатое строение. Инна стояла у окна и любовалась сынишкой, который всё больше становился похож на своего отца.

Вошедший без стука Иван Константинович, не обращая внимания на ребёнка, приблизился к дочери и скрипучим голосом потребовал:

— Убирайся в Москву, чтоб я тебя больше здесь не видел. Привела в дом убийцу. Забирай своего выродка, чтоб ноги вашей в этом доме больше не было.

Потрясённая Инна растеряно переводила взгляд с отца на ребёнка и не знала, что ответить.

— Ты меня поняла? Сегодня же, чтобы духу твоего не было, — Иван Петрович развернулся и вышел за дверь.

Долго сдерживаемые слёзы вдруг хлынули градом из глаз женщины. Напуганный криком дедушки, Пашка прижался к ногам матери, уткнув носик в подол её юбки, и тоже расплакался.

Часть вторая

Глава первая

Лена проснулась, как всегда, в восемь. Выходной день тем и хорош, что позволяет нежиться в постели сколь угодно долго, но пряный запах корицы, просочившийся сквозь дверь, не оставлял для этого никаких шансов. Накинув лёгкий сиреневый халатик, который Лена на французский манер называла — пеньюаром, девушка отправилась в ванную комнату. Проходя мимо кухни, она услышала призывный голос отца:

— Лёха, пора завтракать.

Этим мальчишечьим именем отец звал её с самого рождения. Как и все мужчины, Аркадий Викторович мечтал о сыне, но первой на свет появилась девочка — старшая сестра Лены. Счастливый папаша в качестве подарка преподнёс жене духи «Светлана», девочку назвали Светой. Вторым на свет должен был появиться мальчик, во всяком случае, все приметы указывали именно на это. Евгения Анатольевна перехаживала беременность. Срок вышел ещё в марте, но торчащий вверх огурцом живот продолжал расти. Все родственники однозначно решили, что будет мальчик, но ошиблись — снова родилась девочка. По дороге в роддом Аркадий Викторович купил шоколадку «Алёнка», дочку так и решили назвать. В ЗАГСе записывать в свидетельство о рождении имя Алёна отказались, сославшись на то, что такого имени не существует и девочку записали, как Елена.

После рождения второго ребёнка супруги решили больше попыток родить наследника не делать. Тем более, что и наследства особого у них не было.

Маленькая Лена стала любимицей отца. Он брал девочку с собой на рыбалку и футбольные матчи и звал её, не иначе как, Лёха. Девочка отвечала отцу взаимностью и, когда настырные гости задавали глупый вопрос: «А кого ты, Леночка, больше любишь? Маму или папу?» — всегда с уверенностью отвечала: — «Я папина кловь».

Кухня была залита ярким солнцем. Евгения Анатольевна поставила на стол большое блюдо, доверху наполненное аккуратно сложенными, в виде конверта, плациндами. Этому молдавскому блюду Евгению Анатольевну научила её мать, которая была родом из маленького, но очень красивого города Бендеры, расположенного на одном из берегов реки Днестр. Когда-то бабушка Лены работала кухаркой в доме зажиточного молдавского крестьянина и научилась готовить из самых обычных продуктов блюда, о которых все говорили — «пальчики оближешь».

Евгения Анатольевна была знатной хозяйкой, готовила она всегда медленно и с любовью, поэтому и блюда получались необыкновенно вкусными.

— На этот раз я добавила к яблокам и корице немного алычи вместо лимона.

— Кажется, я сейчас подавлюсь собственной слюной. — Аркадий Викторович торопливо разливал крепко заваренный чай по чашкам.

Эти чашки были куплены Леной с первых в её жизни самостоятельно заработанных денег в трудовом лагере. Четыре одинаковые по форме чашки имели различный рисунок, и каждый из членов семьи выбрал себе то изображение, которое ему нравилось больше. Кружку отца украшала лилового цвета слива, мама выбрала себе яблоко, у старшей сестры была чашка с клубничкой, а Лене досталась с вишенкой.

Шесть лет назад Светлана вышла замуж за статного красавца брюнета — военного лётчика и уехала скитаться с ним по белу свету. На следующий день после отъезда сестры Лена, стараясь достать свою чашку с сушильной полки, нечаянно задела соседнюю кружку. Чашка с клубничкой упала и, ударившись об пол, разлетелась на мелкие осколки.

— Ну вот, одна уже откололась, — с грустью в голосе произнесла Евгения Анатольевна.

Лена присела, чтобы собрать осколки и вдруг разрыдалась. Раньше она не знала, как это больно — расставаться с близким человеком. Сколько она себя помнила, сестра всегда была рядом. Они вместе ложились спать, вместе вставали и шли в школу. Ребята во дворе подшучивали над сестрой, называя Лену её «хвостиком». И это действительно было так. Куда бы ни шла Света, маленькая Алёнка всегда бежала за ней следом. И только, когда за красавицей Светланой стали ухаживать молодые люди, сестрёнке пришлось смириться с положением вещей. Каждый раз, когда старшая сестра уходила на свидания, Лена усаживалась на подоконник и смотрела ей вслед, как верная собачонка.

— Ну что? Вы нашли наконец своего преступника? — голос отца прервал воспоминания девушки.

— Нашли. Вернее он сам нашёлся.

Добавленная в начинку алыча оттеняла вкус яблок и в букете с корицей оставляла неповторимое послевкусие. Лена уплетала пышущие жаром плацинды за обе щеки и не могла остановиться.

— Что-то голос у тебя не очень довольный? — пытливо глядя на дочь, спросил Аркадий Викторович.

— Даже не знаю, вроде всё очевидно, есть чистосердечное признание, но на душе у меня как-то неспокойно, будто нас обманули. — Лена отложила недоеденный кусок плацинды, чувствуя, что вместить его в себя полностью всё равно не удастся.

— Отдохнуть тебе надо, доченька. — Мягкая тёплая ладонь матери нежно коснулась головы дочери. — А сходи-ка ты в картинную галерею, там Глазунов выставляется.

Живопись Лена любила. Не то чтобы она хорошо в ней разбиралась, но творчество с малых лет притягивало её. И не только творчество. Сначала был спорт. В первом классе дядя Коля — спортсмен и физкультурник записал девочку в секцию по плаванию. С самого первого занятия тренер заставлял ребятишек, свернувшись калачиком, нырять под воду. Лена не умела плавать и страшно боялась утонуть, поэтому через месяц начала прогуливать тренировки, а потом забросила занятия вообще.

За короткий период Лена Рязанцева перепробовала многое: гимнастику, настольный теннис и даже почти год посещала секцию по волейболу. Но просидев на скамейке запасных все соревнования, поняла, что олимпийской чемпионкой ей всё равно не стать и ушла из спорта. Скучать без дела не пришлось, старшая сестра записала её в кружок народных танцев, в котором сама занималась уже долгое время.

Танцы Лене нравились, но как только она достигла в них определённого уровня, ей стало неинтересно. Так было всегда, девочка вмиг увлекалась, но так же быстро остывала, как только у неё что-то начинало получаться.

Но одна её мечта всё же сбылась. Лена мечтала о фортепьяно. В музыкальную школу поступить не удалось, но, несмотря на это, родители купили ей настоящий инструмент. Красивое лакированное фортепьяно «Терция» белорусского производства поставили в комнате родителей и пригласили репетитора — девушку Надю, которая жила этажом выше. Так музыка стала для Лены главным удовольствием в жизни.

Белые стены картинной галереи были увешаны масштабными по размеру полотнами, с каждой из которых на Лену смотрели сотни глаз. Девушка остановилась перед самым большим полотном с изображением людей, которые, так или иначе, оказали своё влияние на ход истории. Она была далека от такого рода искусства, но картина не отпускала, затягивая в себя словно в водоворот времени.

Лена старалась рассмотреть каждое лицо, но почему-то взгляд притягивали в основном лица кровавых тиранов. Выходя из галереи она поняла, что не получила того эстетического удовольствия, которые обычно получала от картин великих художников, размещенных в Третьяковке и Русском музее. Но сказать, что увиденное не оставило в её душе отклик, она не могла.

— Ну, как тебе Глазунов? — Евгения Анатольевна налила в тарелку бордового цвета борщ и добавила в него ложку сметаны. Бордовый и белый слились в одно целое и создали красивый ярко-малиновый цвет. Что-то это напоминало. Лена задумалась. Где-то совсем недавно она видела это сочетание белого с бордовым. Где же? Где? И тут она вспомнила. Точно такая же смесь красок была на палитре в мастерской Ивана Сафронова. Тогда, в день убийства Веры Павловны, они осматривали помещения особняка, и девушке бросилось в глаза это красивое сочетание оттенков. Кажется, художник рисовал пионы.

— Мам, а ты такого художника Сафронова знаешь? — не ответив на заданный матерью вопрос, спросила Лена.

— Это какого? Ивана Константиновича? Знаю, был такой в советское время. Неплохо, кстати, начинал. Даже состоял в союзе художников. — Евгения Анатольевна села напротив дочери.

— А почему был? Он же вроде не умер?

— Так это его жену убили? — вдруг осенило женщину.

Обстоятельства дела были известны родителям со слов Лены, но в детали девушка их не посвящала, стараясь уберечь родных от неприятных подробностей.

— Был потому, что весь вышел. Его очень быстро забыли.

— Почему?

— Исписался, стал повторяться, в общем, публика постепенно утратила к нему интерес.

«А не навестить ли мне этого горе-художника?» — вдруг пронеслось в голове девушки.

Муж Веры Сафроновой был единственной тёмной лошадкой в этом странном деле. Каким-то удивительным образом ему удалось остаться на втором плане.

«Это белое пятно требует внимания». — Лена схватила курточку и выбежала на улицу. «Зачем?» — спрашивал её внутренний голос. «А просто так, картины посмотреть», — отвечала сама себе девушка, — «мало ли».

Глава вторая

В Егорьево Лена прибыла, когда солнце уже спряталось за кромку земли, и тень от мачтовых сосен поглотила, некогда казавшийся роскошным, особняк семьи Сафроновых. Теперь, этот дом наводил ужас. Казалось, что трагедия, приключившаяся здесь, навсегда оставила на нём отпечаток смерти.

Пересиливая страх, девушка открыла калитку и вошла на территорию участка, ругая себя за то, что никого не предупредила о своём визите в деревню. «Надо было всё же поставить в известность Александра Васильевича», — ругала сама себя Лена. Оглушающая тишина, которая царила на территории участка, не шла ни в какое сравнение с тем, что она наблюдала, по дороге от станции до места назначения.

Несмотря на печальные события, случившиеся ещё недавно в этом тихом местечке, жизнь в посёлке шла своим чередом. Дети гоняли на велосипедах, бесперебойно дребезжа звоночками. Перекликались громким лаем собаки. Кто-то орал во всё горло знакомую до боли, но нещадно перевранную в нотах, песню Антонова.

«Гляжусь в тебя, как в зеркало…», — эхом разносилось по деревне фальшивое пение тракториста Доброхотова, которое неприятно резало музыкальный слух девушки. Несмотря на явное отсутствие голоса и непопадание в ноты, пел солист, как говорится, «с душой». Проходя мимо него, Лена подумала, что «душа» в песне, наверное, важнее, чем поставленный голос и абсолютный слух.

Особняк же Сафроновых, как будто находился на другом конце света. Или даже на другой планете. Причудливые тени, отбрасываемые соснами, создавали картину какого-то фантастического мира. Но не это пугало девушку, а та абсолютная тишина, которая царила здесь. «Они что? Все вымерли, что ли?» — подумалось ей.

Лена на цыпочках пробралась к дому, пытаясь не нарушать тишину. Почему она старалась скрыть своё появление, девушка и сама не знала, но интуиция подсказывала, что действует она правильно. То, что в доме находились люди, было ясно по включенному на всех этажах освещению. Лена подняла глаза на панорамные окна мастерской и заметила тёмный силуэт человека. «Ну, слава Богу, значит, кто-то в доме живой есть», — подумала Лена, и в этот момент силуэт стал раздваиваться.

«Что за чёрт?» — Лена остановилась и стала наблюдать странные метаморфозы, происходящие в окне. Верхняя часть фигуры разделилась надвое и замерла, через некоторое время, вновь слившись в одно целое. Прошло ещё пару секунд, и ситуация повторилась, только теперь раздвоение было полным. Отделившаяся часть фигуры на некоторое время пропала из виду, после чего вновь появилась на светлом фоне окна рядом с первой. «Так он не один!» — осенило девушку. «Но кто это может быть?» По рассказам самих домочадцев, заходить в мастерскую художника всем было строго-настрого запрещено. Возможно, что после смерти хозяйки дома, утверждённые ею правила стали нарушаться. Но если это Иван Константинович, то кому принадлежит вторая фигура? С кем, недавно потерявший супругу, мужчина мог обниматься? С Инной? Нет, объятия явно носили интимный характер, с дочерью так не обнимаются.

Аккуратно ступая по рассохшимся доскам пола, Лена поднялась на веранду и дёрнула входную дверь. Та оказалась незапертой, и девушка легко проскользнула внутрь помещения. Осторожно поднявшись по лестнице на третий этаж, она увидела в проёме приоткрытой двери сплетённые тела двух человек. Один из них был хозяин дома — художник Иван Сафронов. Пожилой мужчина прижимал к себе юное тело красавицы Юлии Снежиной.

Глава третья

Звонок в дверь заставил Махоркина вздрогнуть. Сидя в мягком кресле перед телевизором, он мирно дремал под звук стрельбы раздававшейся из «ящика». Сложно запутанный сюжет детектива, растянутый авторами на нескончаемое число серий, мало интересовал следователя. За то время, что он проработал в следственном отделе, ему пришлось повидать и более закрученные жизнью сюжеты. Сериал мужчина смотрел только ради того, чтобы отключиться от дел насущных и, как правило, уже на десятой минуте фильма начинал дремать.

Махоркин выключил телевизор и взглянул на часы. Стрелки показывали начало одиннадцатого и это было не самым удачным временем для визита, но в дверь настырно продолжали звонить.

«С ума они посходили, что ли?» — улыбнулся Махоркин, вспомнив фразу из любимого фильма. — «Надеюсь, это не Ипполит».

Александр Васильевич никогда не глядел в глазок перед тем, как открыть дверь, и даже неожиданный визит не заставил его изменить этой привычке. Щёлкнув замком, Махоркин распахнул дверь и опешил — перед ним стояла запыхавшаяся Рязанцева. Её и без того большие зелёные глаза казались огромными. Яркий румянец и разметавшиеся по плечам рыжие волосы свидетельствовали о том, что девушка находится в крайней степени возбуждения.

— Лена, вы бежали по лестнице? — Махоркину почему-то стало весело и как-то тепло на душе. — Вообще-то у нас лифт работает.

Не ответив, Лена без приглашения стремительно вошла в прихожую и, скинув с себя курточку, протянула её начальнику.

— Александр Васильевич, у меня новости…

«Шерше ля фам», — вспомнил Махоркин, произнесённую Леной в самом начале расследования, фразу. «Ну и чутьё у этой девочки». Рассказ о поездке в Егорьево заставил его на некоторое время погрузится в размышления.

Лена нетерпеливо ёрзала на стуле.

— Ну, что будем делать дальше, Александр Васильевич?

— Дааа… — протянул Махоркин, — дело получило неожиданный поворот. Мне и раньше казалось, что без участия этой медсестры здесь не обошлось. Но у нас нет улик против неё.

— Значит надо их найти. На то мы и сыщики. — Лена впервые улыбнулась с момента своего появления в доме начальника.

— И что вы предлагаете?

— Надо осмотреть её комнату.

— Обыск? Но у нас нет оснований для ордера.

— А что без ордера слабо? — полушёпотом заговорщицки произнесла девушка, пытливо глядя в глаза начальнику.

— Лена, мы — представители закона и не можем сами же его нарушать, — назидательно произнёс Махоркин.

— Тогда я нарушу его сама. Только я вам ничего не говорила, — девушка встала и стремительно направилась в прихожую.

Махоркин понял, что помощница настроена серьёзно, и удержать её вряд ли удастся.

— А разве вас дома не ждут родители?

— Ах да. — Лена вернулась в комнату. — А где у вас телефон? — и, не дожидаясь ответа, подошла к тумбочке, на которой стоял аппарат.

— Мам, не жди, буду поздно, я на задании, — торопливо произнесла Лена в трубку и бросила её на рычаг. — Ну, я пошла. Спокойной ночи.

Девушка торопливо надела куртку и подошла к двери.

«Если не можешь остановить, значит возглавь», — подумал Махоркин, снимая с вешалки ветровку и чувствуя, как его охватывает охотничий азарт, устремился вслед за помощницей.

Им повезло. Вахтёра на входе общежития на месте не оказалось, и сыщики беспрепятственно прошли мимо стойки, заваленной старыми газетами и затёртыми до дыр журналами. Не задумываясь ни на секунду, Рязанцева устремилась вверх по лестнице на второй этаж. Махоркин едва поспевал за ней.

— Двести четырнадцать, — зачем-то шепотом произнёс он номер комнаты. Обладая фотографической памятью, следователь прекрасно помнил записанный в протоколе допроса адрес, по которому проживала Снежина.

Лена махнула головой и направилась в конец коридора. Несмотря на поздний час, в общежитие было довольно шумно. По коридору взад-вперёд сновали люди. Проходя мимо кухни, Махоркин уловил аромат жаренной с луком картошки и сглотнул, моментально выделившуюся, слюну. Это был запах детства, так жарила картошку его бабушка, у которой он гостил каждое лето.

— Вот, — Лена остановилась, — а как же мы войдём? У нас же ключа нет.

— Интересно, о чём вы раньше думали, — Махоркин оглянулся по сторонам и, улучив момент, когда в коридоре никого не было, присел к замочной скважине, — нужен нож или отвёртка.

— Сейчас, — Лена подошла к соседней двери, из-за которой раздавалось бренчания гитары. Приятный мужской баритон ритмично выдавал текст знакомой и так любимой Махоркиным песни группы «Кино».

«Видели ночь, гуляли всю ночь до утра…» — вытягивал кто-то за дверью, подражая стилю Виктора Цоя. Получалось не очень.

— Спрячьтесь, пожалуйста, куда-нибудь, — Лена тоже перешла на шёпот и подтолкнула начальника в сторону кухни. — Идите туда.

Махоркин развернулся и послушно пошёл в указанном направлении.

Рязанцева решительно постучала в дверь, из-за которой доносилось музицирование. Голос внутри помещения мгновенно стих, и через секунду дверь распахнулась.

Медленно шагающий в сторону кухни Махоркин услышал сзади звонкий голосок помощницы:

— Бон суар, монами! Отвёртка найдётся?

— А то! Ща найдём. Проходи, красотка! Ты откуда? — приятный баритон, уже не казался Махоркину приятным, и он обернулся.

— Я из 102, не бойся, верну. — Лена не двинулась с места, — зайду… потом.

Обладатель баритона на мгновение скрылся в комнате, после чего вернулся и протянул девушке отвёртку.

— Такая пойдёт?

— Пойдёт, спасибо. — Лена схватила протянутый ей инструмент и сделала вид, что возвращается к лестнице.

— Может помочь? — С надеждой в голосе крикнул ей вслед парень.

— Справлюсь, не впервой, — девушка махнула рукой и свернула в лестничный пролёт. Парень зачаровано смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом.

Выждав несколько минут, Лена вышла из укрытия и направилась к Махоркину, который так и стоял возле дверей кухни. Следователь делал вид, что читает развешанные на стене плакаты, которые не только рассказывали о том, что может случиться, если уходя, не выключить газ, но и наглядно это демонстрировали.

Вновь подойдя к двери комнаты Юлии Снежиной, Махоркин вставил отвёртку в замочную скважину, и через секунду дверь открылась.

— Ничего себе? — Лена с удивлением смотрела на начальника. — Откуда такой опыт?

Махоркин молча прошёл в комнату и включил свет. Плотно прикрыв за собой дверь, Лена последовала за ним.

Маленькая комнатка, размером чуть больше восьми квадратных метров, была довольно скудно обставлена. Узенький диван с тумбочкой в изголовье, письменный стол и небольшой холодильник «Саратов» — вот и весь набор мебели.

— Ну что ж, приступим, — Махоркин направился к письменному столу.

Осмотревшись, Лена решила проверить тумбочку у кровати. Точно также в изголовье стояла тумбочка и в спальне у Лены. Девушка знала, что там обычно хранится самое сокровенное. Во всяком случае, так было у неё.

На полированной поверхности стояло зеркальце, а рядом с ним лежала большая квадратная щётка-расчёска для волос. У Лены на этом месте стояла детская фотография, на которой она, стоя на диване, обнимала сзади, сидевших рядом, родителей.

Лена выдвинула верхний ящик. Здесь Снежина хранила косметику: недорогой крем для лица, пудру и тушь российского производства.

У самой Лены всегда было много косметики. Конечно же, она предпочитала всё французское, фирмы «Ланкома».

«Не густо», — разочаровано подумала девушка и сильней выдвинула ящик. Из глубины выкатилась польская помада фирмы «Бель», а за ней круглая белая коробочка. Ленас интересом покрутила её в руках. На этикетке мелкими буквами было написано название какого-то лекарства. Отвинтив крышку, она перевернула её. В ладошку высыпались жёлтые желатиновые капсулы.

— Александр Васильевич, — девушка протянула ладошку с таблетками. Мельком глянув на капсулы, Махоркин взял коробочку и прочёл название.

— Те самые. Но это хоть и улика, но косвенная, и ничего не доказывает.

— Как это? — восторженное лицо девушки сменила гримаса разочарования.

— А так это. У неё может храниться любое лекарство. А то, что Приходько отравился точно такими же таблетками, ничего не доказывает. Давайте искать дальше.

Махоркин тщательно просматривал содержимое письменного стола. Перебирая учебники по медицине и конспекты, ему в руки попалась небольшая ярко-розовая записная книжица, на которой красивыми буквами значилось «Дневник».

И тут Махоркин ощутил, как внутри него стала нарастать горячая волна. «Вот оно», — подсказывала чуйка.

Лена прижалась головой к плечу начальника и нетерпеливо прощебетала:

— Ну же, Александр Васильевич, открывайте быстрей.

Махоркин открыл дневник. Со страницы на него смотрела вся семья Сафроновых. Головы членов семьи, аккуратно вырезанные из фотографий, были расклеены на листе. Под каждой головой стояло имя, а на лбу красными чернилами — нарисована цифра. Ниже красивым почерком давалась подробная характеристика в соответствии с присвоенным номером.

Первым значился глава семьи. Фотография Ивана Сафронова была обведена толстым красным контуром и под ней шло описание всех предпочтений художника. В аккуратно расчерченной таблице было всего два столбца, первый — содержал вопросы, второй — ответы на них. Что любит, что носит, где бывает, что раздражает.

— Прям, досье какое-то? — прошептала Лена, всё теснее прижимаясь к плечу начальника.

Махоркин полистал тетрадку. Самое подробное описание было дано Ивану Сафронову. Помимо составленной таблицы, ниже шёл текст его биографии. Сбоку на полях зелёными чернилами стояли пометки. Даже по сокращённым словам становилось ясно, что это такое.

— Если попробовать систематизировать, то получится план действий, — проанализировав суть записей, сделал вывод Махоркин.

— Для этого нам надо взять дневник с собой, не будем же мы здесь это делать.

— Мы не сможем подключить к делу улики, изъятые незаконным способом. Придётся объяснять, каким образом они к нам попали, — следователь задумался.

— Какой-то замкнутый круг. Ордер на обыск мы не можем получить, потому что у нас нет на это оснований, а вещественные доказательства, которые являются тем самым основанием, не можем изъять потому, что нет ордера. Что же делать? — Лена испытующе смотрела на начальника.

— Если нельзя принять решение по закону, значит, надо действовать по наитию, — Махоркин спрятал тетрадь в широкий карман ветровки и направился к двери.

— А таблетки? — Лена крутила в руках коробочку не зная, что с ней делать.

— Положите на место. Возможно, свою роль они ещё сыграют, — Махоркин щёлкнул выключателем и открыл дверь, — и не забудьте отдать отвёртку, не хватало ещё, чтобы вас привлекли за кражу чужого имущества.

— Пойдёте, как соучастник, — хихикнула помощница.

— Соучастник для меня мелковато, берите выше — главарь! Эх, связался я с вами, ступил на скользкий путь, — развеселился Махоркин.

— Укя рету. — Перешла на французский Лена. — Теперь мы одной верёвочкой связаны.

— Ага, стали оба мы скалолазами.

Полночи Махоркин вчитывался в записи Юлии Снежиной, и картина преступления в его голове прорисовывалась всё чётче. Коварство, с каким юная медсестра рассчитала и претворила свой замысел в жизнь, поразило следователя. Ещё больше его поразила циничность, с которой сама девушка и, шедшие у неё на поводу мужчины, убирали со своего пути неугодных им людей. Много повидавший за несколько лет работы в следственном отделе, Махоркин думал, что готов ко всему, но прочитанное не укладывалось в его сознании.

Глава четвёртая

Последние годы Иван Сафронов чувствовал усталость. Былая лёгкость, дарованная вдохновением, куда-то исчезла. Но пропала не только лёгкость, но и желание тоже. Внутри образовалась пустота. Целыми днями он просиживал в мастерской, вымученно выводя карандашом какие-то наброски, но дальше этого дело не шло. Недовольство жизнью нарастало ещё и потому, что его коллега по цеху, с которым много лет у него было не то соревнование, не то соперничество, в отличие от Сафронова каждый год устраивал вернисажи своих новых картин.

В тот день он впервые почувствовал, что такое зависть. Всматриваясь в выставленные в галерее картины, мужчина понял, что ему никогда уже не приблизиться к своему сопернику. По уровню таланта тот явно его превзошёл. Горячая волна неведомого доселе чувства охватила Сафронова настолько сильно, что, не выдержав её мощи, он выскочил на улицу, забыв про пальто в раздевалке.

Опомнился он только, когда пробежал два квартала. За это время двадцатиградусный мороз успел окрасить его нос и уши в ярко-красный цвет. Сафронову пришлось вернуться, но опрометчивый поступок не остался без последствий. Уже на следующий день пожилой мужчина слёг с тяжелейшей формой бронхита. Лечили его долго, но болезнь не уходила, и даже после того, как постельный режим был отменён, врач назначил ему прогревания.

Иван Сафронов не любил болеть, вернее он не любил лечиться. Вера Павловна, как наседка кружила вокруг с различными снадобьями, пичкая его то протёртой малиной, то жуткой смесью редьки с мёдом. И, если малину он ещё терпел, то редьку с мёдом не выносил. Однако, привыкший во всём повиноваться жене, послушно глотал отвратительное лекарство, которое она подносила к его рту. Болезнь отступала медленно, глубокий хриплый кашель донимал его по ночам, не давая уснуть. Назначенные терапевтом прогревания для измученного Сафронова казались последней надеждой.

В кабинете физио процедур было тепло и по-домашнему уютно. Юная медсестра в белоснежном халатике ловко манипулировала приборами, и всё время мило улыбалась. Обстановка подействовала на мужчину расслабляюще, и через некоторое время он уснул.

Ему снился тихо падающий снег, который, оседая на его щёки, таял и растекался тонкими струйками по лицу. Почему-то струйки были горячими и, слизнув с губы одну из них, Сафронов удивился — влага была солёной. «Так это не снег, это слёзы», — пронеслось в голове, и он проснулся.

В кабинете было пусто. Черноволосая красавица что-то писала в журнал. Иван Константинович глянул в окно. Чёрное полотно ночного неба казалось седым от крупных хлопьев падающего снега.

— Я что, уснул? — смущённо спросил Сафронов поднимаясь с кушетки. — Сколько времени я проспал?

— Не так уж и много, — улыбнулась медсестра. — Но мой рабочий день уже закончился.

— Почему вы не разбудили меня? — ещё сильней стушевался Иван Константинович.

— Жалко было. Вы так сладко спали. Но вас, наверное, дома заждались, волнуются? — девушка смотрела так участливо, что всегда замкнутый Сафронов вдруг почувствовал в себе потребность простого человеческого общения.

— Простите меня. Давайте я вас провожу.

На улице было тихо. Свет фонарей оранжевыми пятнами рассеивался по свежевыпавшему снегу. Гигантского размера снежинки кружили в воздухе и оседали на длинные ресницы Юлии Снежиной. Седовласый старик и юная красавица посреди заснеженного города выглядели, как дед Мороз и Снегурочка. Что-то незнакомое или давно забытое старое наполнило душу художника и разбудило несвойственное ему красноречие. Он прожил долгую жизнь и рассказать было о чём. Юля шла рядом и внимательно слушала. Иван Константинович чувствовал себя помолодевшим и счастливым. Ещё никто никогда не слушал его так. Она не перебивала, лишь изредка задавала вопросы. Мужчине хотелось произвести впечатление, и он стал хвастаться всем, чего он добился в жизни, слегка приукрашивая свои достижения.

То, что рассказывал художник, было для Юлии сказкой, её недосягаемой мечтой. Каждый Новый год семья Сафроновых встречала в особняке за городом. Так было всегда. За несколько дней до праздника все переезжали в Егорьево и начинали готовиться. В центре гостиной возвышалась огромная ёлка, которую украшала дочь Инна. Вера Павловна составляла меню и распределяла обязанности. Ровно в одиннадцать часов вечера все члены семейства собирались за праздничным столом проводить старый год и встретить новый.

Юля простилась с провожавшим и вошла в общежитие. Смесь знакомых и не очень приятных запахов ударила ей в нос. Девушка быстро поднялась на второй этаж. Шум, хохот, мат, проникающие из всех щелей, смешивались в один общий гул. Сказка, в которою ещё минуту назад была погружена девушка, закончилась. Действительность быстро вернула её на то место, которое было уготовано судьбой. Юля вошла в комнату и, не включая свет, подошла к окну. Где-то там среди сосен в красивом белом доме готовилась встречать Новый год семья счастливых людей. Зависть стала душить девушку.

«Почему им? Почему одним всё, а другим ничего? Чем я хуже? Это же несправедливо! Неужели я обречена сдохнуть в этой общаге?» — от волнения лицо девушки залилось ярким румянцем. — «Если только»…

Юля отошла от окна и включила свет. Кроличий мех, которым были оторочены воротник и рукава пальто, от растаявшего снега превратился в жалкое зрелище. «Нищенка, оборванка», — зло подумала про себя девушка и начала нервно стаскивать пальто.

Ужинать не хотелось. Юля включила телевизор и прилегла на диван. «Мы не можем ждать милости от природы, взять их у неё — наша задача…» — прозвучала в телевизоре знаменитая фраза Мичурина, произнесенная голосом Татьяны Васильевой. Фильм «Самая обаятельная и привлекательная» Юля видела не раз. Лёгкая комедия, в которой одинокая героиня находит своё счастье, отличалась удачным подбором актёров. Фильм позволял расслабиться после тяжёлого дня и, забыв обо всём, насладиться незамысловатым сюжетом. Но только не в этот раз. Юля стала внимательно смотреть фильм, в котором одна подруга учила другую, как заставить мужчину себя полюбить. Когда фильм закончился, девушка вынула из письменного стола тетрадь и на чистой странице вывела большими буквами — «ПЛАН ДЕЙСТВИЙ».

Немного подумав, ниже дописала: «ЦЕЛЬ — И. К. Сафронов». И тут мысли в её голове полились с такой скоростью, что Юля едва успевала их записывать.

Снежина стала строго следовать ранее составленному плану. Проявляя искреннюю заинтересованность, она узнала от Ивана Константиновича всё, что ей было нужно. Старик, тронутый вниманием, даже принёс по просьбе девушки большую фотографию, на которой были запечатлены все члены семьи. Фотография была сделана недавно, на пятидесятилетие супруги, которое отмечали в торжественной обстановке.

Пока, расслабившийся под воздействием согревающих элементов, старик увлечённо рассказывал, кто кому кем приходится, Юля старательно записывала всё услышанное в тетрадь.

— Иван Константинович, а можно я оставлю эту фотографию себе? Вы здесь такой… — девушка казалась смущённой. — Мне хотелось бы сохранить вас в своих воспоминаниях именно таким, ведь мы вряд ли увидимся с вами снова. Если, конечно, вы не заболеете. Чего, я надеюсь, не случится.

Нежность, которая в одно мгновение охватила старика, заставила его не задумываясь согласиться. Мужчина неожиданно уверовал в свою привлекательность, огромная разница в возрасте уже не смущала, и преступные фантазии забродили в воображении.

Глава пятая

Яркое июльское солнце заливало кабинет следователя. Его ослепляющие лучи мешали работать. «Надо бы шторы повесить», — в очередной раз подумал Махоркин и, щурясь, посмотрел на Юлию Снежину. Ничего не подозревающая девушка была спокойна и держалась, как всегда, уверенно.

— Скажите, Юлия, с кем из членов семьи Сафроновых вы были знакомы лично?

— С Алексеем. Хотя он не Сафронов, он Приходько.

— И всё?

— Ну да, — не моргнув глазом, соврала девушка.

— А в каких отношениях вы были с Приходько?

— Да не в каких, он лечился у меня.

Махоркин открыл папку и выдержал многозначительную паузу.

— У нас есть показания сотрудницы поликлиники — уборщицы Клавдии Сидоровой. Она утверждает, что Приходько ухаживал за вами, и вы отвечали ему взаимностью.

— Ну, мало ли кто за мной ухаживает, — без тени смущения заявила Снежина.

— А ещё Сидорова утверждает, что в день гибели Алексея Приходько ровно за час до трагической смерти он звонил вам, и вы сразу же после этого покинули поликлинику.

— Мало ли что может показаться старой дуре, — вдруг зло выпалила девушка, и её красивое лицо мгновенно стало похожим на безобразную мордочку летучей мыши.

«Всё, сломалась», — удовлетворённо подумал Махоркин, а вслух добавил, — её показания подтверждает работница регистратуры Афанасьева, которой Приходько представился.

То, что Приходько представился — было неправдой, но знать об этом Снежина не могла, и следователь решил действовать ва-банк.

Глазки летучей мышки растеряно забегали и девушка, стараясь вернуть голосу уверенность, с расстановкой произнесла:

— Ну и что. Да, кажется, звонил. Не помню точно когда, может и в тот день, может в другой.

— О чём вы разговаривали?

— Да ни о чём. Кажется, приглашал на свидание.

— Судя по показаниям, вы сразу на него отправились. — Махоркин тщательно расставлял ловушки, но понимал, что возможностей у него не так уж и много.

— Нет. На свидание я не пошла. — Девушка замолчала и, кажется, успокоилась.

— А почему вы заговорили о Приходько, когда мы спросили вас про семью Сафроновых? — неожиданно раздался голос Елены Рязанцевой, которая до этого момента молча наблюдала сцену допроса со своего любимого места у окна. — Откуда вам известно, что он является членом этой семьи? Вы же утверждаете, что у вас не было близких отношений.

«Не выдержала всё-таки. Влезла», — ухмыльнулся про себя Махоркин, который заранее предупредил помощницу, чтобы она не вздумала встревать в тщательно выстроенную им схему допроса.

Вопрос Рязанцевой был риторическим, но свою роль сыграл. Снежина растеряно молчала. Не дождавшись ответа, привыкший всегда действовать по плану, Махоркин задал следующий вопрос:

— Значит вы утверждаете, что были знакомы только с Приходько и больше ни с кем из Сафроновых никогда не встречались?

— Да, — неуверенно произнесла Снежина.

— А как же Иван Сафронов, который лечился у вас год назад? — голос Махоркина становился всё твёрже. — Об этом есть запись в вашем журнале.

— Я…я…забыла, — девушка окончательно сникла, — я же не обязана всех помнить.

«Ну что ж, теперь самое время», — Махоркин выдвинул ящик стола и достал из него записную книжку Снежиной.

— Вам знакома эта вещь? — следователь раскрыл дневник. С его страниц на девушку глядели глаза всех членов семьи Сафроновых.

— Я всё расскажу…

Окрутить старика молодой красавице было делом нехитрым. Даже не пришлось применять «метод Суссаны». Всю жизнь находившийся под каблуком жены, Сафронов на старости лет вдруг решил вырваться из оков. Правда, делал это втайне ото всех.

По вечерам он поджидал девушку у поликлиники и провожал до общежития. Иногда он поднимался к ней в комнату, где Юля угощала его чаем и позволяла некоторые вольности. Так прошло два месяца. Обработка сознания пожилого мужчины шла полным ходом.

— Юличка, как же я тебя люблю, — шептал сухими губами, царапая ухо девушки, старик, — как бы мне хотелось навсегда остаться здесь с тобой.

— Здесь? — возмущённая Юля подскочила с колен пожилого кавалера.

Наполовину расстегнутая блузка соблазнительно раскрывала интимную зону девичьей груди, и взгляд Сафронова начал мутнеть.

— Ты с ума сошёл. Разве можно бросить всё заработанное таким трудом.

Заметив осоловелый взгляд старика, девушка расстегнула оставшиеся пуговицы и снова уселась к нему на колени.

— А как было бы здорово нам жить в твоём загородном доме одним. Только ты и я и больше никого. Но твои родственники всё равно никогда не поймут и не примут наших отношений.

— Даааа… — мечтательно протянул старик, — только куда их денешь?

Как ни старалась Юля подтолкнуть Сафронова к мысли о том, чтобы избавиться от лишних препятствий в их отношениях, старик мямлил одно: «Ну что поделаешь». На большее его не хватило.

В марте Сафронов вместе со всей семьёй переехал за город и появляться стал нечасто. Девушка совсем было отчаялась и потеряла надежду на осуществление своих планов. Однажды Сафронов, в очередной раз жалуясь на тиранию супруги, поведал ей о своём зяте:

— …Бедный Алексей сорвал спину, перетаскивая мешки из подвала в сарай. Теперь не может разогнуться.

Юля шла рядом и почти не слушала старика, но упоминание о зяте её заинтересовало.

— Так ему надо к нам. Электрофорез быстро поставит его на ноги, — в голове девушки стала выстраиваться новая схема достижения поставленной цели.

На этот раз план сработал. Приходько легко поддался чарам медсестры и в скором времени уже не мыслил жизни без неё. Обстановка в семье накалялась всё сильнее, но больше всего его вывело из себя согласие Инны отдать квартиру Игорю с Лизой и остаться жить с родителями. Он расценил это, как очередное предательство со стороны жены. Надежды на избавление от тёщи больше не оставалось. Алексей готов был уйти от супруги и связать свою жизнь с любовницей. Однако, в планы Юлии это не входило.

На то, чтобы сделать из обычного парня убийцу, потребовалось немало времени и сил, но помогла сама Вера Павловна. Глумясь и издеваясь над зятем, она взрастила в нём такую ненависть к себе, что Юле оставалось лишь слегка намекнуть:

— Господи, что ж за противная баба. Пока не помрёт не оставит вас в покое.

— Да она нас всех переживёт. Здоровьем пышет, никакая болезнь её не берёт.

— Не знаю, как вы это всё терпите, я бы уже давно её прибила. Всем же от этого будет лучше.

Так капля за каплей Снежина обрабатывала сознание своего любовника и незаметно в голове того, как бы сама собой созрела мысль об убийстве. Всё было тщательно продумано, и вот настал подходящий момент, когда тёща оказалась в теплице одна. На дворе смеркалось, и вряд ли кто-нибудь мог его увидеть.

Обломок кирпича был припрятан заранее. Войдя в теплицу, он увидел склонённую над грядкой голову тёщи и замахнулся. Услышав шорох, женщина обернулась, и рука Алексея замерла. Если бы в тот момент тёща испугалась, у Алексея скорей всего не хватило бы духу опустить кирпич на её голову. Но Вера Павловна ухмыльнулась:

— Что? Убить меня вздумал, зятёк? А кишка-то тонка, — её тело стал сотрясать смех. — Смотри, не обделайся со страху.

В этот момент кирпич с глухим стуком опустился на голову женщины. Она ахнула и стала медленно оседать на землю.

Неожиданно сзади раздались чавкающие грязью шаги. В теплицу вошёл мальчик.

— Мама, — испугано пролепетал малыш, и застыл, прижавшись спиной к плёнке, которой была обтянута теплица.

Всё, что происходило дальше, Приходько осознавал уже плохо. Развернувшись, он с размаху стукнул ребёнка по голове кирпичом. Кровь брызнула на штурмовку Алексея. Мальчик рухнул прямо к ногам мужчины, не издав ни единого звука.

Приходько стянул с себя штурмовку и отправился в особняк. В прихожей на вешалке висела куртка Игоря. Парень был одного роста с Алексеем и он, не задумываясь, натянул куртку на себя. Штурмовку пришлось спрятать в чёрный полиэтиленовый пакет, валявшийся среди старых сумок, корзин и прочего хлама, который так и не успели разобрать после переезда. Там же обнаружился и рюкзак.

Вернувшись в теплицу, он затолкал тело мальчика в рюкзак и отправился на станцию, рассчитывая по дороге избавиться от страшной ноши.

К Юле Приходько пришёл только под утро. Он был пьян и, ничего не говоря, рухнул на диван, забывшись тяжёлым сном. Девушка открыла дневник и напротив вырезанной головы Веры Павловны поставила галочку. Наконец-то, так тщательно продуманный план стал выполняться.

Следующим на очереди оказался младший сын Сафроновых — Игорь. Его взяли по подозрению в убийстве, и Юля уже готова была петь от счастья, как вдруг всё пошло не так. Алексей стал нервничать, что-то внутри него сломалось и, как она ни старалась, мужчина на её поводу идти дальше отказывался. Более того, он вдруг решил во всём сознаться — этого уже девушка не могла допустить.

Устранив, ставшего ненужным, любовника, Юлия вновь обратила свой взор на старика Сафронова. Теперь путь был расчищен, оставалось только убрать с дороги дочь и невестку, но это оказалось делом нетрудным.

Они не виделись несколько месяцев и Юля решила сама позвонить Сафронову и пригласить на свидание.

— Что-то совсем вы забыли обо мне, Иван Константинович. А я думала о вас всё это время, скучала между прочим, — обиженный голосок вновь заставил всколыхнуться уже почти забытую волну нежности в душе Сафронова.

— Юленька, радость моя, я тоже скучал. А у нас беда. Впрочем, это не телефонный разговор. Я приеду сегодня вечером… если позволите.

— Ну конечно, Иван Константинович! Буду ждать, — пропела в трубку Юля.

Они вновь шли тем же маршрутом от поликлиники до общежития, только на этот раз вечер был окрашен нежно-розовым закатом. Лёгкий прохладный ветерок трепал чёрные, как смоль локоны девушки. Всю дорогу Иван Константинович рассказывал трагическую историю, произошедшую в его семье за тот период пока они не виделись. Юля готова была смеяться и прыгать от радости, но приходилось давить в себе эти желания и изображать сочувствие.

— Это просто ужас! Не представляю, как вы это пережили. Теперь вам, наверное, очень одиноко в этом вашем огромном доме, — девушка остановилась и взяла мужчину за руку, — Иван Константинович, если бы я могла хоть чем-то вам помочь. Но что я могу предложить кроме поддержки. Мне хочется быть с вами рядом, если не всегда, то хотя бы этим вечером. Оставайтесь у меня…

Голова Сафронова закружилась, он прижал девушку к себе и стал целовать её лицо, потом шею и уже не мог остановиться.

— Не здесь, Иван Константинович, пойдёмте.

Сафронов проснулся от прикосновения руки Юли. Она нежно гладила его по голове. Это напомнило ему детство, и он на секунду зажмурился, чтобы вновь окунуться в то состояние.

— Мне кажется, я никогда ещё не был так счастлив, — Иван Константинович перехватил руку девушки и стал целовать её ладошку. — Можно я останусь у тебя навсегда?

— Я бы с радостью, да правила общежития не позволяют, — улыбнулась Юля. — Вставай, мне пора на работу.

— А как же я? Что я буду делать без тебя?

— Поедешь домой.

— Я не хочу. Зачем мне этот дом, если там нет тебя? — лицо Сафронова выражало смесь недовольства и обиды. Состояния счастья, которое переполняло его ещё минуту назад, вдруг улетучилось.

— Но там живёт твоя дочь и невестка. Они не дадут тебе скучать, — усмехнулась Юля, — рано или поздно они приведут туда мужчин для себя, так что вряд ли дом будет пустовать длительное время.

Такая мысль не приходила в голову Сафронову, и он возмущённо воскликнул:

— Мужчин? Для себя? Ну нет. Хватит. Дочь уже один раз привела в дом убийцу. Больше я ей не позволю этого сделать.

— А невестка? Ей ты не сможешь запретить, она ведь чужой человек и не обязана подчиняться твоим требованиям.

— Вот именно, чужой человек. Что она, вообще, делает в моём доме? — Сафронов распалялся всё больше. — Сегодня же выгоню её.

Юля взяла с тумбочки маленькое зеркальце и, глядя в него, стала расчёсывать свои длинные локоны. Любуясь глянцевым блеском её волос, Иван Константинович успокоился и молящим голосом произнёс:

— А ты не хочешь переехать в Егорьево… ко мне?

— Но твоя дочь, она же не примет меня, — холодно произнесла Снежина.

— У дочери есть квартира, переберётся туда.

— Ну не знаю… может быть… я не думала над этим, — растягивала слова Юля.

— А ты подумай. Нам будет там хорошо.

— Ну ладно. Ты сначала реши вопросы со своими женщинами, а там видно будет.

Вечером того же дня Иван Сафронов выгнал из дома и невестку, и дочь с внуком. На следующий день он уже нетерпеливо поджидал Снежину после работы перед входом в поликлинику. Юля, в нежно-розовом платье была невероятно хороша, и мужчина на миг потерял дар речи.

— Юлечка, ты прекрасна, — наконец, выдавил он. — Поехали ко мне, дом пуст, он весь в твоём полном распоряжении.

«Наконец-то свершилось!» — Юля с трудом сдерживала свой восторг.

— Но мне завтра на работу.

— К чёрту работу. Зачем тебе работать. Собирай вещи и переезжай ко мне. Я тебя всем обеспечу. Будешь жить, как королева.

— Я всегда об этом мечтала, — не удержалась девушка и быстро добавила, — быть кому-то нужной.

Быть нужной Юля не мечтала. И сам Иван Константинович ей был не нужен. Со временем его ждала та же участь, что и Алексея Приходько. Но на это требовалось время. Сначала надо было оформить брак или просто склонить старика к тому, чтобы он завещал ей дом. Снежина ещё не определилась, какой из вариантов лучше. Пока что она наслаждалась жизнью в загородном доме. Два дня, проведённые в особняке, были сказкой, и уезжать из него не хотелось.

На работу она не вернётся, а вот вещи из общежития надо бы забрать. «Да, ладно, успеется ещё», — отмахнула мысль Юля, — «да и что там забирать».

Юля закончила свой рассказ и замолчала. Махоркин смотрел на её лицо, силясь угадать, какие чувства наполняют в эту минуту девушку.

— Вы хотя бы жалеете о том, что сделали? — раздался голос Рязанцевой.

— Жалею? — Снежина усмехнулась, и её лицо вновь превратилось в мордочку летучей мышки. — Я жалею только об одном, что не уничтожила этот чёртов дневник.

На суде Юлия Снежина отреклась от своих показаний и заявила, что на неё было оказано давление. Несмотря на это, суд вынес ей обвинительный приговор и присудил двенадцать лет лишения свободы.

— Ну что, Елена? Дело можно считать закрытым. Должен признать, вы проявили себя в нём, как настоящий сыщик, — Махоркин улыбался, глядя на серьёзное лицо помощницы. — Вы способная ученица и в будущем, я надеюсь, станете неплохим следователем.

Каждый раз, когда преступление было раскрыто, а преступник оказывался за решёткой, Махоркина охватывало чувство удовлетворения, граничащее с ощущением счастья.

— Надо бы это дело отметить. Я приглашаю вас в ресторан.

Лена не отрываясь смотрела в окно и, похоже, совсем не разделяла радости начальника:

— Нет. Не хочу. Что тут праздновать. Столько людей погибло. Ради чего? — Девушка замолчала. — А знаете что? Давайте лучше просто погуляем по городу. Что-то душно мне от всего этого, хочется глотнуть свежего воздуха.

Эпилог

Они шли вдвоём по набережной реки Яузы. Мужчина и женщина. Оба молчали. Тёплый августовский вечер дарил ощущение покоя и умиротворения. В это время отпусков автомобилей в городе было меньше, чем обычно, и тишину пронзал лишь стук каблучков ярко-лимонных туфелек девушки. Обычно мутно-серая река сегодня была прозрачной и синей. Лёгкий ветерок трепал водную гладь, создавая на её поверхности чуть заметную рябь. Заходящее солнце украсило полотно реки стразами искрящихся бликов.

Наконец, они подошли к ведущим вниз бетонным ступенькам набережной, которые словно приглашали их спуститься к реке.

— А ведь это то самое место, где был найден труп Алексея Приходько.

Девушка остановилась. Мужчина внимательно посмотрел на неё и произнёс:

— Я думал, что ничто на свете не сможет вызвать у вас грусть. Видимо, я ошибался.

— Никак не могу прийти в себя. В голове не укладывается, как такая юная, красивая и совсем неглупая женщина могла настолько хладнокровно день за днём реализовывать свой страшный план по уничтожению целой семьи, легко играя человеческими судьбами и жизнями. Не пойму, как ей удалось так просто подчинить влюблённых в неё мужчин своей воле?

— «В раба мужчину превращает красота…», — пропел Махоркин знакомую строчку из мюзикла «Нотр дам де Пари» в надежде хоть как-то поднять настроение своей спутнице. — А вы думали, что коварной может быть только страшная и глупая старуха? Вы даже не представляете, как обманчива внешность. Зло любит маски, и за красивым лицом порой скрывается столько всего, что жутко становится.

— Но где и когда это зарождается? Где корни этого зла? То, что она с рождения росла в тяжёлых условиях, нисколько её не оправдывает. Скорее наоборот.

— Сложная жизненная обстановка делает хорошего человека лучше, а плохого ещё хуже. А корни? Кто его знает, где они эти корни. А если бы знали, то мы бы с вами остались без работы, — Махоркин с нежностью глядел на девушку.

Лена не отрываясь смотрела на водную гладь реки.

— Просто это первое ваше дело, — ещё раз попытался успокоить Махоркин. — Со временем привыкнете. Се ля ви.

— Нет. К этому невозможно привыкнуть.

Несколько минут они простояли молча, разглядывая сверкающую поверхность воды. Лена слегка поёжилась, и Махоркин вдруг ощутил острое желание обнять эту хрупкую девушку и прижать к себе. Он никак не мог решиться сделать это. Всего пару секунд решимость и сомнение боролись внутри него. В тот момент, когда он уже было протянул к ней руку, Лена резко повернулась к нему лицом:

— И последнее… я решила уйти из Следственного отдела. Сэ ту.

Читайте в серии «расследование ведёт Рязанцева»

«Отложенная месть» — время не лечит раны и не помогает забыть обиды. Только месть может успокоить душу того, кто не умеет прощать. Распутать клубок загадочных смертей пытается следователь Махоркин и стажёр Елена Рязанцева.

«Взрастить чудовище» — трагедия, случившаяся во внешне благополучной семье, ставит в тупик опытных сыщиков. А для молодого следователя Елены Рязанцевой — это первое самостоятельное дело, в котором ей предстоит вступить в поединок с тёмными силами зла.

«На чаше весов» — страшная находка в лесу выглядит, как жуткая сказка. Кто убивает детей? Маленький след, оставленный на месте преступления — загадка, решить которую предстоит следователю Елене Рязанцевой.

Готовится к изданию

Content

Чужими руками
Детектив
Елена Касаткина

Пролог

Юля

Вера

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Часть вторая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Эпилог

Читайте в серии «расследование ведёт Рязанцева»

Готовится к изданию