Данте. Демистификация. Долгая дорога домой. Том IV

«Божественная комедия». Чистилище. Часть 2

Аркадий Казанский

© Аркадий Казанский, 2015

Редактор Аркадий Казанский

Редактор Ирина Казанская

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Введение

«Божественная комедия» Данте Алигьери — мистика или реальность? Можно ли по её тексту определить время и место действия, отождествить её персонажей с реальными людьми, определить, кто скрывается под именами Данте, Беатриче, Вергилий? Тщательный и придирчивый литературно-исторический анализ текста показывает, что это реально возможно. Сам поэт, желая, чтобы его бессмертное произведение было прочитано, оставил огромное количество указаний на это. Автор находит нужное время и место, позволяющее понять: что скрывается за мистическим занавесом Комедии, какие персонажи живут и действуют там.

Четвертый том шеститомника посвящен расшифровке второй части дантовского «Чистилища».

Медленное путешествие по водам продолжается; экскурсы в мировую историю углубляются. Встреченные «души» великих людей истории своей родины неутомимо обогащают знания поэта о ней. Неожиданно Данте встречает вестница Беатриче — Мательда, сообщающая поэту о том, что Беатриче спешит навстречу ему. Словно крылья вырастают за спиной, тяготы пути становятся незаметны. Наконец и встреча с Беатриче, любимой и ещё живущей, которую он не видел много лет. Вергилий покидает поэта, отправившись в обратный путь.

Кружение дней, монотонно уходящих в глубь реки, круговорот деревянных селений, сельских церковок, сколь бы утомителен ни был он, приводит тебя к желанной цели. Ты ещё не знаешь, что и любимая твоя спешит к тебе навстречу, одолевая свою половину пути, и встреча ваша уже близко.

Вот и вестница от неё, легко отрывающая тебя от земли воспарить на крыльях любви. Вот и золотые купола, озаряющие своим сверканием место твоей встречи с любимой. Вот и пышная процессия, сопровождающая её, нынешнюю правительницу твоей родины. Тебе нельзя и близко подойти к ней — столь велика разница между тобой — неизвестным изгоем и ею — великой правительницей великой империи. Пока тебе доступно созерцание её только издали, затем она милостиво допускает тебя к себе, держась на расстоянии.

Она любит тебя по-прежнему, но вместе вам быть не суждено — отчуждённо говорит она тебе. Ты можешь быть где-то рядом, недалеко, изредка видеть её, но и только. Сейчас вам предстоит совместная дорога в новую столицу, но передвигаться вы будете порознь. Что-ж, в сравнении с вчерашним твоим состоянием, и это — настоящее счастье. Наконец-то ты обретаешь снова твою родину, и она обретает тебя. И, независимо ни от чего, ты снова обретаешь любовь! Значит ты уже в Земном Раю!

Purgatorio — Canto XVIII. Чистилище — Песня XVIII

Круг четвертый (продолжение)

Posto avea fine al suo ragionamento

l’alto dottore, e attento guardava

ne la mia vista s’io parea contento; [3]

e io, cui nova sete ancor frugava,

di fuor tacea, e dentro dicea: `Forse

lo troppo dimandar ch’io fo li grava». [6]

Ma quel padre verace, che s’accorse

del timido voler che non s’apriva,

parlando, di parlare ardir mi porse. [9]

Закончил речь наставник мой высокий

И мне глядел в глаза, чтобы узнать,

Вполне ли я постиг его уроки. [3]

Я, новой жаждой мучимый опять,

Вовне молчал, внутри твердил: «Не дело

Ему, быть может, слишком докучать». [6]

Он, как отец, поняв, какое тлело

Во мне желанье, начал разговор,

Чтоб я решился высказаться смело. [9]

Вергилий закончил речь и внимательно смотрит в глаза поэту, пытаясь понять: усвоил ли тот урок. Данте молчит и терзается сомнениями: — «Спрашивать ли дальнейших пояснений?», пока проводник сам не начинает разговор.

Ond io: «Maestro, il mio veder s’avviva

sì nel tuo lume, ch’io discerno chiaro

quanto la tua ragion parta o descriva. [12]

Però ti prego, dolce padre caro,

che mi dimostri amore, a cui reduci

ogne buono operare e «l suo contraro». [15]

И я: «Твой свет так оживил мне взор,

Учитель, что ему наглядным стало

Все то, что перед ним ты распростер; [12]

Но, мой отец, еще я знаю мало,

Что есть любовь, в которой всех благих

И грешных дел ты полагал начало». [15]

Поэт благодарит его за пояснения, говоря, что ему всё стало наглядно, задаёт мучивший вопрос: — «Что есть Любовь?», в которой начало как благих, так и грешных дел.

«Drizza», disse, «ver» me l’agute luci

de lo «ntelletto, e fieti manifesto

l’error de» ciechi che si fanno duci. [18]

L’animo, ch»è creato ad amar presto,

ad ogne cosa è mobile che piace,

tosto che dal piacere in atto è desto. [21]

Vostra apprensiva da esser verace

tragge intenzione, e dentro a voi la spiega,

sì che l’animo ad essa volger face; [24]

e se, rivolto, inver» di lei si piega,

quel piegare è amor, quell» è natura

che per piacer di novo in voi si lega. [27]

«Направь ко мне, — сказал он, — взгляд своих

Духовных глаз, и вскроешь заблужденье

Слепцов, которые ведут других. [18]

В душе к любви заложено стремленье,

И все, что нравится, ее влечет,

Едва ее поманит наслажденье. [21]

У вас внутри воспринятым живет

Наружный образ, к вам запав — таится

И душу на себя взглянуть зовет; [24]

И если им, взглянув, она пленится,

То этот плен — любовь; природный он,

И наслажденьем может лишь скрепиться. [27]

Взгляни на это духовными глазами, не поддаваясь заблуждениям слепцов, говорит Вергилий и пойми, что Любовь — плен, в который попадает душа, восприняв некий наружный образ, который попадает внутрь нас, затаивается и зовёт душу взглянуть на него. Это — природная Любовь, которая может скрепиться лишь наслаждением.

Poi, come «l foco movesi in altura

per la sua forma ch»è nata a salire

là dove più in sua matera dura, [30]

così l’animo preso entra in disire,

ch»è moto spiritale, e mai non posa

fin che la cosa amata il fa gioire. [33]

И вот, как пламень кверху устремлен,

И первое из свойств его — взлетанье

К среде, где он прочнее сохранен, — [30]

Так душу пленную стремит желанье,

Духовный взлет, стихая лишь тогда,

Когда она вступает в обладанье. [33]

Подобно пламени, которое взлетает только вверх, пленную душу стремит желание и духовный взлёт, стихающий лишь тогда, когда она вступает в обладание предметом Любви.

Or ti puote apparer quant» è nascosa

la veritate a la gente ch’avvera

ciascun amore in sé laudabil cosa; [36]

però che forse appar la sua matera

sempre esser buona, ma non ciascun segno

è buono, ancor che buona sia la cera». [39]

Ты видишь сам, как истина чужда

Приверженцам той мысли сумасбродной,

Что, мол, любовь оправдана всегда. [36]

Пусть даже чист состав ее природный;

Но если я и чистый воск возьму,

То отпечаток может быть негодный». [39]

И тем отличается это мнение от мнения эпикурейцев, что истинная Любовь направлена только вверх, к совершенству, ведомая Любовью Спасителя, а не во все стороны, как утверждают последователи Эпикура. Любовь, оправдываемая всегда, даже если чист её природный состав, может дать негодный отпечаток на чистом воске.

«Le tue parole e «l mio seguace ingegno»,

rispuos“ io lui, „m’hanno amor discoverto,

ma ciò m’ha fatto di dubbiar più pregno; [42]

ché, s’amore è di fuori a noi offerto

e l’anima non va con altro piede

se dritta o torta va, non è suo merto». [45]

«Твои слова послушному уму

Раскрыли суть любви; но остается

Недоуменье, — молвил я ему. — [42]

Ведь если нам любовь извне дается

И для души другой дороги нет,

Ей отвечать за выбор не придется». [45]

Данте благодарит Вергилия за раскрытие сути Любви, но задаёт ему недоуменный вопрос: — «Если Любовь даётся извне и для души нет другой дороги, кроме этой, то почему же за выбор её должна отвечать душа?»

Ed elli a me: «Quanto ragion qui vede,

dir ti poss» io; da indi in là t’aspetta

pur a Beatrice, ch»è opra di fede. [48]

Ogne forma sustanzïal, che setta

è da matera ed è con lei unita,

specifica vertute ha in sé colletta, [51]

la qual sanza operar non è sentita,

né si dimostra mai che per effetto,

come per verdi fronde in pianta vita. [54]

«Скажу, что видит разум, — он в ответ. —

А дальше — дело веры; уповая,

Жди Беатриче, и обрящешь свет. [48]

Творящее начало, пребывая

Врозь с веществом в пределах вещества,

Полно особой силы, каковая [51]

В бездействии незрима, хоть жива,

А зрима лишь посредством проявленья;

Так жизнь растенья выдает листва. [54]

Полный ответ на твой вопрос сможет дать Беатриче, отвечает Вергилий. Творящее начало, по учению схоластов, есть то, что, соединяясь с веществом, придает ему тот или иной вид бытия. Для Человека творящим началом является душа, пребывающая врозь с веществом, либо в пределах вещества. Таящаяся в ней «особая сила» и есть «природная Любовь». Эта «особая сила» в бездействии незрима, хоть и жива, а становится зрима только, когда проявляется; так жизнь растений выдаёт листва.

Però, là onde vegna lo «ntelletto

de le prime notizie, omo non sape,

e de» primi appetibili l’affetto, [57]

che sono in voi sì come studio in ape

di far lo mele; e questa prima voglia

merto di lode o di biasmo non cape. [60]

Or perché a questa ogn» altra si raccoglia,

innata v»è la virtù che consiglia,

e de l’assenso de» tener la soglia. [63]

Откуда в вас зачатки постиженья,

Сокрыто от людей завесой мглы,

Как и откуда первые влеченья, [57]

Подобные потребности пчелы

Брать мед; и нет хвалы, коль взвесить строго,

Для этой первой воли, ни хулы. [60]

Но вслед за ней других теснится много,

И вам дана способность править суд

И делать выбор, стоя у порога. [63]

Откуда у Человека берутся зачатки постижения и первые влечения, людям не дано познать. Это, как подобные способности пчелы брать мёд, за это ни похвалить, ни похулить нельзя. Но вслед за этими начатками теснится множество других, которые мы в состоянии осуждать, либо выбирать.

Quest“ è „l principio là onde si piglia

ragion di meritare in voi, secondo

che buoni e rei amori accoglie e viglia. [66]

Color che ragionando andaro al fondo,

s’accorser d’esta innata libertate;

però moralità lasciaro al mondo. [69]

Вот почему у вас ответ несут,

Когда любви благой или презренной

Дадут или отпор, или приют. [66]

И те, чья мысль была проникновенной,

Познав, что вам свобода врождена.

Нравоученье вынесли вселенной. [69]

Человек несёт ответственность за выбор Любви благой и за отпор или приют любви презренной. Те, кто обладали проникновенной мыслью, познав свободу Воли, вынесли из этого нравоучение вселенной.

Onde, poniam che di necessitate

surga ogne amor che dentro a voi s’accende,

di ritenerlo è in voi la podestate. [72]

La nobile virtù Beatrice intende

per lo libero arbitrio, e però guarda

che l’abbi a mente, s’a parlar ten prende». [75]

Итак, пусть даже вам извне дана

Любовь, которая внутри пылает, —

Душа всегда изгнать ее вольна. [72]

Вот то, что Беатриче называет

Свободной волей; если б речь зашла

О том у вас, пойми, как подобает». [75]

Хотя Любовь человеку даётся извне, душа вольна её не только приютить, но и изгнать. Когда у тебя речь об этом пойдёт с Беатриче, знай, что она называет это свободной Волей, не удивляйся.

La luna, quasi a mezza notte tarda,

facea le stelle a noi parer più rade,

fatta com» un secchion che tuttor arda; [78]

e correa contro «l ciel per quelle strade

che «l sole infiamma allor che quel da Roma

tra ' Sardi e ' Corsi il vede quando cade. [81]

E quell» ombra gentil per cui si noma

Pietola più che villa mantoana,

del mio carcar diposta avea la soma; [84]

per ch’io, che la ragione aperta e piana

sovra le mie quistioni avea ricolta,

stava com» om che sonnolento vana. [87]

Луна в полночный поздний час плыла

И, понуждая звезды разредиться,

Скользила, в виде яркого котла, [78]

Навстречу небу, там, где солнце мчится,

Когда оно за Римом для очей

Меж сардами и корсами садится. [81]

И тень, чьей славой Пьетола славней

Всей мантуанской области пространной,

Сложила бремя тяготы моей. [84]

А я, приняв столь ясный и желанный

Ответ на каждый заданный вопрос,

Стоял, как бы дремотой обуянный. [87]

Данте даёт точное положение Луны, которая плывёт в виде яркого котла, в сторону заходящего Солнца, в первой четверти. 30 апреля 1743 года молодая Луна в водном созвездии Рака «плывёт» на закат [Рис. Ч. XVIII.1], вслед за Солнцем и перемещается по нему навстречу небу — суточное перемещение Луны по Небесной Сфере происходит с Запада на Восток. Данте сравнивает это с заходом Солнца в Италии, когда оно опускается между Сардинией и Корсикой для наблюдателя в Риме. Тень под ногами поэта исчезла; он сам погружается в сон. Тень Вергилия, родившегося в Пьетоле, также погружается в сон.

Ma questa sonnolenza mi fu tolta

subitamente da gente che dopo

le nostre spalle a noi era già volta. [90]

E quale Ismeno già vide e Asopo

lungo di sè di notte furia e calca,

pur che i Teban di Bacco avesser uopo, [93]

cotal per quel giron suo passo falca,

per quel ch’io vidi di color, venendo,

cui buon volere e giusto amor cavalca. [96]

Tosto fur sovr» a noi, perché correndo

si movea tutta quella turba magna;

e due dinanzi gridavan piangendo: [99]

Но эту дрему тотчас же унес

Внезапный крик, и показались тени,

За нами обегавшие утес. [90]

Как некогда Асоп или Исмений

Видали по ночам толпу и гон

Фивян во время Вакховых радений, [93]

Так здесь несутся, огибая склон, —

Я смутно видел, — в вечном непокое

Те, кто благой любовью уязвлен. [96]

Мгновенно это скопище большое,

Спеша бегом, настигло нас, и так,

Всех впереди, в слезах кричали двое: [99]

Но уснуть путникам не дают. Внезапно послышались крики толпы и показались огибающие утёс тени.

Асоп и Исмений — реки в Беотии, где Фивяне во время Вакханалий бегали толпой.

Наступает второе воскресенье после Пасхи — 30 апреля 1743 года. Поэт описывает крестный ход вечером в субботу. Впереди идут с хоругвями двое верных, распевающих песнопения. Толпа быстро передвигается, в криках и слезах.

«Maria corse con fretta a la montagna;

e Cesare, per soggiogare Ilerda,

punse Marsilia e poi corse in Ispagna». [102]

«Ratto, ratto, che «l tempo non si perda

per poco amor», gridavan li altri appresso,

«che studio di ben far grazia rinverda». [105]

«Мария в горы устремила шаг,

И Цезарь поспешил, кольнув Марсилью,

В Испанию, где ждал в Илерде враг». [102]

«Скорей, скорей, нельзя любвеобилью

Быть вялым! — сзади общий крик летел. —

Нисходит милость к доброму усилью». [105]

Судя по песнопениям, звучащим на крестном ходе всенощной службы, идёт отдача одного из самых великих и любимых праздников Христианской Церкви: Благовещения Пресвятой Богородицы. В старину на Руси летоисчисление велось не от Рождества Христова, а от Воплощения Господня — Благовещения. Вместе с тем говорится о походе Цезаря в Испанию, во время Гражданской Войны, описанной Луканом в Фарсалии.

По евангельской легенде, изложенной в Евангелии (Лк. 1. 39—49, 56), с которого начинается Благовещенская служба, Непорочная Дева, после полученного от архангела Гавриила известия о том, что она зачала Иисуса в чреве своём (1 год до н. э.), поспешила в горы, чтобы приветствовать свою родственницу Елисавету, зачавшую шесть месяцев назад сына Иоанна, о чём Ей также сообщил архангел Гавриил.

Цезарь, вытеснив Помпея из Италии, быстро двинулся в Галлию, оставил Требония и Децима Брута осаждать Марсилью (Массилию, Марсель) с суши и с моря, вступил в Испанию и около Илерды (Лерида) принудил помпеянцев к сдаче (45 год до н. э.).

Как это может быть? Во-первых: Благовещение Пресвятой Богородицы отмечается 7 апреля; это было тогда, когда Данте ожидал начало навигации в городе Вышний Волочок. Во-вторых: между походом Цезаря и Благовещеньем дистанция в 45 лет. Но сейчас речь не о походе Цезаря — это тема другой книги.

Первый вопрос занимает меня особенно сильно. Неразрывная цепочка дат, обнаруженная мною в Комедии, однозначно указывает на 30 апреля 1743 года, Благовещение должно было отдаваться 3 недели назад. Пришлось разобраться в особенностях отдания Двунадесятых праздников.

Из академической статьи:

Двунадесятые праздники (также Дванадесятые праздники) — двенадцать важнейших после Пасхи праздников в Православии. Посвящены событиям земной жизни Иисуса Христа и Богородицы, входят в число великих праздников, в Типиконе отмечены красным крестом в полном круге. Имеют предпразднства, попразднства и отдания праздника.

В России до 1925 были также и гражданскими.

Двунадесятые праздники (по хронологии церковного года, который начинается 1 (14) сентября):

Рождество Богородицы — 8 (21) сентября;

Воздвижение Креста Господня — 14 (27) сентября;

Введение во храм Пресвятой Богородицы — 21 ноября (4 декабря);

Рождество Христово — 25 декабря (7 января);

Крещение Господне — 6 (19) января;

Сретение Господне — 2 (15) февраля;

Благовещение Пресвятой Богородицы — 25 марта (7 апреля);

Вход Господень в Иерусалим — воскресенье перед Пасхой — переходящий;

Вознесение Господне — 40-й день после Пасхи, всегда в четверг — переходящий;

День Святой Троицы — 50-й день после Пасхи, всегда в воскресенье — переходящий;

Преображение Господне — 6 (19) августа;

Успение Богородицы — 15 (28) августа;

Большинство Двунадесятых праздников непереходящие — имеют фиксированную дату. В зависимости от прославляемого, Двунадесятые праздники разделяются на Господские и Богородичные, причем Господские стоят выше Богородичных. В особенностях богослужения это проявляется следующим образом: если Господские праздники попадают на воскресный день, то поётся одна только праздничная служба, воскресная отменяется, а в Богородичные праздники, сначала служится обычная воскресная служба. Кроме того, все Господские праздники имеют особые праздничные антифоны, которые поются на Литургии в сам день праздника; великие прокимны (поются на вечерне в сам праздничный день)

Все Двунадесятые праздники, как Господские, так и Богородичные, имеют особые дни:

предпразднство — дни, подготавливающие праздник,

попразднство — продолжение праздника,

отдание — заключительная точка в праздновании праздника, на богослужении повторяются основные моменты праздничной службы.

Некоторые из Господских праздников, кроме того, предваряются и заключаются особыми субботами и неделями (воскресными днями).

Все Двунадесятые праздники имеют по одному дню предпразднства, за исключением:

Рождества Христова — 5 предпразднственных дней;

Богоявления — 4 предпразднственных дня;

Входа Господня в Иерусалим — нет предпразднства;

Вознесения Господня — нет предпразднства;

Дня Святой Троицы — нет предпразднства.

Число дней попразднства бывает неодинаковым — от 1 до 8 дней, смотря по большей или меньшей близости одних праздников к другим или к дням поста. Последний день попразднства носит название отдания праздника и отличается от остальных дней попразднства большей торжественностью богослужения, имея в службе большую часть песнопений и молитв самого праздника.

Службы Двунадесятых праздников неподвижного круга находятся в Минеях месячных, где расположены службы Святым и праздникам на каждый день года. Службы Двунадесятых праздников подвижного круга находятся в Триодях Постной и Цветной, где записаны все богослужения пасхального цикла.

В период предпразднства на службах, посвященных рядовым дням Минеи, начинают появляться песнопения грядущего великого праздника, всё увеличиваясь в количестве и достигая кульминации в сам день праздника, когда поются только одни эти праздничные песнопения. В дни попразднства содержание служб опять возвращается к святым и событиям Минеи, но также имеют место и праздничные песнопения, количество которых все уменьшается, а в день отдания праздника снова преобладают.

На праздничной великой вечерне всех Двунадесятых праздников служится лития (что значит «усиленное моление»). На литии поминаются общецерковные и местные святые, произносятся особые прошения об избавлении от всяческих бедствий. В это время поётся особая ектения с многократным «Господи, помилуй». Затем бывает благословение пяти хлебов (в память о евангельском чуде насыщения 5000 человек пятью хлебами), а также пшеницы, вина и елея. Этот обычай идёт с глубокой древности — это освящение «плодов земли», во время которого люди молят Бога о ниспослании изобилия, благоденствия и мира. Во время каждения хлебов трижды торжественно поётся тропарь праздника.

Двунадесятых Господских праздников всего восемь:

Не переходящие: Воздвижение Креста, Рождество Христово, Богоявление, Сретение, Преображение.

Переходящие: Вход Господень в Иерусалим, Вознесение, Пятидесятница.

Служба Господского праздника будет одинакова в любой день седмицы.

Если Господский праздник попадает на воскресенье или понедельник, то на Великой вечерне поется «Блажен муж», если со вторника по субботу, то «Блажен муж» отменяется.

На литургии поются праздничные антифоны.

На Малом входе добавляется входной стих в речь диакона перед Царскими Вратами, после этого «Приидите поклонимся» не поется, а поется тропарь праздника.

Имеют особый отпуст.

В день Двунадесятого праздника вечером совершается Великая вечерня с вечерним входом и великим прокимном. Если праздник случится в субботу, то великий прокимен переносится с вечера дня праздника на вечерню самого праздника и читается на великой вечерне вместо рядового прокимна.

В отдание праздника на Литургии читается один Апостол и одно Евангелие дня.

Двунадесятых Богородичных праздников всего четыре: Введение, Успение, Благовещение и Рождество Богородицы.

На эти праздники положено Всенощное бдение. Если праздник выпадает на будние дни и на субботу, то служится служба празднику, если на воскресенье, то происходит соединение двух служб — Богородичной и воскресной. Это происходит потому, что нельзя отменять Господский праздник, которым является воскресный день, праздником меньшим, пусть даже и Двунадесятым, так как Богородица не выше Христа.

Возможно ли праздновать Благовещение в другой день, кроме 7 апреля? Согласно современного церковного устава (типикона), Благовещение празднуется только 7 апреля, даже если он совпадает с Пасхой, Великим Постом и другими праздниками пасхального круга. Но так было далеко не всегда и не везде.

Праздник Благовещения имеет сложное чинопоследование богослужения, так как на него всегда накладываются дни и праздники подвижного Пасхального круга, начиная от дней Великого Поста до пасхальных дней и даже, иногда, дня самой Пасхи. Соединению Благовещения с этими праздниками посвящено много страниц Церковного Устава (Типикона). Но всегда праздник Благовещения празднуется Церковью особо торжественно.

В латинском обряде празднование Благовещения, приходящегося на одно из воскресений Великого поста, переносится на ближайший понедельник; если праздник выпадает на Страстную неделю или Пасхальную неделю (Октаву Пасхи), то на понедельник 2-й недели Пасхи.

В Иерусалимском уставе, принятом в настоящее время в греческих и Русской Церквах, Благовещение имеет один день предпразднства и один день попразднства, в который празднуется Собор архангела Гавриила. Предпразднство и попразднство отлагаются, если Благовещение случается на Страстной или Светлой седмице.

Поскольку сведения о константинопольском богослужении V — VI веков немногочисленны, ничего определенного о праздновании Благовещения в этот период в Константинополе утверждать нельзя, но в VI веке преподобный Роман Сладкопевец написал кондак на Благовещение (SC. 110. P. 13—41); к концу VII века — это уже один из самых почитаемых здесь праздников: Трулльский собор 52 запрещает совершение полной литургии в период Великого поста, за исключением суббот, воскресений и праздника Благовещения.

Правило 52 Трулльского собора (691—692 годы) восходит к правилу 49 Лаодикийского собора (ок. 343 года), разрешающему совершать полную литургию Великим постом только по субботам и воскресеньям. Но, хотя 49 правило Лаодикийского собора не упоминает Благовещения, это не упраздняет вовсе возможности совершения Благовещенской службы; скорее, можно сделать вывод, что первоначально праздник в те годы, когда он попадал на будние дни поста, мог переноситься на субботу или воскресенье. Перенесение памятей почитаемых святых в седмичные дни поста на субботу или воскресенье широко практиковалось на Востоке, и структура Православного великопостного цикла во многом обязана этому обычаю.

В неримских западных обрядах празднование Благовещения могло переноситься на период адвента. Толедский Собор (656 года), в 1-м правиле предписывает петь службу Благовещения 18 декабря (при этом 25 марта остается датой Благовещения), объясняя это невозможностью устраивать праздник во время Великого поста (Mansi. T. 11. P. 33—34). Вероятно, Собор не просто ввел эту дату, но перенял ее из некой традиции, уже установленной в отдельных местах — например, в аквилейском и амвросианском обрядах Благовещение также праздновалось в декабре в одно из воскресений (Kellner. S. 147).

Я столкнулся с особенностью отдания праздника Благовещения Пресвятой Богородицы, вызвавшей множество традиций переноса его на другой день. Рассмотрю особенности праздника Благовещения в 1743 году:

7 апреля (25 марта по ст. стилю) 1743 года совпало с Лазаревой субботой Великого поста. Даже то, что Благовещение попадало на дни Великого поста, могло стать основанием для переноса дня отдания этого праздника. Перенос обычно делался на одно из следующих воскресений.

16 апреля (3 апреля по ст. стилю) 1743 года была Пасха. Сегодня, если Благовещение совпадает с Пасхой, это называется Кириопасха и празднуется с особым торжеством. Но в 1743 году Благовещение не совпадало с Пасхой, оснований для Кириопасхи не было. Следовательно, отдание праздника Благовещения переносилось дальше.

23 апреля (10 апреля по ст. стилю) 1743 года была Антипасха или Фомина неделя, последний день пасхальной седмицы. Отдание праздника Благовещения переносилось ещё дальше.

И наконец, в воскресенье 30 апреля (17 апреля по ст. стилю) 1743 года появилась возможность отдания праздника Благовещения Пресвятой Богородицы, что Данте и наблюдает.

Мои выводы сделаны на основании косвенных свидетельств и прямых доказательств переноса отдания праздника Благовещения в 1743 году у меня нет. В защиту моего вывода приведу два простых жизненных наблюдения:

Сегодня, в Российской Федерации, мы постоянно наблюдаем картину переноса праздничных и выходных дней на другие даты, якобы «для удобства трудящихся» и это не вызывает у нас отторжения.

Прошу моего читателя понять главную особенность Церковных праздников. С точки зрения финансовой, именно в Церковные праздники Церковь получает львиную долю доходов, которые состоят из приношений прихожан. Совмещение двух праздников в один день приносит Церкви только одну часть доходов, а разделение их приносит две части доходов. Церковь кровно заинтересована в том, чтобы Великие праздники праздновались в разные дни. Аналогично, папская Католическая Церковь, когда нуждалась в средствах, устраивала «юбилеи», на которых широко продавалось «отпущение грехов», что приносило огромные доходы.

Больше вызывает удивление, что это сражение Цезаря поминается в церковном служении Православной церкви.

Из академической статьи:

Конфликт между Юлием Цезарем и Помпеем.

Блестящие результаты первых экспедиций колоссально подняли престиж Цезаря в Риме; галльские деньги поддерживали этот престиж не менее успешно. Сенатская оппозиция против триумвирата, однако, не дремала, и Помпей в Риме переживал ряд неприятных моментов. В Риме ни он, ни Красс не чувствовали себя на месте; обоим хотелось военной власти. Цезарю, для достижения намеченных целей, необходимо было продолжение полномочий. На основе этих желаний зимой 56—55 годах до н. э. состоялось новое соглашение триумвиров, по которому Цезарь получал Галлию ещё на 5 лет, Помпей и Красс — консулат на 55 год до н. э., а затем проконсулат: Помпей — в Испании, Красс — в Сирии. Сирийский проконсулат Красса окончился его гибелью.

Помпей остался в Риме, где после его консулата началась полная анархия, возможно, не без участия Юлия Цезаря. Анархия достигла таких размеров, что Помпей был выбран на 52 году до н. э. консулом без коллегии. Новое возвышение Помпея, смерть жены Помпея, дочери Цезаря (54 год до н. э.), ряд его интриг против возраставшей репутации Цезаря неминуемо вели к их разрыву, но восстание Верцингеторикса на время спасло положение. Серьёзные столкновения начались только в 51 году до н. э., причем Помпей участвовал в этом в роли главы римского государства, признанного сенатом и народом, обладавшего проконсульской властью и распоряжавшегося семью легионами в Испании. Если раньше Цезарь был необходим Помпею, то теперь он был только помехой, которую нужно было устранить как можно скорее. Конфликт, возникший в 56 году до н. э., теперь созрел и политически. Первый ход должен был сделать Помпей, поскольку политическое положение Юлия Цезаря было несравненно хуже. В руках Помпея были все козыри, за исключением военной силы в первый период. Помпей повел игру так, что конфликт между ним и Цезарем оценивался не как личный, а как борьба Сената против революционного проконсула.

Переписка Цицерона служит документальным пробным камнем, показывающим достоверность изложения событий самим Цезарем в его политической брошюре исторического содержания, озаглавленной «De bello civili». Огромное значение имела бы 109-я книга Тита Ливия, если бы она до нас дошла в оригинале, а не в извлечениях Флора, Евтропия и Орозия. Основу Ливиева изложения сохранил нам, может быть, Дион Кассий. Много данных находим мы и в кратком очерке офицера времён императора Тиберия, Веллея Патеркула; многое даёт Светоний, кое-что — автор исторической поэмы из времени гражданской войны, современник Нерона — поэт Марк Анней Лукан. Аппиан и Плутарх восходят в изложении гражданской войны, вероятно, к историческому труду Гая Азиния Поллиона.

По соглашению Цезаря и Помпея в Лукке в 56 году до н. э. и последовавшему за ним закону Помпея и Красса в 55 году до н. э., полномочия Цезаря в Галлии и Иллирике должны были прекратиться в последний день февраля 49 года до н. э.; при этом определённо указано было, что до 1 марта 50 года до н. э. речи в сенате о преемнике Цезарю не будет. В 52 году до н. э. только галльские смуты не дали состояться разрыву между Цезарем и Помпеем, вызванному передачей всей власти в руки Помпея, как единого консула и в то же время проконсула, чем нарушалось равновесие дуумвирата. Как компенсации, Цезарь требовал для себя возможности такого же положения в будущем, то есть соединения консулата и проконсулата или, вернее, немедленной замены проконсулата консулатом. Для этого необходимо было добиться разрешения быть выбранным консулом на 48 год до н. э., не вступая в течение 49 года до н. э. в город, что было бы равносильно отказу от военной власти.

Плебисцит 52 года до н. э., проведённый в марте месяце всей трибунской коллегией, дал Цезарю просимую привилегию, чему Помпей не противоречил. В этой привилегии содержалось, согласно обычаям, и молчаливое продолжение проконсульства до 1 января 48 года до н. э. Удача Юлия Цезаря в борьбе с Верцингеториксом заставила правительство пожалеть о сделанной уступке — и в том же году проведён был ряд боевых законов, направленных против Цезаря. Помпею продолжена была его власть в Испании до 45 года до н. э.; для устранения возможности Цезарю после консулата возобновить немедленно проконсулат, был проведён закон, запрещавший отправление в провинцию ранее чем через 5 лет после сложения магистратуры; наконец, прямо в отмену только что данной привилегии подтверждено было постановление, запрещавшее добиваться магистратур, не находясь в Риме. К проведённому уже закону, вопреки всякой законности, Помпей присоединил, однако, клаузулу, подтверждавшую привилегию Цезаря.

В 51 году до н. э. счастливое окончание галльских войн дало Цезарю возможность вновь деятельно выступить в Риме. Он просил у сената, добиваясь от него формального признания привилегии, продолжения проконсулата хотя бы в части провинции до 1 января 48 года до н. э. Сенат отказал, и этим поставлен был на очередь вопрос о назначении преемника Юлию Цезарю. Законным, однако, было разбирательство этого дела только после 1 марта 50 года до н. э.; до этого времени всякая интерцессия дружественных Цезарю трибунов и формально была совершенно основательной. Цезарь добивался лично уладить свои отношения с Помпеем; крайние в сенате не желали этого допустить; средние искали выхода, находя его в том, чтобы Помпей встал во главе войска, назначенного для Парфянской войны, настоятельно необходимой ввиду поражения и смерти Красса. Сам Помпей тяжело болел и большую часть времени проводил вдали от Рима.

В 50 году до н. э. дело должно было принять более острый оборот, тем более что Цезарь нашёл себе гениального в политической интриге агента — Куриона, избранного на этот год трибуном. Из консулов один — Эмилий Павел — был на стороне Цезаря, другой — Гай Клавдий Марцелл — всецело против него, как руководитель сенатских ультраконсерваторов. Целью Куриона было поссорить сенат и Помпея и заставить последнего вновь войти в сношение с Цезарем. Для этого он противился всякому постановлению сената о провинциях и требовал, чтобы законность была восстановлена вполне, т. е. чтобы и Помпей, и Цезарь отказались от полномочий. Весной Помпей сильно заболел; во время выздоровления он письменно согласился на условия Куриона и, окончательно оправившись, двинулся к Риму. Его сопровождал сплошной триумф; встречи, молебствия и т. д. давали ему уверенность в том, что вся Италия за него. Несмотря на это, и под Римом он не взял назад данного им согласия. Весьма возможно, что в конце 50 года происходила новая дипломатическая кампания Цезаря, вызывавшая Помпея на соглашение; на Парфию, вероятно, указывалось как на средство примирения. Помпей мог быть там в своей сфере и обновить свои восточные лавры. Показателем мирного настроения Цезаря и возможности соглашения служит то, что Цезарь отдал, по требованию сената, два своих легиона (один — ссуженный ему Помпеем) и отправил их в Италию по направлению к Брундузию.

Осенью 50 года до н. э. Цезарь появился, наконец, в Северной Италии, где его встретила копия торжеств, оказанных Помпею. В ноябре он был вновь в Галлии, где за политической демонстрацией, только что состоявшейся в Италии, последовала военная, в виде смотра легионам. Год близился к концу, а положение все было крайне неопределённым. Примирение между Цезарем и Помпеем окончательно не удалось; симптомом этого является то, что Цезаревы легионы, отправленные было в ноябре в Брундузий, были задержаны в Капуе и затем ждали событий в Луцерии. В сенате Г. Марцелл энергично добивался того, чтобы Юлия Цезаря объявили незаконно обладающим властью и врагом отечества, на что не было законных оснований. Большинство сената, однако, настроено было мирно; сенат больше всего желал, чтобы Цезарь и Помпей оба сложили свои полномочия. Главным противником Марцелла был Курион. 10 декабря он уже не мог функционировать как трибун: в этот день вступали новые трибуны. Но и теперь Марцеллу не удалось увлечь за собою сенат; тогда он, не желая передать дело в руки новых консулов, в сопровождении нескольких сенаторов, без всяких полномочий, 13 декабря появился в Куманской вилле Помпея и передал ему меч для защиты свободного строя. Помпей, решившийся на войну, пользуется случаем и отправляется к легионам в Луцерию. Акт 13 декабря Цезарь совершенно правильно считает началом смуты — initium tumultus — со стороны Помпея. Действия Помпея были незаконны и были немедленно (21 декабря) провозглашены таковыми в речи Антония, одного из легатов Юлия Цезаря и трибунов этого года. Курион лично известил о случившемся Цезаря, находившегося в то время в Равенне. Положение оставалось неопределённым, но в руках Помпея было два превосходных легиона, он заручился поддержкой одного из самых близких Цезарю людей — Т. Лабиена; Цезарь же имел в Италии только один легион ветеранов и должен был, в случае наступления, действовать во враждебно ему настроенной — так, по крайней мере, казалось Помпею — стране. Впрочем, уже теперь вероятно Помпей имел в виду окончательные счёты свести не в Италии, а в провинциях.

Для Цезаря важнее всего было выиграть время; предлог для начала военных действий был уже в его руках, но сил для войны было мало. Во всяком случае, ему было выгодно, чтобы начало действий было для его врагов неожиданностью. Курион предъявил 1 января в сенате ультиматум Цезаря. Цезарь объявлял о своей готовности сложить власть, но вместе с Помпеем, и грозил иначе войной. Угрозы вызвали открытое противодействие сената: Помпей не должен слагать власти, Цезарь должен сложить её до июля 49 года до н. э.; и то, и другое было, впрочем, вполне законно. Против сенатусконсульта протестовали трибуны М. Антоний и Кассий. После этого, однако, продолжались рассуждения о том, как бы найти modus vivendi без войны. Того же желал и Цезарь. До 7 января в Риме были получены его новые, более мягкие условия. Помпей должен был отправиться в Испанию; для себя Цезарь просил продолжения власти до 1 января 48 года, хотя бы только в Италии, с войском всего в 2 легиона. Цицерон, появившийся 5 января под стенами Рима после возвращения из своего киликийского проконсульства, добился дальнейшей уступки: только Иллирию и 1 легион требовал Цезарь. Помпей, однако, и на эти условия не пошёл.

7 января собрался сенат и употребил все старания, чтобы трибуны взяли назад интерцессию 1 января. Антоний и Кассий были непоколебимы. Консул потребовал тогда их удаления из сената. После горячего протеста Антония Кассий, Целий Руф и Курион покинули сенат и в одежде рабов, тайком, в наёмной телеге, бежали к Цезарю. После удаления трибунов консулам даны были сенатом экстраординарные полномочия, с целью предотвратить смуту. В дальнейшем собрании вне стен города, в присутствии Помпея и Цицерона, вотирован был decretum tumultus, то есть Италия объявлена на военном положении; распределены были провинции, ассигнованы деньги. Главнокомандующим фактически был Помпей, по имени — четыре проконсула. Все дело было теперь в том, как отнесётся к этому Цезарь, запугают ли его грандиозные приготовления к войне с ним.

Известие о действиях сената Цезарь получил от беглецов-трибунов 10 января. В его распоряжении было около 5000 человек легионных солдат. Половина этих сил стояла на южной границе провинции, у реки Рубикон. Действовать надо было как можно скорее, чтобы захватить сенат врасплох, пока ещё не пришло официальное известие о проведённых, наконец, законным образом требованиях сената от 1 января. День 10-го Цезарь тайно от всех посвящает нужным распоряжениям, ночью — опять-таки тайно — с несколькими близкими бросается к войску, переходит границу своей провинции — Рубикон — и захватывает Ариминум, ключ Италии. В то же время Антоний с другой частью войска идёт на Арреций, который так же захватывает неожиданным натиском. В Ариминуме застают Цезаря за набором новых войск послы сената. Цезарь отвечает им, что хочет мира, и обещает очистить провинцию к 1 июля, лишь бы за ним осталась Иллирия, а Помпей удалился бы в Испанию. Вместе с тем Цезарь настойчиво требует свидания с Помпеем. Между тем в Риме распространяются ужасные слухи. Сенат, по возвращении послов, вынудив у Помпея согласие, отправляет их вновь к Цезарю. Свидания с Помпеем не должно быть (соглашения между ними сенат допустить не мог); Цезарю обещаны триумф и консульство, но прежде всего он должен очистить занятые города, уйти в свою провинцию и распустить войско. Между тем Цезарем заняты были 14 и 15 января Анкона и Пизавр. Надежды сената и Помпея на то, что Цезарь даст им время подготовиться, рухнули.

Помпею, с его новобранцами и двумя Цезаревыми легионами, трудно было перейти в наступление, трудно было и поставить все на карту, защищая Рим. Ввиду этого, не дожидаясь возвращения посольства, Помпей покидает Рим 17 января со всем почти сенатом, запечатав казну, в страшной спешке. Главной квартирой Помпея становится отныне Капуя. Отсюда он думал, взяв легионы в Луцерии, захватить Пицен и организовать там защиту. Но уже 27—28 января Пицен, с его главным пунктом Авксимом, очутился в руках Цезаря. Гарнизоны занятых городов переходили к Цезарю; его войско росло, дух поднимался. Помпей окончательно решил бросить Италию и организовать сопротивление на Востоке, где он мог командовать единолично, где меньше было помехи от всяческих коллег и советников; сенаторам же не хотелось покидать Италию. Казну они оставили в Риме, рассчитывая на возвращение, против воли Помпея. Между тем посольство возвратилось от Цезаря ни с чем; на переговоры надежды больше не было. Надо было вынудить Помпея к защите Италии. Домиций Агенобарб с 30 когортами запирается в Корфинии и зовёт Помпея на выручку. За выручку сенат обещает потребованную Помпеем казну. Но Помпей пользуется временем, пока Цезарь осаждает Домиция, чтобы сосредоточить силы в Брундузии и организовать переправу. В середине февраля Корфиний взят; Цезарь спешит к Брундузию, где все готово к защите. 9 марта начинается осада; 17-го Помпей ловким манёвром отвлекает внимание противника, сажает войско на корабли и покидает Италию. С этого момента борьба переносится в провинции. За это время цезарианцы успели занять Рим и установить там некоторое подобие правительства.

Сам Цезарь появился в Риме только на короткое время в апреле, захватил кассу и сделал кое-какие распоряжения о действиях его легатов во время его отсутствия. В дальнейшем ему представлялось два способа действий: либо преследовать Помпея, либо обратиться против его сил на западе. Он выбрал последнее, очевидно потому, что восточные силы Помпея были ему менее страшны, чем 7 старых легионов в Испании, Катон в Сицилии и Вар в Африке. Облегчало ему действия в Испании и то, что его тыл прикрывала Галлия, а успех в самом начале был особенно важен и дорог. Главную опасность представляла Испания, где командовали три легата Помпея — Афраний, Петрей и Варрон. В Галлии Цезаря задержала Массилия, ставшая на сторону Помпея. Терять время здесь Цезарю не хотелось; он оставил три легиона осаждать город, сам же ускоренно двинулся к реке Sicoris, где его ждал его легат Фабий, стоявший лагерем против укреплённого лагеря помпеянцев у города Илерды. После долгих и утомительных операций Цезарю удалось заставить помпеянцев покинуть свой крепкий лагерь. Быстрым маршем и гениальным обходом он сделал положение отступавшего к Эбро противника настолько трудным, что легатам Помпея пришлось сдаться. Варрону тоже ничего другого не оставалось. Здесь, как и в Италии, Ю. Цезарь не прибегнул к казням и жестокостям, что значительно облегчило возможность капитуляции войск в будущем. На возвратном пути Цезарь застал Массилию совершенно истощённой и принял её капитуляцию.

За время его отсутствия Курион вытеснил из Сицилии Катона и успел переправиться в Африку, но здесь, после эфемерных успехов, не выдержал натиска помпеянских войск и мавританского царя Юбы и погиб со всем почти своим войском. Цезарю предстояла теперь трудная задача. Силы Помпея были, правда, слабее, но зато он всецело владел морем и успел основательно организовать интендантскую часть. Большое преимущество давала ему также его сильная конница, союзные контингенты македонцев, фракийцев, фессалийцев и др. Путь сушей в Грецию, где утвердился Помпей, был закрыт; занимавший Иллирию Гай Антоний принуждён был сдаться со своими 15 когортами. Оставалось и здесь надеяться на быстроту и неожиданность действий. Главная квартира Помпея, главные его запасы были в Диррахии; сам он стоял в Фессалонике, его войско — в Перэе. Совершенно неожиданно, 6 ноября 49 года до н. э., Цезарь отплыл с 6 легионами из Брундузия, захватил Аполлонию и Орик и двинулся к Диррахию. Помпею удалось предупредить его, и оба войска стали друг против друга у Диррахия. Положение Цезаря было незавидно; малочисленность войска и недостаток провианта давали себя чувствовать. Помпей, однако, со своим не очень надёжным войском на битву не решался. Около весны удалось Марку Антонию доставить остальные три легиона, но и это не изменило положения. Боясь прибытия Помпеева резерва из Фессалии, Цезарь послал против него часть своего войска, а с остальными попытался блокировать Помпея. Помпей блокаду прорвал, причём нанёс сильное поражение Цезарю. После этого Цезарю оставалось только снять блокаду и уйти на соединение со своей фессалийской армией. Здесь Помпей нагнал его у Фарсалы. Сенатская партия в его лагере настояла на том, чтобы дана была решительная битва. Превосходство сил было на стороне Помпея, но выучка и дух всецело на стороне 30000-й армии Юлия Цезаря. Битва (6 июня 48 года до н. э.) кончилась полным поражением Помпея; войско почти целиком сдалось, Помпей бежал в ближайшую гавань, оттуда на Самос и наконец, в Египет, где был убит, по приказанию царя Птолемея. Цезарь преследовал его и появился вслед за его смертью в Египте.

С небольшим войском он вступил в Александрию и вмешался во внутренние дела Египта. Египет нужен был ему как богатейшая страна и привлекал его своей сложной и искусной административной организацией. Задержала его и связь с Клеопатрой, сестрой и женой молодого Птолемея, сына Птолемея Авлета. Первым актом Цезаря было водворить во дворце прогнанную мужем Клеопатру. Вообще он распоряжался в Александрии как полновластный хозяин, как монарх. Это, в связи со слабостью Цезарева войска, подняло в Александрии на ноги все население; одновременно от Пелузия подступило к Александрии египетское войско, провозгласившее царицей Арсиною. Цезарь был заперт во дворце. Попытка путём захвата маяка найти выход в море не удалась, задобрить восставших отсылкой Птолемея — тоже. Выручило Цезаря прибытие подкреплений из Азии. В сражении близ Нила войско Египта было разбито, и Цезарь стал хозяином страны (27 марта 47 года до н. э.).

Поздно весной Цезарь покинул Египет, оставив царицей Клеопатру и её мужа, Птолемея-младшего (старший был убит в битве при Ниле). 9 месяцев пробыл Цезарь в Египте; Александрия — последняя эллинистическая столица — и двор Клеопатры дали ему немало впечатлений и много опыта. Несмотря на настоятельные дела в Малой Азии и на Западе, Цезарь из Египта отправляется в Сирию, где, как преемник Селевкидов, восстанавливает их дворец в Дафне и вообще ведёт себя как хозяин и монарх.

В июле он покинул Сирию, быстро справился с восставшим понтийским царём Фарнаком и поспешил в Рим, где его присутствие было настоятельно необходимо. После смерти Помпея его партия и партия сената далеко не были сломлены. Немало было помпеянцев, как их называли, в Италии; опаснее были они в провинциях, особенно в Иллирике, Испании и Африке. Цезаревым легатам с трудом удалось подчинить Иллирик, где долго не без успеха вёл сопротивление Марк Октавий. В Испании настроение войска было явно помпеянское; в Африке собрались все видные члены сенатской партии, с сильным войском. Здесь были и Метелл Сципион, главнокомандующий, и сыновья Помпея, Гней и Секст, и Катон, и Тит Лабиен, и др. Поддерживал их мавританский царь Юба. В Италии во главе помпеянцев стал прежний сторонник и агент Юлия Цезаря, Целий Руф. В союзе с Милоном он затеял революцию на экономической почве; пользуясь своей магистратурой (претурой), он объявил отсрочку всех долгов на 6 лет; когда консул отрешил его от магистратуры, он поднял на юге знамя восстания и погиб в борьбе с правительственными войсками.

В 47 году до н. э. Рим был без магистратов; хозяйничал в нём М. Антоний, как magister equitum диктатора Юлия Цезаря; смуты возникли благодаря трибунам Луцию Требеллию и Корнелию Долабелле на той же экономической почве, но без помпеянской подкладки. Опасны были, однако, не трибуны, а Цезарево войско, которое должно было быть отправлено в Африку для борьбы с помпеянцами. Долгое отсутствие Юлия Цезаря ослабило дисциплину; войско отказалось повиноваться. В сентябре 47 года до н. э. Цезарь вновь появился в Риме. С трудом удалось ему успокоить солдат, двигавшихся уже на Рим. Быстро покончив с необходимейшими делами, зимой того же года Цезарь переправляется в Африку. Подробности этой его экспедиции известны плохо; специальная монография об этой войне одного из его офицеров страдает неясностями и пристрастием. И здесь, как и в Греции, преимущество первоначально было не на его стороне. После долгого сиденья на берегу моря в ожидании подкреплений и утомительного похода внутрь страны Цезарю удается, наконец, вынудить битву у Тапса, в которой помпеянцы были разбиты наголову (6 апреля 46 года до н. э.). Большая часть видных помпеянцев погибли в Африке; остальные спаслись в Испанию, где войско встало на их сторону. В то же время началось брожение в Сирии, где значительный успех имел Цецилий Басс, захвативший в свои руки почти всю провинцию.

28 июля 46 года Цезарь вернулся из Африки в Рим, но пробыл там только несколько месяцев. Уже в декабре он был в Испании, где его встретила крупная вражеская сила, предводительствуемая Помпеями, Лабиеном, Атием Варом и др. Решительная битва, после утомительного похода, дана была близ Мунды (17 марта 45 года до н. э.). Битва едва не кончилась поражением Цезаря; его жизнь, как ещё недавно в Александрии, была в опасности. Со страшными усилиями победа была вырвана у врагов, и войско помпеянцев в значительной части перерезано. Из руководителей партии в живых остался один Секст Помпей. По возвращении в Рим Цезарь наряду с реорганизацией государства готовился к походу на Восток, но 15 марта 44 года до н. э. погиб от руки заговорщиков. Причины этого могут быть выяснены только после разбора той реформы государственного строя, которая начата и проведена была Цезарем в короткие периоды его мирной деятельности.

«O gente in cui fervore aguto adesso

ricompie forse negligenza e indugio

da voi per tepidezza in ben far messo, [108]

questi che vive, e certo i» non vi bugio,

vuole andar sù, pur che «l sol ne riluca;

però ne dite ond» è presso il pertugio». [111]

Parole furon queste del mio duca;

e un di quelli spirti disse: «Vieni

di retro a noi, e troverai la buca. [114]

Noi siam di voglia a muoverci sì pieni,

che restar non potem; però perdona,

se villania nostra giustizia tieni. [117]

«О вы, в которых острый пыл вскипел

Взамен того, как хладно и лениво

Вы медлили в свершенье добрых дел! [108]

Вот он, живой, — я говорю нелживо, —

Идет наверх и только солнца ждет;

Скажите нам, где щель в стене обрыва». [111]

Так встретил вождь стремившийся народ;

Одна душа сказала, пробегая:

«Иди за нами и увидишь вход. [114]

Потребность двигаться у нас такая,

Что ноги нас неудержимо мчат;

Прости, наш долг за грубость не считая. [117]

Вергилий спрашивает у впереди бегущих, представляя Данте, как живого человека: правильно ли они идут и не смогут ли им показать правильную дорогу. Одна душа отвечает: дорогу они покажут, но путникам нужно поспешить за ними, потому что они не могут не бежать.

Io fui abate in San Zeno a Verona

sotto lo «mperio del buon Barbarossa,

di cui dolente ancor Milan ragiona. [120]

E tale ha già l’un piè dentro la fossa,

che tosto piangerà quel monastero,

e tristo fia d’avere avuta possa; [123]

perché suo figlio, mal del corpo intero,

e de la mente peg io, e che mal nacque,

ha posto in loco di suo pastor vero». [126]

Я жил в стенах Сан-Дзено как аббат,

И нами добрый Барбаросса правил,

О ком в Милане скорбно говорят. [120]

Одну стопу уже во гроб поставил

Тот, кто оплачет этот божий дом,

Который он, имея власть, ославил, [123]

Назначив сына, зáчатого злом

С душой еще уродливей, чем тело,

Не по уставу пастырствовать в нем». [126]

Душа, заговорившая с Вергилием, представляется аббатом из Сан-Дзено — монастыря в Вероне. Имя говорящего здесь аббата остается невыясненным.

Из академической статьи:

Сан-Дзено Маджоре — романская базилика в Вероне (Италия), построена над местом захоронения первого веронского епископа — Зинона Веронийского.

Над могилой святого Зинона (умер ок. 380 года) в V веке по указанию Теодориха Великого была построена первая небольшая церковь. В IX веке она была разрушена и по указанию короля Пипина, при участии епископа Ратольдо было построено новое здание, куда в 807 году поместили мощи святого Зинона. Оно было разрушено в начале X века во время венгерского нашествия и мощи святого Зинона временно перенесли в кафедральный собор, но в 921 году их вернули в сохранившуюся крипту церкви.

В 967 году при поддержке императора Оттона Великого было построено современное романское здание базилики. В 1117 года церковь пострадала при землетрясении, но к 1138 году была восстановлена и расширена. В 1398 году была заменена крыша базилики, создан плафон главного нефа и построена апсида в готическом стиле.

Колокольня церкви была построена в XI веке, а находящаяся рядом башня XIII века принадлежит не сохранившемуся бенедиктинскому монастырю.

К началу XIX века базилика была заброшена и оставлена верующими, обветшала и была восстановлена только к 1993 году.

В этой краткой справке ничего не говорится о правлении Барбароссы и вообще о тех веках, которые меня интересуют. Обращает на себя внимание, что к концу XVIII века Сан-Дзено заброшен и оставлен верующими, о чём и говорит Данте аббат. Посмотрю справку по Вероне.

Из академической статьи:

Верона (венецианская Verona) — город на северо-востоке Италии, в регионе Венето, расположен на реке Адидже.

Исторические памятники и экономическое значение города связаны с его географическим положением.

Покровителем города считается св. Зенон Веронский, день города — 21 мая.

На территории Вероны жили люди с доисторических времен в нескольких населенных пунктах вдоль реки Адидже. Сегодня учёные спорят о том, когда было основано первое поселение в районе: скорее всего, при императоре Домициане. Среди других предположений — происхождение города из этрусских поселений и, наконец, гипотеза о том, что город был основан местным народом эвганеями.

С V по XII век были бурным периодом в истории Вероны: захватившие Италию готы были в VI веке разбиты византийцами, которых в свою очередь вытеснили лангобарды. В 774 году в Вероне франками Карла Великого был побежден последний король лангобардов Дезидерий, что знаменовало конец лангобардского королевства.

С тех пор на протяжении ещё нескольких войн город использовался в качестве крепости. Доминировал в городе сначала род Романо, затем город прошёл через руки делла Скала (1262 год), которые значительно расширили город и его окружение. С 1387 года Верона стала принадлежать Висконти, затем Каррара, и, наконец, с 1405 года Венеции. Под властью Венеции прошли почти четыре века относительного спокойствия, с кратким, но кровавым перерывом (1509—1516 годы) во время войны Лиги Камбре, когда город был занят имперскими войсками.

Снова ничего не сказано о Барбароссе. Меня интересует период, когда город расширялся и рос в спокойной обстановке, что может объяснить слова аббата о правлении доброго правителя Барбароссы. Рода Романо, дела Скала, Висконти и Каррара также не связаны с Барбароссой. А связана ли с его именем Венеция?

Из академической статьи:

Некоторые историки связывают экономический и политический взлет Венеции с перенесением религиозного пыла и алчности крестоносцев с мусульманского Востока на христианскую Византию. Разгром в 1204 году Константинополя, самого богатого города эпохи, крестоносцами IV крестового похода дала Венеции не только прямую материальную выгоду, как то участие в дележе греческих земель и вывоз тысяч произведений греческого искусства, таких как Квадрига на соборе Святого Марка и Пирейские львы. Разгром Византии крестоносцами содействовал торговой экспансии на Восток и, после победы венецианцев над генуэзцами в 1381 году, временами торговой монополии Венеции на Востоке. Вот что пишет по этому поводу Фернан Бродель: — «Так росла Венеция, потому что её кормили рынки, слабеющая Византия, которой она навязала свои услуги. Венеция съела это огромное сооружение изнутри так, как термиты съедают деревянный каркас. Именно Венеция направила IV-й крестовый поход на Константинополь. Грабеж Константинополя в 1204 году расчленил Византийскую империю и лежит в основе величия Венеции. После нейтрализации Генуи в 1381 году, Венеция становится госпожой торговли на Востоке, то есть международной торговли той эпохи».

Однако условия, предопределившие взлёт Венеции, одновременно стали предпосылками последующего упадка. Подорвав мощь Византии, веками прикрывавшего Европу от мусульманского Востока, Венеции пришлось самой столкнуться с турецкой экспансией после падения Константинополя в 1453 году. Одновременно эта экспансия и войны вынудили европейские страны искать другие торговые пути. Венециано-турецкие войны и перемещение основных торговых путей из Средиземноморья в Атлантику постепенно подорвали торговое и экономическое благополучие Венеции.

Когда Наполеон Бонапарт захватил Венецию в 1797 году, она уже не представляла собой могущественного государства.

Я попадаю здесь в эпоху Венецианско-турецких войн, ослабивших Венецию. В это время она и подвластная ей Верона попали под турецкую зависимость. Тогда же турки, овладевшие Венецией, совершали набеги на соседний с Вероной Милан.

Из академической статьи:

Предполагается, что Милан был первоначально основан кельтами Северной Италии примерно в 600 году до н. э. Завоёван римлянами, давшими ему название «Медиоланум», около 222 года до н. э.

В IV веке нашей эры, во времена епископа св. Амвросия и императора Феодосия I, город соперничает с Римом и Равенной за звание центра Западной Римской империи. После разорения остготами и гуннами приходит в упадок. Обветшавшие городские стены рухнули при лангобардах. Вся полнота власти в городе перешла к миланскому архиепископу.

По мере роста материального благосостояния города возрастало значение торгового патрициата, который не желал мириться с всевластием церкви. В 1045 году город был провозглашён самостоятельным государством (коммуной). Началась ожесточённая борьба за главенство в Ломбардии с такими же коммунами Павия, Кремона, Комо и Лоди. В 1111 году Лоди был повержен, через 16 лет миланцами был разгромлен и Комо.

Чрезмерное усиление миланцев вызвало обеспокоенность императора Фридриха Барбароссы, который вторгся со своей армией на север Италии. Независимости Милана пришёл конец в 1162 году. После девятимесячной осады город был взят и разорён имперскими войсками. Жители города разбрелись по сельской местности, укрепления были снесены. В 1167 году Милан был восстановлен силами Ломбардской лиги городов. Совместными усилиями коммун императору было нанесено поражение при Леньяно (1176 год).

По Констанцскому миру 1183 года за Миланом были признаны экономические привилегии, позволившие ему превратиться в один из богатейших городов Европы XIII века. Эта эпоха ознаменовалась противостоянием народной партии Торриани с городской аристократией во главе с родом Висконти. Торриани стали называть себя гвельфами, а сторонники Висконти — гибеллинами. В 1277 году архиепископ Оттоне Висконти одержал окончательную победу над своими врагами. Республиканская форма правления была заменена на монархическую.

Род Висконти продолжал править Миланом до 1450 года, после чего его сменила династия Сфорца. В эти годы Милан становится одним из первых в мире очагов развития капитализма. Дополнительный импульс развитию местной экономики придало развитие шелкопрядения и то обстоятельство, что «чёрная смерть» прошла Ломбардию стороной. При блистательном дворе Сфорца работали такие мастера, как Леонардо да Винчи и Донато Браманте. На рубеже XV и XVI века Миланское герцогство стало яблоком раздора между французской династией Валуа и испанской — Габсбургов. В эти годы Милан подолгу находился под управлением французов.

В 1540 году император Карл V Габсбург передал Милан своему сыну Филиппу. Испанское владычество продолжалось до 1706 года. Все эти годы Милан переживал экономический и культурный застой. Подлинной катастрофой стала вспышка чумы в 1630 году, изображённая в классическом романе «Обречённые». По итогам войны за испанское наследство Милан перешёл к австрийской ветви Габсбургов и стал медленно пробуждаться от векового сна.

Данте очень далёк от Фридриха Барбароссы из XII века, учитывая, что дожил до XIX века, поэтому жизнеописания этого Барбароссы я приводить не буду. При всех своих достоинствах он никогда не правил Вероной, в которой находится монастырь Сен Дзено. Милан он обижал и разрушал неоднократно, а в Вероне не бывал. Да и назвать его добрым, как то не поворачивается язык.

Был ли другой Барбаросса, который мог править Венецией и Вероной? Оказывается, был и не один!

Из академической статьи:

Арудж Барбаросса (ок. 1473 — 1518 года), известен также как Баба Арудж (отец Арудж) — турецкий пират, владыка Алжира.

Арудж Барбаросса перешёл в ислам и принял имя Арудж в 16 лет после захвата турками острова Лесбос, где он жил, и добровольно поступил на турецкое пиратское судно. Уже в возрасте 20 лет он отличался отвагой и беспощадностью. Попав во время боя в плен к христианам, был сослан на остров Родос, но вскоре бежал и снова стал пиратом. Но, не удовлетворяясь ролью, а соответственно и долей добычи рядового пирата, Арудж взбунтовал команду и, захватив корабль, стал предводителем. Одной из первых операций, совершенных им, был дерзкий захват двух военных галер, принадлежавших папе Юлию II.

Заключив договор с эмиром Туниса, Арудж получил в распоряжение остров Джербу, на котором организовал базу своего пиратского флота, в обмен на обязательство отдавать эмиру 20% захваченной пиратской добычи, однако вскоре сумел добиться уменьшения доли эмира до 10%. Пиратский флот Аруджа, пополняемый кроме турок и маврами, бежавшими из освобождённой христианами Испании, терроризировал все порты Средиземноморского побережья. В 1516 году мелкий мавританский султан Селим ат-Туми, призвав на помощь Аруджа, захватил Алжир и провозгласил себя эмиром Алжира. Пользовавшийся полным доверием нового эмира, Арудж, войдя к нему в бассейн во время купания, собственноручно задушил в воде Селима и провозгласил себя владыкой Алжира под именем Барбароссы I. В 1516—1517 годах Арудж разгромил войска Мулая Абу Абдаллаха, вассала испанского короля, взяв Медею, Тенес и другие поселения.

После ряда осложнений на суше и на море с войсками и флотом испанского короля Карла V султан Барбаросса I, потеряв значительное количество соратников, был вынужден оставить Алжир на своего брата Хайр-ад-Дина и с отрядом всего в 1500 человек отправиться за помощью к марокканскому султану. Настигнутый испанцами у реки Саладо, Барбаросса успел переправиться на другой берег и имел возможность спастись, однако, видя, как отважно сражаются его товарищи, принял решение вернуться к отряду и погиб в неравном бою.

Из академической статьи:

Барбаросса — Барбаросса Хайдреддин (1468—1547 года). Часто имя Хайдреддина Барбароссы упоминали в ряду пиратов. Однако он не был обычным разбойником. Талант военачальника и организатора выдающийся моряк продемонстрировал и как корсар, и как адмирал флота султана.

Унаследовав после гибели старшего брата, Аруджа Барбароссы I, крупную пиратскую флотилию в несколько тысяч человек, Хызыр-реис в 1518 году провозгласил себя султаном Барбароссой II и признал верховную власть Османской империи. Он продолжил дело старшего брата Аруджа Барбароссы, продолжив захваты новых земель.

Будущий адмирал турецкого флота, носивший имя Азор, родился около 1468 года на острове Митилини (Лесбос). Братья Барбаросса, получившие прозвище из-за рыжих бород, были греками, сыновьями гончара Якоба Рейса, переселившегося с Балкан на Лесбос и перешедшего в ислам, когда остров захватили турки. На небольшом судне сыновья Рейса начинали и морскую службу, и разбой. Когда брата Аруджа захватили рыцари-иоанниты, Азору пришлось несколько лет пиратством собирать выкуп, чтобы его спасти. Арудж, достигший положения правителя Алжира, погиб в бою весной 1518 года. Азор сменил его и продолжал пиратские разбои. В руках опытного и расчетливого человека оказались тысячи пиратов флотилии брата. Чтобы получить необходимую поддержку, Азор Барбаросса объявил себя вассалом турецкого султана, получил титул бейлербея (бея над беями) и 2000 янычар. В 1519 году он успешно противостоял нападению испанцев на Алжир и перебил испанский десант на берегу. Однако измена некоторых феодалов заставила Барбароссу оставить Алжир и обосноваться сначала в гавани Джиджели, а затем на острове Джерба — пиратском гнезде братьев Барбаросса. Отсюда, опираясь на предоставленные султаном войска, он начал отвоевывать Алжир и в 1525 году вернул его с помощью местного населения. В 1529 году он окончательно выбил испанцев с близлежащего острова Пеньон. В мае Барбаросса сосредоточил против острова около полусотни судов, и через шестнадцать суток обстрела крепостные стены рухнули. Пираты ринулись в проломы, и к исходу дня 21 мая укрепления пали окончательно. Чтобы навсегда устранить опасность, Барбаросса согнал тысячи пленников, которые построили огромный мол, соединивший остров с материком. Алжир стал центром деятельности берберских пиратов.

По совету главного визиря Ибрагима турецкий султан в 1533 году пригласил Барбароссу принять командование турецким флотом в Северной Африке. Хайдреддин, тогда самозваный «король Алжира», прибыл в Золотой Рог на манер римских завоевателей — с собственным флотом. Корабли его главных сил были великолепно украшены и нагружены подарками для султана. Барбаросса обещал султану разбить главного его противника на море Андреа Дориа. В 1534 году он принял командование, усилил турецкий флот до 84 галер и открыл 40-летний период ожесточенных войн, завершенных сражением при Лепанто.

Весной 1534 года Барбаросса предпринял опустошительную крейсерскую экспедицию вдоль всего южного и северного побережья Италии, дойдя на севере до Чивита-Веккии. Были разрушены Реджио, Мессина, Неаполь, Фунди и другие города. Одно время Барбаросса стоял на якоре у Тибрского холма вблизи Рима. До возвращения в Тунис по приходе зимы он еще успел обрушиться на Корсику и Сардинию. В августе пираты взяли Гулетту, укрепленный городок, прикрывавший подступы к Тунису, а вскоре и сам Тунис, причем последним Барбаросса овладел с помощью дипломатии. Однако, уже попав в город, ему пришлось мечом доказывать свое господство.

Весной 1535 года христиане выступили с ответным ударом. Под командование Андреа Дориа были собраны 290 судов с войсками. В походе участвовал сам император. Дориа запер своего старинного соперника в Тунисе, захватил город и передал правление вассалу Испании. Однако хитрый Барбаросса спрятал лучшие галеры в Бона, 200 милями западнее Туниса. Покинув блокированный город, он прошел через палящую пустыню к Бона, откуда бежал морем в Алжир. Через 10 месяцев Барбаросса разрушил Порт-Магон (остров Менорка) и увел в рабство 5500 человек. С пленниками, взятыми на Менорке, в октябре Барбаросса прибыл в Константинополь, к турецкому султану. Обрадованный богатой добычей, султан 15 октября 1535 года назначил моряка командующим всем турецким флотом и бейлербеем Африки. Базируясь в Алжире, Барбаросса продолжал набеги на острова и города Средиземноморья. Он пытался разорить Ниццу, опустошил Эльбу и Липарские острова, затем Бизерту и остров Корфу. Тысячи пленников стали его добычей.

В феврале 1536 года был заключен франко-турецкий договор, по которому султан Сулейман Великолепный послал в помощь королю флот Барбароссы. В 1536 году на пути во Францию батареи порта Реджо обстреляли турецкие галеры. Город был разорен янычарами. В этом городе стареющий пират нашел себе молодую жену. В Марселе Барбароссу торжественно встречали. Но Барбаросса отплатил за встречу попыткой взять Ниццу, а затем королю пришлось немало уплатить, прежде чем удалось выдворить пиратскую флотилию, наносящую ущерб французским прибрежным городам. На обратном пути Барбаросса напал на острова Эльбу, Искью, Прочиду и Липарские, захватив 7000 пленников и большую добычу. В следующую кампанию (1536—1537) турецкий флот под командованием Барбароссы захватил Бизерту в Тунисе, создал угрозу Неаполю, опустошил несколько островов в Эгейском и Ионическом морях — владения Венеции, союзницы императора. В 1537 году при столкновении Дориа и Барбароссы у Мессины первый захватил 12 турецких галер, но пират в отместку ограбил побережье Апулии, затем напал на остров Корфу.

В 1537 году соединенные флоты христианских государств под командованием Андреа Дориа нанесли поражение Барбароссе у Мессины. Но тот взял реванш в заливе Превеза.

Барбаросса узнал, что Дориа собирает в Лионском заливе мощный флот всех стран христианского мира для решающего удара по пиратам. Дориа располагал 200 кораблей, включая 80 венецианских, 36 папских, 30 испанских галер, 60 000 человек и 2500 орудий. Барбаросса перевел в Ионическое море силы вдвое большие. 25 сентября 1538 года в заливе Превеза встретились в безветрие два самых могущественных флота. Пока стоял штиль, противники бездействовали. Когда же ветер подул в спину Барбароссе, это позволило ему маневрировать и атаковать беспомощные корабли неприятеля. Последовавшая морская битва не стала решающей в борьбе между христианами и турками. В первый день происходили лишь стычки между передовыми галерами, высланными Дориа и Барбароссой. На второй день, 26 сентября 1538 года, когда Барбаросса вышел из узкого пролива с главными силами, Андреа приблизился и маневрировал мористее. Барбаросса выстроил флот у берега. Однако сражение не состоялось. В сумерки Андреа Дориа, видя неопределенность положения, собрал свои силы и, к огромному разочарованию венецианцев, пошел в Мессину. Существует мнение, что в намерения императора Карла не входило генеральное сражение. Другие пишут, что имело место сражение возле занятого противником берега накануне сезона, когда неудачная погода могла привести к несчастью. Некоторые считают, что Дориа и Барбаросса имели тайное намерение не вступать в генеральное сражение, ибо оно было выгодно лишь Венеции, с которой никто не был в дружбе. Рассказывали, что Барбаросса ревел от хохота, хвастаясь, что Андреа пришлось «погасить свой фонарь, чтобы не видели, куда он убегал». Турецкий адмирал сообщил о своей победе, чтобы остаться героем в глазах султана.

В 1538—1540 годах Барбаросса продолжал успешные военные действия у берегов Ионического и Адриатического морей, за что получил от султана почетное звание Хайр-эд-Дин («Хранитель веры»).

Хранитель веры (Благоверный = хороший = добрый). Вот какой «добрый Барбаросса» правил Венецией и всей Террафермой.

Из академической статьи:

Терраферма — материковые территории Венецианской республики [Рис. Ч. XVIII,2].

К XIII веку стало понятно, что будущее не за городами, а за государствами. Экономическая мощь города была недостаточной для выживания среди государств. Венеция ответила на этот вызов созданием «Terra Ferma» (твердая земля, суша).

В 1330 году между Венецией и правящими Вероной Скалигерами начался конфликт, обусловленный попытками Скалигеров захватить соседние области. Верона захватила Парму и Бресчелло, контролирующие падуанские дороги. Венеция прибегла с испытанному способу — соляной блокаде. Верона в ответ соорудила собственные солеварни. В 1337 году Венеция создала коалицию с Флоренцией, Падуей, Мантуей и Феррарой против Вероны и начала наступление. В 1339 году альянс одержал верх над Скалигерами из Вероны, и правитель Вероны Мастино II дела Скала вынужден был отдать Венеции город Тревизо. Он положил начало материковому доминиону Венеции — Терраферме. Венеция включилась в экспансионистскую политику на материке.

С начала XIV века два из пяти крупных государств Италии, Миланское герцогство и Неаполитанское королевство, контролируются Испанией. Венеция не в состоянии противопоставить что-либо испанским Габсбургам, у неё серьёзные проблемы с Османской империей. Рано оценив османскую угрозу, Венеция ищет решение этой проблемы: значительные продвижения на Терраферме датируется началом XV века. Но учитывая испанское господство, Венеция мало что могла сделать, лишившись своих восточных опорных пунктов.

В 1404 году Падуя развязала войну против Вероны и захватила её. Венеция собрала армию под командованием кондотьера Малатесты. Малатеста в 1405 году взял Верону, а в ноябре 1405 года и саму Падую. В 1405 году за покровительством к Венеции обращается Равенна.

Воспользовавшись турецкой угрозой, нависшей над владениями венгерского и римского короля Сигизмунда, Венеция в 1419 году объявляет ему войну, которая в итоге дала Венеции контроль над большей частью Фриули.

3 декабря 1425 года Венеция и Флоренция, опасавшаяся усиления миланского герцогства Висконти, создали лигу против Милана. Наземными войсками Венеции командовал кондотьер Франческо Буссоне да Карманьола, флотом — Франческо Бембо. В 1426 году Венеция завоевывает Бергамо. Победа Карманьолы под Маклодио закрепила право Венеции на Бергамо (согласно Феррарскому перемирию 1428 года). Висконти попытались переломить ход войны, поставив командовать войсками полководца Франческо Сфорца, но он перешёл на сторону лиги. Новый мирный договор 1441 года дал Венеции контроль над Равенной, а в 1446 году под покровительство Венеции добровольно переходит Лоди. Война продолжалась до 1453 года, когда известие о падении Константинополя встревожило Венецию. 9 апреля 1454 года в Лоди между Венецией и Миланом был заключен мирный договор.

В 1481 году Венеция, имея поддержку папы Сикста IV, вступает в войну с Феррарой, которую в свою очередь поддерживают Милан, Флоренция, Мантуя и Болонья. В 1482 году Сикст IV прекращает поддержку венецианцев и накладывает на них интердикт, который Венеция посчитала незаконным. Сплоченность венецианцев помогла им победить в этой войне, и в результате мира в Баньоло 1484 года Венеция приобрела Ровиго и Полезине.

Территории Террафермы имели определенную самостоятельность, но верховной властью обладал ректор, подконтрольный венецианскому Сенату и Совету Десяти. Провинции приносили доход Венеции. Также между ними существовал культурный обмен, из провинций были Тициан, Веронезе и Палладио. Однако эти войны привели также к усилению и без того могущественного Милана.

20 октября 1541 года свыше пятисот судов христианского флота под флагом Андреа Дориа подошли к Алжиру. После отказа алжирцев сдаться 23 октября испанцы высадили на берег 25 тысяч человек. Однако ураган с ливнем вечером того же дня выбросил десятки судов на скалы, разметал палатки лагеря, а утром нападение пиратов Барбароссы довершило разгром. Только 30 октября остатки испанских войск, отбиваясь от преследователей, смогли дойти до места, где их приняли на борт уцелевшие корабли.

Вскоре пираты отбили Джербу, где воздвигли пирамиду из костей перебитых христиан — защитников острова.

В 1543 году султан послал Барбароссу с флотом на помощь французскому королю Франциску I, который воевал с императором Карлом V. Хайдреддин появился у Марселя во главе мощных, хорошо организованных сил, включавших 110 галер. Следуя приказу султана помочь его новому квазисоюзнику Франциску I прорвать испанскую блокаду Марселя, Барбаросса сделал то же, что и Андреа Дориа 30 годами ранее. Он помог Франциску быстро овладеть Ниццей 22 августа 1543 года, за что французы предоставили ему порт в Тулоне. Император Карл, руководивший действиями в Германии, поручил Андреа Дориа поддержать флотом с моря планируемую операцию по освобождению Ниццы. Снова Хайдреддин и Андреа имели шанс встретиться в открытом море, командуя мощными силами. Но в это время Барбаросса отплыл в порт Антиб, западнее Ниццы. Как теперь понятно, до него дошел слух о заключении в Греции мирного договора между императором Карлом и Францией.

После заключения мира в 1544 году на обратном пути Барбаросса разграбил и опустошил остров Эльба, города Теламо, Монтеана, Порто-Грекале, Орбетелло с островами Джильо, Искья, Прогида, Липарскими и побережье залива Поликастро.

На следующий год Барбаросса, тяжело нагруженный добычей, направился на запад в мирное путешествие. Когда он пришел в Геную, то выкупил своего помощника Драгута, захваченного генуэзскими моряками. Позднее Андреа Дориа пришлось пожалеть об освобождении Драгута, ставшего преемником Барбароссы.

19 июня 1547 года Сулейман заключил пятилетнее перемирие с Габсбургами, благодаря чему на Средиземном море установилось относительное спокойствие. Этот период совпал со смертью Хайр-эд-Дина Барбароссы. Барбаросса, «король моря» мусульман, умер 4 июля 1547 года в Константинополе. Он ушел на покой, когда ему было около 80 лет. Награбленные богатства позволили ему стать независимым даже от султана. Капудан-паша построил над морем роскошный дворец, а поблизости мечеть и мавзолей необычайной красоты. В мавзолее и похоронили Барбароссу. На протяжении многих лет корабли турецкого флота салютовали, проходя мимо мавзолея знаменитого турецкого флотоводца.

Современники отмечали недюжинную физическую силу Барбароссы, хотя он и был среднего роста. Его храбрость, ловкость и сноровка, знание законов моря помогали ему успешно завершать самые отчаянные предприятия. Однако ум и решительность в нападении, прозорливость и отвага в обороне, работоспособность и непобедимость сочетались в нем с неумолимой и холодной жестокостью.

Именем Барбароссы не раз называли турецкие корабли. В известной степени он создал тот флот, который в последующие десятилетия боролся за господство на Средиземном море.

В статье о Терраферме ничего не говорится о её состоянии в XVI веке, когда Хайреддин Барбаросса доминировал на Средиземном море. Думаю, мимо Венеции и Террафермы он никак не мог пройти, о чём и свидетельствует аббат Сен Дзено.

Данте ведёт речь об одном из этих двух Барбаросс, а, может быть и об обоих. Владыча безраздельно не средиземном море, Барбаросса не имел ни малейших препятствий, чтобы не захватить столь важный порт, как Венеция. Тогда же он хозяйствовал и в Вероне. Известный своей веротерпимостью, Барбаросса никогда не притеснял христианские монастыри, в отличие от некоторых «христианнейших королей», типа Фридриха I Барбароссы. Правя Венецией и Вероной, Барбаросса пытался захватить и соседний Вероне Милан, причиняя тому великую скорбь.

А теперь посмотрю, кто же поставил одну стопу в гроб в 1743 году, назначив сына, зачатого злом, пастырствовать в Сан-Дзено? Учитывая, что идёт война за Австрийское наследство, по результатам которой Северная Италия с Вероной перейдёт под власть Испанской короны, искать долго не приходится.

Из академической статьи:

Филипп V, до вступления на престол — Филипп, герцог Анжуйский (19 декабря 1683 (16831219) года — 9 июля 1746 года) — король Испании с 1700 года по 1746 год (за исключением периода отречения от трона в пользу сына Луиса с 14 января по 6 сентября 1724 года), основатель испанской линии Бурбонов. Второй сын Людовика Великого Дофина, внук Людовика XIV и дядя Людовика XV. Через бабку по отцу, Марию Терезию, приходился правнуком испанскому королю Филиппу IV.

Родился во Франции. Занял испанский престол в возрасте неполных 17-ти лет по завещанию бездетного испанского короля Карла II, своего двоюродного деда. Это решение вызвало протест коалиции европейских держав, боявшихся гегемонии Франции в мире, и Войну за испанское наследство (1700—1713 годы). По её итогам Филипп удержал испанскую корону и заморские колонии, однако отрёкся от прав на французский престол (что предотвращало слияние двух держав) и лишался ряда владений испанских Габсбургов в Европе.

В 1701 году Филипп V женился на Марии Луизе Савойской (1688—1714 годы). У них родились четыре сына, двое из которых умерли в раннем детстве.

Луис (1707—1724 годы), король Испании Луис I с 15 января по 31 августа 1724 года

Фердинанд (1713—1759 года), король Испании Фердинанд VI (1746—1759 года).

Второй раз он женился 24 декабря 1714 года на Елизавете Фарнезе (1692—1766 года), в этом браке родились:

Карл (1716—1788 годы), король Неаполя (как Карл VII) и Сицилии (1734—1759 годы), король Испании Карл III (1759—1788 годы)

Марианна Виктория (1718—1781 годы), замужем за королем Португалии Жозе I,

Филипп (1720—1765 годы), герцог Пармский,

Мария Терезия (1726—1746 годы), замужем за Людовиком Фердинандом, дофином Франции,

Луи Антуан (1727—1785 годы),

Мария Антуанетта (1729—1785 годы), в 1750 году вышла замуж за Сардинского короля Виктора Амадея III.

С 1700 до 1715 год Испания всецело находилась под французским влиянием и составляла как бы провинцию Франции. Филипп во всем следовал инструкциям Людовика XIV.

Со вступлением Филиппа во второй брак, с Елизаветой Фарнезе, и с последовавшей год спустя смертью Людовика XIV французское влияние уступило место другим, главным образом итальянскому, проводниками которого были королева и кардинал Альберони (до 1719 года).

Министры Филиппа главные усилия свои обращали на ограничение влияния церкви и прав духовенства в области суда и государственного управления и на поднятие уровня народного просвещения. Из реформ этого царствования наиболее замечательными были упразднение кастильского закона престолонаследия и введение салического, по которому женщины устранялись от наследования.

Кроме того, правление Филиппа было ознаменовано уничтожением фуэрос Каталонии, после того как в 1714 году было подавлено восстание каталонцев, поддерживавших права эрцгерцога Карла.

При нём экономика Испании начала в значительной мере восстанавливаться после затяжного кризиса XVII века, что было связано с привлечением в страну иностранных советников (французских и, позже, итальянских), однако войну за французский престол Испания проиграла.

Мысль о возвращении Гибралтара никогда не покидала Филиппа; он надеялся возвратить его при помощи претендента на английский престол Якова III Стюарта. Он также мечтал и о возвращении итальянских провинций, доставшихся Австрии по Утрехтскому договору. В конце концов, ему удалось, частью посредством дипломатии, частью при помощи военной силы, добиться того, что Королевство Обеих Сицилий досталось его сыну дон Карлосу.

Он пытался вступить в союз с Россией, после того как между ней и Австрией состоялось соглашение (Венский трактат), направленное против Франции, Англии и Пруссии (Ганноверский союз).

В 1724 году Филипп, страдавший тяжёлым нервным расстройством и «меланхолией», отрёкся в пользу своего старшего сына Луиса I, но юный король умер в том же году от оспы, и отец вновь вернулся на престол, хотя болезнь не оставляла его до конца жизни.

Похоронен по завещанию в дворцовой церкви Ла-Гранха.

И наконец, сын Филиппа V, известный так же, как «дон Карлос»

Из академической статьи:

Карл III; (20 января 1716 (17160120) — 14 декабря 1788) — король Испании с 1759 года, герцог Пармский (под именем Карл I) в 1731—1734 годах, король Неаполя и Сицилии (под именем Карл VII) в 1734—1759 годах, из династии Бурбонов, сын Филиппа V и его 2-й жены, Елизаветы Фарнезе, двоюродный брат Людовика XV. Представитель просвещенного абсолютизма, провёл эффективные реформы государственного управления и экономики.

Карл благодаря усилиям своей деятельной матери (последней в доме Фарнезе) был признан герцогом Пармы, а также наследником её бездетных родственников — правителей Пьяченцы и Тосканы. Бабушка Карла, Доротея София Нойбургская, стала регентом в этих владениях.

В 1734 году Карл овладел Неаполем и Сицилией и, признанный по Венскому трактату 1735 года их королём, принужден был отказаться от остальных итальянских владений в пользу своего брата Филиппа, а также Франца Стефана Лотарингского. От первого из них происходят Пармские Бурбоны.

Находясь под влиянием идей просветителей и своего министра Тануччи, Карл провёл в Неаполе целый ряд благодетельных реформ, доставивших ему большую популярность.

Карл перевёз с собой из Пармы в Неаполь картинную галерею своих предков Фарнезе (ныне музей Каподимонте). Монархи того времени предпочитали жить со своими дворами в удалении от суеты столиц, в загородных резиденциях наподобие французского Версаля. Все неаполитанские короли с XV века жили в Испании, поэтому близ Неаполя ничего подобного не было.

Поначалу Карл велел построить новый королевский дворец в Портичи, а вдоль ведущей к нему «золотой мили» стали строить свои виллы его придворные. Довольно скоро выяснилось, что нахождение дворца на морском побережье делает его удобной мишенью для неприятельского флота. Пришлось заложить новую королевскую резиденцию в глубине полуострова — грандиозный Казертский дворец.

Либерального направления придерживался Карл и в Испании, королем которой стал по смерти своего брата, Фердинанда VI 10 августа 1759 года. Согласно действовавшим в то время международным договорённостям, при вступлении на испанский престол Карл отрёкся от неаполитанского в пользу своего третьего сына, малолетнего Фердинанда (Фердинанда IV Неаполитанского, впоследствии Фердинанда I, короля Обеих Сицилий).

В царствование Карла (1759—1788 годы) Испания продолжила оправляться от того материального и нравственного упадка, в который приведена была в XVII веке. Возрождению её много способствовали талантливые и просвещенные министры Аранда, Флоридабланка и Кампоманес. В области администрации, народного хозяйства и просвещения произведены были многие важные преобразования. Наиболее обременительные налоги были отменены, установлена свобода хлебной торговли, улучшены пути сообщения, восстановлен флот, в пустынной местности Сьерры-Морены основаны поселения немецких колонистов. Запрещено было ношение оружия в городах; изданы законы против нищенства и бродяжничества; улицы городов предписано мостить и освещать фонарями; устраивались водопроводы, воздвигались грандиозные здания и т. д. Основано много элементарных училищ, коллегий, военных школ, семинарий; в университетском преподавании произведён ряд важных реформ; учреждены экономические общества и различные академии. Наука в Испании служила руководством для жизни; учёные делались государственными людьми (Кампоманес, Ховельянос и др.), была основана Мадридская астрономическая обсерватория. Народонаселение Испании возросло на 4 млн., доходы государства увеличились втрое.

Но реформы Карла, особенно касавшиеся свободы хлебной торговли, вызывали народные восстания, поддерживаемые невежественным духовенством и иезуитами. Так, 23 марта 1766 года вспыхнул бунт в Мадриде, заставивший Карла удалиться в Аранхуэс; затем происходили беспорядки в Сарагосе, Барселоне, Андалусии, Гипускоа и др. местностях. Король отзывался о народных волнениях так: «Мой народ как ребенок — он плачет, когда его моют». Вредное влияние иезуитов послужило причиной изгнания их из Испании в 1767 году.

Во внешней политике Карл придерживался союза с Францией; 25 августа 1761 года он заключил с версальским правительством «семейный договор», вёл неудачную войну с Великобританией и с Португалией (в рамках Семилетней войны) и по Парижскому миру 1763 года уступил Великобритании Флориду и земли на восток и юго-восток от Миссисипи в Северной Америке. Во время войны Великобритании с североамериканскими колониями Испания с Францией поддерживали американцев, и по Версальскому миру (3 сентября 1783 года) Испания получила обратно Флориду и остров Менорку.

Io non so se più disse o s’ei si tacque,

tant» era già di là da noi trascorso;

ma questo intesi, e ritener mi piacque. [129]

E quei che m’era ad ogne uopo soccorso

disse: «Volgiti qua: vedine due

venir dando a l’accidïa di morso». [132]

Di retro a tutti dicean: «Prima fue

morta la gente a cui il mar s’aperse,

che vedesse Iordan le rede sue. [135]

Толпа настолько пробежать успела,

Что я не знаю, смолк он или нет;

Но эту речь душа запечатлела. [129]

И тот, кто был мне помощь и совет,

Сказал: «Смотри, как двое там, зубами

Вцепясь в унынье, мчатся им вослед». [132]

«Не раньше, — крик их слышался за нами, —

Чем истребились те, что пó дну шли,

Открылся Иордан пред их сынами. [135]

Данте ещё слышит слова аббата, когда Вергилий обращает его внимание на другую сцену, открывающуюся перед ними: двое, вцепясь зубами в уныние, мчатся вслед остальным.

Благовещенская служба продолжается. Певчие поют про исход евреев, ведомых Моисеем из Египта, перед которыми встали воды Иордана и они перешли по дну моря. По библейской легенде, евреи, вышедшие из Египта по дну Чермного моря, побоялись вступить в обетованную землю. За это все совершеннолетние осуждены были умереть в пустыне, только дети и внуки их, сорок лет спустя, наконец, увидели Иордан.

E quella che l’affanno non sofferse

fino a la fine col figlio d’Anchise,

sé stessa a vita sanza gloria offerse». [138]

Poi quando fuor da noi tanto divise

quell» ombre, che veder più non potiersi,

novo pensiero dentro a me si mise, [141]

del qual più altri nacquero e diversi;

e tanto d’uno in altro vaneggiai,

che li occhi per vaghezza ricopersi,

e «l pensamento in sogno trasmutai. [145]

И те, кто утомленья не снесли,

Когда Эней на подвиг ополчился,

Себя бесславной жизни обрекли». [138]

Когда их сонм настолько удалился,

Что видеть я его уже не мог,

Во мне какой-то помысел родился, [141]

Который много всяких новых влёк,

И я, клонясь от одного к другому,

Закрыв глаза, вливался в их поток,

И размышленье претворилось в дрему. [145]

Речь идёт о малодушных спутниках Энея, оставшихся в Сицилии (Энеида, V, 700—778).

После того, как Данте выслушал эту мешанину гимнов и канонов, в нём стали рождаться помыслы, которые влекли за собой всё новые и новые. Вливаясь в их поток и размышляя над ними, он не заметил, как сон свалил его.

В службе Православного канона, наряду с Канонами Благовещения и Исхода евреев по дну Чёрмного моря, присутствуют упоминания о войне Цезаря и Помпея, да ещё и сюжет из трагедии Вергилия, что требует объяснений. Но это уже тема другой книги.

Ч. XVIII.1. Звёздное Небо 30 апреля 1743 года.

Луна в полночь «плывёт» в водном созвездии Рака в виде яркого котла.

Ч. XVIII.2. «Терраферма» Венеции — материковые территории.

В сферу владений Венеции входили города Бергамо, Брешиа, Баньоло, Лоди, Кремона, Тревизо, Виченца, Верона, Падуя, Ровиго, Чиоггия, Градо, Пула с провинциями Фриули и Истрия. Милан в территорию Террафермы не входил, но страдал от правителя Террафермы. По свидетельству Данте этими территориями в XVI веке правил Хайдреддин Барбаросса (1468 — 1547 годы), подданный Османской империи, воевавший, в том числе и с Миланом.

Purgatorio — Canto XIX. Чистилище — Песня XIX

Круг четвертый (окончание) — Круг пятый — Скупцы и расточители

Ne l’ora che non può `l calor dïurno

intepidar più `l freddo de la luna,

vinto da terra, e talor da Saturno [3]

— quando i geomanti lor Maggior Fortuna

veggiono in orïente, innanzi a l’alba

surger per via che poco le sta bruna —, [6]

Когда разлитый в воздухе безбурном

Зной дня слабей, чем хладная луна,

Осиленный землей или Сатурном, [3]

А геомантам, пред зарей, видна

Major Fortuna там, где торопливо

Восточная светлеет сторона, [6]

Данте продолжает отсчитывать время с помощью астрономии. В предрассветный час, когда нагревшийся за день воздух уже не может бороться с холодными лучами Луны, «зной дня» успел ослабеть под влиянием холода, исходящего от Земли или от Сатурна. На небосводе в ночь с 1 на 2 мая 1743 года, склонились к закату ослабевшая Луна и Сатурн, в сопровождении Юпитера и Марса, выстроившихся с Луной и Сатурном в прямую линию [Рис. Ч. XIX.1]. На Востоке, где ещё не засветилась утренняя заря, ярко и чётко светит W созвездия Кассиопеи, за которой просматривается линия звёзд созвездия Андромеда. На севере ярко сияет Капелла, к югу от созвездия Андромеда видно созвездие Пегас и рядом с ним созвездие Водолей. Геоманты гадали по фигурам на основе случайно набросанных точек. Фигура «Fortuna major» походила на крайние звезды созвездия Водолей вместе с ближайшими звездами созвездия Рыбы. Поэт показывает, что на Востоке уже взошло созвездие Водолей и частично созвездие Рыбы; до восхода Солнца остаётся около трех часов.

mi venne in sogno una femmina balba,

ne li occhi guercia, e sovra i piè distorta,

con le man monche, e di colore scialba. [9]

Io la mirava; e come «l sol conforta

le fredde membra che la notte aggrava,

così lo sguardo mio le facea scorta [12]

la lingua, e poscia tutta la drizzava

in poco d’ora, e lo smarrito volto,

com» amor vuol, così le colorava. [15]

Poi ch’ell“ avea „l parlar così disciolto,

cominciava a cantar sì, che con pena

da lei avrei mio intento rivolto. [18]

«Io son», cantava, «io son dolce serena,

che ' marinari in mezzo mar dismago;

tanto son di piacere a sentir piena! [21]

Io volsi Ulisse del suo cammin vago

al canto mio; e qual meco s’ausa,

rado sen parte; sì tutto l’appago!». [24]

В мой сон вступила женщина: гугнива,

С культями вместо рук, лицом желта,

Она хромала и глядела криво. [9]

Я на нее смотрел; как теплота

Живит издрогнувшее за ночь тело,

Так и мой взгляд ей развязал уста, [12]

Помог ей тотчас выпрямиться смело

И гиблое лицо свое облечь

В такие краски, как любовь велела. [15]

Как только у нее явилась речь,

Она запела так, что я от плена

С трудом бы мог вниманье уберечь. [18]

«Я, — призрак пел, — я нежная сирена,

Мутящая рассудок моряков,

И голос мой для них всему замена. [21]

Улисса совратил мой сладкий зов

С его пути; и тот, кто мной пленится,

Уходит редко из моих оков». [24]

Женщина, приснившаяся поэту, олицетворяет три греха, которые искупаются в трех верхних кругах Чистилища: корыстолюбие, чревоугодие и сладострастие. Когда он посмотрел на неё, она похорошела и заговорила: — «Только наши глаза придают очарование низменным благам, которые сами по себе мерзки».

Улисс (Одиссей) был совращен с пути сиренами — отвратительными птицами с человеческим лицом и нежным голосом. Такой вид и голос имеют для человека вышеуказанные три греха.

Ancor non era sua bocca richiusa,

quand» una donna apparve santa e presta

lunghesso me per far colei confusa. [27]

«O Virgilio, Virgilio, chi è questa?»,

fieramente dicea; ed el venìa

con li occhi fitti pur in quella onesta. [30]

L’altra prendea, e dinanzi l’apria

fendendo i drappi, e mostravami «l ventre;

quel mi svegliò col puzzo che n’uscia. [33]

Io mossi li occhi, e «l buon maestro: «Almen tre

voci t’ho messe!“, dicea, „Surgi e vieni;

troviam l’aperta per la qual tu entre». [36]

Sù mi levai, e tutti eran già pieni

de l’alto dì i giron del sacro monte,

e andavam col sol novo a le reni. [39]

Seguendo lui, portava la mia fronte

come colui che l’ha di pensier carca

che fa di sé un mezzo arco di ponte; [42]

Скорей, чем рот ее успел закрыться,

Святая и усердная жена

Возникла возле, чтобы той смутиться. [27]

«Вергилий, о Вергилий, кто она?» —

Ее был возглас; он же, стоя рядом,

Взирал, как эта чистая гневна. [30]

Она ее схватила с грозным взглядом

И, ткань порвав, открыла ей живот;

Меня он разбудил несносным смрадом. [33]

«Я трижды звал, потом оставил счет, —

Сказал мой вождь, чуть я повел очами. —

Вставай, пора идти! Отыщем вход». [36]

Я встал; уже наполнились лучами

По всей горе священные круги;

Мы шли с недавним солнцем за плечами. [39]

Я следом направлял мои шаги,

Изогнутый под грузом размышлений,

Как половина мостовой дуги. [42]

Святая и усердная Жена — Разум, разоблачающий лживость низменных благ — восходящее созвездие Дева. Жена обращается к Вергилию; он, молча стоя рядом, наблюдает, как Святая Жена борется и побеждает смрадную женщину.

«Я трижды звал тебя, а ты всё не просыпаешься» — укоризненно говорил Вергилий, расталкивая спящего Данте. Пора идти и искать вход в следующий круг Чистилища, Солнце уже поднялось.

Поэт поплёлся за ним, протирая глаза, ещё не в силах выпрямиться со сна. Утреннее Солнце светит в спину, путешествие продолжается на Запад.

quand» io udi» «Venite; qui si varca»

parlare in modo soave e benigno,

qual non si sente in questa mortal marca. [45]

Con l’ali aperte, che parean di cigno,

volseci in sù colui che sì parlonne

tra due pareti del duro macigno. [48]

Mosse le penne poi e ventilonne,

`Qui lugent» affermando esser beati,

ch’avran di consolar l’anime donne. [51]

Вдруг раздалось: «Придите, здесь ступени», —

И ласка в этом голосе была,

Какой не слышно в нашей смертной сени. [45]

Раскрыв, подобно лебедю, крыла,

Так говоривший нас наверх направил,

Туда, где в камне лестница вела. [48]

Он, обмахнув нас перьями, прибавил,

Что те, «qui lugent», счастье обрели,

И утешенье, ждущее их, славил. [51]

Впереди раздался голос: — «Осторожно, здесь ступеньки». Священник в белой пасхальной рясе, ласково встретил Данте и Вергилия и произнёс:

«Блаженны плачущие, ибо утешатся» — стих из Нагорной проповеди, окропив их святой водой. «Qui lugent» (лат.) — «плачущие» (Мф. 5. 4).

«Che hai che pur inver» la terra guati?»,

la guida mia incominciò a dirmi,

poco amendue da l’angel sormontati. [54]

E io: «Con tanta sospeccion fa irmi

novella visïon ch’a sé mi piega,

sì ch’io non posso dal pensar partirmi». [57]

«Ты что склонился чуть не до земли?» —

Так начал говорить мне мой вожатый,

Когда мы выше ангела взошли. [54]

И я: «Иду, сомненьями объятый;

Я видел сон и жаждал бы ясней

Понять язык его замысловатый». [57]

«Ты что сгорбился, не проснулся ещё?» — участливо спросил Вергилий у Данте. Тот, погруженный ещё в раздумья, навеянные сном, просит пояснить смысл увиденного.

«Vedesti», disse, «quell’antica strega

che sola sovr» a noi omai si piagne;

vedesti come l’uom da lei si slega. [60]

Bastiti, e batti a terra le calcagne;

li occhi rivolgi al logoro che gira

lo rege etterno con le rote magne». [63]

Quale «l falcon, che prima a» pié si mira,

indi si volge al grido e si protende

per lo disio del pasto che là il tira, [66]

tal mi fec» io; e tal, quanto si fende

la roccia per dar via a chi va suso,

n’andai infin dove «l cerchiar si prende. [69]

Com» io nel quinto giro fui dischiuso,

vidi gente per esso che piangea,

giacendo a terra tutta volta in giuso. [72]

И он: «Ты видел ведьму древних дней,

Ту самую, о ком скорбят над нами;

Ты видел, как разделываться с ней. [60]

С тебя довольно; землю бей стопами!

Взор обрати к вабилу, что кружит

Предвечный царь огромными кругами!» [63]

Как сокол долго под ноги глядит,

Потом, услышав оклик, встрепенется

И тянется туда, где будет сыт, [66]

Так сделал я; и так, пока сечется

Ведущей вверх тропой громада скал,

Всходил к уступу, где дорога вьется. [69]

Вступая в пятый круг, я увидал

Народ, который, двинуться не смея,

Лицом к земле поверженный, рыдал. [72]

Ты видел ведьму, говорит Вергилий, олицетворяющую три греха; о них скорбят в трёх кругах Чистилища, лежащих выше. А сон и Святая Жена показала, как с ней разделаться. Вабило — связанные вместе два утиных крыла, наподобие пропеллера, которые вращают над головой, чтобы привлекать улетевших ловчих птиц обратно на руку охотника. Входя в пятый круг Чистилища, поэт увидел толпу людей, лежащих на земле лицом вниз и плачущих.

`Adhaesit pavimento anima mea»

sentia dir lor con sì alti sospiri,

che la parola a pena s’intendea. [75]

«Adhaesit pavimento anima mea!» —

Услышал я повсюду скорбный звук,

Едва слова сквозь вздохи разумея. [75]

«Adhaesit pavimento anima meal» (лат.) — «Прилипла к праху душа моя» — слова покаянной молитвы (118 псалма), доносящиеся со всех сторон.

«O eletti di Dio, li cui soffriri

e giustizia e speranza fa men duri,

drizzate noi verso li alti saliri». [78]

«Se voi venite dal giacer sicuri,

e volete trovar la via più tosto,

le vostre destre sien sempre di fori». [81]

Così pregò «l poeta, e sì risposto

poco dinanzi a noi ne fu; per ch’io

nel parlare avvisai l’altro nascosto, [84]

«Избранники, чье облегченье мук —

И в правде, и в надежде, укажите,

Как нам подняться в следующий круг!» [78]

«Когда вы здесь меж нами не лежите,

То, чтобы путь туда найти верней,

Кнаруже правое плечо держите». [81]

Так молвил вождь, и так среди теней

Ему ответили; а кто ответил,

Мой слух мне указал всего точней. [84]

Вергилий спрашивает у лежащих: — «В какую сторону идти в следующий круг?» Одна из теней, не поднимая головы, говорит, что нужно повернуть влево по реке, сделав поворот: — «Правое плечо вперёд»; русло реки Березайки идёт влево, справа расположено русло притока. Данте при этом по слуху угадал, кто из лежащих ответил Вергилию.

e volsi li occhi a li occhi al segnor mio:

ond» elli m’assentì con lieto cenno

ciò che chiedea la vista del disio. [87]

Poi ch’io potei di me fare a mio senno,

trassimi sovra quella creatura

le cui parole pria notar mi fenno, [90]

dicendo: «Spirto in cui pianger matura

quel sanza «l quale a Dio tornar non pòssi,

sosta un poco per me tua maggior cura. [93]

Chi fosti e perché vòlti avete i dossi

al sù, mi dì, e se vuo» ch’io t’impetri

cosa di là ond» io vivendo mossi». [96]

Я взор наставника глазами встретил;

И он позволил, сделав бодрый знак,

То, что в просящем облике заметил. [87]

Тогда, во всем свободный, я мой шаг

Направил ближе к месту, где скорбело

Созданье это, и промолвил так: [90]

«Дух, льющий слезы, чтобы в них созрело

То, без чего возврата к богу нет,

Скажи, прервав твое святое дело: [93]

Кем был ты; почему у вас хребет

Вверх обращен; и чем могу хоть мало

Тебе помочь, живым покинув свет?» [96]

Поэт, испросив у Вергилия разрешения поговорить с ответившим, задал вопрос: — «Кем ты был, почему лежишь вниз лицом, чем я могу тебе помочь?»

Ed elli a me: «Perché i nostri diretri

rivolga il cielo a sé, saprai; ma prima

scias quod ego fui successor Petri. [99]

Intra Sïestri e Chiaveri s’adima

una fiumana bella, e del suo nome

lo titol del mio sangue fa sua cima. [102]

Un mese e poco più prova» io come

pesa il gran manto a chi dal fango il guarda,

che piuma sembran tutte l’altre some. [105]

La mia conversïone, omè!, fu tarda;

ma, come fatto fui roman pastore,

così scopersi la vita bugiarda. [108]

Vidi che lì non s’acquetava il core,

né più salir potiesi in quella vita;

per che di questa in me s’accese amore. [111]

Fino a quel punto misera e partita

da Dio anima fui, del tutto avara;

or, come vedi, qui ne son punita. [114]

«Зачем нас небо так ничком прижало,

Ты будешь знать; но раньше scias quod

Fui successor Petri, — тень сказала. — [99]

Меж Кьявери и Сьестри воды льет

Большой поток, и с ним одноимённый

Высокий титул отличил мой род. [102]

Я свыше месяца влачил, согбенный,

Блюдя от грязи, мантию Петра;

Пред ней — как пух все тяжести вселенной. [105]

Увы, я поздно стал на путь добра!

Но я познал, уже как пастырь Рима,

Что жизнь земная — лживая мара. [108]

Душа, я видел, как и встарь томима,

А выше стать в той жизни я не мог, —

И этой восхотел неудержимо. [111]

До той поры я жалок и далёк

От бога был, неизмеримо жадный,

И казнь, как видишь, на себя навлёк. [114]

«Scias guod fui successor Petri» (лат.) — «Знай, что я был преемником Петра» — понтификом. Тень представляется папой из рода, владевшего землями у большого потока меж Кьявери и Сьестри.

Из академической статьи:

Вар (поток) — река на юго-востоке Франции. Длина 120 км, средний расход воды — до 100 м³/с.

Вар берет начало у деревушки Антрон в департаменте Приморские Альпы, на высоте около 1800 метров. Впадает в Средиземное море между городами Ницца и Сен-Лоран-дю-Вар.

Из академической статьи:

Иннокентий IX (Джованни Антонио Факкинетти де Нуче, 20 июля 1519 года — 30 декабря 1591 года) — понтифик с 29 октября по 30 декабря 1591 года.

Джан Антонио Факкинетти родился 20 июля 1519 года. С 1572 по 1585 год был Патриархом Иерусалима. Стал кардиналом 12 декабря 1583 года, в один день с Джамбаттистой Кастанья и Никколо Сфрондрати, будущими папами Урбаном VII и Григорием XIV, его предшественниками на папском престоле, а также Алессандро Оттавиано Медичи, который стал папой Львом XI в следующем столетии. По стечению обстоятельств, никто из кардиналов, рукоположенных в этот день, не пробыл папой больше года. Был одним из самых престарелых кардиналов на конклаве, избравшем его папой. Происходил из Болоньи и был известен своими симпатиями к испанской политике. Умер спустя два месяца и два дня после избрания его папой.

Искомый папа должен отвечать следующим характеристикам: был папой больше месяца, жил на побережье Лигурийского моря, где в него впадает поток и имел родовое имя из этой местности. Такой папа, ближайший к Данте всего один. Он с берегов Вара (потока), из Ниццы, о чём говорит его титулатура — де Нуче, что хорошо отождествляет его с характеристикой. Но ещё больше отождествляет его тронное имя — Иннокентий (чистый, невинный); папа говорит, что он тяжёлую мантию Петра влачил, блюдя от грязи — сохраняя её в чистоте.

Quel ch’avarizia fa, qui si dichiara

in purgazion de l’anime converse;

e nulla pena il monte ha più amara. [117]

Sì come l’occhio nostro non s’aderse

in alto, fisso a le cose terrene

così giustizia qui a terra il merse. [120]

Come avarizia spense a ciascun bene

lo nostro amore, onde operar perdési,

così giustizia qui stretti ne tene, [123]

ne» piedi e ne le man legati e presi;

e quanto fia piacer del giusto Sire,

tanto staremo immobili e distesi». [126]

Здесь явлен образ жадности наглядный

Вот в этих душах, что окрест лежат;

На всей горе нет муки столь нещадной. [117]

Как там подняться не хотел наш взгляд

К высотам, устремляемый к земному,

Так здесь возмездьем он к земле прижат. [120]

Как жадность там порыв любви к благому

Гасила в нас и не влекла к делам,

Так здесь возмездье, хоть и по-иному, [123]

Стопы и руки связывает нам,

И мы простерты будем без движенья,

Пока угодно правым небесам». [126]

Папа говорит, что здесь очищается грех корыстолюбия — жадности, которым грешил и он. Этот грех велик; он не даёт подняться нашему взгляду к высотам, постоянно устремляя его к земному.

Io m’era inginocchiato e volea dire;

ma com» io cominciai ed el s’accorse,

solo ascoltando, del mio reverire, [129]

«Qual cagion», disse, «in giù così ti torse?».

E io a lui: «Per vostra dignitate

mia coscïenza dritto mi rimorse». [132]

«Drizza le gambe, lèvati sù, frate!»,

rispuose; «non errar: conservo sono

teco e con li altri ad una podestate. [135]

Se mai quel santo evangelico suono

che dice `Neque nubent» intendesti,

ben puoi veder perch» io così ragiono. [138]

Vattene omai: non vo» che più t’arresti;

ché la tua stanza mio pianger disagia,

col qual maturo ciò che tu dicesti. [141]

Nepote ho io di là c’ha nome Alagia,

buona da sé, pur che la nostra casa

non faccia lei per essempro malvagia;

e questa sola di là m»è rimasa». [145]

Став на колени из благоговенья,

Я начал речь, но и по слуху он

Заметил этот признак уваженья [129]

И молвил: «Почему ты так склонён?»

И я в ответ: «Таков ваш сан великий,

Что совестью я, стоя, уязвлён». [132]

«Брат, встань! — ответил этот дух безликий. —

Ошибся ты: со всеми и с тобой

Я сослужитель одного владыки. [135]

Тому, кто звук Евангелья святой,

Гласящий «Neque nubent», разумеет,

Понятно будет сказанное мной. [138]

Теперь иди; мне скорбь моя довлеет;

Ты мне мешаешь слезы лить, стеня,

В которых то, что говорил ты, зреет. [141]

Есть добрая Аладжа у меня,

Племянница, — и только бы дурного

В ней не посеяла моя родня!

Там у меня нет никого другого». [145]

Данте, воздавая дань уважения папе, встал на колени, желая говорить дальше, но тот остановил его, сказав, что он такой же, как и все, сослужитель одного Владыки — Господа, каким будет и поэт. «Neque nubent» (лат.) — «ни женятся». Иннокентий сожалеет о том, что дал обет безбрачия и не женился; теперь у него на Земле осталась только одна племянница — Аладжа, больше за него помолиться некому.

Не женившись на Земле, по воскресении из мертвых «ни женятся, ни выходят замуж, но пребывают, как Ангелы Божии на небесах» (Мф. 22. 30).

Ч. XIX.1 Звёздное Небо 2 мая 1743 года.

Тесное соединение Луны в созвездии Льва с Марсом, Сатурном и Юпитером.

Purgatorio — Canto XX. Чистилище — Песня XX

Круг пятый (продолжение)

Contra miglior voler voler mal pugna;

onde contra `l piacer mio, per piacerli,

trassi de l’acqua non sazia la spugna. [3]

Mossimi; e `l duca mio si mosse per li

luoghi spediti pur lungo la roccia,

come si va per muro stretto a» merli; [6]

Пред лучшей волей силы воли хрýпки;

Ему в угоду, в неугоду мне,

Я погруженной не насытил губки. [3]

Я двинулся; и вождь мой, в тишине,

Свободными местами шел под кручей,

Как вдоль бойниц проходят по стене; [6]

Силы воли человеческой хрупки перед волей Господа. Поэт, не удовлетворенный беседой с папой Иннокентием IX, отдавшимся слезам покаяния, двинулся медленным шагом под кручей берега, изрытого, как бойницами, ручьями и родниками, стараясь выбирать свободные от камней и коряг места. Погруженной не насытил губки — прекратил беседу, не успев спросить о многом.

ché la gente che fonde a goccia a goccia

per li occhi il mal che tutto «l mondo occupa,

da l’altra parte in fuor troppo s’approccia. [9]

Maladetta sie tu, antica lupa,

che più che tutte l’altre bestie hai preda

per la tua fame sanza fine cupa! [12]

O ciel, nel cui girar par che si creda

le condizion di qua giù trasmutarsi,

Uando verrà per cui questa disceda? [15]

Те, у кого из глаз слезой горючей

Сочится зло, заполнившее свет,

Лежат кнаруже слишком плотной кучей. [9]

Будь проклята, волчица древних лет,

В чьем ненасытном голоде все тонет

И яростней которой зверя нет! [12]

О небеса, чей ход иными понят,

Как полновластный над судьбой земли,

Идет ли тот, кто эту тварь изгонит? [15]

Зло, заполнившее свет — корыстолюбие, сочится горючими слезами из глаз грешных душ. Поэт отмечает, что очень многие подверженные этому злу, теперь лежат плотной кучей, как огромные груды камней. Он называет корыстолюбие волчицей древних лет, в ненасытном голоде которой тонет всё и вся, и яростнее которой зверя нет. Он возносит горячую страстную молитву к небесам, прося Господа изгнать эту тварь с лона Земли.

Раз здесь упомянута волчица древних лет, скоро речь пойдёт об истории Франции — Волчицы — моё пророчество.

Noi andavam con passi lenti e scarsi,

e io attento a l’ombre, ch’i» sentia

pietosamente piangere e lagnarsi; [18]

e per ventura udi» «Dolce Maria!»

dinanzi a noi chiamar così nel pianto

come fa donna che in parturir sia; [21]

e seguitar: «Povera fosti tanto,

quanto veder si può per quello ospizio

dove sponesti il tuo portato santo». [24]

Мы скудным шагом медленно брели,

Внимая теням, скорбно и устало

Рыдавшим и томившимся в пыли; [18]

Как вдруг вблизи «Мария!» прозвучало,

И так тоска казалась тяжела,

Как если бы то женщина рожала; [21]

И далее: «Как ты бедна была,

Являет тот приют, где пеленицей

Ты свой священный отпрыск повила». [24]

В противовес и для очищения душ кающихся грешников, в этом круге подаются примеры истинного бескорыстия.

Поэт слышит молитву о Марии, которая родила Иисуса на пути в Египет, в простом хлеву, без родовспоможения и повила его захваченными с собой льняными пеленками.

Seguentemente intesi: «O buon Fabrizio,

con povertà volesti anzi virtute

che gran ricchezza posseder con vizio». [27]

Потом я слышал: «Праведный Фабриций,

Ты бедностью безгрешной посрамил

Порок, обогащаемый сторицей». [27]

Из академической статьи:

Гай Фабриций Лусцин, впервые упоминаемый в 284 году, как посол к тарентинским городам. В 282 году он, будучи консулом, воевал с самнитами, луканами и бруттийцами, освободил город Фурии и взял столь богатую добычу, что после покрытия всех расходов досталась казне ещё сумма в 400 талантов. Он дошёл до города Регий и оставил там гарнизон для защиты римских интересов. В 280 году он, как легат консула, участвовал в битве при Гераклее и вёл с Пирром переговоры о выдаче военнопленных. Пирр, по преданию, приглашал его перейти к нему на службу, предлагая ему громадные сокровища, от чего римлянин отказался. Повар Пирра в свою очередь предлагал Фабрицию отравить царя, но Фабриций не воспользовался предательством, а сообщил об этом Пирру, добавив: — «Видишь, царь, что ты не умеешь отличить друзей от врагов». В 278 году Фабриций опять был консулом, после ухода Пирра из Италии воевал с луканами, бруттийцами, тарентинцами и самнитами и в конце года получил триумф. С Гераклеей Фабриций заключил союз. В 275 году был цензором. Фабриций был человек простой, честный и неподкупный и умер бедным; государство от себя дало приданое его дочерям. В знак особого отличия ему и его потомству дали право быть похороненными в самом Риме.

Queste parole m’eran sì piaciute,

ch’io mi trassi oltre per aver contezza

di quello spirto onde parean venute. [30]

Esso parlava ancor de la larghezza

che fece Niccolò a le pulcelle,

per condurre ad onor lor giovinezza. [33]

Смысл этой речи так был сердцу мил,

Что я пошел вперед, узнать желая,

Кто из лежавших это говорил. [30]

Еще он славил щедрость Николая,

Который спас невест от нищеты,

Младые годы к чести направляя. [33]

Церковная легенда о святом Николае, подслушавших разговор трёх бедных девушек и подбросивших им, одной за другой, через окно узелки с деньгами, чтобы они смогли завести себе приданое и выйти замуж.

Из академической статьи:

Николай родился в 260 году в городе Патара (60 км на запад от города Демре), на территории современной Турции и был епископом древнего города Мира, современное название которого — Демре. Николаю родился в семье зажиточных пожилых родителей, которые долгое время не могли иметь детей и молили Бога о первенце. Он получил очень хорошее образование, и уже в 19 лет решил посвятить себя служению Богу. За свою готовность всегда прийти на помощь Николай пользовался огромным уважением и любовью народа, а за свои чудеса еще при жизни, был признан Святым. Именно от Николая берет свое начало обычай дарить подарки на Рождество.

Каждый год в ночь на Рождество бедняки находили у своих дверей золотые яблоки, детские игрушки и сладости. Кто приносит подарки, оставалось загадкой. Лишь спустя многие годы горожане случайно узнали, что это епископ Миры.

Самая известная история о Святом Николае рассказывает, что однажды некогда знатный и богатый человек обнищал и для того, чтобы хоть как-то сводить концы с концами, решил отправить своих дочерей-красавиц на заработки в публичный дом. Узнав об этом, Святой Николай ночью подбросил в окно их дома мешочек с золотом. Счастливый отец потратил все деньги на приданое для старшей дочери. Таким же способом Святой Николай устроил свадьбы средней и младшей дочери, каждая из которых получила по мешочку золота.

По некоторым легендам, Святой Николай бросал подарки не в окно, а в печную трубу и мешочки с золотом падали то в сохнувшие у печи сапоги, то в чулки. Говорят, именно отсюда пошла традиция, класть подарки в сапожки или носки, которые дети вешают у кровати. Поначалу подарки подбрасывали только на день Святого Николая (Санта Клауса), затем эта традиция распространилась и на Рождество, и на Новый Год.

«O anima che tanto ben favelle,

dimmi chi fosti“, dissi, „e perché sola

tu queste degne lode rinovelle. [36]

Non fia sanza mercé la tua parola,

s’io ritorno a compiér lo cammin corto

di quella vita ch’al termine vola». [39]

«Дух, вспомянувший столько доброты! —

Сказал я. — Кем ты был? И неужели

Хваленья здесь возносишь только ты? [36]

Я буду помнить о твоем уделе,

Когда вернусь короткий путь кончать,

Которым жизнь летит к последней цели». [39]

Поэт, определив говорящего, подходит к нему и спрашивает: кем он был в жизни и неужели он один только возносит здесь хваленья, обещая помнить о нём на земле.

Ed elli: «Io ti dirò, non per conforto

ch’io attenda di là, ma perché tanta

grazia in te luce prima che sie morto. [42]

Io fui radice de la mala pianta

che la terra cristiana tutta aduggia,

sì che buon frutto rado se ne schianta. [45]

Ma se Doagio, Lilla, Guanto e Bruggia

potesser, tosto ne saria vendetta

e io la cheggio a lui che tutto giuggia. [48]

Chiamato fui di là Ugo Ciappetta;

di me son nati i Filippi e i Luigi

per cui novellamente è Francia retta. [51]

Figliuol fu» io d’un beccaio di Parigi:

quando li regi antichi venner meno

tutti, fuor ch’un renduto in panni bigi, [54]

trova’mi stretto ne le mani il freno

del governo del regno, e tanta possa

di nuovo acquisto, e sì d’amici pieno, [57]

И он: «Скажу про все, хотя мне ждать

Оттуда нечего; но без сравненья

В тебе, живом, сияет благодать. [42]

Я корнем был зловредного растенья,

Наведшего на божью землю мрак,

Такой, что в ней неплодье запустенья. [45]

Когда бы Гвант, Лиль, Бруджа и Дуак

Могли, то месть была б уже свершенной;

И я молюсь, чтобы случилось так. [48]

Я был Гугон, Капетом нареченный,

И не один Филипп и Людовик

Над Францией владычил, мной рожденный. [51]

Родитель мой в Париже был мясник;

Когда старинных королей не стало,

Последний же из племени владык [54]

Облекся в серое, уже сжимала

Моя рука бразды державных сил

И мне земель, да и друзей достало, [57]

Вот речь о Франции и начинается. Тень говорит, что ему ждать оттуда, с Земли, уже нечего; благословляя Данте, просит рассказать о нём потомкам. Он был корнем зловредного растенья, которое могли вырвать Гвант (Гент), Лиль (Лилль), Бруджа (Брюгге) и Дуак (Дуэ) — главные города Фландрии. Тень молит о возмездии своему роду, который навёл на Божью землю мрак неплодия и запустения. Тень представляется Гугоном, нареченным Капетом, давшим Франции много владык по именам Филипп и Людовик.

Уходить вглубь времён, куда «историки» помещают Капета и «капетингов» нет никакого резона. Достаточно вспомнить, что во время Великой Французской революции, король Людовик XVI предстал перед трибуналом, как «гражданин Капет». Династия называлась Бурбоны, но я считаю, у судей трибунала были все основания называть их Капетами; они, французы, находятся гораздо ближе к тому времени. Первым представителем династии Бурбонов (Капетов) был Генрих IV Великий, сменивший на троне последнего представителя старой династии — Генриха III Валуа, который был смертельно ранен и обратился к Господу, дав обет стать монахом (облекся в серое).

Из академической статьи:

Генрих IV Великий (Генрих Наваррский, Генрих Бурбон, 13 декабря 1553 года (15531213), По, Беарн — убит 14 мая 1610 года, Париж) — лидер гугенотов (Гугон!) в конце Религиозных войн во Франции, король Наварры с 1572 года (как Генрих III), король Франции с 1589 года (фактически — с 1594 года), основатель французской королевской династии Бурбонов.

Права Генриха IV на трон были подтверждены королём Генрихом III, который, будучи смертельно ранен, приказал своим сторонникам присягать наваррскому монарху, однако стать королём Франции тот смог только после длительной борьбы. Для того, чтобы нейтрализовать своих соперников, 25 июля 1593 года Генрих Наваррский принял католицизм и уже 22 марта 1594 года вступил в Париж (по этому поводу Генриху IV приписывается высказывание: — «Париж стоит мессы»). В 1595 году папа даровал Генриху отпущение, сняв с него отлучение от церкви и провозглашение еретиком. Для прекращения межконфессиональной вражды Генрих IV 13 апреля 1598 года подписал Нантский эдикт, даровавший свободу вероисповедания протестантам, вскоре после этого Гугенотские войны закончились.

Во внешней политике Генрих, вдохновляемый министром Сюлли, преследовал далеко идущие планы панъевропейского союза христианских государей.

Убит в Париже 14 мая 1610 года католическим фанатиком Франсуа Равальяком. Был похоронен 1 июля 1610 года в королевском аббатстве Сен-Дени. Регентшей до совершеннолетия наследника (8-летнего Людовика XIII) была объявлена вдова — Мария Медичи, которая правила до 1617 года.

Генрих IV родился в По, в замке своего деда по материнской линии Генриха д’Альбре. Как утверждает легенда, сразу после рождения дед взял внука на руки, провёл по его губам долькой чеснока и капнул на них вина (отсюда — Капет!). Такой обычай был широко распространён в те времена для предотвращения болезней.

Своё детство он провёл в Карраз (маленький город и замок в Беарне). Хотя он был крещен по обряду католической церкви, верная принципам кальвинизма, его мать — Жанна д’Альбре воспитала его в духе протестантизма.

С воцарением Карла IX в 1561 году, отец Генриха — Антуан де Бурбон увёз его во Францию ко двору, где Генрих жил рядом с принцами королевского дома, с которыми он был примерно одного возраста. Вопрос выбора религии являлся конфликтным для его родителей. Мать настаивала на протестантстве, отец — на католицизме.

Во время первой из религиозных войн Генрих жил в Монтаржи под покровительством герцогини Шартрской Рене Французской. Протестантка по вероисповеданию, Рене, сумела, однако, превратить свой замок в островок религиозного нейтралитета. После войны и смерти своего отца, Генрих остался при дворе в качестве гаранта мира между Францией и Наваррой. Жанна д’Альбре добилась от Екатерины Медичи гарантии его образования и назначения губернатором Гиени в 1563 году.

С 1564 по 1566 год Генрих сопровождал французскую королевскую семью во время Великой поездки по Франции, — путешествии, которое предпринял Карл IX (король Франции) по настоянию Екатерины Медичи. Поездка имела целью ознакомить королевский двор с положением дел в разорённой первой религиозной войной Франции. Во время этого путешествия Генрих встретился со своей матерью. В 1567 году Жанна д’Альбре настояла на его возвращении в Беарн.

В 1568 году Генрих принял участие в своей первой военной кампании — третьей религиозной войне. Под руководством протестанта адмирала Гаспара де Колиньи он участвовал в битвах при Жарнаке, Ля Рош л’Абей и Монконтуре.

В 1572 году, после смерти своей матери Жанны д’Альбре, Генрих стал королём Наварры под именем Генрих III. 18 августа 1572 года он женился в Париже на Маргарите Валуа — сестре короля Карла IX, известной также под именем «королева Марго». Этот политический брак, против которого выступала Жанна д’Альбре, был задуман, с целью примирить католиков и протестантов. Поскольку новобрачные принадлежали к разным конфессиям, венчание происходило не внутри Собора Парижской Богоматери, а на его паперти. Последовали несколько праздничных дней.

Однако вследствие крайне напряжённой обстановки в Париже, несколько дней спустя 24 августа началось избиение гугенотов католиками, известное как Варфоломеевская ночь. Генрих избежал смерти благодаря своему высокому положению и своевременному обращению в католицизм. Вынужденный находиться при французском дворе, Генрих сблизился с братом короля Франциском Алансонским и участвовал в осаде Ла-Рошели 1573 года. В апреле 1574 года, после так называемых «заговоров недовольных» он и Алансон были заключены в Венсенский замок. Впоследствии Карл IX помиловал его и оставил при дворе. С воцарением Генриха III он получил новое королевское прощение в Лионе и присутствовал на коронации в Реймсе.

Проведя три года при дворе, Генрих бежал 5 февраля 1576 года. Воссоединившись со своими сторонниками он снова перешёл в протестантизм (13 июня того же года). Он поддерживал «недовольных» (ассоциация католиков и протестантов против правительства), но склоняясь скорее к умеренным взглядам, не находил общего языка с принцем Конде, который отчаянно сражался за торжество протестантизма. Генрих Наваррский старался не ссориться с французским двором и даже продолжал выполнять функции губернатора (военного представителя короля) в Гиени. В 1577 году он принял участие в шестой религиозной войне.

С этого времени Генрих сталкивается с недоверием со стороны протестантов, которые упрекали его в религиозном лицемерии. Он избегал Беарна — цитадели кальвинизма. Однако католики также относились к нему враждебно. В декабре 1576 году он едва не погиб в засаде в Оз, а Бордо, столица управляемой им Гиени, закрыл перед ним двери. Генрих устроился на берегах Гаронны в Лектуре и в Ажене, рядом с которым находился его собственный замок в Нераке. Королевский двор состоял из дворян, принадлежащих к обеим религиям.

С октября 1578 года по май 1579 года у него гостила Екатерина Медичи, которая пыталась примирить королевство. Надеясь получить рычаг влияния на Генриха, она привезла с собой его супругу — Маргариту.

Несколько месяцев чета Наваррских жила на широкую ногу в замке Нерака. Двор забавлялся охотой, играми и танцами к вящему неудовольствию кальвинистов. Двор привлекал также образованных людей (например, Мишеля Монтеня и Дю Барта).

Затем Генрих участвовал в седьмой религиозной войне, инициированной его единоверцами. Взятие Каорса в мае 1580 года, где ему удалось избежать резни и разграбления, несмотря на три дня уличных боёв, способствовало увеличению его популярности.

Галантные похождения короля приводили к конфликтам в по-прежнему бездетной семье и вынудили Маргариту вернуться в Париж. Ссора в Ажене в 1585 года ознаменовала их окончательный разрыв.

В 1584 году умирает не оставив наследника Франциск Алансонский — брат короля Генриха III и наследник престола. Наследником престола по закону становится Генрих Наваррский, один из руководителей партии протестантов. Бездетный король Генрих III отправляет к Генриху герцога Ногаре д’Эпернона, чтобы убедить его перейти в католицизм и вернуться ко двору. Однако, несколько месяцев спустя, под нажимом Гизов, лидеров католической партии, он вынужден подписать Немурский трактат, объявить протестантов вне закона и начать против Генриха войну.

Начинается конфликт, в котором Генрих Наваррский несколько раз сталкивается с герцогом Майеннским. Римский папа опять отлучает его от церкви, а в 1587 году Генрих разбивает королевскую армию в битве при Кутра.

Значительные изменения в политической обстановке происходят в 1588 году. Смерть принца Конде ставит Генриха во главе протестантов. Убийство герцога Гиза примиряет Генриха III и Генриха Наваррского. В замке в Плесси-ле-Тур оба короля подписывают трактат 30 апреля 1589 года. Совместно сражаясь против Лиги, которая контролирует Париж и большую часть Франции они осаждают столицу в июле того же года. 1 августа 1589 года Генрих III умирает от ран, нанесенных ему фанатичным монахом — Жаком Клеманом (будучи набожным человеком, король велел беспрепятственно допускать к нему деятелей Церкви). На смертном одре Генрих III официально признаёт Генриха Наваррского своим наследником, который отныне становится королём Франции — Генрихом IV. Правда, это пока ещё скорее формальность, поскольку три четверти подданных короля не признают его таковым. Католики Лиги отказываются признавать законность такого престолонаследования.

Осознавая свои слабые стороны, Генрих IV начинает борьбу на идеологическом фронте. Роялисты-католики требуют от него принятия католицизма, но за девять предыдущих лет Генрих успел уже три раза совершить вероотступничество. Он отказывается, хотя и заявляет в спешно составленной декларации, что он будет чтить католическую веру. Это вызывает разброд и шатание в лагере его сторонников протестантов. Некоторые даже покидают армию (например, Клод де ла Тремуйль), причем католические сторонники Генриха III (но не Генриха IV) следуют их примеру, не желая служить протестанту. Армия в одночасье уменьшается вдвое (с 40 000 до 20 000 человек).

Ослабленный Генрих IV вынужден отказаться от осады Парижа, При поддержке Испании Лига переходит в наступление и оттесняет его к Дьеппу, куда он отступает в надежде на союз с Елизаветой I Английской, в то время как его войска разбегаются.

Однако Генрих IV одерживает победу над Карлом Лотарингским, герцогом Майенским 29 сентября 1589 года в битве при Арк. Привлеченные харизмой Генриха к рядам его сторонников примыкают: Франсуа де Бурбон-Конти и Франсуа де Монпансье (принцы крови), Лонгвиль, Люксембург и Роган-Монбазон (герцоги и пэры Франции); маршалы Бирон и д’Омон, а также многочисленные дворяне Шампани, Пикардии и Иль-де-Франса. Генриху опять не удаётся взять Париж, зато он с налёта берёт Вандом. Там он особо следит за тем, чтобы церкви остались нетронутыми, а жители не пострадали от налётов его армии. Успокоенные этим прецедентом все города между Туром и Ле-Маном сдаются без боя. В битве при Иври 14 марта 1590 года Генрих своим героизмом сумел переломить ход битвы. Он повел солдат в атаку, надев шлем с белым султаном, заметным издалека. Когда его войско начало отступать, Генрих остановил бегущих, воскликнув: «Если вы не хотите сражаться, то хотя бы посмотрите, как я буду умирать!» После победы под Иври, он берет в блокаду Париж. Как только Париж и другие города Лиги перешли на его сторону, он не стал преследовать вождей Лиги, а подкупил и таким образом получил их поддержку.

Тем временем протестанты обвиняют Генриха в ущемлении их религиозных свобод. Действительно, в июле 1591 года Мантским эдиктом (не путать с Нантским эдиктом 1598 года) Генрих восстанавливает положения эдикта Пуатье 1577 года, весьма ограничивавшие свободу вероисповедания протестантов.

Герцог Майеннский во время войны с Генрихом созывает Генеральные штаты 1593 года с целью избрания нового короля. Для герцога эта идея оказалась более чем неудачной, поскольку Штаты начинают активные переговоры с партией короля, добиваются сперва перемирия, а затем и обращения короля в католицизм. Тщательно обдумав сложившееся положение вещей: истощение наличных военных сил, низкий боевой дух и недостаточное финансирование, Генрих поступает в соответствии с политической целесообразностью — отрекается от кальвинизма. Почва для этого готовилась, впрочем, заранее — ещё 4 апреля 1592 года в специальной декларации (получившей название «экспедьян», что можно вольно перевести как «стремление к полюбовному соглашению»), Генрих выражает намерение быть ознакомленным с доктринами католицизма.

Король торжественно отрекается от протестантизма 25 июля 1593 года в базилике Сэн-Дени. Исторический анекдот, не подтверждающийся надёжными источниками, приписывает ему по этому случаю фразу: — «Париж стоит мессы». С целью ускорить присоединение городов и провинций (в частности их губернаторов) он сыплет обещаниями и подарками на сумму в общей сложности 2 500 000 ливров. Чтобы оплатить этот аттракцион невиданной щедрости пришлось впоследствии увеличить налоги в 2,7 раза, что вызвало народные волнения в самых преданных королю провинциях: Пуату, Сентонже, Лимузене и Перигоре.

Генрих IV короновался 27 февраля 1594 года в Шартрском соборе (вопреки древней традиции — не в Реймском соборе, как все другие французские монархи). Его вступление в Париж 22 марта 1594 года и, наконец, отпущение грехов, дарованное римским папой Климентом VIII 17 сентября 1595 года, обеспечивают постепенное присоединение оставшейся части аристократии и простого народа, если не считать наиболее экстремально настроенных лиц. Например, Жана Шателя, который совершает покушение на короля возле Лувра 27 декабря 1594 года.

В 1595 году Генрих IV официально объявляет войну Испании. Во время кампании король сталкивается с большими трудностями, когда парирует испанские атаки в Пикардии. Взятие Амьена испанцами а также испанский десант в Бретани, где губернатор (герцог де Меркёр), родичи Гизов и зять покойного Генриха III не признают его королём, только усугубляют и без того опасное положение Генриха.

Ко всему прочему, король теряет поддержку протестантского дворянства. По примеру Ла Тремойя и Буйона они воздерживаются от участия в военных действиях. Потрясённые его вероотступничеством, а также вызванной им волной переходов в католицизм, они обвиняют короля в предательстве. Протестанты часто устраивают ассамблеи в надежде реанимировать свою политическую организацию. Некоторые доходят даже до перехвата королевских налогов.

Покорив Бретань, Генрих подписывает Нантский эдикт 30 апреля 1598 года. А 2 мая 1598 года заключается Вервенский мир между Францией и Испанией. После нескольких десятилетий гражданских войн на Францию, наконец, снизошёл мир.

Генриху уже под пятьдесят, а законного наследника всё нет. Вот уже несколько лет его судьбу разделяет Габриэль д’Эстре, но она недостаточно знатна, чтобы претендовать на корону. Королева де-факто она, однако, вызывает как лесть куртизанов, так и недовольство королевского окружения. Её внезапная смерть в 1599 году открывает для Генриха широкие перспективы для заключения выгодного стране брака.

В декабре 1599 года за немалые отступные он добивается аннулирования своего брака с бездетной Марго. В апреле 1600 года король в обмен на огромную сумму в 600 тысяч золотых экю от дома Медичи согласился через своего представителя во Флоренции подписать брачный контракт с Марией Медичи, младшей дочерью богатейшего человека Европы — великого герцога Тосканского — Франческо Медичи и Иоанны Австрийской, которую никогда не видел. В октябре в грандиозном палаццо Питти устроили венчание в отсутствие жениха — по доверенности. 17 декабря 1600 года в Лионе была сыграна свадьба 47-летнего Генриха IV с 25-летней флорентийкой Марией Медичи. Рождение в следующем году дофина — будущего Людовика XIII, стабилизирует авторитет короля.

Генрих компрометирует себя, продолжая внебрачную связь с Генриеттой д’Антраг — амбициозной молодой дамой, которая, не стесняясь, шантажирует короля, чтобы узаконить своих детей от него, и даже участвует в заговорах против короля.

В своём правлении Генрих IV опирается на одарённых советников и министров, таких как барон де Рони — будущий герцог Сюлли, католик Николя де Вильруа и экономист Бартелеми де Лаффема. Мирные годы позволяют наполнить казну. Генрих IV приказывает построить Большую Галерею в Лувре, которая соединила дворец с Тюильри. Он учреждает план современного урбанизма. Продолжает постройку Нового моста, начатую при его предшественнике. Он организует в Париже строительство двух новых площадей: Королевской площади (теперь площадь Вогезов) и площади Дофин.

В его царствование происходит восстание крестьян в центре страны, которое королю приходится подавлять с помощью армии. В 1601 году Лионский договор определяет порядок обмена территориями между Генрихом IV и герцогом Савойским. Герцог уступает Франции земли Бресс, Бюже, Же и Вальроме в обмен на Салюсский маркизат, расположенный за Альпами.

После подписания договора Генриху приходится сталкиваться с многочисленными заговорами, инспирированными Испанией и Савойей. Ему приходится казнить герцога Бирона и заключить в Бастилию герцога Ангулемского — последнего из Валуа.

Чтобы успокоить прежних сторонников Лиги, Генрих IV благоприятствует возвращению во Францию иезуитов, которые во время войны призывали к убийству короля. Он также мирится с герцогом Лотарингским и выдаёт замуж за его сына свою сестру Екатерину. Генрих старается показать себя примерным католиком и уговаривает сестру, а также своего министра Сюлли перейти в католицизм. Однако и тот и другая проявили в этом вопросе принципиальность.

На момент восшествия на французский престол, Генрих являлся крупнейшим феодалом Франции. Различные его феодальные владения были разбросаны по всей стране. Кроме того, он являлся правителем территорий, формально не входивших в состав Французского королевства — таких как Королевство Наварра и смежное с ним графство Беарн, родина Генриха.

Один из конституционных законов старой французской монархии гласил, что все апанажи возвращаются в государство, когда принц, который ими владел, обретает корону. Однако Генрих IV долго противился присоединению своих личных доменов. Письма-патенты от 1 апреля даже декларировали, что они останутся полностью отделенными до тех пор, пока он не распорядится иначе. Парижский парламент опротестовал подобное заявление и отказался его зарегистрировать, несмотря на два последовательных требования. Но другие суды, более послушные или менее независимые, пошли навстречу желаниям государя, и письма были утверждены. Генрих действовал согласно этим постановлениям. Несколькими годами позже (31 января 1599 года), выдавая свою сестру замуж за сына герцога Лотарингского, он выделил ей в качестве вдовьей части герцогство Альбре, графства Арманьяк и Родез, и виконтство Лимож. Но принцесса прожила мало, и её брак был бездетен. Она продолжала упорствовать в ереси, ни пример, ни призывы её брата не смогли возвратить её в лоно Церкви; и на смертном одре, в ответ на настойчивые увещевания, она отвечала: Нет, я не никогда не приму религии, которая заставила бы меня предполагать, что моя мать осуждена на вечные муки.

После её смерти, переданные ей земли, возвратились её брату. Тогда Парижский парламент возобновил свои жалобы. Государь пока сопротивлялся; но в 1607 году, когда у него уже было два сына, он, наконец, уступил, отменил письма-патенты и признал, что по факту его восшествия на престол, все фьефы, зависимые от короны, возвращаются ей и присоединяются к ней без права отторжения. Наварра и Беарн, суверенные страны, сохранили свое особое положение. Все остальное включалось в Государство. Это были герцогства Алансон, Вандом, Альбре и Бомон, графства Фуа, Арманьяк, Фезансак, Гор, Бигорр, Родез, Перигор, Ла Фер, Марль, Суассон, Лимож и Тараскон, виконтства Марсан, Тюрсан, Гавардан, Ломань, Фезансаге и Тарта, четыре долины — Ор, Барусс, Маньоак и Нест, и столько иных земель, что перечислять их было бы просто скучно.

«Таким образом, один этот государь увеличил королевский домен почти настолько, насколько все остальные ветви Капетингов вместе взятые…»

— Жан-Жюстин Монлези «История Гаскони».

Таким образом, при Генрихе IV совершилось последнее крупное расширение королевского домена за счет внутрифранцузских феодальных владений. Многовековой процесс преодоления феодальной раздробленности Французского королевства и его объединения в централизованное государство был в целом завершен.

Также следует отметить, что вместе со всеми прочими феодальными владениями и правами Генриха IV к французской короне перешёл и сюзеренитет (совместно с испанским епископством Урхельским) по отношению к Андорре, формально сохраняющийся до сих пор — президент Французской республики по-прежнему остается наряду с епископом Урхельским формальным соправителем этого пиренейского государства.

Понемногу Франция оправляется. В 1610 году уровень сельскохозяйственного производства достиг уровня 1560 года. Создана мануфактура гобеленов. Бартелеми де Лаффема и Франсуа Трока, вдохновляясь работами протестантского агронома Оливье де Серра, учреждают культуру шёлка, высаживая миллионы тутовых деревьев в Севеннах и в других регионах. Вырыт первый в истории Франции судоходный Бриарский канал, соединяющий Сену и Луару. Готовятся и другие проекты, приостановленные после смерти Генриха.

Озабоченный благосостоянием своих подданных, король частенько говаривал, что желает, чтобы каждый его подданный был в состоянии положить курицу в горшок по воскресеньям. Эта «курица в горшке» впоследствии стала поводом для многочисленных острот и эпиграмм в адрес Генриха и его потомков, поводом для дискуссий политиков, философов и экономистов, а также распространённой поговоркой. Сельскохозяйственную направленность экономики формулирует Сюлли во фразе: «pâturage et labourage sont les deux mamelles de la France» (пастбище (животноводство) и пахота — вот две кормилицы Франции).

Общество, однако, ещё далеко от полного замирения: оставшиеся без дела солдаты сбиваются в организованные банды, которые наводят ужас на провинцию и против которых приходится бороться с помощью армии в течение всего XVII века. Дворяне массово погибают на дуэлях, похищения невест вызывают частные конфликты между семьями и тут снова требуется вмешательство короля.

Придерживаясь традиции своих предшественников, Генрих продолжает экспедиции в Южную Америку и поддерживает проект колонизации Бразилии.

Но лучше всего дела Франции разворачиваются в Канаде и в частности в Квебеке. Во время правления Генриха была совершена экспедиция под руководством Самуэля де Шамплена, положившая начало собственно колонизации этого региона, тогда как исследовательские экспедиции проводились и раньше.

Конец царствования Генриха ознаменован обострением отношений с Габсбургами и новой войной с Испанией. Генрих вмешивается в конфликт императора Священной Римской империи Рудольфа II (католика) с протестантскими немецкими князьями. Бегство в 1609 году принца Конде ко двору инфанты Изабеллы вновь обостряет отношения между Парижем и Брюсселем.

Перспективы новой европейской войны не нравятся ни папе римскому, ни мирным жителям. Как протестанты, так и католики вспоминают о своей неприязни к Генриху, с которым и у тех и у других имеются старые счёты. Даже в самом окружении королевы возникает оппозиционно настроенная партия.

Мария Медичи была коронована в Сен-Дени 13 мая 1610 года. На следующий день 14 мая 1610 года Генрих был убит католическим фанатиком Франсуа Равальяком. На ходу вскочив в карету, убийца короля нанес ему первый удар ножом. Легко раненый король повернулся в карете к сидящему рядом Монбазону и вскрикнул: — «Я ранен», — после чего получил второй удар в грудь, который поразил легкое и рассек аорту, а затем третий. По желанию королевы его тело было перенесено в базилику Сен-Дени 1 июля 1610 года. Преемником Генриха стал его старший сын Людовик (король Людовик XIII) в возрасте 8 лет при регентстве своей матери.

Деятельность Генриха IV, стремившегося к благосостоянию и миру подданных, в значительной мере соответствовала нуждам народа, в памяти которого Генрих Наваррский остался как le bon roi Henri — «Добрый король Анри».

Генрих IV был похоронен в аббатстве Сен-Дени. Во время Великой французской революции в 1793 году революционеры вскрыли место королевского захоронения и сбросили останки монархов в общую могилу. Один из революционеров отрезал голову от тела Генриха IV. С тех пор голову короля не раз продавали на аукционах, и она побывала в разных частных коллекциях. В 2008 году человек, которому досталась голова, обратился к бывшему хранителю Версальского дворца самому авторитетному французскому специалисту по Генриху IV историку Жан-Пьеру Бабелону с просьбой провести экспертизу её подлинности. В декабре 2010 года группа из девятнадцати ученых во главе с патологоанатомом Филиппом Шарлие признала голову подлинной.

Гугон Капет — Генрих IV Бурбон показывает, что большинство его потомков, правивших Францией, носили имена Филипп и Людовик:

Филипп I, герцог Орлеанский (1640—1701 годы);

Филипп II, герцог Орлеанский, регент Франции (1674—1723 годы);

Филипп, герцог Анжуйский, король Испании Филипп V (1684—1746 годы);

Луи-Филипп, герцог Орлеанский (Филипп Эгалите) (1747—1793 годы);

Людовик XIII, король Франции (1601—1643 годы);

Людовик XIV, король Франции (1638—1715 годы);

Людовик, дофин (1661—1765 годы);

Людовик, герцог Бургундский (1682—1712 годы);

Людовик XV, король Франции (1710—1774 годы);

Людовик, дофин (1729—1711 годы);

Людовик XVI, король Франции (1754—1793 годы);

Людовик XVII, король Франции (1785—1795 годы);

Людовик XVIII, король Франции (1755—1824 годы);

Генриха IV называли Гугон (гугенот) и Капет (смысл утрачен). Теперь про отца Генриха, которого он называет парижским мясником.

Из академической статьи:

Антуан де Бурбон (22 апреля 1518 года—17 ноября 1562 года) — герцог де Вандом, глава дома Бурбонов (1537—1562 годы), король-консорт Наварры (1555—1562 годы), отец первого французского короля из дома Бурбонов — Генриха IV Наваррского.

Антуан де Бурбон родился в Ла-Фере, Пикардия, Франция, и был сыном Карла IV де Бурбон, герцога Вандомского (2 июня 1489 — 25 марта 1537 года) и его жены Франсуазы Алансонской (1490 — 14 сентября 1550 года). Он был старшим братом Людовика де Бурбона, принца Конде.

20 октября 1548 года в Мулене Антуан женился на Жанне д’Альбре, дочери Генриха д’Альбре, короля Наварры, и его жены Маргариты Ангулемской. Благодаря этому браку, он стал графом Фуа, Бигорра, Арманьяка, Перигора и виконтом Беарна. Наварра была оккупирована Испанией в 1512 году, и Антуан попытался вернуть её себе.

Герцог никогда не имел настоящих религиозных убеждений и достаточно легко изменял свою конфессиональную принадлежность в зависимости от ситуации. В период мира вернулся к католицизму, что отдалило его от жены. Имел связь с Луизой де Ла Беродьер, «красоткой Руэ», которая в 1555 году родила ему сына. Антуан слыл ветреным и ненадёжным человеком. Он часто разочаровывал своих последователей, заигрывая со своими противниками.

Хотя его брат и был главой протестантской фракции, Антуан не имел желания потратить большую часть своей жизни на борьбу с королём Франции. Когда Екатерина Медичи, регентша при своём малолетнем сыне Карле IX Французском, предложила ему в 1561 году должность генерал-лейтенанта королевства, герцог согласился. Когда его жена в 1562 году позволила гугенотам разгромить часовню Вандомов и церкви в городе, он угрожал отправить её в женский монастырь. В результате ей пришлось искать убежища в Беарне.

В том же году он осадил и взял захваченный гугенотами Руан, где и был смертельно ранен 13 ноября 1562 года. Умер недалеко от Андели (Эр).

ch’a la corona vedova promossa

la testa di mio figlio fu, dal quale

cominciar di costor le sacrate ossa. [60]

Чтоб диадемой вдовой осенил

Мой сын свою главу и длинной смене

Помазанных начало положил. [60]

Генрих IV Бурбон (Капет) возложил на свою голову венец последнего Валуа.

Из академической статьи:

Генрих III Валуа (19 сентября 1551 (15510919), Фонтенбло—2 августа 1589 года, Сен-Клу) — четвёртый сын Генриха II, короля Франции и Екатерины Медичи, герцог Ангулемский (1551—1574 годы), герцог Орлеанский (1560—1574 годы), герцог Анжуйский (1566—1574 годы), герцог Бурбонский (1566—1574 годы), герцог Овернский (1569—1574 годы), король польский и великий князь литовский с 21 февраля 1573 года по 18 июня 1574 года (формально до 12 мая 1575 года), с 30 мая 1574 год последний король Франции из династии Валуа.

Днем своего рождения Генрих III всегда считал 18 сентября 1551 года, хотя в действительности он появился на свет спустя 40 минут после полуночи, то есть девятнадцатого. При крещении мальчик получил имя Александр-Эдуард (Alexandre-Edouard) и титул герцога Ангулемского. Родители его, король Генрих II и Екатерина Медичи, сочетались браком в 1533 году; первые одиннадцать лет детей у них не было.

У Генриха было четверо старших братьев и сестёр: Франсуа (Франциск II), «маленький дофин», родившийся в 1544 году, официально объявленный дофином в 1547 году, когда его отец занял трон; Елизавета, впоследствии ставшая супругой Филиппа II Испанского; Клод, в 1559 году вышедшая замуж за Шарля III, герцога Лотарингского и де Бар, и Шарль-Максимилиан, которому ранняя смерть брата-первенца принесла корону, сделав его Карлом IX. Пятый ребёнок, Луи, умер в октябре 1550 года, будучи 20 месяцев от роду.

Младшими братьями и сёстрами Генриха были Маргарита, более известная как «королева Марго» (которая, по слухам, была также его любовницей), за неделю до Варфоломеевской ночи, вышедшая замуж за Генриха Наваррского, будущего Генриха IV, короля Франции, и Эркюль, единственный из четырёх братьев, так и не ставший королём. Длинный ряд рождений в 1556 году завершился двойней — родились сёстры Жанна и Виктория, вскоре после этого умершие.

Высокая детская смертность, характерная для той эпохи, не обошла и королевскую семью; всё же благодаря лучшему медицинскому обслуживанию и благоприятным условиям жизни для неё это не имело таких катастрофических последствий, как для низших слоев населения. Из шести выживших в детстве братьев и сестер пятеро умерли раньше Генриха. Лишь Маргарита пережила его и достигла 62-летнего возраста. Она и Генрих, единственные из десяти детей, оставались в живых ко дню смерти их матери — 5 января 1589 года. Все представители последнего поколения Валуа отличались слабым сложением и болезненностью; их страшным бичом был туберкулёз, против которого тогдашняя медицина не знала средств. Во время конфирмации 17 марта 1565 года Александр-Эдуард получил в честь отца имя Генрих. Его младший брат — Эркюль (Геркулес), чьи «физические и интеллектуальные уродства совершенно не соответствовали его имени» (Холт), спустя год получил таким же образом имя деда — Франсуа.

С февраля 1566 года он носил титул герцога Алансонского; Генрих в дальнейшем фигурирует как герцог Анжуйский. Сначала его, как сына правящего короля, называли Monseigneur, затем Monsieur — прежде это были официальные обозначения. В исторической литературе обоих братьев — Генриха и Франсуа — с 1566 года именуют коротко «Анжу» и «Алансон». Когда Генрих стал королём, титулы Monsieur (1574 год), герцог Анжуйский (1576 год) перешли к Франсуа, прежде бывшему Алансоном.

Александр-Эдуард-Генрих был жизнерадостным, дружелюбным и смышлёным ребёнком. Образованием юного принца занимались известные люди своего времени — Франсуа Карнавале (Francois de Carnavalet) и епископ Жак Амио (Jacques Amyot), известный своими переводами Аристотеля. В юности он много читал, охотно вёл беседы о литературе, брал уроки риторики, недурно танцевал и фехтовал, умел очаровывать своим обаянием и элегантностью. В совершенстве владея итальянским (на котором часто разговаривал с матерью), он читал труды Макиавелли. Подобно всем дворянам, он рано начал заниматься различными физическими упражнениями и в дальнейшем, во время военных походов, показал хорошую сноровку в ратном деле.

Личность и поведение Генриха резко выделяли его во французском дворе. А позже, по прибытии в Польшу, вызвали культурный шок у местного населения. В 1573 году посол Венеции в Париже Морисони писал о роскошных одеждах принца, о его почти «дамской деликатности», о его серьгах в каждом ухе. «Он не удовлетворился одной серёжкой в каждом из них — ему нужны двойные, украшенные драгоценными камнями и жемчугом…». Всё чаще стали раздаваться и передаваться из уст в уста мнения о гомосексуализме принца Анжуйского, который получил прозвище — «принц Содома»…

Сама Екатерина, любившая Генриха больше остальных своих детей, мечтала оставить ему королевскую корону. Она называла его «моё всё» (mon tout) и «мой маленький орёл» (mon petit aigle), подписывала свои письма к нему «ваша нежно любящая мать» и видела в нём черты характера, напоминавшие ей её предков, Медичи. Генрих в детстве был её любимцем, а позднее стал её доверенным лицом.

Однако для этого матери пришлось изрядно потрудиться. Где-то в возрасте 9 лет Генрих стал интересоваться гугенотами и постепенно сближаться с их миром, называя себя «маленьким протестантом». Более того, он стал приобщать к протестантизму и Маргариту (что потом имело решающие последствия для истории Франции). Он пел гугенотские песни, не соблюдал католические обряды и даже попытался разбить статую Святого Павла. Однако, воспитываясь при католическом дворе, вряд ли он мог серьёзно полагать, что всё так и будет оставаться. Взяв сына в ежовые рукавицы, Екатерина в течение трёх лет сумела выбить из него гугенотские взгляды и превратить в ревностного католика…

Отношения между королём Карлом и Генрихом были несколько натянутыми — несомненно, из-за интеллектуального превосходства младшего, к тому же предпочитаемого матерью. Карл не любил брата и весьма опасался его, как претендента на трон. Некоторая враждебность, по-видимому, ещё увеличилась в ходе более чем двухлетнего путешествия, которое королевский двор совершил по всей Франции. Этим путешествием и передачей Генриху 8 февраля 1566 года в качестве апанажа герцогств Анжу, Бурбоннэ и Мэна, что дало ему финансовую независимость, окончился первый этап его жизни.

Детство и юность Генриха пришлись на время, когда французская монархия начала менять свои политические приоритеты.

В мирном договоре, заключённом 3 апреля 1559 года в Като-Камбрези между Францией и Испанией, прослеживается перенесение акцента с внешней политики, всю первую половину века остававшейся в центре внимания, на внутренние проблемы Франции. Этим договором завершился первый этап французско-габсбургского противостояния. Герцогство Бургундское осталось за Францией, тогда как в Италии она сохранила лишь несколько опорных пунктов. Договор этот, получивший название «католический мир» (pax catolica), предоставлял обоим правителям возможность более энергично взяться за решение религиозных проблем в своих странах. Особенно это касалось Генриха II, в период правления которого движение гугенотов, несмотря на ужесточившиеся преследования, набирало силу.

Примерно с 1550 года в ряды сторонников учения Кальвина вступало всё больше и больше представителей высших слоев общества: юристы, врачи, купцы, дворяне. Такое проникновение протестантизма в верхушку социальной иерархии достигло апогея к 1558 году, когда к реформаторской церкви примкнули представители высшего дворянства: Антуан де Бурбон, король Наварры, его брат, принц Конде, а также братья Франсуа д’Андело и Гаспар де Колиньи. Венцом охвативших всю империю усилий по организации новой церкви стал первый Синодальный собор гугенотов, состоявшийся 25 мая 1559 года в Париже. С 1558—1559 годов уже было очевидно, что королевской власти придётся каким-то образом урегулировать отношения с этим столь хорошо организованным религиозным меньшинством. Необходимо было терпеть сосуществование различных конфессий как данность и искать пути и средства его правильно организовать. Эта программа могла быть реализована лишь за достаточно долгий срок и требовала всестороннего обдумывания.

Екатерина Медичи воспользовалась шансом, который ей предоставила смена царствования в 1560 году, чтобы взять государственные дела в свои руки и изменить политический курс. С поразительной целеустремлённостью она проводила новую политику в отношении вопросов вероисповедания. В обстановке ненависти и непримиримости она снова и снова осторожно пыталась осваивать terra incognita конфессиональной терпимости — о подлинной свободе совести пока не могло быть и речи. Попытки Екатерины, на доброе столетие опережавшие свою эпоху, выдвинули эту женщину, до 1559 года отстранённую своим мужем и его любовницей Дианой де Пуатье от какого-либо участия в политической жизни, в первые ряды государственных деятелей, когда-либо управлявших Францией. Особого внимания заслуживает тот факт, что ей удалось передать свои убеждения сыну Генриху.

Важнейшей инициативой Екатерины и канцлера Франции Мишеля де л’Опиталя, её единомышленника, стал Эдикт о веротерпимости от 17 января 1562 года, призванный заложить основы свободы совести и национального примирения. Однако старания королевы и канцлера провалились благодаря Гизам — лидерам ультракатолической партии. Франсуа де Гиз устроил резню в городке Васси, которая расширила фронт борьбы и развязала первую гражданскую войну. Большое путешествие по стране, предпринятое, в частности, с целью преодоления религиозного противостояния, оказались безрезультатным в этом отношении. Раздуваемое экстремистами обеих сторон растущее напряжение привело в 1567—1568 годах ко второй, а в 1569—1570 годах и к третьей гражданской войне.

В эти годы, собственно, и началась политическая карьера Генриха. Поскольку его брат-король избегал подвергать себя военной опасности, 14 ноября 1567 года герцог Анжуйский был назначен генерал-лейтенантом королевства и вместе с этим титулом получил командование королевскими войсками. Естественно, за спиной 16-летнего полководца стояли опытные военные деятели (такие, как Гаспар де Таванн), однако благодаря таланту, искусству и активной деятельности Генриха обе победы над войсками гугенотов — 13 марта 1569 года при Жарнаке и 3 октября 1569 года при Монконтуре — приписывались в первую очередь ему. Однако юный военный герой, всегда активно интересовавшийся и политикой, в отличие от своего царствующего брата, пошёл дальше: по настоянию Екатерины Карл произвёл его в генерал-интенданты короля. Вместе с этим (прежде не существовавшим) титулом он становился в некотором роде вице-королём, к которому должны были обращаться по всем вопросам, возможно, чтобы разгрузить Екатерину.

Помимо всего этого Генрих Анжу оставался престолонаследником, хотя бы и условно, так как право наследования неизбежно переходило к законному сыну короля. Однако тут Генриху повезло. В браке, который Карл IX заключил 26 ноября 1570 года с Елизаветой Австрийской, дочерью императора Максимилиана II, родилась лишь единственная дочь, Мария-Елизавета (1573—1578 годы), а сын, родившийся от связи короля с Марией Туше (1549 —1639 годы), Шарль де Валуа, впоследствии герцог Ангулемский, естественно, не мог считаться законным наследником. Так и остался Генрих, брат-соперник короля, соперником его и в вопросе о престоле. Когда после почти трёхлетнего брака наследник престола так и не появился на свет, а здоровье короля быстро ухудшалось, Карлу IX пришлось официально признать 22 августа 1573 года своим преемником Генриха. Блестящая политическая карьера, казалось, открывшаяся перед Анжу, должна была увенчаться браком с Елизаветой Английской. Однако этот проект провалился, не в последнюю очередь из-за отрицательного отношения самого Генриха к этому союзу — ведь ему пришлось бы покинуть Францию. В конце концов, Государственный совет решил заменить кандидатуру Анжу кандидатурой Алансона, бывшего на 22 года моложе неувядающей Елизаветы. Популярности наследника престола провал планов женитьбы отнюдь не повредил, так же как и то, что очень следивший за модой и несколько эксцентричный Генрих начал носить довольно крупные серьги с подвесками — это делал и его царственный брат, и многие аристократы при тогдашнем дворе.

После подписания 8 августа 1570 года Сен-Жерменского мирного договора, Екатерина возобновила свою примирительную конфессиональную политику. Почти символическим выражением такой политики стал брак её дочери Маргариты и Генриха, сына ревностной кальвинистки, королевы Наваррской, Жанны д’Альбре. Отец жениха, Антуан де Бурбон, умер в 1562 году. После внезапной смерти королевы Жанны 9 июля 1572 года в Париже, Генрих, ещё до свадьбы, состоявшейся 18 августа 1572 года, стал королём Наварры. Южная часть его владений, впрочем, уже в 1572 году была аннексирована Испанией. Женитьба не принесла Генриху Наваррскому прав на французский трон, однако он, пожалуй, и так имел их из-за своих родственных связей с королевским домом, прослеживавшихся с XIII века.

Пока же сохранялась ещё надежда на то, что у короля появится законный наследник, кроме того, были живы оба наследника престола, Анжу и Алансон, у которых после женитьбы тоже могли родиться отпрыски мужского пола. Другая свадьба, состоявшаяся в том богатом событиями августе 1572 года, полностью выбила Генриха Анжу из равновесия — он влюбился в «чужую» невесту. Имя её — Мария Клевская (1550—1574 годы): 21-летний «ребёнок из провинции с чистым сердцем, свежими щёчками, стройным станом, здоровым телом и сердечной улыбкой». Она обладала чарующей красотой и заставила наследника престола забыть все его прежние увлечения. Он решил жениться на этой девушке, ответившей на его любовь. Екатерина пришла в ужас от желания своего сына, который отверг английскую королеву, тогда как Мария вовсе не принадлежала к высшему дворянству. Помимо того, Екатерина уже отвела ей вполне определённую роль в своих планах, связанных с политикой межконфессионального согласия. Воспитанная в кальвинистской вере девушка, с 1569 года находившаяся под опекой короля, должна была стать женой гугенотского принца де Конде. Екатерина не позволила разрушить своего проекта. Анжу был вынужден склониться перед государственной необходимостью, и 10 августа состоялась свадьба — ровно за две недели до Варфоломеевской ночи.

Возобновлённая с заключением Сен-Жерменского мира примирительная политика Екатерины сделала возможным возвращение в 1571 году ко двору — и даже в королевский Совет — адмирала Колиньи, «заочно повешенного» вождя гугенотов, приговорённого в 1569 году к смертной казни. Он попытался провести в жизнь свои политические планы — оказать военную помощь Нидерландам, с 1566 года сражавшимся с Испанией. С этой целью он намеревался организовать европейский протестантский союз против Филиппа II. Однако после сокрушительного поражения при Сен-Кантене (10 августа 1557 года) ничего так не пугало Екатерину, как война с Испанией. Военные специалисты в один голос поддержали её: Франция неминуемо проиграет эту войну. Поражение французского подкрепления, на чей поход Карл IX просто закрыл глаза, укрепил единодушное решение королевского Совета: при любых обстоятельствах избегать войны с Испанией. Однако Колиньи не отступался от своих планов и выдвинул в их защиту в порядке военно-политического шантажа им самим изобретённую, отнюдь не неизбежную альтернативу: война с Испанией либо гражданская война. Этот шаг сделал его — тут сходятся мнения всех исследователей — государственным изменником, устранения которого требовали интересы государства. Екатерина и Анжу, без ведома короля, подготовили покушение на Колиньи, которое состоялось 22 августа 1572 года. В свете новых исследований эта ситуация выглядит совсем по-иному. В середине августа 1572 года Колиньи был в полной политической изоляции и не представлял никакой реальной военной силы. Возможно даже, что, в то время как он думал управлять королём, в действительности использовали его самого: тем, что тот уговаривал его отправить в Нидерланды, то есть на верную гибель, протестантские войска.

Одно это делало Колиньи хотя и слабой, но политически важной фигурой на политической арене: «Французская монархия сделала Колиньи слишком важной персоной, чтобы думать о том, чтоб от него избавиться». Этот тезис ломает столетиями возводимую стройную концепцию о времени и способе совместной подготовки убийства адмирала Екатериной и Генрихом Анжу. Обоим эта смерть не была нужна, и они даже не знали о покушении. В одной работе, аргументированной исключительно источниками той эпохи, на свет выводятся истинные виновники преступления: «Душой заговора был не кто иной, как Филипп II»; сугубое подозрение высказывается в отношении герцога Альбы, что он «на расстоянии руководил покушением на адмирала при активном соучастии горсточки ультра-католиков, сторонников Гизов». Буржон также даёт совершенно новую интерпретацию предыстории Варфоломеевской ночи — событиям двух дней, прошедших после покушения на Колиньи. Из-за плохого состояния источников легче сказать, чего не было, чем обосновать какие-то позитивные высказывания. Но то, что ни Екатерина, ни Генрих никак не повлияли на кем-то спланированную кровавую акцию, состоявшуюся в ночь 24 августа 1572 года, праздник св. Варфоломея, представляется вполне вероятным. Варфоломеевская ночь отнюдь не была демонстрацией королевской силы; напротив, она стала результатом полного — хотя и временного — коллапса власти короля. Видимо, в какой-то момент ночью Карл IX уступил ультиматуму, предъявленному испанско-гизской партией, и дал согласие на убийство гугенотских вождей — и только о них шла речь.

Убийство приверженцами Гизов гугенотского генерального штаба было одно, а бойня, унёсшая жизни сотен протестантов, — совсем другое. Эта кровавая акция взбудоражила Париж, получивший удобную возможность выразить свой протест против религиозной, экономической и внешней политики, проводимой с 1570—1571 годов; Варфоломеевская ночь стала бунтом против королевской власти. В событиях последующих дней королевской семье не пришлось принять участия: словно бы и не существовало короля и муниципалитета, власть в городе на три дня взяли в свои руки, набранные одним из бывших бургомистров и другом Гизов Марселем вспомогательные войска. Из их числа формировались отряды убийц и бандитов, которые с целью обогащения беззастенчиво грабили и убивали преимущественно — но никоим образом не исключительно — гугенотское население, пытаясь, таким образом, под прикрытием религиозной борьбы восстановить по своему усмотрению социальную справедливость. Такая точка зрения противоречит выдвигаемому ещё современниками событий, а в последнее время активно возрождаемому тезису, что городская милиция в полном составе активно участвовала в погромах. Чтобы прояснить, как обстояло дело в действительности, нужны ещё более подробные исследования. Протестанты ответили на Варфоломеевскую ночь четвёртой гражданской войной. Её кульминацией стала осада Ла-Рошели. После того как Карл IX официально признал себя ответственным за события Варфоломеевской ночи, гугеноты отказались от лояльности в отношении короля, которую до сих пор всегда соблюдали. Ла-Рошель словно почувствовала себя независимой республикой и отказалась даже впустить в город губернатора Бирона, направленного королём.

11 февраля 1573 года Генрих Анжуйский прибыл к Ла-Рошели и принял командование армией. После яростного обстрела королевские войска вновь безуспешно попытались штурмовать крепостные стены. Monsieur, легко раненый 14 июня, долго надеялся на действие блокады; но предпринятые в мае и июне новые попытки штурма тоже полностью провалились. Вскоре от Ла-Рошели пришлось отказаться: 19 июня Генрих Анжуйский получил известие о том, что он избран королём Польши. Переговоры с осаждёнными быстро привели к заключению мира 2 июля 1573 года, который гарантировал свободу совести на всей территории Франции, однако свободу отправления культа для гугенотов легализовал лишь в городах Ла-Рошель, Монтобан и Ним. Это был неудачный договор, наспех составленный и поспешно заключённый; его истинной целью было освободить герцога Анжу от осады Ла-Рошели.

Тем временем в Речи Посполитой умирал Сигизмунд II Август — последний король и великий князь из династии Ягеллонов. Кроме годовалой дочери Барбары Воронецкой, прижитой вне брака, других детей у него не было. Вопрос о престолонаследии встал как нельзя остро. Вновь для Екатерины и Карла открылась возможность соответственно сделать королём любимого сына и отправить подальше «любимого брата». В 1572 году ко двору Августа отправилось посольство Жана де Баланьи с предложением выдать незамужнюю сестру короля Анну Ягеллонку (Инфанту) за принца Генриха. Однако Баланьи ко двору не допустили, и ему пришлось возвращаться во Францию ни с чем. Интеррексом (то есть королём переходного периода) был избран епископ Якуб Уханский. Вскоре, сразу же после смерти Сигизмунда Августа, в Польшу прибыл новый французский эмиссар, опытный дипломат, 70-летний Жан де Монлюк, епископ Валенсии, отец де Баланьи и сторонник гугенотов.

Монлюк выехал из Парижа 17 августа 1572 года — за неделю до Варфоломеевской ночи. Так что известие об избиении гугенотов застигло его в дороге. События 24 августа до глубины души потрясли всё польское общество. Как, впрочем, и некоторые другие народы. Резко осудил массовую резню гугенотов царь Иван IV Васильевич (в этом же году отменив опричнину). Разве что, испанский король Филипп II впервые в жизни рассмеялся, узнав о парижской резне. Секретарь епископа де Монлюка, Жан Шуаснен сообщал в Париж: «Они не желают даже упоминать имён короля, королевы и принца Анжуйского». Тем не менее, посольство Монлюка предприняло пропагандистскую акцию с тем, чтобы полностью обелить Генриха. Епископ обнародовал в Кракове оправдательное письмо на французском языке — которым многие поляки, к удивлению французов, прекрасно владели. Было заявлено, что принц не только не участвовал в организации «Ночи», но и всячески противился ей. Когда же она наступила, он попытался прекратить кровопролитие и даже укрывал гугенотов.

Никакие старания Монлюка поляков не убедили. Уже после выборов коронный казначей Иероним Буженский посоветовал епископу даже не пытаться вновь убеждать общество в том, что принц «не принимал участия в резне и не является жестоким тираном», ибо это приведёт к тому, что «скорее, он должен будет бояться своих подданных, нежели подданные — его». Выборы нового короля Польши состоялись 5 апреля — 10 мая 1573 года, в Праге, на правом берегу Вислы, напротив Варшавы, под деревней Камень, которая сегодня является частью столицы. Помимо Генриха главными кандидатами на престол являлись:

Эрцгерцог Эрнест Габсбург, сын императора Максимилиана II;

Царь Иван IV Грозный (был не против женитьбы на Анне Ягеллонке, но выдвинул целый ряд заведомо неприемлемых условий, так что шансы его были весьма невелики);

Король Швеции Юхан III Ваза, муж Катерины Ягеллонки, сестры Сигизмунда Августа;

Cемиградский князь Стефан Баторий.

Выборы, в сущности, представляли собой борьбу между сторонниками Габсбургов и их противниками. Более 50 тысяч человек прибыли на избирательный сейм для участия в голосовании. Сначала состоялась презентация кандидатов, с которой выступили послы. Затем, 5 апреля, прошло голосование, в котором уверенную победу одержал французский принц. Через несколько дней представители принца от его имени присягнули на так называемых Генриховых артикулах, утверждённых здесь же, на сейме, 20 мая. Включали они список прав, как избранного короля, так и его подданных. И, фактически, подобно конституции, определяли отношения между королевской властью и народом. Артикулы гарантировали сохранение шляхетских привилегий. В них был записан также важнейший пункт о престолонаследии. Король может только избираться и никаких наследников не имеет.

В отличие от Артикулов, остающихся неизменными при любом монархе, принятая на сейме Pacta conventa, относилась уже непосредственно к новому королю. Она касалась, в основном, вопросов преемственности. Генрих обязывался погасить все долги Сигизмунда Августа, обеспечить получение польской молодёжью образования в Париже, выставить несколько тысяч солдат пехоты против Ивана Грозного, выплачивать ежегодно в польскую казну 450 тысяч злотых из своих личных доходов, послать французский флот на Балтику, обеспечить строительство польского флота.

Во Францию отправилось специальное посольство, имевшее целью уведомить принца Анжуйского о его избрании королём польским и великим князем литовским и взять с него присягу о согласии с вышеупомянутыми документами. А затем, как можно быстрее, организовать прибытие нового короля в Польшу. Вопреки ожиданиям, эта миссия весьма затянулась. В основном, из-за некоторых положений Артикулов и Пактов. Насколько кратким оказалось правление Генриха Анжуйского в Польше, настолько ключевыми для всего политического будущего Польши были подписанные Монлюком грамоты. Позднее они были объединены в одну и почти до конца существования Польского государства сводили к минимуму права короля и расчищали путь для почти неограниченной власти дворян. Положение короля было слабее, чем положение монарха в конституционной монархии XX века.

Во Франции, где Жан Боден тремя годами позже распространял своё учение о безраздельной и абсолютной власти монарха, такое положение короля было трудно себе представить. Генрих пришёл в ужас, когда прибывшая к нему в Париж 24 августа 1573 года польская делегация предъявила подписанные Монлюком документы для ратификации. В конце концов, оба брата, Карл и Генрих, согласились со всеми пунктами и 22 сентября 1573 года поставили свои подписи на всех привезённых бумагах. После чего Генриху официально был вручён документ, подтверждающий факт его избрания на польский престол. 10 сентября, в ходе устроенной по этому поводу в Соборе Парижской богоматери пышной церемонии, Генрих принёс требуемую присягу, после чего его провозгласили королём.

Через три дня на торжественном собрании ему преподнесли в серебряной шкатулке роскошно изданную грамоту, подтверждающую его избрание. К удивлению его новых подданных, рассчитывавших на выполнение многочисленных политических, экономических и династических обещаний, Генрих вовсе не спешил отправляться в Польшу. Бесспорно, его пугала перспектива поменять своё почётное и надёжное положение во Франции на довольно специфическую королевскую власть в далёкой Польше. Кроме того, было очевидно, что здоровье французского короля быстро ухудшается, а объявленный преемником короля Анжу не мог быть уверен, что тщеславный Алансон, в случае смерти короля, выкажет достаточную лояльность по отношению к законному преемнику.

2 декабря 1573 года в Бламонте, Лотарингия Генрих распрощался с Екатериной и двинулся в путь. Путешествие до границ Польши заняло целых два месяца. Королевский поезд состоял из 1200 лошадей, повозок с багажом и карет с придворными дамами и девицами легкого поведения. Путь пролегал через Гейдельберг, Торгау, Франкфурт, которые Генрих проехал без излишней спешки, и после многочисленных встреч, приёмов и бесед 24 января 1574 года вступил на территорию Польши. В Лужице короля ожидал князь Ежи Брестский из Пястов, который далее сопровождал Генриха до польской границы. Границу благополучно пересекли в Мендзыжечи, где короля приветствовали епископ куявский с воеводами. Затем вся кавалькада двинулась через Познань и Ченстохову в Краков, где 18 февраля состоялась официальная и торжественная встреча нового монарха. На ней присутствовали сенаторы, епископы, дворяне, министры и тысячи простых людей. 21 февраля 1574 года в Вавельском соборе архиепископ, интеррекс и примас Польши Якуб Уханский короновал Генриха Валуа на польский трон. Во время церемонии произошёл серьёзный инцидент с участием «польского Кальвина» — коронного маршала Яна Фирлея.

Ян Фирлей, великий маршал коронный, краковский воевода, являлся одним из лидеров протестантского движения в Польше. На выборы в Камень он явился с 200 солдатами и 27 орудиями, чтобы поддержать своего кандидата — шведского короля Юхана. Это вызвало серьёзное противодействие властей, после чего войско маршала отступило к Грохову. После выборов Фирлей поддержал Генриха, при условии, что тот примет Артикулы и Пакты. По дороге в Краков 16 февраля 1574 года Генрих гостил у Фирлея в Балицах…

Ян прервал коронацию, подошёл к королю с тремя документами, гарантирующими права и свободы протестантам, и потребовал, чтобы Генрих подписал их. При этом он обратился к последнему со словами: Jurabis, rex, promisisti («Поклянись, король, ты обещал!»). Генриху ничего не оставалось, как подписать.

Приезд французского двора в Польшу стал событием номер один для всего общества. И, прежде всего, для польских дворян. Париж, собственно, уже и тогда являлся законодателем мод. Так что можно себе представить, что именно испытали польские дамы, увидев своих французских «колежанок». В спешном порядке начался пошив новых платьев и костюмов (наряду с перекраиванием старых). К счастью, в свите Генриха имелось несколько портных.

Сам король (ему тогда было 23 года) тоже произвёл неизгладимое впечатление на поляков своим умом, манерами и речью. Но внешний облик короля абсолютно не гармонировал с традициями страны. Его перстни и серьги не способствовали уважительному к нему отношению со стороны шляхты. Внутренними делами страны король вообще не интересовался. А поскольку польским языком он не владел, то участие в различных церемониях и публичной жизни его невыносимо раздражало. Ночами он развлекался, а днём спал. Играя в карты, нередко проигрывал огромные суммы, которые возмещал из польской казны. В сущности, Генрих вёл себя как капризный ребёнок, не понимая и не выполняя королевских обязанностей…

Короткое пребывание короля в Вавеле стало поистине культурным шоком для поляков и способствовало сближению двух народов. Обе стороны впервые взглянули друг на друга столь близко. Генриха и его двор неприятно поразили и склонность простого народа к выпивке, и запущенность польских деревень, и суровый климат. Шляхтичи же с нескрываемым презрением рассматривали увешанных драгоценностями и облитых парфюмерией французских дворян (включая самого короля), их изысканную одежду, светские манеры. Всё это они считали «бабьим». Впрочем, многие дворяне взяли французскую моду на вооружение.

Однако надо признать, и французов кое-что поразило в Польше. В Вавельском замке Генрих впервые в жизни увидел польскую канализационную систему — самую передовую по тем временам. Из специально построенных инженерных строений все нечистоты замка уходили за пределы крепостной стены. Король пришёл в неописуемый восторг. А по приезде во Францию распорядился немедленно построить подобные сооружения в Лувре и других дворцах. Впрочем, прошло немало времени, прежде чем французы привыкли к канализации и перестали использовать для этой цели камины и чуланы…

31 декабря 1578 года Генрих утвердил Орден Святого Духа — высшую награду французского королевства, в память об избрании на польский престол, поскольку оно — 11 мая 1573 года — пришлось на день Сошествия Святого Духа. С перерывом на Французскую революцию орден просуществовал до 1830 года, пока его после Июльской революции окончательно не отменил Луи-Филипп.

Избрание французского принца на польский престол предусматривало и его женитьбу на Анне Ягеллонке. Однако молодой король не очень спешил жениться на женщине, годящейся ему в матери. Именно поэтому, кстати, только в ноябре 1573 года он и двинулся, наконец, в своё королевство. Всё это время было занято его бурным романом с Марией Клевской. А затем его и без того длительное путешествие несколько раз намеренно затягивалось. В Лотарингии он завязал пылкие отношения с Луизой Водемон (Людовикой Лотарингской), которая через год с небольшим стала его женой.

Анна Ягеллонка никогда не была замужем. Во многом это произошло по вине её брата, Сигизмунда Августа, с которым у неё произошёл серьёзный конфликт сразу же после его женитьбы на Барбаре Радзивилл. Так, например, в мае 1565 года он отклонил просьбу на брак с Анной датского принца Магнуса, поскольку тот в приданое потребовал несколько замков в Рижском архиепископстве. К слову сказать, Магнус был тоже моложе Анны. Правда, только на 17 лет (все же не 28, как Генрих). Незамужнюю сестру короля в Польше, в общем, любили. Её прозвали Инфантой — так, как именовались дочери испанского короля, не являющиеся наследницами престола. Смерть брата открыла перед Анной возможность, наконец, выйти замуж — женитьба на ней являлась обязательной для всех кандидатов на престол. Самой Инфанте больше всех нравился эрцгерцог Эрнест Габсбург (который, кстати, был моложе Генриха на два года). Эрнест проиграл выборы. 21 мая 1574 года Ян Замойский официально обязал Анну Ягеллонку выйти замуж за избранного короля Генриха Валуа.

Первая встреча с Анной прошла так, как и было запланировано. Генрих произнёс пару дежурно-вежливых фраз и вышел из комнаты. Через три дня состоялась его коронация, но о женитьбе никто не напоминал. Начались ежедневные балы и турниры, но мысль о предстоящем браке с Анной омрачала мысли короля. Он всё оттягивал и оттягивал неприятный момент. Симулировал болезни, а затем запирался в комнатах и никого к себе не велел допускать. Поговаривали, правда, что короля всё же навещали проститутки, которых впускали в замок по его приказу. Чуть ли не каждый день он писал письма во Францию. Причём некоторые — адресованные Марии Клевской — и собственной кровью.

Время шло. Анна всё ждала. А Генрих всё не спешил. Наконец на 15 июня 1574 года наметили пышный бал, на котором должны были официально объявить о предстоящей женитьбе короля Генриха Валуа и Анны Ягеллонки. Однако утром 14 июня на встрече с императором Максимилианом король узнал о смерти своего брата, Карла IX, и вспыхнувшая вновь мечта о французском троне охватила все его мысли. 15 июня 1574 года в Краков пришло письмо. Оно было подписано королевой-матерью:

Королю, господину моему сыну. Королю Польши. Ваш брат скончался, отдав Богу душу ранним утром; его последними словами были: «А моя мать!» Это не могло не причинить мне огромного горя, и для меня единственным утешением будет увидеть вас вскоре здесь, поскольку ваше королевство в этом нуждается, и в полном здравии, потому что если я вас потеряю, то меня живой похоронят вместе с вами… Ваша добрая и любящая вас, как никто на свете, мать. Екатерина.

Генрих не терзался сомнениями: «Франция и Вы, матушка, важнее Польши», — писал он матери несколько дней спустя. Впрочем, сначала требовалось успокоить поляков. Кое-кто из министров выразил опасение, что ему придётся уехать, но он их успокоил: «Я, прежде всего король Польши, — заявил он, — и я вас не покину». Несколько дней Генрих делал вид, что предоставляет регентство Екатерине и, возможно, назначит во Франции вице-короля, но всё это были лишь отговорки, чтобы усыпить подозрения поляков. Четыре дня спустя, 18 июня, Генрих устроил грандиозный обед, напоив всех так, что самые знатные сеньоры свалились под стол, будучи мертвецки пьяными.

В ночь на 19 июня 1574 года, не уведомив сенат, в обстановке строжайшей секретности Генрих Валуа покинул Вавель и поспешно направился в сторону границы. Короля сопровождали его постельничий Ян ду Хальде, дворянин Жиль де Сувр, врач Марек Мирон и капитан королевской гвардии Николя де Ларшан. Отъезд короля, однако, не остался незамеченным. Немедленно за ним снарядили погоню, которую возглавил каштелян войницкий Ян Тенчинский. Когда кортеж короля приблизился к границе, его заметил освенцимский староста. Старик скинул с себя одежду, бросился в реку и поплыл к королю с криком: «Светлейший господин мой, почему ты убегаешь?». Тут же Генриха настигла и погоня. Король объяснил Тенчинскому, насколько важно сейчас его присутствие во Франции, обещал вернуться через несколько месяцев и заверил, что у него достанет сил носить сразу две короны, и сверх всего подарил ему бриллиант. Тенчинский был растроган до слёз, выпил по польскому обычаю каплю собственной крови в знак уважения к королю, и вернулся в Краков. В Моравской Остраве Генриха поджидала карета, и вечером 19 июня он уже мог спокойно отдохнуть в Весково — беглецы проделали почти без остановок более 34 миль.

По совету Екатерины, Генрих во время своего путешествия избегал протестантских территорий. В Вене он встретил императора Максимилиана II, который усердно сватал ему свою овдовевшую дочь Елизавету, но Генрих думал лишь о Марии Клевской. В Венеции, где он оставался неделю, одно торжество сменяло другое — ведь прежде французскому королю не доводилось посещать островную республику. Для торжественного въезда дважды короля, которому Екатерина на покрытие расходов выслала в Венецию 100 тыс. ливров, был задействован даже знаменитый праздничный корабль Бучинторо.

Через Падую, Феррару, Мантую, Кремону и Монцу (где он познакомился с Карло Борромео, в 1610 году причисленным к лику святых, и проникся к нему глубоким уважением) Генрих проследовал далее, к Турину, чтобы вести там с герцогом Савойским политические переговоры. Там же он встретился с дружески настроенным по отношению к протестантам маршалом Монморанси-Данвилем, назначенным Карлом IX правителем Лангедока. Так ещё до возвращения во Францию Генриху пришлось столкнуться с важнейшей проблемой французской внутренней политики — необходимостью найти способ сосуществования католического большинства и сильного протестантского меньшинства. 3 сентября 1574 году Генрих вновь ступил на французскую землю. Через два дня он встретился с Екатериной, выехавшей ему навстречу из Лиона. Так завершилось польское царствование Генриха Валуа.

На следующий день находящиеся в Кракове малопольские министры и сенаторы официально сообщили об отъезде короля. В конце августа состоялся собранный примасом сейм. Почти все сенаторы выступали против объявления нового «бескоролевья» и назначения новых выборов. Зато большинство делегатов посчитало тайный отъезд короля освобождающим его подданных от каких-либо в отношении его обязательств и призвали избрать нового монарха. После долгих дебатов сейм составил письмо королю, где окончательной датой его возвращения значился май 1575 года. Если король не вернётся до июня 1575 года, он потеряет свои права на польский трон. Так и случилось.

Вторые выборы короля состоялись в декабре 1575 года. 12 декабря Якуб Уханский объявил новым польским королём императора Священной Римской империи германской нации Максимилиана II Габсбурга. В Пактах король обязывался женить своего сына Эрнеста на Анне Ягеллонке. Вновь для Инфанты засияло солнце. Однако, противники Габсбургов (и прежде всего, магнат Ян Замойский) заявили о том, что иностранцев больше не будет на польском престоле. И что необходимо восстановить Пястов. 13 декабря на Рынке Старого города Анна Ягеллонка была объявлена королём Польши. А на следующий день она стала именоваться королём из династии Пястов. В мужья ей шляхта избрала князя Стефана Батория. 1 мая 1576 года Анна и Стефан обвенчались и короновались в Вавельском соборе. Страной практически до самой своей смерти в 1586 году руководил Стефан Баторий.

Генрих вернулся во Францию в самый разгар религиозных войн. 11 февраля 1575 года он короновался в Реймсском соборе. А через два дня женился на Луизе Водемон-Лотарингской. Не имея средств на продолжение войны, Генрих пошёл на уступки гугенотам. Последние получали свободу вероисповедания и участие в местных парламентах. Таким образом, некоторые города, населённые сплошь гугенотами, становились полностью независимыми от королевской власти. Действия короля вызвали резкий протест со стороны Католической лиги, возглавляемой Генрихом Гизом и его братом Людовиком, кардиналом Лотарингским. Братья твердо решили избавиться от Генриха III и продолжить войну с гугенотами. Пока им удалось лишь второе. В 1577 году вспыхнула новая, шестая по счету, гражданская религиозная война, продолжавшаяся три года. Во главе протестантов встал Генрих Наваррский, уцелевший во время Варфоломеевской ночи спешным переходом в католичество. Война закончилась мирным договором, подписанным во Флё. В противовес гугенотской партии Гизы организуют Католическую Лигу, основной целью которой ставится уничтожение кальвинистов. Пытаясь противодействовать Гизам, Генрих объявляет себя номинальным главой Лиги. Гизы организуют несколько покушений на короля, пытаясь вынудить его отречься либо убить.

В 1584 году неожиданно скончался младший брат короля, Франсуа, герцог Анжуйский. У самого Генриха и Луизы детей не было. Вновь встал вопрос о престолонаследии — на этот раз не в Польше, а во Франции. Опять заговорили о гомосексуализме короля, неспособного зачать ребёнка. Однако факты, включающие многочисленные любовные похождения Генриха, а также венерические заболевания его юности, свидетельствуют о том, что гомосексуалистом он не являлся. Скорее всего, все эти сплетни и слухи распространялись Гизами, и дошли до наших дней…

Поскольку король не имел детей, наследовать ему должен был ближайший кровный родственник. По иронии судьбы этим родственником (в 21 поколении) являлся всё тот же Генрих Наваррский — Бурбон, женатый, ко всему прочему, на родной сестре короля Маргарите. Сразу же после свадьбы и последующих кровавых потрясений Генрих поспешно вернулся в Наварру, оставив Маргариту в Париже. Когда же из Польши возвратился её брат и стал королём, Марго стала, практически, пленницей во дворце. В конце концов, король позволил ей вернуться к мужу. Следующие три с половиной года прошли, как кошмарный сон. Супруги ссорились, ругались, развлекались на стороне, как хотели. Наконец, в 1582 году, после болезни, Маргарита вернулась к брату. Однако король заставил её покинуть дворец и вернуться в Наварру. Но и там она не могла оставаться. В 1586 году Генрих III отправил сестру в ссылку в Уссон (провинция Овернь), где она провела 18 лет. В 1599 году, после долгих семилетних переговоров, она получила развод с Генрихом — уже королём Генрихом IV. По согласию с бывшим мужем и его новой женой, Марией Медичи, Маргарита вернулась в Париж. Она занималась благотворительностью, меценатством и воспитанием всех детей Генриха IV (включая Луи — будущего Людовика XIII).

Тем временем опасная перспектива занятия трона лидером протестантов совершенно не входила в планы Гизов. Лига получила финансовую и военную помощь от Филиппа II, а также и моральную — от папы Сикста V, который проклял Генриха Бурбона. В 1585 году вспыхнула очередная война, названная войной трёх Генрихов (короля, Бурбона и Гиза). Генрих Наваррский одерживал уверенные победы. Его поддерживала английская королева Елизавета и немецкие протестанты. Король Генрих III всеми силами пытался прекратить войну, но осуществить это было очень трудно…

12 мая 1588 года Париж взбунтовался против короля, который вынужден был в спешном порядке покинуть столицу и перенести свою резиденцию в Блуа. В Париж торжественно вступил Генрих Гиз. Лотарингский герцог уже ощущал себя королём. Да, собственно, он и находился в двух шагах от престола. Его восторженно приветствовали жители столицы. Всё чаще в обращении к герцогу звучало «Сир». Несколько месяцев, проведённые в Париже, стали самыми счастливыми в жизни Генриха Гиза. В этой ситуации Генриха III могли спасти лишь самые решительные меры. Король созвал Генеральные Штаты, на которые прибыл и его противник. 23 декабря 1588 года Генрих Гиз отправился на заседание Штатов. Неожиданно на его пути оказались гвардейцы короля, которые сначала несколькими кинжальными ударами убили Гиза, а затем уничтожили и всю охрану герцога.

На следующий день по приказу короля был также схвачен, а затем и убит брат Генриха Гиза — Людовик, кардинал Лотарингский. Теперь король сжёг все мосты — обратного пути у него уже не было. Большинство католиков отвернулось от Генриха. А последний заключил союз с недавним своим врагом — Генрихом Бурбоном. Узнав об этом, папа Сикст V проклял также и короля. Тем временем, общими силами оба Генриха осадили Париж.

Убийство братьев Гизов всколыхнуло умы многих католиков. Среди них был и 22-летний монах-доминиканец Жак Клеман. Жак был ярым католиком и врагом гугенотов. После проклятия папы (которое на него особенно подействовало) Клеман принял твёрдое решение убить короля Генриха III. Его замысел получил одобрение некоторых руководителей Лиги. Монаха снабдили частично подлинными, частично фальшивыми письмами от заключенных роялистов, адресованными королю. А затем, 31 июля, он покинул Париж и отправился в Сен-Клу — имение герцога Реца, где король обосновался на время осады столицы. Попросив аудиенцию, он был принят королём на следующий день. Жак передал ему бумаги, сообщив, что в них содержатся важные сведения, предназначенные исключительно для прочтения лично королём. При этих словах охрана отступила от Генриха на несколько шагов…

Король углубился в чтение. Неожиданно Клеман выхватил из-за пазухи стилет, бросился к королю и вонзил стилет ему в подбрюшье. Всё произошло настолько внезапно, что гвардейцы не успели даже понять, в чём дело. Генрих зашатался и вдруг начал оседать с криком: «Он убил меня, подлый монах! Убейте его!». Король сумел вытащить стилет и даже нанести им растерявшемуся от содеянного Жаку удар в голову в район брови. Монах попытался выскочить из зала, но не смог. Здесь же, на месте, он был заколот королевскими телохранителями Сент-Малином и Пенкорнэ и выброшен в окно (позднее его тело четвертовали и сожгли)

…Короля сразу же положили на кровать. Вызванные врачи вложили его вывалившиеся внутренности обратно и зашили. Вскоре наступило некоторое улучшение, и Генрих воспрянул духом. Но уже через несколько часов он почувствовал приближение смерти. В присутствии свидетелей он объявил Генриха Бурбона своим преемником. Ночью Генрих III попросился на последнюю исповедь. Король простил всех своих врагов, включая Жака Клемана. В три часа ночи король Франции Генрих III Валуа скончался. Его тело забальзамировали и похоронили в Компьене, в аббатстве Сен-Корнилль. Урна с сердцем короля была захоронена в главном алтаре собора Сен-Клод. После окончания войны Генрих III так и остался в Компьене. Новый король Генрих IV не стал переносить тело своего предшественника в усыпальницу французских королей — базилику Сен-Дени, поскольку ему напророчили, что он там сам ляжет через неделю после Генриха III. Лишь в 1610 году останки Генриха III всё-таки перенесли в Сен-Дени. А через несколько недель Генрих IV погиб от руки другого убийцы — Франсуа Равальяка.

Mentre che la gran dota provenzale

al sangue mio non tolse la vergogna,

poco valea, ma pur non facea male. [63]

Lì cominciò con forza e con menzogna

la sua rapina; e poscia, per ammenda,

Pontì e Normandia prese e Guascogna. [66]

Пока мой род в прованском пышном вене

Не схоронил стыда, он мог сойти

Ничтожным, но безвредным тем не мене. [63]

А тут он начал хитрости плести

И грабить; и забрал, во искупленье,

Нормандию, Гасконью и Понти. [66]

Пока Генрих IV не женился на Марии Медичи (не схоронил стыда в вене), он был ничтожным, но безвредным. Только родив наследника, он смог приступить к собиранию Франции. Данте перечисляет далеко не все его приобретения.

Из академической статьи:

Мария Медичи (26 апреля 1575 года (15750426), Флоренция—3 июля 1642 года, Кёльн) — королева Франции, дочь великого герцога Франческо I Тосканского и Иоанны Австрийской.

Своим дядей Фердинандом Медичи, герцогом Тосканским, рано осиротевшая Мария в 1600 году выдана замуж за Генриха IV Французского, который развелся с бесплодной Маргаритой Наваррской. Мария обладала красотой, но отвратила от себя супруга слишком властным характером и постоянными, хотя и вполне заслуженными, сценами ревности. Особенно ненавистно было Генриху IV влияние на неё её прислужницы Леоноры Галлигаи и мужа последней, Кончини.

Когда Генрих в 1610 году хотел отправиться с войском в Германию для поддержки протестантов, она уговорила его короновать её в Сен-Дени. На следующий день, 14 мая, король был убит Равальяком. Подозрение, что Мария была соучастницей этого заговора, так и не было с неё снято.

Она приняла регентство за несовершеннолетнего своего сына, Людовика XIII, при затруднительных обстоятельствах. Высшая аристократия была ею недовольна, и Мария стала опираться на клерикальную и испанскую партию. Главными её советниками сделались испанский и римский посланники, а также Кончини, которого она в 1614 году пожаловала в маркизы д’Анкр. Принцы крови и знать неоднократно поднимали восстания, подавлять которые Марии удавалось лишь ценой больших усилий и жертв.

После провозглашения молодого короля совершеннолетним в 1614 году, Мария смогла удерживать в своих руках бразды правления, пока Людовик, подстрекаемый своим любимцем Альбером де Люинь, не велел убить Кончини (1617 год) и удалить мать в Блуа, что было осуществлено.

В феврале 1619 года Мария бежала в Ангулем, помирилась с сыном и после смерти Люиня (1621 год) вернулась в Париж, где снова встала во главе государственного совета. Чтобы упрочить своё влияние, она предоставила своему приближённому, кардиналу Ришелье, место в министерстве, но вскоре была им отстранена от дел. Напрасно она приводила в движение все рычаги, чтобы удалить ненавистного министра от двора; в так называемый «день обманутых» (11 ноября 1630 года) она окончательно должна была признать себя побежденной своим противником и в июле 1631 года бежала в Брюссель. Удаленная оттуда по требованию Ришелье (1638 год), она переселилась в Англию, потом в Кельн, где и умерла в одиночестве и бедности в доме Рубенса в Цветочном переулке.

Париж обязан Марии прекрасным Люксембургским дворцом, бульваром Cours la Reine, хорошими водопроводами и собранием аллегорических картин Рубенса в Лувре.

Думаю что слова «per ammenda», следует переводить, не как «во искупление», а как «оммаж», который может быть и добровольный и принудительный.

Из академической статьи:

Оммаж, или гоминиум — в феодальную эпоху одна из церемоний символического характера; присяга, оформлявшая заключение вассального договора в Западной Европе Средних веков; заключавшаяся в том, что будущий вассал, безоружный, опустившись на одно колено (два колена преклоняли только рабы и крепостные) и с непокрытой головой, вкладывал соединённые ладони в руки сюзерена с просьбой принять его в вассалы. Сюзерен поднимал его, и они обменивались поцелуем.

С VIII века оммаж стал сочетаться с клятвой верности — Фуа.

До XI века связь, устанавливавшаяся между сеньором и вассалом в результате оммажа и фуа, носила преимущественно личный характер, впоследствии обе церемонии стали сопровождаться, как правило, инвеститурой — передачей сеньором вассалу земельного феода (лена).

Обряд гоминиума был следующий: сеньор встречал будущего вассала сидя или стоя; вассал преклонял перед ним колени, вкладывал свои руки в его руки и объявлял себя, его «человеком» за известный лен; сеньор давал ему поцелуй мира в губы и поднимал его.

Этим обрядом вассал брал на себя известные обязанности, соблюдение которых скреплялось особой присягой на верность.

Положительные обязанности, устанавливавшиеся обрядом, сводились к consilium и auxilium (conseil и aide, совет и помощь): явка ко двору сеньора, чтобы составлять его феодальную палату (cour), военная служба и денежное вспомоществование в некоторых случаях, например для выкупа сеньора из плена.

Отрицательные обязанности вассала — не поднимать руки против сеньора, не выдавать его тайн, не злоумышлять ни против него, ни против его крепостей, ни против его владений и т. п.

Гоминиум требовался от каждого нового ленника при раздаче ленов и при переходе их из рук в руки. В феодальную эпоху различали гоминиум обыкновенный и усиленный (hominium ligium, ligeitas, hommage lige).

Homme lige — усиленный — должен был, например, за свой счёт служить сеньору все время, пока тот вёл войну против своих врагов, между тем как простой вассал нёс, по обычаю, только сорок дней военной службы в год, на счёт сюзерена.

Акты, в которых упоминается гоминиум, появились на юге Франции с Х века.

Carlo venne in Italia e, per ammenda,

vittima fé di Curradino; e poi

ripinse al ciel Tommaso, per ammenda. [69]

Карл сел в Италии; во искупленье,

Зарезал Куррадина; а Фому

Вернул на небеса, во искупленье. [69]

Очень сложный для расшифровки отрезок. Основное действующее лицо здесь — Фома Аквинский. Некий Карл вернул Фому на небеса, по оммажу, а Куррадина зарезал, также для приведения к покорности.

Фома Аквинский был канонизирован в 1326 году, а в 1567 году признан Учителем Церкви.

В 1879 году папа Лев XIII в энциклике Aeterni Patris признал изучение его трудов обязательным в католических школах и объявил его покровителем католических школ, университетов и академий во всем мире.

По официальному календарю, Данте был современником Фомы; тот умер, когда ему исполнилось 9 лет. До канонизации Фомы он не дожил 5 лет, что не давало ему ни малейших оснований для направления Фомы на небеса (как и Карлу). В 1326 году папой был Иоанн XXII (Жак д Юэз 1316—1334 годы понтификата), в биографии которого не прослеживается такого деяния, как канонизация Фомы Аквинского. И в это время в Италии и окрестностях не было ни одного Карла.

В 1567 году Фома Аквинский был признан «Учителем церкви», папой Святым Пием V. Статью о нём смотри (Ад. Песнь XX).

Из академической статьи:

Папа Пий V провозгласил Фому Аквинского «Учителем Церкви» и организовал победу над турецким флотом при Лепанто. Куррадин — Кур-ад-Дин от «Кур — король, султан, Дин — правитель, паша». Али Пашу вполне можно именовать Кур-ад-Дином.

Из академической статьи:

Битва при Лепанто 1571 года, или Третья битва при Лепанто — морское сражение, произошедшее 7 октября 1571 года в Патрасском заливе у мыса Скрофа между флотами Священной лиги и Османской империи.

Силы объединенной Священной лиги представляли собой самый сильный и многочисленный флот, который когда-либо видела Европа. Всего собрался флот численностью около 300 различных судов, Общая численность судовых экипажей составляла около 84 тыс. человек, из них примерно 20 тыс. солдат из абордажных команд.

81 галера и 12 боевых кораблей Испании под командованием генуэзца Джованни Андреа Дориа, внучатого племянника знаменитого адмирала Андреа Дориа, который много раз громил турок и алжирских пиратов; 12 папских галер во главе с адмиралом Маркантонио Колонна; 108 галер, 6 галеасов и 2 боевых корабля венецианского адмирала Себастьяна Веньера; 3 мальтийские галеры; 3 галеры герцога Савойского и ряд других мелких судов. Кроме моряков в состав флота входили абордажные команды из 12 тыс. итальянцев, 5 тыс. испанцев (среди них будущий автор «Дон Кихота» Мигель Сервантес и его брат Родриго), 3 тыс. немцев и 3 тыс. добровольцев разных национальностей.

Турецкий флот насчитывал примерно то же количество судов, около 210 галер и 66 галиотов. Общая численность команд и абордажных отрядов могла достигать 88 тыс. человек (из них около 16 тыс. в абордажных командах). Во главе турецкого флота стоял Али-паша Муэдзинзаде.

Союзный флот блокировал турецкие корабли в Патрасском заливе. Турецкий командующий полагал, что силы союзников стоят на якоре у острова Кефалиния, а сам дон Хуан Австрийский считал, что турки стоят в Лепанто.

Утром 7 октября 1571 года оба флота, причём совершенно неожиданно для обеих сторон, встретились у входа в залив в 60 км от города Лепанто (Навпакт). Берег, до времени скрывавший силы противников, низменный, и испанцы раньше увидели паруса турецкого флота. Туркам же обнаружить гребные суда союзников было гораздо труднее. Всё же турки заметили христиан и стали выстраиваться в боевой порядок. Паруса были спущены, и перестроения делались на веслах. Боевой порядок турецкого флота, как и на суше, состоял из центра, двух крыльев и небольшого резерва, находившегося за центром (5 галер, 25 галиотов).

Правое крыло турок (53 галеры, 3 галиота), возглавляемое Мехметом Сирокко, было самым слабым. Центром (91 галера, 5 галиотов) командовал сам Али-паша. Левое крыло (61 галера, 32 галиота) состояло в основном из кораблей алжирских пиратов, и возглавлял их Улудж Али. Во главе многих кораблей были также бежавшие из Европы и принявшие ислам моряки (венецианец Гассан, француз Джафар, албанец Дали-Мами). Улудж Али, по происхождению калабриец, готовился к карьере священника, но был похищен пиратами. Попав в плен, он сменил веру и имя (настоящее имя — Оччали), сделал карьеру и стал пашой Триполи. Силы турецкого флота растянулись на 8—10 км.

Флот союзников построился в такой же боевой порядок. Центр (62 галеры) возглавил сам дон Хуан Австрийский. Правым крылом (58 галер) командовал Джованни Андреа Дориа. Левое крыло союзников (53 галеры) вёл в бой венецианец Барбариго. 30 галер под командованием маркиза Крус были выделены в резерв. Дон Хуан приказал расковать гребцов-христиан и вооружить их.

Оба флота двинулись вперёд. Согласно некоторым источникам, союзники намеренно выдвинули вперёд тяжёлые галеасы, а затем подтянули к ним основную часть галер, чтобы в момент столкновения встретить турок единым фронтом. Турки же двигались одной линией, и когда пришёл момент столкновения, их лёгкие галеры оказались впереди, а медленные галиоты отстали. После соприкосновения флотов одновременно возникли три очага борьбы.

Левое крыло союзников из-за незнания местности и из опасения сесть на мель держалось поодаль от берега. Турки же воспользовались этим. Галеры из правого крыла обошли союзников вдоль берега и атаковали с тыла. Часть турецких галер вклинилась между центром противника и его левым крылом. В результате весь левый фланг христиан оказался в окружении.

Барбариго был вынужден принять абордажный бой в окружении, но сразу же сказалось преимущество союзников в вооружении и в количестве абордажных команд. На каждой галере союзников было не менее 150 солдат, а турецкие суда на этом участке располагали лишь 30—40 абордажными солдатами на борту.

После полудня турки, окружившие более сильного Барбариго, были разгромлены. Окружение противника ничего не дало. В центре, где столкнулись главные силы соперников, бой носил упорный характер. Главными целями атаки стали флагманские галеры дона Хуана Австрийского («Real») и Али-паши («Sultana»). В конце концов, Али-паша был убит в перестрелке. Его голову подняли на длинную пику, что вызвало панику среди турецких матросов. Центр турок стал поддаваться и отходить.

Командующий левым крылом турецкого флота Улудж Али совершил следующий маневр — с большой частью своего крыла он повернул к центру и ударил сбоку по силам Хуана Австрийского. С флагманской галерой Али-паши было уже покончено, и Хуан, ломая общий порядок, стал поворачивать навстречу кораблям Улудж Али. Одновременно вступил в бой резерв союзников под командованием маркиза Круса.

Командующий правым флангом союзников Дориа также повернул и стал приближаться к центру боевого порядка союзников, прямо на Улудж Али. Корабли Улудж Али могли оказаться в окружении, поэтому он стал выходить из боя. Тем не менее, до того как уйти с места сражения, он успел захватить флагманскую галеру мальтийцев.

Поражение турецкого флота было полным, историки расходятся лишь в оценке потерь. Наиболее часто называются следующие цифры: турки потеряли 224 корабля, в том числе 117 было захвачено союзниками. На турецких кораблях было захвачено и освобождено 12 тыс. невольников. Не менее 10 тыс. гребцов-невольников (христиан, так как мусульман нельзя было держать в рабстве) погибли вместе с утонувшими кораблями. Погибли до 15 тыс. турецких солдат и матросов. В плен попало, по разным оценкам, от 300 до 5 тыс. турок. Было также захвачено 30 турецких пушек.

Потери союзников были гораздо меньше. Дюпюи считает, что союзники потеряли 13 галер, 7 566 человек были убиты и 8 тыс. ранены, хотя цифра эта может быть несколько занижена. В этом сражении отличился Мигель Сервантес, который командовал взводом испанских солдат на галере «Маркиза». Сервантес был дважды ранен: в грудь и в левую руку, которая потом бездействовала у него всю жизнь.

Битва при Лепанто стала крупнейшим морским сражением XVI века, доказавшим европейцам, что непобедимых доселе турок можно побеждать. Венецианский историк и дипломат Паоло Парута (1540—1598 годы) выразил общественное мнение во время надгробной речи в соборе Сан-Марко, посвящённой павшим в битве, в следующих словах:

«Они показали нам своим примером, что турки не столь непобедимы, как мы думали раньше… Таким образом, можно сказать, что, хотя начало этой войны было для нас временем заката, оставившим нас в бесконечной ночи, теперь смелость этих людей, как истинное, животворное солнце, даровала нам самый прекрасный и самый радостный день, который когда-либо видел этот город за всю свою историю».

Но, несмотря на блестящую тактическую победу Священной лиги, битва почти не оказала влияния на общий ход войны. Воспользовавшись отсутствием единства среди союзников, Турция быстро построила новый флот и успешно закончила войну. По мирному договору 1573 года Венеция уступила Османской империи остров Кипр и обязалась выплатить солидную контрибуцию.

Остаётся найти Карла, который мог сесть в Италии в это время. Далеко идти не надо — император Карл V Великий (1500—1558 годы) [Рис. Ч. XX.1], воевавший с Франциском I (1494—1547 годы). Карл V был родом из Фландрии, о которой говорил Гугон, нареченный Капетом. Статью о них смотри (Чист. Песнь VII).

Отгадка загадки Данте состоит в том, что Карл V не умер на троне, о чём уже я говорил ранее.

Из академической статьи:

Разочаровавшись в идее строительства всеевропейской империи, после заключения Аугсбургского религиозного мира Карл V 25 октября 1555 года отказался от Нидерландов в пользу сына Филиппа. 16 января 1556 года он, также в пользу Филиппа, сложил с себя испанскую корону, в том числе отдал владения Испании в Италии и Новом Свете. Хотя Карл V изъявлял желание отказаться от императорской власти ещё в 1556 году, курфюрсты приняли его отречение и избрали императором Фердинанда лишь в феврале 1558 года. Бывший император удалился в монастырь в Юсте близ Кáсереса (Эстремадура), где и провёл остаток жизни. Похоронен в королевской усыпальнице Эскориала.

Такова официальная версия окончания жизненного пути этого великого человека. Данте даёт ей продолжение. Он, говоря, что Карл V сел в Италии, имеет в виду, что тот стал понтификом, под тронным именем Пия V выиграл битву при Лепанто (зарезал Куррадина) и вернул на небеса Фому Аквинского, провозгласив того «Учителем Церкви».

Не достигнув цели строительства всеевропейской империи вооруженным путём, Карл V попытался достичь её объединения под папской Католической Церковью: — «Папский посох должен править светом».

Сравни, дорогой мой читатель, два портрета: императора Карла V [Рис. Ч. XX.1] и папы Святого Пия V [Рис. А. XX.1].

Tempo vegg» io, non molto dopo ancoi,

che tragge un altro Carlo fuor di Francia,

per far conoscer meglio e sé e ' suoi. [72]

Sanz» arme n’esce e solo con la lancia

con la qual giostrò Giuda, e quella ponta

sì, ch’a Fiorenza fa scoppiar la pancia. [75]

Quindi non terra, ma peccato e onta

guadagnerà, per sé tanto più grave,

quanto più lieve simil danno conta. [78]

Я вижу время, близок срок ему, —

И новый Карл его поход повторит,

Для вящей славы роду своему. [72]

Один, без войска, многих он поборет

Копьем Иуды; им он так разит,

Что брюхо у Флоренции распорет. [75]

Не землю он, а только грех и стыд

Приобретет, тем горший в час расплаты,

Что этот груз его не тяготит. [78]

Начинается пророчество Гугона Капета:

Придёт новый Карл, который повторит поход Карла V Великого, для вящей славы своего рода. Определяющим здесь служит копьё Иуды. В 1743 году этот поход существовал только в пророчестве.

Прежде чем лицезреть Люцифера, терзающего Иуду в своей пасти, Данте встречает в Коците двух великих грешников: инока Альбериго — императора Александра I Павловича Благословенного и Бранка д Орья — императора Наполеона I Бонапарта, которые оба его пережили.

Описание похода на Париж Александра I я дал в Аду. Александр I и сам не будет командовать непосредственно войсками, и не будет давать этого делать своим маршалам, положившись на Иуд — бывших Наполеоновских маршалов: Шварценберга и Бернадота, и пруссака Блюхера. Манипулируя ими и отдавая им, как пушечное мясо, русских солдат, Александр I распорет брюхо Франции (и выпустит кишки России). Земли для России этот поход не доставит; не раскаявшийся в своих деяниях Александр I приобретёт в час Страшного Суда только грех и стыд.

Какие есть основания у Гугона Капета, у Данте, (и у меня), называть Александра I Павловича Карлом?

Смотрю на родословную Александра I:

Начало ей (и Гольштейн-Готторпской линии дома Романовых) положил Карл Фридрих — герцог Шлезвиг-Гольштейн-Готторпский (1700—1739 годы).

Продолжил сын его и Анны Петровны Романовой — император Пётр III Карлович (Карл Петер Ульрих, герцог Гольштейн-Готторпский 1728—1762 годы).

Следующий был сын Петра III и Екатерины II — император Павел I Петрович (Карлович) — (Карл Павел? 1754—1801 годы).

И, наконец, сын Павла I и — император Александр I Павлович — (Карл Александр? 1777—1825 годы).

Я мог бы и не ставить знак вопроса, учитывая, что для немецких семейств было в обычае называть наследника при рождении многими именами. Свои имена им давали родители, деды и бабки, зачастую имён было до 8 — 10; для нас историки оставили только канонические тронные имена императоров, забыв отметить полные их имена. Думаю, что Гугон Капет не ошибается в имени нового Карла, равно, как судьи и палачи Людовика XVI не ошибались, называя его не Людовик Бурбон, а «гражданин Капет».

L’altro, che già uscì preso di nave,

veggio vender sua figlia e patteggiarne

come fanno i corsar de l’altre schiave. [81]

O avarizia, che puoi tu più farne,

poscia c’ha» il mio sangue a te sì tratto,

che non si cura de la propria carne? [84]

Другой, я вижу, пленник, в море взятый,

Дочь продает, гонясь за барышом,

Как делают с рабынями пираты. [81]

О жадность, до чего же мы дойдем,

Раз кровь мою так привлекло стяжанье,

Что собственная плоть ей нипочем? [84]

Из академической статьи:

Виктор Эммануил I (27 июля 1759 (17590727), Турин—10 января 1824 года, Монкальери, Италия) — король Сардинского королевства и герцог Савойский в 1802—1821 годах. Третий сын Виктора Амадея III и Марии Антуанетты Бурбонской. До вступления на престол носил титулы герцога Аоста, маркиза ди Риволи, маркиза ди Пьянецца.

Вступил на престол в 1802 году после отречения его брата — Карла Эммануила IV. После оккупации французами Пьемонта в 1802 году, находился большей частью на острове Сардиния. Там он провел первые двенадцать лет своего правления, так как Пьемонт, Ницца и Савойя были аннексированы Францией.

После падения Наполеона, Виктор Эммануил I возвратился в 1814 году в Турин. По Парижскому мирному договору 1815 года прежние владения Савойского королевства были восстановлены. На следующий день после возвращения король обнародовал эдикт, которым отменялись все французские учреждения и законы, возвращались дворянские должности, должности в армии, феодальные права и уплата десятины.

После французского присутствия в Пьемонте усилилось либеральное движение.

Вскоре после начала солдатских революций в Испании и Неаполе начались революционные волнения в Пьемонте. Виктор Эммануил I не желал идти на конституционные уступки и, не зная, что делать, отрекся от престола в пользу младшего брата Карла Феликса и уехал в Ниццу.

Из академической статьи:

Мария Беатриче Виттория Джузеппина Савойская (6 декабря 1792, Турин—15 сентября 1840 года, Кастелло дей Катайо) — дочь короля Виктора Эммануила I из Савойского дома, в замужестве — герцогиня Моденская.

Мария Беатриче Савойская родилась в Турине 6 декабря 1792 года. Она была старшей дочерью короля Виктора Эммануила I и Марии Терезы Габсбург-д’Эсте, эрцгерцогини Австрийской.

По отцовской линии её дедушкой и бабушкой были Витторио Амедео III, король Сардинский и принцесса Мария Антуанетта де Бурбон-Испанская, а по материнской линии эрцгерцог Фердинанд Габсбург-д’Эсте и принцесса Мария Беатриче д’Эсте, герцогиня Моденская. Фердинанд был четырнадцатым ребенком и третьим сыном Франциска I, императора Священной Римской империи и императрицы Марии Терезы Австрийской. Мария Беатриче д'Эсте была старшей дочерью герцога Эрколе III д’Эсте и Марии Терезы Чибо-Маласпина, княгини Каррарской.

20 июня 1812 Мария Беатриче Савойская вышла замуж за своего дядю Франциска Габсбурга-д'Эсте, эрцгерцога Австрийского. Пара получила разрешение на брак от Папы Пия VII. 14 июня 1814 года её муж, под именем Франческо IV, наследовал титул герцога Моденского, Реджио-Эмилийского и Мирандольского.

Как старшая дочь Виктора Эммануила I и, следовательно, племянница Карла Эммануила IV, умершего бездетным, Мария Беатриче унаследовала от дяди его права на престол Шотландии и Англии, завещанные ему кардиналом Генри Бенедиктом Стюартом, последним из династии Стюартов, формально бывшего легитимным правителем Шотландии и Англии. Эти права затем перешли к её сыну, Франческо V Габсбургу-д'Эсте, эрцгерцогу Австрийскому, последнему правителю Модены, который затем передал их своим потомкам.

Мария Беатриче Савойская умерла в Кастелло дей Катайо 15 сентября 1840 года.

Стоило выдать свою дочь за брата жены, чтобы попасть в Комедию?

Perché men paia il mal futuro e «l fatto,

veggio in Alagna intrar lo fiordaliso,

e nel vicario suo Cristo esser catto. [87]

Veggiolo un’altra volta esser deriso;

veggio rinovellar l’aceto e «l fiele,

e tra vivi ladroni esser anciso. [90]

Но я страшнее вижу злодеянье:

Христос в своем наместнике пленен,

И торжествуют лилии в Аланье. [87]

Я вижу — вновь людьми поруган он,

И желчь и уксус пьет, как древле было,

И средь живых разбойников казнен. [90]

Гугон Капет предсказывает Данте свержение папы Пия VI генералом Наполеоном Бонапартом в 1799 году, когда захвативший Авиньон, аннексировавший Папскую область (торжествуют лилии в Аланье — Авиньоне), генерал Наполеон ликвидировал на время Великий престол. После этот Наполеон взял в плен и папу Пия VII.

Как это было:

«Как мне обращаться к нему?» — спросил генерал Бонапарт своего начальника штаба, генерала Бертье.

«Называйте его „Ваше Святейшество“, генерал» — посоветовал Бертье: — «А там история рассудит».

Наполеон заглянул в приоткрытую дверь. Папа Пий VI сидел в кресле, губы его тряслись.

«Встать!» — скомандовал Бертье. Наполеон вошёл в комнату. Огромного роста папа был выше него на две головы.

«Садитесь, Ваше Святейшество» — поспешно сказал Наполеон. Папа, дрожащими руками нащупав стоящее сзади кресло, опустился в него, став вровень с Наполеоном.

«Ваше Святейшество» — сказал Наполеон: — «Мы считаем необходимым закрыть Святой престол и упразднить Вашу должность. Вам нужно взять с собой всё необходимое и отправиться в ссылку. Мы рассмотрим Ваши пожелания относительно места, где Вы будете находиться».

Папа молчал, испуганно глядя на генерала. Дрожащие руки его сжимали томик Комедии Данте Алигьери.

Наполеон, сочтя миссию выполненной, повернулся, чтобы уйти, но, заметив в руках папы книгу на итальянском языке, которую он как-то читал, заинтересованно взглянул на него.

«Ваше Святейшество» — обратился он снова к папе: — «Вы понимаете, что написано в этой книге?»

«Да, генерал» — заметно успокаиваясь, ответил папа: — «Абсолютно всё».

«И где находится город Дит и вход в Ад?» — спросил Наполеон.

«О, это очень просто» — ответил папа: — «Константинополь, который необходимо вернуть христианам. Пока там неверные, он всегда будет воротами в Ад».

«И где находится колодец гигантов?» — поинтересовался Наполеон.

«В Москве, генерал» — ответил папа, глаза его наполнились слезами.

«Бредит, должно быть, старик» — подумал Наполеон. Но любопытство не отпускало его.

«И где находится Земной Рай?» — задал он последний для себя вопрос.

«О, мой генерал» — сквозь слёзы проговорил папа: — «Это Валдай».

«Вальденс?» — удивлённо и разочарованно переспросил Наполеон.

«Валдай, мой генерал» — повторил папа сквозь слёзы.

«Где это?» — спросил Наполеон.

Папа раскрыл географический атлас, лежащий рядом с ним на столике, и пальцем указал место в центре России, между Москвой и Санкт-Петербургом, утонувшее в болотах.

«Да старик, точно, сумасшедший» — подумал Наполеон.

«И Вы там были?» — спросил он.

«Да, мой генерал» — твёрдо ответил папа.

«А Вы можете показать места, где Вы ещё были?» — спросил Наполеон.

«О, мой генерал» — ответил папа: — «Мне проще показать места, где я ещё не был».

«А кем Вы были в детстве, Ваше Святейшество?» — спросил Наполеон, подозрительно глядя на папу.

«Императором России, мой генерал» — ответил папа.

«Точно, сумасшедший» — подумал Наполеон и жалость к старику пронзила его сердце. Он решительно не понимал, о чём говорит папа.

«Ваше Святейшество» — почтительно обратился он к папе: — «Что Вы хотите взять с собой?»

«Мой генерал» — ответил папа: — «Разрешите мне взять с собой только мой архив».

«И это всё?» — искренне удивившись, спросил Наполеон: — «В таком случае, где Вы хотите находиться?»

«О, мой генерал» — сказал папа: — «Я хочу вернуться на Валдай».

Круто развернувшись, Наполеон быстро пошёл к выходу. Бертье поспешил за ним.

«Какие будут распоряжения, генерал?» — поинтересовался он: — «Стражу ставить? Куда отправлять?»

«Какую стражу?» — удивился Наполеон: — «Старик сегодня — завтра помрёт. Пусть берёт всё, что хочет и отправьте его на Вал… Вал…».

«Валанс, генерал?» — уточнил Бертье.

Наполеон безнадёжно махнул рукой и поспешно удалился.

Veggio il novo Pilato sì crudele,

che ciò nol sazia, ma sanza decreto

portar nel Tempio le cupide vele. [93]

Я вижу — это все не утолило

Новейшего Пилата; осмелев,

Он в храм вторгает хищные ветрила. [93]

Поругание Святого престола не утолило нового Пилата — Наполеона Бонапарта; он вознамерился покончить с религиозными верованиями, как с явным анахронизмом в век гуманизма, просвещения и светскости.

O Segnor mio, quando sarò io lieto

a veder la vendetta che, nascosa,

fa dolce l’ira tua nel tuo secreto? [96]

Ciò ch’io dicea di quell» unica sposa

de lo Spirito Santo e che ti fece

verso me volger per alcuna chiosa, [99]

tanto è risposto a tutte nostre prece

quanto «l dì dura; ma com» el s’annotta,

contrario suon prendemo in quella vece. [102]

Когда ж, господь, возвеселюсь, узрев

Твой суд, которым, в глубине безвестной,

Ты умягчаешь твой сокрытый гнев? [96]

А возглас мой к невесте неневестной

Святого духа, вызвавший в тебе

Твои вопросы, это наш совместный [99]

Припев к любой творимой здесь мольбе,

Покамест длится день; поздней заката

Мы об обратной говорим судьбе. [102]

Возглас к Невесте Неневестной Святого Духа — Богородице — совместный припев к любой молитве, пока длится день; ночью речи ведутся уже о делах прошлого и будущего (обратной судьбе). Поздней заката мы об обратной говорим судьбе — провозглашаем примеры наказанного корыстолюбия.

Noi repetiam Pigmalïon allotta,

cui traditore e ladro e paricida

fece la voglia sua de l’oro ghiotta; [105]

Тогда мы повторяем, как когда-то

Братоубийцей стал Пигмалион,

Предателем и вором, в жажде злата; [105]

Чтобы увидеть, куда нас ведут наши грешные дела, нужно обратиться к истории:

Пигмалион — тирский царь, брат Дидоны, предательски убивший ее мужа Сихея, чтобы овладеть его сокровищами (Эн., I, 340—368).

Из академической статьи:

Пигмалион — персонаж античной мифологии, образ которого восходит к реальному царю Тира. По Менандру Эфесскому, отец Дидоны, правил 47 лет, то есть с 820 по 773 годы до н. э.

Сын Муттона, брат Элиссы-Дидоны. По Вергилию, царь Тира, убивший Сихея.

Так когда же была Троянская Война, описанная Вергилием? Историки относят её к XIII — XII векам до н. э., в то время как правление Пигмалиона — к IX — VIII веку до н. э. Такой милый анахронизм в 5 веков!

Из академической статьи:

Датировка Троянской Войны является спорной, однако большинство исследователей относят её к XIII — XII векам до н. э. Спорным остаётся вопрос о «Народах моря» — стали ли они причиной Троянской Войны, или, наоборот, их движение было вызвано результатами Троянской Войны. Американские астрономы, исследуя события «Одиссеи», пришли к выводу, что Одиссей вернулся на Итаку в 1178 году до н. э.

Интересно, как американские астрономы могли исследовать, тем более датировать события «Одиссеи»?

e la miseria de l’avaro Mida,

che seguì a la sua dimanda gorda,

per la qual sempre convien che si rida. [108]

И как Мидас в беду был вовлечён,

В своем желанье жадном утоляем,

Которым сделался для всех смешон. [108]

Мидас — фригийский царь, испросивший себе у Вакха дар превращать в золото все, к чему он ни прикоснется. Так как в золото обращались также и пища и питье царя, Вакх сжалился над ним и велел ему омыться в струях Пактола. Река после этого стала золотоносной, а Мидас впал в скудоумие, и когда, во время музыкального состязания Пана с Аполлоном, он отдал предпочтение Пану, Аполлон наделил его ослиными ушами (Метам., XI, 85—193).

Del folle Acàn ciascun poi si ricorda,

come furò le spoglie, sì che l’ira

di Iosüè qui par ch’ancor lo morda. [111]

Безумного Ахана вспоминаем,

Добычу скрывшего, и словно зрим,

Как гневом Иисуса он терзаем. [111]

Ахан — по библейской легенде, воин Иисуса Навина, похитивший часть военной добычи и за это побитый камнями и сожженный вместе с сыновьями и дочерьми.

Ахан (Нав.7:18) (возмутитель) — сын Хармия, из колена Иудина, который тайно взял и скрыл в земле различные ценные вещи, при падении г. Иерихона, вопреки явному Божескому повелению (Нав.6:17,18). За этот грех возгорелся гнев Божий на всех сынов Израиля; впрочем особенным действием, указанным Богом, вина Ахана скоро была открыта и за нее он был побит камнями со всем своим семейством, и потом трупы их, равно как и все их имущество, были сожжены в долине, к северу от Иерихона, получившей отсюда свое название Ахор (Нав.7:26).

Indi accusiam col marito Saffira;

lodiam i calci ch’ebbe Elïodoro;

e in infamia tutto «l monte gira [114]

Потом Сапфиру с мужем мы виним,

Мы рады синякам Гелиодора,

И вся гора позором круговым [114]

Сапфира с мужем — по церковной легенде, одни из первых христиан, были поражены смертью за свое корыстолюбие.

1. Некоторый же муж, именем Анания, с женою своею Сапфирою, продав имение,

2. утаил из цены, с ведома и жены своей, а некоторую часть принес и положил к ногам Апостолов.

3. Но Петр сказал: Анания! Для чего [ты допустил] сатане вложить в сердце твое [мысль] солгать Духу Святому и утаить из цены земли?

4. Чем ты владел, не твое ли было, и приобретенное продажею, не в твоей ли власти находилось? Для чего ты положил это в сердце твоем? Ты солгал не человекам, а Богу.

5. Услышав сии слова, Анания пал бездыханен; и великий страх объял всех, слышавших это.

6. И встав, юноши приготовили его к погребению и, вынеся, похоронили.

7. Часа через три после сего пришла и жена его, не зная о случившемся.

8. Петр же спросил ее: скажи мне, за столько ли продали вы землю? Она сказала: да, за столько.

9. Но Петр сказал ей: что это согласились вы искусить Духа Господня? вот, входят в двери, погребавшие мужа твоего; и тебя вынесут.

10. Вдруг она упала у ног его и испустила дух. И юноши, войдя, нашли ее мертвою и, вынеся, похоронили подле мужа ее.

11. И великий страх объял всю церковь и всех слышавших это.

(Деян.5:1—11)

Когда Гелиодор, посланец сирийского царя Селевка, вошел в сокровищницу Иерусалимского храма, чтобы взять для царской казны, хранившиеся там богатства, таинственный всадник потоптал его конем, а двое чудесных юношей избили его бичами (Библия).

В Библии рассказывается, как Аполлоний, наместник сирийского царя Селевка IV Филопатора (187—175 годы до н. э.) в Палестине, узнав о сокровищах Иерусалимского храма, послал воина Илиодора с приказом вывезти сокровища. Когда же Илиодор с вооруженными людьми вошел в храм, «явился им конь со страшным всадником, покрытый прекрасным покровом: быстро несясь, он поразил Илиодора передними копытами, а сидевший на нем, казалось, имел золотое всеоружие» (2 Макк. 3:24—25). Так была спасена сокровищница храма и явлена «Сила Божия». Видение всадника трактуется как знамение, в котором действовали Ангелы, изгонявшие из храма врагов. Об этом событии (ок. 150 года до н. э.) есть свидетельства в исторических Хрониках. Ветхозаветный сюжет рассматривается также в качестве прообраза «Изгнания торгующих из храма» Иисусом Христом.

Polinestòr ch’ancise Polidoro;

ultimamente ci si grida: ``Crasso,

dilci, che «l sai: di che sapore è l’oro?». [117]

Напутствует убийцу Полидора;

Последний клич: «Как ты находишь. Красс,

Вкус золота? Что ты знаток, нет спора!» [117]

Полидор — последний сын Гекубы и Приама. Приам доверил его фракийскому царю Полиместору, но тот убил его, чтобы завладеть привезёнными им сокровищами. Гекуба вырвала убийце глаза, но от пережитых потрясений сошла с ума и залаяла, как пёс. (Метам., XIII, 404—575)

Красс — римский полководец, скопивший огромные богатства и павший в войне против парфян (53 г. до н. э.). Когда его голову принесли парфянскому царю Ороду, тот велел налить ей в рот расплавленного золота и сказал: — «Ты жаждал золота, так пей же».

Talor parla l’uno alto e l’altro basso,

secondo l’affezion ch’ad ir ci sprona

ora a maggiore e ora a minor passo: [120]

però al ben che «l dì ci si ragiona,

dianzi non era io sol; ma qui da presso

non alzava la voce altra persona». [123]

Кто громко говорит, а кто, подчас,

Чуть внятно, по тому, насколь сурово

Потребность речи уязвляет нас. [120]

Не я один о добрых молвил слово,

Как здесь бывает днем; но невдали

Не слышно было никого другого». [123]

Тень Гугона говорит: не один он говорит слова о добрых, но и другие — кто громко, кто чуть слышно.

Noi eravam partiti già da esso,

e brigavam di soverchiar la strada

tanto quanto al poder n’era permesso, [126]

quand» io senti», come cosa che cada,

tremar lo monte; onde mi prese un gelo

qual prender suol colui ch’a morte vada. [129]

Certo non si scoteo sì forte Delo,

pria che Latona in lei facesse «l nido

a parturir li due occhi del cielo. [132]

Poi cominciò da tutte parti un grido

tal, che «l maestro inverso me si feo,

dicendo: «Non dubbiar, mentr» io ti guido». [135]

`Glorïa in excelsis» tutti `Deo»

dicean, per quel ch’io da» vicin compresi,

onde intender lo grido si poteo. [138]

Мы от него немало отошли

И, напрягая силы до предела,

Спешили по дороге, как могли. [126]

И вдруг гора, как будто пасть хотела,

Затрепетала; стужа обдала

Мне, словно перед казнию, все тело, [129]

Не так тряслась Делосская скала,

Пока гнезда там не свила Латона

И небу двух очей не родила. [132]

Раздался крик по всем уступам склона,

Такой, что, обратясь, мой проводник

Сказал: «Тебе твой спутник оборона». [135]

«Glorïa in excelsis» — был тот крик,

Один у всех, как я его значенье

По возгласам ближайших к нам постиг. [138]

Отойдя от Гугона Капета на достаточное расстояние и торопясь, путники услышали гром колоколов недалёкой Церкви, после чего многие голоса громко грянули Церковный гимн.

«Gloria in excelsis» (лат.) — «Слава в вышних Богу, и на земле мир, в человеках благоволение!» (Лк 2. 13) — по Евангельскому рассказу Святого апостола Луки, песнь Ангелов, которую слышали пастухи в ночь рождения Христа.

Церковный гимн исполняется в Двунадесятые праздники, в том числе при отдании праздника Благовещения Пресвятой Богородицы, перенесенного в 1743 году на 29—30 апреля.

Делосская скала сотряслась, когда на этой скале Латона родила от Зевса близнецов Аполлона и Артемиду — двух очей небу — Солнца (Феба) и Луну (Диану).

No» istavamo immobili e sospesi

come i pastor che prima udir quel canto,

fin che «l tremar cessò ed el compiési. [141]

Poi ripigliammo nostro cammin santo,

guardando l’ombre che giacean per terra,

tornate già in su l’usato pianto. [144]

Nulla ignoranza mai con tanta guerra

mi fé desideroso di sapere,

se la memoria mia in ciò non erra, [147]

quanta pareami allor, pensando, avere;

né per la fretta dimandare er» oso,

né per me lì potea cosa vedere:

così m’andava timido e pensoso. [151]

Мы замерли, внимая восхваленье,

Как слушали те пастухи в былом;

Но прекратился трус, и смолкло пенье. [141]

Мы вновь пошли своим святым путём,

Среди теней, по-прежнему безгласно

Поверженных в рыдании своём. [144]

Еще вовек неведенье так страстно

Рассудок мой к познанью не влекло,

Насколько я способен вспомнить ясно, [147]

Как здесь я им терзался тяжело;

Я, торопясь, не смел задать вопроса,

Раздумье же помочь мне не могло;

Так, в робких мыслях, шел я вдоль утёса. [151]

Прекратился звон колоколов и пение стихло.

Поэт вспоминает трёх волхвов (пастухов), которые, по преданию, первыми слышали этот глас при рождении Спасителя, и сравнивает Его рождение с рождением Солнца и Луны Латоной.

Путники отправились дальше среди теней, поверженных ниц. Так лежат верующие в минуты исступления в Православных храмах. Поэт терзается вопросом, который возник и у меня: — «Почему отдача праздника Благовещения происходит в другое время?»

Данте не понимает, что означает это землетрясение и эта песнь, огласившая все уступы горы. Ему в пути было неведомо о переносе отдания Православного праздника Благовещения Пресвятой Богородицы.

Ч. XX.1. Император Священной Римской империи германской нации Карл V.

Самый могущественный из её императоров, при котором империя достигла максимального расширения, Карл V Великий (1500 — 1558 годы), после своего ухода с трона появляется на Великом престоле как Святой папа Пий V.

Purgatorio — Canto XXI. Чистилище — Песня XXI

Круг пятый (окончание)

La sete natural che mai non sazia

se non con l’acqua onde la femminetta

samaritana domandò la grazia, [3]

mi travagliava, e pungeami la fretta

per la «mpacciata via dietro al mio duca,

e condoleami a la giusta vendetta. [6]

Ed ecco, sì come ne scrive Luca

che Cristo apparve a» due ch’erano in via,

già surto fuor de la sepulcral buca, [9]

ci apparve un’ombra, e dietro a noi venìa,

dal piè guardando la turba che giace;

né ci addemmo di lei, sì parlò pria, [12]

dicendo: «O frati miei, Dio vi dea pace».

Noi ci volgemmo sùbiti, e Virgilio

rendéli «l cenno ch’a ciò si conface. [15]

Poi cominciò: «Nel beato concilio

ti ponga in pace la verace corte

che me rilega ne l’etterno essilio». [18]

Терзаемый огнем природной жажды,

Который утоляет лишь вода,

Самаритянке данная однажды, [3]

Я, следуя вождю, не без труда

Загроможденным кругом торопился,

Скорбя при виде правого суда. [6]

И вдруг, как, по словам Луки, явился

Христос в дороге двум ученикам,

Когда его могильный склеп раскрылся, — [9]

Так здесь явился дух, вдогонку нам,

Шагавшим над простертыми толпами;

Его мы не заметили; он сам [12]

Воззвал к нам: «Братья, мир господень с вами!»

Мы тотчас обернулись, и поэт

Ему ответил знаком и словами: [15]

«Да примет с миром в праведный совет

Тебя неложный суд, от горней сени

Меня отторгший до скончанья лет!» [18]

Природную жажду знания утоляет лишь «живая вода» истины, которой в Евангельской легенде просит самаритянка. Вдруг перед путниками является дух, как, по словам апостола Луки, Христос являлся в дороге своим ученикам после Воскресения. Проходя над распростертыми молящимися, дух догнал путников и заговорил с ними. Вергилий ответил ему, приветствуя и желая войти в Рай (праведный совет), в который ему самому не суждено войти, как некрещёному.

Судя по разговору и по пожеланию Вергилия, говорящий с ними дух — живой человек.

«Come!», diss» elli, e parte andavam forte:

«se voi siete ombre che Dio sù non degni,

chi v’ha per la sua scala tanto scorte?». [21]

«Как! Если вы не призванные тени, —

Сказал он, с нами торопясь вперед, —

Кто вас возвел на божии ступени?» [21]

Дух удивляется, спрашивая: как же они вошли на Божии ступени Чистилища, если их не призвали к этому, и кто их возвёл сюда.

E «l dottor mio: «Se tu riguardi a» segni

che questi porta e che l’angel profila,

ben vedrai che coi buon convien ch’e» regni. [24]

Ma perché lei che dì e notte fila

non li avea tratta ancora la conocchia

che Cloto impone a ciascuno e compila, [27]

l’anima sua, ch»è tua e mia serocchia,

venendo sù, non potea venir sola,

però ch’al nostro modo non adocchia. [30]

Ond» io fui tratto fuor de l’ampia gola

d’inferno per mostrarli, e mosterrolli

oltre, quanto «l potrà menar mia scola. [33]

И мой наставник: «Кто, как этот вот,

Отмечен ангелом, несущим стражу,

Тот воцаренья с праведными ждет. [24]

Но так как та, что вечно тянет пряжу,

Его кудель ссучила не вполне,

Рукой Клото намотанную пряжу, [27]

Его душа, сестра тебе и мне,

Не обладая нашей мощью взгляда,

Идти одна не может к вышине. [30]

И вот я призван был из бездны Ада

Его вести, и буду близ него,

Пока могу руководить, как надо. [33]

Вергилий поясняет: виной этому Данте, отмеченный Ангелом на лбу и предназначенный к воцарению с праведными (высокому папскому служению). Но, так как поэт ещё жив, его душа, не обладающая мощью взгляда умерших, не может одна идти к вышине, поэтому он призван из Ада сопровождать его и охранять.

Его душа, сестра тебе и мне — так может сказать один живой человек другому живому человеку, о третьем живущем человеке — поэт подчёркивает, что в этом случае, разговор ведётся между живыми людьми.

Та, что вечно тянет пряжу — парка Лахезис, прядущая нить человеческой жизни. Парка Клото наматывает кудель на веретено, парка Лахезис сучит нить, парка Атропос ее перерезает, прерывая Земную жизнь.

Ma dimmi, se tu sai, perché tai crolli

diè dianzi «l monte, e perché tutto ad una

parve gridare infino a» suoi piè molli». [36]

Sì mi diè, dimandando, per la cruna

del mio disio, che pur con la speranza

si fece la mia sete men digiuna. [39]

Но, может быть, ты знаешь: отчего

Встряслась гора и возглас ликованья

Объял весь склон до влажных стоп его?» [36]

Спросив, он мне попал в ушко желанья

Так метко, что и жажда смягчена

Была одной отрадой ожиданья. [39]

Пользуясь случаем, Вергилий спрашивает у духа, исполняя тайное желание Данте: — «Почему встряслась Гора, и по какой причине был такой крик?»

Quei cominciò: «Cosa non è che sanza

ordine senta la religïone

de la montagna, o che sia fuor d’usanza. [42]

Libero è qui da ogne alterazione:

di quel che «l ciel da sé in sé riceve

esser ci puote, e non d’altro, cagione. [45]

Тот начал так: «Гора отрешена

Ото всего, в чем нарушенье чина

И в чем бы оказалась новизна. [42]

Здесь перемен нет даже и помина:

Небесного в небесное возврат

И только — их возможная причина. [45]

Дух начинает пояснять, что Гора, на которой они находятся — самое спокойно место на Земле. Нет на ней ни нарушений чина, ни перемен, никакой новизны. Причина её колебаний одна: возврат небесного в небесное.

Per che non pioggia, non grando, non neve,

non rugiada, non brina più sù cade

che la scaletta di tre gradi breve; [48]

nuvole spesse non paion né rade,

né coruscar, né figlia di Taumante,

che di là cangia sovente contrade; [51]

secco vapor non surge più avante

ch’al sommo d’i tre gradi ch’io parlai,

dov“ ha „l vicario di Pietro le piante. [54]

Trema forse più giù poco o assai;

ma per vento che «n terra si nasconda,

non so come, qua sù non tremò mai. [57]

Ни дождь, ни иней, ни роса, ни град,

Ни снег не выпадают выше грани

Трех ступеней у загражденных врат. [48]

Нет туч, густых иль редких, нет блистаний,

И дочь Фавманта в небе не пестра,

Та, что внизу живет среди скитаний. [51]

Сухих паров не ведает гора

Над сказанными мною ступенями,

Подножием наместника Петра. [54]

Внизу трясет, быть может, временами,

Но здесь ни разу эта вышина

Не сотряслась подземными ветрами. [57]

Дух описывает климат, при котором не бывает бурных дождей, вызывающих наводнения, глубокого снега, крупного града, не бывает штормов и ураганов, редко видна радуга, нет засух и всё потому, что эта гора служит подножием Рая, которым ведает Святой апостол Пётр (вершит который город его имени — Санкт — Петербург). И если внизу, в Италии и Турции, откуда начали своё путешествие путники, нередки землетрясения и даже извержения вулканов, то здесь их никогда не бывает. Это — очень точная характеристика климата и тектонической обстановки континентальной платформы Центральноевропейской части России, вершиной которой является Валдайская возвышенность.

У загражденных врат — у врат Чистилища. Дочь Фавманта — Ирида, вестница богов, преимущественно Юноны, олицетворение радуги. Сухие пары, по Аристотелю, порождают ветер, подземными ветрами, по Аристотелю же, вызываются землетрясения.

Tremaci quando alcuna anima monda

sentesi, sì che surga o che si mova

per salir sù; e tal grido seconda. [60]

De la mondizia sol voler fa prova,

che, tutto libero a mutar convento,

l’alma sorprende, e di voler le giova. [63]

Prima vuol ben, ma non lascia il talento

che divina giustizia, contra voglia,

come fu al peccar, pone al tormento. [66]

Дрожит она, когда из душ одна

Себя познает чистой, так что встанет

Иль вверх пойдет; тогда и песнь слышна. [60]

Знак очищенья — если воля взманит

Переменить обитель, и счастлив,

Кто, этой волей схваченный, воспрянет. [63]

Душа и раньше хочет; но строптив

Внушенный божьей правдой, против воли,

Позыв страдать, как был грешить позыв. [66]

Гора дрожит только от радостного звона колоколов и громкого пения, когда одна из душ в Чистилище познает себя чистой от грехов, ощутив в себе волю переменить обитель. И счастлив тот, кто воспрянет, схваченный этой волей. Душа и раньше хочет очиститься, но позыв страдать даётся ей трудней, чем позыв грешить. Переменить обитель — вознестись из Чистилища в Рай. Познание души и её воля — истинный путь продвижения души к Раю.

Душа и раньше хочет — подтверждение того, что встреченная душа ещё жива.

E io, che son giaciuto a questa doglia

cinquecent» anni e più, pur mo sentii

libera volontà di miglior soglia: [69]

però sentisti il tremoto e li pii

spiriti per lo monte render lode

a quel Segnor, che tosto sù li «nvii». [72]

Così ne disse; e però ch’el si gode

tanto del ber quant» è grande la sete,

non saprei dir quant» el mi fece prode. [75]

И я, простертый в этой скорбной боли

Пятьсот и больше лет, изведал вдруг

Свободное желанье лучшей доли. [69]

Вот отчего все дрогнуло вокруг,

И духи песнью славили гремящей

Того, кто да избавит их от мук». [72]

Так он сказал; и так как пить тем слаще,

Чем жгучей жажду нам пришлось терпеть,

Скажу ль, как мне был в помощь говорящий? [75]

Дух сообщает: он распростёрт в этой скорбной боли более пятисот лет, теперь ощутил в себе свободное желанье лучшей доли; поэтому гора дрогнула, духи воспели хвалебную песнь Спасителю, который избавит их от мук.

Когда человек избавляется от мук? Переходя в мир иной. Душа говорит о пятистах годах, равных «сдвигу Данте».

Поэт жадно слушает речь встреченного духа, утоляя жгучую жажду Истины, в мыслях благодарит того за помощь и надежду.

E «l savio duca: «Omai veggio la rete

che qui vi «mpiglia e come si scalappia,

perché ci trema e di che congaudete. [78]

Ora chi fosti, piacciati ch’io sappia,

e perché tanti secoli giaciuto

qui se», ne le parole tue mi cappia». [81]

И мудрый вождь: «Теперь я вижу сеть,

Вас взявшую, и как разъять тенета,

Что зыблет гору и велит вам петь. [78]

Но кем ты был — узнать моя забота,

И почему века, за годом год,

Ты здесь лежал — не дашь ли мне отчета?» [81]

Вергилий благодарит духа, что тот так подробно пояснил обстановку и просит сказать ему, кто он такой и почему здесь провёл целые века.

«Nel tempo che «l buon Tito, con l’aiuto

del sommo rege, vendicò le fóra

ond“ uscì „l sangue per Giuda venduto, [84]

col nome che più dura e più onora

era io di là», rispuose quello spirto,

«famoso assai, ma non con fede ancora. [87]

Tanto fu dolce mio vocale spirto,

che, tolosano, a sé mi trasse Roma,

dove mertai le tempie ornar di mirto. [90]

Stazio la gente ancor di là mi noma:

cantai di Tebe, e poi del grande Achille;

ma caddi in via con la seconda soma. [93]

«В те дни, когда всесильный царь высот

Помог, чтоб добрый Тит отмстил за раны,

Кровь из которых продал Искарьот, — [84]

Ответил дух, — я оглашал те страны

Прочнейшим и славнейшим из имен,

К спасению тогда еще не званный. [87]

Моих дыханий был так сладок звон,

Что мною, толосатом, Рим пленился,

И в Риме я был миртом осенен. [90]

В земных народах Стаций не забылся.

Воспеты мной и Фивы и Ахилл,

Но под второю ношей я свалился. [93]

Римский император Тит Веспасиан в 70 году взял Иерусалим, город, в котором Иуда Искариот продал Христа за тридцать сребреников. Стаций гордится своим прочнейшим и славнейшим из имен — именем поэта. Он называет себя толосатом — уроженцем Толосы (ныне Тулуза) в Галлии.

Из академической статьи:

Публий Папиний Стаций (40-е годы, Неаполь, Римская империя — около 96 года, там же) — латинский поэт, современник Домициана, автор эпических поэм «Фиваида» и (незавершённой) «Ахиллеида» и сборника «Сильвы».

Основные сведения о нём известны из стихотворений самого поэта. Он родился в Неаполе, его отец был грамматиком, автором поэмы о гражданской войне 68—69 годов. Дата рождения — около 40 или между 40 и 50 годами.

Согласно Ювеналу, Стаций написал текст мима «Агава» для популярного актёра Париса (начало 80-х годов), что принесло ему доход. Стаций выступал на состязаниях поэтов, одержав победу в Альбе (около 90 года) панегириком в честь побед Домициана над даками и германцами, но выступление на Капитолийских играх (94 год) было неудачным.

Над 12 книгами «Фиваиды» он работал 12 лет (примерно с 80 по 92 годы). В начале поэмы он оговаривает, что «не решается воспеть» великие деяния Домициана.

Считается, что его современник Марциал в эпиграммах упоминает Стация под именем Классика.

В стихах Стаций говорит о своей работе над «Ахиллеидой». Принято считать, что вторую эпическую поэму он не завершил из-за скорой смерти.

Сборник «Сильвы» включает 32 стихотворения «на случай», составляющие 5 книг. Каждой книге предшествует предисловие, которое (впервые в сохранившихся латинских текстах) составлено прозой (все пять обращены к разным вельможам, друзьям Стация). Автором сборника с тем же названием («Сильвы» в 10 книгах) был почитаемый Стацием Лукан, но так как он утрачен, влияние установить невозможно.

Те стихотворения, которые можно датировать, написаны между 89 (война с даками) и 95 (семнадцатое консульство Домициана) годами. Поэтому вероятно, что первые четыре книги вышли в свет как единый сборник в 95 году (еще до смерти Домициана), а последняя книга была опубликована посмертно (при этом вошедшая в нее жалоба на смерть отца написана около 80 года).

Большая часть стихов (26 из 32) написана гексаметром, однако встречаются и иные размеры: гендекасиллабы (IV 9). Оды IV 5 и IV 7, написанные соответственно алкеевой и сапфической строфами, считаются подражаниями Горацию.

Стаций демонстрирует значительные мифологические познания, а также сочиняет сам «миф» о происхождении (айтион) дерева в поместье Атедия Мелиора (II 3). Неоднократно поэт предоставляет слово Богам (например, беседа Амора и Венеры в эпиталамии I 2); в IV 3 о славе Домициана — строителя дороги пророчествует Халкидская сивилла.

Жалобы и утешения: на смерть своего отца (V 3) и отца Клавдия Этруска (III 3), на смерть раба-любимца Атедию Мелиору (II 1) и Флавию Урсу (II 6), Абасканту на смерть жены (V 1), на смерть своего приемного сына (V 5, не завершена).

Эпиталамий (свадебная песнь) Стелле и Виолентилле (I 2), поздравление Юлию Менекрату по случаю рождения сына (IV 8).

Описания: виллы Манилия Вописка (I 3), статуи коня (I 1).

Прощание с отплывающим другом (пропемптикон) — III 2.

Значительное место занимает император Домициан: стихи на его 17 консульство (IV 1), благодарность за приглашение на пир (IV 2), стихи о локонах фаворита Домициана Флавия Эарина (III 4), описание дороги Домициана (IV 3).

Существует ряд пересечений между темами стихов Марциала и Стация:

Описание бань Клавдия Этруска (Сильвы I 5 и Марциал VI 42),

Описание статуэтки Геркулеса (Сильвы IV 6 и Марциал IX 43, 44),

Поздравление на день рождения поэта Лукана его вдове Полле (Сильвы II 7 и Марциал VII 21—23).

«Фиваида» — наиболее известное сочинение Стация и единственная сохранившаяся от античности поэма о фиванской войне. Детали соотношения Стация с греческим поэтом Антимахом, чья «Фиваида» сохранилась лишь во фрагментах, и другими предшественниками, нельзя установить. Сравнение с сохранившимися трагедиями фиванского цикла показывает, что изложение Стация близко следует Еврипиду, но отличается от Эсхила и Софокла. Но прежде всего ориентиром для него служила «Энеида» Вергилия, о чем он сам говорит в заключении поэмы. Как и в «Энеиде», война начинается в седьмой книге. Присутствуют обычные для эпоса описания игр, ночной вылазки. При этом Стацию свойственна повышенная риторичность, делавшая его поэзию привлекательной для одних эпох и неестественной для других.

«Ахиллеида» — было написано лишь начало поэмы: пребывание Ахилла на Скиросе и прибытие Диомеда и Улисса, которые находят его среди девушек.

Влияние Стация отмечают у Немезиана, Авзония, Клавдиана, Драконция. Комментарии к «Фиваиде» составил Лактанций Плацид (автор второй половины V-начала VI века).

О популярности эпоса Стация в средние века свидетельствует то, что рукописей «Фиваиды» сохранилось очень много (учтено более 130), древнейшая — конца IX века, содержит также «Ахиллеиду» (codex Parisinus 8051), еще 8 рукописей датируются X — XI веками.

Напротив, старейшая известная рукопись «Сильв» переписана около 1430 года, остальные — копии с неё. Предполагается, что эта рукопись (codex Matritensis M 31) — копия более ранней, найденной П. Браччолини. Кроме того, отдельно сохранилось стихотворение II 7 (о Лукане) в рукописи X века (codex Laurentianus).

Editio princeps «Фиваиды» появилось около 1470 года, «Ахиллеиды» и «Сильв» — в 1472 году, но в разных изданиях.

Первый полный английский перевод «Фиваиды» был сделан У. Л. Льюисом в 1766 году, перевод «Ахиллеиды» — Р. Говардом (1660 год), прозаический перевод «Сильв» — Слейтером (1908 год). В конце XX — начале XXI века появился ряд новых английских переводов.

Русский перевод «Фиваиды» выполнен Ю. А. Шичалиным (1991 год).

Из академической статьи:

Тит Флавий Веспасиан, в отличие от отца, своего полного тёзки (Веспасиана), вошедший в историю под личным именем Тит — римский император из династии Флавиев, правивший с 79 по 81 год. Стал первым императором, унаследовавшим власть у родного отца. При жизни Веспасиана Тит проявил себя как покоритель Иерусалима в ходе Иудейской войны. Кратковременное самостоятельное правление Тита, продлившееся только два года, ознаменовалось стихийными бедствиями и щедрой социальной политикой императора. После смерти Тит был обожествлён, а в историографии идеализирован как гуманный правитель. Такой образ Тита вошёл и в европейскую культурную традицию (например, опера Моцарта «Милосердие Тита»).

Сын Флавия Веспасиана и Флавии Домициллы Старшей, родился в 39 году; воспитывался при дворе Клавдия и Нерона вместе с сыном первого Британником. Усиление Агриппины привело к удалению от двора Веспасиана и его сына и сделало положение их опасным вследствие близости их к Нарциссу; только по смерти Агриппины Веспасиан получил возможность возвратиться в Рим. Военную карьеру Тит начал в Германии и Британии, где выдвинулся, занимая должность военного трибуна. Затем он занимал квестуру, а когда Нерон отправил Веспасиана в возмутившуюся Иудею, Тит последовал за отцом и получил начальство над легионом. В Иудее он ещё более укрепил свою военную известность.

Когда императором стал Гальба, Тит был отправлен к нему для поздравления, но в Коринфе узнал об убиении Гальбы, провозглашении Отона и бунте Вителлия и вернулся в лагерь отца, чтобы выждать ход событий. Здесь у него созрел план проложить отцу путь к власти. Человек очень властолюбивый и ловкий дипломат, он действовал очень умело, и привлёк на сторону Веспасиана влиятельного правителя Сирии Муциана. План Тита удался.

Уезжая в Италию, Веспасиан передал Титу главное командование в Иудее. Вскоре Тит взял и разрушил Иерусалим, проявив при этом большую жестокость. Во время своего пребывании в Иудее, Тит сблизился с красавицей Береникою, дочерью Ирода Агриппы I-го и сестрой Ирода Агриппы II-го.

По возвращении Тита в Рим пышным триумфом было отпраздновано усмирение Иудеи. О взятии Иерусалима потомству должна была напоминать заложенная тогда же, но оконченная лишь при Домициане триумфальная арка Тита. Тит стал соправителем отца, вместе с ним отправлял цензуру и несколько раз консульство, пользовался трибунской властью, назывался императором, именем отца совершал правительственные действия всякого рода. В то же время он занял должность префекта гвардии.

Он не останавливался перед беспощадным уничтожением лиц, казавшихся ему подозрительными. Среди погибших из-за него находился консуляр Авл Цецина, которого Тит пригласил к себе на обед и велел убить. Образ действий Тита при Веспасиане сделал его имя ненавистным в Риме. Очень не нравилось римлянам и присутствие в Риме Береники: они боялись, как бы эта еврейка не стала императрицей.

Когда Веспасиан умер (23 июня 79 года), Тит занял его место, имея общественное мнение, безусловно, против себя. Он поставил целью примирить с собой подданных: стал сурово наказывать доносчиков, помиловал обвиняемых в оскорблении величества, старался снискать расположение народа роскошными постройками и играми.

При нём был открыт воздвигнутый Веспасианом Флавиев амфитеатр (Колизей), построены водопроводы и термы, получившие его имя. По случаю освящения Колизея во время празднеств, продолжавшихся сто дней, было убито девять тысяч диких зверей и множество гладиаторов. Постройки и игры потребовали громадных издержек, быстро поглощавших средства, накопленные при скупом Веспасиане.

Значительные средства ушли также на помощь пострадавшим от общественных бедствий: большой пожар истребил много частных и общественных зданий в Риме, в Кампании большие убытки причинило знаменитое извержение Везувия (24 августа 79 года); с 77 года в государстве свирепствовала чума. Все это расшатало финансы. Умер Тит 13 сентября 81 года. Смерть застала Тита внезапно. Отпраздновав окончание строительства Колизея, он отправился в свое сабинское имение. На первой же стоянке он почувствовал горячку. Дальше его несли в носилках. Скончался он на той же вилле, что и его отец, на сорок втором году жизни, спустя два года после того, как наследовал отцу. Когда об этом стало известно, весь народ плакал о нем, как о родном. Он был женат два раза и от второй жены Марции Фурниллы имел дочь. Преемником его стал его младший брат Домициан, гонитель первохристиан.

Голос народа назвал Тита «любовью и утешением человеческого рода», хотя поведение его до смерти отца дает основание относиться недоверчиво к этой традиции. Возможно, кратковременность его правления не дала возможности вполне проявиться его характеру, очевидно, не столь уже кроткому, если, как утверждает Светоний, некоторые предсказывали при Веспасиане, что Тит будет «вторым Нероном».

Тем не менее, годы правления Тита характеризуются согласием между сенатом и императором. Сенаторская традиция считает его одним из лучших императоров, а Светоний пишет: — «Вспомнив, что за весь день он не совершил ни одного благодеяния, Тит воскликнул: — „Друзья, я потерял день!“». Когда однажды против него составили заговор два представителя высшего сословия, причем признавшиеся в задуманном преступлении, он, прежде всего, обратился к ним с увещанием, потом повел их на зрелище и приказал сесть по обе стороны от себя; попросив у одного из гладиаторов меч, как бы для проверки его остроты, он дал его в руки и тому и другому, а затем сказал им: «Видите ли вы теперь, что власть дается от судьбы, и тщетны бывают попытки совершить преступление, в надежде захватить ее или из страха ее потерять».

Al mio ardor fuor seme le faville,

che mi scaldar, de la divina fiamma

onde sono allumati più di mille; [96]

de l’Eneïda dico, la qual mamma

fummi, e fummi nutrice, poetando:

sanz» essa non fermai peso di dramma. [99]

E per esser vivuto di là quando

visse Virgilio, assentirei un sole

più che non deggio al mio uscir di bando». [102]

В меня, как семя, искру заронил

Божественный огонь, меня жививший,

Который тысячи воспламенил; [96]

Я говорю об Энеиде, бывшей

И матерью, и мамкою моей,

И все, что труд мой весит, мне внушившей. [99]

За то, чтоб жить, когда среди людей

Был жив Вергилий, я бы рад в изгнанье

Провесть хоть солнце свыше должных дней». [102]

Стаций говорит, что он был воспламенён божественным огнём: — «Энеидой» Вергилия, которая стала его матерью и кормилицей и всем в его жизни. За то, чтобы увидеть живого Вергилия, Стаций готов провести в Аду, либо в Чистилище, хоть целый год.

Volser Virgilio a me queste parole

con viso che, tacendo, disse `Taci»;

ma non può tutto la virtù che vuole; [105]

ché riso e pianto son tanto seguaci

a la passion di che ciascun si spicca,

che men seguon voler ne» più veraci. [108]

Io pur sorrisi come l’uom ch’ammicca;

per che l’ombra si tacque, e riguardommi

ne li occhi ove «l sembiante più si ficca; [111]

Вергилий на меня взглянул в молчанье,

И вид его сказал: «Будь молчалив!»

Но ведь не все возможно при желанье. [105]

Улыбку и слезу родит порыв

Душевной страсти, трудно одолимый

Усильем воли, если кто правдив. [108]

Я не сдержал улыбки еле зримой;

Дух замолчал, чтоб мне в глаза взглянуть,

Где ярче виден помысел таимый. [111]

Вергилий взглядом просит Данте не выдавать Стацию, кто он, но поэт не в силах скрыть улыбку. Его улыбка не укрывается от глаз древнего поэта.

e «Se tanto labore in bene assommi»,

disse, «perché la tua faccia testeso

un lampeggiar di riso dimostrommi?». [114]

Or son io d’una parte e d’altra preso:

l’una mi fa tacer, l’altra scongiura

ch’io dica; ond» io sospiro, e sono inteso [117]

dal mio maestro, e «Non aver paura»,

mi dice, «di parlar; ma parla e digli

quel ch’e» dimanda con cotanta cura». [120]

«Да завершишь добром свой тяжкий путь! —

Сказал он мне. — Но что в себе хоронит

Твой смех, успевший только что мелькнуть?» [114]

И вот меня две силы розно клонят:

Здесь я к молчанью, там я понужден

К ответу; я вздыхаю, и я понят [117]

Учителем. «Я вижу — ты смущен.

Ответь ему, а то его тревожит

Неведенье», — так мне промолвил он. [120]

Стаций, благословляя Данте, спрашивает, что заставило его улыбнуться. Поэт, взглядом обещавший Вергилию молчать, мнётся, но тот разрешает ему ответить.

Ond“ io: „Forse che tu ti maravigli,

antico spirto, del rider ch’io fei;

ma più d’ammirazion vo» che ti pigli. [123]

Questi che guida in alto li occhi miei,

è quel Virgilio dal qual tu togliesti

forte a cantar de li uomini e d’i dèi. [126]

Se cagion altra al mio rider credesti,

lasciala per non vera, ed esser credi

quelle parole che di lui dicesti». [129]

Già s’inchinava ad abbracciar li piedi

al mio dottor, ma el li disse: «Frate,

non far, ché tu se» ombra e ombra vedi». [132]

Ed ei surgendo: «Or puoi la quantitate

comprender de l’amor ch’a te mi scalda,

quand» io dismento nostra vanitate,

trattando l’ombre come cosa salda». [136]

И я: «Моей улыбке ты, быть может,

Дивишься, древний дух. Так будь готов,

Что удивленье речь моя умножит. [123]

Тот, кто ведет мой взор чредой кругов,

И есть Вергилий, мощи той основа,

С какой ты пел про смертных и богов. [126]

К моей улыбке не было иного,

Поверь мне, повода, чем миг назад

О нем тобою сказанное слово». [129]

Уже упав к его ногам, он рад

Их был обнять; но вождь мой, отстраняя:

«Оставь! Ты тень и видишь тень, мой брат». [132]

«Смотри, как знойно, — молвил тот, вставая, —

Моя любовь меня к тебе влекла,

Когда, ничтожность нашу забывая,

Я тени принимаю за тела». [136]

Узнав, что перед ним сам Вергилий, Стаций, упав к его ногам, пытается их обнять, но тот, отстраняя его, говорит, что перед ним лишь тень, такая же тень, которая лежит у ног Стация, живого человека. Ничтожность нашу забывая, мы тени принимает за тела! Данте сопровождает живой человек, но Вергилий следует с ними, как тень, по замыслу Комедии.

Purgatorio — Canto XXII. Чистилище — Песня XXII

Восхождение в круг шестой — Круг шестой — Чревоугодники

Già era l’angel dietro a noi rimaso,

l’angel che n’avea vòlti al sesto giro,

avendomi dal viso un colpo raso; [3]

e quei c’hanno a giustizia lor disiro

detto n’avea beati, e le sue voci

con `sitiunt`, sanz` altro, ciò forniro. [6]

Уже был ангел далеко за нами,

Тот ангел, что послал нас в круг шестой,

Еще рубец смахнув с меня крылами; [3]

И тех, кто правды восхотел святой,

Назвал блаженными, и прозвучало

Лишь «sitiunt» — и только — в речи той; [6]

Ангел смахивает с Данте ещё один рубец, произнося стих из Нагорной проповеди: — «Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся». «Sitiunt» (лат.) — «жаждут». (Мф. 5.6)

E io più lieve che per l’altre foci

m’andava, sì che sanz» alcun labore

seguiva in sù li spiriti veloci; [9]

quando Virgilio incominciò: «Amore,

acceso di virtù, sempre altro accese,

pur che la fiamma sua paresse fore; [12]

onde da l’ora che tra noi discese

nel limbo de lo «nferno Giovenale,

che la tua affezion mi fé palese, [15]

mia benvoglienza inverso te fu quale

più strinse mai di non vista persona,

sì ch’or mi parran corte queste scale. [18]

Ma dimmi, e come amico mi perdona

se troppa sicurtà m’allarga il freno,

e come amico omai meco ragiona: [21]

come poté trovar dentro al tuo seno

loco avarizia, tra cotanto senno

di quanto per tua cura fosti pieno?». [24]

И я, чье тело снова легче стало,

Спешил наверх без всякого труда

Вослед теням, не медлившим нимало, — [9]

Когда Вергилий начал так: «Всегда

Огонь благой любви зажжет другую,

Блеснув хоть в виде робкого следа. [12]

С тех пор, как в адский Лимб, где я тоскую,

К нам некогда спустился Ювенал,

Открывший мне твою любовь живую, [15]

К тебе я сердцем благосклонней стал,

Чем можно быть, кого-либо не зная,

И короток мне путь средь этих скал. [18]

Но объясни, как другу мне прощая,

Что смелость послабляет удила,

И впредь со мной, как с другом, рассуждая: [21]

Как это у тебя в груди могла

Жить скупость рядом с мудростью, чья сила

Усердием умножена была?» [24]

О Любви Стация к Вергилию, он лично узнал от Ювенала, спустившегося в адский Лимб, после беседы с которым, стал благосклонней к нему.

Из академической статьи:

Ювенал, Децим Юний Ювенал (ок. 60—ок.127 года) — римский поэт-сатирик.

Родился в юго-восточной части Лация в первые годы правления Нерона (около 55—56 года). Судя по литературной деятельности Ювенала, можно предположить, что он получил отличное образование, а, следовательно, скорее всего, происходил из богатой семьи. Это подтверждает древняя биография поэта, по словам которой Ювенал был сыном или воспитанником богатого вольноотпущенника. Он долго («до середины жизни», то есть до 40—50 лет) упражнялся в ораторском искусстве, но не для заработка, а для собственного удовольствия; некоторое время был военным трибуном, имел у себя на родине сан главного жреца обожествлённого императора Веспасиана, а также занимал высокий пост в местном городском самоуправлении. Затем (если судить по туманным объяснениям в его жизнеописании) он впал в немилость у одного из императоров и был сослан за пределы Италии.

Свои сатиры Ювенал начал писать или публиковать только при императоре Траяне, после 100 года. 16 сатир поэта разделяются на 5 книг (1—5; 6; 7—9; 10—12; 13—16). Хронология выхода в свет книг достаточно неопределённа; приблизительные даты выхода их в свет таковы:

I-я книга — между 100—115 годами;

II-я — между 116—117 годами;

III-я — между 118—120 годами;

IV-я — между 121—127 годами;

V-я — после 128 г. но до 131—132 года.

Вероятно, на 131—132 годы приходится и смерть Ювенала.

По характеру произведения Ювенала можно разделить на две группы, вторая (начиная примерно с 10-й сатиры) по мнению знатока Ювенала Отто Яна гораздо слабее:

«Первые сатиры написаны при самых живых впечатлениях от пережитой эпохи ужасов, полны ожесточённых и резких нападок против выдающихся и первенствующих лиц и дают яркую картину ближайшего прошлого. В последних сатирах этот огонь угасает всё больше и больше. Ярко вспыхнувшая ярость даёт место ворчливому благодушию; живое отношение к вещам и лицам отступает перед общими местами; всё более и более проявляется склонность к известным философским положениям, морализированию и вообще к широкому, расплывчатому изложению; мощно бьющий, даже пенящийся и бушующий горный ручей превращается в широкую и всё спокойнее текущую реку».

Эта разница дала повод немецкому учёному О. Риббеку, объявить чуть ли не половину сатир Ювенала произведениями более позднего времени («Der echte mid unechte J.», Лейпциг, 1859 год), однако эта гипотеза не получила дальнейшего развития.

В первой сатире Ювенал обосновывает своё выступление в качестве обличителя пороков современного ему общества и излагает своё мнение по поводу этих пороков: эта сатира является как бы программой для всех других. Поэт недоволен господствующим в литературе пристрастием к скучным и холодным мифологическим сюжетам и обращает внимание читателей на предоставляющее богатый материал для наблюдений римское общество, очерчивая беглыми, но меткими штрихами различные пороки, например, мужчины, выходящего замуж подобно женщине, грабителя-наместника, супруга-сводника собственной жены и т. д. Во 2-й сатире выставлены развратные лицемеры (»… qui Curios simulant et Bacchanalia vivunt…»). Как жилось среди подобных развращённых личностей в целом в тогдашнем Риме, показывает 3-я сатира, наиболее удачная по живописанию тягостных условий существования в столице бедного и честного человека (этой сатире подражал Буало в сатирах I и VI). В 4-й сатире со злой иронией изображено заседание государственного совета во время Домициана, где обсуждается вопрос, как поступить с огромной рыбой, поднесённой рыбаком в дар императору.

В 5-й сатире поэт в ярких красках рисует унижения, которым подвергается бедняк-клиент на пиру у богача-патрона. Ювенал хочет пробудить в паразите чувство стыда и гордости и для этого в резких контрастах противопоставляет то, что имеет за столом сам богач и что велит он подавать бедному прихлебателю. Из 6-й сатиры можно заключить, что Ювенал был страстным женоненавистником и врагом брака и основательно изучил слабости и пороки современных ему дам. Эта сатира, самая большая по объёму (661 стих), является одним из наиболее жёстких плодов гения поэта, как по крайне суровому тону, так и по натуральности описания. 7-я сатира посвящена бедственному положению лиц, живущих умственным трудом: писателей, адвокатов, учителей. В 8-й сатире разбирается вопрос, в чём состоит истинное благородство. Поэт доказывает, что одно только знатное происхождение без личных нравственных качеств ещё ничего не значит, и что лучше иметь отцом Ферсита и походить на Ахилла, чем быть сыном Ахилла и походить на Ферсита (этой сатире подражал Кантемир). В 9-й сатире содержатся иронически наивные жалобы мужчины, промышляющего педерастией, на то, как трудно зарабатывать себе хлеб этим занятием. Тема 10-й сатиры — близорукость всех человеческих желаний; людям, собственно, нужно одно, чтобы был здравый ум в здравом теле (знаменитое «Orandum est, ut sit mens sana in corpore sano»). В 11-й сатире Ювенал приглашает в праздник Мегалезий на обед своего друга Понтика и распространяется по этому поводу о простоте старинных нравов и о современной расточительности. В 12-й сатире (самой слабой) Ювенал преследует весьма распространённый в Риме того времени тип искателей наследства (heredipeta). В 13-й сатире поэт, утешая друга своего Кальвина, лишившегося значительной суммы денег, изображает угрызения совести, которыми должно терзаться обманувшее Кальвина лицо. 14-я сатира состоит из двух слабо соединённых между собой частей: первой об огромном влиянии на детей образа жизни их родителей и второй об алчности, как одном из главнейших пороков. В 15-й сатире, по поводу случая каннибальства в Египте, Ювенал распространяется об извращённости тамошних религиозных верований. Наконец, последняя, 16-я сатира представляет собой отрывок из 60 стихов, в котором говорится о мнимом превосходстве военного сословия над другими. Незаконченность этой сатиры служит доказательством того, что произведения Ювенала не подвергались переработке после его смерти.

Для общей характеристики Ювенала особенно важна его первая сатира. Поэт неоднократно повторяет, что наблюдая развращённость своего времени, он не может не писать сатиры, и что если природа отказала ему в поэтическом гении, то стихи будет ему диктовать негодование (знаменитое «Si natura negat, facit indignatio versum»). И в конце этой пламенной речи, к крайнему удивлению, мы читаем следующее заявление: «Попробую, что позволительно у нас говорить хоть о тех, чей прах уже зарыт на Фламиниевой или на Латинской дороге». Таким образом, читатель предупреждён, что смелость сатирика не пойдет дальше принесения в жертву умерших. И, насколько мы можем судить, Ювенал остался верен этому положению: кроме мёртвых, он называет только таких лиц, которые ему не могут повредить — а именно осужденных и людей низкого звания. Странной должна показаться такая предосторожность у поэта, о котором думали прежде, будто он советовался только со своим мужеством; но такая воздержанность понятна в те ужасные времена, и поэту простительно было обезопасить себя против жестоких фантазий государей и неизбежной мстительности сильных людей; вместе с тем следует признать и то, что Ювенал не имел приписываемого ему обычно характера, и сатиры его не отличаются геройством. Если сатира Ювенала касается только прошлого, то и негодование поэта не есть внезапный гнев, вызванный созерцанием общественного упадка: Ювенал передает только свои воспоминания, далеко не так красочно, как они имели бы в современном им рассказе. Отсюда потребность украсить свой рассказ, придать ему искусственный колорит. Тут на помощь Ювеналу-поэту является Ювенал-ритор, который недаром долго занимался декламацией. Благодаря этим привычкам декламатора в сатирах часто замечается преувеличение и пафос, внешним выражением чего служит масса исполненных негодования и изумления вопросов, возгласы, остроумные изречения — особенности речи, которые подчас делают стиль Ювенала запутанным и тёмным. Затем следует вспомнить, что Ювенал начал писать сатиры уже перешагнув за середину своей жизни, испытав множество разочарований. Такой человек легко склонен всё рассматривать в мрачном свете, быть пессимистом. Знаменитая сатира против пороков женщин, очевидно, вылилась у человека, немало пострадавшего от слабого и прекрасного пола. Точно так же в 3-й и 7-й сатирах проглядывает облик молодого провинциала, который с самыми радужными надеждами стремился в столицу, мечтая найти там скорую славу и сопряженное с ней богатство, но грезы эти скоро разлетелись в пух и прах. Пессимизмом Ювенала объясняют ещё одну сторону его произведений: он охотно копается в грязи, и в галерее его образов есть много таких картин, которые должны быть завешены для обыкновенного читателя.

Сказанное до сих пор относится к отрицательным сторонам поэзии Ювенала. Переходя к её достоинствам, отметим, прежде всего, что ритор не заглушил в Ювенале моралиста и гражданина. Сатиры его исполнены патриотических чувств. Это был человек действительно нравственный, с возвышенно-идеальным взглядом на жизнь. Он искренне стремился помочь своим согражданам, и если иногда преувеличивал их пороки, то только радея об их пользе.

О другой положительной стороне поэзии Ювенала граф А. В. Олсуфьев отзывается так: — «В сатирах Ювенала, этого реалиста древнего мира, как в фотографической камере, отпечаталась вся окружавшая его римская жизнь, изображенная им в целом ряде законченных до мельчайших подробностей бытовых картин, прямо с натуры схваченных портретов, психологических, тонко разработанных очерков отдельных типов и характеров, реалистически верных снимков со всей окружающей его среды, от дворца кесаря до лачуги в Субуре, от уборной знатной матроны до клети в лупанарии, от пышной приемной чванливого адвоката до дымной школы бедняка-грамматика; Ювенал собрал всё это разнообразие силой своего таланта в одно художественное целое, в котором, как в зеркале, отражается весь древний мир, насколько он был виден поэту». Ювенал важен для изучения частного, семейного, внутреннего быта древних, о котором до нас дошли весьма скудные сведения. Его сатиры ревностно читались не только в древности, но и в Средние века, когда нравился его возвышенный и вдохновенный тон; многие называли его тогда ethicus, а один поэт писал, что Ювеналу верят больше, чем пророкам («Magis credunt Juvenali, quam doctrinae prophetali»).

Существует множество древних толкований поэта (так называемых схолий), начиная от IV столетия и кончая поздним Средневековьем.

Затем Вергилий задаёт вопрос: — «Как у тебя рядом с мудростью и усердием в груди уживалась скупость?», указывая на то, что встретил его в круге Чистилища, где очищаются скупцы.

Чем интересен этот разговор? Он узнал о Стации от души Ювенала, спустившегося в Лимб. Неужели Стаций, умерший раньше Ювенала, избежал Лимба? Ведь, если он попал бы в своё время в Лимб (а он не мог миновать Лимб по дороге в Чистилище), он неизбежно встретился бы в нём с Вергилием, которого так жаждал увидеть.

Я могу предложить только один ответ: Стаций ещё не умер. Поэты встретились на реке Березайке с живым человеком, великим поэтом. Стаций — современник Данте, поэт как раз здесь с ним в первый раз встретился на Земле.

Какой знаменитый поэт и хороший знакомый XVIII века попадается ему на реке Березайке, по пути в Санкт-Петербург? Читая его имя не Стаций, а, как и написано по-итальянски Стазио (Stazio), тут же нахожу великого итальянского поэта, современника Петра II.

Из академической статьи:

Пьетро Метастазио (13 января 1698 года, Рим—12 апреля 1782 года, Вена) — прославленный итальянский либреттист и драматург.

Поэзией Метастазио увлекся в раннем детстве и уже к 10 годам добился изрядных успехов в искусстве импровизации. Талантливый ребенок привлёк к себе внимание поэта Гравины, богатого римского адвоката, усыновившего его. Следует отметить, что Гравина оставил свой след в истории изящной словесности именно этим шагом (Стендаль отмечал, что он писал «скуки ради скверные трагедии»; правда, в своё время его литературная известность была довольно широка). Именно Гравина дал своему воспитаннику фамилию Метастазио — это фамилия является ничем иным, как переводом фамилия Трапасси на греческий язык. Усилиями Гравины молодой Метастазио получил отличное образование. Ему же он оставил и своё наследство, избавив его тем самым от материальных забот.

Успех к Метастазио пришёл в 1724 году, после постановки «Покинутой Дидоны», написанной специально для возлюбленной поэта, певицы Марианны Романини. Либретто имело редкий успех: положенное на музыку Доменико Сарро, оно в первый же год привлекло внимание нескольких композиторов, и в дальнейшем — на протяжении всего XVIII века — было «озвучено» ещё пятьдесят раз. «Покинутая Дидона» не была первым опытом поэта, но именно в ней впервые проступили характерные черты его стиля. Особая музыкальность стиха (сочиняя тексты арий, Метастазио собственноручно «проверял» их, кладя на музыку); ясность драматургии, которая уже у предыдущего поколения либреттистов освободилась от венецианской эксцентрики (множества действующих лиц, запутанной интриги, узнаваний, переодеваний, комических персонажей, вмешательства богов и т. п.) и у Метастазио окончательно приобрела классический вид; тонкая прорисовка характеров, умение проследить каждый оттенок переживания в душе героев, которым Метастазио славился, и которое позволило ему перенести весь интерес драмы в психологическую плоскость, в отличие от той трагедии — или комедии — положений, какой зачастую была опера до него.

Следует сказать несколько слов о структуре и характере самих опер. Это трехактные произведения, при создании которых Метастазио пользовался рядом несложных правил, довольно широко известных (о них говорит Стендаль в «Письмах о Метастазио» и Гольдони в первом томе «Мемуаров»). Итак, в каждой драме должно быть обязательно шесть героев — обязательно влюбленных. Тремя главными лицами в опере являются примадонна, первое сопрано и тенор — им необходимо спеть по пять арий: aria patetica (страстная), aria di bravura (бравурная), aria parlante (в ровных тонах), полухарактерную арию и aria brillante (блестящую). Существует ещё ряд правил — о них можно прочесть у тех же Гольдони или Стендаля.

Сами арии Метастазио строятся по общепринятой в то время схеме da capo, то есть имеется три строфы, причём первая повторяется в качестве третьей. В ариях раскрывается ещё одна грань гения Метастазио — его арии очень сжаты, часто — 12 стихов, но при этом необычайно выразительны. Следует сказать, что Метастазио имел предшественника — Апостоло Зено, который, по выражению Гольдони, первым напал на мысль, что строгую трагедию можно безо всякого ущерба облечь в лирические стихи и что пение никак её не ослабит. Долгое время Зено работал в Вене, куда приехал по приглашению австрийского императора Карла VI, в качестве придворного поэта и историографа, создавая оперы для императорского театра. Современные филологи отмечают большую сухость и рассудочность стиля Зено в сравнении с Метастазио. Гольдони сказал о них так: мужественность стиля Зено роднит его с Корнелем, тогда как Метастазио напоминает Расина. Уезжая из Вены, Зено посоветовал пригласить Метастазио, в котором он видел достойного преемника.

Метастазио приехал в Вену в 1729 году. Там ему было суждено прожить остаток жизни, окончившейся 12 апреля 1782 года. В продолжение её он непрестанно создавал новые шедевры: оперы, оратории и кантаты, последние принадлежат к шедеврам его лирики.

Всего Метастазио написал несколько десятков опер: «Александр в Индии», «Олимпиада», «Милосердие Тита», «Антигона», «Царь-пастух», «Катон в Утике» и т. д. Все они имели огромную славу, музыку к ним писали такие композиторы, как Вивальди, Гендель, Хассе, Глюк, Моцарт, Сальери, Галуппи, Кальдара, Ванхал, Мартин-и-Солер, Мейербер и т. д. К некоторым операм Метастазио музыку писали несколько десятков композиторов — такова была слава этого великого итальянца, занявшего достойное место в мировой литературе.

Имя Метастазио, вместе с именами Карло Гольдони, Карло Гоцци и Витторио Альфьери, прославило итальянский театр. Однако если Гольдони прославил итальянскую комедию, Альфьери — трагедию, а Гоцци вообще создал новый жанр (фьябу), то Метастазио достиг невиданных высот в жанре оперы. Здесь сразу же следует отметить, что, согласно терминологии XVIII века драму, предназначенную для музыки, необходимо называть именно оперой, а не либретто, как это принято сейчас, что во многом справедливо, так как либретто зачастую понимается как вспомогательный материал для композитора, тогда как лучшие образцы музыкальной драмы (dramma per musica) XVIII века являются шедеврами сами по себе, даже без музыкального сопровождения. Во многом это является именно заслугой Метастазио.

Данте было лучше известно, что Пьетро Метастазио родился не в Риме, пустовавшем тогда, а в Тулузе, где жители говорили на окситанском наречии, близком к итальянскому языку и был толосатом. Жил и умер Пьетро Метастазио в Вене, столице Священной Римской империи германской нации, что он и отмечает, говоря, что Рим им пленился.

Вергилий говорит, что в пятом круге, где был и Стаций, души очищаются от греха скупости.

Queste parole Stazio mover fenno

un poco a riso pria; poscia rispuose:

«Ogne tuo dir d’amor m»è caro cenno. [27]

Veramente più volte appaion cose

che danno a dubitar falsa matera

per le vere ragion che son nascose. [30]

La tua dimanda tuo creder m’avvera

esser ch’i» fossi avaro in l’altra vita,

forse per quella cerchia dov» io era. [33]

Такая речь улыбку пробудила

У Стация; потом он начал так:

«В твоих словах мне всё их лаской мило. [27]

Поистине, нередко внешний знак

Приводит ложным видом в заблужденье,

Тогда как суть погружена во мрак. [30]

В твоем вопросе выразилось мненье,

Что я был скуп; подумать так ты мог,

Узнав о том, где я терпел мученье. [33]

Стаций с улыбкой отвечает Вергилию, что тот заблуждается от ложного вида оттого, что встретил его в столь неподобающем месте, где суть погружена во мрак.

Or sappi ch’avarizia fu partita

troppo da me, e questa dismisura

migliaia di lunari hanno punita. [36]

E se non fosse ch’io drizzai mia cura,

quand» io intesi là dove tu chiame,

crucciato quasi a l’umana natura: [39]

`Per che non reggi tu, o sacra fame

de l’oro, l’appetito de» mortali?»,

voltando sentirei le giostre grame. [42]

Allor m’accorsi che troppo aprir l’ali

potean le mani a spendere, e pente’mi

così di quel come de li altri mali. [45]

Quanti risurgeran coi crini scemi

per ignoranza, che di questa pecca

toglie «l penter vivendo e ne li stremi! [48]

E sappie che la colpa che rimbecca

per dritta opposizione alcun peccato,

con esso insieme qui suo verde secca; [51]

però, s’io son tra quella gente stato

che piange l’avarizia, per purgarmi,

per lo contrario suo m»è incontrato». [54]

Так знай, что я от скупости далек

Был даже слишком — и недаром бремя

Нес много тысяч лун за мой порок. [36]

И не исторгни я дурное семя,

Внимая восклицанью твоему,

Как бы клеймящему земное племя: [39]

«Заветный голод к золоту, к чему

Не направляешь ты сердца людские?» —

Я с дракой грузы двигал бы во тьму. [42]

Поняв, что крылья чересчур большие

У слишком щедрых рук, и «этот грех»

В себе я осудил, и остальные. [45]

Как много стриженых воскреснет, тех,

Кто, и живя и в смертный миг, не чает,

Что их вина не легче прочих всех! [48]

И знай, что грех, который отражает

Наоборот какой-либо иной,

Свою с ним зелень вместе иссушает. [51]

И если здесь я заодно с толпой,

Клянущей скупость, жаждал очищенья,

То как виновный встречною виной». [54]

Стаций терпеливо поясняет Вергилию, что он был одержим другим грехом — щедростью, который, так же, как и скупость искупается в одном с ним круге Чистилища. Даже больше, восприняв слова Вергилия: — «Заветный голод к золоту…», он осудил в себе и щедрость, как грех, равный скупости и тем спасся от Ада. Он остроумно говорит о том, что и пострижение в монахи не меньший грех, чем мирская жизнь, восклицая: — «А видел ли кто воскресших стриженых?» Любое деяние человека: Скупость-Щедрость, Мирская жизнь-Монашество, Смех-Слёзы и т. п. — равные грехи и казнятся в одних кругах Ада, и очищаются в одних кругах Чистилища, как крайности, являющиеся пороками. Умеренность во всём и равнодушие к земным благам и бедам — единственно верный путь к Спасению.

Заветный голод к золоту… — В оригинале эти два стиха представляют перевод цитаты из Вергилия (Эн., III, 56—57), означающей: — «К чему не побуждаешь ты смертные груди (сердца), проклятый голод к золоту!»

Данте, по-видимому, превратно понял это место, а именно так: — «Почему не направляешь ты, священный (то есть добродетельный, умеренный) голод к золоту, вожделение смертных!» В русском переводе сделана попытка передать двустишие Вергилия таким образом, чтобы оно допускало оба смысла. «Заветный» может означать и «запретный» и «священный»; а «К чему не направляешь ты» может значить: 1) «До чего ты не доводишь» или же, 2) «Почему ты не наставляешь на истинный путь». Я с дракой грузы двигал бы во тьму — наказание скупцов и расточителей в Аду, где Стация не было. Он виновен встречною виною — виной необузданного расточительства.

Остаётся объяснить слова Стация: — «Недаром бремя нес много тысяч лун за мой порок». Много тысяч лун = много столетий. Но поэт ещё не умер и не попал в Чистилище, как же понимать правдивость этих слов?

Надо понимать это, как и «сдвиг Данте» в несколько столетий. Два условия: — «Души на том свете никогда не лгут» и: — «Бесы лгут всегда», в данном случае, к поэту не относятся, ведь он ещё жив. Свои произведения он «ссылает в древность» на 18 веков (21 000 лун), о которых и говорит в данном случае.

А как расточителен Пьетро Метастазио был в своём творчестве! Суди сам, мой дорогой читатель: написать столь много, остаться в истории, как Римский поэт — Стаций, как друг и соратник Данте — Петрарка, как сам великий Пьетро Метастазио, создавший десятки опер, кантат и других поэтических произведений, задавших высокий стиль на много десятилетий, порой и навсегда.

«Or quando tu cantasti le crude armi

de la doppia trestizia di Giocasta»,

disse «l cantor de» buccolici carmi, [57]

«per quello che Clïò teco lì tasta,

non par che ti facesse ancor fedele

la fede, sanza qual ben far non basta. [60]

Se così è, qual sole o quai candele

ti stenebraron sì, che tu drizzasti

poscia di retro al pescator le vele?». [63]

«Но ведь когда ты грозные сраженья

Двойной печали Иокасты пел, —

Сказал воспевший мирные селенья, — [57]

То, как я там Клиó уразумел,

Тобой как будто вера не водила,

Та, без которой мало добрых дел. [60]

Раз так, огонь какого же светила

Иль светоча тебя разомрачил,

Чтоб устремить за рыбарем ветрила?» [63]

Но как же ты, воспевший в Фиваиде грозные сраженья, попал в Чистилище? — спрашивает Вергилий. Грозные сраженья двойной печали Иокасты пел — воспевал в «Фиваиде» братоубийственную вражду Этеокла и Полиника, сыновей Иокасты и Эдипа. Воспевший мирные селенья — Вергилий, автор «Буколик». Клио — муза истории, к чьей помощи Стаций взывает в своей «Фиваиде». За рыбарем — за Святым апостолом Петром, бывшим рыбаком. Встретив Стация в стане корыстолюбцев, Вергилий так и думает о нём.

Как эти слова относятся к Пьетро Метастазио? Совершенно непосредственно: двойную печаль Иокасты — матери Этеокла и Полиника, также Антигоны и Исмены, Пьетро Метастазио воспел в своей опере «Антигона», музыку к которой написал композитор Кристоф Виллибальд Глюк (1714—1787 годы). В этой же опере присутствует и Клио. Вергилий спрашивает его, как Стация: — «Как он в этом случае, попал в Чистилище, кто его вдохновил прийти к Христианству?»

Ed elli a lui: «Tu prima m’invïasti

verso Parnaso a ber ne le sue grotte,

e prima appresso Dio m’alluminasti. [66]

Facesti come quei che va di notte,

che porta il lume dietro e sé non giova,

ma dopo sé fa le persone dotte, [69]

quando dicesti: `Secol si rinova;

torna giustizia e primo tempo umano,

e progenïe scende da ciel nova». [72]

И тот: «Меня ты первый устремил

К Парнасу, пить пещерных струй прохладу,

И первый, после Бога, озарил, [66]

Ты был, как тот, кто за собой лампаду

Несет в ночи и не себе дает,

Но вслед идущим помощь и отраду, [69]

Когда сказал: «Век обновленья ждет:

Мир первых дней и правда — у порога,

И новый отрок близится с высот». [72]

Стаций говорит, что первым к Парнасу его устремил именно Вергилий, но он был первым после Господа. Парнас — гора Аполлона и муз, где течет Кастальский ключ, дарующий вдохновение. Стаций цитирует знаменитые стихи из IV эклоги «Буколик» Вергилия. В этой эклоге в Средние века видели пророчество о пришествии Христа. Существовали легенды о том, что она обратила в христианство многих язычников. К числу таких обращенных, поэт относит и Стация.

Можно ли отнести Вергилия к пророкам — тема другой книги. Здесь я просто призываю читателя вслушаться в его бессмертные строки, изложенные выше, напоминая, что Вергилий жил незадолго до Христа.

Per te poeta fui, per te cristiano:

ma perché veggi mei ciò ch’io disegno,

a colorare stenderò la mano. [75]

Già era «l mondo tutto quanto pregno

de la vera credenza, seminata

per li messaggi de l’etterno regno; [78]

e la parola tua sopra toccata

si consonava a» nuovi predicanti;

ond» io a visitarli presi usata. [81]

Ты дал мне петь, ты дал мне верить в бога!

Но, чтоб все части сделались ясны,

Я свой набросок расцвечу немного. [75]

Уже был мир до самой глубины

Проникнут правой верой, насажденной

Посланниками неземной страны; [78]

И так твой возглас, выше приведенный,

Созвучен был словам учителей,

Что к ним я стал ходить, как друг исконный. [81]

Стаций особо подчёркивает, что именно Вергилий этим возгласом обратил его к Господу, после чего он уверовал. Он передаёт ощущение обновления мира, проникнутого правой верой и наполненном посланниками неземной страны — Христианскими пророками.

Vennermi poi parendo tanto santi,

che, quando Domizian li perseguette,

sanza mio lagrimar non fur lor pianti; [84]

e mentre che di là per me si stette,

io li sovvenni, e i lor dritti costumi

fer dispregiare a me tutte altre sette. [87]

Я видел в них таких святых людей,

Что в дни Домициановых гонений

Их слезы не бывали без моей. [84]

Пока я жил под кровом смертной сени,

Я помогал им, и их строгий чин

Меня отторг от всех других учений. [87]

Стаций говорит, что он жил во времена римского императора Домициана (81—96 годы), гонителя и мучителя христиан, помогая христианам и впитывая в себя их строгий чин, который отверг его от всех других учений. Домициан — император, злодействами которого полны «Жития святых».

E pria ch’io conducessi i Greci a» fiumi

di Tebe poetando, ebb» io battesmo;

ma per paura chiuso cristian fu’mi, [90]

lungamente mostrando paganesmo;

e questa tepidezza il quarto cerchio

cerchiar mi fé più che «l quarto centesmo. [93]

И, не доведши греческих дружин,

В стихах, к фиванским рекам, я крестился,

Но утаил, что я христианин, [90]

И показным язычеством прикрылся.

За этот грех там, где четвертый круг,

Четыре с лишним века я кружился. [93]

И, не доведши греческих дружин к фиванским рекам — не закончив ещё «Фиваиду», Стаций крестился и стал тайным христианином, почему и находится сейчас в Чистилище, а не в Лимбе. За показное язычество, Стаций осужден к четырём с лишним векам кружения в четвёртом круге.

Четыре с лишним века кружения Стация в четвёртом круге Чистилища, полностью совпадают со «сдвигом Данте» в 444 года! Это ещё раз подчёркивает, что Стаций был современником поэта, пережившего его на долгих 35 лет, поэтому он «доходит» до шестого круга Чистилища.

Tu dunque, che levato hai il coperchio

che m’ascondeva quanto bene io dico,

mentre che del salire avem soverchio, [96]

dimmi dov» è Terrenzio nostro antico,

Cecilio e Plauto e Varro, se lo sai:

dimmi se son dannati, e in qual vico». [99]

Но ты, моим глазам раскрывший вдруг

Все доброе, о чем мы говорили,

Скажи, пока нам вверх идти досуг, [96]

Где старый наш Теренций, где Цецилий,

Где Варий, Плавт? Что знаешь ты про них:

Где обитают и осуждены ли?» [99]

Стаций нетерпеливо расспрашивает Вергилия, пока им по пути, о судьбах выдающихся «древних» поэтов. Его интересует: где они обитают, осуждены ли на муки Ада, либо очищение Чистилищем.

По законам Комедии, поэт, умерший до Рождества Христова, не мог попасть в иное место, кроме Лимба, где обитают Гомер, Гораций, Овидий и Лукан. В каком времени он реально творили — тема другой книги. Не исключено, что они, как Стаций, являются «тенями» других, реально существовавших великих людей.

Из академической статьи:

Публий Теренций Афр (195 (или 185) -159 годы до н. э.) — даровитейший, наряду с Плавтом, представитель древнеримской комедии.

Лучшим источником для его биографии является древнее жизнеописание его, принадлежащее Светонию.

Он жил в промежуток между 2 и 3 Пуническими войнами, родом был из Карфагена и принадлежал к какому-то африканскому (или ливийскому) племени, на что указывает его прозвище «Афр».

Попав каким-то образом в Рим, Теренций был рабом у сенатора Теренция Лукана, который, заметив выдающиеся его способности, дал ему тщательное образование, а затем и свободу.

Талантливость Теренция открыла ему доступ в высшие круги римского общества. Лучшая часть молодого поколения римской аристократии, хорошо знакомая с богатой литературой греков, стремилась тогда, под иноземным влиянием, облагородить и отечественную речь, и отечественные нравы.

В центре этого общества находился Сципион Младший, рядом с которым стоял друг его Лелий. К этому кружку примкнул и Теренций. Ободренный своими покровителями, он решился посвятить свои силы комедии.

Согласно с вкусами того времени, Теренций не был оригинален; образцом для себя он избрал главным образом греческого комедиографа Менандра, не переводя его, впрочем, буквально, и заимствуя целые сцены у других греческих писателей, например у Аполлодора. В искусстве составлять свои пьесы по произведениям двух авторов или по двум произведениям одного и того же автора (так называемая контаминация) Теренций достиг значительного мастерства, но это указывает, вместе с тем, на недостаток у поэта собственной изобретательности.

Произведения Теренция в силу редкой случайности дошли до нас все, их всего 6:

«Девушка с острова Андроса» (Andria),

«Свекровь» (Hecyra),

«Наказывающий сам себя» (или Самоистязатель) (Heautontimorumenos),

«Евнух» (Eunuchus),

«Формион» (Phormio; имя сводника в пьесе);

«Братья» (Adelphae).

Эти пьесы, перечисленные в хронологическом порядке, были впервые поставлены на римской сцене в период времени с 166 по 160 годов до н. э. Наибольший успех имела пьеса «Евнух», которая дана была дважды в один день и получила премии.

Весьма холодно, наоборот, принята была публикой «Свекровь». Во время 1-го и 2-го её представлений народ предпочел оставить театр и смотреть канатных плясунов и гладиаторов. В настоящее время самым выдержанным произведением Теренция как по ходу действия, так и по выработке характеров признаются «Братья». Успех «Евнуха» у римской публики следует объяснять некоторыми пикантными подробностями этой пьесы, герой которой переодевался евнухом и в этом качестве присутствовал при купанье своей возлюбленной. После постановки «Братьев» в 160 году до н. э. Теренций предпринял путешествие в Грецию, из которого уже не вернулся: он умер в 159 году до н. э., 25 или 35 лет от роду.

Пьесы Теренция сообразно с тем обществом, в котором вращался поэт, отличаются значительно большей чистотой и благородством языка, чем комедии Плавта. Слог Теренция был до такой степени изящен, что враги поэта распускали слух, будто ему помогали в составлении комедий Сципион и Лелий. Наряду с этим Теренций старается избежать в действии всего особенно непристойного. Большое внимание, по-видимому, обращал он на выработку характеров действующих лиц, которые в большинстве случаев гораздо выдержаннее, чем типы Плавта.

Намёков на римскую жизнь у Теренция нет никаких. Эта черта его комедий наиболее способствовала живучести произведений почти до XIX столетия. Пьесы Теренция могли главным образом нравиться избранной публике, а не массе. Похвалы им мы читаем в античном мире у таких авторов, как Цезарь и Цицерон. Близкое знакомство с Теренцием обнаруживают Гораций, Персий и Тацит. Ещё в древности комедии Теренция попали в школы и стали достоянием учёных грамматиков, которые писали к ним разного рода толкования.Ру

кописей Теренция дошло до нас очень много. Все они, за исключением главного источника для восстановления текста — Бембинского кодекса (V век; назван по имени прежнего владельца кардинала Бембо, нын. в Ватикане), — восходят к рецензии грамматика III века н. э. Каллиопия. Некоторые из рукописей (парижская, ватиканская, миланская) снабжены любопытными рисунками.

Ещё в древности комедии Теренция попали в школы и стали достоянием учёных грамматиков, которые писали к ним разного рода толкования. Наиболее ценны между ними комментарии учёного IV века н. э. Доната, в труде которого содержатся и весьма интересные наставления актёрам.

Интерес к Теренцию не прекращался и в средние века: в IX веке его комедии читались Алкуином на придворных пирах Карла Великого; в X веке против пьес Теренция как источника всяких соблазнов боролась монахиня Хротсвита. В эпоху Реформации Эразм усердно рекомендует Теренция за его язык, а Меланхтон — за выработанность характеров. Во Франции Теренций оказал влияние на Мольера, особенно на его пьесы «Le dépit amoureux», «L»école des maris» и «Les fourberies de Scapin». В Великобритании много переводов Теренция выполнил Дж. Колмен.

Наиболее полная критическая рецензия текста Теренция в XIX веке принадлежит Umpfenbach’y (Б., 1870 год); затем заслуживают внимания издания Fabia (П., 1895 год), Fleckeisen’a (Лпц., 1898 года, 2 изд.), Dziatzko (Лпц., 1884 год). Иностранная литература о Теренции до конца XIX века указана в книге Шанца «Geschichte der röm. Litteratur» (ч. 1, Мюнхен, 1898 год).

Цикл картин большого формата, иллюстрирующий пьесу «Андрия», написал датский художник Николай Абильдгаард (1743—1809 годы).

В России Феофан Прокопович (1681—1736 годы), читая курс пиитики в Киевской академии, преподавал «Российским господам Мольерам»: «кто хочет писать комедию, пусть тот подражает Теренцию».

Передо мной лежит современное издание комедий Теренция. Лёгкий, изящный слог, по развитию и трактовке темы, характеров действующих лиц, невозможно определить время действия, но это тема другой книги.

Из академической статьи:

Стаций Цецилий (220—168 годы до н. э.), римский комедиограф, поэт; стал первым римским стихотворцем, родословная которого была связана с Галлией. Считается, что автор комедий родился на севере Италии, в результате военных действий оказался у римлян в плену и стал рабом. В 222 году до н. э. оказался в Риме. Впоследствии он получил свободу, после чего и стал Цецилием, взяв имя патрона. Данные о других важных событиях его биографии не сохранились.

Цецилий, равно как Плавт и Теренций, занимался адаптацией греческих пьес для постановки на римских подмостках. Его любимым автором среди эллинов был Менандр. Считается, что Цецилий был автором только комедий, причем конкуренция с Плавтом давалась ему ценой немалых усилий. Теренций говорил, что Цецилий обязан популярностью Амбивию Турпиону — человеку, ставившему по его произведениям пьесы и исполнявшему роли главных персонажей. До наших времен дошли лишь отдельные фрагменты — порядка 300 стихов из комедий, а также названия 42 пьес, в частности, «Боец», «Подкидыш», «Ростовщик», «Опекуны», «Интендант» и др.

Эти названия звучат на латыни, на греческом; есть и смешанные латино-греческие варианты. Наверняка можно говорить о том, что подобные разновидности отражают процесс развития римской комедии, основой которой являются произведения греческого авторства. Пьесы, сочиненные на раннем этапе, имеют латинские названия, т. к. в большей степени отражают местный италийский народный фарс. По мере того как авторы стали в большей степени эллинизировать свои произведении, переходный этап нашел отражение в смешанных названиях. И, наконец, чисто греческие названия свидетельствуют о завершении процесса преобразования комедий.

Принято считать, что творческое наследие Цецилия является своеобразным «мостом» между творчеством Плавта и Теренция. Сравнение с греческими оригиналами позволяет прийти к выводу, что комедиограф обращался с ними в процессе адаптации достаточно свободно. Так, под его пером менялся характер пьес и их настрой. В его исполнении комедии были ближе к фарсу, в большей степени содержали остроты. В то же время содержание, морализаторство, гуманистическая направленность напоминали таковые у Менандра и Теренция. С последним, а также с Плавтом его роднит использование для описания героев остроумного, живого, «сочного», смелого языка. Известно, что о таланте Цецилия античные критики были весьма лестного мнения, хотя звучали в его адрес и упреки (в частности, Цицерон предъявлял претензии к языку комедий), а Волкаций Седигит вообще отдавал ему пальму первенства среди всех комедиографов-соотечественников.

Из академической статьи:

Варий Руф (ок. 70—15 годы до н. э.), римский поэт. Друг Вергилия, Энеиду которого он издал после смерти автора по желанию Августа. Тесно связанный с Меценатом, вместе с Вергилием представил тому Горация. Еще в 40 году до н. э. Варий Руф получил признание после выхода дидактической поэмы «О смерти» (De morte), в которой, в духе учения Эпикура, боролся со страхом смерти (ср. Лукреций, Филодем). Трагедия Вария Руфа под заглавием Фиест, поставленная в 29 году до н. э. во время игр в честь победы под Акцием, принесла автору славу и большое денежное вознаграждение. Однако большая часть произведений Вария Руфа пропала (поздняя античность знала уже только Фиеста), а фрагменты сохранились в основном в биографиях Вергилия.

Из академической статьи:

Тит Макций Плавт (около254 года до н. э., Сарсина, Умбрия—184 год до н. э., Рим) — выдающийся римский комедиограф, мастер паллиаты. Прибыв в Рим, поступил служителем в актёрскую труппу, затем занимался торговлей, но неудачно, после чего работал по найму, в свободное время писал комедии. У Плавта не было патронов-аристократов — он зависел от массового зрителя. Плавту пришлось много путешествовать и встречаться с людьми, принадлежащими к разнообразным прослойкам населения Италии.

Большую роль в пьесах Плавта играют рабы, благодаря которым действие часто разворачивается и подводится к развязке. В комедиях почти всегда фигурируют прихлебатель (паразит) и сводник. В основе комедий часто лежит любовная интрига, но все они оканчиваются благополучно для главного героя. При этом женские роли на сцене исполнялись мужчинами.

Язык его произведений был народным, шутки зачастую непристойные, а действие полно обескураживающих выходок. Использовал музыкальное сопровождение.

Единственный полный (кроме фрагментов) перевод комедий Плавта на русский язык выполнен А. В. Артюшковым (1933—1937 годы).

«Costoro e Persio e io e altri assai»,

rispuose il duca mio, «siam con quel Greco

che le Muse lattar più ch’altri mai, [102]

nel primo cinghio del carcere cieco;

spesse fïate ragioniam del monte

che sempre ha le nutrice nostre seco. [105]

«Они, как Персий, я и ряд других, —

Ответил вождь мой, — там, где грек, вспоенный

Каменами щедрее остальных: [102]

То — первый круг тюрьмы неозаренной,

Где речь нередко о горе звучит,

Семьей кормилиц наших населенной. [105]

Вергилий отвечает, что все они, как он сам и как Персий, живший после него, находятся в Лимбе и часто говорят о горе Парнас, где обитают Музы — кормилицы поэтов. Там же находится и величайший поэт древности — грек Гомер.

Из академической статьи:

Авл Персий Флакк (4 декабря 34 года, Волатерры — 24 ноября 62 года, «в своем имении на восьмой миле по Аппиевой дороге») — римский поэт, автор книги сатир.

Всадник по происхождению. Родился в Волатерре в Этрурии, в состоятельной семье. На шестом году жизни потерял отца. В 12 лет переехал в Рим, где учился у грамматика Реммия Палемона, ритора Вергиния Флава и философа Аннея Корнута. Находился в дружбе с Луканом, Цезием Бассом и Тразеей Петом, общался с Сенекой Младшим. Умер «от болезни желудка на тридцатом году жизни».

Согласно жизнеописанию, приписываемому то Светонию, то Валерию Пробу, его ранние произведения включали «претексту, книгу путевых записок и маленькое стихотворение о тёще Тразеи, которая покончила самоубийством, опередив своего мужа» (имеется в виду Аррия Старшая, жена Цецины Пета, участника заговора Камилла Скрибониана при Клавдии). Эти тексты были уничтожены уже матерью Персия по совету Корнута. Корнут и Цезий Басс подготовили после смерти Персия к изданию неоконченную книгу сатир. Книга состоит из 6 гекзаметрических сатир и холиямбического пролога. Возможно, что в сатирах были и прямые выпады против Нерона: согласно тому же жизнеописанию, оригинальная фраза Персия из первой сатиры (119—121) «me muttire nefas? nec clam? nec cum scrobe? nusquam? / hic tamen infodiam. uidi, uidi ipse, libelle: / auriculas asini Mida rex habet» «Мне же нельзя и шептать? хоть тайком, хоть в ямку? Напрасно? / всё же зарою я здесь. Я видел, я сам видел, книжка, / Что у Мидаса-царя ослиные уши» (пер. Ф. А. Петровского) была исправлена Корнутом в его издании на «… quis non habet?» «что у любого из нас ослиные уши». Схолии упорно приписывают с издёвкой приводимые Персием цитаты из современной литературы Нерону.

Персий Флакк был свидетелем прогрессирующей безнравственности, особенно в высших кругах римского общества и при императорском дворе. Сам будучи праведным, исповедуя принципы стоической этики, он, под влиянием чтения Луциллия, начал в своей поэзии борьбу с проявлениями этого зла. Но в строгом смысле слова только самая ранняя сатира I имеет все признаки данного жанра: в форме диалога с анонимным собеседником, тонким, ироничным словом он нападает на литературные направления, господствующие в современном ему Риме, приспособление писателей к запросам публики, искусственность их стиля, перегруженного риторическими фигурами.

Остальные сатиры излагают избранные положения стоической философии. Отталкиваясь от них, Персий показывает красоту этики стоиков и клеймит тех, кто этих правил не придерживается. Сатира II в форме послания к Максиму в день его рождения направлена против лицемеров — их фальшивую набожность и неискренние молитвы. Сатира III говорит о ценности философии и порицает разгульную жизнь молодёжи; сатира IV посвящена заповеди: «Познай самого себя»; сатира V выражает сердечную благодарность поэта Корнуту за его дружбу и наставничество, в то же время, порицая его за слабость характера и потакание своим страстям; сатира VI обращена к Цезию Бассу и прославляет умеренность в повседневной жизни.

Согласно оценке его творчества в ЭСБЕ, Персий не может сравниться со своими предшественниками, Луциллием, или Горацием, влияние которых очевидно в его творчестве, особенно в языке и стиле сатир. Поэт умер слишком молодым и плохо знал жизнь, он не успел научиться создавать законченные картины из деталей, которыми изобилуют его произведения. Не избежал он некоторой искусственности и пафоса, из-за чего порой он становится тёмным и трудно читаемым. Не хватало ему и юмора, а прежде всего — таланта Горация выхватывать из жизни «горячие» ситуации. Но облагораживающее содержание сатир, хотя и не новое, а повторяющее стоические принципы, искренний энтузиазм поэта и смелая борьба с пороком снискали Персию признание и славу у современников и потомков, особенно в средние века.

Полностью переводили на русский язык сатиры Персия Н. М. Благовещенский (1870—1872 годы), А. А. Фет (1889 год), Ф. А. Петровский (1957 год, переиздано в 1989 году).

Euripide v»è nosco e Antifonte,

Simonide, Agatone e altri piùe

Greci che già di lauro ornar la fronte. [108]

Там с нами Антифонт и Еврипид,

Там встретишь Симонида, Агафона

И многих, кто меж греков знаменит. [108]

От Римских поэтов, Вергилий переходит к Греческим.

Из академической статьи:

Антифонт из Афин — философ-софист, греческий поэт (годы жизни неизвестны). Относится к натуралистическому течению в софистике. Дядя Андокида.

Антифонт радикализует антитезу «природы» и «права», утверждая в терминах элеатов, что природа — это истина, а позитивное право — мнение, что одно почти всегда антитетично другому. Необходимо, считает он, следовать природному закону, даже в нарушение человеческого, если это нужно и не грозит наказанием.

Идею равенства Антифонт усиливает:

«Мы восхищаемся и почитаем тех, кто благороден от рождения, но тех, кто неясного происхождения, мы не уважаем, не почитаем, относясь к последним как к варварам, но ведь по природе мы все абсолютно равны, и греки, и варвары».

«Просветительство» софистов разделывается здесь не просто со старыми предрассудками аристократической касты и традиционной замкнутостью полиса, но и с общим для всех греков предрассудком относительно их исключительности среди других народов. Гражданин любого города — такой же, как гражданин другого, представитель одного класса равен представителю другого, ибо по природе своей один человек равен другому человеку. К сожалению, Антифонт не уточняет, в чём заключается равенство, и на чём оно основывается. Говорится лишь о том, что все равны, ибо все имеют одни и те же естественные потребности, все дышат ртом, ноздрями и т. п. Лишь Сократ попытается дать решение этой проблемы.

Из академической статьи:

Еврипид (правильнее Эврипид, 480 — 406 годы до н. э.) — древнегреческий драматург, представитель новой аттической трагедии, в которой преобладает психология над идеей божественного рока.

Древние «Жизнеописания» Еврипида утверждают, что он родился на Саламине, в день знаменитой победы греков над персами в морском сражении, 23 сентября 480 года до н. э., от Мнесарха и Клейто. Родители оказались на Саламине в числе других афинян, бежавших от войска персидского царя Ксеркса. В этом сражении участвовал Эсхил, а шестнадцатилетний Софокл выступал в хоре юношей, прославлявших одержанную победу. Так древнегреческими летописцами была представлена преемственность трех великих трагиков. Точная привязка дня рождения Еврипида к победе является приукрашением, которое часто встречается в рассказах античных авторов о великих. Так в Суде сообщается, что мать Еврипида зачала его в то время, когда Ксеркс вторгся в Европу (май, 480 год до н. э.), из чего следует, что в сентябре он родиться никак не мог. Надпись на Паросском мраморе определяет год рождения драматурга как 486 год до н. э., причем в этой летописи греческой жизни имя драматурга упоминается 3 раза — чаще, чем имя любого царя. По другим свидетельствам дата рождения может быть отнесена к 481 год до н. э.

Отец Еврипида был уважаемым и, судя по всему богатым человеком, мать Клейто занималась продажей овощей. В детстве Еврипид серьёзно занимался гимнастикой, даже выиграл соревнования среди мальчиков и хотел было попасть на Олимпийские игры, но был отвергнут по молодости. Потом занимался рисованием, без особого, впрочем, успеха. Затем стал брать уроки в ораторском искусстве и литературе у Продика и Анаксагора и уроки философии у Сократа. Еврипид собирал книги в библиотеку, а вскоре сам стал писать. Первая пьеса, «Пелиад», вышла на сцену в 455 году до н. э., но тогда автор не победил из-за ссоры с судьями. Первый приз за мастерство Еврипид завоевал в 441 году до н. э. и с тех пор вплоть до смерти создавал свои творения. Общественная активность драматурга проявилась в том, что он участвовал в посольстве в Сиракузы на Сицилии, видимо, поддерживая цели посольства авторитетом писателя, признанного всей Элладой.

Семейная жизнь Еврипида складывалась неудачно. От первой жены, Хлоирины, имел 3 сыновей, но развелся с ней из-за её супружеской неверности, написав пьесу «Ипполит», где высмеивал сексуальные отношения. Вторая жена, Мелитта, оказалась не лучше первой. Еврипид снискал славу женоненавистника, что давало повод шутить над ним мастеру комедии Аристофану.

В 408 году до н. э. великий драматург принял решение покинуть Афины, приняв приглашение македонского царя Архелая. Неизвестно точно, что повлияло на решение Еврипида. Историки склоняются к мысли, что основной причиной явилась если и не травля, то обида ранимой творческой личности на сограждан за непризнание заслуг. Дело в том, что из 92 пьес (75 согласно другому источнику) только 4 были отмечены призами на театральных состязаниях при жизни автора, и одна пьеса посмертно. О популярности драматурга в народе говорит рассказ Плутарха про страшное поражение афинян на Сицилии в 413 году до н. э.:

«Их [афинян] продавали в рабство и ставили на лбу клеймо в виде лошади. Да, были и такие, кому вдобавок к неволе привелось терпеть ещё и это. Но даже в такой крайности им приносило пользу чувство собственного достоинства и умение себя держать. Владельцы либо отпускали их на свободу, либо высоко ценили. А некоторых спас Еврипид. Дело в том, что сицилийцы, вероятно, больше всех греков, живущих за пределами Аттики, чтили талант Еврипида. Когда приезжающие доставляли им небольшие отрывки из его произведений, сицилийцы с наслаждением вытверживали их наизусть и повторяли друг другу. Говорят, что в ту пору многие из благополучно возвратившихся домой горячо приветствовали Еврипида и рассказывали ему, как они получали свободу, обучив хозяина тому, что осталось в памяти из его стихов, или как, блуждая после битвы, зарабатывали себе пищу и воду пением песен из его трагедий».

Архелай выказывал знаменитому гостю почет и демонстративное уважение до такой степени, что знаки расположения явились причиной гибели самого царя. Аристотель в труде «Политика» сообщает о неком Декамнихе, которого выдали для бичевания Еврипиду за нанесённую тому обиду, и этот Декамних в отместку организовал заговор, в результате которого Архелай погиб. Случилось это уже позже смерти самого Еврипида в 406 году до н. э. Смерть столь замечательной личности породила легенды, изложенные в Суде:

«Еврипид окончил жизнь в результате заговора Арридея из Македонии и Кратея из Фессалии, поэтов, ревнующих к славе Еврипида. Они подкупили за 10 мин придворного по имени Лисимах, чтобы тот спустил с привязи на Еврипида царских гончих, за которыми следил. Другие говорят, что Еврипид был разорван не псами, но женщинами, когда он ночью спешил на свидание с Кратером, юным любовником Архелая. Третьи утверждают, что он собирался встретиться с Никодикой, женой Арефа».

Версия про женщин — грубая шутка с намёком на пьесу Еврипида «Вакханки», где обезумевшие женщины разорвали царя. Про любовь престарелого писателя к юношам сообщает Плутарх в «Цитатах». Современная версия более приземлённая — организм 75-летнего Еврипида просто не выдержал суровой зимы в Македонии.

Афиняне испросили разрешения захоронить драматурга в родном городе, но Архелай пожелал оставить могилу Еврипида в своей столице, Пелле. Софокл, узнав о смерти драматурга, заставил актёров играть пьесу с непокрытыми головами. Афины поставили в театре статую Еврипида, воздав ему почести после смерти. Плутарх передал легенду: в гробницу Еврипида ударила молния, великое знамение, которого удостоился из знаменитых людей только Ликург.

Еврипид изменил отношение к мифологическим текстам. Его пьесы — не интерпретации мифологии, а раскрытие проблем в жизни современного полиса. Он сознательно выбирает сюжеты, которые позволяют высветить «болевые точки»: кризис полисной идеологии, падение гражданственности, растущий индивидуализм и эгоизм; критика института рабства; проблема семейных отношений (положение женщины); отношение к богам (Еврипид — скептик).

Из 92 пьес, приписывавшихся Еврипиду в древности, можно восстановить названия 80. До нас дошло из них 18 трагедий, из которых «Рес», как считается, написан более поздним поэтом, а сатирическая драма «Циклоп» представляет собой единственный уцелевший образец данного жанра. Лучшие по оценке древних драмы Еврипида для нас потеряны; из уцелевших увенчан был только «Ипполит». В числе сохранившихся пьес самая ранняя — «Алкеста», а к более поздним принадлежат «Ифигения в Авлиде» и «Вакханки».

Предпочтительная разработка женских ролей в трагедии была нововведением Еврипида. Гекуба, Поликсена, Кассандра, Андромаха, Макария, Ифигения, Елена, Электра, Медея, Федра, Креуса, Андромеда, Агава и многие другие героини сказаний Эллады представляют собой типы законченные и жизненные. Мотивы супружеской и материнской любви, нежной преданности, бурной страсти, женской мстительности в сплаве с хитростью, коварством и жестокостью занимают в драмах Еврипида весьма видное место. Женщины Еврипида превосходят его мужчин силой воли и яркостью чувств. Также рабы и рабыни в его пьесах не являются бездушными статистами, но имеют характеры, человеческие черты и проявляют чувства подобно свободным гражданам, заставляя зрителей сопереживать. Лишь немногие из уцелевших трагедий удовлетворяют требованию законченности и единства действия. Сила автора, прежде всего в психологизме и глубокой проработке отдельных сцен и монологов. В старательном изображении душевных состояний, обычно напряженных до крайности, заключается главный интерес трагедий Еврипида.

Вероятно, Еврипид сам писал музыку для своих трагедий. Сохранился фрагмент первой антистрофы из «Ореста» на папирусе III века до н. э., содержащий над стихотворным текстом хорошо различимые нотные знаки. Фрагмент музыки Еврипида подтверждает приписываемую ему в ряде немузыкальных трактатов славу дерзкого композитора-реформатора, который по свидетельству древних внедрил в трагедию хроматику и стал широко использовать кифару (в более древних образцах трагедии стандартно применялся только авлос). Нотация фрагмента, показывающая все три рода мелоса греков — диатонику, хроматику и энармонику, свидетельствует об изысканности и сложности музыкального письма Еврипида.

Другой сохранившийся фрагмент Еврипида — из «Ифигении в Авлиде» (хоровой эпод из второго музыкального антракта; датирован ок. 280 года до н. э.) — примечателен тем, что кроме букв, обозначающих высоту звуков, папирус содержит знаки ритмической нотации. Анализ этого фрагмента показывает, что музыкальный ритм изменяет ритмику стиха. Таким образом, становится очевидно, что (принятая по традиции у филологов) запись текста трагедии как «чистого» стиха (без учёта распева) не даёт правильного представления о его звучании.

Из академической статьи:

Симонид Кеосский (также Симонид Младший, сын Леопрепа, ок. 556 — ок. 468 года до н. э.) — один из самых значительных лирических поэтов Древней Греции. Был включен в канонический список Девяти лириков учеными эллинистической Александрии. Дядя Вакхилида.

Симонид родился в городе Иулия на острове Кеос. Стихи и музыку изучал с детства. Возглавляя хор при храме Аполлона в городе Каррее, сочинял гимны для делий (праздников в честь Аполлона). Посчитав родной город малоперспективным для применения и развития своих способностей, переехал в Афины, где в большом почете жил при дворе тирана Гиппарха, покровительствовавшего литературе (и где к Симониду позже присоединился Анакреонт). После убийства Гиппарха (514 год до н. э.), удалился в Фессалию, где пользовался защитой и покровительством Скопадов и Алевадов (знаменитых фессалийских династий). После битвы при Марафоне вернулся в Афины, откуда вскоре уехал в Сицилию по приглашению Гиерона I, тирана Сиракуз, при дворе которого провел остаток жизни. Был близким другом Фемистокла и Павсания Спартанского. Погиб ок. 468 года до н. э.; причина смерти неизвестна.

Долгое время руководил киклическими хорами и сочинял дифирамбические гимны для Дионисовых празднеств. Как хоровой лирик, среди современников пользовался большей славой, чем Пиндар. Его элегия в честь павших на марафонском поле была признана лучшей, чем все, сложенные его соперниками (среди которых был Эсхил). По словам самого поэта, на поэтических состязаниях ему было присуждено 56 быков и столько же треножников, а такие награды присуждались только в особенно торжественных случаях.

Общегреческое признание Симонид получил после греко-персидских войн, когда воспел знаменитые битвы при Марафоне, Саламине и Артемисии. Известна эпитафия воинам, павшим в фермопильском сражении (хотя принадлежность её Симониду оспаривается). Стихи Симонида об освободительной войне с персами дали мощный импульс национальному патриотизму. Популярность Симонида была настолько велика, что выражалась в реальном политическом влиянии. Коринфяне якобы добивались его беспристрастного свидетельства об их действиях во время персидской войны; сообщается, что позже Симонид примирил Гиерона I и Ферона (прибегавших к его посредничеству в своих конфликтах) накануне едва не состоявшейся битвы.

Как ученый, Симонид считался основателем мнемоники и преобразователем греческого алфавита. Ему приписывалось введение двойных согласных ξ и ψ и различие долгих гласных (ε/η, ο/ω) на письме. (Новые правила были приняты в ионийский алфавит, и получили всеобщее распространение в архонтство Евклидов, после 403 года до н. э.)

Как сообщает Цицерон, однажды патрон Симонида Скопас упрекнул поэта в том, что в хвалебной оде, посвященной победе Скопаса в гонках колесниц, Симонид уделил слишком много места Кастору и Поллуксу, и слишком мало самому победителю. Скопас отказался оплатить оду в полном размере, предложив Симониду обратиться за вознаграждением к этим божествам. Вскоре затем Симониду передали, что с ним хотели бы поговорить двое молодых людей. Когда Симонид покинул пиршество, крыша зала упала и раздавила Скопаса и его гостей. Симонида вызвали на раскопки завала и попросили распознать погибших. Поэту удалось это сделать, сопоставляя личность погибшего с местом, которое тот занимал за столом. Поблагодарив Кастора и Поллукса за такую оплату хвалебной оды, Симонид использовал этот опыт в разработке «театра памяти», т. н. метода локусов (мест), системы организации памяти, которая широко использовалась в устной общественной практике до эпохи Возрождения.

Симонид писал гимны, гипорхемы, дифирамбы, парфении, элегии, эпиграммы (эпитафии), эпиникии, френы. В целом виде до наших дней дошло только 3 короткие элегии (одна из которых, по-видимому, на самом деле принадлежит Симониду Аморгосскому), несколько эпиграмм, несколько эпитафий (в том числе эпитафия на смерть Анакреонта), ок. 90 фрагментов монодической и хоровой лирики.

В 1992 году были опубликованы новые фрагменты папирусов с текстами элегий Симонида. (Среди них наиболее интересен большой отрывок о битве при Платеях, в котором подчеркивается решающая роль спартанцев.) Сохранившиеся тексты отличаются глубоким и просветленным пафосом, силой, возвышенностью, простотой.

Симонид придал окончательную обработку эпиникиям, соединяя рассказ о самих играх с морализирующими и философскими размышлениями.

Эпитафия Архедике

В этой могиле лежит Архедика, дочь Гиппия — мужа,

Превосходившего всех в Греции властью своей.

Муж и отец ее были тираны, и братья, и дети,

Но никогда у нее не было спеси в душе.

Из Фермопильских надписей

Путник, пойди возвести нашим гражданам в Лакедемоне,

Что, их заветы блюдя, здесь мы костьми полегли.

Из эпитафий и элегий Симонида (пер. Л. Блуменау)

Симонид обработал жанр эпиграммы — вид стихотворений, который у греков первоначально был простой надгробной надписью, обычно в форме элегического двустишия. (Сатирический характер из всех эпиграмм Симонида имеет только одна, обращенная к поэту Тимокреонту.) Эпитафии, предназначавшиеся для публичных и частных захоронений, отличаются теплотой чувства и некоторой эпичностью. Среди таких выделяется известная эпитафия Архедике, дочери Гиппия Писистратида.

Элегии отличаются не только изящными образами, но глубиной мысли и характерным оттенком грусти, который проходит через многие стихотворения Симонида. Едва ли не самый знаменитый отрывок элегической поэзии Симонида — о героях Марафона и битве при Фермопилах.

Сохранившиеся лирические фрагменты значительно варьируются по характеру. Здесь есть обращение к Артемисию (с которым Симонид одержал победу над Эсхилом в одном из поэтических соревнований), восславляющее павших при Фермопилах; отрывок из оды в честь Скопаса (который комментируется у Платона в Протагоре, 339 b); отрывки из традиционных гимнов, гипорхем, эпиникиев и др.

Высоко ценились его френы (плачи), которые отличает спокойный величественный пафос в выражении горя. Возможно, частью френа была знаменитая песнь Данаи, заключенной отцом Акрисием в ящик вместе с её сыном от Зевса, Персеем.

Симонид добивался многочисленных успехов в дифирамбических соревнованиях; ему приписывалось до 57 побед. Он выиграл конкурс на составление элегических стихов в память павших при Марафоне, одержав победу, в том числе над Эсхилом. Традиция приписывает Симониду (и его племяннику Вакхилиду) постоянное соперничество с Пиндаром.

Симонид славился также своими мудрыми и остроумными изречениями. Наиболее известно его высказывание: «Поэзия — это поющая живопись, так же как живопись — молчащая поэзия». Это замечание Гораций перефразирует в своем «Искусстве поэзии» (ut pictura poesis, поэзия — как живопись); с этого замечания Лессинг начинает свой «Лаокоон». Симонид разбирает и оценивает крылатые изречения древних мудрецов, иногда воспроизводя их в более красивой форме (например, знаменитые стихи Гесиода об «узкой тропе, ведущей к добродетели»).

Симонид повлиял на концепцию и практику поэтической деятельности, утверждая, что покровитель, заказавший поэту стихотворение, должен обеспечить достойное вознаграждение. Считался первым поэтом, писавшим за вознаграждение; за свои произведения получал значительные суммы.

Супруге Гиерона, на вопрос кем лучше родиться, гением или богатым, Симонид ответил: «Богатым, ибо у ворот богатого всегда можно найти и гения». Когда кто-то попросил его написать хвалебную оду в обмен на искреннюю благодарность, Симонид ответил, что «держит два сундука, один для благодарностей, другой для денег; когда он открывает их, то в первом никогда ничего нет, а второй — полон». Таким образом, Симонида можно считать первым поэтом-профессионалом, который превратил поэзию в источник дохода. (Позднейшие авторы, начиная с Аристофана, в связи с такой политикой обвиняли его в алчности.) В этом отношении Симонида можно рассматривать как предшественника софистов V века до н. э.

Соперничая с Пиндаром, Симонид полемизирует во взглядах на ценности аристократической этики, которая являлась основой мировоззрения Пиндара (наиболее четко позиция Симонида проявляется в энкомии к Скопасу). Симониду ближе этическая концепция нового торгового класса; он прагматичен, реалистичен и склонен к релятивизму; он осознает несовершенство человеческих достижений.

Крепкозданный ковчег по мятежным валам ветер кидал,

Бушевала пучина.

В темном ковчеге лила, трепеща, Даная слезы.

Сына руками обвив, говорила: «Сын мой, бедный сын!

Сладко ты спишь, младенец невинный,

И не знаешь, что я терплю в медных заклепах

Тесного гроба, в могильной

Мгле беспросветной! Спишь и не слышишь, дитя, во сне,

Как воет ветер, как над нами хлещет влага,

Перекатывая грузными громадами валы, вторя громам;

Ты ж над пурпурной тканью

Милое личико поднял и спишь, не зная страха.

Если б ужас мог ужаснуть тебя,

Нежным ушком внял бы ты шепоту уст родимых.

Спи, дитя! Дитятко, спи! Утихни, море!

Буйный вал, утомись, усни!

И пусть от тебя, о Зевс-отец, придет избавленье нам.

Преклонись! Если ж дерзка мольба,

Ради сына, вышний отец, помилуй мать!»

(Перев. В. И. Иванов)

Симонид не требует высокой и непреклонной добродетели. «Трудно стать человеком, который хорош, безупречен как квадрат, и рукой, и ногой, и мыслью. Кто плох, но не безнравствен, кому не чужда справедливость, кто благодетельствует городам — тот хорош; я не найду в нем вины, ибо гонка дураков бесконечна… Я хвалю и люблю всех, кто не грешит добровольно; без необходимости не нападают даже Боги»; «добродетель находится на высокой и трудной горе»; «будем искать удовольствия, ибо все вещи нисходят к Харибде, что добродетели, что богатство».

При этом Симонид не является гедонистом; его нравственность, не менее чем его искусство, пронизана добродетелью, которой был прославлен его родной Кеос — сдержанностью и смирением. Отсюда этике Симонида присущ смиренный фатализм, созерцание бед и слабостей человечества и неисповедимых путей высших сил; но в этом фатализме нет ничего мрачного, общий тон искусства Симонида высоко позитивен. Едва ли не самый знаменитый текст Симонида, иллюстрирующий его концепцию — фрагмент плача, в которой Даная, плывя с младенцем Персеем по ночному бурному морю, находит покой в мирном сне своего ребенка.

Из академической статьи:

Агатон (иногда Агафон) (446—400 год до н. э.) — афинский трагик, младший современник Еврипида, пытавшийся реформировать трагедию.

Его попытки выражались в отказе от традиционных мифологических сюжетов и превращении партий хора во вставные номера, не связанные с сюжетом трагедии. От произведений Агатона сохранились лишь незначительные отрывки.

Родился в 446 году до н. э., переселился 408 году до н. э. в Пеллу, где царствовал Архелай. Отличался красотой, богатством и изяществом манер (утончённым нравом), был лучшим греческим трагиком после Эсхила, Софокла и Еврипида.

Пир, данный Агатоном в 416 году до н. э. после одержанной победы, послужил Платону темой для его разговора о «Пире» (Symposion).

Виланд сделал его первым героем романа «Агатон» (Geschichte des Agathon, 1766 год), положившего начало жанру немецкого романа воспитания.

Quivi si veggion de le genti tue

Antigone, Deïfile e Argia,

e Ismene sì trista come fue. [111]

Védeisi quella che mostrò Langia;

èvvi la figlia di Tiresia, e Teti,

e con le suore sue Deïdamia». [114]

Там из тобой воспетых — Антигона,

Аргейя, Деифила, и скорбям

Верна Исмена, как во время оно; [111]

Там дочь Тиресия, Фетида там,

И Дейдамия с сестрами своими,

И Лангию открывшая царям». [114]

Вергилий называет героинь Стациевых поэм. Замечательно, что он начинает с Антигоны — дочери Эдипа и Иокасты, сестры Этеокла и Полиника, о которой я уже говорил. Всех их он располагает в Лимбе, вместе с поэтами, независимо, Римскими или Греческими.

Из академической статьи:

Антигона — персонаж древнегреческой мифологии, старшая дочь фиванского царя Эдипа и Иокасты, была сестрой Этеокла, Полиника и Исмены.

Антигона сопровождала отца в его добровольном изгнании в Колон, город Аттики, а по смерти его вернулась в Фивы. Невеста Гемона.

Здесь она предала земле тело Полиника, погибшего в походе семи против Фив, и оставшегося не похороненным вследствие запрещения Креонта, нового властителя Фив. Антигона тайно похоронила тело Полиника (либо бросила его в тот же костёр, где сжигали тело его брата). По другой версии, она присыпала его песком и совершила возлияния. По одному рассказу, Антигона действовала не в одиночку, а вместе с Аргейей, вдовой Полиника. Место, где она тащила тело Полиника к костру Этеокла, называлось Волок Антигоны.

За это нарушение его запрета Креонт осудил Антигону на погребение заживо, она повесилась. Приговор этот привёл в отчаяние жениха её, Гемона, сына Креонта, и он умертвил себя.

Антигона представляет собой идеал любви к родителям и благородного самоотвержения при исполнении своего долга по отношению к брату, самоотвержения, которое и привело её к трагической смерти. Такой она и является в двух трагедиях Софокла: «Эдип в Колоне» и «Антигона», которые обессмертили её имя и неоднократно переводились на множество языков (переводы Гёльдерлина — 1804 год). Героиня трагедии Эсхила «Семеро против Фив», трагедий Еврипида «Финикиянки» и «Антигона», Астидаманта Младшего и Акция «Антигона», Сенеки «Финикиянки».

В честь Антигоны был назван крупный астероид (129) Антигона из группы главного пояса, открытый в 1873 году.

Аргейя — жена Полиника. Деифила (или Деипила) — жена Тидея и мать Диомеда.

Из академической статьи:

Деипила, в греческой мифологии дочь Адраста, супруга Тидея, мать Диомеда. Аполлодор и Еврипид рассказывают, что у Адраста было две дочери и по поводу них, оракул сказал царю, чтобы он впряг в колесницу вепря и льва, дерущихся в его дворце. У него нашли приют два изгнанника: Полиник из Фив и Тидей из Калидона. Однажды они затеяли драку и вмешавшийся Адраст, разнимая их, обратил внимание на их щиты: у Полиника красовался лев — символ Фив, а у Тидея — вепрь. Тогда Адраст, следуя пророчеству, объявил две свадьбы, отдал в жены Полинику дочь Аргию, а Тидею — Деипилу. Об этом же упоминается и в другом месте у Еврипида.

Полиник убедил Адраста предпринять знаменитый в мифах поход семи вождей против Фив с целью возвращения Полиника в Фивы (имена 7 вождей, по более распространенной версии: Адраст, Полиник, Тидей, Капаней, Иппомедон, Амфиарай, Партенопей). Все герои, осаждавшие Фивы, погибли, кроме Адраста, спасшегося благодаря быстроте своего коня. Дочери Адраста, Деипила и Аргия, вследствие этого неудачного похода, стали вдовами. Знаменитейшие описания похода и судьбы героев отражены в трагедиях «Семеро против Фив» Эсхила и «Финикиянки» Еврипида.

Исмена — сестра Антигоны.

Из академической статьи:

Исмена — в греческой мифологии беотийская героиня, считавшаяся основательницей одной из беотийских общин.

В разных вариантах сказаний об Эдипе Исмена является его дочерью то от Иокасты, то от Евриганеи. У Софокла («Эдип в Колоне») Исмена в Аттике присоединяется к своему отцу, странствующему с Антигоной.

Согласно Иону Хиосскому, Исмена и Антигона сожжены в храме Геры Лаодамантом (сыном Этеокла).

Поэт Мимнерм писал, что Исмена была в любовной связи с неким Феоклименом и была по внушению Афины убита Тидеем во время свидания с ним, у источника, который также стал называться Исмена.

Героиня трагедии Эсхила «Семеро против Фив», трагедий Софокла «Эдип в Колоне» и «Антигона».

В честь Исмены назван астероид (190) Исмена, открытый в 1878 году.

Дочь прорицателя Тиресия — Манто, по которой названа Мантуя.

Из академической статьи:

Манто — персонаж греческих мифов, прорицательница в Фивах, дочь прорицателя Тиресия; имя происходит от греческого слова, означающего «пророчица».

По Овидию, современница Ниобы. Камень «Седалище Манто» был в Фивах у входа в храм Аполлона.

Согласно более поздним мифам, после разрушения Фив Эпигонами Манто оказалась в Дельфах (аргивяне отправили ее в Дельфы как часть добычи). Ее называют Дафной. В Дельфах она написала множество прорицаний, из которых потом стихи заимствовал Гомер. Ее прозвали Сивиллой.

Из Дельф она была отправлена Аполлоном в Колофон, чтобы основать там святилище бога, и вышла замуж за Ракия, от которого родила прорицателя Мопса (либо отцом Мопса называется Аполлон). Основала храм и оракул Аполлона в Кларосе.

Согласно Еврипиду, родила от Алкмеона детей Амфилоха и Тисифону.

Манто появляется (вместе с отцом) в трагедии Еврипида «Финикиянки»; у неё небольшая роль без слов. Действующее лицо в трагедии Сенеки «Эдип».

Вергилий здесь не упоминает других дочерей Тиресия, а Данте впадает в противоречие с самим собою, потому что в «Аде» (А., XX, 55) он помещает Манто не в Лимб, а в ров прорицателей.

Фетида — нереида, мать Ахилла.

Из академической статьи:

Фетида в древнегреческой мифологии — морская нимфа, дочь Нерея и Дориды, по фессалийскому сказанию — дочь кентавра Хирона. «Нижняя часть её туловища мыслилась чешуйчатой, как у рыб».

Из послегомеровских сказаний известно, что при помощи Фетиды аргонавты успешно пробились через пролив мимо Сциллы и Харибды. Фетида была послана Герой на помощь аргонавтам. Она плавала на дельфине.

Она помогла Дионису, спасавшемуся от Ликурга. Также она помогла Гефесту на Лемносе.

Выросла на попечении Геры, и, по одному из сказаний, избежала соития с Зевсом ради Геры, и тот обрек ее на связь со смертным, ее брак устроила Гера.

По другому сказанию, Фетиде было предсказано, что ее сын будет сильнее отца, о чем не знал никто, кроме Прометея. Это предрекли либо Мойры, либо Фемида, либо Протей, либо это сообщила Зевсу Нюкта.

Зевс преследовал её, желая овладеть ею, и достиг Кавказа, там он встретил Прометея, который раскрыл ему пророчество, и Зевс, испугавшись, что рожденный Фетидой от него сын свергнет его, решил выдать её замуж за смертного. Таким смертным стал царь Пелей, однако невеста отнюдь не стремилась к браку.

Согласно Пиндару, за право жениться на ней спорили Зевс и Посейдон, но Прометей отговорил Зевса.

Фетида избегала некоторое время Пелея, обращаясь то в огонь, то в воду, то во льва, то в змею (согласно Овидию, в птицу, дерево, тигрицу), но Пелей по совету Хирона или Протея одолевал успешно все препятствия и побеждал чудовищ, пока наконец не овладел Фетидой.

На высотах горы Пелиона, в пещере кентавра Хирона была отпразднована их свадьба, на которой присутствовали все Олимпийцы, принесшие новобрачным великолепные дары. Согласно Птолемею Гефестиону, Зевс подарил Фетиде крылья Арки, Гефест Пелею меч, Афродита — фиалу с фигурой Эрота, Гера — хламиду, Афина — свирель. По Катуллу, Аполлон и Артемида не пришли на свадьбу, на свадьбе Мойры предсказали судьбу.

От этого брака родился единственный сын Ахилл. Согласно псевдо-Гесиодовскому сказанию, у Фетиды было несколько сыновей, но каждый раз, как она становилась матерью, она погружала новорожденного в котел с кипящей водой (либо в огонь), чтобы испытать, бессмертен ли младенец. Таким образом, Пелей лишился нескольких сыновей, пока не родился Ахилл, который был вовремя спасен отцом. Когда Пелей не позволил бросить Ахилла, Фетида покинула мужа. Согласно Ликофрону, шесть детей погибли, а седьмой — Ахилл.

Покинув наконец Пелея, Фетида как морская богиня поселилась в морской глубине, откуда продолжала следить за участью своего сына. Так, при её содействии Ахилл, которому было предсказано, что Троя будет взята только с его помощью, но что он сам погибнет, — переодетый девушкой был поручен заботам скиросского царя Ликомеда, с дочерями которого он и воспитывался. И в Илиаде она принимает близкое участие в судьбе Ахилла.

Её святилище недалеко от Фарсала. Фетида имела несколько святилищ, в том числе в эллинской Фтии (Фессалия) и в Спарте.

Действующее лицо трагедии Эсхила «Суд об оружии», трагедии Еврипида «Андромаха». В произведениях греческого искусства Фетида встречается нередко, особенно на вазовых изображениях. Была известна её статуя работы Скопаса, изваянная для группы морских божеств.

Также в любовно-фантастическом романе «Заговор богинь» Ф. К. Каст она показана любящей матерью, готовой на все ради спасения сына Ахиллеса от судьбы, предсказанной ему Зевсом, согласно которой он должен умереть под стенами Трои, не дожив даже до своей тридцатой зимы.

Именем Фетиды назван астероид Фетида, открытый в 1852 году.

Дейдамия с сестрами своими — дочери царя Ликомеда.

Дочь Ликомеда, при дворе которого жил юноша Ахиллес в женской одежде. От Ахиллеса Дейдамия родила Неоптолема.

Лангию открывшая царям — Гипсипила («Фиваида», IV, 716-V, 753).

Из академической статьи:

Гипсипила — в древнегреческой мифологии — царица острова Лемнос, родившая от аргонавта Ясона двоих детей. Упомянута в «Илиаде». По версии неясного происхождения, возлюбленная Аполлона.

Дочь царя Лемноса Фоанта. Лемносские женщины несколько лет не совершали священнодействий Афродиты. В гневе Афродита наградила женщин козлиным запахом. Из-за этого мужья бросили жен и взяли себе жен-фракиянок. Женщины перебили своих мужей, только Гипсипила спасла отца и помогла ему бежать. Она стала царицей Лемноса. Когда на остров прибыли аргонавты, они вступили во временные браки с лемниянками, все лемниянки забеременели от аргонавтов, дав их имена сыновьям. На лемносских играх Гипсипила вручала награды победителям. Подарила Ясону багряный пеплос, который некогда хариты выткали Дионису. По другой версии, дарит Ясону меч Фоанта. Родила от Ясона Евнея и Неброфона (или Эвнея и Деипила); по Еврипиду, Евнея и Фоанта.

Когда стало известно, что она спасла отца, лемносские женщины продали её в рабство (либо она бежала, схвачена пиратами и продана в рабство). Гипсипила стала рабыней царя Немеи Ликурга, и она стала нянькой его сына Офельта. Пока она показывала героям, отправившимся против Фив, дорогу к источнику, Офельт погиб от укуса змеи. Отец мальчика хотел казнить её, но герои спасли её. По трагедии Еврипида, её спасают сыновья.

Действующее лицо трагедий Эсхила «Лемниянки», «Гипсипила» и «Немея», трагедии Еврипида «Гипсипила», трагедии Клеэнета «Гипсипила», трагедии Энния «Немея». Овидий сочинил письмо Гипсипилы Ясону (Героиды VI).

Миф о пребывании аргонавтов на Лемносе носит архаичный характер и содержит мотивы группового брака.

В честь Гипсипилы назван астероид (587) Гипсипила, открытый в 1906 году.

Вергилий здесь перечисляет героинь «Фиваиды» Стация, хотя поэт и не упомянут в вышеприведенных справках. А если говорить точнее, то Вергилий говорит всё это современнику Данте, великому поэту Пьетро Метастазио, в операх которого можно встретить всех этих женщин. Да и кому же из современных авторов хочется обращаться к произведениям столь позднего поэта. Его можно просто признать поздним эпигоном, не заслуживающим упоминания.

Tacevansi ambedue già li poeti,

di novo attenti a riguardar dintorno,

liberi da saliri e da pareti; [117]

e già le quattro ancelle eran del giorno

rimase a dietro, e la quinta era al temo,

drizzando pur in sù l’ardente corno, [120]

quando il mio duca: «Io credo ch’a lo stremo

le destre spalle volger ne convegna,

girando il monte come far solemo». [123]

Così l’usanza fu lì nostra insegna,

e prendemmo la via con men sospetto

per l’assentir di quell» anima degna. [126]

Elli givan dinanzi, e io soletto

di retro, e ascoltava i lor sermoni,

ch’a poetar mi davano intelletto. [129]

Уже беседа смолкла между ними,

И кругозор их был опять широк,

Не сжатый больше стенами крутыми, [117]

И четверо служанок дня свой срок

Исполнило, и пятая вздымала,

Над дышлом стоя, кверху жгучий рог, [120]

Когда мой вождь: «По мне бы, надлежало

Кнаруже правым двигаться плечом,

Как мы сходили с самого начала». [123]

Здесь нам обычай стал поводырем;

И так как был согласен дух высокий,

Мы этим и направились путем. [126]

Они пошли вперед; я, одинокий,

Вослед; и слушал разговор певцов,

Дававший мне поэзии уроки. [129]

Четверо служанок дня — первые четыре часа, исполнили свой срок, и уже пятая (одиннадцатый час пополуночи) стоит над дышлом солнечной колесницы, «жгучий рог» которой вздымается все выше.

Река Березайка после сжатого в горах русла, разлилась широко в том месте, где в неё впадает правый приток, в который идти не нужно. Развернувшись налево кругом, Вергилий, с согласия Стация направляет лодку в нужном направлении. Данте сидит на корме, слушая беседу двух поэтов, дающих ему уроки поэзии.

Ma tosto ruppe le dolci ragioni

un alber che trovammo in mezza strada,

con pomi a odorar soavi e buoni; [132]

e come abete in alto si digrada

di ramo in ramo, così quello in giuso,

cred» io, perché persona sù non vada. [135]

Dal lato onde «l cammin nostro era chiuso,

cadea de l’alta roccia un liquor chiaro

e si spandeva per le foglie suso. [138]

Li due poeti a l’alber s’appressaro;

e una voce per entro le fronde

gridò: «Di questo cibo avrete caro». [141]

Но вскоре сладостные звуки слов

Прервало древо, заградив дорогу,

Пленительное запахом плодов. [132]

Как ель всё уже кверху понемногу,

Так это — книзу, так что взлезть нельзя

Хотя бы даже к нижнему отрогу. [135]

С той стороны, где замкнута стезя,

Со скал спадала блещущая влага

И растекалась, по листам скользя. [138]

Поэты стали в расстоянье шага;

И некий голос, средь листвы незрим,

Воскликнул: «Вам запретно это благо!» [141]

Поэт сравнивает возникшее перед ними древо с перевёрнутой елью, расширяющейся кверху. Может быть, это образ «древа Иессеева»? Перед глазами путников открылась плотина, широкая сверху и сужающаяся книзу. С той стороны, где устроен шлюз для пропуска воды, струи воды хлестали, падая вниз и растекаясь. Это — известная Рютинская плотина, устроенная М. И. Сердюковым на истоке реки Березайки из озера Пирос. Чей-то голос воскликнул: — «Вам сюда нельзя!» — «Вам запретно это благо!» — Эти слова обращены к душам чревоугодников.

Poi disse: «Più pensava Maria onde

fosser le nozze orrevoli e intere,

ch’a la sua bocca, ch’or per voi risponde. [144]

E le Romane antiche, per lor bere,

contente furon d’acqua; e Danïello

dispregiò cibo e acquistò savere. [147]

Lo secol primo, quant» oro fu bello,

fé savorose con fame le ghiande,

e nettare con sete ogne ruscello. [150]

Mele e locuste furon le vivande

che nodriro il Batista nel diserto;

per ch’elli è glorïoso e tanto grande

quanto per lo Vangelio v»è aperto». [154]

И вновь: «Мария не устам своим,

За вас просящим, послужить желала,

А лишь тому, чтоб вышел пир честным. [144]

У римлянок напитка не бывало

Иного, чем вода; и Даниил

Презрел еду, и мудрость в нем мужала. [147]

Начальный век, как золото, светил,

И голод желудями услаждался,

И нéктар жажде каждый ключ струил. [150]

Акридами и медом насыщался

Среди пустынь креститель Иоанн;

А как велик и славен он остался,

Тому залог в Евангелии дан». [154]

На браке в Кане Галилейской, заботясь о вине, Мария заботилась о гостях, а не о себе. В античном Риме кроме воды не было другого напитка. Пророк Даниил презрел еду и вместе с тем мужал и рос. В Золотой век голод можно было усладить и желудями, а жажду — ключевой водой. Акридами и мёдом насыщался, как все пасечники — огурцами с мёдом, оставшийся в Евангелиях Иоанн Креститель (Batista — Баптист). Здесь, в круге Чистилища, где томятся чревоугодники, голос читает им лекцию о великих людях, которые спаслись воздержанием от еды и питья, приводя примеры из Ветхого и Нового заветов.

Быль моей семьи:

Ректор Тверского учительского института, профессор филологии Николай Дмитриевич Никольский, после окончания занятий, заглянул на кафедру.

«Татьяна Петровна» — сказал он преподавателю: — «Я к себе».

«Ага» — не отрываясь от книги, ответила та.

«Татьяна Петровна, ну как Вам не стыдно» — возмутился он: — «Здесь ведь кафедра филологии, а не татарский базар. Извольте говорить по русски, употребляя частицу „да“».

«Ага» — оторвавшись от книги, сказала та. Николай Дмитриевич возмущенно махнул рукой и вышел. Ему не терпелось заняться любимым делом: он уже второй год переводил с древнегреческого драму «Ипполит» Еврипида.

Пройдя в левое крыло института, он вошёл в свою квартиру, направляясь в кабинет. За дверью детской был слышен смех и топот, раздавались громкие голоса детей. Войдя в кабинет, он сел за письменный стол, заваленный бумагами, и поискал очки. Их не было видно.

«Та-ати-ик! Татик — иску-унчик!» громко позвал он. По коридору послышался топот; дверь распахнулась, в кабинет вбежала 10-летняя дочь Таня, раскрасневшаяся от игры; чёрные, как смоль волосы её беспорядочно растрепались.

«Татик!» — попросил отец: — «Найди мои очки, пожалуйста, они куда-то запропастились».

«Ну-у, папка» — недовольно надула губы дочь, оглядывая стол: — «Да вот же они, сам завалил их бумагами» — она сунула тонкую ручку под бумаги, вытащила очки и протянула их отцу. Тот попытался обнять дочь, но она, ловко увернувшись, выбежала из кабинета в детскую, шум из которой стал сразу слышнее.

Взяв чистый лист бумаги, профессор стал набрасывать вертевшееся на уме стихотворение:

С утра сплошная ерунда

И речи ухо режут слишком

Исчезла вдруг частица «Да»

«Ага, ага» везде мы слышим.

Что это: каркнула ворона?

Иль это нового фасона

Наш утвердительный ответ?

На это говорим мы: — «Нет!»

Частицу «Да» хранить мы волим

И в русском языке беречь

И никому мы не позволим

Российскую калечить речь!

Дверь открылась, в комнату вошла супруга, Александра Алексеевна.

«Коля» — сказала она: — «Там пришла Валечка из секретариата, тебя просит». Николай Дмитриевич накинул сюртук и вышел за дверь.

«Николай Дмитрич» — затараторила Валечка: — «Вас очень срочно просят в партком, ага?»

«Сейчас буду» — ответил он, поморщившись, и отправился вслед за Валечкой.

В парткоме висел сизый дым; секретарь парткома — начальник отдела кадров — контуженый фронтовик в шинели и гимнастёрке, никогда не расставался с папиросой. Впрочем, увидев профессора, он ткнул окурок в пепельницу, полную окурков.

«Николай Дмитриевич» — хриплым голосом сказал он, протягивая профессору несколько листков: — «Ознакомьтесь с директивой и приказом по институту и подпишите».

Профессор прочитал директиву Министерства образования, в которой предписывалось всем институтским парткомам обеспечить руководство институтов исключительно рабоче-крестьянскими кадрами; старый состав проверить на принадлежность к «бывшим». Приказом Николай Дмитриевич освобождался от должности ректора института.

«Кому прикажете сдавать дела?» — подписывая приказ, спросил он: — «Да, а преподавать я могу?»

«Ну, зачем Вы так, Николай Дмитриевич» — укоризненно посмотрел на него секретарь: — «Пока мы подберём человека на место ректора, прошу Вас исполнять обязанности, как прежде. Происхождение Ваше мы проверили, знаем, что Вы не из „бывших“, а из служащих. Преподавать Вы сможете без ограничений, профессорского звания Вас не лишат. Кстати, сколько комнат Вы занимаете?»

«Пять, среди них мой кабинет и столовая, и у меня семь детей» — ответил он.

«Придётся оставить две» — жестко сказал секретарь: — «Кабинетом можете пользоваться на кафедре. Поймите, студенты приезжают учиться из дальних мест, надо обеспечивать жильём, потеснитесь».

«Извините, а дети мои смогут учиться в институте?» — неуверенно спросил он.

«Конечно, конечно, только сначала они должны отработать три года на фабрике и принести направление с работы и комитета комсомола» — уверенно сказал секретарь.

Николай Дмитриевич задумчиво вышел из парткома, тихо прикрыв дверь. На него налетела Валечка.

«Всё в порядке, Николай Дмитрич, ага?» — затараторила она. Профессор, не обращая на неё внимания, медленно пошёл к себе.

Purgatorio — Canto XXIII. Чистилище — Песня XXIII

Круг шестой (продолжение)

Mentre che li occhi per la fronda verde

ficcava ïo sì come far suole

chi dietro a li uccellin sua vita perde, [3]

lo più che padre mi dicea: «Figliuole,

vienne oramai, ché «l tempo che n»è imposto

più utilmente compartir si vuole». [6]

Io volsi «l viso, e «l passo non men tosto,

appresso i savi, che parlavan sìe,

che l’andar mi facean di nullo costo. [9]

Ed ecco piangere e cantar s’udìe

«Labïa mëa, Domine» per modo

tal, che diletto e doglia parturìe. [12]

Я устремлял глаза в густые чащи

Зеленых листьев, как иной ловец,

Из-за пичужек жизнь свою губящий, [3]

Но тот, кто был мне больше, чем отец,

Промолвил: «Сын, пора идти; нам надо

Полезней тратить время под конец». [6]

Мой взгляд — и шаг ничуть не позже взгляда —

Вслед мудрецам я обратил тотчас,

И мне в пути их речь была отрада. [9]

Вдруг плач и пенье донеслись до нас, —

«Labïa mea, Domine», — рождая

И наслажденье, и печаль зараз. [12]

Данте всматривается в густую зелёную листву, обрамляющую водопад, как птицелов, выслеживающий птиц, но Вергилий торопит его и поэт поспешает вслед ему и Стацию, вслушиваясь в их беседу. Вдруг до слуха доносится плач, и пение заутренней молитвы из Церкви села Рютино.

«Labia mea, Domine» (лат.) — «Уста мои, Господи отверзи…» (Пс. 70. 8).

«O dolce padre, che è quel ch’i» odo?»,

comincia“ io; ed elli: „Ombre che vanno

forse di lor dover solvendo il nodo». [15]

Sì come i peregrin pensosi fanno,

giugnendo per cammin gente non nota,

che si volgono ad essa e non restanno, [18]

così di retro a noi, più tosto mota,

venendo e trapassando ci ammirava

d’anime turba tacita e devota. [21]

Ne li occhi era ciascuna oscura e cava,

palida ne la faccia, e tanto scema

che da l’ossa la pelle s’informava. [24]

«Отец, что это?» — молвил я, внимая.

И он: «Быть может, тени там идут,

Земного долга узел разрешая». [15]

Как странники задумчиво бредут

И, на пути настигнув проходящих,

Оглянут незнакомцев и не ждут, [18]

Так, обгоняя нас, не столь спешащих,

Оглядывала нас со стороны

Толпа теней, смиренных и молчащих. [21]

Глаза их были впалы и темны,

Бескровны лица, и так скудно тело,

Что кости были с кожей сращены. [24]

Взорам Данте и Вергилия предстают тени, заканчивающие прохождение Чистилища, изможденные до крайности. На земле это — толпа бурлаков, осунувшихся после ежедневного до изнеможения напряжения сил. Поэт описывает образа и картины на стенах Церкви; согласно канонам, принятым для изображений в Православных храмах, все изображения, начиная с Христа и Богородицы, начисто лишены каких либо эмоциональных оттенков, похожи на скелеты, обтянутые кожей с впалыми и тёмными глазницами, бескровными лицами и телом, лишённым любого признака полноты. Смысл канона таков, что здесь изображаются души, достигшие Святости, которым все земные эмоции и блага несущественны.

Non credo che così a buccia strema

Erisittone fosse fatto secco,

per digiunar, quando più n’ebbe tema. [27]

Io dicea fra me stesso pensando: `Ecco

la gente che perdé Ierusalemme,

quando Maria nel figlio diè di becco!» [30]

Parean l’occhiaie anella sanza gemme:

chi nel viso de li uomini legge `omo»

ben avria quivi conosciuta l’emme. [33]

Chi crederebbe che l’odor d’un pomo

sì governasse, generando brama,

e quel d’un’acqua, non sappiendo como? [36]

Già era in ammirar che sì li affama,

per la cagione ancor non manifesta

di lor magrezza e di lor trista squama, [39]

Не думаю, чтоб ссохся так всецело

Сам Эрисúхтон, даже досягнув,

Голодный, до страшнейшего предела. [27]

«Вот те, — подумал я, на них взглянув, —

Которые в Ерусалиме жили

В дни Мариам, вонзившей в сына клюв». [30]

Как перстни без камней, глазницы были;

Кто ищет «omo» на лице людском,

Здесь букву М прочел бы без усилий. [33]

Кто, если он с причиной незнаком,

Поверил бы, что тени чахнут тоже,

Прельщаемые влагой и плодом? [36]

Я удивлялся, как, ни с чем не схоже,

Их страждущая плоть изморена,

Их худобе и шелудивой коже; [39]

Эрисихтон срубил дуб Цереры, за что Богиня наслала на него такой неутолимый голод, что, продав ради пищи все, даже родную дочь, он начал есть собственное тело (Метам., VIII, 739—878).

Данте сравнивает исхудалых грешников с голодными иудеями в дни осады Иерусалима римлянами (70 год), когда еврейка Мариам съела своего грудного младенца (Иосиф Флавий, «Иудейская война», VI, 3).

Считалось, что в чертах человеческого лица можно прочесть «Homo Dei» («Человек божий») — «omo», причем глаза изображают два «О», а брови и нос — букву «М». Именно такое очертание читается в облике каждого Святого, изображенного в Православном храме. Шелудивая кожа — такое впечатление оставляет покрытое трещинками (кракелюрами) изображение. Это изображение не схоже ни с чем — среди живущих людей такого образа не найти.

ed ecco del profondo de la testa

volse a me li occhi un’ombra e guardò fiso;

poi gridò forte: «Qual grazia m»è questa?». [42]

Mai non l’avrei riconosciuto al viso;

ma ne la voce sua mi fu palese

ciò che l’aspetto in sé avea conquiso. [45]

Questa favilla tutta mi raccese

mia conoscenza a la cangiata labbia,

e ravvisai la faccia di Forese. [48]

«Deh, non contendere a l’asciutta scabbia

che mi scolora“, pregava, „la pelle,

né a difetto di carne ch’io abbia; [51]

ma dimmi il ver di te, dì chi son quelle

due anime che là ti fanno scorta;

non rimaner che tu non mi favelle!». [54]

И вот из глуби черепа одна

В меня впилась глазами и вскричала:

«Откуда эта милость мне дана?» [42]

Ее лица я не узнал сначала,

Но в голосе я сразу угадал

То, что в обличье навсегда пропало. [45]

От этой искры ярко засиял

Знакомый образ, встав из тьмы бесследной,

И я черты Форезе увидал. [48]

«О, не гнушайся этой кожей бледной, —

Так он просил, — и струпною корой,

И этой плотью, мясом слишком бедной! [51]

Скажи мне правду о себе, открой,

Кто эти души, два твоих собрата;

Не откажись поговорить со мной!» [54]

Вдруг одна из этих душ узнаёт Данте и обращается к нему. Поэт узнаёт её только по хорошо знакомому голосу. Он называет её Форезе. Тот просит не гнушаться его видом, иссушенным голодом, ведь здесь именно голодом очищаются грешившие чревоугодием при жизни. Душа просит поэта рассказать о себе и о своих спутниках.

«La faccia tua, ch’io lagrimai già morta,

mi dà di pianger mo non minor doglia»,

rispuos“ io lui, „veggendola sì torta. [57]

Però mi dì, per Dio, che sì vi sfoglia;

non mi far dir mentr» io mi maraviglio,

ché mal può dir chi è pien d’altra voglia». [60]

«Твой мертвый лик оплакал я когда-то, —

Сказал я, — но сейчас он так изрыт,

Что сердце вновь не меньшей болью сжато. [57]

Молю, скажи мне, что вас так мертвит;

Я так дивлюсь, что мне не до ответа;

Кто полн другим, тот плохо говорит». [60]

Поэт оплакал когда-то Форезе и спрашивает: что так мертвит его образ и образ идущих с ним рядом душ. Сам он, полный тысячей других мыслей и чувств, плохо понимает, как это объяснить.

Ed elli a me: «De l’etterno consiglio

cade vertù ne l’acqua e ne la pianta

rimasa dietro ond» io sì m’assottiglio. [63]

Tutta esta gente che piangendo canta

per seguitar la gola oltra misura,

in fame e «n sete qui si rifà santa. [66]

Di bere e di mangiar n’accende cura

l’odor ch’esce del pomo e de lo sprazzo

che si distende su per sua verdura. [69]

E non pur una volta, questo spazzo

girando, si rinfresca nostra pena:

io dico pena, e dovria dir sollazzo, [72]

ché quella voglia a li alberi ci mena

che menò Cristo lieto a dire `Elì»,

quando ne liberò con la sua vena». [75]

И он: «По воле вечного совета

То древо, позади нас, в брызгах вод,

Томительною силою одето [63]

Поющий здесь и плачущий народ,

За то, что угождал чрезмерно чреву,

В алчбе и в жажде к святости идет. [66]

Охоту есть и пить внушают зеву

Пахучие плоды и водопад,

Который растекается по древу. [69]

И так не раз, пока они кружат,

Свое терзанье обновляют тени,

Или верней — отраду из отрад: [72]

Ведь та же воля шлет их к древней сени,

Что слала и Христа воззвать «Или!»,

Когда спасла нас кровь его мучений». [75]

Форезе объясняет, что души здесь казнятся за чревоугодие. Дерево с головокружительным ароматом и упоительный родник запретны душам, очищающимся от этого греха. Они вынуждены много раз проходить мимо этого соблазнительного дерева и сладкого родника, искупая грех. Воля этих душ взывает к Богу, как посылала Христа во время Крёстных мук взывать: — «Или!»

E io a lui: «Forese, da quel dì

nel qual mutasti mondo a miglior vita,

cinqu» anni non son vòlti infino a qui. [78]

Se prima fu la possa in te finita

di peccar più, che sovvenisse l’ora

del buon dolor ch’a Dio ne rimarita, [81]

come se» tu qua sù venuto ancora?

Io ti credea trovar là giù di sotto,

dove tempo per tempo si ristora». [84]

И я ему: «С тех пор, как плен земли

Твоя душа на лучший мир сменила,

Еще пять лет, Форезе, не прошли. [78]

И если раньше исчерпалась сила

В тебе грешить, чем тяжкий твой порок

Благая боль пред богом облегчила, [81]

То как же ты сюда подняться мог?

Я ждал тебя застать на нижней грани,

Там, где выплачивают срок за срок». [84]

Данте говорит, что со времени смерти Форезе не прошло и пяти лет. Даже, несмотря на то, что Форезе мог оставить свой тяжкий грех и обратиться к Богу ещё при жизни, всё равно только минимум через пять лет он мог бы быть беатифицирован, попасть на самую нижнюю ступень Чистилища. Поэтому он спрашивает: — «Как же ты смог сюда подняться?»

Прежде, чем подниматься на самый верх горы Чистилища, надо провести срок, равный сроку земной жизни там, где выплачивают срок за срок — на первом обводе этой горы, среди нерадивых.

Ond“ elli a me: „Sì tosto m’ha condotto

a ber lo dolce assenzo d’i martìri

la Nella mia con suo pianger dirotto. [87]

Con suoi prieghi devoti e con sospiri

tratto m’ha de la costa ove s’aspetta,

e liberato m’ha de li altri giri. [90]

Tanto è a Dio più cara e più diletta

la vedovella mia, che molto amai,

quanto in bene operare è più soletta; [93]

И он мне: «Сладкую полынь страданий

Испить так рано был я приведен

Моею Неллой. Скорбь ее рыданий, [87]

Ее мольбы и сокрушенный стон

Меня оттуда извлекли до срока,

Минуя все круги, на этот склон. [90]

Тем драгоценней для господня ока

Моя вдовица, милая жена,

Что в доблести всё больше одинока; [93]

Форезе отвечает, что возведён сюда молитвами своей вдовы, которую он называет Неллой. Господь прислушался к её молитвам, учитывая её доблести, которые та блюла, как вдова. Он подтверждает, что горячая и страстная молитва оставшихся в живых к Господу, позволяет миновать все круги Чистилища, быстро всходя на самый верх. Господню оку вдовица, оставшаяся одинокой в доблести, драгоценней самоцвета.

ché la Barbagia di Sardigna assai

ne le femmine sue più è pudica

che la Barbagia dov» io la lasciai. [96]

O dolce frate, che vuo» tu ch’io dica?

Tempo futuro m»è già nel cospetto,

cui non sarà quest» ora molto antica, [99]

nel qual sarà in pergamo interdetto

a le sfacciate donne fiorentine

l’andar mostrando con le poppe il petto. [102]

Quai barbare fuor mai, quai saracine,

cui bisognasse, per farle ir coperte,

o spiritali o altre discipline? [105]

Ma se le svergognate fosser certe

di quel che «l ciel veloce loro ammanna,

già per urlare avrian le bocche aperte; [108]

ché, se l’antiveder qui non m’inganna,

prima fien triste che le guance impeli

colui che mo si consola con nanna. [111]

Сардинская Барбаджа — та скромна

И женской честью может похваляться

Пред той Барбаджей, где живет она. [96]

О милый брат, к чему распространяться?

Уже я вижу тот грядущий час,

Которого недолго дожидаться, [99]

Когда с амвона огласят указ,

Чтоб воспретить бесстыжим флорентийкам

Разгуливать с сосцами напоказ. [102]

Каким дикаркам или сарацинкам

Духовный или светский нужен бич,

Чтоб с голой грудью не ходить по рынкам? [105]

Когда б могли беспутницы постичь,

Что быстрый бег небес припас их краю,

Уже им рты раскрыл бы скорбный клич; [108]

Беда, — когда я верно предрекаю, —

Их ждет скорей, чем станет бородат

Иной, кто спит сейчас под «баю-баю». [111]

Сардинская Барбаджа — горная область в Сардинии, заселенная выходцами из Африки. По словам старых комментаторов, тамошние женщины ходили с обнаженной грудью или даже вовсе нагие из-за жары и распущенности нравов.

Но даже эти нравы могут показаться скромными перед нравами той Барбаджи — места, где живёт вдова Форезе. Учитывая, что он умер менее пяти лет назад и оставил после себя вдову, посмотрю на ближайшее окружение императора Петра II Алексеевича. Искать долго не придётся, учитывая краткий срок правления его сюзерена. А фаворит — Форезе у него был всего один — Иван Алексеевич Долгоруков, статью о нём и его жене Наталье Борисовне смотри (Ад. Песнь XXX).

Данте безукоризненно точен: после казни Форезе в 1739 году не прошло ещё и пяти лет.

Дорогой мой читатель, «Своеручные записки» Наталии Борисовны Долгорукой (Шереметьевой) я предлагаю тебе в моём переложении на современный язык в предисловии к третьей части Комедии — Раю. Прочти их со вниманием, вряд ли ты найдёшь другой документ такой же поразительно несгибаемой жизненной силы и стойкости! А ведь это писала первая жена, почти за 100 лет до жен декабристов, в 16 — летнем возрасте отправившаяся за своим мужем в Сибирь, в 17 — летнем возрасте родившая ему первого сына!

К слову о бесстыжих Флорентийка. Когда Данте говорит о Флоренции, он подразумевает Францию, диктующую моду для России и всего мира. В XVIII веке, усилиями Петра I, в высшем свете Российского общества были внедрены Европейские нравы: бритьё бороды, немецкое и французское платье, парики и т. п. Одним из новшеств, о котором с горечью говорит Форезе, стало сильно декольтированное женское платье, введённое в моду во Франции, когда грудь женщин максимально оголялась, вплоть до сосков. В таком виде женщины высшего общества ходили не только на балы, но и на рынки. Форезе говорит, что ни дикарки, ни тем более сарацинки такого себе не позволяют (вспомни традиционную мусульманскую женскую одежду). Такого не позволяли себе, и женщины допетровского времени в России. С болью в голосе Форезе спрашивает: — «Какие светские или духовные законы надо изменить, чтобы прекратить это безобразие?»

Я вижу, в какой ужас пришёл бы Форезе от нравов нашего века. В его время женщины, открывая грудь, максимально скрывали ноги. А сегодня: мини-юбки, стринги, прозрачная одежда, бикини или топлесс на пляже, довели эту тенденцию до последней точки.

Желающим больше узнать о нравах женщин европейского средневековья, рекомендую пройти галереями музеев мира и осмотреть картины великих художников Возрождения, вплоть до XIX века. Такого количества обнаженной натуры вы нигде больше не увидите.

Deh, frate, or fa che più non mi ti celi!

vedi che non pur io, ma questa gente

tutta rimira là dove «l sol veli». [114]

Но не таись передо мною, брат!

Не — только я, но все, кто с нами рядом,

Глядят туда, где свет тобой разъят». [114]

Форезе, в свою очередь спрашивает Данте, называя его братом: каким образом тот попал сюда, ведь судя по отбрасываемой тени, он ещё жив, что видно и окружающим.

Per ch’io a lui: «Se tu riduci a mente

qual fosti meco, e qual io teco fui,

ancor fia grave il memorar presente. [117]

Di quella vita mi volse costui

che mi va innanzi, l’altr» ier, quando tonda

vi si mostrò la suora di colui», [120]

e «l sol mostrai; «costui per la profonda

notte menato m’ha d’i veri morti

con questa vera carne che «l seconda. [123]

Indi m’han tratto sù li suoi conforti,

salendo e rigirando la montagna

che drizza voi che «l mondo fece torti. [126]

Tanto dice di farmi sua compagna

che io sarò là dove fia Beatrice;

quivi convien che sanza lui rimagna. [129]

Virgilio è questi che così mi dice»,

e addita’lo; «e quest» altro è quell» ombra

per cuï scosse dianzi ogne pendice

lo vostro regno, che da sé lo sgombra». [133]

Я молвил: «Если ты окинешь взглядом,

Как ты со мной и я с тобой живал,

Воспоминанье будет горьким ядом. [117]

От жизни той меня мой вождь воззвал,

На днях, когда над нами округленной

Была (и я на солнце указал) [120]

Сестра того. Меня он в тьме бездонной

Провел средь истых мертвых, и за ним

Я движусь, истой плотью облеченный. [123]

Так я поднялся, им руководим,

Всю эту гору огибая кружно,

Где правят тех, кто в мире был кривым. [126]

Он говорит, что мы дойдем содружно

До высоты, где Беатриче ждет;

А там ему меня покинуть нужно. [129]

Так говорит Вергилий, этот вот

(Я указал); другой — та тень святая,

Которой ради дрогнул ваш оплот,

Из этих царств ее освобождая». [133]

Вспомни нашу прежнюю жизнь: как ты со мной жил и я с тобой, и воспоминание будет нам горьким ядом. В самом деле: один — бывший император в изгнании, другой — сосланный и казнённый фаворит!

Сестра того — сестра Солнца (Аполлона) — Луна (Диана).

Когда была округлённая Луна (перед полнолунием), Вергилий воззвал Данте от земной жизни за собой в Ад, Чистилище и Рай. Поэт вкратце описывает Форезе историю своего путешествия, не упуская ни одной мелочи. Своё путешествие он начал при Луне в Близнецах, в ночь с 9 на 10 января 1743 года, прошёл всеми кругами Ада, на которых Форезе также побывал, сейчас, вместе с Вергилием, идёт кругами Чистилища к Беатриче, где Вергилий его покинет. Потом он называет ему имена спутников, указывая на Вергилия и Стация, который вместе с ними идёт коротким путём к Райским кущам, для чего потребовалось сотрясти всё Чистилище.

Хорошо же «вздрогнули», отмечая свою встречу, два великих поэта и друга — Петрарка (Пьетро Метастазио) и Данте (Пётр II Алексеевич Романов).

Форезе в Аду отразился, как Джанни Скикки (Ванька Писарь) с подложным завещанием. Этот свой грех он уже искупил, благодаря молитвам своей вдовы; в Чистилище очищается от меньшего греха — чревоугодия. Насколько он любил вкушать жизнь полными горстями, настолько мужественно и кротко расстался с ней.

Purgatorio — Canto XXIV. Чистилище — Песня XXIV

Круг шестой (окончание)

Né `l dir l’andar, né l’andar lui più lento

facea, ma ragionando andavam forte,

sì come nave pinta da buon vento; [3]

e l’ombre, che parean cose rimorte,

per le fosse de li occhi ammirazione

traean di me, di mio vivere accorte. [6]

Ход не мешал речам, и речи — ходу;

И мы вперед спешили, как спешит

Корабль под ветром в добрую погоду. [3]

А тени, дважды мертвые на вид,

Провалы глаз уставив на живого,

Являли ясно, как он их дивит. [6]

Данте снова подтверждает, что путешествие идёт по воде, упоминая корабль под ветром, на котором путешественники под парусом пересекают большое озеро Пирос. Окружающие тени опознают в поэте живущего ещё человека и дивятся, глядя на него.

Тени, дважды мёртвые на вид, описаны поэтом выше, измождённые голодом, которым они очищаются от греха чревоугодия.

E io, continüando al mio sermone,

dissi: «Ella sen va sù forse più tarda

che non farebbe, per altrui cagione. [9]

Ma dimmi, se tu sai, dov» è Piccarda;

dimmi s’io veggio da notar persona

tra questa gente che sì mi riguarda». [12]

«La mia sorella, che tra bella e buona

non so qual fosse più, trïunfa lieta

ne l’alto Olimpo già di sua corona». [15]

Я, продолжая начатое слово,

Сказал: «Она, быть может, к вышине

Идет медлительней из-за другого. [9]

Но где Пиккарда, — скажешь ли ты мне?

А здесь — кого бы вспомнить полагалось

Из тех, кто мне дивится в тишине?» [12]

«Моя сестра, чьей красоте равнялась

Ее лишь благость, радостным венцом

На высотáх Олимпа увенчалась». [15]

Данте говорит, что душа Стация идёт медлительнее к Райским высотам из-за чего-то другого, я думаю, просто по той же причине, что и он сам — Стаций ещё жив. Поэт спрашивает у Форезе, где его красавица сестра Пиккарда и есть ли здесь, среди теней кто-то, о ком ему полагалось вспомнить. Форезе отвечает, что его сестра, чьей красоте равнялась её благость, увенчалась радостным венцом в Раю, на высотах Олимпа, объединяя в своей речи Рай и гору Олимп — обиталище Олимпийских Богов. Статью о сестре Форезе смотри (Ад. Песнь XXX).

Sì disse prima; e poi: «Qui non si vieta

di nominar ciascun, da ch»è sì munta

nostra sembianza via per la dïeta. [18]

Questi», e mostrò col dito, 'è Bonagiunta,

Bonagiunta da Lucca; e quella faccia

di là da lui più che l’altre trapunta [21]

ebbe la Santa Chiesa in le sue braccia:

dal Torso fu, e purga per digiuno

l’anguille di Bolsena e la vernaccia». [24]

Так он сказал сначала; и потом:

«Ничье прозванье здесь не под запретом;

Ведь каждый облик выдоен постом. [18]

Вот Бонаджунта Луккский, — и при этом

Он пальцем указал, — а тот, щедрей,

Чем прочие, расшитый темным цветом, [21]

Святую церковь звал женой своей;

Он был из Тура; искупает гладом

Больсенских, сваренных в вине, угрей». [24]

Форезе, как бы извиняясь, произносит фразу: — «Ничьё прозванье здесь не под запретом, ведь каждый облик выдоен постом»; каждый прошёл своё очищение и может быть назван своим именем. Он указывает пальцем на Бонаджунту Луккского и папу (жениха Церкви), родом из Тура, известного чревоугодника, одним из лакомств которого были сваренные в вине угри озера Больсена в Италии.

Отсюда начинается пророчество Форезе.

Из академической статьи:

Климент XIII (Карло делла Торе Реццонико) (7 марта 1693 года—2 февраля 1769 года) — понтифик с 6 июля 1758 года по 2 февраля 1769 года.

Карло Реццонико родился в Венеции, учился в Падуе, работал в Римской курии. Климент XII возвел его в кардинальское достоинство. Бенедикт XIV назначил епископом Падуи.

В период понтификата Климента XIII началась борьба против ордена иезуитов, влияние которого при королевских дворах вызывало большие опасения, как среди местного духовенства, так и среди главных политических советников многих европейских монархов. Позиция Климента XIII была неуверенной. Он не решался на роспуск ордена, чего от него ждали, и с помощью договоров пытался отсрочить это решение. В 1764 году Климент XIII осудил труд епископа Иоганна Николая Гонтгейма, пользовавшегося псевдонимом Юстин Феброний, в котором содержалась критике верховенства римского епископа. Это была новая версия старой доктрины конциляризма. Фебронианизм завоевал много сторонников в Германской империи и в Австрии.

Вижу по мирскому имени папы (della Torre), что он родом из Тура. Форезе начинает перечислять современных ему пап, известных чревоугодников, проходящих Чистилищем.

Molti altri mi nomò ad uno ad uno;

e del nomar parean tutti contenti,

sì ch’io però non vidi un atto bruno. [27]

Vidi per fame a vòto usar li denti

Ubaldin da la Pila e Bonifazio

che pasturò col rocco molte genti. [30]

Vidi messer Marchese, ch’ebbe spazio

già di bere a Forlì con men secchezza,

e sì fu tal, che non si sentì sazio. [33]

Еще назвал он многих, шедших рядом;

И не был недоволен ни один:

Я никого не видел с мрачным взглядом. [27]

Там грыз впустую пильский Убальдин

И Бонифаций, посохом Равенны

Премногих пасший длинный ряд годин. [30]

Там был мессер Маркезе; в век свой бренный

Он мог в Форли, не иссыхая, пить,

Но жаждой мучился ежемгновенной. [33]

Форезе перечисляет некоторых пап, связанных с историей «Авиньонского пленения пап». Имена их изменены, так как само «Авиньонское пленение пап» Католическая Церковь «сослала», с помощью Данте на 425 лет назад. После Климента XIII на папский трон вступил Климент XIV, а после него Пий VI — сам Данте. Замечательно, что здесь он соответствует папе Бонифацию, каким именем назвал его грешник папа Бенедикт XIII в Аду. Следовательно, Пильский Убальдин — его предшественник на папском престоле — Климент XIV.

Из академической статьи:

Климент XIV (Лоренцо Джованни Винченцо Антонио Ганганелли, 30 октября 1705 года — 22 сентября 1774 года) — понтифик с 19 мая 1769 года по 22 сентября 1774 года.

Лоренцо Ганганелли был сыном врача из Римини. Родился 31 октября 1705 года. Вступил в орден францисканцев. Бенедикт XIV назначил его на ответственную должность в Римской курии, а Климент XIII вручил ему кардинальскую шапку. Кардинал Ганганелли не скрывал того, что охотно принял бы тиару. Хотя первоначально он благоволил к иезуитам, но изменил своё мнение о них, чтобы завоевать поддержку Бурбонов. Благодаря этому выборщики поддержали на конклаве его кандидатуру. В 1773 году Климент XIV опубликовал буллу «Dominus ас Redemptor», в которой постановил распустить Общество Иисуса, являвшееся в течение двух веков опорой папства и главной движущей силой контрреформации. Через год после этого папа умер.

После Климента XIV него папской тиарой был коронован сам Данте — папа Пий VI (Бонифаций). Как он смог самого себя увидеть в Чистилище?

Ничего удивительного здесь нет. Папа Пий VI был изгнан со Святого престола генералом Наполеоном Бонапартом в 1799 году; с того же момента душа его, как душа папы окончила своё земное существование, отправившись на тот свет, в данном случае, в Чистилище, где очищаются чревоугодники. Поэт продолжал писать и редактировать Комедию до 1815 года, «увидев» себя в Чистилище так же, как «видел» себя неоднократно в Аду, казнимым за грехи. Папа Пий VI долгие 25 лет пас свою паству посохом Равенны (Российским посохом).

Остановлюсь на двух списках пап и предложу моему читателю для сравнения. Первый — периода «Авиньонского пленения пап» XIV века, второй — современников Данте — периода подлинного «Авиньонского пленения пап»:

Бенедикт XI (1303—1304, 2 года) итал. Бенедикт XIII (1724—1730, 6 лет) итал.

Последний папа перед переносом папской резиденции в Авиньон.

Климент V (1305—1314, 9 лет) фр. Климент XII (1730—1740, 10 лет) итал.

Папа, перенесший папскую резиденцию в Авиньон.

Иоанн XXII (1316—1334, 18 лет) фр. Бенедикт XIV (1740—1758, 18 лет) итал.

Бенедикт XII (1334—1342, 8 лет) фр. Климент XIII (1758—1769, 11 лет) итал.

Климент VI (1342—1352, 10 лет) фр. Климент XIV (1769—1774, 5 лет) итал.

Иннокентий VI (1352—1362, 10 лет) фр. Пий VI (1775—1799, 24 года) итал.

Урбан V (1362—1370, 8 лет) фр. Изгнанный Наполеоном с папского трона.

Григорий XI (1370—1378, 8 лет) фр.

Этот папа перенёс папскую резиденцию, «обратно», в Рим.

Урбан VI (1378—1389, 11 лет) итал. Пий VII (1800—1823, 23 года) итал.

Правивший из Рима. Правивший уже точно из Рима.

Что бросается в глаза? Перед «Авиньонским пленением пап» в обоих случаях на троне был папа Бенедикт, а первым папой периода «Авиньонского пленения пап» был папа Климент. В списках дважды повторяется тронное имя Бенедикт и 2, и 3 раза повторяется тронное имя Климент. Других таких периодов скопления вместе этих имён в истории папства нет.

В списках антипап периода после «Авиньонского пленения пап» XIV века есть ещё антипапа Климент VII (1378—1394, 16 лет), фр., антипапа Бенедикт XIII (1394—1423, 29 лет) исп., антипапа Климент VIII (1423—1429, 6 лет) исп., после которого тронное имя Климент не встречается 100 лет до папы Климента VII (1523—1534, 11 лет) итал.

Непосредственно перед вторым списком, тронное имя Климент встречается у Климента XI (1700—1721, 21 год) итал., перед которым и после которого встречается Иннокентий XII (1691—1700, 9 лет), итал. и Иннокентий XIII (1721—1724, 3 года) итал., а тронное имя Иннокентий имеется и в первом списке.

Папы периода «Авиньонского пленения пап» XIV века были не французами, как их отмечают, а окситанцами, живущими в низовьях реки Рона, в окрестностях Авиньона и говорящими на окситанском языке, близком к итальянскому.

Форезе не помещает в это место Чистилища ни Климента XII, перенесшего резиденцию пап в Авиньон, ни гонителя Данте в 1743 году Бенедикта XIV, казнящихся в кругах Ада.

Отдельно остановлюсь на папе, который мог пить, не просыхая.

Из академической статьи:

Бенедикт XII (Жак Фурнье, 1285 год—25 апреля 1342 года) — понтифик с 20 декабря 1334 года по 25 апреля 1342 года.

Был сыном мельника из Савердена (около Фуа, Юго-Западная Франция). Вступил в орден цистерцианцев, где получил солидное богословское образование. Был аббатом монастыря Фонфруад, затем епископом Памье и Мирепуа и, наконец, кардиналом.

После вступления на папский трон Бенедикт XII приложил большие старания, чтобы оздоровить отношения, господствовавшие в монашеских орденах. В конституции «Benedictus Deus» от 1336 года он провозгласил официальную доктрину о состоянии Святых и блаженных душ, которые на небе лицезреют Бога.

В области политики он сотрудничал с французским королем. Роберту Неаполитанскому он доверил функцию администратора Рима, поручив ему водворить мир и порядок в Вечном городе. Но добиться улучшения отношений с Людвигом Баварским ему не удалось. Чтобы положить конец папским претензиям относительно германской короны, он созвал съезд выборщиков, на котором было принято решение, постановляющее, что кандидат, избранный по правилам, будет признан королем Германии, независимо от того, какую позицию займет по этому вопросу папство.

Бенедикт XII поддерживал тесный контакт при помощи переписки с великим поэтом Франческо Петраркой (1304—1374 годы), с которым познакомился лично в 1326—1327 годах, когда поэт находился в Авиньоне. Папа рассчитывал, что Петрарка проложит ему путь к возвращению в Рим. В 1341 году поэт получил высшее отличие: его голова была увенчана лавровым венком на римском Капитолии. Во времена Бенедикта XII папская тиара была украшена третьей диадемой (до этого их было две). Папа умер в Авиньоне и там же погребен.

Многократно упоминается Морисом Дрюоном в книге: — «Когда король губит Францию». Вот как от лица кардинала Перигорского описано его избрание на престол:

«Я только без устали нашептывал итальянцам, что никогда, слышите, никогда французские кардиналы не отдадут своих голосов Жаку Фурнье, и, представьте, добился того, что все они проголосовали именно за него, и он был избран единодушно. „Вы же осла выбрали!“ Вот что он крикнул нам, когда огласили его имя, и это вместо благодарности-то. Он знал свои недостатки. Нет, впрочем, не такой уж он осел, но тем паче и не лев. Просто хороший генерал духовного ордена, который довольно умело заставил неукоснительно повиноваться себе картезианцев, во главе коих он и стоял. Но возглавлять весь христианский мир… для этого слишком он был мелочен, слишком придирчив, слишком пристрастен. В конечном счете, все его реформы принесли больше зла, чем добра. Зато уж при нем можно было быть уверенным, что Святой престол в Рим не вернется. В этом вопросе он был тверд как скала… а это-то и было самым главным».

Упоминается Виктором Гюго (1802—1885 годы) («Собор Парижской богоматери») для характеристики кардинала Бурбонского в конце XV века:

…не раз почтенные прихожане Сен-Жермен д’Озэр, проходя вечером мимо ярко освещенных окон Бурбонского дворца, возмущались, слыша, как те же самые голоса, которые только что служили вечерню, теперь под звон бокалов тянули «Bibamus papaliter» («Будем пить, как папа»), вакхическую песню папы Бенедикта XII, прибавившего третью корону к тиаре.

Что-что, а нравы пап, сидящих в Авиньоне, Данте — замыкавшему их список папе Пию VI, были хорошо известны. А как могут пить папы, читайте насмешника графа и графомана Алексея Толстого (1882 — 1945 годы), который хорошо описал, как пил царь и Российский император Пётр I Великий, ставший затем папой Бенедиктом XIII. Не думаю, что он как то изменил своим нравам, заняв Великий престол. И не этот ли папа прибавил третью корону к тиаре, имея все основания для этого. Победитель Швеции, которая и сейчас называется «Тре Крунур», вполне мог это сделать.

Отдельно подчеркну, что современный борзописец Морис Дрюон (1918—2009 годы) клевещет на папу Бенедикта XIII, называя его ослом, который не вернётся в Рим, прямо противореча сведениям великого поэта Франческо Петрарки, друга и современника и Бенедикта XIII и Пия VI — Данте.

Петрарка (Пьетро Метастазио, 1698—1782 годы), проживший 84 года, был старше своего современника и друга Данте (Петра II Алексеевича Романова, 1715—1816 годы) и современником, и близким другом Бенедикта XIII (Петра I Алексеевича Романова, 1672—1730 годы). Недаром Джордано Бруно в «Изгнании торжествующего зверя» первым называет Петрарку и Лауру, вторым — Данте и Беатриче.

Почему Форезе называет папу Бенедикта XIII: — «Мессер Маркезе?» В «Списке пап и антипап», мирское имя Бенедикта XIII (герцог Пьетро Франческо Орсини) содержит титулатуру «герцог», которого в ранние годы, пока он не получит герцогство, именуют «маркиз». Отсюда «Мессер Маркезе = Господин Маркиз = Господин Герцог!» Бенедикт XIII был последним папой периода до «Авиньонского пленения пап» и унёс в свою раскалённую могилу, насыпанную над ним гневным Везувием, нераскрытую тайну переноса туда Святого престола. Одно можно сказать точно: — «Своего внука, сорванного по его требованию с Российского престола, ему не суждено было увидеть».

Ma come fa chi guarda e poi s’apprezza

più d’un che d’altro, fei a quel da Lucca,

che più parea di me aver contezza. [36]

El mormorava; e non so che «Gentucca»

sentiv» io là, ov» el sentia la piaga

de la giustizia che sì li pilucca. [39]

«O anima», diss“ io, „che par sì vaga

di parlar meco, fa sì ch’io t’intenda,

e te e me col tuo parlare appaga». [42]

Как тот, кто смотрит, чтобы оценить,

Я, посмотрев, избрал поэта Лукки,

Который явно жаждал говорить. [36]

Сквозь шепот, имя словно бы Джентукки

Я чуял там, где сам он чуял зной

Ниспосланной ему язвящей муки. [39]

«Дух, если хочешь говорить со мной, —

Сказал я, — сделай так, чтоб речь звучала

И нам обоим принесла покой». [42]

Данте избирает для беседы поэта Лукки, который явно хочет поговорить с ним, предлагая тому утолить своё вожделение и принести им обоим желанный покой. Кто такой поэт Бонаджунта Луккский?

Из академической статьи:

Иван Барков (1732—1768 годы) — русский поэт, автор эротических, «срамных од», переводчик Академии наук, ученик Михаила Ломоносова, поэтические произведения которого пародировал. Его биография обросла огромным количеством легенд.

Барков родился в семье священника в Петербурге или близ столицы. Его отчество точно не известно — во всех прижизненных документах и ранних биографиях он называется просто «Иван Барков» (реже «Борков»). С 1820-х годов возобладала традиция называть его «Иван Семёнович», хотя в других публикациях того времени есть также варианты «Иван Иванович» и «Иван Степанович». Учился в университете при академии наук в Санкт-Петербурге, потом служил при нём копиистом. Известно, что учился Барков неровно, несколько раз был сечен розгами за пьянство и хулиганские выходки, однажды — за грубость и ложный донос на ректора университета С. П. Крашенинникова — был даже закован в кандалы. При этом Барков хорошо успевал по латинскому языку; его познания латыни впечатлили М. В. Ломоносова, который в 1754 году взял его к себе в секретари. Барков переписывал набело многие сочинения Ломоносова, включая «Российскую грамматику» и исторические труды. Общение Баркова с Ломоносовым продолжалось до самой смерти последнего, предание приписывает им достаточно тесную дружбу. Под влиянием Ломоносова Барков сам занимался историей и подготовил публикацию нескольких летописей.

С 1756 года вёл дела президента А. Н. Разумовского, с 1762 года академический переводчик. Неоднократно увольнялся из академии за недостойное поведение, через год после смерти Ломоносова (1766 год) уволен окончательно.

Существует несколько версий его ранней смерти. По одной из них, Барков покончил с собой, повесившись в камине, по другой — будучи пьян, утонул в нужнике, по третьей — «умер под хмельком и в объятиях женщины» (Е. С. Кулябко). Ему также приписывают автоэпитафию, сочинённую незадолго перед смертью: «Жил грешно и умер смешно». Реальные обстоятельства его смерти неизвестны, как и место захоронения.

Литературное наследие Баркова делится на две части: печатную и непечатную.

К первой относятся: «Житие князя А. Д. Кантемира», приложенное к изданию его «Сатир» (1762 год), ода «На всерадостный день рождения» Петра III, «Сокращение универсальной истории Гольберга» (с 1766 года несколько изданий). Стихами Барков перевёл с итальянского «драму на музыке» «Мир Героев» (1762 год), «Квинта Горация Флакка Сатиры или Беседы» (1763 год) и «Федра, Августова отпущенника, нравоучительные басни», с приложением двустиший Дионисия Катона «О благонравии» (1764 год).

Всероссийскую славу И. С. Барков приобрёл своими непечатными эротическими произведениями, в которых форма оды и других классицистских жанров, мифологические образы в духе бурлеска сочетаются с ненормативной лексикой и соответствующей тематикой (бордель, кабак, кулачные бои); нередко в них прямо обыгрываются конкретные места из од Ломоносова. На барковские произведения повлияла западноевропейская, прежде всего французская, фривольная поэзия (схожими приёмами пользовались Алексис Пирон и многие анонимные авторы), а также русский эротический фольклор. В Публичной библиотеке в Петербурге хранится рукопись, относящаяся к концу XVIII или началу XIX века, под названием «Девическая игрушка, или Собрание сочинений г. Баркова», но в ней рядом с вероятными стихами Баркова есть немало произведений других авторов (таких, как Михаил Чулков и Адам Олсуфьев, а часто и безвестных). Наряду со стихотворениями, Баркову приписываются и обсценные пародийные трагедии «Ебихуд» и «Дурносов и Фарнос», воспроизводящие штампы драматургии классицизма (прежде всего, Ломоносова и Сумарокова).

Н. И. Новиков писал о Баркове, что он «писал много сатирических сочинений, переворотов, и множество целых и мелких стихотворений в честь Вакха и Афродиты, к чему весёлый его нрав и беспечность много способствовали. Все сии стихотворении не напечатаны, но у многих хранятся рукописными». Под «переворотами» имеются в виду перелицовки (травестии) классических жанров.

«Срамные (шутливые) оды» Баркова и его современников — важная составляющая литературной жизни конца XVIII — начала XIX века; они, разумеется, не печатались, но, по словам Н. М. Карамзина в 1802 году, были «редкому неизвестны»; полушутя высоко о Баркове отзывались Карамзин, Пушкин и др. В творчестве Василия Майкова, Державина, Батюшкова, Пушкина современные исследователи находят переклички с Барковым. Пушкину-лицеисту на основании ряда весомых свидетельств приписывается пародийная баллада «Тень Баркова» (ок. 1815 года).

Помимо так называемой барковианы («Девическая игрушка» и других произведений XVIII века, созданных самим Барковым и его современниками), выделяется псевдобарковиана (произведения начала XIX века и более позднего времени, которые никак не могут принадлежать Баркову, но устойчиво приписываются ему в рукописной традиции). К последней относится, в частности, знаменитая поэма «Лука Мудищев», созданная в 1860-е годы; её неизвестный автор удачно сконцентрировал в этом произведении уже вековую на тот момент «барковскую» традицию. За рубежом под именем Баркова издавались также поэмы «Утехи императрицы» (она же «Григорий Орлов») и «Пров Фомич», относящиеся уже к XX столетию.

Bonagiunta можно перевести с итальянского, как большие (хорошие) гениталии, по-русски — большие муди (мудищи). Форезе именует так поэта по названию наиболее известного его произведения: — «Лука Мудищев», восстанавливая авторство над ним Ивана Баркова.

Данте, сам поэт, выбирает для беседы поэта, который жаждет с ним поговорить. Он хорошо знает Ивана Баркова. Имя Джентукка, которое бормочет Барков, да простит меня читатель, означает то место, откуда у женщины родятся дети — женские гениталии. Любой, заговоривший с Иваном Барковым, должен был понимать, что тот без мата и двух слов не скажет. Поэт просит Баркова, чтобы в разговоре он выбирал выражения: — «Сделай так, чтоб речь звучала и нам обоим принесла покой».

«Femmina è nata, e non porta ancor benda»,

cominciò el, «che ti farà piacere

la mia città, come ch’om la riprenda. [45]

Tu te n’andrai con questo antivedere:

se nel mio mormorar prendesti errore,

dichiareranti ancor le cose vere. [48]

Ma dì s’i» veggio qui colui che fore

trasse le nove rime, cominciando

`Donne ch’avete intelletto d’amore»». [51]

«Есть женщина, еще без покрывала, —

Сказал он. — С ней отрадным ты найдешь

Мой город, хоть его бранят немало. [45]

Ты это предсказанье унесешь

И, если понял шепот мой превратно,

Потом увидишь, что оно не ложь. [48]

Но ты ли тот, кто миру спел так внятно

Песнь, чье начало я произношу:

«Вы, жены, те, кому любовь понятна?»» [51]

Бонаджунта говорит Данте, что в его городе — Санкт-Петербурге, который многие бранят, есть женщина, не познавшая ещё покрывал замужества, с которой поэт найдёт этот город отрадным — Беатриче. Запомни это предсказанье, говорит он; в своё время убедишься, что оно не ложь.

Не веря ещё, что перед ним сам Данте, Бонаджунта спрашивает его об авторстве одной из песен, произнося её начало.

E io a lui: «I» mi son un che, quando

Amor mi spira, noto, e a quel modo

ch’e» ditta dentro vo significando». [54]

И я: «Когда любовью я дышу,

То я внимателен; ей только надо

Мне подсказать слова, и я пишу». [54]

Поэт подхватывает эту песнь, доказывая неоспоримо, что он сам находится перед Бонаджунтой.

«O frate, issa vegg» io», diss» elli, «il nodo

che «l Notaro e Guittone e me ritenne

di qua dal dolce stil novo ch’i» odo! [57]

Io veggio ben come le vostre penne

di retro al dittator sen vanno strette,

che de le nostre certo non avvenne; [60]

e qual più a gradire oltre si mette,

non vede più da l’uno a l’altro stilo»;

e, quasi contentato, si tacette. [63]

И он: «Я вижу, в чем для нас преграда,

Чем я, Гвиттон, Нотарий далеки

От нового пленительного лада. [57]

Я вижу, как послушно на листки

Наносят ваши перья смысл внушённый,

Что нам, конечно, было не с руки. [60]

Вот всё, на взгляд хоть самый изощрённый,

Чем рáзнятся и тот и этот лад».

И он умолк, казалось — утолённый. [63]

Бонаджунта, послушав стихи Данте, грустно говорит о том, что поэту, пишущему на архаичном русском (церковнославянском) языке не с руки (невозможно) пока так писать, как пишут представители «dolce stil nuovo» — «нового сладостного стиля». Но этим и исчерпывается, по его мнению, разница между русской и итальянской поэзией. Ваши перья — перья представителей «dolce stil nuovo»: Данте, Гвидо Кавальканти, Лапо Джанни, Дино Фрескобальди и др.

Именно поэт Иван Барков раскрепостил русский стих, в преддверии появления А. С. Пушкина, гений которого, реформировав русскую речь, окончательно сравнял «русский лад» и «новый сладостный стиль». Данте, дожив до 1815 года, застал самого лицеиста Пушкина и: — «В гроб сходя, благословил» [Рис. Ч. XXIV.1].

Как это было:

Седьмым по счёту, перед комиссией вынырнул, как чёрт из табакерки, смуглый, кудрявый, похожий на обезьянку, мальчик.

«Пушкин Александр» — объявил председатель комиссии: — «Прочтёт стих собственного сочинения: — „Воспоминания в Царском Селе“».

Мальчик, раскрыв рот, уставившись глазами на возвышающегося в центре комиссии высокого седого старика в красном мундире, остолбенел.

«Гаврила Романыч ждут, Александр» — окликнул его председатель комиссии: — «Читай же».

Мальчик встрепенулся и, вскинув правую руку вверх, звонким голосом начал читать:

Навис покров угрюмой нощи

На своды дремлющих небес

В безмолвной тишине почили дол и рощи

В седом тумане дальний лес…

Невнятное бормотание сзади заставило председателя комиссии обернуться. Державин, приподнявшись с места, горящими глазами смотрел на мальчика. Губы его шептали: — «Ныне отпущаещи раба Твоего, Владыка, по слову Твоему, с миром…».

Голос мальчика звенел от напряжения, лицо побледнело. Державин стоял, опершись на стол руками, широко раскрытыми глазами смотрел на него, восторженно улыбаясь.

О скальд России вдохновенный,

Воспевший ратных грозный строй,

В кругу товарищей, с душой воспламененной,

Греми на арфе золотой!

Да снова стройный глас героям в честь прольется,

И струны гордые посыплют огнь в сердца,

И ратник молодой вскипит и содрогнется

При звуках бранного певца.

Как только голос смолк, мальчик исчез так же быстро, как и появился.

«Где он?» — громко крикнул Державин: — «Приведите его ко мне, я хочу обнять его!»

Секретарь поспешно побежал за мальчиком. Державин обернулся к комиссии. Глаза его сияли, он как будто помолодел.

«Вот вам поэт, господа!» — сказал он: — «Вот тот, кто доведёт Российскую поэзию до мировых вершин. Слава Богу! Теперь можно и умереть».

Из академической статьи:

Державин Гаврила (Гавриил) Романович (1743 — 1816 годы).Ру

сский поэт, представитель русского классицизма. Родился 3 июля 1743 года в Казани, в семье мелкопоместных дворян. Отец — армейский офицер. Родители не обладали образованием, но старались дать детям лучшее воспитание. Державин, родившийся очень слабым и хилым, «от церковников» научился читать и писать. В семь лет, когда семья жила в Оренбурге, его поместили в пансион «сосланного в каторжную работу» немца Розе, где за четыре года, Державин научился немецкому языку, отличаясь «чрезвычайной к наукам склонностью». Ему было 11 лет, когда умер его отец. Вдова с детьми осталась в большой бедности. Переехав в Казань, вдова отдала детей для обучения сначала гарнизонному школьнику Лебедеву, потом артиллерии штык-юнкеру Полетаеву. В 1759 году Державин вместе с братом были помещены в гимназию. Научным предметам, «по недостатку хороших учителей», в гимназии «едва ли», по словам Державина, учили его «с лучшими правилами, чем прежде».

За время пребывания в гимназии он усовершенствовался лишь в немецком языке и пристрастился к рисованию и черчению, оказавшись в числе первых учеников. В начале 1762 года, за два до этого записанный в гвардию, он отправился в Петербург на службу и в марте он был уже в солдатских казармах. Двенадцать лет (1762 — 1773 годы) составляют наиболее безотрадный период в его жизни. Он пристрастился к картам и, живя в отпуске в Москве, проиграл деньги, присланные матерью на покупку имения. Это едва его не погубило: он научился подборам карт, подделкам и прочим мошенничествам.

«Впрочем, — прибавляет Державин, — совесть, или лучше сказать, молитвы матери, никогда его (в „Записках“ Державин говорит о себе в третьем лице) до того не допускали, чтоб предался он в наглое воровство»; «когда не было денег, никогда в долг не играл»; «всегда содержал свое слово свято». «Когда случалось, что не на что было не токмо играть, но и жить, то, запершись дома, ел хлеб с водой и марал стихи». «Марать стихи» Державин начал еще в гимназии. Несмотря на то что среди казарменной обстановки Державин «должен был, хотя и не хотел, выкинуть из головы науки», он продолжает «по ночам, когда все улягутся», читать случайно добытые книги, немецкие и русские, начинает переводить в стихах «Телемаха», «Мессиаду». Державина спасает Пугачевщина.

В 1773 году главным начальником войск, посланных против Пугачева, был назначен Бибиков и Державин, произведенный в офицеры, после десяти лет солдатской службы, решается лично явиться к нему с просьбой взять с собой в Казань как казанского уроженца. По приезде в Казань, Державин пишет Речь, которой казанское дворянство отвечало императрице на ее рескрипт. Он едет с секретными поручениями в Симбирск, Самару и Саратов. Труды Державина за время Пугачевщины окончились для него преданием суду. Причиной тому была отчасти вспыльчивость Державина, отчасти недостаток «политичности». Суд над Державиным был прекращен, но все заслуги его пропали даром.

По возвращении в Петербург, обойденный наградами, Державин вынужден был сам хлопотать о них, тем более что во время Пугачевщины у него были и материальные потери: в его оренбургском имении недели две стояли 40000 подвод, везших провиант в войско, причем съеден был весь хлеб и весь скот. Были поданы три просьбы Потемкину и императрице, и только в феврале 1777 году, Державину, была объявлена награда: «по неспособности» к военной службе, он с чином коллежского советника «выпускался в штатскую», несмотря на заявление о том, что он «не хочет быть статским чиновником». Ему жаловалось 300 душ в Белоруссии. Державин счел себя обиженным.

Гораздо счастливее был он в это время в картах: осенью 1775 года, «имея в кармане всего 50 рублей», он выиграл до 40000. Вскоре Державин получает видную должность в сенате и в начале 1778 года, влюбившись с первого взгляда, женится на 16-летней Екатерине Яковлевне Бастидон, дочери камердинера Петра III, португальца Бастидона. Брак был самый счастливый. С красивой наружностью жена Державина соединяла кроткий и веселый характер, была начитана и любила искусства.

Первые произведения Державина не удовлетворяли его самого, т. к. чаще всего это были прямые подражания Ломоносову. Перелом в поэтической деятельности происходит в 1778 — 1779 годах, когда он избирает «особый путь, руководствуясь наставлениями Баттэ и советами друзей моих, Н. А. Львова, В. В. Капниста и Хемницера, причем наиболее подражал Горацию». Почти все его друзья были моложе Державина, но стояли гораздо выше по образованию. Служба в Сенате была непродолжительна. В сенате нужно было составлять роспись доходов и расходов на новый, 1784, год. Вяземскому хотелось довольствоваться расписанием и табелью прошлого года, но только что оконченная ревизия показала, что доходы государства значительно возросли. Державин указывал на незаконность желания генерал-прокурора и настоял на составлении новой росписи, «в которой вынуждены были показать более противу прошлого года доходов 8000000 рублей». Это был первый случай открытой борьбы Державина «за правду», приведший поэта впервые к горькому убеждению, что «нельзя там ему ужиться, где не любят правды».

В феврале 1784 года он должен был выйти в отставку, но несколько месяцев спустя был назначен олонецким губернатором. Не успел Державин приехать в Петрозаводск, как у него начались неприятности с наместником края, Тутолминым, и менее чем через год, Державин был переведен в Тамбов. Здесь он также «не усидел долго»: энергия его очень скоро привела к столкновению с наместником, возник ряд дел, перенесенных в сенат. Сенат, направляемый Вяземским, стал на сторону наместника и успел так все представить императрице, что она повелела удалить Державина из Тамбова. Дело постоянно откладывалось и явившийся в Москву Державин шесть месяцев «шатался по Москве праздно». Решение сената было крайне уклончивое и направлялось к тому, что т. к. Державин уже удален от должности, то «и быть тому делу так». Державин отправился в Петербург, надеясь «доказать императрице и государству, что он способен к делам, неповинен руками, чист сердцем и верен в возложенных на него должностях». На поданную им просьбу императрица приказала объявить сенату словесное повеление, чтобы считать дело «решенным», а «найден ли Державин винным или нет, того не сказано». После новой просьбы, 2 августа 1789 года состоялся именной указ, которым повелевалось выдавать Державину жалованье «впредь до определения к месту».

Ждать места ему пришлось более 2 лет. К поэту стали «ласкаться». Потемкин, «так сказать, волочился за Державиным, желая от него похвальных себе стихов». В декабре 1791года Державин был назначен статс-секретарем императрицы, но, не сумев угодить императрице, скоро «остудился» в ее мыслях. Державин, получив близость к императрице, больше всего хотел бороться с столь возмущавшей его «канцелярской крючкотворной дружиной», носил императрице целые кипы бумаг, требовал ее внимания к запутанным делам, чего от поэта вовсе не ждали. Поэт так «охладел духом», что «почти ничего не мог написать горячим чистым сердцем в похвалу императрице», которая «управляла государством и самым правосудием более по политике, чем по святой правде». Вредили ему и его излишняя горячность и отсутствие придворного такта. Уже через три месяца после назначения, императрица жаловалась Храповицкому, что ее новый статс-секретарь «лезет к ней со всяким вздором».

Статс-секретарем Державин пробыл менее 2 лет и в сентябре 1793 года был почетно удален от службы императрице и назначен сенатором. Он отличался усердием и ревностью к службе, ездил в сенат иногда даже по воскресеньям и праздникам, чтобы просмотреть целые кипы бумаг. С сенаторами он скоро рассорился и в начале 1794 года, сохраняя звание сенатора, был назначен президентом коммерц-коллегии. Должность, некогда очень важная, теперь была значительно урезана и предназначалась к уничтожению. Незадолго до своей смерти императрица назначила Державина в комиссию по расследованию обнаруженных в заемном банке хищений, что являлось доказательством доверия императрицы к правдивости и бескорыстию Державина. В 1793 году Державин лишился своей жены, но через полгода вновь женился не по любви, а «чтобы, оставшись вдовцом, не сделаться распутным». Женой стала Дьякова. Воспоминания о первой жене, внушившей ему лучшие стихотворения, никогда не покидали поэта, -1782 -1796 годы были периодом наиболее блестящего развития поэтической деятельности Державина.

За время губернаторства (1785 — 1788 годы) Державин почти не писал стихов. После воцарения императора Павла поэт сначала подвергся гонению «за непристойный ответ, государю учиненный», но потом одой на восшествие его на престол императора вернул его милость. Державин получает почетные поручения, делается кавалером мальтийского ордена, снова получает место президента коммерц-коллегии.

При Александре I Державин одно время был министром юстиции (1802 — 1803 годы). В 1803 году Державин получает полную отставку. Последние годы жизни (1803 — 1816 годы) Державин проводил преимущественно в деревне Званке, Новгородской губернии. Он начинает увлекаться драмой и пишет произведения, называемые Мерзляковым «развалинами Державина». Живя по зимам в Петербурге, Державин, вместе с Шишковым, основал в 1811 году литературное общество. Скончался 8 июля 1816 года в деревне Званке. Тело его погребено в Хутынском монастыре (в семи верстах от Новгорода). Детей не было ни от первого, ни от второго брака.

Как Державин!? Почему Державин? — слышу недоумённый, гневный твой крик, дорогой мой читатель.

Ход моей мысли прям и прост: необходимо найти человека в ближайшем царском окружении, первые сведения о котором относятся к 1743 году, дожившего до 1815 года. Незаметным этот человек остаться не мог, особенно в период 1800 — 1815 годы, когда Данте — папа Пий VI, изгнанный с Великого престола генералом Наполеоном Бонапартом, в очередной раз вернулся в Россию, чтобы окончить на родине дни свои. Кто мог тогда предположить, что 84 — летний понтифик в изгнании проживёт ещё более 15 лет вблизи Российского престола, с которого его сорвали 69 лет назад!

Родившийся в 1743 году, именно в период 1800 — 1816 год Державин был на виду у всех. Бросается в глаза его независимое положение при дворе; он держит себя с императором на равных. Прожив в России первые 14 лет своей жизни, вернувшись первый раз в 1743 году и прожив в ней минимум до 1757 года, неоднократно следуя через неё по поручению Католической папской Церкви в миссионерские поездки в Индию и Китай и обратно, принимая участие в войне с Пугачёвым, живя там постоянно с 1800 года до самой смерти, он великолепно изучил свою замечательную родину, отлично овладел русским языком, создав на нём большое количество неподражаемых стихотворных произведений. Прочти их, дорогой мой читатель, ты поймёшь, что недаром его величали высочайшим русским поэтом. Да и кем он мог ещё остаться в истории Российской, как не поэтом?

Я неоднократно прочёл всё написанное Державиным, ощутив замечательное единство стиля его русских стихов со стилем песен Комедии. Каюсь, что могу судить об этом исключительно благодаря гениальному переводу М. Л. Лозинского, не владея самостоятельно итальянским языком. Да и кто вообще владеет староитальянским языком Данте? Державин же пишет на русском языке исключительно правильным высоким литературным стилем, лишенным самобытности, что характерно для человека, в детстве не овладевшего им. Особо отмечаю, что полное собрание своих русских сочинений он издал с 1806 по 1808 год, живя в Званке, на Валдае. В этот же период он пишет свою автобиографию, единственный источник сведений о его жизни, полную странностей.

Державин пишет о себе в третьем лице, как о постороннем человеке. Можно, конечно, простить ему этот стиль, но «Своеручные записки» других Российских писателей составлены всегда от первого лица. А если принять во внимание вымышленную поэтом биографию Державина, то только такой стиль и будет естественным. Сравни, дорогой мой читатель, стиль автобиографии со стилем Комедии, где он говорит о себе исключительно в первом лице, приводя только достоверные сведения, и ты поймёшь, что иначе писать в автобиографии он не мог, как человек высшей чести и доблести. Бросается в глаза, что он не задерживается долго на одном месте, временами просто исчезает из поля зрения. И что ты, дорогой мой читатель, скажешь, как он вёл себя с царствующими особами? Единственный из их ближнего окружения он держался с ними на равных, порой бесцеремонно, явно имея на это право. Любой другой придворный за такие дела давно был бы сослан подальше, либо стёрт с лица земли, а Державин «держался» до самой смерти, мирно окончив свои дни в 1816 году.

Стихи Державина не издавались до 1806 года, когда поэт подготовил и выпустил полное их собрание. Найди и прочти его, дорогой мой читатель. Точный, правдивый и бесхитростный русский язык этого автора впечатляет, недаром его называли «первым поэтом России». Я сам прочёл их несколько раз, обращая внимание на посвящения и даты создания, поставленные им самим. До этого издания стихотворения Державина практически были неизвестны читающей публике, учитывая, что подавляющее большинство их написаны «к случаю», каковы оды императрице Екатерине II (Фелице).

А каковы твои предположения, дорогой мой читатель? Можешь ли ты указать человека того времени, который настолько отвечал бы всем поставленным условиям?

Пока ты будешь размышлять, сравни три портрета: молодого Петра II [Рис. А. XVII.2], стареющего Пия VI [Рис. А. XVII.3] и старого Гавриила Державина [Рис. Ч. XXIV.2].

Понимая, что Пий VI после своего изгнания с папского престола генералом Наполеоном Бонапартом, не «умер» в 1800 году, а отправился на родину, в Россию, где и жил, как минимум, до 1815 года, я задался вопросом: — «Как он провёл эти годы, чем занимался, помимо написания Комедии, где находился, известен ли в Российской истории под другим, конечно, именем?» Поиски привели меня к великому Российскому поэту того времени, скончавшемуся в 1816 году, что полностью удовлетворяет условиям задачи. Скончался он якобы на 74 году жизни, выйдя в полную отставку в возрасте якобы 60 лет. В своих стихах, датированных им 1800 годом, он уже пишет о себе, как о глубоком старике, а чтобы ты, мой дорогой читатель, мог представить себе, как он выглядел незадолго до кончины, приведу воспоминание о нём самого великого А. С. Пушкина:

«Державина видел я только однажды в жизни, но никогда того не забуду. Это было в 1815 году, на публичном экзамене в Лицее. Как узнали мы, что Державин будет к нам, все мы взволновались. Дельвиг вышел на лестницу, чтоб дождаться его и поцеловать ему руку, руку, написавшую „Водопад“. Державин приехал. Он вошел в сени, и Дельвиг услышал, как он спросил у швейцара: — „Где, братец, здесь нужник?“ Этот прозаический вопрос разочаровал Дельвига, который отменил свое намерение и возвратился в залу. Дельвиг это рассказывал мне с удивительным простодушием и веселостию.

Державин был очень стар. Он был в мундире и в плисовых сапогах. Экзамен наш очень его утомил. Он сидел, подперши голову рукою. Лицо его было бессмысленно, глаза мутны, губы отвислы: портрет его (где представлен он в колпаке и халате) очень похож. Он дремал до тех пор, пока не начался экзамен в русской словесности. Тут он оживился, глаза заблистали; он преобразился весь. Разумеется, читаны были его стихи, разбирались его стихи, поминутно хвалили его стихи. Он слушал с живостию необыкновенной. Наконец вызвали меня. Я прочел мои „Воспоминания в Царском Селе“, стоя в двух шагах от Державина. Я не в силах описать состояния души моей: когда дошел я до стиха, где упоминаю имя Державина, голос мой отроческий зазвенел, а сердце забилось с упоительным восторгом…

Не помню, как я кончил свое чтение, не помню, куда убежал. Державин был в восхищении; он меня требовал, и хотел меня обнять… Меня искали, но не нашли…»

Обрати внимание, дорогой мой читатель, что А. С. Пушкин описывает человека 72 лет от роду, как очень глубокого старика. Можно выглядеть глубоким стариком и в 60 лет, но описание Пушкина больше подходит старику лет за 90.

«Не верьте датам на страницах книг» — недаром этим предупреждением я предостерёг тебя, мой дорогой читатель. Дата — всего четыре цифры, поди их проверь, а вот дух поэзии подделать нельзя. Прочитывая их строка за строкой, слово за словом, я пришёл к следующему выводу:

Русский язык Державина не ощущается мне усвоенным с детских лет, а несёт на себе следы освоения его в зрелом возрасте. Это будет более понятно, если обратить внимание, что Пётр II в детстве говорил практически только на немецком языке (на котором безукоризненно говорил и Державин), затем учился в Италии и Франции, на итальянском и французском языках (которые Державин также превосходно знал), только в 1743 году, вернувшись в Россию в первый раз, стал интересоваться русским языком (обрати внимание, мой дорогой читатель, что свою биографию Державин начинает именно с 1743 года). Русские стихи его отличаются от стихов других русских поэтов строгостью и приближенностью к «сладостному новому стилю», но проигрывают стихам других русских поэтов в сочности и насыщенности «русским духом». В его стихах ощущается дух энциклопедичности и педантичности, которым пронизана и Комедия. Сравнивать напрямую итальянские и русские тексты я не могу, читая блестящий перевод М. Л. Лозинского, но: — «Поэзия вся — игра оттенков и смыслов». В этом смысле ощущение от русских стихов Державина и бессмертной Комедии «звучат в лад» в моей душе.

Что говорят мне фамилия, имя и отчество этого великого Человека и Поэта?

Державин (Держава) — держава, государство.

Гавриил (Гаврила) — имя Архангела Гавриила, принесшего Богородице Благую Весть. В то же время, (government (гаврнмент) — правительство).

Романович (Романов) — подлинная фамилия Данте.

Держава Гаврила Романов = Державой правящий Романов! И держава это — не одна Российская империя, а весь свет, которым правит папский посох!

Теперь о двух других русских поэтах, упоминаемых Бонаджунтой: Гвиттоне и Нотарии. Искать их долго не надо: в начале XVIII века, за 100 лет до А. С. Пушкина, русская поэзия лежит в колыбели, которую качают два её основоположника. Имена Тредиаковского и Сумарокова неотделимо стоят у истоков русской поэзии. Можно сказать: Русская поэзия с них и начиналась, а я убираю разрыв в 500 лет между ними и Данте.

Из академической статьи:

Василий Кириллович Тредиаковский (Тредьяковский) (22 февраля 1703 года, Астрахань — 6 августа 1769 года, Санкт-Петербург) — известный русский учёный и поэт XVIII века.

Родился в семье священника Кирилла Яковлевича Тредиаковского. Учился в школе монахов-капуцинов и должен был принять сан, но, по невыясненным причинам, в 1723 году убежал в Москву и поступил в Славяно-греко-латинскую академию. Здесь он написал первые свои не дошедшие до нас драмы «Озон» и «Тит Веспасианом сын», а также «Элегию на смерть Петра Великого» и «Песенку».

В 1726 году Тредиаковский, не кончив курса в Академии, отправился в Голландию и пробыл два года в Гааге. Ему приходилось бедствовать за границей: его просьба в Россию «определить годовое жалованье» для окончания богословских и философских наук не была уважена, потому что он числился бежавшим из Академии. В Париже, куда он явился «шедши пеш за крайней уже своей бедностию», он учился в Сорбонне математическим и философским наукам, слушал богословие, принимал участие в публичных диспутах.

Вернувшись в 1730 году в Россию, Тредиаковский издал перевод романа Поля Тальмана «Езда в остров любви». К переводу прилагались стихи самого Тредиаковского, на русском, французском языках и латыни. Успех книге обеспечило само содержание книги, посвящённое изображению чувств изящной любви, новых в то время для русских читателей. В той же книге Тредиаковский поместил предисловие, в котором впервые высказал мысль об употреблении в литературных произведениях русского, а не церковнославянского языка, как было до того времени.

В 1732 году принят на службу в Петербургскую академию наук. Академик с 1745 года.

Тредиаковский активно занимался переводами и издал девятитомную «Древнюю историю» Ролленя, и шестнадцатитомную «Римскую историю» того же автора. В 1766 году он издал «Телемахиду» — вольный перевод «Приключений Телемаха» Фенелона, выполненный гекзаметром. Произведение и его автор сразу же становятся объектом насмешек и нападок, так в «Эрмитажном этикете» императрицы Екатерины II установлено было шуточное наказание за лёгкую вину: «Если кто противу вышеписанного проступится, то по доказательству двух свидетелей, за всякое преступление должен выпить стакан холодной воды, не исключая того и дам, и прочесть страницу «Тилемахиды» (Третьяковского). А кто противу трёх статей в один вечер проступится, тот повинен выучить шесть строк «Тилемахиды» наизусть».

Тредиаковский является одним из основателей силлабо-тонического стихосложения в России.

Поэзия XVI — начала XVII века строилась на силлабической основе, то есть ударения в стихе не были упорядочены, фиксированным было только количество слогов. Такой тип стиха пришёл в Россию из Польши.

В 1735 году Тредиаковский издал «Новый и краткий способ к сложению стихов Российских». В этой работе он ввёл понятие стихотворной стопы, а на её основе — понятие ямба и хорея. Стихотворные строки Тредиаковский предложил строить на основе хорея: «тот стих… совершенен и лучше, который состоит только из хореев… а тот весьма худ, который весь иамбы составляют». Фактически, Тредиаковский предложил обновить традиционные размеры силлабического стихосложения (13-ти и 11-ти-сложник) путём введения постоянных ударений и цезуры.

В своём труде Тредиаковский также дал определения различных жанров: сонета, рондо, эпистолы, элегии, оды и пр.; приводит многочисленные примеры.

С критикой стихосложения, предложенного Тредиаковским, выступил Ломоносов. В «Письме о правилах российского стихотворства» (1739 год) он указал, что кроме хорея, в русской поэзии можно использовать ямб, а также трёхдольные размеры — дактиль, амфибрахий, анапест. Также Ломоносов оспорил утверждение Тредиаковского, согласно которому в стихе могут использоваться только женские рифмы, введя в русский стих мужские и дактилические рифмы.

В целом, Тредиаковский принял систему, предложенную Ломоносовым, и даже переписал несколько своих прежних од, с тем, чтобы они соответствовали новым правилам стихосложения. Тем не менее, один вопрос вызвал дальнейшее обсуждение:

Ломоносов считал, что ямбические размеры подходят для написания героических произведений, в частности, оды, а хорей «с природы нежность и приятность имеющий, должен составлять собой только элегический род стихотворения». Этого же мнения придерживался и Сумароков. Тредиаковский же считал, что размер сам по себе никаких эмоциональных оттенков не несет.

Этот спор нашёл следующее продолжение: спорившие поэты выпустили книгу «Три оды парафрастические псалма 143». В ней один и тот же псалом был переведён: Ломоносовым и Сумароковым — ямбом, а Тредиаковским — хореем.

Творчество Тредиаковского вызывало немало споров, как при жизни автора, так и после его смерти. С одной стороны, отчасти под влиянием мнения противоборствующих ему придворных и литературных группировок, Тредиаковский остался в истории как бездарный стихотворец, придворный интриган, плетущий заговоры против своих талантливых коллег. Вышедший в 1835 году роман И. И. Лажечникова «Ледяной Дом» поддерживал этот миф, что привело к тому, что на протяжении XIX века имя Тредиаковского часто употреблялось как нарицательное для обозначения бездарного стихотворца. В то же время, А. С. Пушкин в статье о книге Радищева «Путешествие из Петербурга в Москву» так отзывается о Тредиаковском:

«Тредьяковский был, конечно, почтенный и порядочный человек. Его филологические и грамматические изыскания очень замечательны. Он имел в русском стихосложении обширнейшее понятие, нежели Ломоносов и Сумароков. Любовь его к Фенелонову эпосу делает ему честь, а мысль перевести его стихами и самый выбор стиха доказывают необыкновенное чувство изящного. В «Тилемахиде» находится много хороших стихов и счастливых оборотов… Вообще изучение Тредьяковского приносит более пользы, нежели изучение прочих наших старых писателей. Сумароков и Херасков верно не стоят Тредьяковского…«

Ряд современных авторов называет Тредиаковского основоположником русской лирики Нового Времени, русского классицизма XVIII века с его антично-европейскими истоками, одним из наиболее плодотворных идеологов и практиков русской буколической поэзии и т. д.

Раннее творчество Тредиаковского, несомненно, оказывается в русле т. н. русского литературного барокко с характерными для него помпезностью стиля, наслоениями метафор, инверсиями, церковнославянизмами. В то же время, будучи новатором, Тредиаковский заложил основные линии формирования русской лирики нового времени, блестяще развитые позднее Жуковским и Пушкиным. Поздние стихотворения Тредиаковского тяготеют к зарождающейся классицистической традиции, создаваемой современными ему Ломоносовым и Сумароковым. Однако стать «образцовым классицистом» Тредиаковскому так и не удалось.

Первые песенные сочинения Тредиаковского датируют 1725—1727 годами, временем учёбы в Славяно-греко-латинской академии, однако наиболее интересными произведениями, созданными в этом жанре, следует считать русские любовные стихи, зародившиеся под влиянием французских салонных песен в 30-е годы XVIII века, т. е. во время учёбы Тредиаковского в Париже. По мнению Н. П. Большухиной, в начале XVIII века «Любовная (и шире — светская) песня находилась… за пределом представлений о стихотворстве, поэзии. Только в 30-е годы XVIII века она будет осознана в качестве определённого жанра и… включена Тредиаковским в систему национальных лирических жанров. В качестве одного из характерных примеров подобного творчества можно взять «Стихи о силе любви». В нём Тредиаковский обращается к античным и библейским образам, отмечая внепространственную и внекультурную силу любви, которая «есть велико дело». Такое представление было весьма в духе французской песенной традиции, однако для русской поэзии явилось новым. В частном письме Тредиаковский писал о том, «что сама природа, эта прекрасная и неутомимая владычица, заботится о том, чтобы научить все юношество, что такое любовь». Сильное влияние французской песенной лирики также можно отметить в стихотворении «Песенка любовна» (1730 год). Стихотворение написано в куплетной форме, а две завершающие строки каждого куплета образуют рефрен. Присутствует характерное для французской поэзии наличие мужской рифмы рядом с женской. Любовь в стихотворении рассматривается как порыв, неосознаваемая и не поддающаяся рефлексии. Лирический герой «гибнет о любви», не в силах разобраться, что с ним происходит.

Из академической статьи:

Александр Петрович Сумароков (1717—1777 годы) — русский поэт, писатель и драматург XVIII века.

Родился 14 ноября 1717 года в Москве в доме №6 по Вознесенскому переулку. Обучался дома, продолжил образование в Сухопутном шляхетском корпусе, где начал заниматься литературной работой, перелагая стихами псалмы, сочиняя от имени кадетов «поздравительные оды» императрице Анне, песни — по образцу французских поэтов и В. К. Тредиаковского (Тредьяковского). Окончив корпус в 1740 году, был зачислен на службу. Сперва в военно-походную канцелярию графа Миниха, затем адъютантом у графа А. Г. Разумовского.

Известность ему принесла напечатанная в 1747 году и сыгранная при дворе его первая трагедия «Хореев». Пьесы его игрались при дворе выписанной из Ярославля труппой Ф. Г. Волкова. Когда же в 1756 году был учреждён постоянный театр, Сумарокова назначили директором этого театра и он долго оставался главным «поставщиком» репертуара, за что его по праву называют «отцом русского театра». За «Хоревом» последовало восемь трагедий, двенадцать комедий и три оперных либретто.

Параллельно Сумароков, работавший чрезвычайно быстро, развивался в других областях литературы. В 1755—1758 годах он был активным сотрудником академического журнала «Ежемесячные сочинения», в 1759 году издавал собственный журнал сатирико-нравоучительного оттенка «Трудолюбивая пчела» (первый частный журнал в России). В 1762—1769 годах выходили сборники его басен, с 1769 по 1774 год — ряд сборников его стихотворений.

Несмотря на близость ко двору, покровительство вельмож, похвалы почитателей, Сумароков не чувствовал себя оценённым по заслугам и постоянно жаловался на недостаток внимания, придирки цензуры и невежество публики. В 1761 году он потерял управление театром. Позже, в 1769 году, переселился в Москву. Здесь, заброшенный покровителями и разорившийся, он умер 1 октября 1777 года. Похоронен на Донском кладбище в Москве.

Творчество Сумарокова развивается в рамках классицизма, в том виде, какой он принял во Франции XVII — нач. XVIII века. Современные почитатели, поэтому не раз провозглашали Сумарокова «наперсником Буало», «северным Расином», «Мольером», «российским Лафонтеном».

Литературная деятельность Сумарокова отличается своим внешним разнообразием. Им испробованы все жанры: оды (торжественные, духовные, философские, анакреонтические), эпистолы (послания), сатиры, элегии, песни, эпиграммы, мадригалы, эпитафии. В своей стихотворной технике он использовал все существовавшие тогда размеры, делал опыты в области рифмы, применял разнообразные строфические построения.

Однако классицизм Сумарокова отличен, например, от классицизма его старшего современника Ломоносова. Сумароков «снижает» классическую поэтику. «Снижение» выражается в устремлении к менее «высокой» тематике, во внесении в поэзию мотивов личного, интимного порядка, в предпочтении «средних» и «низких» жанров жанрам «высоким». Сумароков создает большое количество лирических произведений в жанре любовных песен, произведения многих сатирических жанров — басни, комедии, сатиры, эпиграммы.

Сумароковым перед сатирой ставится дидактическая задача — «издевкой править нрав, смешить и пользовать прямой её устав»: Сумароков высмеивает пустое сословное чванство («не в титла, в действии быть должно дворянином»), предостерегает от злоупотребления помещичьей властью (в особенности «Хор к превратному свету», где «синица» рассказывает, что «за морем — людьми не торгуют, деревень на карту не ставят, с крестьян кожи не сдирают»).

Сумароков — один из зачинателей русской пародии, цикла «Вздорных од», высмеивающих «неистовый» одический стиль Ломоносова.

Come li augei che vernan lungo «l Nilo,

alcuna volta in aere fanno schiera,

poi volan più a fretta e vanno in filo, [66]

così tutta la gente che lì era,

volgendo «l viso, raffrettò suo passo,

e per magrezza e per voler leggera. [69]

E come l’uom che di trottare è lasso,

lascia andar li compagni, e sì passeggia

fin che si sfoghi l’affollar del casso, [72]

sì lasciò trapassar la santa greggia

Forese, e dietro meco sen veniva,

dicendo: «Quando fia ch’io ti riveggia?». [75]

Как в воздухе сгрудившийся отряд

Проворных птиц, зимующих вдоль Нила,

Порой спешит, вытягиваясь в ряд, [66]

Так вся толпа вдруг лица отвратила

И быстрым шагом дальше понеслась,

От худобы и воли легкокрыла. [69]

И словно тот, кто, бегом утомясь,

Из спутников рад пропустить любого,

Чтоб отдышаться, медленно пройдясь, [72]

Так здесь, отстав от сонмища святого,

Форезе шел со мной, нетороплив,

И молвил: «Скоро ль встретимся мы снова?» [75]

Тут вся толпа, окружавшая Данте, как стая птиц, зимующих вдоль Нила — журавлей, сорвалась с места и понеслась, вытянувшись клином, дальше, своим путём. Один верный Форезе, невзирая на то, что любое промедление отодвигает его встречу с Раем на неопределённо долгий срок, остаётся с ним; ведь неизвестно, встретятся ли они снова.

«Non so», rispuos» io lui, «quant» io mi viva;

ma già non fïa il tornar mio tantosto,

ch’io non sia col voler prima a la riva; [78]

però che «l loco u» fui a viver posto,

di giorno in giorno più di ben si spolpa,

e a trista ruina par disposto». [81]

И я: «Не знаю, сколько буду жив;

Пусть даже близок берег, но желанье

К нему летит, меня опередив; [78]

Затем что край, мне данный в обитанье,

Что день — скуднее доблестью одет

И скорбное предвидит увяданье». [81]

Поэт честно отвечает, что не знает, сколько лет ему ещё жить, хотя берег, к которому, опережая его, летит его желание, уже близок. А край, назначенный ему в обитание, разоряется войной и предвидит увядание: в 1789 грянет Великая Французская революция, в 1799 году Наполеон Бонапарт изгонит папу Пия VI с трона, в 1806 году Священная Римская империя германской нации прекратит своё существование, а упадок её начался войной за Австрийское наследство.

«Or va», diss“ el; „che quei che più n’ha colpa,

vegg» ïo a coda d’una bestia tratto

inver» la valle ove mai non si scolpa. [84]

La bestia ad ogne passo va più ratto,

crescendo sempre, fin ch’ella il percuote,

e lascia il corpo vilmente disfatto. [87]

Non hanno molto a volger quelle ruote»,

e drizzò li occhi al ciel, «che ti fia chiaro

ciò che «l mio dir più dichiarar non puote. [90]

И он: «Иди. Зачинщика всех бед

Звериный хвост, — мне это въяве зримо, —

Влачит к ущелью, где пощады нет. [84]

Зверь мчится все быстрей, неудержимо,

И тот уже растерзан, и на срам

Оставлен труп, простертый недвижимо. [87]

Не много раз вращаться тем кругам

(Он вверх взглянул), чтобы ты понял ясно

То, что ясней не вымолвлю я сам. [90]

Форезе утешает его, говоря: пройдёт немного лет и звериный хвост дьявола совлачит в ущелье Ада зачинщика всех бед. Зверь неудержимо мчится, а тот будет казнён и его растерзанный труп оставлен непогребенным на всеобщий позор. Кто же этот виновник, который не смог противостоять зверю революции и террора?

Из академической статьи:

Людовик XVI (23 августа 1754 года — 21 января 1793 года) — король Франции из династии Бурбонов, сын дофина Людовика Фердинанда, наследовал своему деду Людовику XV в 1774 году. При нём после созыва Генеральных штатов в 1789 году началась Великая Французская революция. Людовик сначала принял конституцию 1791 года, отказался от абсолютизма и стал конституционным монархом, однако вскоре начал нерешительно противодействовать радикальным мерам революционеров и даже попытался бежать из страны. 21 сентября 1792 низложен, предан суду Конвента и вскоре казнён на гильотине.

После свержения республиканские власти лишили Людовика XVI титула короля и дали ему фамилию Капет (фр. Capet), по имени его предка Гуго Капета, основателя династии Капетингов (ветвью которой является династия Бурбонов).

Это был человек доброго сердца, но незначительного ума и нерешительного характера. Людовик XV не любил его за отрицательное отношение к придворному образу жизни и презрение к Дюбарри и держал его вдали от государственных дел. Воспитание, данное Людовику герцогом Вогюйоном, доставило ему мало практических и теоретических знаний.

Наибольшую склонность выказывал он к физическим занятиям, особенно к слесарному мастерству и к охоте. Несмотря на разврат окружавшего его двора, он сохранил чистоту нравов, отличался большой честностью, простотой в обращении и ненавистью к роскоши. С самыми добрыми чувствами вступал он на престол, с желанием работать на пользу народа и уничтожить существовавшие злоупотребления, но не умел смело идти вперед к сознательно намеченной цели. Он подчинялся влиянию окружающих, то теток, то братьев, то министров, то королевы (Марии Антуанетты), отменял принятые решения, не доводил до конца начатых реформ.

Молва о его честности и хороших намерениях возбудила в народе самые радужные надежды. И действительно, первым действием Людовика было удаление Дюбарри и прежних министров, но сделанный им выбор первого министра оказался неудачным: Морепа, старый царедворец, неохотно пошёл по пути реформ и при первом удобном случае свернул с него в сторону.

Отменена была феодальная повинность в 40 млн. и ликвидированы «droits de joyeux avènement», то есть особые королевские привилегии перед законом; уничтожены синекуры, сокращены придворные расходы. Во главе управления поставлены были такие талантливые патриоты как Тюрго и Мальзерб. Первый одновременно с целым рядом финансовых реформ — равномерное распределение податей, распространение поземельного налога на привилегированные сословия, выкуп феодальных повинностей, введение свободы хлебной торговли, отмена внутренних таможен, цехов, торговых монополий — предпринял преобразования во всех отраслях народной жизни, в чём ему помогал Мальзерб, пытаясь уничтожить lettres de cachet, устанавливая свободу совести и т. д.

Но дворянство, парламент и духовенство восстали против первовозвестников новых идей, крепко держась за свои права и привилегии. Тюрго пал, хотя король отозвался о нём так: — « Только я и Тюрго любим народ“. Со свойственной ему нерешительностью Людовик хотел смягчения злоупотреблений, но не искоренения их. Когда его убедили уничтожить крепостное право в своих владениях, он, „уважая собственность“, отказался распространить эту отмену на земли сеньоров, а когда Тюрго подал ему проект об отмене привилегий, он написал на полях его: — „Какое преступление совершили дворяне, провинциальные штаты и парламенты, чтобы уничтожать их права“.

После удаления Тюрго в финансах водворилась настоящая анархия. Для исправления их были последовательно призываемы Жак Неккер, Ш. А. Калонн и Ломени де Бриенн, но за отсутствием определенного плана действий министры не могли достигнуть никаких определенных результатов, а делали то шаг вперед, то шаг назад, то боролись с привилегированными классами и стояли за реформы, то уступали руководящим классам и действовали в духе Людовика XIV.

Первым проявлением реакции был регламент 1781 года, допускавший производство в офицеры только дворян, доказавших древность своего дворянства (4 поколения). Доступ к высшим судебным должностям был закрыт для лиц третьего сословия. Дворянство употребляло все усилия, чтобы освободиться от уплаты не только налогов, созданных Тюрго, но и тех, которые были установлены в 1772 году. Оно одержало верх в споре с земледельцами по поводу dîmes insolites — распространения церковной десятины на картофель, сеяную траву и т. п. Священникам запрещено было собираться без разрешения их начальства, то есть тех, против кого они искали защиты у государства. Такая же реакция замечалась и в феодальных отношениях: сеньоры восстанавливали свои феодальные права, предъявляли новые документы, которые принимались в расчет. Оживление феодализма проявлялось даже в королевских доменах. Доверие к королевской власти ослабело. Между тем, участие Франции в североамериканской войне усилило стремление к политической свободе.

Финансы приходили все в большее расстройство: займы не могли покрыть дефицита, который достиг 198 млн. ливров в год, отчасти вследствие неумелого управления финансами, отчасти вследствие расточительности королевы и щедрых даров, которые король под давлением окружающих расточал принцам и придворным. Правительство почувствовало, что оно не в состоянии справиться с затруднениями, и увидело необходимость обратиться за помощью к обществу. Сделана была попытка реформировать областное и местное самоуправление: власть интендантов была ограничена, часть её передана провинциальным собраниям с сохранением сословных отличий — но они введены были лишь кое-где, в виде опыта, и реформа никого не удовлетворила. Созвано было собрание нотаблей, которое согласилось на установление всеобщего поземельного налога и штемпельного сбора, на отмену дорожных повинностей и т. д.

Парламент отказался зарегистрировать эти постановления, смело указывая на расточительность двора и королевы, и впервые потребовав созыва Генеральных штатов. Король в „lito de justice“ заставил парламент зарегистрировать эдикты и изгнал его в Труа, но затем обещал созвать через пять лет Генеральные штаты, если парламент утвердит заем на покрытие расходов за это время. Парламент отказался. Тогда король приказал арестовать нескольких его членов и издал 8 января 1788 года эдикт, уничтожавший парламенты и учреждавший на их место cours plénières из принцев, пэров и высших придворных, судебных и военных чинов. Это возмутило всю страну: Бриенн должен был покинуть свой пост, и на его место назначен был опять Неккер. Парламент был восстановлен. Новое собрание нотаблей ни к чему не привело; тогда, наконец, были созваны Генеральные штаты.

Генеральные штаты собрались 5 мая 1789 года в Версале. Во всех Штатах требовалось коренное преобразование старого порядка вещей. На очереди стоял, прежде всего, вопрос о том, должны ли Штаты сохранить свою старую, сословную форму. Третье сословие разрешило его в смысле разрыва с прошлым, объявив себя 17 июня Национальным собранием и пригласив другие сословия к объединению на этой почве. Людовик, поддавшись увещеваниям аристократии, в королевском заседании 23 июня приказал восстановить старый порядок и голосовать по сословиям. Национальное собрание отказалось повиноваться, и король сам вынужден был просить дворянство и духовенство соединиться с третьим сословием. Постоянно колеблясь, Людовик становился то на сторону народа, то на сторону придворных, придумывая с ними вечно не удающиеся планы государственных переворотов. 11 июля он отставил Неккера, что сильно возмутило народ.

Сосредоточение 30000 войска около Парижа только подлило масла в огонь: 14 июля в Париже вспыхнуло восстание, Бастилия была взята народом. Напрасно маршал Брольи убеждал монарха стать во главе войск и удалиться в Лотарингию. Король, опасаясь гражданской войны, 15 июля отправился пешком в Национальное собрание и заявил, что он и нация — одно и что войска будут удалены. 17 июля он поехал в Париж, одобрил учреждение национальной гвардии и вернулся в сопровождении ликующей толпы. 18 сентября он утвердил декрет собрания об уничтожении остатков феодализма. После мятежа 5 и 6 октября он переселился в Париж и впал в полную апатию; власть и влияние все больше переходили к учредительному собранию. В действительности он уже не царствовал, а присутствовал, изумленный и встревоженный, при смене событий, то приспособляясь к новым порядкам, то реагируя против них в виде тайных воззваний о помощи к иностранным державам.

Людовик и вся его семья в ночь на 21 июня 1791 года тайно выехали, в сопровождении трёх телохранителей, в карете в сторону восточной границы. Побег был подготовлен и осуществлён шведским дворянином Хансом Акселем фон Ферзеном, который был безумно влюблён в жену короля Марию-Антуанетту.

B Сент-Менеу почтмейстер Друэ увидел в уезжающей карете короля, но чтобы удостовериться в этом, он вскочил на коня и пустился вдогонку. В Варене, узнав в паже переодетого Людовика, он ударил в набат. Сбежались люди. Король и королева были задержаны и под конвоем возвращены в Париж. Они были встречены гробовым молчанием народа, столпившегося на улицах.

14 сентября 1791 года Людовик принес присягу новой конституции, но продолжал вести переговоры с эмигрантами и иностранными державами, даже когда официально грозил им через посредство своего жирондистского министерства, и 22 апреля 1792 года, со слезами на глазах, объявил войну Австрии. Отказ Людовика санкционировать декрет собрания против эмигрантов и мятежных священников и удаление навязанного ему патриотического министерства вызвали движение 20 июня 1792 года, с народной манифестацией, закончившейся вторжением в королевский дворец Тюильри, а доказанные сношения его с иностранными государствами и эмигрантами привели к восстанию 10 августа и низвержению монархии (21 сентября).

Людовик был заключен с семьей в Тампль и обвинен в составлении заговора против свободы нации и в ряде покушений на безопасность государства. 11 января 1793 года начался суд над королем в Конвенте. Людовик держал себя с большим достоинством и, не довольствуясь речами избранных им защитников, сам защищался против взводимых на него обвинений, ссылаясь на права, данные ему конституцией. 20 января он был приговорен к смертной казни большинством голосов: 383 против 310. Людовик с большим спокойствием выслушал приговор и 21 января взошёл на эшафот. Его последними словами на эшафоте были: „Я умираю невинным, я невиновен в преступлениях, в которых меня обвиняют. Говорю вам это с эшафота, готовясь предстать перед Богом. И прощаю всех, кто повинен в моей смерти»

Когда Людовика XVI вели на эшафот из Тампля, он спросил у палача, у последнего человека, к которому он мог обратиться:

— «Братец, скажи, что слышно об экспедиции Лаперуза?»

Tu ti rimani omai; ché «l tempo è caro

in questo regno, sì ch’io perdo troppo

venendo teco sì a paro a paro». [93]

Qual esce alcuna volta di gualoppo

lo cavalier di schiera che cavalchi,

e va per farsi onor del primo intoppo, [96]

tal si partì da noi con maggior valchi;

e io rimasi in via con esso i due

che fuor del mondo sì gran marescalchi. [99]

Теперь простимся; время здесь всевластно,

А, идя равной поступью с тобой,

Я принужден терять его напрасно». [93]

Как, отделясь от едущих гурьбой,

Наездник мчит коня насколько можно,

Чтоб, ради славы, первым встретить бой, [96]

Так, торопясь, он зашагал тревожно;

И вновь со мной остались эти два,

Чье имя в мире было столь вельможно. [99]

Форезе извиняется перед Данте, ссылаясь на всевластие времени в Чистилище, которое он не хочет терять и срывается с места, как пришпоренный конь, рвущийся в атаку. С поэтом остаются два великих человека — Вергилий и Стаций.

E quando innanzi a noi intrato fue,

che li occhi miei si fero a lui seguaci,

come la mente a le parole sue, [102]

Уже его я различал едва,

И он не больше был доступен взгляду,

Чем были разуму его слова, [102]

Он смотрит вслед быстро удаляющемуся Форезе, не понимая ещё сказанных им пророческих слов, которые сбудутся спустя 50 лет.

parvermi i rami gravidi e vivaci

d’un altro pomo, e non molto lontani

per esser pur allora vòlto in laci. [105]

Vidi gente sott» esso alzar le mani

e gridar non so che verso le fronde,

quasi bramosi fantolini e vani [108]

che pregano, e «l pregato non risponde,

ma, per fare esser ben la voglia acuta,

tien alto lor disio e nol nasconde. [111]

Poi si partì sì come ricreduta;

e noi venimmo al grande arbore adesso,

che tanti prieghi e lagrime rifiuta. [114]

Когда живую, всю в плодах, громаду

Другого древа я увидел вдруг,

Крутого склона обогнув преграду. [105]

Я видел — люди, вскинув кисти рук,

Взывали к листьям, веющим широко,

Как просит детвора, теснясь вокруг, [108]

А окруженный не дает до срока,

Но, чтобы зуд желания возрос,

Приманку держит на виду высоко. [111]

Потом ушли, как пробудясь от грез.

Мы подступили, приближаясь слева,

К стволу, не внемлющему просьб и слез. [114]

Взорам поэта предстаёт громада дерева, усыпанного плодами. Вокруг люди, вскинув кисти рук, как дети, хотят дотянуться до его плодов, но не могут, так высоко висят на нём сочные плоды. Поняв, что сорвать плоды невозможно, люди, как пробудившись ото сна, уходят. Тогда он с проводниками подходят к дереву слева.

«Trapassate oltre sanza farvi presso:

legno è più sù che fu morso da Eva,

e questa pianta si levò da esso». [117]

Sì tra le frasche non so chi diceva;

per che Virgilio e Stazio e io, ristretti,

oltre andavam dal lato che si leva. [120]

«Идите мимо! Это отпрыск древа,

Которое растет на высотах

И от которого вкусила Ева». [117]

Так чей-то голос говорил в листах;

И мы, теснясь, запретные пределы

Вдоль кручи обогнули второпях. [120]

С дерева раздался голос, предупреждающий о том, что плоды его запретны людям. Это — отпрыск Древа познания добра и зла, растущего в Раю, того самого, вкусив от которого, Ева и Адам оставили людям в наследство первородный грех. Поэт, с проводниками торопясь, огибает запретный плод.

Поразительно, что здесь звучит фамилия Метастазио — Трапасси (Trapassate).

«Ricordivi», dicea, «d’i maladetti

nei nuvoli formati, che, satolli,

Tesëo combatter co» doppi petti; [123]

e de li Ebrei ch’al ber si mostrar molli,

per che no i volle Gedeon compagni,

quando inver» Madïan discese i colli». [126]

Sì accostati a l’un d’i due vivagni

passammo, udendo colpe de la gola

seguite già da miseri guadagni. [129]

«Припомните, — он говорил, — Нефелы

Проклятый род, когда он, сыт и пьян,

На бой с Тезеем ринулся, двутелый; [123]

И как вольготно пил еврейский стан,

За что и был отвергнут Гедеоном,

Когда с холмов он шел на Мадиан». [126]

Так, стороною, под нависшим склоном,

Мы шли и слушали про грех обжор,

Сопровожденный горестным уроном. [129]

Голос продолжает говорить, напоминая о сынах Нефелы, «двутелых» — кентаврах, которые, упившись на свадьбе Пирифоя, хотели похитить женщин, но Тезей и его товарищи одолели их (Метам., XII, 210—535).

Гедеон, выступив против мадианитян, отослал, как негодных, тех воинов, которые, придя к воде, пили «вольготно», став на колени (Суд. 7.5—8).

Из академической статьи:

Гедеон — библейский персонаж Ветхого Завета, пятый по счёту из судей израильских, родился и был похоронен в Офре. Время деятельности Гедеона — XI век до н. э.

Пользуясь нравственным упадком и политической раздробленностью евреев, мадианитяне и другие «сыны Востока» предпринимали против них нашествия из года в год, потравляя засеянные поля, угоняя скот и расхищая всякое достояние. «И весьма обнищал Израиль» (Суд.6:6). Угнетение продолжалось семь лет, и только тогда, когда народ отчаялся в своём избавлении, явился Гедеон, «отважный воин», как показывает само его имя. Два старших брата его погибли в борьбе с врагами Израиля. Получив высшее призвание к избавлению народа, Гедеон с небольшим отрядом в 300 воинов сделал удачное ночное нападение на мадианитян, которых было «как саранча и как песка на берегу моря»; в ужасе и ночной суматохе они рубили друг друга, и в беспорядке бежали за Иордан, надолго оставив в покое Ханаан. Слава о победе Гедеона разнеслась по всей стране, и благодарный народ предлагал ему наследственное царское достоинство, и одновременно сменить форму правления на монархическую; но он отказался от этой власти, в которой видел нарушение теократо-республиканского принципа. Земля под его управлением благоденствовала сорок лет. Сам Гедеон дожил до глубокой старости, оставив от своих многих жён 70 сыновей.

В народе Гедеон получил также прозвание Иероваал, то есть «противоборец Ваалу», за то, что разрушил жертвенник, установленный в честь этого языческого божества.

В Православии почитается Святым в сонме пророков. Память совершается 26 сентября по юлианскому календарю (9 октября по григорианскому).

Росписи, посвящённые Гедеону, имелись в Средней (Золотой) палате Кремля. Димитрий Ростовский назвал одно из своих сочинений «Руно орошенное», намекая на популярную в христианстве трактовку эпизода с овечьей шерстью как прообраза Благовещения.

Poi, rallargati per la strada sola,

ben mille passi e più ci portar oltre,

contemplando ciascun sanza parola. [132]

«Che andate pensando sì voi sol tre?».

sùbita voce disse; ond» io mi scossi

come fan bestie spaventate e poltre. [135]

Потом, все трое, вышли на простор

И так прошли в раздумье, молчаливы,

За тысячу шагов, потупя взор. [132]

«О чем бы так задуматься могли вы?» —

Нежданный голос громко прозвучал,

Так что я вздрогнул, словно зверь пугливый. [135]

Выйдя на простор, поэты прошли уже больше тысячи шагов, когда над ними нежданно прозвучал громкий голос, заставивший Данте вздрогнуть: — «О чём вы так задумались?»

Drizzai la testa per veder chi fossi;

e già mai non si videro in fornace

vetri o metalli sì lucenti e rossi, [138]

com“ io vidi un che dicea: „S’a voi piace

montare in sù, qui si convien dar volta;

quinci si va chi vuole andar per pace». [141]

L’aspetto suo m’avea la vista tolta;

per ch’io mi volsi dietro a» miei dottori,

com» om che va secondo ch’elli ascolta. [144]

Я поднял взгляд; вовеки не блистал

Настолько ослепительно и ало

В горниле сплав стекла или металл, [138]

Как тот блистал, чье слово нас встречало:

«Чтобы подняться на гору, здесь вход;

Идущим к миру — здесь идти пристало». [141]

Мой взор затмился, встретив облик тот;

И я пошел вослед за мудрецами,

Как человек, когда на слух идет. [144]

Подняв взгляд, поэт увидел сверкающее ослепительнее алого расплава стекла или металла закатное Солнце, встречающего их. Встречающий приглашает их подняться на гору, ко входу, которым пристало идти идущим к миру. От ослепительного блеска закатного Солнца Данте слепнет и идёт вслед за мудрецами на слух.

E quale, annunziatrice de li albori,

l’aura di maggio movesi e olezza,

tutta impregnata da l’erba e da» fiori; [147]

tal mi senti» un vento dar per mezza

la fronte, e ben senti» mover la piuma,

che fé sentir d’ambrosïa l’orezza. [150]

E senti“ dir: „Beati cui alluma

tanto di grazia, che l’amor del gusto

nel petto lor troppo disir non fuma,

esurïendo sempre quanto è giusto!». [154]

И как перед рассветными лучами

Благоухает майский ветерок,

Травою напоенный и цветами, [147]

Так легкий ветер мне чело облек,

И я почуял перьев мановенье,

Распространявших амврозийный ток, [150]

И услыхал: «Блажен, чье озаренье

Столь благодатно, что ему чужда

Услада уст и вкуса вожделенье,

Чтоб не алкать сверх меры никогда». [154]

Поднявшись наверх, Данте ощущает лёгкий ветерок, словно от пернатых крыл, наполненный ароматами весны, как райской амброзией. То, что на дворе май, говорится открытым текстом. Голос приветствует поэтов и благословляет их воздержание.

Ч. XXIV.1. Картина И. Е. Репина (1844 — 1930 годы) «Экзамен в Царском Селе».

Старик Державин Гавриил Романович (1743 — 1816 годы) (по моей реконструкции, Данте (1715 — 1816 годы)) в красном (кардинальском, папском) мундире слушает стихотворение юного А. С. Пушкина (1799 — 1837 годы) «Воспоминание в Царском Селе» в 1814 году. На картине виден высокий рост Державина.

Старик Державин нас заметил

И, в гроб сходя, благословил… А. С. Пушкин.

Ч. XXIV.2 Портрет поэта Гавриила Романовича Державина в 1801 году.

На портрете хорошо видны признаки высокого роста Державина — высоко посаженная голова, длинная шея, покатые плечи. При сравнении с портретами молодого императора Петра II (Рис. А. XVII.2) и стареющего папы Пия VI (Рис. А. XVII.3) можно увидеть хорошее портретное сходство (с поправкой на то, что это не фото, а работа художника).

Purgatorio — Canto XXV. Чистилище — Песня XXV

Восхождение в круг седьмой — Круг седьмой — Сладострастники

Ora era onde `l salir non volea storpio;

ché «l sole avëa il cerchio di merigge

lasciato al Tauro e la notte a lo Scorpio: [3]

Час понуждал быстрей идти по всклону,

Затем что солнцем полудённый круг

Был сдан Тельцу, а ночью — Скорпиону; [3]

День приблизился к полудню. На полуденном меридиане кульминировал Телец, в полночь — Скорпион, что соответствует второй половине мая 1743 года.

per che, come fa l’uom che non s’affigge

ma vassi a la via sua, che che li appaia,

se di bisogno stimolo il trafigge, [6]

così intrammo noi per la callaia,

uno innanzi altro prendendo la scala

che per artezza i salitor dispaia. [9]

E quale il cicognin che leva l’ala

per voglia di volare, e non s’attenta

d’abbandonar lo nido, e giù la cala; [12]

tal era io con voglia accesa e spenta

di dimandar, venendo infino a l’atto

che fa colui ch’a dicer s’argomenta. [15]

И словно тот, кто не глядит вокруг,

Но направляет к цели шаг упорный,

Когда ему помедлить недосуг, [6]

Мы, друг за другом, шли тесниной горной,

Где ступенéй стесненная гряда

Была как раз для одного просторной. [9]

Как юный аист крылья иногда

Поднимет к взлету и опустит снова,

Не смея оторваться от гнезда, [12]

Так и во мне, уже вспылать готова,

Тотчас же угасала речь моя,

И мой вопрос не претворялся в слово. [15]

Путники всходят вверх по склону холма, по узенькой тропинке друг за другом. Они не глядят по сторонам, упорно продвигаясь к цели, стараясь без промедления дойти до следующего населенного пункта. Данте, размышляя над только что увиденным, никак не может решиться задать возникший у него в голове вопрос (как птенец аиста, машущий крыльями в гнезде, не решающий от него оторваться). Речь его, готовая к выходу, угасает, не претворяясь в слова.

Non lasciò, per l’andar che fosse ratto,

lo dolce padre mio, ma disse: «Scocca

l’arco del dir, che «nfino al ferro hai tratto». [18]

Allor sicuramente apri» la bocca

e cominciai: «Come si può far magro

là dove l’uopo di nodrir non tocca?». [21]

Отец мой, видя, как колеблюсь я,

Сказал мне на ходу: «Стреляй же смело,

Раз ты свой лук напряг до острия!» [18]

Раскрыв уста уже не оробело:

«Как можно изнуряться, — я сказал, —

Там, где питать не требуется тело?» [21]

Вергилий, видя, что Данте мучится над каким-то вопросом, не решаясь задать его, призывает смелее говорить, раз вопрос уже созрел. Поэт задаёт вопрос: — «Если в Чистилище бестелесные души не требуют пищи и не испытывают физического голода, как и отчего они изнуряются?»

«Se t’ammentassi come Meleagro

si consumò al consumar d’un stizzo,

non fora“, disse, „a te questo sì agro; [24]

e se pensassi come, al vostro guizzo,

guizza dentro a lo specchio vostra image,

ciò che par duro ti parrebbe vizzo. [27]

Ma perché dentro a tuo voler t’adage,

ecco qui Stazio; e io lui chiamo e prego

che sia or sanator de le tue piage». [30]

«Припомни то, как Мелеагр сгорал,

Когда подверглась головня сожженью,

И минет горечь, — он мне отвечал. — [24]

И, рассудив, как всякому движенью

Движеньем вторят ваши зеркала,

Ты жесткое принудишь к размягченью. [27]

Но, чтобы мысль твоя покой нашла,

Вот Стаций здесь; и я к нему взываю,

Чтобы твоя болячка зажила». [30]

Из академической статьи:

Мелеагр — в греческой мифологии — этолийский герой, сын калидонского царя Ойнея и его жены Алфеи (либо сын Алфеи от Ареса). Упомянут в «Илиаде».

Согласно мифу, после рождения Мелеагра, Алфее было предсказано, что ее сын умрет, как только догорит полено в очаге; Алфея немедленно выхватила полено из огня и спрятала его в сундук.

Участник похода аргонавтов. На погребальных играх по Пелию победил в метании копья.

Центральный персонаж Калидонской охоты. Источником славы Мелеагра послужил недосмотр его отца. Однажды, когда Ойней участвовал в празднике урожая, он принёс благодарственные жертвы всем богам, но забыл про богиню охоты Артемиду. Оскорблённая Артемида в отместку наслала на Калидон чудовищного вепря, который губил урожай, выворачивал с корнем деревья, убивал скот и людей.

Мелеагр решил разделаться с этим чудовищем и пригласил себе в помощь прославленных героев, вместе с которыми он участвовал в походе аргонавтов: Кастора и Полидевка, Тесея, Ясона, Иолая, Пирифоя, Пелея, Теламона и других. При этом у Мелеагра завязался роман с Аталантой. После тяжелой облавы, в ходе которой вепрь смертельно ранил Анкея, Аталанте удалось поразить его стрелой, а затем обессиленного вепря добил своим копьём Мелеагр. Копье, которым убил вепря, он посвятил в храм Аполлона в Сикионе.

В ходе возникшего спора из-за шкуры зверя, которую должен был получить наиболее отличившийся, Мелеагр присудил трофей Аталанте, но у девушки отнял его Плексипп, дядя Мелеагра по матери. Взбешенный Мелеагр убил Плексиппа и двух его братьев. Согласно другому описанию, производя раздел добычи, он взял себе голову и шкуру, но Артемида посеяла раздор среди героев, и куреты и сыновья Фестия потребовали себе половину, и Мелеагр убил сыновей Фестия.

В свою очередь Алфея, разгневавшись из-за гибели братьев, бросила полено в огонь и умертвила сына; но затем, в раскаянии, повесилась, а сестры Мелеагра, оплакивавшие брата, были превращены Артемидой в цесарок. (Метам., VIII, 270—545).

По другой версии, изложенной Гомером в «Илиаде», из-за шкуры калидонского вепря возникла война между калидонцами и жителями соседнего города Плеврона. В этой войне Мелеагр убил одного из братьев Алфеи, навлек этим проклятие матери и, потрясенный этим, оставался дома, хотя враги подступили к самому Калидону. Сдавшись затем на уговоры своей жены Клеопатры, он выступил против врагов, отогнал их, но сам погиб. В поэмах «Великие Эои» и «Миниаде» одинаково сказано, что Аполлон пришел на помощь куретам против этолийцев и убил Мелеагра.

Этим примером Вергилий поясняет, что души могут чахнуть без видимой, казалось бы, причины. Как всякому движенью движеньем вторят ваши зеркала — так и оболочка душ отражает их внутреннее состояние. Затем он отсылает Данте с его вопросом к Стацию.

«Se la veduta etterna li dislego»,

rispuose Stazio, «là dove tu sie,

discolpi me non potert» io far nego». [33]

«Прости, что вечный строй я излагаю

В твоем присутствии, — сказал поэт. —

Но отказать тебе я не дерзаю». [33]

Стаций просит прощения у Вергилия за то, что он при нём, как при старшем, будет излагать вечные истины, но отказать ему в ответе он не может.

Poi cominciò: «Se le parole mie,

figlio, la mente tua guarda e riceve,

lume ti fiero al come che tu die. [36]

Sangue perfetto, che poi non si beve

da l’assetate vene, e si rimane

quasi alimento che di mensa leve, [39]

prende nel core a tutte membra umane

virtute informativa, come quello

ch’a farsi quelle per le vene vane. [42]

Ancor digesto, scende ov» è più bello

tacer che dire; e quindi poscia geme

sovr» altrui sangue in natural vasello. [45]

Потом он начал: «Если мой ответ

Ты примешь в разуменье, сын мой милый,

То сказанному «как» прольется свет. [36]

Беспримесная кровь, которой жилы

Вобрать не могут в жаждущую пасть,

Как лишнее, чего доесть нет силы, [39]

Приемлет в сердце творческую власть

Образовать собой все тело ваше,

Как в жилах кровь творит любую часть. [42]

Очистясь вновь и в то сойдя, что краше

Не называть, впоследствии она

Сливается с чужой в природной чаше. [45]

Стаций приступает к повествованию. Он говорит, что беспримесная кровь, движущаяся в нас, принимает в сердце власть к сотворению всего нашего тела. Есть часть крови, которой жилы — кровеносные сосуды не в силах доесть, поэтому она очищается и, сойдя в то, что Стаций не называет (в половые органы человека), сливается с чужой кровью в природной чаше — женском лоне.

Ivi s’accoglie l’uno e l’altro insieme,

l’un disposto a patire, e l’altro a fare

per lo perfetto loco onde si preme; [48]

e, giunto lui, comincia ad operare

coagulando prima, e poi avviva

ciò che per sua matera fé constare. [51]

Anima fatta la virtute attiva

qual d’una pianta, in tanto differente,

che questa è in via e quella è già a riva, [54]

tanto ovra poi, che già si move e sente,

come spungo marino; e indi imprende

ad organar le posse ond» è semente. [57]

Здесь та и эта соединена,

Та — покоряясь, эта — созидая,

Затем что в высшем месте рождена. [48]

Смешавшись с той и к делу приступая,

Она ее сгущает, сгусток свой,

Раз созданный, помалу оживляя. [51]

Зиждительная сила, став душой,

Лишь тем отличной от души растенья,

Что та дошла, а этой — путь большой, [54]

Усваивает чувства и движенья,

Как гриб морской, и нужные дает

Зачатым свойствам средства выраженья. [57]

Стаций, по современным его веку понятиям, называет женскую кровь покоряющейся, а мужскую — созидающей, рожденной в высшем месте — мужчине. Смешавшись, обе крови создают сгусток, растущий и оживляющийся. Живительная сила души человека тем отличается от души растений, что душа растения формируется окончательно, а душе человека предстоит долгий путь становления, обучения, усвоения чувств и движений и постоянный рост, чтобы дать средства выражения зачатым свойствам человека. Он сравнивает душу с морским грибом, также имеющем чувства и ощущения, но не обладающим разумом.

Or si spiega, figliuolo, or si distende

la virtù ch»è dal cor del generante,

dove natura a tutte membra intende. [60]

Ma come d’animal divegna fante,

non vedi tu ancor: quest» è tal punto,

che più savio di te fé già errante, [63]

sì che per sua dottrina fé disgiunto

da l’anima il possibile intelletto,

perché da lui non vide organo assunto. [66]

Apri a la verità che viene il petto;

e sappi che, sì tosto come al feto

l’articular del cerebro è perfetto, [69]

Так ширится, мой сын, и так растет

То, что в родящем сердце пребывало,

Где естество всю плоть предсоздает. [60]

Но уловить, как тварь младенцем стала,

Не так легко, и здесь ты видишь тьму;

Мудрейшего, чем ты, она сбивала, [63]

И он учил, что, судя по всему,

Душа с возможным разумом не слита,

Затем что нет вместилища ему. [66]

Но если правде грудь твоя открыта,

Знай, что, едва зародыш завершён

И мозговая ткань вполне развита, [69]

Так развивается, растёт и мужает Человек, вместе с ним растут возможности его души и Разума. Уловить ту грань, когда тварь становится младенцем, нелегко. Это не всегда доступно и мудрейшим, таким как Аверроэс, арабский философ XII века. Он учил, что душа при рождении ещё не слита с возможным разумом, не видя в зародыше вместилища для последнего. Но, правда сказать, развившийся зародыш обладает уже и вполне развившейся мозговой тканью.

lo motor primo a lui si volge lieto

sovra tant» arte di natura, e spira

spirito novo, di vertù repleto, [72]

che ciò che trova attivo quivi, tira

in sua sustanzia, e fassi un’alma sola,

che vive e sente e sé in sé rigira. [75]

E perché meno ammiri la parola,

guarda il calor del sole che si fa vino,

giunto a l’omor che de la vite cola. [78]

Прадвижитель, в веселии склонён,

Прекрасный труд природы созерцает,

И новый дух в него вдыхает он, [72]

Который все, что там росло, вбирает;

И вот душа, слиянная в одно,

Живет, и чувствует, и постигает. [75]

И если то, что я сказал, темно,

Взгляни, как в соке, что из лоз сочится,

Жар солнца превращается в вино. [78]

Прадвижитель — Создатель, созерцая новое прекрасное творение природы, вдыхает в него новый дух, который вбирая в себя всё, что росло, начинает жить, чувствовать и постигать мир. При этом из сока жизни под действием жара Перводвигателя рождается вино разума.

Quando Làchesis non ha più del lino,

solvesi da la carne, e in virtute

ne porta seco e l’umano e «l divino: [81]

l’altre potenze tutte quante mute;

memoria, intelligenza e volontade

in atto molto più che prima agute. [84]

Sanza restarsi, per sé stessa cade

mirabilmente a l’una de le rive;

quivi conosce prima le sue strade. [87]

Когда ж у Лáхезис весь лен ссучится,

Душа спешит из тела прочь, но в ней

И бренное, и вечное таится. [81]

Безмолвствуют все свойства прежних дней;

Но память, разум, воля — те намного

В деянии становятся острей. [84]

Она летит, не медля у порога,

Чудесно к одному из берегов;

Ей только здесь ясна ее дорога. [87]

Когда же плоть умирает (парка Лахезис заканчивает сучить пряжу жизни Человека), душа спешит прочь из бренного тела, но в ней сохраняется и становятся острей память, разум, воля, несмотря на то, что все свойства, накопленные ею при жизни плоти, безмолвствуют. И душа летит к одному из берегов Лимба дорогой, ясной ей одной, чтобы переправиться оттуда либо на челне Ангела в Чистилище, либо на ладье Харона в Ад.

Tosto che loco lì la circunscrive,

la virtù formativa raggia intorno

così e quanto ne le membra vive. [90]

E come l’aere, quand» è ben pïorno,

per l’altrui raggio che «n sé si reflette,

di diversi color diventa addorno; [93]

così l’aere vicin quivi si mette

e in quella forma ch»è in lui suggella

virtüalmente l’alma che ristette; [96]

Чуть дух очерчен местом, вновь готов

Поток творящей силы излучаться,

Как прежде он питал плотской покров. [90]

Как воздух, если в нем пары клубятся

И чуждый луч их мгла в себе дробит,

Различно начинает расцвечаться, [93]

Так ближний воздух принимает вид,

В какой его, воздействуя, приводит

Душа, которая внутри стоит. [96]

Как только душа займёт подобающее ей место, поток животворящей силы Перводвигателя вновь готов излучаться из неё так же, как он и прежде питал плотский покров. Поэтому, вокруг души, от излучения, в окружающем воздухе возникает видимая тень, принимающая вид плоти, в которой Человек ходил по земле при жизни и здесь её можно узнать по внешнему облику.

e simigliante poi a la fiammella

che segue il foco là «vunque si muta,

segue lo spirto sua forma novella. [99]

Però che quindi ha poscia sua paruta,

è chiamata ombra; e quindi organa poi

ciascun sentire infino a la veduta. [102]

Quindi parliamo e quindi ridiam noi;

quindi facciam le lagrime e ' sospiri

che per lo monte aver sentiti puoi. [105]

Secondo che ci affliggono i disiri

e li altri affetti, l’ombra si figura;

e quest» è la cagion di che tu miri». [108]

И как сиянье повсеместно ходит

За пламенем и неразрывно с ним,

Так новый облик вслед за духом бродит [99]

И, так как тот через него стал зрим,

Зовется тенью; ею создаются

Орудья чувствам — зренью и другим. [102]

У нас владеют речью и смеются,

Нам свойственны и плач, и вздох, и стон,

Как здесь они, ты слышал, раздаются. [105]

И все, чей дух взволнован и смущён,

Сквозит в обличье тени; оттого-то

И был ты нашим видом удивлён». [108]

Новый облик неразрывно связан с духом; один становится зримым через другой (как сиянье последует за пламенем) и ими создаются орудия чувств: зрение, слух, владения речью, смех и плач. Всё это остаётся в душе после смерти тела; сохраняет тень и облик тела. Стаций расходится с Фомой Аквинским, утверждавшим, что душа, покинув тело, становится вполне бестелесной.

E già venuto a l’ultima tortura

s’era per noi, e vòlto a la man destra,

ed eravamo attenti ad altra cura. [111]

Quivi la ripa fiamma in fuor balestra,

e la cornice spira fiato in suso

che la reflette e via da lei sequestra; [114]

ond» ir ne convenia dal lato schiuso

ad uno ad uno; e io temëa «l foco

quinci, e quindi temeva cader giuso. [117]

Lo duca mio dicea: «Per questo loco

si vuol tenere a li occhi stretto il freno,

però ch’errar potrebbesi per poco». [120]

Последнего достигнув поворота,

Мы обратились к правой стороне,

И нас другая заняла забота. [111]

Здесь горный склон — в бушующем огне,

А из обрыва ветер бьет, взлетая,

И пригибает пламя вновь к стене; [114]

Нам приходилось двигаться вдоль края,

По одному; так шел я, здесь — огня,

А там — паденья робко избегая. [117]

«Тут надо, — вождь остерегал меня, —

Глаза держать в поводьях неустанно,

Себя все время от беды храня». [120]

Подойдя к последнему повороту седьмого круга Чистилища и повернув направо, в сторону Запада, путешественники увидели перед собой склон, обрывающийся к реке. Из-под обрыва поднимаются языки густого тумана, похожие на языки пламени в лучах заходящего Солнца, которые взвевал ветер, бьющий из под обрыва и пригибающий туман снова к стене обрыва — к земле. Тропинка, бегущая близко к обрыву, местами скрывается в тумане, поэтому Вергилий предупреждает Данте, чтобы тот всё время внимательно смотрел под ноги, в опасности свалиться с извилистого обрыва.

`Summae Deus clementïae» nel seno

al grande ardore allora udi» cantando,

che di volger mi fé caler non meno; [123]

e vidi spirti per la fiamma andando;

per ch’io guardava a loro e a» miei passi

compartendo la vista a quando a quando. [126]

«Summae Deus clementiae», — нежданно

Из пламени напев донесся к нам;

Мне было всё же и взглянуть желанно, [123]

И я увидел духов, шедших там;

И то их путь, то вновь каймы полоска

Мой взор распределяли пополам. [126]

«Summae Deus clementiae» (лат.) — «Бог высшей милости» — начальные слова молитвы о ниспослании душевной и телесной чистоты.

Данте слышит их из за стены тумана, окрашенного заходящим Солнцем, который то разделяет их, то, слабея, даёт возможность увидеть эти души. Но он вынужден смотреть на полоску тропинки под ногами, не имея возможности разглядеть эти души как следует.

Appresso il fine ch’a quell» inno fassi,

gridavano alto: `Virum non cognosco»;

indi ricominciavan l’inno bassi. [129]

Finitolo, anco gridavano: «Al bosco

si tenne Diana, ed Elice caccionne

che di Venere avea sentito il tòsco». [132]

Indi al cantar tornavano; indi donne

gridavano e mariti che fuor casti

come virtute e matrimonio imponne. [135]

E questo modo credo che lor basti

per tutto il tempo che «l foco li abbruscia:

con tal cura conviene e con tai pasti

che la piaga da sezzo si ricuscia. [139]

Чуть гимн умолк, как «Virum non cognosco!» —

Раздался крик. И снова песнь текла,

Подобием глухого отголоска. [129]

И снова крик: «Диана не могла

В своем лесу терпеть позор Гелики,

Вкусившей яд Венеры». И была [132]

Вновь песнь; и вновь превозносили клики

Жен и мужей, чей брак для многих впредь

Явил пример, безгрешностью великий. [135]

Так, вероятно, восклицать и петь

Им в том огне все время полагалось;

Таков бальзам их, такова их снедь,

Чтоб язва наконец зарубцевалась. [139]

«Virum non cognosco!» (лат.) — «Мужа не знаю!» — Quomodo fiet istud, quoniam virum non cognosco? — Как это будет, когда Я мужа не знаю? (Лк 1. 34) — слова Девы Марии, сказанные ею в ответ на Благую Весть, сообщенную ей Архангелом Гавриилом.

Диана изгнала из своего леса нимфу Гелику (Каллисто), обесчещенную Юпитером. Ревнивая Юнона превратила Гелику в медведицу, но Юпитер вознес ее на небо вместе с ее сыном Аркадом, в виде созвездий Большой Медведицы и Волопаса (Метам., II, 401—530).

Это поют встреченные Данте души, очищающиеся в Чистилище от Любострастия. В послушание очищения они должны петь песни, прославляющие примеры безгрешного брака. Высшие примеры: Непорочность Богородицы и Непорочность вечной девственницы — Олимпийской Богини Дианы (Артемиды) — дочери Верховного Олимпийского Бога Зевса-Громовержца (Юпитера).

Purgatorio — Canto XXVI. Чистилище — Песня XXVI

Круг седьмой (продолжение)

Mentre che sì per l’orlo, uno innanzi altro,

ce n’andavamo, e spesso il buon maestro

diceami: «Guarda: giovi ch’io ti scaltro»; [3]

feriami il sole in su l’omero destro,

che già, raggiando, tutto l’occidente

mutava in bianco aspetto di cilestro; [6]

e io facea con l’ombra più rovente

parer la fiamma; e pur a tanto indizio

vidi molt» ombre, andando, poner mente. [9]

Questa fu la cagion che diede inizio

loro a parlar di me; e cominciarsi

a dir: «Colui non par corpo fittizio»; [12]

poi verso me, quanto potëan farsi,

certi si fero, sempre con riguardo

di non uscir dove non fosser arsi. [15]

Пока мы шли, друг другу вслед, по краю

И добрый вождь твердил не раз еще:

«Будь осторожен, я предупреждаю!» — [3]

Мне солнце било в правое плечо

И целый запад в белый превращало

Из синего, сияя горячо; [6]

И где ложилась тень моя, там ало

Казалось пламя; и толпа была,

В нем проходя, удивлена немало. [9]

Речь между ними обо мне зашла,

И тень, я слышал, тени говорила:

«Не таковы бесплотные тела». [12]

Иные подались, сколь можно было,

Ко мне, стараясь, как являл их вид,

Ступать не там, где их бы не палило. [15]

Данте, ведомый Вергилием, продвигается по обрывистому берегу реки Валдайки. Вергилий твердит, чтобы он глядел себя под ноги и был осторожен, иначе можно сорваться с крутого обрыва. Солнце склоняется к закату, окрашивая небо на Западе в белый цвет из синего, бьёт поэта в правое плечо, следовательно, путь лежит на Юг (если считать, что поэты находятся в Северном полушарии). Если они в Южном полушарии, на горе Чистилища, их путь лежит на Север. Дорога петляет, повторяя изгибы реки, но люди не спешат спрямить дорогу, так как немного в стороне от реки начинаются непролазные топи и болота. Поэт отбрасывает тень, чему удивившись, попутные с ними души, признают в нём не бесплотную душу, а живого человека. Некоторые подаются ближе к нему, стремясь не попасть в его тень, ведь здесь очищение идёт палящим неугасимым огнём.

На земле люди, находясь в пути весной, конечно, стремятся идти так, чтобы солнышко пригревало их в пути. В тени ещё довольно холодно и сыро и можно простыть.

Путники идут в низком, стелющемся тумане вдоль реки; поэт, обладая двухметровым ростом, головой и плечами выдаётся над покровом тумана, отбрасывая тень, которая кажется красной в лучах заходящего Солнца; остальные, ростом 150 — 160 см., скрыты туманом.

«O tu che vai, non per esser più tardo,

ma forse reverente, a li altri dopo,

rispondi a me che «n sete e «n foco ardo. [18]

Né solo a me la tua risposta è uopo;

ché tutti questi n’hanno maggior sete

che d’acqua fredda Indo o Etïopo. [21]

Dinne com» è che fai di te parete

al sol, pur come tu non fossi ancora

di morte intrato dentro da la rete». [24]

Sì mi parlava un d’essi; e io mi fora

già manifesto, s’io non fossi atteso

ad altra novità ch’apparve allora; [27]

«О ты, кому почтительность велит,

Должно быть, сдерживать поспешность шага,

Ответь тому, кто жаждет и горит! [18]

Не только мне ответ твой будет благо:

Он этим всем нужнее, чем нужна

Индийцу или эфиопу влага. [21]

Скажи нам, почему ты — как стена

Для солнца, словно ты еще не встретил

Сетей кончины». Так из душ одна [24]

Мне говорила; я бы ей ответил

Без промедленья, но как раз тогда

Мой взгляд иное зрелище приметил. [27]

Одна из душ обращается к нему, также подчёркивая исполинский рост поэта, указывая на то, что он, почтительно продвигается вперёд вслед за Вергилием и Стацием, идущими впереди, сдерживая свой широкий шаг. Душа жаждет услышать ответ и горит в очищающем пламени — тумане. Душу интересует, почему он отбрасывает тень, словно он ещё не умер? Этот вопрос интересует все идущие с ними души, ответ на него им нужнее, чем вода жителям пустынь Америки или Африки. Поэт уже готов ответить ей, но тут его взгляд отвлекает иное зрелище.

ché per lo mezzo del cammino acceso

venne gente col viso incontro a questa,

la qual mi fece a rimirar sospeso. [30]

Lì veggio d’ogne parte farsi presta

ciascun» ombra e basciarsi una con una

sanza restar, contente a brieve festa; [33]

così per entro loro schiera bruna

s’ammusa l’una con l’altra formica,

forse a spïar lor via e lor fortuna. [36]

Tosto che parton l’accoglienza amica,

prima che «l primo passo lì trascorra,

sopragridar ciascuna s’affatica: [39]

Навстречу этой новая чреда

Шла по пути, объятому пыланьем,

И я помедлил, чтоб взглянуть туда. [30]

Вдруг вижу — тени, здесь и там, лобзаньем

Спешат друг к другу на ходу прильнуть

И кратким утешаются свиданьем. [33]

Так муравьи, столкнувшись где-нибудь,

Потрутся рыльцами, чтобы дознаться,

Быть может, про добычу и про путь. [36]

Но только миг объятья дружбы длятся,

И с первым шагом на пути своем

Одни других перекричать стремятся, — [39]

При движении по этому пути, путникам попадаются встречные души. Встречное движение достаточно большое, чтобы не быть не отмеченным поэтом.

Идущие навстречу друг другу души, приветствуют друг друга, обнимаясь и целуясь по старинному обычаю. Они расспрашивают друг друга о состоянии дороги и рассказывают, что примечательного встретили на пути. Поэт сравнивает это с муравьиной тропой, на которой муравьи, находясь в постоянном движении, при встрече трутся рыльцами друг о друга. День короток, все спешат, поэтому объятья дружбы столь кратки. Спеша в дальнейший путь, они переговариваются громким криком, удаляясь друг от друга. Крик здесь полезен и тем, что сказанное слышат много путников сразу.

la nova gente: «Soddoma e Gomorra»;

e l’altra: «Ne la vacca entra Pasife,

perché «l torello a sua lussuria corra». [42]

Poi, come grue ch’a le montagne Rife

volasser parte, e parte inver» l’arene,

queste del gel, quelle del sole schife, [45]

l’una gente sen va, l’altra sen vene;

e tornan, lagrimando, a» primi canti

e al gridar che più lor si convene; [48]

e raccostansi a me, come davanti,

essi medesmi che m’avean pregato,

attenti ad ascoltar ne» lor sembianti. [51]

Те, новые: «Гоморра и Содом!»,

А эти: «В телку лезет Пасифая,

Желая похоть утолить с бычком!» [42]

Как если б журавлей летела стая —

Одна к пескам, другая на Рифей,

Та — стужи, эта — солнца избегая, [45]

Так расстаются две чреды теней,

Чтоб снова петь в слезах обычным ладом

И восклицать про то, что им сродней. [48]

И двинулись опять со мною рядом

Те, что меня просили дать ответ,

Готовность слушать выражая взглядом. [51]

Гоморра и Содом — по библейской легенде, города, спаленные богом за противоестественный разврат их обитателей.

Пасифая — жена царя Миноса, воспылавшая похотью к быку. По легенде, Дедал сделал для Пасифаи деревянную Тёлку, полую внутри, ложась в которую, она утоляла свою похоть с быком. В результате она родила чудовище — Минотавра, с головой быка и телом человека.

Упоминание этих персонажей здесь к месту; здесь проходят Чистилище сладострастники, одержимые земным грехом — похотью. Это — наименьший из всех возможных грехов, по мысли автора Комедии, поэтому он искупается покаянием перед самой вершиной Чистилища, на пороге Земного Рая.

Сладострастие Создатель охотно простил бы Адаму и Еве, но греха чревоугодия, особенно Запретным Плодом — никогда.

Поэт сравнивает эти два потока душ с косяками журавлей, перелетающих осенью к пескам Африки, избегая стужи, весной на Рифей — к северным горам, избегая палящего Солнца. На Валдае, встреченные души идут из столицы — Санкт-Петербурга, попутчики стремятся в неё.

«Как там, в столице?» — «Содом и Гоморра!» Поэт ничуть не приукрашивает реальную жизнь большого стольного города, почёта, власти и денег в котором добиваются всеми смертными грехами (в самом приличном случае, через постель).

«Ну, ничего, что не сделаешь ради карьеры, власти и денег, даже влезешь в чужую шкуру, подобно Пасифае!» — кричат попутчики поэта, также не питающие иллюзий по поводу путей, ведущих к вершине.

Когда путники разминулись со встречными душами, попутные поэту души возобновляют беседу с ним.

Io, che due volte avea visto lor grato,

incominciai: «O anime sicure

d’aver, quando che sia, di pace stato, [54]

non son rimase acerbe né mature

le membra mie di là, ma son qui meco

col sangue suo e con le sue giunture. [57]

Quinci sù vo per non esser più cieco;

donna è di sopra che m’acquista grazia,

per che «l mortal per vostro mondo reco. [60]

Я, видя вновь, что им покоя нет,

Сказал: «О души, к свету мирной славы

Обретшие ведущий верно след, [54]

Мой прах, незрелый или величавый,

Не там остался: здесь я во плоти,

Со мной и кровь ее, и все суставы. [57]

Я вверх иду, чтоб зренье обрести:

Там есть жена, чья милость мне дарует

Сквозь ваши страны смертное нести. [60]

Данте поясняет попутным душам, что он ещё не умер; его прах, незрелый (ему не было и 15 лет, когда его объявили «умершим») или величавый (в это время он был Российским императором) не остался в могиле, а вырос во плоти и крови, сохранив все свои суставы. Он направляется вверх, чтобы обрести новое зрение для исполнения своего подвига. Там, наверху, его ждёт могущественная женщина, милость которой даровала ему возможность пронести своё смертное тело здешними странами.

Ma se la vostra maggior voglia sazia

tosto divegna, sì che «l ciel v’alberghi

ch»è pien d’amore e più ampio si spazia, [63]

ditemi, acciò ch’ancor carte ne verghi,

chi siete voi, e chi è quella turba

che se ne va di retro a» vostri terghi». [66]

Non altrimenti stupido si turba

lo montanaro, e rimirando ammuta,

quando rozzo e salvatico s’inurba, [69]

che ciascun» ombra fece in sua paruta;

ma poi che furon di stupore scarche,

lo qual ne li alti cuor tosto s’attuta, [72]

Но, — и скорее да восторжествует

Желанье ваше, чтоб вас принял храм

Той высшей тверди, где любовь ликует, — [63]

Скажите мне, а я письму предам,

Кто вы и эти люди кто такие,

Которые от вас уходят там». [66]

Так смотрит, губы растворив, немые

От изумленья, дикий житель гор,

Когда он в город попадет впервые, [69]

Как эти на меня стремили взор.

Едва с них спало бремя удивленья, —

Высокий дух дает ему отпор, — [72]

Но, в свою очередь интересуется он, чтобы скорее восторжествовало ваше желание, чтобы вас принял храм высшей тверди, где ликует Любовь, поясните мне, кто вы и кто эти встречные люди?

Души, увидевшие среди себя живого человека, изумленно раскрыли рты, как дикие жители гор, впервые попавшие в город. Потом, справившись с удивлением (дав ему отпор высоким духом), дали поэту ответ.

«Beato te, che de le nostre marche»,

ricominciò colei che pria m’inchiese,

«per morir meglio, esperïenza imbarche! [75]

La gente che non vien con noi, offese

di ciò per che già Cesar, trïunfando,

``Regina» contra sé chiamar s’intese: [78]

però si parton ``Soddoma» gridando,

rimproverando a sé com» hai udito,

e aiutan l’arsura vergognando. [81]

Nostro peccato fu ermafrodito;

ma perché non servammo umana legge,

seguendo come bestie l’appetito, [84]

in obbrobrio di noi, per noi si legge,

quando partinci, il nome di colei

che s’imbestiò ne le «mbestiate schegge. [87]

Or sai nostri atti e di che fummo rei:

se forse a nome vuo» saper chi semo,

tempo non è di dire, e non saprei. [90]

Farotti ben di me volere scemo:

son Guido Guinizzelli, e già mi purgo

per ben dolermi prima ch’a lo stremo». [90]

«Блажен, кто, наши посетив селенья, —

Вновь начал тот, кто прежде говорил, —

Для лучшей смерти черплет наставленья! [75]

Народ, идущий с нами врозь, грешил

Тем самым, чем когда-то Цезарь клики

«Царица» в день триумфа заслужил. [78]

Поэтому «Содом» гласят их крики,

Как ты слыхал, и совесть их язвит,

И в помощь пламени их стыд великий. [81]

Наш грех, напротив, был гермафродит;

Но мы забыли о людском законе,

Спеша насытить страсть, как скот спешит, [84]

И потому, сходясь на этом склоне,

Себе в позор, мы поминаем ту,

Что скотенела, лежа в скотском лоне. [87]

Ты нашей казни видишь правоту;

Назвать всех порознь мы бы не успели,

Да я на память и не перечту. [90]

Что до меня, я — Гвидо Гвиницелли;

Уже свой грех я начал искупать,

Как те, что рано сердцем восскорбели». [90]

Цезарь грешил содомией с царем Вифинии Никомедом, чем и заслужил прозвище «царицы» и насмешки во время галльского триумфа. Поэтому, встречные души, грешившие при жизни содомией, и поминают «Гоморру и Содом». Грех же идущих с поэтом душ, напротив, был гермафродит: — «Это была любовь противоположных полов, но по-скотски безудержная». Поэтому, «себе в позор, они и поминают Пасифаю».

Души, очищающиеся от противоположных грехов одного уровня, движутся навстречу друг-другу. Этот уровень Чистилища предназначен для очищения душ от сладострастия, но так как грех их противоположен, одни огибают гору на этом уровне по часовой стрелке, другие — против часовой стрелки, образуя встречное движение.

Душа, заговорившая с поэтом, представляется Гвидо Гвиницелли из Болоньи (1230—1276 годы), поэтом «ученой» школы, ближайшим предшественником «dolce stil nuovo» — сладостного нового стиля, представителем которой и почитается Данте.

Учитывая «сдвиг Данте в 444 года», Гвидо Гвиницелли следует отправить на своё место во времени (1674—1720 годы). Поэт не застал Гвиницелли в живых, появившись в Италии в 1730 году, иначе он бы узнал его.

Quali ne la tristizia di Ligurgo

si fer due figli a riveder la madre,

tal mi fec» io, ma non a tanto insurgo, [96]

quand» io odo nomar sé stesso il padre

mio e de li altri miei miglior che mai

rime d’amore usar dolci e leggiadre; [99]

e sanza udire e dir pensoso andai

lunga fïata rimirando lui,

né, per lo foco, in là più m’appressai. [102]

Как сыновья, увидевшие мать

Во времена Ликурговой печали,

Таков был я, — не смея показать, — [96]

При имени того, кого считали

Отцом и я, и лучшие меня,

Когда любовь так сладко воспевали. [99]

И глух, и нем, и мысль в тиши храня,

Я долго шел, в лицо его взирая,

Но подступить не мог из-за огня. [102]

Из академической статьи:

Гипсипила — в древнегреческой мифологии — царица острова Лемнос, родившая от аргонавта Ясона двоих детей. Упомянута в «Илиаде». По версии неясного происхождения, возлюбленная Аполлона.

Дочь царя Лемноса Фоанта. Лемносские женщины несколько лет не совершали священнодействий Афродиты. В гневе Афродита наградила женщин козлиным запахом. Из-за этого мужья бросили жен и взяли себе жен-фракиянок. Женщины перебили своих мужей, только Гипсипила спасла отца и помогла ему бежать. Она стала царицей Лемноса. Когда на остров прибыли аргонавты, они вступили во временные браки с лемниянками, все лемниянки забеременели от аргонавтов, дав их имена сыновьям. На лемносских играх Гипсипила вручала награды победителям. Подарила Ясону багряный пеплос, который некогда хариты выткали Дионису. По другой версии, дарит Ясону меч Фоанта. Родила от Ясона Евнея и Неброфона (или Эвнея и Деипила); по Еврипиду, Евнея и Фоанта.

Когда стало известно, что она спасла отца, лемносские женщины продали её в рабство (либо она бежала, схвачена пиратами и продана в рабство). Гипсипила стала рабыней царя Немеи Ликурга, и она стала нянькой его сына Офельта. Пока она показывала героям, отправившимся против Фив, дорогу к источнику, Офельт погиб от укуса змеи. Отец мальчика хотел казнить её, но герои спасли её. По трагедии Еврипида, её спасают сыновья.

Как сыновья кинулись спасать свою мать — Гипсипилу, так и Данте кинулся бы обнять Гвидо Гвиницелли, но не смеет показать этого, памятуя, что обнимать тень бессмысленно. Он обомлел от изумления, увидев перед собой того, которого в поэзии считал отцом не только он, но и лучшие, как он считал, например, Гвидо Кавальканти и Пьетро Метастазио. Поэт подчёркивает, что не видел Гвиницелли живым и здесь ему некого обнять, но помещает своего кумира и учителя на самый верх Чистилища, к порогу Земного Рая, куда спешит и сам.

Poi che di riguardar pasciuto fui,

tutto m’offersi pronto al suo servigio

con l’affermar che fa credere altrui. [105]

Ed elli a me: «Tu lasci tal vestigio,

per quel ch’i» odo, in me, e tanto chiaro,

che Letè nol può tòrre né far bigio. [108]

Ma se le tue parole or ver giuraro,

dimmi che è cagion per che dimostri

nel dire e nel guardar d’avermi caro». [111]

Насытя взгляд, я молвил, что любая

Пред ним заслуга мне милей всего,

Словами клятвы в этом заверяя. [105]

И он мне: «От признанья твоего

Я сохранил столь светлый след, что Лета

Бессильна смыть иль омрачить его. [108]

Но если прямодушна клятва эта,

Скажи мне: чем я для тебя так мил,

Что речь твоя и взор полны привета?» [111]

Наглядевшись на Гвидо Гвиницелли, Данте признаётся в своей к его поэзии Любви и предлагает ему любые услуги. Тот, польщенный признанием поэта, глубоко запавшим в его душу, спрашивает: — «Чем я для тебя так мил, что ты исполнился привета ко мне?»

E io a lui: «Li dolci detti vostri,

che, quanto durerà l’uso moderno,

faranno cari ancora i loro incostri». [114]

«Стихами вашими, — ответ мой был. —

Пока продлится то, что ныне ново,

Нетленна будет прелесть их чернил». [114]

Данте чистосердечно отвечает, что стихи Гвидо Гвиницелли, написанные в «сладостном новом стиле» будут нетленны, даже, несмотря на то, что тот искупает в Чистилище именно грех сладострастия. Пока продлится то, что ныне ново — поэзия на староитальянском языке, возникшая, как я теперь понимаю, в конце XVII — начале XVIII века и на середину XVIII века бывшая «новым стилем».

«O frate», disse, «questi ch’io ti cerno

col dito», e additò un spirto innanzi,

«fu miglior fabbro del parlar materno. [117]

Versi d’amore e prose di romanzi

soverchiò tutti; e lascia dir li stolti

che quel di Lemosì credon ch’avanzi. [120]

A voce più ch’al ver drizzan li volti,

e così ferman sua oppinïone

prima ch’arte o ragion per lor s’ascolti. [123]

Così fer molti antichi di Guittone,

di grido in grido pur lui dando pregio,

fin che l’ha vinto il ver con più persone. [126]

Or se tu hai sì ampio privilegio,

che licito ti sia l’andare al chiostro

nel quale è Cristo abate del collegio, [129]

falli per me un dir d’un paternostro,

quanto bisogna a noi di questo mondo,

dove poter peccar non è più nostro». [132]

Poi, forse per dar luogo altrui secondo

che presso avea, disparve per lo foco,

come per l’acqua il pesce andando al fondo. [135]

«Брат, — молвил он, — вот тот (и на другого

Он пальцем указал среди огней)

Получше был ковач родного слова. [117]

В стихах любви и в сказах он сильней

Всех прочих; для одних глупцов погудка,

Что Лимузинец перед ним славней. [120]

У них к молве, не к правде ухо чутко,

И мненьем прочих каждый убежден,

Не слушая искусства и рассудка. [123]

Таков для многих старых был Гвиттон,

Из уст в уста единственно прославлен,

Покуда не был многими сражён. [126]

Но раз тебе простор столь дивный явлен,

Что ты волён к обители взойти,

К той, где Христос игуменом поставлен, [129]

Там за меня из «Отче наш» прочти

Все то, что нужно здешнему народу,

Который в грех уже нельзя ввести». [132]

Затем, — быть может, чтобы дать свободу

Другим идущим, — он исчез в огне,

Подобно рыбе, уходящей в воду. [135]

Гвиницелли говорит, показывая на другую тень, что вон тот поэт был лучше него мастером родного слова. Тот был силен в стихах Любви и сказах, ухо его было чутко к молве, а не к правде и к мнению других, не поддаваясь голосу искусства и рассудка. Потом он упоминает Лимузинца, которого глупцы называют более славным поэтом. Вот Лимузинец в стихах руководствовался правдой, а не Любовью, рассудком, а не молвой, занимаясь искусством, как наукой (поверив алгеброй гармонию). Кто такой Лимузинец, мне стало ясно, когда Гвиницелли сопоставляет его с Гвиттоном — Тредиаковским — первым русским поэтом, который к тому времени уже был сражен многими другими. Лимузинец — великий Русский учёный Михайло Ломоносов, один из первых русских поэтов, блестящую характеристику творчества которого только-что представил Данте. Спор о том, кто более велик: Тредиаковский или Ломоносов — классика истории Русской литературы.

Из академической статьи:

Михаил (Михайло) Васильевич Ломоносов (8 ноября 1711 года, деревня Мишанинская, Россия — 4 апреля 1765 года, Санкт-Петербург, Российская империя) — первый русский учёный-естествоиспытатель мирового значения, энциклопедист, химик и физик; он вошёл в науку как первый химик, который дал физической химии определение, весьма близкое к современному, и предначертал обширную программу физико-химических исследований; его молекулярно-кинетическая теория тепла во многом предвосхитила современное представление о строении материи и многие фундаментальные законы, в числе которых одно из начал термодинамики; заложил основы науки о стекле. Астроном, приборостроитель, географ, металлург, геолог, поэт, утвердил основания современного русского литературного языка, художник, историк, поборник развития отечественного просвещения, науки и экономики. Разработал проект Московского университета, впоследствии названного в его честь. Открыл наличие атмосферы у планеты Венера. Действительный член Академии наук и художеств (адъюнкт физического класса с 1742 года, профессор химии с 1745 года).

М. В. Ломоносов осуществил совместно с В. К. Тредиаковским силлабо-тоническую реформу («Письмо о правилах российского стихотворства»), причём именно опыты Ломоносова были восприняты поэтами в качестве образцовых. Создал по немецкому образцу классический русский четырёхстопный ямб, первоначально «тяжёлый» полноударный (оды Иоанну Антоновичу, «Вечернее размышление»), затем облегчённый пропусками ударений. Основоположник русской торжественной (обращённой к правителям) и философской оды. Поэзия Ломоносова насыщена научной, космической и натурфилософской образностью (дидактическое послание к Шувалову, «Размышления»); он внёс вклад в русскую сатиру («Гимн бороде», эпиграммы). Неоконченная поэма «Пётр Великий» стала попыткой национального эпоса. Многие строки Ломоносова стали крылатыми:

Науки юношей питают

Отраду старым подают.

Открылась бездна, звезд полна,

Звездам числа нет, бездне — дна.

Конечно же, поэт не мог обойти вниманием своего великого современника, астронома и поэта Михаила Ломоносова. Справедливо отмечая, что русская поэзия того времени не могла сравниться с итальянской, он провидел уже и появление великого А. С. Пушкина (1799 — 1837 годы).

Воспользовавшись тем, что Данте имеет возможность взойти в Райские обители, Гвиницелли просит его прочесть там за него «Отче наш» — всё, что нужно ему в Чистилище. Затем он быстро скрывается в лучах заката. Не поместить его на Звёздное Небо поэт не мог: он указывает здесь на заходящее сразу после погасания вечерней зари созвездие Южная Рыба, глотающее Воду, вытекающую из кувшина Водолея [Рис. Ч. XXVI.1].

Io mi fei al mostrato innanzi un poco,

e dissi ch’al suo nome il mio disire

apparecchiava grazïoso loco. [138]

El cominciò liberamente a dire:

«Tan m’abellis vostre cortes deman,

qu’ieu no me puesc ni voill a vos cobrire. [141]

Ieu sui Arnaut, que plor e vau cantan;

consiros vei la passada folor,

e vei jausen lo joi qu’esper, denan. [144]

Ara vos prec, per aquella valor

que vos guida al som de l’escalina,

sovenha vos a temps de ma dolor!».

Poi s’ascose nel foco che li affina. [148]

Я подошел к указанному мне,

Сказав, что вряд ли я чье имя в мире

Так приютил бы в тайной глубине. [138]

Он начал так, шагая в знойном вире:

«Tan m’abellis vostre cortes deman,

Qu’ieu no me puesc ni voill a vos cobrire. [141]

Ieu sui Arnaut, que plor e vau cantan;

Consiros vei la passada folor,

E vei jausen lo joi qu’esper, denan. [144]

Ara vos prec, per aquella valor

Que vos guida al som de «escalina,

Sovenha vos a temps de ma dolor!»

И скрылся там, где скверну жжет пучина. [148]

Данте подходит к душе, на которую указал Гвиницелли, прося его назвать своё имя, клянясь сохранить его в тайной глубине своей души.

Душа отвечает ему на провансальском языке, называя себя поэтом Арнаут (Арнальдом) Даньелем, умершим около 1200 года (около 1644 года). Откуда тени XVIII века знают о тенях XIII века? Думаю, поэт здесь специально оговорился, желая показать, что все эти поэты были его ближайшими предшественниками, либо современниками.

Осмелюсь привести собственный вольный перевод ответа Арнаута Даньеля:

Он начал так, шагая в знойном вире:

«Мне очень мил сердечный Ваш привет,

141 И Вам желаю счастья в этом мире.

Я — Арнаут, пою Вам много лет;

Хочу, что Вас пассажи обнимали,

144 Надежду, радость Вам дарю и свет.

А Вас молю, орлом взмывая в дали

И выше солнца двинув Ваш полёт,

Несите Вы векам мои печали!»

148 И скрылся там, где скверну бездна жжёт.

Ч. XXVI.1. Созвездие Южная Рыба (PISCIS NOTIUS) из Атласа «Uranographia» Яна Гевелия 1690 года.

Вверху Зодиакальное созвездие Стрелец (Sagittarius), Зодиакальное созвездие Козерог (Capricornus), Зодиакальное созвездие Водолей (Aqvarius) из Кувшина которого вытекает созвездие Вода, льющаяся в рот созвездия Южная Рыба (Рыба Ночи).Внизу созвездие Павлин (Pavo), созвездие Индеец (Indus) со стрелами в руках, созвездие Журавль (GRUS), созвездие Феникс (Phoenix).

Purgatorio — Canto XXVII. Чистилище — Песня XXVII

Круг седьмой (окончание) — Восхождение к Земному Раю

Sì come quando i primi raggi vibra

là dove il suo fattor lo sangue sparse,

cadendo Ibero sotto l’alta Libra, [3]

e l’onde in Gange da nona rïarse,

sì stava il sole; onde «l giorno sen giva,

come l’angel di Dio lieto ci apparse. [6]

Так, чтоб ударить первыми лучами

В те страны, где его творец угас,

Меж тем как Эбро льется под Весами, [3]

А волны в Ганге жжет полдневный час,

Стояло солнце; меркнул день, сгорая,

Когда господень ангел встретил нас. [6]

На горе Чистилища близится ночь, Солнце клонится к закату, готовясь «ударить первыми лучами» в те страны, где расположен Иерусалим. В этот час в Испании, где льется Эбро, с небесного меридиана сходят созвездием Весы [Рис. А. XII.15], кульминировавшие в полночь, на смену им приходит созвездие Скорпион. Над волнами Ганга — полдень; Солнце, отстоящее на половину зодиака от созвездия Скорпион, продолжает свой путь по созвездию Телец до 20 мая 1743 года. Конечно, река Эбро в Испании и река Ганг в Индии не разделены 180^0, но, в начале XIV века, куда аллегорически переносит себя Данте, до эпохи Великих Географических открытий и изобретения хронометра, это было неизвестно. Здесь его встречает седьмой Ангел. Поэт снова возвращается к реке Ганг, давая понять, что сам побывал там неоднократно.

Fuor de la fiamma stava in su la riva,

e cantava `Beati mundo corde!»

in voce assai più che la nostra viva. [9]

Poscia «Più non si va, se pria non morde,

anime sante, il foco: intrate in esso,

e al cantar di là non siate sorde», [12]

ci disse come noi li fummo presso;

per ch’io divenni tal, quando lo «ntesi,

qual è colui che ne la fossa è messo. [15]

In su le man commesse mi protesi,

guardando il foco e imaginando forte

umani corpi già veduti accesi. [18]

«Beati mundo corde!» воспевая

Звучней, чем песни на земле звучны,

Он высился вне пламени, у края. [9]

«Святые души, вы пройти должны

Укус огня; идите в жгучем зное

И слушайте напев с той стороны!» [12]

Он подал нам напутствие такое,

И, слыша эту речь, я стал как тот,

Кто будет в недро погружен земное. [15]

Я, руки сжав и наклонясь вперед,

Смотрел в огонь, и в памяти ожили

Тела людей, которых пламя жжет. [18]

Ангел воспел: «Beati mundo corde!» (лат.) — «Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят!» (Мф. 5 8), Завет Христа из Нагорной проповеди. Ангел предлагает Данте и идущим с ним пройти через жгучий зной, чтобы очиститься окончательно. После очищения огнём, он должен выйти на другую сторону, на звук напева.

Поэт в смятении. Ему кажется, что его снова отправляют на круги Ада. Перед его мысленным взором пробегают картины сжигаемых на кострах людей, одним из которых был горячо любимый им учитель — сожженный инквизицией на костре Джордано (Филиппо) Бруно. Кроме того, он вспоминает сожженные заживо тела при катастрофическом извержении Везувия.

Volsersi verso me le buone scorte;

e Virgilio mi disse: «Figliuol mio,

qui può esser tormento, ma non morte. [21]

Ricorditi, ricorditi! E se io

sovresso Gerïon ti guidai salvo,

che farò ora presso più a Dio? [24]

Credi per certo che se dentro a l’alvo

di questa fiamma stessi ben mille anni,

non ti potrebbe far d’un capel calvo. [27]

E se tu forse credi ch’io t’inganni,

fatti ver» lei, e fatti far credenza

con le tue mani al lembo d’i tuoi panni. [30]

Pon giù omai, pon giù ogne temenza;

volgiti in qua e vieni: entra sicuro!».

E io pur fermo e contra coscïenza. [33]

Quando mi vide star pur fermo e duro,

turbato un poco disse: «Or vedi, figlio:

tra Bëatrice e te è questo muro». [36]

Тогда ко мне поэты обратили

Свой взгляд. «Мой сын, переступи порог:

Здесь мука, но не смерть, — сказал Вергилий. [21]

Ты — вспомни, вспомни!.. Если я помог

Тебе спуститься вглубь на Герионе,

Мне ль не помочь, когда к нам ближе Бог? [24]

И знай, что если б в этом жгучем лоне

Ты хоть тысячелетие провел,

Ты не был бы и нá волос в уроне. [27]

И если б ты проверить предпочёл,

Что я не обманул тебя нимало,

Стань у огня и поднеси подол. [30]

Отбрось, отбрось все, что твой дух сковало!

Взгляни — и шествуй смелою стопой!»

А я не шел, как совесть ни взывала. [33]

При виде черствой косности такой

Он, чуть смущенный, молвил: «Сын, ведь это

Стена меж Беатриче и тобой». [36]

Вергилий уговаривает Данте переступить порог, уверяя, что в этом нет ничего страшного. Во всяком случае, это не страшнее ночного спуска на Герионе. Он говорит, что в этом огне, проведи хоть тысячелетие, ни волос с головы не упадёт. Он предлагает попробовать огонь, если не рукой, хотя бы краем платья. Однако поэт, убоявшись, упрямится и Вергилий, смущенный этой робостью, прибегает к крайнему средству, говоря, что этот огонь — стена между ним и Беатриче.

Что за порог предстоит переступить поэту? Это порог русской или, скорее, раскалённой финской бани, из распахнутой двери которой вырываются, похожие на дым, клубы горячего пара. Человека, впервые увидевшего финскую баню, нелегко уговорить войти в неё. Но это, пройдя кругами Ада и Чистилища, обязательно необходимо сделать, чтобы окончательно очиститься телесно и духовно. Да и, в конце концов, нельзя же непомытым предстать перед Беатриче.

Come al nome di Tisbe aperse il ciglio

Piramo in su la morte, e riguardolla,

allor che «l gelso diventò vermiglio; [39]

così, la mia durezza fatta solla,

mi volsi al savio duca, udendo il nome

che ne la mente sempre mi rampolla. [42]

Ond ei crollò la fronte e disse: «Come!

volenci star di qua?»; indi sorrise

come al fanciul si fa ch»è vinto al pome. [45]

Poi dentro al foco innanzi mi si mise,

pregando Stazio che venisse retro,

che pria per lunga strada ci divise. [48]

Как очи, угасавшие для света,

На имя Фисбы приоткрыл Пирам

Под тутом, ставшим кровяного цвета, [39]

Так, умягчен и больше не упрям,

Я взор к нему направил молчаливый,

Услышав имя, милое мечтам. [42]

А он, кивнув, сказал: «Ну как, ленивый?

Чего мы ждем?» И улыбнулся мне,

Как мальчику, прельстившемуся сливой. [45]

И он передо мной исчез в огне,

Прося, чтоб Стаций третьим шел, доныне

Деливший нас в пути по крутизне. [48]

Юноша Пирам, думая, что его возлюбленную Фисбу растерзала львица, заколол себя мечом. На зов подоспевшей Фисбы он в последний раз открыл глаза. Тутовое дерево, обрызганное кровью Пирама, налилось красным соком, и ягоды его почернели (Метам., IV, 55—166).

К поэту приходит решимость при имени Беатриче. Решившись, он поворачивается к Вергилию. Тот, увидя, что он решился, улыбается ему, просит, чтобы Стаций шёл третьим и исчезает в клубах банного пара.

Sì com» fui dentro, in un bogliente vetro

gittato mi sarei per rinfrescarmi,

tant era ivi lo «ncendio sanza metro. [51]

Lo dolce padre mio, per confortarmi,

pur di Beatrice ragionando andava,

dicendo: «Li occhi suoi già veder parmi». [54]

Guidavaci una voce che cantava

di là; e noi, attenti pur a lei,

venimmo fuor là ove si montava. [57]

`Venite, benedicti Patris mei»,

sonò dentro a un lume che lì era,

tal che mi vinse e guardar nol potei. [60]

Вступив, я был бы рад остыть в пучине

Кипящего стекла, настолько злей

Был непомерный зной посередине. [51]

Мой добрый вождь, чтобы я шел смелей,

Вел речь о Беатриче, повторяя:

«Я словно вижу взор ее очей». [54]

Нас голос вел, сквозь пламя призывая;

И, двигаясь туда, где он звенел,

Мы вышли там, где есть тропа крутая. [57]

Он посреди такого света пел

«Venite, benedicti Patris mei!»,

Что яркости мой взгляд не одолел. [60]

Вступив в парную, поэт ощущает нестерпимый зной, который он сравнивает с жаром кипящего стекла — на самом деле, воды, кипящей в котле на камнях в середине бани. Вергилий приступает к делу: подбадривая Данте тем, что уже видит взор очей Беатриче, хлещет вениками, смывая всю грязь с него, не забывая плескать на раскалённые камни бани. Поэт, покорившись его воле, понемногу привыкает к жару бани и размякает. Омывшись, они все вместе выходят на свет, кажущийся очень ярким после полумрака бани.

«Venite, benedicti Patris mei!» (лат.) — «Придите, благословенные отца моего!» — встретил Ангел поэтов строками Евангелия (Мф 25 34—40).

Солнце, находящееся на закате, слепит глаза.

«Lo sol sen va», soggiunse, «e vien la sera;

non v’arrestate, ma studiate il passo,

mentre che l’occidente non si annera». [63]

Dritta salia la via per entro «l sasso

verso tal parte ch’io toglieva i raggi

dinanzi a me del sol ch’era già basso. [66]

E di pochi scaglion levammo i saggi,

che «l sol corcar, per l’ombra che si spense,

sentimmo dietro e io e li miei saggi. [69]

«Уходит солнце, скоро ночь. Быстрее

Идите в гору, — он потом сказал, —

Пока закатный край не стал чернее». [63]

Тропа шла прямо вверх среди двух скал

И так, что свет последних излучений

Я пред собой у солнца отнимал; [66]

Преодолев немногие ступени,

Мы ощутили солнечный заход

Там, сзади нас, по угасанью тени. [69]

Ангел торопит путников подниматься от реки, на берегу которой стоит баня, в гору, к дому, пока Солнце не село и не наступила ночь. Поднимаясь по крутой тропинке, вырубленной в скалистом берегу, Данте едва поспевает за солнечной тенью; поднявшись наверх, ощущает заход Солнца по отсутствию тени сзади себя и сопровождающих его поэтов.

E pria che «n tutte le sue parti immense

fosse orizzonte fatto d’uno aspetto,

e notte avesse tutte sue dispense, [72]

ciascun di noi d’un grado fece letto;

ché la natura del monte ci affranse

la possa del salir più e «l diletto. [75]

Quali si stanno ruminando manse

le capre, state rapide e proterve

sovra le cime avante che sien pranse, [78]

tacite a l’ombra, mentre che «l sol ferve,

guardate dal pastor, che «n su la verga

poggiato s»è e lor di posa serve; [81]

e quale il mandrïan che fori alberga,

lungo il pecuglio suo queto pernotta,

guardando perché fiera non lo sperga; [84]

tali eravamo tutti e tre allotta,

io come capra, ed ei come pastori,

fasciati quinci e quindi d’alta grotta. [87]

И прежде чем огромный небосвод

Так потемнел, что все в нем стало схоже

И щедрой ночи наступил черёд, [72]

Для нас ступени превратились в ложе,

Затем что горный мрак от нас унес

И мощь к подъему, и желанье тоже. [75]

Как, мямля жвачку, тихнет стадо коз,

Которое, пока не стало сыто,

Спешило вскачь с утеса на утес, [78]

И ждет в тени, пока жара разлита,

А пастырь, опершись на посошок,

Стоит вблизи, чтоб им была защита, [81]

И как овчар, от хижины далек,

С гуртом своим проводит ночь в покое,

Следя, чтоб зверь добычу не увлек; [84]

Так в эту пору были мы все трое,

Я — за козу, они — за сторожей,

Замкнутые в ущелие крутое. [87]

Какая же русская баня без водки, жар которой, разлитый по чаркам, прямо упоминает Данте. Поэты успели до наступления темноты расположиться на вечерю и ночлег и, утомлённый тяжелой дорогой, баней и выпитой после бани водкой, первым засыпает он, а Вергилий и Стаций ещё долго сидят, беседуя, предаваясь отдыху и воспоминаниям за чаркой водки, как пастыри, сторожащие вверенное им стадо коз.

Poco parer potea lì del di fori;

ma, per quel poco, vedea io le stelle

di lor solere e più chiare e maggiori. [90]

Sì ruminando e sì mirando in quelle,

mi prese il sonno; il sonno che sovente,

anzi che «l fatto sia, sa le novelle. [93]

Ne l’ora, credo, che de l’orïente

prima raggiò nel monte Citerea,

che di foco d’amor par sempre ardente, [96]

Простор был скрыт громадами камней,

Но над тесниной звезды мне сияли,

Светлее, чем обычно, и крупней. [90]

Так, полон дум и, глядя в эти дали,

Я был охвачен сном; а часто сон

Вещает то, о чем и не гадали. [93]

Должно быть, в час, когда на горный склон

С востока Цитерея засияла,

Чей свет как бы любовью напоен, [96]

Ночующему под открытым небом в срубе поэту, становятся видны яркие звёзды, видимые из глубины сруба гораздо светлее и крупнее, чем под открытым небом. Но сон скоро сморил его, и когда с запада засияла Цитерея — Венера, богиня Любви, ему приснился сон.

Обращаю внимание, что в тексте снова указан восток (de l’orïente), что даёт неверное положение Венеры в этот день. Здесь Данте делает второй оборот серебряного своего ключа, запирающего пять веков. Эту ситуацию я разобрал (Чист. Песнь I). В Южном полушарии, где находится поэт (хотя и мысленно), слева (оrïente) находится именно Запад. И Венера в этом случае загорается на Западе, слева от наблюдающего.

giovane e bella in sogno mi parea

donna vedere andar per una landa

cogliendo fiori; e cantando dicea: [99]

«Sappia qualunque il mio nome dimanda

ch’i» mi son Lia, e vo movendo intorno

le belle mani a farmi una ghirlanda. [102]

Per piacermi a lo specchio, qui m’addorno;

ma mia suora Rachel mai non si smaga

dal suo miraglio, e siede tutto giorno. [105]

Ell» è d’i suoi belli occhi veder vaga

com» io de l’addornarmi con le mani;

lei lo vedere, e me l’ovrare appaga». [108]

Мне снилось — на лугу цветы сбирала

Прекрасная и юная жена,

И так она, сбирая, напевала: [99]

«Чтоб всякий ведал, как я названа,

Я — Лия, и, прекрасными руками

Плетя венок, я здесь брожу одна. [102]

Для зеркала я уберусь цветами;

Сестра моя Рахиль с его стекла

Не сводит глаз и недвижима днями. [105]

Ей красота ее очей мила,

Как мне — сплетенный мной убор цветочный;

Ей любо созерцанье, мне — дела». [108]

Ему снится прекрасная, юная жена, сбирающая на лугу цветы и напевающая песню. Она зовёт себя: Лия, сестра Рахили. Лия — символ жизни деятельной, Рахиль — символ жизни созерцательной, — прообраз Беатриче. Вергилий, вовремя поспевший на помощь к Данте, упоминает вместе Беатриче и Рахиль, следовательно, Лия — посланница Беатриче.

E già per li splendori antelucani,

che tanto a» pellegrin surgon più grati,

quanto, tornando, albergan men lontani, [111]

le tenebre fuggian da tutti lati,

e «l sonno mio con esse; ond» io leva’mi,

veggendo i gran maestri già levati. [114]

Но вот уже перед зарей восточной,

Которая скитальцам тем милей,

Чем ближе к дому их привал полночный, [111]

Везде бежала тьма, и сон мой с ней;

Тогда я встал с одра отдохновенья,

Увидя вставшими учителей. [114]

Вот и подтверждение того, что поэт увидел Венеру перед сном на Западе. Он просыпается перед утренней зарёй, отдохнувший и посвежевший и видит своих спутников, уже вставшими. Ночь в это время близка к половине суток, так что времени выспаться всем хватает.

«Quel dolce pome che per tanti rami

cercando va la cura de» mortali,

oggi porrà in pace le tue fami». [117]

Virgilio inverso me queste cotali

parole usò; e mai non furo strenne

che fosser di piacere a queste iguali. [120]

Tanto voler sopra voler mi venne

de l’esser sù, ch’ad ogne passo poi

al volo mi sentia crescer le penne. [123]

«Тот сладкий плод, который поколенья

Тревожно ищут по стольким ветвям,

Сегодня утолит твои томленья». [117]

Со мною говоря, к таким словам

Прибег Вергилий; вряд ли чья щедрота

Была безмерней по своим дарам. [120]

За мигом миг во мне росла охота

Быть наверху, и словно перья крыл

Я с каждым шагом ширил для полета. [123]

Вергилий ещё раз напоминает Данте, что цель их путешествия близка; они сегодня же её достигнут. Окрыленный его словами, поэт буквально бегом поднимается на гору, готовый расправить крылья и взлететь. Путь их идёт вдоль речки Валдайки, в сторону Валдайского озера.

Come la scala tutta sotto noi

fu corsa e fummo in su «l grado superno,

in me ficcò Virgilio li occhi suoi, [126]

e disse: «Il temporal foco e l’etterno

veduto hai, figlio; e se» venuto in parte

dov» io per me più oltre non discerno. [129]

Tratto t’ho qui con ingegno e con arte;

lo tuo piacere omai prendi per duce;

fuor se» de l’erte vie, fuor se» de l’arte. [132]

Vedi lo sol che «n fronte ti riluce;

vedi l’erbette, i fiori e li arbuscelli

che qui la terra sol da sé produce. [135]

Mentre che vegnan lieti li occhi belli

che, lagrimando, a te venir mi fenno,

seder ti puoi e puoi andar tra elli. [138]

Non aspettar mio dir più né mio cenno;

libero, dritto e sano è tuo arbitrio,

e fallo fora non fare a suo senno:

per ch’io te sovra te corono e mitrio». [142]

Когда под нами весь уклон проплыл

И мы достигли высоты конечной,

Ко мне глаза Вергилий устремил, [126]

Сказав: «И временный огонь, и вечный

Ты видел, сын, и ты достиг земли,

Где смутен взгляд мой, прежде безупречный. [129]

Тебя мой ум и знания вели;

Теперь своим руководись советом:

Все кручи, все теснины мы прошли. [132]

Вот солнце лоб твой озаряет светом;

Вот лес, цветы и травяной ковер,

Самовозросшие в пространстве этом. [135]

Пока не снизошел счастливый взор

Той, что в слезах тогда пришла за мною,

Сиди, броди — тебе во всем простор. [138]

Отныне уст я больше не открою;

Свободен, прям и здрав твой дух; во всем

Судья ты сам; я над самим тобою

Тебя венчаю митрой и венцом». [142]

Когда поэт со спутниками достиг конечной высоты, подойдя к берегу Валдайского озера, окруженного густым лесом, лугами, покрытыми весенними цветами и травяным ковром, Вергилий произносит напутственное слово Данте:

«Мой сын, ты видел и Ад и Чистилище, видел временный огонь и вечный и ты достиг той земли, где сам я не бывал — порога Земного Рая. Теперь, пока ты не встретишься с Беатриче, которая в слезах пришла за мной, умоляя спасти тебя, ты сам себе судья и хозяин. Я на этом умолкаю, а тебя ждёт венчание митрой и венцом — сначала производство в священнический сан, затем, через много лет, венчание папской тиарой, я же, со своей стороны, венчаю тебя также митрой и венцом над самим тобою. Пусть будет дух твой свободен, прям и здрав. Теперь я умолкаю, и больше ты меня не услышишь».

Яков Ефимович Лизогуб не стал дожидаться приезда императорского кортежа, а отправился в обратный путь, по неотложным делам, оставив Данте в компании Стация. Стоит ли и говорить о том, что поэт свято выполнил в Комедии завет своего великого проводника!

Как это было:

Глаза еле смогли приоткрыться. В полумраке крытых саней Пётр увидел склонившееся над ним лицо Генерального обозного Войска Запорожского Якова Лизогуба. Сани бежали по снежной дороге, слегка покачиваясь и подпрыгивая на неровностях. Заходящее Солнце светило через маленькое окошечко саней. Пётр лежал на перине, под медвежьей полстью, руки и ноги отказывались слушаться.

«Где я, Яков?» — спросил он Лизогуба: — «Почему мы в дороге? Я не чувствую себя».

«Всё хорошо, Ваше Величество» — ответил Яков: — «Заболели Вы, вот везём на лечение. Кушать хотите?»

«Да, очень хочу» — сказал Пётр, почувствовав сильный голод. Яков крикнул, сани остановились. Спустя малое время дверца саней открылась, через неё внутрь проник маленький, юркий, чернявый казачок с горшком в руках, от которого шёл вкусный пар. За ним появился незнакомец в одежде монаха, с острым лицом и сверлящим взглядом глубоко посаженных серых глаз; в руках у него была бутыль.

«Это Оськин, только свистни, он тут как тут» — показывая на казачка, сказал Яков: — «А это — падре Филиппо, лекарь, будьте покойны, Ваше Величество, он Вас обязательно вылечит».

Оськин споро, неожиданно легко приподнял Петра, подоткнув ему под спину пару подушек, руки его оказались твёрдыми, как железо. Открыв горшок, он, ловко орудуя деревянной ложкой, покормил с неё Петра, пока тот не замотал головой. Падре Филиппо, открыв бутыль, налил из неё в чарку и поднёс ко рту Петра.

«Выпейте, Ваше Величество, лекарство, сейчас полегчает» — сказал Яков. Пётр выпил чарку сладкого вина, отдающего запахом полыни и чего-то ещё. Тепло разлилось по телу, глаза стали закрываться сами, Оськин вытащил подушки и уложил Петра на перину.

«Ну вот, ещё сутки — двое проспит» — шепотом сказал Яков. Казачок и лекарь вылезли; сани тронулись быстро, возница торопился успеть до темноты на станцию.

Пейзаж за окошком повозки сменился; после зимней дороги пошли зелёные луга, сани сменились подрессоренной каретой, Пётр по-прежнему, просыпаясь, кушал и пил лекарство, сразу засыпая. Время от времени, вместо Оськина, появлялся молодой статный черноусый сотник, которого Яков называл Василием.

«Куда мы, Яков» — спрашивал Пётр изредка.

«В Италию, на лечение, к деду Вашему, Ваше Величество, по его именному указу» — отвечал Яков: — «Они потребовали доставить Вас к себе».

«Какому деду, Яков» — удивленно спрашивал Пётр.

«Вашему деду, императору Петру Великому, Ваше Величество» — отвечал Яков.

«Мой дед давно умер, Яков» — возражал Пётр: — «Ты меня обманываешь, вот я поправлюсь, я тебя накажу».

«Не умер Ваш дед, Ваше Величество» — возражал Яков: — «А отправился занять предназначенный ему Святой Великий престол в Италии».

«На небесах, что ли?» — допытывался Пётр: — «Вижу я, что ты заговорщик, везёшь меня, чтобы убить, Яков. Не надо меня убивать, Яков, лучше отпусти».

«Как можно, Ваше Величество?» — искренне возражал Яков: — «Жив Ваш дед, на престоле папском сидит, всем миром христианским правит, зовут его сейчас папа Бенедикт. Велел Вас к себе привести, как наследника Святого престола. Вот приедем, выздоровеете и будете с дедом у Везувия жить да поживать, да нас радовать».

«А как же Российский трон, Яков?» — спрашивал Пётр: — «Кто его сейчас занимает?»

«Тётушка Ваша, императрица Лизавета Петровна, по указу деда Вашего, императора Петра Алексеевича править Россией будет, не беспокойтесь, Ваше Величество. Да и Ваши права на трон остаются в неприкосновенности, это уж, как дед Ваш соизволит».

Разговоры быстро утомляли Петра; он снова засыпал. Падре Филиппо регулярно проверял его пульс и температуру, приподымал ему веки, заглядывая в глаза, после чего успокаивающе говорил что-то Якову. Тот напряженно слушал, покуривая люльку, задумавшись о чём-то.

Purgatorio — Canto XXVIII. Чистилище — Песня XXVIII

Земной Рай — Мательда

Vago già di cercar dentro e dintorno

la divina foresta spessa e viva,

ch’a li occhi temperava il novo giorno, [3]

sanza più aspettar, lasciai la riva,

prendendo la campagna lento lento

su per lo suol che d’ogne parte auliva. [6]

В великой жажде обойти дозором

Господень лес, тенистый и живой,

Где новый день смягчался перед взором, [3]

Я медленно от кручи круговой

Пошел нагорьем, и земля дышала

Со всех сторон цветами и травой. [6]

Поэт жаждет обойти и осмотреть открывшийся перед ним лес Земного Рая. Он медленно идёт по вершине холма, по зеленеющему ковру цветов и трав. Вторая половина мая — время массового цветения лесных и полевых разноцветов Европейской части России.

Un’aura dolce, sanza mutamento

avere in sé, mi feria per la fronte

non di più colpo che soave vento; [9]

per cui le fronde, tremolando, pronte

tutte quante piegavano a la parte

u» la prim» ombra gitta il santo monte; [12]

Ласкающее веянье, нимало

Не изменяясь, мне мое чело

Как будто нежным ветром обдавало [9]

И трепетную сень вершин гнело

В ту сторону, куда гора святая

Бросает тень, как только рассвело, — [12]

Лёгкий ветерок касается его лица, вершины деревьев сгибаются этим ветерком на Запад, куда ложатся тени ранним утром. В складках горы ещё таится ночная тень.

non però dal loro esser dritto sparte

tanto, che li augelletti per le cime

lasciasser d’operare ogne lor arte; [15]

ma con piena letizia l’ore prime,

cantando, ricevieno intra le foglie,

che tenevan bordone a le sue rime, [18]

tal qual di ramo in ramo si raccoglie

per la pineta in su «l lito di Chiassi,

quand» Ëolo scilocco fuor discioglie. [21]

Già m’avean trasportato i lenti passi

dentro a la selva antica tanto, ch’io

non potea rivedere ond“ io mi „ntrassi; [24]

Но все же не настолько их сгибая,

Чтобы умолкли птички, оробев

И все свои искусства прерывая: [15]

Они, ликуя посреди дерев,

Встречали песнью веянье востока

В листве, гудевшей их стихам припев, [18]

Тот самый, что в ветвях растет широко,

Над взморьем Кьясси наполняя бор,

Когда Эол освободит Сирокко. [21]

Я между тем так далеко простер

Мой путь сквозь древний лес, что понемногу

Со всех сторон замкнулся кругозор. [24]

Ветерок не сильный и не мешает пению птиц, вторя их трелям аккомпанементом весеннего шума. Соловьи ещё поют утренние песни, пичужки снуют по деревьям, начинается пересмешка певчих дроздов, со всех сторон доносится токование тетеревов. Брачные песни множества птиц наполняют весенний лес музыкой Вечной Любви!

Гул в кронах деревьев напоминает Поэту гул над взморьем Кьясси — в кронах соснового леса (Pineta) на берегу Адриатического моря, к югу от Равенны.

Эта местность носит название Chiassi, или Classe (от лат. classis — флот), потому что во времена императорского Рима здесь был расположен морской порт (Portus Classis) Равенны. Впоследствии море отступило к востоку. Эол — царь ветров, держащий их, скованными в пещере и выпускающий их по произволу. Сирокко — юго-восточный ветер.

Постепенно поэт углубился в древний лес; тот сомкнулся вокруг него, закрыв от взора горизонт.

ed ecco più andar mi tolse un rio,

che «nver» sinistra con sue picciole onde

piegava l’erba che «n sua ripa uscìo. [27]

Tutte l’acque che son di qua più monde,

parrieno avere in sé mistura alcuna

verso di quella, che nulla nasconde, [30]

avvegna che si mova bruna bruna

sotto l’ombra perpetüa, che mai

raggiar non lascia sole ivi né luna. [33]

Coi piè ristetti e con li occhi passai

di là dal fiumicello, per mirare

la gran varïazion d’i freschi mai; [36]

И вдруг поток мне преградил дорогу,

Который мелким трепетом волны

Клонил налево травы по отлогу. [27]

Чистейшие из вод земной страны

Наполнены как будто мутью сорной

Пред этою, сквозной до глубины, [30]

Хотя она струится черной-черной

Под вековечной тенью, для лучей

И солнечных, и лунных необорной. [33]

Остановясь, я перешел ручей

Глазами, чтобы видеть, как растенья

Разнообразны в свежести своей. [36]

Данте дошёл до берега потока, покрытого рябью мелких волн. Воды потока столь чисты, что виден каждый камешек на глубине. Конечно, с ним не сравнятся реки Италии, мутные на всём протяжении. Вода под сенью деревьев кажется чёрной-чёрной, не отражающей даже и лучей и прозрачной до дна. Поэт переходит глазами на другую сторону ручья, посмотреть на разнообразие свежих весенних цветов и растений с другой его стороны.

Он подходит к потоку воды с Севера, отмечая, что ветерок с Востока гонит мелкие волны и прибрежные травы влево. Поток не имеет течения; поэт отмечает только движение мелких волн.

e là m’apparve, sì com» elli appare

subitamente cosa che disvia

per maraviglia tutto altro pensare, [39]

una donna soletta che si gia

e cantando e scegliendo fior da fiore

ond» era pinta tutta la sua via. [42]

И вот передо мной, как те явленья,

Когда нежданно в нас устранена

Любая дума силой удивленья, [39]

Явилась женщина, и шла одна,

И пела, отбирая цвет от цвета,

Которых там пестрела пелена. [42]

На другом берегу потока поэт видит женщину; она идёт одна, собирая луговые цветы, которыми там пестрит поляна, подбирая их в букет и напевая.

«Deh, bella donna, che a» raggi d’amore

ti scaldi, s’i» vo» credere a» sembianti

che soglion esser testimon del core, [45]

vegnati in voglia di trarreti avanti»,

diss“ io a lei, „verso questa rivera,

tanto ch’io possa intender che tu canti. [48]

Tu mi fai rimembrar dove e qual era

Proserpina nel tempo che perdette

la madre lei, ed ella primavera». [51]

«О женщина, чья красота согрета

Лучом любви, коль внешний вид не ложь,

Но сердца достоверная примета, — [45]

Быть может, ты поближе подойдешь, —

Сказал я ей, — и станешь над стремниной,

Чтоб я расслышать мог, что ты поешь? [48]

Ты кажешься мне юной Прозерпиной,

Когда расстаться близился черед

Церере — с ней, ей — с вешнею долиной». [51]

Поэт обращается к женщине, видя, что её красота согрета лучом Любви и просит её подойти поближе, стать напротив него, на другой стороне потока. Женщина кажется ему юной Прозерпиной, когда той пришло время расстаться с Церерой.

Прозерпину или Персефону, дочь Юпитера и Цереры, Бог преисподней — Плутон похитил в тот миг, когда она собирала цветы на лугу (Метам., V, 385—401).

Come si volge, con le piante strette

a terra e intra sé, donna che balli,

e piede innanzi piede a pena mette, [54]

volsesi in su i vermigli e in su i gialli

fioretti verso me, non altrimenti

che vergine che li occhi onesti avvalli; [57]

e fece i prieghi miei esser contenti,

sì appressando sé, che «l dolce suono

veniva a me co» suoi intendimenti. [60]

Tosto che fu là dove l’erbe sono

bagnate già da l’onde del bel fiume,

di levar li occhi suoi mi fece dono. [63]

Non credo che splendesse tanto lume

sotto le ciglia a Venere, trafitta

dal figlio fuor di tutto suo costume. [66]

Ella ridea da l’altra riva dritta,

trattando più color con le sue mani,

che l’alta terra sanza seme gitta. [69]

Как чтобы в пляске сделать поворот,

Она, скользя сомкнутыми стопами

И мелким шагом двигаясь вперед, [54]

Меж алыми и желтыми цветами

К моей оборотилась стороне

С девически склоненными глазами; [57]

И мой призыв был утолен вполне,

Когда она так близко подступила,

Что смысл напева долетал ко мне. [60]

Придя туда, где побережье было

Уже омыто дивною рекой,

Открытый взор она мне подарила. [63]

Едва ли мог струиться блеск такой

Из-под ресниц Венеры, уязвленной

Негаданно сыновнею рукой. [66]

Среди травы, волнами орошённой,

Она, смеясь, готовила венок,

Без семени на высоте рождённый. [69]

Женщина, сделав лёгкий, как в танце, грациозный поворот, обернулась на призыв, мелкими, скользящими шагами, склоня девические глаза под ноги, медленно поплыла к нему по ковру из алых и желтых весенних цветов. Чем ближе она подходила, тем явственней долетало до его слуха пение. Подойдя к краю воды, она остановилась и подняла на него глаза.

Венера воспылала любовью к Адонису, когда ее сын Купидон нечаянно задел ей грудь стрелой (Метам., X, 525—532).

В руках женщины был венок, который она сплетала из полевых диких цветов (рожденных без семени) на дивной поляне вершины Земного Рая.

Tre passi ci facea il fiume lontani;

ma Elesponto, là «ve passò Serse,

ancora freno a tutti orgogli umani, [72]

più odio da Leandro non sofferse

per mareggiare intra Sesto e Abido,

che quel da me perch» allor non s’aperse. [75]

На три шага нас разделял поток;

Но Геллеспонт, где Ксеркс познал невзгоду,

Людской гордыне навсегда урок, [72]

Леандру был милее в непогоду,

Когда он плыл из Абидоса в Сест,

Чем мне — вот этот, не разъявший воду. [75]

Поэта и женщину разделяет поток в три шага шириной, но вступить в студёную вешнюю воду, едва освободившуюся ото льда, он не может себя заставить.

Такой же урок людской гордыне нанёс Геллеспонт — пролив Дарданеллы. Ксеркс, наведя мосты, с несметным войском перешел Геллеспонт и вторгся в Грецию (в 480 году до н. э.). Потерпев поражение, он переплыл его обратно в рыбачьей лодке, спасаясь бегством.

Однако Леандр, герой греческой легенды, обитавший в Абидосе, на азиатском берегу Геллеспонта, по ночам переплывал этот пролив для свиданий с Геро, жившей в Сесте, на европейском берегу.

Перед поэтом этот поток не расступится, подобно Красному Морю, расступившемуся перед пророком Моисеем, выводящим евреев из Египетского рабства, и снова сомкнувшемуся перед войском преследующего его фараона.

Я вспоминаю легенду, рассказанную моим братом Алексеем, во время посещения нами Иверского Богородичного Святоозерского монастыря, находящегося на Рябиновом острове, посреди Валдайского озера:

Один из монахов Иверского монастыря по имени Леонид, влюбился в жительницу села, расположенного там, где сейчас находится город Валдай на берегу озера. Дороги с берега на остров тогда ещё не было, он каждую ночь переплывал пролив, отделяющий обитель от села, вечером туда, утром обратно. Он проделывал это даже в ледяной воде, такова сила Любви. Зимой, к его счастью, он мог переходить пролив по льду.

«Voi siete nuovi, e forse perch» io rido»,

cominciò ella, «in questo luogo eletto

a l’umana natura per suo nido, [78]

maravigliando tienvi alcun sospetto;

ma luce rende il salmo Delectasti,

che puote disnebbiar vostro intelletto. [81]

E tu che se» dinanzi e mi pregasti,

dì s’altro vuoli udir; ch’i» venni presta

ad ogne tua question tanto che basti». [84]

«Вы внове здесь; мой смех средь этих мест,

Где людям был приют от всех несчастий, —

Так начала она, взглянув окрест, — [78]

Мог удивить вас и смутить отчасти;

Но ум ваш озарится светом дня,

Вникая в псалмопенье «Delectasti». [81]

Ты, впереди, который звал меня,

Спроси, что хочешь; я на все готова

Подать ответ, все точно изъясня». [84]

«Вы первый раз здесь, где мой смех среди безлюдных мест, мог Вас удивить и смутить» — сказала женщина, оглядевшись.

Здесь, где люди обретают приют от всех несчастий, ваш ум озарится светом дня, вникая в псалмопение. «Delectasti» (лат.) — «Ты возвеселил [меня, Господи, творением твоим…]» — 91 Псалом Давида.

Она радуется красоте Земного Рая. Поэт стоит впереди, ближе к женщине, чем сопутствующие ему Вергилий и Стаций; та приглашает его расспросить её, готовая ответить на все вопросы быстро и точно.

«L’acqua», diss» io, «e «l suon de la foresta

impugnan dentro a me novella fede

di cosa ch’io udi» contraria a questa». [87]

Ond“ ella: „Io dicerò come procede

per sua cagion ciò ch’ammirar ti face,

e purgherò la nebbia che ti fiede. [90]

«Вода и шум лесной, — сказал я снова, —

Колеблют то, что моему уму

Внушило слышанное прежде слово». [87]

На что она: «Сомненью твоему

Я их причину до конца раскрою

И сжавшую тебя рассею тьму. [90]

Он недоуменно спрашивает: неужели человек может обрести приют от всех несчастий в месте, где только журчит вода и шумит вековой лес? Увиденное им в Земном Раю поколебало его прежние представления о нём. Женщина говорит, что она сейчас же рассеет все его сомнения.

Lo sommo Ben, che solo esso a sé piace,

fé l’uom buono e a bene, e questo loco

diede per arr» a lui d’etterna pace. [93]

Per sua difalta qui dimorò poco;

per sua difalta in pianto e in affanno

cambiò onesto riso e dolce gioco. [96]

Творец всех благ, довольный лишь собою,

Ввел человека добрым, для добра,

Сюда, в преддверье к вечному покою. [93]

Виной людей пресеклась та пора,

И превратились в боль и в плач по старом

Безгрешный смех и сладкая игра. [96]

Творец, создав Земной Рай, поселил в нём человека доброго для добра и вечного покоя. Но виной людей, первородным грехом Евы, эта счастливая пора продлилась недолго и превратилась в боль и в плач по утерянному Раю.

Perché «l turbar che sotto da sé fanno

l’essalazion de l’acqua e de la terra,

che quanto posson dietro al calor vanno, [99]

a l’uomo non facesse alcuna guerra,

questo monte salìo verso «l ciel tanto,

e libero n»è d’indi ove si serra. [102]

Чтоб смуты, порождаемые паром,

Который от воды и от земли

Идет, по мере силы, вслед за жаром, [99]

Тревожить человека не могли,

Гора вздыбилась так, что их не знает

Над уровнем ворот, где вы вошли. [102]

Поэт, помня сказанное Стацием, удивлен, встретив воду и ветер в Земном Раю. Согласно с Аристотелевой Физикой, «влажными парами» порождаются ветер и атмосферические осадки, а «сухими парами» — землетрясения и извержения вулканов. Женщина поясняет ему, что для того, чтобы смуты порождаемые паром воды — шторма и наводнения и смуты, порождаемые паром земли — землетрясения и извержения вулканов не проникли в Земной Рай, Гора Чистилища поднялась выше окружающей местности и, начиная от огненных ворот Земного Рая, не знает этих катаклизмов. Женщина поясняет, что только ниже уровня ворот Земного Рая и Чистилища наблюдаются такого рода смуты, порождаемые паром, который «вслед за жаром», под воздействием Солнечного тепла поднимается от воды и от земли.

Or perché in circuito tutto quanto

l’aere si volge con la prima volta,

se non li è rotto il cerchio d’alcun canto, [105]

in questa altezza ch»è tutta disciolta

ne l’aere vivo, tal moto percuote,

e fa sonar la selva perch» è folta; [108]

Но так как с первой твердью круг свершает

Весь воздух, если воздуху вразрез

Какой-либо заслон не возникает, [105]

То здесь, в чистейшей высоте небес,

Его круговорот деревья клонит

И наполняет шумом частый лес. [108]

На высоте Земного Рая нет беспорядочных ветров. Здесь ощущается только равномерный круговорот земной атмосферы с Востока на Запад, вызываемый вращением первой тверди — Земли. Женщина проговаривается, что рассматривает окружающий мир в свете Гелиоцентрической системы мира, где Земля вращается вокруг своей оси, увлекая за собой воздух. Воздух, отставая от вращения Земли, в Земном Раю дует только с Востока, если нет какого либо заслона движению воздуха. Поэтому в Земном Раю есть ветер, наполняющий шумом лес.

e la percossa pianta tanto puote,

che de la sua virtute l’aura impregna

e quella poi, girando, intorno scuote; [111]

e l’altra terra, secondo ch»è degna

per sé e per suo ciel, concepe e figlia

di diverse virtù diverse legna. [114]

Non parrebbe di là poi maraviglia,

udito questo, quando alcuna pianta

sanza seme palese vi s’appiglia. [117]

E saper dei che la campagna santa

dove tu se», d’ogne semenza è piena,

e frutto ha in sé che di là non si schianta. [120]

Растение, которое он тронет,

Ему вверяет долю сил своих,

И он, кружа, ее вдали уронит; [111]

Так в дальних землях, если свойства их

Иль их небес пригодны, возникая,

Восходит много отпрысков живых. [114]

И там бы не дивились, это зная,

Тому, что иногда ростки растут,

Без видимого семени вставая. [117]

И знай про этот дивный лес, что тут

Земля богата всяческою силой

И есть плоды, которых там не рвут. [120]

Растения Земного Рая, которые трогает ветер, отдают ему часть своей силы — семена; тот уносит их в дальние Земли и там оживляет природу, казалось бы, без всякого семени. В этом дивном лесу Земля богата всякой силой и производит плоды, которых никто не рвёт.

Майский воздух Центральной России наполнен бесчисленными опушенными семенами растений, несущими жизнь во все стороны, посредством ветра. В лесу Земного Рая полно плодов, которые, в отличие от южных плодов, в пищу не употребляют, поэтому и не рвут, за исключением некоторых лесных ягод, которые созреют намного позже.

L’acqua che vedi non surge di vena

che ristori vapor che gel converta,

come fiume ch’acquista e perde lena; [123]

ma esce di fontana salda e certa,

che tanto dal voler di Dio riprende,

quant» ella versa da due parti aperta. [126]

Da questa parte con virtù discende

che toglie altrui memoria del peccato;

da l’altra d’ogne ben fatto la rende. [129]

Quinci Letè; così da l’altro lato

Eünoè si chiama, e non adopra

se quinci e quindi pria non è gustato: [132]

a tutti altri sapori esto è di sopra.

E avvegna ch’assai possa esser sazia

la sete tua perch» io più non ti scuopra, [135]

И этот вот поток рожден не жилой,

В которой охладелый пар скоплен

И вдаль течет, то буйный, то унылый; [123]

Его источник прочен и силен

И черплет от господних изволений

Все, что он льет, открытый с двух сторон. [126]

Струясь сюда — он память согрешений

Снимает у людей; струясь туда —

Дарует память всех благих свершений. [129]

Здесь — Лета; там — Эвноя; но всегда

И здесь, и там сперва отведать надо,

Чтоб оказалась действенной вода. [132]

В ее вкушенье — высшая услада.

Хоть, может быть, ты жажду утолил

Услышанным, но я была бы рада, [135]

Поток, текущий в Земном Раю, рожден не скоплением сконденсировавшихся паров, а течёт из природного неиссякаемого источника, разделяясь на два, текущие в разные стороны. В левую от тебя сторону струится Лета («река забвения»), истребляющая память о совершенных грехах; вправо — Эвноя («добрая память»), воскрешающая в человеке воспоминание обо всех его добрых делах. Надо испить воды из обеих этих рек, чтобы она подействовала.

Сказка о живой и мертвой воде, популярный сюжет многих русских сказок. Но и в самом деле: высшая услада испить воды с Валдая, вкуснее которой нигде не найдёшь. В своём детстве я мог пить её прямо из ведра, зачерпнув в ближайшей речке. Такой водой никогда не напьёшься досыта, так же, как и водой Истины, которой никогда не бывает слишком много.

darotti un corollario ancor per grazia;

né credo che «l mio dir ti sia men caro,

se oltre promession teco si spazia. [138]

Quelli ch’anticamente poetaro

l’età de l’oro e suo stato felice,

forse in Parnaso esto loco sognaro. [141]

Qui fu innocente l’umana radice;

qui primavera sempre e ogne frutto;

nettare è questo di che ciascun dice». [144]

Io mi rivolsi «n dietro allora tutto

a» miei poeti, e vidi che con riso

udito avëan l’ultimo costrutto;

poi a la bella donna torna» il viso. [148]

Чтоб ты в подарок вывод получил;

Тебе он не обещан, но едва ли

От этого он станет меньше мил. [138]

Те, что в стихах когда-то воспевали

Былых людей и золотой их век,

Быть может, здесь в парнасских снах витали: [141]

Здесь был невинен первый человек,

Здесь вечный май, в плодах, как поздним летом,

И нéктар — это воды здешних рек». [144]

Я обратил лицо к моим поэтам

И здесь улыбку их упомяну,

Мелькнувшую при утвержденье этом;

Потом взглянул на дивную жену. [148]

В качестве подарка, говорит женщина, дарю тебе вывод из сказанного мною. Он тебе обещан не был, но менее милым от этого не станет. Те, кто воспевал былых людей и Золотой Век, витали в парнасских снах — в поэтических мечтаниях именно здесь. И именно здесь был невинен Адам и невинна Ева; здесь и находится Земной Рай. Здесь вечный май, но всё в плодах, как поздним летом, и реки текут нектаром. Женщина назвала время года, совпадающее с моей дешифровкой. На Земле — конец мая 1743 года.

Оборотившись к поэтам, Данте увидел улыбку на их лицах, мелькнувшую при этом утверждении. Это была добрая улыбка братьев поэтов, приветствующих возвращение своего собрата на Родину. Кому, как не им знать, где находится Рай, вымышленный самими же поэтами, однако, каждый из них располагает Земной Рай в стране своего детства.

«Однако» — мелькнула у меня в голове шальная мысль: — «А не из этого ли Рая ведут своё происхождение и стихотворцы, сопровождающие Данте — Вергилий и Стаций?» Ведь и сам Данте до моего с ним знакомства, несомненно был Флорентийским поэтом, далёким от России и никогда в ней не побывавшим, писавшим об умершей своей возлюбленной Беатриче и о разборках окружающих его мелких удельных итальянских князьков, разбившихся на «гвельфов» и «гибеллинов», как ребята, гоняющие в футбол на пустыре, разбиваются по уговору или жребию на две команды непримиримых противников. Но это тема уже другой книги.

Как это было:

Пётр проснулся в большой комнате, на кровати. Яркое южное солнце светило в высокие стрельчатые окна. На столе стояли свежие цветы и вазы с фруктами. Возле кровати сидел Яков, осунувшийся от усталости.

«Проснулись, Ваше Величество» — обрадовался он: — «Как себя чувствуете?» Пётр пошевелил руками и ногами, они вроде слушались, попытался подняться, но голова закружилась, он опустился снова на постель.

«Лежите, лежите, Ваше Величество» — торопливо сказал Яков: — «Прибыли мы, Италия, город Болонья, здесь Вы останетесь с падре Филиппо, он уже отослал сказать деду Вашему, что Вы уже прибыли, папа Бенедикт прибудут через две недели, а пока Вы поправитесь, окрепнете, не беспокойтесь, здесь Вы в полной безопасности, Вас охраняют гвардейцы швейцарские, те своё дело знают.

В комнату вошли падре Филиппо с Оськиным и Василием. Падре Филиппо взял руку Петра, проверяя его пульс, Пётр ощутил прикосновение твёрдых, будто железных пальцев, глаза падре словно сверлили его.

«Позвольте откланяться, Ваше Величество, служба ждёт» — сказал Яков, подходя и целуя руку Петру: — «Да и не по чину нам папу видеть. Не поминайте лихом, Ваше Величество, велик Бог, всё к лучшему устроит».

«Прощай, Яков» — с волнением в голосе проговорил Пётр: — «Смотри, служи императрице, как следует».

«Прощайте, Ваше Величество» — троекратно крестясь, торжественно сказал Яков. Подошёл молодой сотник Василий, поцеловав Петру руку, попрощался с ним; то же проделал и казачок, Оськин. Все трое вышли, оставив Петра в компании с падре Филиппо.

Побледневший падре Филиппо пришёл к вечеру. Слегка дрожащие руки его сжимали тонкую длинную трость. Пётр встал навстречу, впившись в падре вопрошающим взглядом.

«Сын мой» — произнёс падре Филиппо дрожащим голосом: — «Только что я узнал, что мой отец, Филиппо Бруно погиб там же, где и твой дед. Погибло очень много людей, нам остаётся только обратиться к милости Господа и молиться за их души».

«А со мной что будет?» — спросил Пётр недоуменно.

«Сын мой» — сказал падре, обретая прежнюю твёрдость в голосе и взгляде: — «Решением коллегии кардиналов, ты отныне станешь иноком, имя тебе выбрал я: Ардженти — Серебряный. Я назначен обучать тебя наукам, необходимым для поступления в университет. Когда ты окончишь университет, тебя ждёт служение Церкви. Мы переезжаем в Авиньон, в монастырь, где займёмся твоей подготовкой и учёбой».

«Иноком, монастырь, учёбой?» — гневно переспросил Пётр: — «Ты же знаешь, что я — Российский император, требую немедленно вернуть меня в Россию, на мой трон, раб!»

«Сожалею, но это невозможно, сын мой» — твёрдо сказал падре: — «Таково решение коллегии кардиналов, такова была воля деда твоего, папы Бенедикта».

«Невозможно?» — вскричал Пётр: — «Я сейчас покажу тебе, как это невозможно, раб!» — он бросился на падре с кулаками. Воздух несколько раз прорезал резкий свист; острая боль пронзила руки и ноги Петра, он, как подкошенный, свалился на пол. Получив ещё десяток ударов тростью по спине, он завыл от боли, съёжившись на полу; слёзы градом катились по лицу. Падре громко крикнул: в комнату вошли четверо рослых гвардейцев; подхватив Петра под руки, уволокли. Падре, сложив руки, молился, подняв очи горе.

Purgatorio — Canto XXIX. Чистилище — Песня XXIX

Земной Рай — Мистическая процессия

Cantando come donna innamorata,

continüò col fin di sue parole:

`Beati quorum tecta sunt peccata!». [3]

E come ninfe che si givan sole

per le salvatiche ombre, disïando

qual di veder, qual di fuggir lo sole, [6]

allor si mosse contra «l fiume, andando

su per la riva; e io pari di lei,

picciol passo con picciol seguitando. [9]

Non eran cento tra ' suoi passi e ' miei,

quando le ripe igualmente dier volta,

per modo ch’a levante mi rendei. [12]

Né ancor fu così nostra via molta,

quando la donna tutta a me si torse,

dicendo: «Frate mio, guarda e ascolta». [15]

Как бы любовной негою объята,

Окончив речь, она запела так:

«Beati quorum tecta sunt peccata!» [3]

Как нимфы направляли легкий шаг,

Совсем одни, сквозь тень лесов, желая:

Та — видеть солнце, та — уйти во мрак, — [6]

Она пошла вверх по реке, ступая

Вдоль берега; я — также, к ней плечом

И поступь с мелкой поступью ровняя. [9]

Мы, ста шагов не насчитав вдвоем,

Дошли туда, где русло загибало,

И я к востоку повернул лицом. [12]

Здесь мы пройти успели столь же мало,

Когда она, всем телом обратясь:

«Мой брат, смотри и слушай!» — мне сказала. [15]

Окончив речь, встретившая Данте женщина запела «Beati, auorum tecta sunt peccata!» (лат.) — «Блаженны, чьи грехи покрыты!» — 31 Псалом Давида, символизируя очищение поэта от всех грехов земных. Затем, словно нимфа, она пошла вверх по реке вдоль берега. Нимфы — ночные существа, которые, увидев Солнце, тут же прячутся во мрак.

Поэт шёл рядом с ней, считая шаги и подстраиваясь под её мелкий шаг. Пройдя сотню шагов, они дошли до загиба русла реки, затем, повернувшись к Востоку, прошли ещё столько же, когда женщина, обернувшись к нему всем телом, называя его братом, приказывает: — «Смотри и слушай!».

Ed ecco un lustro sùbito trascorse

da tutte parti per la gran foresta,

tal che di balenar mi mise in forse. [18]

Ma perché «l balenar, come vien, resta,

e quel, durando, più e più splendeva,

nel mio pensier dicea: `Che cosa è questa?». [21]

E una melodia dolce correva

per l’aere luminoso; onde buon zelo

mi fé riprender l’ardimento d’Eva, [24]

che là dove ubidia la terra e «l cielo,

femmina, sola e pur testé formata,

non sofferse di star sotto alcun velo; [27]

sotto «l qual se divota fosse stata,

avrei quelle ineffabili delizie

sentite prima e più lunga fïata. [30]

И вдруг лесная глубина зажглась

Блистаньем неожиданного света,

Как молнией внезапно озарясь; [18]

Но молния, сверкнув, исчезнет где-то,

А этот свет, возникнув, возрастал,

Так что я в мыслях говорил: «Что это?» [21]

Каким-то нежным звуком зазвучал

Лучистый воздух; скорбно и сурово

Я дерзновенье Евы осуждал: [24]

Земля и твердь блюли господне слово,

А женщина, одна, чуть создана,

Не захотела потерпеть покрова; [27]

Пребудь под ним покорною она,

Была бы радость несказанных сеней

И раньше мной, и дольше вкушена. [30]

Перед взором поэта, в лесной глубине зажегся блистающий свет, как от молнии, но не угасший внезапно, подобно молнии, а возрастающий в своём свечении. Вместе с усилением света, в лучистом воздухе возникли нежные звуки. Он почувствовал себя в Раю, осуждая поступок Евы, лишивший людей на долгий срок созерцания Рая, за то, что она, чуть создана, не захотела потерпеть покрова — покрова неведения. Останься она покорной, в Земном Раю и Данте от рождения и до смерти вкушал бы то блаженство, которое ему сейчас открылось. Он описывает красоты Рая, откуда Человек был изгнан за первородный грех Евы и Адама.

Mentr» io m’andava tra tante primizie

de l’etterno piacer tutto sospeso,

e disïoso ancora a più letizie, [33]

dinanzi a noi, tal quale un foco acceso,

ci si fé l’aere sotto i verdi rami;

e «l dolce suon per canti era già inteso. [36]

O sacrosante Vergini, se fami,

freddi o vigilie mai per voi soffersi,

cagion mi sprona ch’io mercé vi chiami. [39]

Or convien che Elicona per me versi,

e Uranìe m’aiuti col suo coro

forti cose a pensar mettere in versi. [42]

Пока я шел средь стольких предварений

Всевечной неги, мыслью оробев

И жаждая все больших упоений, [33]

Пред нами воздух под листвой дерев

Стал словно пламень, осияв дубраву,

И сладкий звук переходил в напев. [36]

Сонм дев священных, если вам во славу

Я ведал голод, стужу, скудный сон,

Себе награды я прошу по праву. [39]

Пусть для меня прольется Геликон,

И да внушат мне Уранúя с хором

Стихи о том, чем самый ум смущен. [42]

Пламень разгорается, освещая лес, сладкий звук переходит в пение. Поэт взывает к сонму священных дев — Музам, по праву прося награды за все испытания тяжелого пути — голод, стужу, недосыпание.

Геликон — гора Муз, где текут ключи Гиппокрена и Аганиппа, выбитые из него копытами Пегаса, вдохновляющие поэтов (ипп — лошадь, крин — ключ, бьющий из земли). Урания (небесная) — Муза небесной науки (астрономии) с хором — с остальными Музами.

Поэт призывает Уранию потому, что его предмет особенно возвышен, а также за вклад в написание Комедии. Данте, как выдающийся астроном не только прошёл и перечислил все созвездия Звёздного Неба, но и сохранил огромный пласт сведений, которые практически исчезли из арсенала современных знаний об астрономии.

Poco più oltre, sette alberi d’oro

falsava nel parere il lungo tratto

del mezzo ch’era ancor tra noi e loro; [45]

ma quand» i» fui sì presso di lor fatto,

che l’obietto comun, che «l senso inganna,

non perdea per distanza alcun suo atto, [48]

la virtù ch’a ragion discorso ammanna,

sì com» elli eran candelabri apprese,

e ne le voci del cantare `Osanna». [51]

Di sopra fiammeggiava il bello arnese

più chiaro assai che luna per sereno

di mezza notte nel suo mezzo mese. [54]

Io mi rivolsi d’ammirazion pieno

al buon Virgilio, ed esso mi rispuose

con vista carca di stupor non meno. [57]

Вдали, за искажающим простором,

Который от меня их отделял,

Семь золотых дерев являлись взорам; [45]

Когда ж я к ним настолько близок стал,

Что мнящийся предмет, для чувств обманный,

Отдельных свойств за далью не терял, [48]

То дар, уму для различенья данный,

Светильники признал в седмице той,

А пенье голосов признал «Осанной». [51]

Светлей пылал верхами чудный строй,

Чем полночью в просторах тверди ясной

Пылает полный месяц над землей. [54]

Я в изумленье бросил взгляд напрасный

Вергилию, и мне ответил он

Таким же взглядом, как и я — безгласный. [57]

Вдали, за искажающим простором, поэт видит семь золотых деревьев. Постепенно приближаясь к ним, он начинает различать отдельные детали. Деревья стали подобны светильникам — свечам, с пылающими сверху огнями, но пылающих своими верхами светлее, чем полный месяц ясной ночью.

Яркий свет заходящего Солнца зажигает светлым огнём золотые сверкающие купола храмов. Он бросает взгляд на Вергилия, но тот и сам впервые видит это чудо и ничего не может об этом сказать.

Здесь поэт ярко описывает, как пред ним предстал Иверский Богородичный Святоозерский монастырь на озере Валдай, с его храмами, семь золотых куполов которых сияли на закате Солнца, подобно светильникам [Рис. XXIX.1].

Отсюда до окончания песни следует описание шествия торжествующей Церкви, идущей навстречу раскаявшемуся грешнику. Шествие открывается семью светильниками, которые, по Апокалипсису (Откр. 4.5), «суть семь духов божиих». Семь золотых дерев — семь светильников — семь планет древности.

Indi rendei l’aspetto a l’alte cose

che si movieno incontr» a noi sì tardi,

che foran vinte da novelle spose. [60]

La donna mi sgridò: «Perché pur ardi

sì ne l’affetto de le vive luci,

e ciò che vien di retro a lor non guardi?». [63]

Genti vid» io allor, come a lor duci,

venire appresso, vestite di bianco;

e tal candor di qua già mai non fuci. [66]

Мой взор был снова к дивам обращен,

Все надвигавшимся в строю широком

Медлительнее новобрачных жен. [60]

«Ты что ж, — сказала женщина с упреком, —

Горящий взгляд стремишь к живым огням,

А что за ними — не окинешь оком?» [63]

И я увидел: вслед, как вслед вождям,

Чреда людей, вся в белом, выступала,

И белизны такой не ведать нам. [66]

Поэт обернулся на горящие купола церквей, к которым медленно приближался. Церкви, в белом камне, как в белых подвенечных платьях под золотыми венцами куполов, выглядели новобрачными женами — невестами. Данте, в будущем «жених Церкви» — папа, не может оторвать от них взгляда.

«Что же ты смотришь только на храмы и не видишь всего остального?» — упрекнула женщина, сопровождающая его. Он, переведя взгляд, видит необычную яркую картину:

Приближается процессия людей, одетых в белые одежды. Это — церковный клир Российской империи, облаченный в белое, как и положено во всё время пятидесятницы. Процессия, окруженная хоругвями, освещенная светом огромного количества свечей, вышла на крестный ход всенощной службы в монастыре.

На небе, украшенном яркой россыпью сверкающих звёзд и созвездий, рисуется грандиозная картина Мироздания.

L’acqua imprendëa dal sinistro fianco,

e rendea me la mia sinistra costa,

s’io riguardava in lei, come specchio anco. [69]

Quand» io da la mia riva ebbi tal posta,

che solo il fiume mi facea distante,

per veder meglio ai passi diedi sosta, [72]

Вода налево от меня сверкала

И возвращала мне мой левый бок,

Едва я озирался, — как зерцало. [69]

Когда я был настолько недалек,

Что мы всего лишь речкой разделялись,

Я шаг прервал и лучше видеть мог. [72]

Поэт идёт по берегу реки, расположенной слева, в зеркальной глади которой отражается всё, происходящее на противоположном берегу — храмы с куполами, огни крестного хода, небосвод, усеянный яркими звёздами. Подойдя как можно ближе к месту действия, он останавливается напротив, отделенный от места действия лишь неширокой протокой.

e vidi le fiammelle andar davante,

lasciando dietro a sé l’aere dipinto,

e di tratti pennelli avean sembiante; [75]

sì che lì sopra rimanea distinto

di sette liste, tutte in quei colori

onde fa l’arco il Sole e Delia il cinto. [78]

Questi ostendali in dietro eran maggiori

che la mia vista; e, quanto a mio avviso,

diece passi distavan quei di fori. [81]

А огоньки все ближе надвигались,

И, словно кúстию проведены,

За ними волны, крася воздух, стлались; [75]

Все семь полос, отчетливо видны,

Напоминали яркими цветами

Лук солнца или перевязь луны. [78]

Длину всех этих стягов я глазами

Не озирал; меж крайними просвет

Измерился бы десятью шагами. [81]

Процессия надвигается ближе. За горящими свечами, волны нагретого воздуха, как мазки кисти, преломляют изображение, окрашивая его в причудливые цвета. Отчётливо видны золотые семь куполов, цветом напоминавших лук Солнца (Аполлона) или перевязь Луны (Дианы). Поэт не может оценить длину процессии; ей не видно конца, по фронту она составляет не менее десяти шагов.

Sotto così bel ciel com» io diviso,

ventiquattro seniori, a due a due,

coronati venien di fiordaliso. [84]

Под чудной сенью шло двенадцать чет

Маститых старцев, двигаясь степенно,

И каждого венчал лилейный цвет. [84]

Действие разворачивается на Земле и на Звёздном Небе. Семь полос символизируют собой семь Сфер, несущих планеты.

Двенадцать чет маститых старцев, увенчанных лилейным цветом — двадцать четыре иерарха Русской Православной Церкви, в белых одеждах и лиловых митрах.

На Небе это — описанные Иезекиилем и Иоанном Богословом двадцать четыре сектора Звёздного Неба — двадцать четыре часа суток. И каждого венчает лилейный цвет — как в Апокалипсисе.

Tutti cantavan: «Benedicta tue

ne le figlie d’Adamo, e benedette

sieno in etterno le bellezze tue!». [87]

Все воспевали песнь: «Благословенна

Ты в дочерях Адама, и светла

Краса твоя и навсегда нетленна!» [87]

Шествие сопровождается пением Акафиста Богородице: воспевается её нетленная красота и благословенность в дочерях Адама. Пение возносится к небесам и кажется, что доносится до слуха и с Небес, и с Земли.

Poscia che i fiori e l’altre fresche erbette

a rimpetto di me da l’altra sponda

libere fuor da quelle genti elette, [90]

sì come luce luce in ciel seconda,

vennero appresso lor quattro animali,

coronati ciascun di verde fronda. [93]

Ognuno era pennuto di sei ali;

le penne piene d’occhi; e li occhi d’Argo,

se fosser vivi, sarebber cotali. [96]

A descriver lor forme più non spargo

rime, lettor; ch’altra spesa mi strigne,

tanto ch’a questa non posso esser largo; [99]

ma leggi Ezechïel, che li dipigne

come li vide da la fredda parte

venir con vento e con nube e con igne; [102]

e quali i troverai ne le sue carte,

tali eran quivi, salvo ch’a le penne

Giovanni è meco e da lui si diparte. [105]

Когда чреда избранная прошла

И свежую траву освободила,

Которою та сторона цвела, — [90]

Как вслед светилам вставшие светила,

Четыре зверя взор мой различил.

Их лбы листва зеленая обвила; [93]

У каждого — шесть оперенных крыл;

Крыла — полны очей; я лишь означу,

Что так смотрел бы Аргус, если б жил. [96]

Чтоб начертать их облик, я не трачу

Стихов, читатель; непосильно мне

При щедрости исполнить всю задачу. [99]

Прочти Езекииля; он вполне

Их описал, от северного края

Идущих в ветре, в туче и в огне. [102]

Как на его листах, совсем такая

Наружность их; в одной лишь из статей

Я с Иоанном — крылья исчисляя. [105]

Когда процессия, окруженная светом множества свечей, прошла перед поэтом, он начинает описывать Звёздное Небо, повторяя пророчества из книги Иезекииля и Откровения Иоанна Богослова (Апокалипсиса).

Четыре зверя — четыре краеугольных созвездия Звёздного Неба, делящие небосвод на четыре равные части. В книге Иезекииля (Ветхий завет) и в Откровении Иоанна Богослова (Новый завет) описываются фантастические звери, усеянные очами. В первом случае они четырехкрылые, а во втором — шестикрылые.

И первое животное подобно льву, и второе животное подобно тельцу, и третье животное имело лицо, как человек, и четвёртое животное подобно орлу летящему. (Откр. 4. 7).

Поэт в исчислении крыл, склоняется к описанию Иоанна Богослова. У каждого созвездия шесть оперенных крыл — шесть часовых секторов — шесть старцев. Крылья полны очей — звёзд, количество которых он обозначает, как число глаз у Аргуса.

Только недавно поднялись победители-боги Крониды с почвы земли на твердь неба и ступили на небесную дорогу. Стала тогда титанида Гера небесной богиней, и звездным стражем-хранителем стоял над ней всевидящий титан Аргус Панопт, сверкая на краю темного неба. Чудо-глазами было усыпано тело Аргуса. И тысячи тысяч земных глаз смотрели с земли на небо, на его глаза и дивились чудной тайне их мерцания. Титаны протягивали руки к этим огненным цветам, чтобы сорвать их с неба и приколоть к груди гор — до того забыли они, что Аргус тоже титан.

Бывало, к вечеру, после заката, ложился огромный Аргус над морем на хребет гор, и видели корабли издалека в открытом море, как мерцает его тело, словно звезды праматери Ночи. Вот взмахнет он усыпанной глазами рукой по небу, и кажется, что посыпались с неба дождем звездные ресницы.

Верным слугой был Аргус Гере… (Я. Э. Голосовкер «Сказания о Титанах»).

Апокалипсические звери отождествляются с четырьмя Евангелистами: Матфей возникает в образе Ангела с человеческим лицом, Марк в образе Льва, Лука в образе Тельца, Иоанн в образе Орла.

Lo spazio dentro a lor quattro contenne

un carro, in su due rote, trïunfale,

ch’al collo d’un grifon tirato venne. [108]

Esso tendeva in sù l’una e l’altra ale

tra la mezzana e le tre e tre liste,

sì ch’a nulla, fendendo, facea male. [111]

Tanto salivan che non eran viste;

le membra d’oro avea quant» era uccello,

e bianche l’altre, di vermiglio miste. [114]

Non che Roma di carro così bello

rallegrasse Affricano, o vero Augusto,

ma quel del Sol saria pover con ello; [117]

quel del Sol che, svïando, fu combusto

per l’orazion de la Terra devota,

quando fu Giove arcanamente giusto. [120]

Двуколая, меж четырех зверей

Победная повозка возвышалась,

И впряженный Грифон шел перед ней. [108]

Он крылья так держал, что отделялась

Срединная от трех и трех полос,

И ни одна разъятьем не ломалась. [111]

К вершинам крыл я тщетно взгляд вознес;

Он был золототел, где он был птицей,

А в остальном — как смесь лилей и роз. [114]

Не то, чтоб Август равной колесницей

Не тешил Рима, или Сципион, —

Сам выезд Солнца был бедней сторицей, [117]

Тот выезд Солнца, что упал, спален,

Когда Земля взмолилася в печали

И Дий творил свой праведный закон. [120]

Здесь я начну описание со Звёздного Неба. Вижу, как точно посредине четырёх зверей Апокалипсиса — четырёх созвездий Звёздного Неба — Льва, Тельца, Орла и Водолея, на Северном полюсе, располагаются два созвездия: Малая Медведица или двуколая повозка — Колесница и Жираф, касающийся дышла Колесницы — Полярной звезды, причём, Жираф впряжен в Колесницу. Чтобы понять слова Данте о срединной полосе и трёх и трёх полосах, не ломающихся разъятьем, взгляни, дорогой мой читатель на изображение созвездия Жираф в Звёздном Атласе Яна Гевелия [Рис. А. IX.11] и ты увидишь, что созвездие Жираф срединой своей располагается по меридиану 90^0 (срединная полоса), а проведенная на этом изображении сетка меридианов (три справа и три слева) не затронуты изображением Жирафа. Таким образом, я отождествляю Грифона и Жирафа (другое прочтение — Гираф — Giraf) по Атласу Яна Гевелия, которым пользуется и поэт.

Тщетно пытаться разглядеть на Звёздном Небе созвездие Жираф (Грифона) и его крылья. Все звёзды в нём слабые, ярчайшая имеет 4 звёздную величину, поэтому описание созвездия Жираф Данте ведёт по Атласу Яна Гевелия. Тем более, на Звёздном Небе не разглядеть шесть крыл — шесть часовых секторов, окружающих созвездие Жираф.

На Земле перед ним возникает Победная повозка — триумфальная двуколая колесница, окруженная разными зверями, как в зеркале отражающими великолепие Звёздного Неба. Гривастые львы, символизирующие созвездия Льва и Малого Льва, огромные быки, символизирующие созвездие Тельца, огромные медведи — символизирующие созвездия Большой и Малой Медведиц, охотничьи собаки, символизирующие созвездие Гончих Псов, ведомые борзятником, символизирующими созвездие Волопаса, огромные лакеи, символизирующими созвездия Геркулеса и Змеедержца, всадники с ловчими птицами, символизирующие созвездие Орла и многие другие персонажи огромной свиты. Все они окружают колесницу, увенчанную Двуглавым Орлом. На колеснице к поэту приближается императрица Елизавета Петровна Романова, увенчанная Северной Короной — созвездием Корона Ариадны. Кажется, что Небо само сошло на Землю.

Пышность и великолепие этой, покрытой золотом колесницы сравнить совершенно не с чем. Не говоря уже о Триумфальных колесницах императора Августа или Сципиона Африканского — победителя Ганнибала, даже выезд колесницы Солнца, когда Фаэтон не справился с управлением, а Дий — Юпитер молнией — перуном сразил его, и сбил с неба, представляется поэту многим беднее.

Теперь о впряженном в Триумфальную колесницу Грифоне (Льве с орлиными крыльями и орлиной головой) — символизирующем богочеловека, Христа.

Обернувшись на Звёздное Небо, я понимаю, что в Триумфальную колесницу императрицы впряжен жираф, украшенный золотыми крыльями. Туловище жирафа, покрытое узором из пятен и полос, отливает лилиями и розами, золотые крылья, жестко прикрепленные к оглоблям и дуге, охватывают жирафа сверху, взметнувшись выше его гордо взнесенной головы и сзади, создавая образ шестикрылого херувима.

Не стоит думать, дорогой мой читатель, что жирафа в самом деле можно использовать, как животное, везущего тяжелую колесницу. Роль жирафа была чисто декоративной, символизирующей величие императрицы. Сзади него располагались прикрытые его золочёными крыльями лошади, запряженные в те же оглобли, которые и везли Триумфальную колесницу, а с ней вели и привязанного (запряженного) жирафа так, что он не прилагал при этом никаких усилий.

Жираф был подарен императрице падишахом Высочайшего Османского государства, халифом Махмудом I (1730—1757 годы), в знак согласия и мира между двумя великими державами. Именно в это время между Российской империей и Высочайшим Османским государством велись переговоры о демаркации границ, на которых Российскую империю представлял проводник поэта — Генеральный Обозный Войска Запорожского — Яков Ефимович Лизогуб, выведенный им в Комедии, как Вергилий.

Tre donne in giro da la destra rota

venian danzando; l’una tanto rossa

ch’a pena fora dentro al foco nota; [123]

l’altr» era come se le carni e l’ossa

fossero state di smeraldo fatte;

la terza parea neve testé mossa; [126]

e or parëan da la bianca tratte,

or da la rossa; e dal canto di questa

l’altre toglien l’andare e tarde e ratte. [129]

У правой ступицы, кружа, плясали

Три женщины; одна — совсем ала;

Ее в огне с трудом бы распознали; [123]

Другая словно создана была

Из плоти, даже кости, изумрудной;

И третья — как недавний снег бела. [126]

То белая вела их в пляске чудной,

То алая, чья песнь у всех зараз

То легкой поступь делала, то трудной. [129]

Считается, что три женщины у правого колеса — три «богословские» добродетели: алая — Любовь, зеленая — Надежда, белая — Вера.

Соглашаясь с этим толкованием, вижу и другие три женщины у правой ступицы — три планеты, собравшиеся в созвездии Льва. Красная — Марс, Зелёная — Сатурн, Белая — Юпитер — три планеты в этот период времени исполняют в созвездии Льва танец «попятного движения» догоняя и перегоняя друг друга (смотри описание перемещения планет в Песне А. I).

Da la sinistra quattro facean festa,

in porpore vestite, dietro al modo

d’una di lor ch’avea tre occhi in testa. [132]

А слева — четверо вели свой пляс,

Одеты в пурпур, повинуясь ладу

Одной из них, имевшей третий глаз. [132]

Четыре женщины у левого колеса — другая группа планет расположилась с другой стороны созвездия Девы, символизирующего императрицу. Луна рядом с Солнцем в новолунии, одетые в пурпур Венера и Меркурий (невидимые в блеске лучей Солнца — планеты, имеющей третий глаз — Солнце изображается с глазом внутри в центре или с точкой в центре). Данте изображает их всех в состоянии, подчиненном Солнцу.

Эта картина положения планет на Звёздном Небе соответствует 24 мая 1743 года [Рис. Ч. XXIX.2].

Appresso tutto il pertrattato nodo

vidi due vecchi in abito dispari,

ma pari in atto e onesto e sodo. [135]

L’un si mostrava alcun de» famigliari

di quel sommo Ipocràte che natura

a li animali fé ch’ell» ha più cari; [138]

mostrava l’altro la contraria cura

con una spada lucida e aguta,

tal che di qua dal rio mi fé paura. [141]

За этим сонмищем предстали взгляду

Два старца, сходных обликом благим

И твердым, но несходных по наряду; [135]

Так, одного питомцем бы своим

Счел Гиппократ, природой сотворенный

На благо самым милым ей живым; [138]

Обратною заботой поглощенный,

Второй сверкал столь режущим мечом,

Что я глядел чрез реку, устрашенный. [141]

Перед взором Данте предстали два старца — два времени суток — День, подобный Гиппократу — оживлявший всё живое, и Ночь — острым мечом отсекающая свет и умерщвляющая день. Другое толкование этой картины: Один старец олицетворяет «Деяния апостолов», приписываемые апостолу Луке, который по легенде был врачом и потому одет, как питомец Гиппократа. Другой — «Послания апостола Павла», атрибутом которого считался меч.

На Звёздном Небе это — созвездие Змеедержец, отождествляемый с основателем медицины Асклепием и противолежащее ему созвездие Персей с обнаженным мечом и головой Медузы Горгоны в руках.

Poi vidi quattro in umile paruta;

e di retro da tutti un vecchio solo

venir, dormendo, con la faccia arguta. [144]

Прошли смиренных четверо потом;

И одинокий старец, вслед за ними,

Ступал во сне, с провидящим челом. [144]

Смиренных четверо — «Послания» апостолов Якова, Петра, Иоанна и Иуды. Одинокий старец — Апокалипсис.

На Звёздном Небе им соответствуют созвездия Волопас, Возничий, Цефей, Геркулес, вслед за которыми появилось созвездие Водолей, символизирующий Иоанна Предтечу.

E questi sette col primaio stuolo

erano abitüati, ma di gigli

dintorno al capo non facëan brolo, [147]

anzi di rose e d’altri fior vermigli;

giurato avria poco lontano aspetto

che tutti ardesser di sopra da» cigli. [150]

E quando il carro a me fu a rimpetto,

un tuon s’udì, e quelle genti degne

parvero aver l’andar più interdetto,

fermandosi ivi con le prime insegne. [154]

Все семь от первых ризами своими

Не отличались; но взамен лилей

Венчали розы наравне с другими [147]

Багряными цветами снег кудрей;

Далекий взор клялся бы, что их лица

Огнем пылают кверху от бровей. [150]

Когда со мной равнялась колесница,

Раздался гром; и, словно возбранен

Был дальше ход, святая вереница

Остановилась позади знамен. [154]

Семеро одетых в белые одежды митрополитов отличались от идущих спереди процессии епископов только цветом митр, который у них был не лиловый, а красный (кверху от бровей лица как бы пылали огнём).

Когда Триумфальная колесница императрицы поравнялась с Данте, раздался гром колоколов, вся процессия остановилась позади знамен — хоругвей.

Как это было:

Много лет молчал «Муж, от долгого молчанья будто томный». Отвезя Петра II в Италию после его «смерти», 19 января 1730 года, он молчал до 8 января 1743 года, когда предстал перед ним, чтобы спасти и вернуть на Родину. Но, и приведя Петра II домой, он молчал до самой своей смерти, 24 января 1749 года, целых 19 лет, унеся вверенную ему тайну в могилу Александро-Невской лавры.

Ещё дольше молчал Василий Петрович Капнист. Молодым сотником, сопровождая Якова Лизогуба в смертельно опасном предприятии 1730 года, обеспечивая его безопасный отход в 1743 году, он хранил эту страшную тайну 27 лет и 7 месяцев, унеся её в могилу, пав на поле боя под Гросс-Егердорфом.

А что же Оськин? Совсем юным, 17-летним казаком, он сопровождал своего командира в 1730 году, бесстрашно шёл за ним в 1743 году, после его смерти вернулся в свои родные Сорочинцы, где пахал землю и бросал в неё зёрна аж до 1789 года, когда мирно опочил, окруженный детьми и внуками, в возрасте 76 лет. Этот балагур и любитель завирать, наверное, он-то порассказывал эти страшные истории своим односельчанам, сидя на завалинке и покуривая люльку? Но, кто поверил бы этому болтуну, который и двух слов не мог сказать, чтобы не соврать. Его небылицы так и остались небылицами и не проросли терниями в головах людей.

Скажу правду: Об этой страшной тайне Оськин никому не сказал ни слова целых 59 лет.

Видел бы ты, мой дорогой читатель, собаку, которая сдохла от голода рядом с полной миской еды, потому что хозяин не дал ей команды!

Вернулись с кладбища. Вдова Оськина, невысокая, полноватая, с круглым лицом, казавшимся ещё белее в чёрном платке, накрывала столы. Ей помогали соседки; во главе стола сидели две дочери и младший сын. Двое старших сыновей были на действительной военной службе.

Казаки, не торопясь, чинно заходили в хату, крестясь, рассаживались по лавкам. Горилка была разлита по глиняным стопкам.

«Вот Человек был Оськин, пухом земля ему» — начал старший, Тарас, поглаживая седые вислые усы: — «Теперь таких уж нет. И хозяин, и работник, и батька, скажи, Олеся».

Вдова, отвернувшись, молча, вытирала слёзы платочком. Дочки поддерживали её с двух сторон.

«А сынов каких вырастил» — продолжал Тарас: — «Яков с Василием первые на действительной, да и младший, Петро, тоже хорош казак. Встань, Петро, покажись сходу». Стройный, белозубый, с пшеничным чубом и осиной талией, Петро поклонился казакам, перегнувшись до пола».

«Любо, любо!» — сказал Тарас: — «А дочек, каких вырастил: Лизавета и Катерина: и красавицы, и хозяйки, и жинки». С женской половины доносились причитания и заунывный скорбный плач.

После третьей стопки, казаки, перебивая друг-друга, заговорили разом:

«А уж балагур был. Как зачнёт, заслушаешься, да всё с шутками и прибаутками. А историй сколько знал…»

«А пахал? Борозда, обрезаться можно…»

«А косил? Всегда первый в закос, не угонишься…»

«А песельник какой? Как заведёт, враз все подхватывают…»

«А в гопаке колесом ходил, круга мало было…»

«Да у него и конь плясал» — взял голос Остап: — «Помните, казаки, его Воронка? Вот ведь конь был! Как собачонка, за ним ходил. На ухо шепнёт, тот на задние ноги встаёт и в круговую…»

«А скакал как? А в вольтижировке никто так не мог…»

«А шашкой как? Лоза и не вздрогнет…»

«А и коновал был» — продолжил Остап: — «К коню подойдёт, шепнёт на ухо, и валится конь!»

«Слово знал…»

«Колдун был…»

«Ох, и горилка у тебя, Олеся» — встрял Панас: — «А помните казаки, приятеля его, Сисима? Вот тоже Человек был…»

«Знатный Человек был Сисим» — поддержал Остап: — «А на руку как тяжёл, верно, Одарка?»

Чёрная, высокая, тощая вдова Сисима зашлась истошным воем.

«Да уж, тяжёл» — продолжил Панас: — «Вон бык Василя, на что велик был, попёр на него, так Сисим вдарил меж рог кулаком, и копыта отбросил».

«А во хмелю как буен был?» — сказал Тарас: — «Никто не мог справиться, только Оськин. Подойдёт к нему, шепнёт на ухо, за руку возьмёт, и Сисим за ним идёт, как телок на верёвочке».

«Слово знал…»

«Колдун был…»

«А и кончил Сисим погано» — сказал Остап: — «С веселья пьяный шёл, запнулся, ничком в лужу упал и захлебнулся. Да и лужа-то была воробью по-колено».

«Тоже-ж Оськин к нему подошёл» — прошамкал дед Малина: — «Шепнул на ухо, Сисим встал, сам зашёл в хату и лёг на лавку, под образа».

«Брешешь…» — выпучив глаза, сказал Павля.

«Пёс брешет, вот те крест!» — побожился Малина: — «И руки на груди крестом сложил. Говорю же, колдун был!»

«Что-ж, колдун» — раздумчиво проговорил Тарас: — «А, ведь, худого слова — никому…» — Он уронил голову на грудь, слеза спряталась в седых усах.

Ч. XXIX.1. Иверский Святоозерский Богородичный монастырь на Валдае.

Семь его золотых куполов увидел Данте за гладью воды, отделяющей его от монастыря. Иверский монастырь венчает Валдай — Земной Рай, в котором он встретился после долгой разлуки с Беатриче. В 1743 году это был монастырь высшей категории, в отличие от разорённых монастырей Новгорода.

Ч. XXIX.2. Положение планет на 24 мая 1743 года.

«Семь жен остановились у выхода из бледной тени». Перед восходом Солнца на Звёздном Небе не видна ни одна планета. Первым всходит Солнце с Луной в новолунии, за ним всходят Меркурий и Венера. Спустявосемь часов в тесном соединении в созвездии Льва всходят Сатурн, Марс и Юпитер (зелёная, красная и белая планеты, соответствующие трём земным добродетелям — Вере, Надежде и Любви). Две группы планет располагаются симметрично по отношению к созвездию Близнецы (по одну и другую сторону колесницы), до захода Солнца ни одна из планет не будет видна на Звёздном Небе.

Колесница — созвездие Малая Медведица своим хвостом — Полярной звездой указывает на Солнце. Между ней и Солнцем стоит Грифон — созвездие Жираф.

Purgatorio — Canto XXX. Чистилище — Песня XXX

Земной Рай — Появление Беатриче

Quando il settentrïon del primo cielo,

che né occaso mai seppe né orto

né d’altra nebbia che di colpa velo, [3]

e che faceva lì ciascun accorto

di suo dover, come «l più basso face

qual temon gira per venire a porto, [6]

fermo s’affisse: la gente verace,

venuta prima tra «l grifone ed esso,

al carro volse sé come a sua pace; [9]

Когда небес верховных семизвездье,

Чьей славе чужд закат или восход

И мгла иная, чем вины возмездье, [3]

Всем указуя должных дел черед,

Как указует нижнее деснице

Того, кто судно к пристани ведет, [6]

Остановилось, — шедший в веренице,

Перед Грифоном, праведный собор

С отрадой обратился к колеснице; [9]

Верховное семизвездие небес, указывающее Северный полюс мира — никогда не заходящее созвездие Малая Медведица, альфа которого называется Полярной звездой (тот, кто судно к пристани ведёт); на которую указывает нижнее семизвездие — созвездие Большая Медведица крайними звёздами своего ковша. Мгла верховного семизвездие — не мгла Ада, в которую погружается большинство звёзд Звёздного Неба, а затмение ярким светом Солнца. Перед созвездием Малая Медведица располагается созвездие Жираф (Грифон), возведенный на звёздное небо астрономом Якобом Барчем в 1614 году.

Когда созвездие Малая Медведица встало Полярной звездой вверх (остановилось), созвездие Жираф (Грифон) оказалось строго вертикально над ним. В это время, 24 мая 1743 года Луна была в соединении с Солнцем, Меркурием и Венерой в созвездии Льва, образуя праведный собор, шедший перед Грифоном.

На земле, идущие перед колесницей православные иерархи оборачиваются к ней и начинают службу — идёт предпраздненство Вознесения Господня, на 40 — й день после Пасхи.

e un di loro, quasi da ciel messo,

`Veni, sponsa, de Libano» cantando

gridò tre volte, e tutti li altri appresso. [12]

Quali i beati al novissimo bando

surgeran presti ognun di sua caverna,

la revestita voce alleluiando, [15]

cotali in su la divina basterna

si levar cento, ad vocem tanti senis,

ministri e messaggier di vita etterna. [18]

Tutti dicean: `Benedictus qui venis!»,

e fior gittando e di sopra e dintorno,

`Manibus, oh, date lilïa plenis!». [21]

Один, подъемля вдохновенный взор,

Спел: «Veni, sponsa, de Libano, veni!» —

Воззвав трикраты, и за ним весь хор. [12]

Как сонм блаженных из могильной сени,

Спеша, восстанет на призывный звук,

В земной плоти, воскресшей для хвалений, [15]

Так над небесной колесницей вдруг.

Возникло сто, ad vocem tanti senis,

Всевечной жизни вестников и слуг. [18]

И каждый пел: «Benedictus qui venis!»

И, рассыпая вверх и вкруг цветы,

Звал: «Manibus о date lilia plenis!» [21]

Исполняется «Песнь песней» Соломона,. «Veni, sponsti, de Libano, veni!» (лат.) — «Иди, невеста, с Ливана, иди!» (Сол. 4. 11). Ad vocem tanti senis (лат.) — при голосе столь великого старца — Соломона, в данном случае, дьякона церковного хора. Хор рассыпается, уподобляясь множеству звёзд, окружающих Колесницу — Созвездие Малой Медведицы, как сто вестников и слуг всевечной жизни — множество ангелов. «Benedictus am venis!» (лат.) — «Благословен грядущий!» и «Manibus о date lilia plenis!» (лат.) — «Дайте лилий полными горстями» — слова Песни Песней, слегка видоизмененные. Поющие приветствуют императрицу, воздавая хвалу Спасителю.

Io vidi già nel cominciar del giorno

la parte orïental tutta rosata,

e l’altro ciel di bel sereno addorno; [24]

e la faccia del sol nascere ombrata,

sì che per temperanza di vapori

l’occhio la sostenea lunga fïata: [27]

così dentro una nuvola di fiori

che da le mani angeliche saliva

e ricadeva in giù dentro e di fori, [30]

sovra candido vel cinta d’uliva

donna m’apparve, sotto verde manto

vestita di color di fiamma viva. [33]

E lo spirito mio, che già cotanto

tempo era stato ch’a la sua presenza

non era di stupor, tremando, affranto, [36]

sanza de li occhi aver più conoscenza,

per occulta virtù che da lei mosse,

d’antico amor sentì la gran potenza. [39]

Tosto che ne la vista mi percosse

l’alta virtù che già m’avea trafitto

prima ch’io fuor di püerizia fosse, [42]

Как иногда багрянцем залиты

В начале утра области востока,

А небеса прекрасны и чисты, [24]

И солнца лик, поднявшись невысоко,

Настолько застлан мягкостью паров,

Что на него спокойно смотрит око, — [27]

Так в легкой туче ангельских цветов,

Взлетавших и свергавшихся обвалом

На дивный воз и вне его краев, [30]

В венке олив, под белым покрывалом,

Предстала женщина, облачена

В зеленый плащ и в платье огне-алом. [33]

И дух мой, — хоть умчались времена,

Когда его ввергала в содроганье

Одним своим присутствием она, [36]

А здесь неполным было созерцанье, —

Пред тайной силой, шедшей от неё,

Былой любви изведал обаянье. [39]

Едва в лицо ударила мое

Та сила, чье, став отроком, я вскоре

Разящее почуял остриё, [42]

Перед поэтом предстала женщина — Российская императрица Елизавета Петровна — Беатриче, приход которой описывается, как восход Солнца на чистом небе, когда сквозь дымку утра на него можно смотреть невооруженными глазами. Она предстала в оливковом венке, окруженная огромным количеством роз, лилий и других ангельских цветов, подбрасываемых окружающими (дайте лилий полными горстями!). В мае месяце происходит буйное цветение всех лилейников.

Она одета в алое платье, зелёный плащ, покрыта белым покрывалом, как и положено женщине в храме. И хоть далеко умчались времена, когда любовь к Беатриче, повергала в содроганье молодого Данте, и хоть неполным было созерцанье — они встретились не наедине и поэт смотрит на неё издали, но разящее острие Любви пронзило его сердце, едва он увидел её.

Пётр II влюбился в Елизавету ещё отроком, как только, в 1724 году, 9 — летний, увидел её, 15 — летнюю.

volsimi a la sinistra col respitto

col quale il fantolin corre a la mamma

quando ha paura o quando elli è afflitto, [45]

per dicere a Virgilio: `Men che dramma

di sangue m»è rimaso che non tremi:

conosco i segni de l’antica fiamma». [48]

Ma Virgilio n’avea lasciati scemi

di sé, Virgilio dolcissimo patre,

Virgilio a cui per mia salute die’mi; [51]

né quantunque perdeo l’antica matre,

valse a le guance nette di rugiada,

che, lagrimando, non tornasser atre. [54]

Я глянул влево, — с той мольбой во взоре,

С какой ребенок ищет мать свою

И к ней бежит в испуге или в горе, — [45]

Сказать Вергилию: «Всю кровь мою

Пронизывает трепет несказанный:

Следы огня былого узнаю!» [48]

Но мой Вергилий в этот миг нежданный

Исчез, Вергилий, мой отец и вождь,

Вергилий, мне для избавленья данный. [51]

Все чудеса запретных Еве рощ

Омытого росой не оградили

От слез, пролившихся, как черный дождь. [54]

Данте в отчаянии оборачивается по привычке к Вергилию, чтобы сказать тому о несказанном трепете, пронзившем всю его кровь, но того уже рядом нет и, лишённый такой мошной поддержки, поэт, омытый росой у подножия Чистилища, умывается слезами, от которых не спасло и созерцания Земного Рая (запретных Еве рощ).

Генеральный обозный Войска Запорожского Яков Ефимович Лизогуб, доблестно выполнивший приказ императрицы: — «Найти и привести ей поэта», благоразумно ретировался, не желая попадаться на глаза императрицы, боясь разделить участь своих предшественников, находящихся у неё под домашним арестом в Санкт-Петербурге.

Мавр сделал своё дело, мавр может уйти!

«Dante, perché Virgilio se ne vada,

non pianger anco, non piangere ancora;

ché pianger ti conven per altra spada». [57]

Quasi ammiraglio che in poppa e in prora

viene a veder la gente che ministra

per li altri legni, e a ben far l’incora; [60]

in su la sponda del carro sinistra,

quando mi volsi al suon del nome mio,

che di necessità qui si registra, [63]

vidi la donna che pria m’appario

velata sotto l’angelica festa,

drizzar li occhi ver» me di qua dal rio. [66]

Tutto che «l vel che le scendea di testa,

cerchiato de le fronde di Minerva,

non la lasciasse parer manifesta, [69]

regalmente ne l’atto ancor proterva

continüò come colui che dice

e «l più caldo parlar dietro reserva: [72]

«Guardaci ben! Ben son, ben son Beatrice.

Come degnasti d’accedere al monte?

non sapei tu che qui è l’uom felice?». [75]

«Дант, оттого что отошёл Вергилий,

Не плачь, не плачь ещё; не этот меч

Тебе для плача жребии судили». [57]

Как адмирал, чтобы людей увлечь

На кораблях воинственной станицы,

То с носа, то с кормы к ним держит речь, [60]

Такой, над левым краем колесницы,

Чуть я взглянул при имени своем,

Здесь поневоле вписанном в страницы, [63]

Возникшая с завешенным челом

Средь ангельского празднества — стояла,

Ко мне чрез реку обратясь лицом. [66]

Хотя опущенное покрывало,

Окружено Минервиной листвой,

Ее открыто видеть не давало, [69]

Но, с царственно взнесенной головой,

Она промолвила, храня обличье

Того, кто гнев удерживает свой: [72]

«Взгляни смелей! Да, да, я — Беатриче.

Как соизволил ты взойти сюда,

Где обитают счастье и величье?» [75]

Голос императрицы возвращает поэта к действительности. Беатриче призывает Данте не плакать оттого, что его покинул проводник. Это горе ещё не горе, добавляет она, для плача тебе назначен иной жребий.

Он оборачивает глаза на голос, назвавший его по имени, видит императрицу в образе адмирала, одетую в доспехи Олимпийской богини Афины (Минервы), обращенную к нему лицом, скрытым покрывалом, окруженным Минервиной листвой — ветвями оливы, не дающей возможности рассмотреть его.

Только о царствующей особе можно сказать, что она говорит с царственно взнесенной головой, что поэт и подчеркивает. Беатриче призывает его смелее взглянуть на неё и задаёт прямой вопрос: — «Как соизволил ты взойти сюда, в моё царство, где обитают счастье и величье?».

Li occhi mi cadder giù nel chiaro fonte;

ma veggendomi in esso, i trassi a l’erba,

tanta vergogna mi gravò la fronte. [78]

Così la madre al figlio par superba,

com» ella parve a me; perché d’amaro

sente il sapor de la pietade acerba. [81]

Ella si tacque; e li angeli cantaro

di sùbito `In te, Domine, speravi»;

ma oltre `pedes meos» non passaro. [84]

Sì come neve tra le vive travi

per lo dosso d’Italia si congela,

soffiata e stretta da li venti schiavi, [87]

poi, liquefatta, in sé stessa trapela,

pur che la terra che perde ombra spiri,

sì che par foco fonder la candela; [90]

così fui sanza lagrime e sospiri

anzi «l cantar di quei che notan sempre

dietro a le note de li etterni giri; [93]

Глаза к ручью склонил я, но когда

Себя увидел, то, не молвив слова,

К траве отвел их, не стерпев стыда. [78]

Так мать грозна для сына молодого,

Как мне она казалась в гневе том:

Горька любовь, когда она сурова. [81]

Она умолкла; ангелы кругом

Запели: «In te, Domine, speravi»,

На «pedes meos» завершив псалом. [84]

Как леденеет снег в живой дубраве,

Когда, славонским ветром остужен,

Хребет Италии сжат в мерзлом сплаве, [87]

И как он сам собою поглощён,

Едва дохнет земля, где гибнут тени,

И кажется-то воск огнем спалён, — [90]

Таков был я, без слез и сокрушений,

До песни тех, которые поют

Вослед созвучьям вековечных сеней; [93]

Поэт смущенно склоняет глаза к воде, но, увидев в отражении себя, отводит глаза и смотрит на траву, так горька Любовь, когда она сурова. Грозна, как мать для сына — Беатриче была тёткой Данте и его первой Любовью. Певчие начинают псалом: — «In te, Domine, speravi» (лат.) — «На тебя, господи, уповаю» — Псалом Давида 70, заканчивающийся словами: — «Ибо постыжены и посрамлены ищущие мне зла» — «pedes meos»:

На Тя, Господи, уповах, да не постыжуся в век. Правдою Твоею избави мя и изми мя, приклони ко мне ухо Твое и спаси мя. Буди ми в Бога Защитителя и в место крепко спасти мя, яко утверждение мое и прибежище мое еси Ты. Боже мой, избави мя из руки грешнаго, из руки законопреступнаго и обидящаго, яко Ты еси терпение мое, Господи, Господи, упование мое от юности моея. В Тебе утвердихся от утробы, от чрева матере моея Ты еси мой Покровитель: о Тебе пение мое выну. Яко чудо бых многим, и Ты помощник мой крепок. Да исполнятся уста моя хваления, яко да воспою славу Твою, весь день великолепие Твое. Не отвержи мене во время старости, внегда оскудевати крепости моей, не остави мене. Яко реша врази мои мне, и стрегущии душу мою совещаша вкупе, глаголюще: Бог оставил есть его, пожените и имите его, яко несть избавляяй. Боже мой, не удалися от мене, Боже мой, в помощь мою вонми. Да постыдятся и исчезнут оклеветающии душу мою, да облекутся в студ и срам ищущии злая мне. Аз же всегда возуповаю на Тя и приложу на всяку похвалу Твою. Уста моя возвестят правду Твою, весь день спасение Твое, яко не познах книжная. Вниду в силе Господни, Господи, помяну правду Тебе Единаго. Боже мой, имже научил мя еси от юности моея, и до ныне возвещу чудеса Твоя, и даже до старости и престарения, Боже мой, не остави мене, дондеже возвещу мышцу Твою роду всему грядущему, силу Твою и правду Твою, Боже, даже до вышних, яже сотворил ми еси величия. Боже, кто подобен Тебе? Елики явил ми еси скорби многи и злы, и обращься оживотворил мя еси, и от бездн земли возвел мя еси. Умножил еси на мне величествие Твое, и обращься утешил мя еси, и от бездн земли паки возвел мя еси. Ибо аз исповемся Тебе в людех, Господи, в сосудех псаломских истину Твою, Боже, воспою Тебе в гуслех, Святый Израилев. Возрадуетеся устне мои, егда воспою Тебе, и душа моя, юже еси избавил. Еще же и язык мой весь день поучится правде Твоей, егда постыдятся и посрамятся ищущии злая мне.

Ибо постыжены и посрамлены ищущие мне зла — грозное предупреждение императрицы, обращённое к Данте, как к претенденту на её трон. Постыжены и посрамлены всемогущие когда-то Остерман и Миних, отправленные Елизаветой Петровной в ссылку, но речь сейчас идёт не о них.

Все, имеющие мало-мальские права на престол Российской империи, содержатся императрицей Елизаветой Петровной в ссылке под строгим неусыпным надзором, недоступные для окружения; как сказали бы двумя веками позже: — «Без права переписки».

Бывшая правительница Российская и регентша Анна Леопольдовна (1718—1746 годы), свергнутая Елизаветой Петровной в 1741 году, томится под пожизненным строгим надзором в Холмогорах, вместе со своим мужем, несостоявшимся Российским императором, генералиссимусом Антоном Ульрихом, герцогом Брауншвейг-Люнебургским (1714—1776 годы), со своими дочерьми и уже коронованным в 1740 году императором Иоанном III (VI, считая с Ивана Калиты) (1740—1764 годы).

Внук Екатерины I, сын её дочери Анны (1708—1728 годы) и несостоявшегося Российского императора Карла Фридриха, герцога Гольштейн-Готторпского (1700—1739 годы), будущий Российский император Пётр III (1728—1762 годы), пока ещё не женатый на будущей императрице Российской Екатерине II Великой (урождённой Софии Августе Фредерике Анхальт-Цербстской), содержится Елизаветой Петровной при себе, под неусыпным надзором.

Поэт понимает предупреждение императрицы; его охватывает зловещий холод, после которого его бросает в жар. Славонский ветер — славянский или северный ветер, остужающий снежные и ледяные вершины Альп — хребта Италии; едва дохнет земля, где гибнут тени — едва повеет ветер из Африки, где в полдень исчезает тень. В таком смятенном состоянии он пребывает, пока не запели Ангелы.

Почему я называю Альпы хребтом Италии? Окунувшись в XVIII век, я вижу, что Италии в её сегодняшних границах ещё не существует. У поэта были все основания включать в Италию, как Савойское герцогство в долине Роны, так и современную Швейцарию, гвардейцы которой до сих пор несут стражу в Ватикане, которого в те времена ещё не было; тогда они охраняли папскую резиденцию в Авиньоне. Великая Италия, управляемая папским Римом, по мысли Данте, должна была править всем светом, не только Европой.

ma poi che «ntesi ne le dolci tempre

lor compatire a me, par che se detto

avesser: `Donna, perché sì lo stempre?», [96]

lo gel che m’era intorno al cor ristretto,

spirito e acqua fessi, e con angoscia

de la bocca e de li occhi uscì del petto. [99]

Но чуть я понял, что они зовут

Простить меня, усердней, чем словами:

«О госпожа, зачем так строг твой суд!», — [96]

Лед, сердце мне сжимавший как тисками,

Стал влагой и дыханьем и, томясь,

Покинул грудь глазами и устами. [99]

Хор умоляет императрицу простить Данте. Поэт разрыдался от нахлынувших чувств и воспоминаний, лёд, сжимавший много лет его сердце, вырвался из груди рыданием. Императрица старается держаться в отдалении от него.

Ella, pur ferma in su la detta coscia

del carro stando, a le sustanze pie

volse le sue parole così poscia: [102]

«Voi vigilate ne l’etterno die,

sì che notte né sonno a voi non fura

passo che faccia il secol per sue vie; [105]

onde la mia risposta è con più cura

che m’intenda colui che di là piagne,

perché sia colpa e duol d’una misura. [108]

Она, все той же стороны держась

На колеснице, вняв моленья эти,

Так, речь начав, на них отозвалась: [102]

«Вы бодрствуете в вековечном свете;

Ни ночь, ни сон не затмевают вам

Неутомимой поступи столетий; [105]

И мой ответ скорей тому, кто там

Сейчас стоит и слезы льет безгласно,

И скорбь да соразмерится делам. [108]

Беатриче, слушая мольбы хора ангелов, отзывается на них, давая ответ Данте, усиливая его скорбь, указывая ангелам, что они в их вековечном свете не ведают быстротекущего времени, поэтому им не понять её — смертную женщину.

Non pur per ovra de le rote magne,

che drizzan ciascun seme ad alcun fine

secondo che le stelle son compagne, [111]

ma per larghezza di grazie divine,

che sì alti vapori hanno a lor piova,

che nostre viste là non van vicine, [114]

questi fu tal ne la sua vita nova

virtüalmente, ch’ogne abito destro

fatto averebbe in lui mirabil prova. [117]

Ma tanto più maligno e più silvestro

si fa «l terren col mal seme e non cólto,

quant» elli ha più di buon vigor terrestro. [120]

Alcun tempo il sostenni col mio volto:

mostrando li occhi giovanetti a lui,

meco il menava in dritta parte vòlto. [123]

Не только силой горних крýгов, властно

Велящих семени дать должный плод,

Чему расположенье звезд причастно, [111]

Но милостью божественных щедрот,

Чья дождевая туча так подъята,

Что до нее наш взор не досягнёт, [114]

Он в новой жизни был таков когда-то,

Что мог свои дары, с теченьем дней,

Осуществить невиданно богато. [117]

Но тем дичей земля и тем вредней,

Когда в ней плевел сеять понемногу,

Чем больше силы почвенной у ней. [120]

Была пора, он находил подмогу

В моем лице; я взором молодым

Вела его на верную дорогу. [123]

Беатриче указывает, что Данте мог вместе с ней дать должный плод своему семени — подарить жизнь наследникам императорского трона. К этому было расположено всё: и сила горних кругов, и милость божественных щедрот; самое главное — её Любовь. Всё это было возможно в новой жизни, в период их молодости, о которой поэт писал в книге, озаглавленной «Новая Жизнь». Но, прельстившись блеском папского трона, поддавшись на уговоры, а, может быть, повинуясь приказу вольно или подневольно, он покинул Беатриче, уехав за границу. По тону её речей можно понять, что он был вправе сделать и иной выбор, например, оставшись на Российском престоле, жениться на ней и продолжить род императоров Российских. Наверное, это так и было, раз сам поэт пишет об этом. Наверное, он мог бы и в этом качестве взойти на блестящие высоты творчества. Но, увлекшись заманчивыми посулами, он избрал другой путь, возврата с которого нет. В самом деле, не объявишь же через 14 лет после «похорон» императора Петра II, что он воскрес, подобно Иисусу. Беатриче вспоминает о поре, когда она, молодая и полная сил, вдохновляла поэта и вела его верным путём.

Пусть великая скорбь поэта соразмерится великими делами, для которых он и призван высочайшей императорской волей. Не только высокородное происхождение и власть звёзд и небес к этому располагают, но и мощь, и величие его таланта, неизмеримого и могущественного. С юности он уже проявлял невиданное богатство своих возможностей. Но в юном возрасте, в дикой земле, плевелы, бурно размножаясь, могут испортить любой талант. Первой и единственной музой Петра II, была его тётушка и его возлюбленная — Елизавета Петровна Романова.

Sì tosto come in su la soglia fui

di mia seconda etade e mutai vita,

questi si tolse a me, e diessi altrui. [126]

Quando di carne a spirto era salita,

e bellezza e virtù cresciuta m’era,

fu» io a lui men cara e men gradita; [129]

e volse i passi suoi per via non vera,

imagini di ben seguendo false,

che nulla promession rendono intera. [132]

Né l’impetrare ispirazion mi valse,

con le quali e in sogno e altrimenti

lo rivocai: sì poco a lui ne calse! [135]

Но чуть я, между первым и вторым

Из возрастов, от жизни отлетела, —

Меня покинув, он ушел к другим. [126]

Когда я к духу вознеслась от тела

И силой возросла и красотой,

Его душа к любимой охладела. [129]

Он устремил шаги дурной стезей,

К обманным благам, ложным изначала,

Чьи обещанья — лишь посул пустой. [132]

Напрасно я во снах к нему взывала

И наяву, чтоб с ложного следа

Вернуть его: он не скорбел нимало. [135]

Указано прямым текстом, что причиной разлуки был именно вынужденный уход Данте. Он покинул правый путь во тьме долины, вынужден был покинуть императорский пост, для духовного служения. Он устремил шаги дурной стезёй: как и все юноши, поэт предавался всем видам разврата и дурных наклонностей. Потребовалось постричь его в монастырь, и провести через суровую школу послушания.

Он оставил Любимую, когда ей было 21 год (между первым и вторым возрастом), а ему — 15 лет. Она, оставив плотские помыслы, вознеслась к духу — приняла на себя обет девственности. Он, оторванный от Любимой, устремился к папскому трону — обманным благам, ложным изначала. Много позже он понял, что эти обещания — лишь посул пустой. Напрасно она молила его вернуться с ложного следа — служения блуднице — папской Церкви, находящейся во французском Авиньоне, взывая к нему во снах — в видениях, о которых поэт рассказывает в «Новой Жизни» и наяву — умоляя его не совершать этого страшного шага.

Tanto giù cadde, che tutti argomenti

a la salute sua eran già corti,

fuor che mostrarli le perdute genti. [138]

Per questo visitai l’uscio d’i morti,

e a colui che l’ha qua sù condotto,

li prieghi miei, piangendo, furon porti. [141]

Alto fato di Dio sarebbe rotto,

se Letè si passasse e tal vivanda

fosse gustata sanza alcuno scotto

di pentimento che lagrime spanda». [145]

Так глубока была его беда,

Что дать ему спасенье можно было

Лишь зрелищем погибших навсегда. [138]

И я ворота мертвых посетила,

Прося, в тоске, чтобы ему помог

Тот, чья рука его сюда взводила. [141]

То было бы нарушить божий рок —

Пройти сквозь Лету и вкусить губами

Такую снедь, не заплатив оброк

Раскаянья, обильного слезами». [145]

Попав на этом пути в переплёт войны за Австрийское наследство, Данте подвергся смертельной опасности. Беатриче, любившая его, внимательно следившая за его судьбой, бросилась ему на помощь. Призвав на помощь своего союзника — великого визиря Блистательной Порты Сейида Хасана пашу (1742—1746 годы), а может быть и Махмуда I — падишаха Высочайшего Османского государства, халифа (1730—1757 годы), она мобилизовала с помощью своего фаворита — Алексея Разумовского, ведающего делами Малороссии, проводника для поэта: генерального обозного Войска Запорожского, исполняющего обязанности гетмана, Якова Ефимовича Лизогуба. Лизогуб — Вергилий вывел поэта из охваченной войной Италии и через Стамбул, через подчиненное ему Войско Запорожское доблестно доставил перед ясные очи императрицы, после чего благоразумно ретировался. Чтобы окончательно спасти поэта, понадобилось провести его через все круги Ада и Чистилища. Вергилий — Лизогуб предстаёт при этом и его духовным отцом, выводящим поэта на путь истинный. Конечно, пройдя столь тяжкий путь, пройдя сквозь воды Леты, не разрыдаться в конце его — было бы нарушением Божьего промысла.

Purgatorio — Canto XXXI. Чистилище — Песня XXXI

Земной Рай — Лета

«O tu che se» di là dal fiume sacro»,

volgendo suo parlare a me per punta,

che pur per taglio m’era paruto acro, [3]

ricominciò, seguendo sanza cunta,

«dì, dì se questo è vero: a tanta accusa

tua confession conviene esser congiunta». [6]

Era la mia virtù tanto confusa,

che la voce si mosse, e pria si spense

che da li organi suoi fosse dischiusa. [9]

Poco sofferse; poi disse: «Che pense?

Rispondi a me; ché le memorie triste

in te non sono ancor da l’acqua offense». [12]

«Ты, ставший, у священного потока, —

Так, речь ко мне направив острием,

Хоть было уж и лезвие жестоко, [3]

Она тотчас же начала потом, —

Скажи, скажи, права ли я! Признаний

Мои улики требуют во всём». [6]

Я был так слаб от внутренних терзаний,

Что голос мой, поднявшийся со дна,

Угас, еще не выйдя из гортани. [9]

Пождав: «Ты что же? — молвила она. —

Ответь мне! Память о годах печали

В тебе волной еще не сметена». [12]

Беатриче настойчиво и властно продолжает требовать у Данте ответа на вопрос: — «Права ли она?» Вопросы эти режут его сердце, как острый нож, а он не может вымолвить ни слова в ответ — настолько сильно его раскаяние. Память о годах печали — память о вынужденной разлуке, которую она сохранила в сердце своём, не связав себя узами брака, дав обет девственности и выполнив его.

Предвижу возражения «знатоков от истории», рассказывающих небылицы о любовных похождениях Елизаветы Петровны, её фаворитах — любовниках, таких как Алексей Разумовский и её незаконнорожденных детях, одной из которых представляют т. н. княжну Тараканову. Однако я беру себе в адвокаты известную писательницу, внучку знаменитого писателя, графа и графомана Алексея Толстого, Наталию Никитичну Толстую, приходящуюся также внучкой по материнской линии переводчика Комедии на русский язык М. Л. Лозинского. Вот что она пишет о своём деде, Алексее Константиновиче Толстом в одном из эпизодов своих воспоминаний:

«Еще существует масса легенд об Алексее Толстом. Чего я только не наслышалась! Сколько придумано всяческих фантастических историй. Но он и сам был автором некоторых. Одну из «авантюр» Толстой прокрутил вместе со Щеголевым. А именно — вдвоем они «сочинили» дневник Анны Вырубовой — придворной дамы при дворе Николая ІІ, очень откровенный. Ходили слухи, что она его не писала. И вот однажды, когда в нашу страну уже стали иностранцы ездить, у нас дома был племянник Вырубовой — Николай, живущий во Франции пожилой господин. Он сказал отцу, что когда умирала тетя Аня, она его попросила объявить всем, что никогда не жила ни с Распутиным, ни с Николаем ІІ, чиста и невинна.

Я была знакома с пожилой дамой, которую звали Ирина Щеголева. Она была невесткой того знаменитого историка. Я как-то спросила её, знает ли она что-нибудь про дневник Вырубовой? Она говорит: конечно, при мне все было! И когда они это писали, они так хохотали, что со стульев падали! Вот такой казус!»

Дорогой мой читатель! Вся мировая история и мировая литература переполнены подобными грязными вымыслами. Людям определённого сорта во все века нравилось поливать друг друга грязью по поводу и без повода, по заказу или без, за вознаграждение и даже без оного, по одной сволочной человеческой природе. А человек, ищущий истину, должен всегда держать в уме, что историю пишут победители, возвеличивая свои победы в ореоле величия Бога и выставляя побежденных противников самыми гнусными негодяями, дьяволами с рогами, отягчёнными всеми смертными грехами, вплоть до поедания живьём младенцев. И если не подвергать сомнению каждое сказанное и написанное ими слово, легко попасть в когорту «шельмецов от истории».

Смотри, как одним росчерком пера, борзописец от истории, графоман Алексей Толстой чернит не только и не столько невинную женщину, но и императора Российского Николая II Александровича; добавляет плевок грязной, незаслуженной лжи к той чудовищной луже, в которой был утоплен Григорий Распутин. Так пишется история, которую наши дети изучают в учебных заведениях, грязными анекдотами от которой переполнены книги псевдоисторических писак. Не зря великий А. С. Пушкин выразился о ней так: — «Времён минувших анекдоты от Ромула до наших дней».

Confusione e paura insieme miste

mi pinsero un tal «sì» fuor de la bocca,

al quale intender fuor mestier le viste. [15]

Come balestro frange, quando scocca

da troppa tesa, la sua corda e l’arco,

e con men foga l’asta il segno tocca, [18]

sì scoppia» io sottesso grave carco,

fuori sgorgando lagrime e sospiri,

e la voce allentò per lo suo varco. [21]

Страх и смущенье, горше, чем вначале,

Исторгли из меня такое «да»,

Что лишь глаза его бы распознали. [15]

Как самострел ломается, когда

Натянут слишком, и полет пологий

Его стрелы не причинит вреда, [18]

Так я не вынес бремени тревоги,

И ослабевший голос мой затих,

В слезах и вздохах, посреди дороги. [21]

Данте, охваченный страхом и смятением, еле может вымолвить: — «Да», которое можно прочитать только по губам. Находясь в неимоверном напряжении, ослабев от страха и тревог, он сравнивает себя со сломанным от излишнего натяжения самострелом, стрелы которого падают под ноги стрелявшего.

Ond» ella a me: «Per entro i mie» disiri,

che ti menavano ad amar lo bene

di là dal qual non è a che s’aspiri, [24]

quai fossi attraversati o quai catene

trovasti, per che del passare innanzi

dovessiti così spogliar la spene? [27]

E quali agevolezze o quali avanzi

ne la fronte de li altri si mostraro,

per che dovessi lor passeggiare anzi?». [30]

Она сказала: «На путях моих,

Руководимый помыслом о благе,

Взыскуемом превыше всех других, [24]

Скажи, какие цепи иль овраги

Ты повстречал, что мужеством иссяк

И к одоленью не нашел отваги? [27]

Какие на челе у прочих благ

Увидел чары и слова обета,

Что им навстречу устремил свой шаг?» [30]

Беатриче настойчиво расспрашивает Данте о трудностях и препятствиях, которые он не смог преодолеть на своём пути к благу, какие соблазны и чары увидел и не удержался против них.

Dopo la tratta d’un sospiro amaro,

a pena ebbi la voce che rispuose,

e le labbra a fatica la formaro. [33]

Piangendo dissi: «Le presenti cose

col falso lor piacer volser miei passi,

tosto che «l vostro viso si nascose». [36]

Я горьким вздохом встретил слово это

И, голос мой усильем подчиня,

С трудом раздвинул губы для ответа. [33]

Потом, в слезах: «Обманчиво маня,

Мои шаги влекла тщета земная,

Когда ваш облик скрылся от меня». [36]

Данте с усилием отвечает: — «Когда облик Беатриче скрылся от него, его влекла одна пустая земная тщета, обманчиво маня за собой». Так дьявол сулит нам золотые горы, а расплачивается битыми черепками.

Ed ella: «Se tacessi o se negassi

ciò che confessi, non fora men nota

la colpa tua: da tal giudice sassi! [39]

Ma quando scoppia de la propria gota

l’accusa del peccato, in nostra corte

rivolge sé contra «l taglio la rota. [42]

Tuttavia, perché mo vergogna porte

del tuo errore, e perché altra volta,

udendo le serene, sie più forte, [45]

pon giù il seme del piangere e ascolta:

sì udirai come in contraria parte

mover dovieti mia carne sepolta. [48]

Mai non t’appresentò natura o arte

piacer, quanto le belle membra in ch’io

rinchiusa fui, e che so“ „n terra sparte; [51]

e se «l sommo piacer sì ti fallio

per la mia morte, qual cosa mortale

dovea poi trarre te nel suo disio? [54]

Ben ti dovevi, per lo primo strale

de le cose fallaci, levar suso

di retro a me che non era più tale. [57]

И мне она: «Таясь иль отрицая,

Ты обмануть не мог бы Судию,

Который судит, все деянья зная! [39]

Но если кто признал вину свою

Своим же ртом, то на суде точило

Вращается навстречу лезвию. [42]

И все же, чтоб тебе стыднее было,

Заблудшему, и чтоб тебя опять,

Как прежде, песнь сирен не обольстила, [45]

Не сея слез, внимай мне, чтоб узнать,

Куда мой образ, ставший горстью пыли,

Твои шаги был должен направлять. [48]

Природа и искусство не дарили

Тебе вовек прекраснее услад,

Чем облик мой, распавшийся в могиле. [51]

Раз ты лишился высшей из отрад

С моею смертью, что же в смертной доле

Еще могло к себе привлечь твой взгляд? [54]

Ты должен был при первом же уколе

Того, что бренно, устремить полет

Вослед за мной, не бренной, — как дотоле. [57]

Когда точильный камень вращается навстречу лезвию, он притупляет меч правосудия. Допрос ведётся с пристрастием. Беатриче, читая Данте мораль, добивается признания им своих грехов и заблуждений. Её образ должен стать пылью для него — жестокое условие присутствия его при дворе. Ему подарена высшая мука: считать Любимую умершей при жизни. Императрица спрашивает: — «Что же после моей „смерти“ могло ещё привлечь тебя в этой жизни? Ты должен был устремиться вслед за мной — отрешиться от мира».

Non ti dovea gravar le penne in giuso,

ad aspettar più colpo, o pargoletta

o altra novità con sì breve uso. [60]

Novo augelletto due o tre aspetta;

ma dinanzi da li occhi d’i pennuti

rete si spiega indarno o si saetta». [63]

Quali fanciulli, vergognando, muti

con li occhi a terra stannosi, ascoltando

e sé riconoscendo e ripentuti, [66]

tal mi stav“ io; ed ella disse: „Quando

per udir se» dolente, alza la barba,

e prenderai più doglia riguardando». [69]

Con men di resistenza si dibarba

robusto cerro, o vero al nostral vento

o vero a quel de la terra di Iarba, [72]

ch’io non levai al suo comando il mento;

e quando per la barba il viso chiese,

ben conobbi il velen de l’argomento. [75]

Не надо было брать на крылья гнет,

Чтоб снова пострадать, — будь то девичка

Иль прочий вздор, который миг живет. [60]

Раз, два страдает молодая птичка;

А оперившихся и зорких птиц

От стрел и сети бережет привычка». [63]

Как малыши, глаза потупив ниц,

Стоят и слушают и, сознавая

Свою вину, не подымают лиц, [66]

Так я стоял. «Хоть ты скорбишь, внимая,

Вскинь бороду, — она сказала мне. —

Ты больше скорби вынесешь, взирая». [69]

Крушится легче дуб на крутизне

Под ветром, налетевшим с полуночи

Или рожденным в Ярбиной стране, [72]

Чем поднял я на зов чело и очи;

И, бороду взамен лица назвав,

Она отраву сделала жесточе. [75]

Не надо было принимать на свои плечи груз столь тяжкой ответственности за судьбы мира, чтобы так страдать, как страдает молодая девица или неоперившаяся птичка — говорит Беатриче. Оперившиеся дальнозоркие птицы могут избежать сетей и стрел. Данте стоит перед ней, как школьник, которому читают нотации и молча слушает, поникнув головой. «Выше бороду» и смотри мне прямо в глаза — призывает императрица. Этим призывом она окончательно сокрушает его.

На лице поэта отросшая за время путешествия борода, которую он не брил, передвигаясь инкогнито.

В Ярбиной стране — в Африке, где царствовал Ярба (Эн., IV), здесь — южный ветер, в отличие от ветра с полуночи — северного. И легче столетний дуб сокрушается ветром, чем то усилие, с которым Данте смог заставить себя взглянуть на Беатриче.

E come la mia faccia si distese,

posarsi quelle prime creature

da loro aspersïon l’occhio comprese; [78]

e le mie luci, ancor poco sicure,

vider Beatrice volta in su la fiera

ch»è sola una persona in due nature. [81]

Sotto «l suo velo e oltre la rivera

vincer pariemi più sé stessa antica,

vincer che l’altre qui, quand» ella c’era. [84]

Di penter sì mi punse ivi l’ortica,

che di tutte altre cose qual mi torse

più nel suo amor, più mi si fé nemica. [87]

Tanta riconoscenza il cor mi morse,

ch’io caddi vinto; e quale allora femmi,

salsi colei che la cagion mi porse. [90]

Когда я каждый распрямил сустав,

Глаз различил, что первенцы творенья

Дождем цветов не окропляют трав; [78]

И я увидел, полн еще смятенья,

Что Беатриче взоры навела

На Зверя, слившего два воплощенья. [81]

Хоть за рекой и не открыв чела, —

Она себя былую побеждала

Мощнее, чем других, когда жила. [84]

Крапива скорби так меня сжигала,

Что, чем сильней я что-либо любил,

Тем ненавистней это мне предстало. [87]

Такой укор мне сердце укусил,

Что я упал; что делалось со мною,

То знает та, кем я повержен был. [90]

Когда поэт смог распрямиться, он попутно заметил, что цветы на лугу в ночи закрыты — первенцы творенья — Ангелы, дождём цветов не окропляют трав. Беатриче по-прежнему смотрит на зверя, слившего два воплощенья — на Грифона (созвездие Жираф). Она себя былую побеждает — превосходит прежнюю себя ослепительной красотой, которая блистает даже несмотря на то, что её голова повязана платком, как и положено в Православном храме. Беатриче, которую он видит после долгой разлуки, стала ещё прекраснее. Она не допускает его близко к себе, находясь на другом берегу. Он сокрушается от скорби по прошлому и ненавидит всё, что до этого в жизни любил, и чем больше любил, тем больше ненавидит. От пережитого он падает в обморок, отчего — лучше всего знает она.

Poi, quando il cor virtù di fuor rendemmi,

la donna ch’io avea trovata sola

sopra me vidi, e dicea: «Tiemmi, tiemmi!». [93]

Tratto m’avea nel fiume infin la gola,

e tirandosi me dietro sen giva

sovresso l’acqua lieve come scola. [96]

Quando fui presso a la beata riva,

`Asperges me» sì dolcemente udissi,

che nol so rimembrar, non ch’io lo scriva. [99]

La bella donna ne le braccia aprissi;

abbracciommi la testa e mi sommerse

ove convenne ch’io l’acqua inghiottissi. [102]

Обретши силы в сердце, над собою

Я увидал сплетавшую венок

И услыхал: «Держись, держись, рукою!» [93]

Меня, по горло погрузив в поток,

Она влекла и легкими стопами

Поверх воды скользила, как челнок. [96]

Когда блаженный берег был над нами,

«Asperges me», — так нежно раздалось,

Что мне не вспомнить, не сказать словами. [99]

Меж тем она, взметнув ладони врозь,

Склонилась надо мной и погрузила

Мне голову, так что глотнуть пришлось. [102]

Когда Данте пришёл в себя, он снова увидел над собой женщину, сплетавшую венок; она, держа его рукой, погрузила его в воду, сама скользя поверх воды, аки посуху. Слышатся слова псалма: — «Asperges me» (лат.) — «Окропи меня», после чего его голову погружают в воду надолго, что он даже хлебает воды. Глотнуть пришлось Летейской воды — воды реки Леты, дарующей забвение. Здесь описывается обряд крещения поэта, перед принятием священнического сана.

«Asperges me» (лат.) — «Окропи меня» — строки из покаянного 50 псалма Давида, когда приходил к нему пророк Нафан, после того, как Давид вошёл к Вирсавии.

Помилуй меня. Боже, по великой милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих изгладь беззакония мои. Многократно омой меня от беззакония моего, и от греха моего очисти меня, ибо беззакония мои я сознаю, и грех мой всегда предо мной. Тебе, Тебе единому согрешил я и лукавое пред очами Твоими сделал, так что Ты праведен в приговоре Твоем и чист в суде Твоем. Вот, я в беззаконии зачат, и во грехе родила меня мать моя. Вот, Ты возлюбил истину в сердце и внутрь меня явил мне мудрость (Твою). Окропи меня иссопом, и буду чист; омой меня, и буду белее снега. Дай мне услышать радость и веселие, и возрадуются кости, Тобою сокрушенные. Отврати лицо Твое от грехов моих и изгладь все беззакония мои. Сердце чистое сотвори во мне, Боже, и дух правый обнови внутри меня. Не отвергни меня от лица Твоего и Духа Твоего Святого не отними от меня. Возврати мне радость спасения Твоего и Духом Владычественным утверди меня. Научу беззаконных путям Твоим, и нечестивые к Тебе обратятся. Избавь меня от кровей. Боже, Боже спасения моего, и язык мой восхвалит правду Твою. Господь, отверзи уста мои, и уста мои возвестят хвалу Твою: ибо жертвы Ты не желаешь, — я дал бы ее; к всесожжению не благоволишь. Жертва Богу — дух сокрушенный; сердца сокрушенного и смиренного Ты не презришь, Боже. Облагодетельствуй, Господь, по благоволению Твоему Сион; воздвигни стены Иерусалима: тогда благоугодны будут Тебе жертвы правды, возношение и всесожжение; тогда возложат на алтарь Твой тельцов. (Пс. 50)

Indi mi tolse, e bagnato m’offerse

dentro a la danza de le quattro belle;

e ciascuna del braccio mi coperse. [105]

«Noi siam qui ninfe e nel ciel siamo stelle;

pria che Beatrice discendesse al mondo,

fummo ordinate a lei per sue ancelle. [108]

Merrenti a li occhi suoi; ma nel giocondo

lume ch»è dentro aguzzeranno i tuoi

le tre di là, che miran più profondo». [111]

Потом, омытым влагой, поместила

Меж четверых красавиц в хоровод,

И каждая меня рукой укрыла. [105]

«Мы нимфы — здесь, мы — звезды в тьме высот;

Лик Беатриче не был миру явлен,

Когда служить ей мы пришли вперёд. [108]

Ты будешь нами перед ней поставлен;

Но вникнешь в свет ее отрадных глаз

Среди тех трех, чей взор острей направлен». [111]

Омытого в купели Данте покрывают епитрахилью, которую держат четыре красавицы нимфы. Красавицы называют себя четырьмя планетами, находящимися в соединении в созвездии Льва — Луна, Марс, Юпитер и Сатурн, пришедшими служить Беатриче задолго до её появления в мир. Красавицы нимфы обещают поставить его перед нею, находящейся среди трёх других планет — нимф — Солнца, Венеры и Меркурия, находящихся в созвездии Тельца. Понятно, что взор Солнца направлен острей, так, что прямо глядеть на него невозможно.

Così cantando cominciaro; e poi

al petto del grifon seco menarmi,

ove Beatrice stava volta a noi. [114]

Disser: «Fa che le viste non risparmi;

posto t’avem dinanzi a li smeraldi

ond» Amor già ti trasse le sue armi». [117]

Так мне они пропели; и тотчас

Мы перед грудью у Грифона стали,

Имея Беатриче против нас. [114]

«Не береги очей, — они сказали. —

Вот изумруды, те, что с давних пор

Оружием любви тебя сражали» [117]

Тотчас они очутились перед грудью Грифона — созвездия Жираф, расположенному точно над рогами созвездия Тельца, в котором находится Солнце. Посмотри — поют ему нимфы, вот изумруды глаз Беатриче, которые давно сражали тебя огнём Любви и не отводи глаз.

Mille disiri più che fiamma caldi

strinsermi li occhi a li occhi rilucenti,

che pur sopra «l grifone stavan saldi. [120]

Come in lo specchio il sol, non altrimenti

la doppia fiera dentro vi raggiava,

or con altri, or con altri reggimenti. [123]

Pensa, lettor, s’io mi maravigliava,

quando vedea la cosa in sé star queta,

e ne l’idolo suo si trasmutava. [126]

Сто сот желаний, жарче, чем костёр,

Вонзили взгляд мой в очи Беатриче,

Всё на Грифона устремлявшей взор. [120]

Как солнце в зеркале, в таком величье

Двусущный Зверь в их глубине сиял,

То вдруг в одном, то вдруг в другом обличье. [123]

Суди, читатель, как мой ум блуждал,

Когда предмет стоял неизменённый,

А в отраженье облик изменял. [126]

Данте исполняя сто сот своих желаний, жарких, как костёр, устремляет свои глаза в глаза Любимой, которая пока смотрит на Грифона, отражающегося в её глазах то в одном своём обличии — верблюда (в случае Грифона — орла), то в другом — леопарда (в случае Грифона — льва). Он смотрит на эти отражения и ум его в блужданиях, какое из них принять за истинное. В это время в её глазах отражается величественное восходящее Солнце.

Mentre che piena di stupore e lieta

l’anima mia gustava di quel cibo

che, saziando di sé, di sé asseta, [129]

sé dimostrando di più alto tribo

ne li atti, l’altre tre si fero avanti,

danzando al loro angelico caribo. [132]

Пока, ликующий и изумлённый,

Мой дух не мог насытиться едой,

Которой алчет голод утолённый, — [129]

Отмеченные высшей красотой,

Три остальные, распевая хором,

Ко мне свой пляс приблизили святой. [132]

Пока Данте смотрит на Беатриче, восходит Солнце практически одновременно с Венерой, с одной стороны и Меркурием, с другой. Церковный хор заутрени сопровождает восход Солнца.

«Volgi, Beatrice, volgi li occhi santi»,

era la sua canzone, «al tuo fedele

che, per vederti, ha mossi passi tanti! [135]

Per grazia fa noi grazia che disvele

a lui la bocca tua, sì che discerna

la seconda bellezza che tu cele». [138]

O isplendor di viva luce etterna,

chi palido si fece sotto l’ombra

sì di Parnaso, o bevve in sua cisterna, [141]

che non paresse aver la mente ingombra,

tentando a render te qual tu paresti

là dove armonizzando il ciel t’adombra,

quando ne l’aere aperto ti solvesti? [145]

«Взгляни, о Беатриче, дивным взором

На верного, — звучала песня та, —

Пришедшего по кручам и просторам! [135]

Даруй нам милость и твои уста

Разоблачи, чтобы твоя вторая

Ему была открыта красота!» [138]

О света вечного краса живая,

Кто так исчах и побледнел без сна

В тени Парнаса, струй его вкушая, [141]

Чтоб мысль его и речь была властна

Изобразить, какою ты явилась,

Гармонией небес осенена,

Когда в свободном воздухе открылась? [145]

Святым Крещением Данте преобразился из оглашенного в верного. Нимфы призывают Беатриче взглянуть на обновленного поэта, прошедшего круги Ада и очищение в Чистилище по пути к ней. Заговори, о! Беатриче, яви нам красоту твоей речи, воскреси к творчеству того, кто так исчах и побледнел без сна, вкушая струй источника Иппокрены на Парнасе, сделай, чтобы мысль поэта стала властной изобразить твоё явление, осененное гармонией небес в свободном весеннем воздухе

Purgatorio — Canto XXXII. Чистилище — Песня XXXII

Земной Рай — Древо познания

Tant` eran li occhi miei fissi e attenti

a disbramarsi la decenne sete,

che li altri sensi m’eran tutti spenti. [3]

Ed essi quinci e quindi avien parete

di non caler — così lo santo riso

a sé traéli con l’antica rete! —; [6]

quando per forza mi fu vòlto il viso

ver» la sinistra mia da quelle dee,

perch» io udi» da loro un «Troppo fiso!»; [9]

e la disposizion ch’a veder èe

ne li occhi pur testé dal sol percossi,

sanza la vista alquanto esser mi fée. [12]

Мои глаза так алчно утоляли

Десятилетней жажды жгучий зной,

Что все другие чувства мертвы стали; [3]

Взор здесь и там был огражден стеной

Невнятия, влекомый неуклонно

В былую сеть улыбкой неземной; [6]

Но влево отклонился принужденно,

Когда из уст богинь, стоявших там,

Раздалось слово: «Слишком напряженно!» [9]

Упадок зренья, свойственный глазам,

В которых солнце свеже отразилось,

Меня на время приобщил к слепцам; [12]

Десятилетней жажды — увидеть Беатриче, которую Данте не видел более десяти лет, с 1730 по 1743 годы. Все другие чувства, кроме зрения, стали мертвы. Он смотрит прямо на жгучее Солнце; когда на него смотришь, кажется, что вокруг лучей Солнца появляется непроницаемая стена, ограждающая как бы туннель. Но желание смотреть так велико, что он не может оторвать глаз.

«Ты смотришь на Солнце слишком напряженно, так нельзя» — раздаётся голос от другой группы планет, находящихся слева. Он оборачивается, но зрение, ослепленное Солнцем, временно отсутствует; он погружается в темноту, как слепец.

Ma poi ch’al poco il viso riformossi

(e dico `al poco» per rispetto al molto

sensibile onde a forza mi rimossi), [15]

vidi «n sul braccio destro esser rivolto

lo glorïoso essercito, e tornarsi

col sole e con le sette fiamme al volto. [18]

Come sotto li scudi per salvarsi

volgesi schiera, e sé gira col segno,

prima che possa tutta in sé mutarsi; [21]

quella milizia del celeste regno

che procedeva, tutta trapassonne

pria che piegasse il carro il primo legno. [24]

Когда же с малым зренье вновь сроднилось

(Я молвлю «с малым», мысля о большом,

С которым ощущенье разлучилось), [15]

Я видел — вправо повернув плечом,

Святое войско шло стезей возвратной,

С седмицей свеч и с солнцем пред челом. [18]

Как, оградив себя щитами, ратный

Заходит строй, за стягом úдя вспять,

Пока порядок не создаст обратный, — [21]

Так стран небесных головная рать

Вся перед нами прежде растянулась,

Чем колесница стала загибать. [24]

Святое войско шло стезей возвратной — мистическая процессия повернула обратно на Восток. Когда зрение слегка прояснилось, в отличие от внутреннего большого чувства, разгорающегося всё жарче, Данте видит: вся процессия, повернув правое плечо наружу — обходя храм противосолонь, идёт обратно, окруженная хоругвями, как ратный строй щитами. Солнце зашло; на Звёздном Небе стали видны планеты и звёзды. Головная рать небесных стран — созвездий растянулась перед поэтом, прежде чем Колесница — созвездие Малая Медведица начало склоняться.

Indi a le rote si tornar le donne,

e «l grifon mosse il benedetto carco

sì, che però nulla penna crollonne. [27]

La bella donna che mi trasse al varco

e Stazio e io seguitavam la rota

che fé l’orbita sua con minore arco. [30]

Sì passeggiando l’alta selva vòta,

colpa di quella ch’al serpente crese,

temprava i passi un’angelica nota. [33]

Forse in tre voli tanto spazio prese

disfrenata saetta, quanto eramo

rimossi, quando Bëatrice scese. [36]

Из женщин каждая к оси вернулась,

И благодатный груз повлек Грифон,

Но ни перо на нем не шелохнулось. [27]

Та, кем я был сквозь воду проведен,

И я, и Стаций шли с руки, где круче

Колесный след в загибе закруглен. [30]

Так, через лес, пустынный и дремучий

С тех пор, как змéю женщина вняла,

Мы шли под голос ангельских созвучий. [33]

Насколько трижды пролетит стрела,

Настолько удалясь, мы шаг прервали,

И Беатриче нá землю сошла. [36]

Все планеты вернулись к своим осям; Грифон — созвездие Жираф, встав впереди Колесницы, повёл её за собой, при этом ни одна звезда на нём не сместилась со своего места.

Данте, в сопровождении встретившей его дамы и Стация идёт со стороны, ближней к Северному полюсу — где круче закруглён в загибе колёсный след. Он продолжает путь уже без Вергилия, со Стацием. Путь идёт через лес пустынный и дремучий — хорошее описание лесной Руси; в Комедии — пустынный лес Земного Рая, там, где женщина взяла яблоко с Древа познания Добра и Зла от Змия. Процессия, сопровождаемая ангельским пением церковного хора, удаляется на три полёта стрелы — около 200 метров. Все останавливаются, Беатриче сходит с колесницы.

Io senti» mormorare a tutti «Adamo»;

poi cerchiaro una pianta dispogliata

di foglie e d’altra fronda in ciascun ramo. [39]

La coma sua, che tanto si dilata

più quanto più è sù, fora da l’Indi

ne» boschi lor per altezza ammirata. [42]

Тогда «Адам!» все тихо пророптали

И обступили древо, чьих ветвей

Ни листья, ни цветы не украшали. [39]

Его намет, чем выше, тем мощней

И вправо расширявшийся, и влево,

Дивил бы индов высотой своей. [42]

С возгласом: — «Адам!» все обступают Древо без листьев и цветов — Древо, на котором был распят Спаситель — деревянный крест. Чем выше крест, тем больше он расширяется вправо и влево.

По преданию, у подножия Креста, послужившего местом Распятия Иисуса Христа, была могила первого человека — Адама (был зарыт лоб Адама — череп, традиционно изображаемый у подножия креста). [Рис. Ч. XXXII.1]

Крест этот в глазах верующего христианина выше Индийских гор — Гималаев, ведь Спаситель с него вознесся на небеса. Данте не зря упоминает здесь Индию с её высочайшими Гималаями, ему ещё предстоит провести в тех местах много лет. На Звёздном Небе он видит другое Древо — Млечный Путь, к которому в месте Северного полюса мира примыкают созвездия Малая Медведица и Жираф. Этот столп равно виден во всех странах мира, не исключая Индии и Америки. Пересекаясь с Зодиаком, он образует огромный крест.

«Beato se», grifon, che non discindi

col becco d’esto legno dolce al gusto,

poscia che mal si torce il ventre quindi». [45]

Così dintorno a l’albero robusto

gridaron li altri; e l’animal binato:

«Sì si conserva il seme d’ogne giusto». [48]

E vòlto al temo ch’elli avea tirato,

trasselo al piè de la vedova frasca,

e quel di lei a lei lasciò legato. [51]

«Хвала тебе, Грифон, за то, что древа

Не ранишь клювом; вкус отраден в нем,

Но горькие терзанья терпит чрево», — [45]

Вскричали прочие, обстав кругом

Могучий ствол; и Зверь двоерожденный:

«Так семя всякой правды соблюдём». [48]

И, к дышлу колесницы обращенный,

Он к сирой ветви сам его привлек,

Связав их вязью, из нее сплетенной. [51]

Присутствующие возносят хвалу Грифону — созвездию Жираф за то, что это новоиспеченное созвездие не посягает на старые, скромно стоя рядом с Млечным Путём, не касаясь ни его, ни других созвездий. Все другие созвездия обступают ствол Древа Млечного Пути. Грифон — двоерожденный зверь — химера. Созвездие Жираф называют Камелопард от двух слов: Камел — верблюд и Пардус — пятнистый барс или пантера за окраску жирафа. Приплюснутый рот жирафа, лишённый зубов, многие считали клювом. Жираф скромно отвечает, что так будет соблюдено семя всякой правды, намекая на то, что другим старинным созвездиям повезло меньше; созвездие Свинья исчезло со Звёздных Карт, а созвездие Двуглавый Орёл переделано в исковерканное созвездие Лира. Грифон оборачивается к Колеснице — созвездию Малой Медведице, как он и изображен на Звёздных Картах, почти касающимся своей мордой дышла Колесницы — альфа Малой Медведицы или Полярной звезды, связывая созвездие Малая Медведица с Млечным Путём.

Данте аллегорически описывает обращение Колесницы, на которой едет императрица Российской империи к Столпу, на котором был распят Спаситель — к Христианству.

Come le nostre piante, quando casca

giù la gran luce mischiata con quella

che raggia dietro a la celeste lasca, [54]

turgide fansi, e poi si rinovella

di suo color ciascuna, pria che «l sole

giunga li suoi corsier sotto altra stella; [57]

men che di rose e più che di vïole

colore aprendo, s’innovò la pianta,

che prima avea le ramora sì sole. [60]

Как наши поросли, когда поток

Большого света смешан с тем, который

Вслед за ельцом небесным ждет свой срок, [54]

Пестрó рядятся в свежие уборы,

Пока еще не под другой звездой

Коней для Солнца запрягают Оры, — [57]

Так в цвет, светлей фиалки полевой

И гуще розы, облеклось растенье,

Где прежде каждый сук был неживой. [60]

Поток большого света — Солнце находится пока в следующем за знаком Рыб (небесным ельцом) созвездием Овна, но уже ждёт свой срок, собираясь перейти в созвездие Тельца (под другую звезду). Природа, пробуждаясь весной, одевается в свежую листву и траву; именно в мае покрываясь ковром разноцветных цветов. Млечный Путь, с наступлением глубокой ночи заиграл яркими огнями, светлее полевой фиалки и гуще розы.

Данте подчёркивает, что описываемая им картина не соответствует сегодняшнему дню, а отражает прошлое (пока не под другой звездой коней для Солнца запрягают Оры). Другая звезда — созвездие Тельца, в котором Солнце находится до 20 мая, после чего переходит в созвездие Близнецов. Пробуждение природы в апреле только начинается; первоцветы в наших широтах появляются в конце апреля, листва деревьев начинает распускаться в начале мая, настоящее буйство весенних красок наступает после середины мая. Растение, где зимой каждый сук был неживой, теперь покрылось кипенью бело — розовых цветов, светлее полевой фиалки и гуще розы; мой дорогой читатель уже понял, что это яблоневый цвет.

Io non lo «ntesi, né qui non si canta

l’inno che quella gente allor cantaro,

né la nota soffersi tutta quanta. [63]

S’io potessi ritrar come assonnaro

li occhi spietati udendo di Siringa,

li occhi a cui pur vegghiar costò sì caro; [66]

come pintor che con essempro pinga,

disegnerei com» io m’addormentai;

ma qual vuol sia che l’assonnar ben finga. [69]

Я не постиг нездешнее хваленье,

Которое весь сонм их возгласил,

И не дослушал до конца их пенье. [63]

Умей я начертать, как усыпил

Сказ о Сиринге очи стражу злому,

Который бденье дорого купил, [66]

Я, подражая образцу такому,

Живописал бы, как ввергался в сон;

Но пусть искуснейший опишет дрему. [69]

Данте не может отчётливо разобрать, о чём поёт церковный хор, плохо зная церковнославянскую грамоту; не вслушивается в их пение, ограничившись только наслаждением от той гармонии, которая, словно пение Сиринги, нагоняет дрёму.

Меркурий усыпил рассказом о нимфе Сиринге и затем обезглавил стоглазого Аргуса, который, по приказу Юноны, неусыпно стерег Ио, возлюбленную Юпитера (Метам., I, 568—747).

Все поют славу весне и преображению природы, напоминающей каждой весной о Преображении Господнем. Данте, как и апостолы, присутствующие при Преображении Господнем, погружается в сон.

Però trascorro a quando mi svegliai,

e dico ch’un splendor mi squarciò «l velo

del sonno, e un chiamar: «Surgi: che fai?». [72]

Quali a veder de» fioretti del melo

che del suo pome li angeli fa ghiotti

e perpetüe nozze fa nel cielo, [75]

Pietro e Giovanni e Iacopo condotti

e vinti, ritornaro a la parola

da la qual furon maggior sonni rotti, [78]

e videro scemata loro scuola

così di Moïsè come d’Elia,

e al maestro suo cangiata stola; [81]

tal torna» io, e vidi quella pia

sovra me starsi che conducitrice

fu de“ miei passi lungo „l fiume pria. [84]

А я скажу, как я был пробуждён

И полог сна раздрали блеск мгновенный

И возглас: «Встань же! Чем ты усыплён?» [72]

Как, цвет увидев яблони священной,

Чьим брачным пиром небеса полны

И чьи плоды бесплотным вожделенны, [75]

Пётр, Иоанн и Яков, сражены

Бесчувствием, очнулись от глагола,

Который разрушал и глубже сны, [78]

И видели, что лишена их школа

Уже и Моисея, и Ильи,

И на учителе другая стола, — [81]

Так я очнулся, в смутном забытьи

Увидев над собой при этом кличе

Ту, что вдоль струй вела шаги мои. [84]

Данте пробужден возгласом сопровождавшей дамы, которая склонилась над ним. Он поминает яблоневый цвет прямым текстом.

Очнувшись ото сна, подобно сраженным сном апостолам, как — в Евангельской легенде — пораженные Преображением Христа (яблони священной), апостолы Петр, Иоанн и Яков пали ниц и, очнувшись от его голоса, разрушавшего даже сон умерших, увидели, что на их учителе прежняя одежда и что исчезли беседовавшие с ним Моисей и Илья.

E tutto in dubbio dissi: «Ov» è Beatrice?».

Ond“ ella: „Vedi lei sotto la fronda

nova sedere in su la sua radice. [87]

Vedi la compagnia che la circonda:

li altri dopo «l grifon sen vanno suso

con più dolce canzone e più profonda». [90]

E se più fu lo suo parlar diffuso,

non so, però che già ne li occhi m’era

quella ch’ad altro intender m’avea chiuso. [93]

Sola sedeasi in su la terra vera,

come guardia lasciata lì del plaustro

che legar vidi a la biforme fera. [96]

In cerchio le facevan di sé claustro

le sette ninfe, con quei lumi in mano

che son sicuri d’Aquilone e d’Austro. [99]

В смятенье, я сказал: «Где Беатриче?»

И та: «Она воссела у корней

Листвы, обретшей новое величье. [87]

Взгляни на круг приблизившихся к ней;

Другие ввысь восходят за Грифоном,

И песня их и глубже, и звучней». [90]

Звенела ль эта речь дальнейшим звоном,

Не знаю, ибо мне была видна

Та, что мой слух заставила заслоном. [93]

Она сидела на земле, одна,

Как если б воз, который Зверь двучастный

Связал с растеньем, стерегла она. [96]

Окрест нее смыкали круг прекрасный

Семь нимф, держа огней священный строй,

Над коим Австр и Аквилон не властны. [99]

Данте, не увидев рядом Беатриче, спрашивает: где она? Сопровождающая его женщина отвечает: она присела на землю у корней Древа. К ней приблизился круг нимф; все прочие продолжают путь за Грифоном в извечном вращении Звёздного Неба, воздавая пением хвалу Спасителю. Но поэт уже не слышит их пение, глаза его устремлены к Любимой. Она сидит у подножия Древа, вокруг неё семь нимф — семь планет смыкают круг, держа строй священных огней звёзд, над которыми не властвуют ветра.

Австр — южный ветер; Аквилон — северный. Беатриче — императрица Елизавета, по праву расположилась на Древе Иессеевом, как и положено, в окружении достойных. Три ипостаси и символа Древа: Древо, на котором был распят Спаситель — крест, Древо Иессеево — родословная правителей мира, ведущих свой род от Спасителя; взглянув на карту Европейской части России, можно увидеть и третье Древо — великую русскую реку Волга, напоминающую собой раскидистое дерево. Зверь двучастный связал повозку — Московскую Тартарию со всеми Древами — крестом, рекой Волгой и Древом Иессеевом. Елизавета, за время своего правления, расширила пределы империи до устья Волги. Поэт окружает её всеми добродетелями. На Звёздном Небе она сейчас представлена созвездием Лебедь, расположенным на Млечном Пути и уже склонившимся к земле (сидящим на ней).

«Qui sarai tu poco tempo silvano;

e sarai meco sanza fine cive

di quella Roma onde Cristo è romano. [102]

Però, in pro del mondo che mal vive,

al carro tieni or li occhi, e quel che vedi,

ritornato di là, fa che tu scrive». [105]

Così Beatrice; e io, che tutto ai piedi

d’i suoi comandamenti era divoto,

la mente e li occhi ov» ella volle diedi. [108]

«Ты здесь на краткий срок в сени лесной,

Дабы затем навек, средь граждан Рима,

Где римлянин — Христос, пребыть со мной. [102]

Для пользы мира, где добро гонимо,

Смотри на колесницу и потом

Все опиши, что взору было зримо». [105]

Так Беатриче; я же, весь во всем

К стопам ее велений преклонённый,

Воззрел послушно взором и умом. [108]

Беатриче поручает Данте описать все, что он сейчас увидит. Перед ним предстанут в аллегорических образах прошлые, настоящие и грядущие судьбы мира. «Ты здесь, на краткий срок, в тени лесной» — поэт, действительно, на короткий срок в России. Его ждёт высокое служение: миссионерство в дальних странах (Индии и Китае), затем кардинальская мантия, наконец, Великий престол. Всё это нужно для того, чтобы в дальнейшем, на небесах — где небесный Рим, где Христос — Римлянин, вечно пребыть со своей Любимой для пользы мира, где добро гонимо. Он склоняется к стопам Беатриче, покорно обязуясь исполнить все её повеления.

Non scese mai con sì veloce moto

foco di spessa nube, quando piove

da quel confine che più va remoto, [111]

com» io vidi calar l’uccel di Giove

per l’alber giù, rompendo de la scorza,

non che d’i fiori e de le foglie nove; [114]

e ferì «l carro di tutta sua forza;

ond» el piegò come nave in fortuna,

vinta da l’onda, or da poggia, or da orza. [117]

Не падает столь быстро устремлённый

Огонь из тучи плотной, чьи пласты

Скопились в сфере самой отдалённой, [111]

Как птица Дия пала с высоты

Вдоль дерева, кору его терзая,

А не одну лишь зелень и цветы, [114]

И, в колесницу мощно ударяя,

Ее качнула; так, с боков хлеща,

Раскачивает судно зыбь морская. [117]

Созвездие Орел (птица Дия), точнее, созвездие Двуглавый Орёл или Лира, устремляется на Колесницу (созвездие Малая Медведица) с высоты вдоль дерева Млечного Пути, которому он при этом наносит вред, олицетворяет римских императоров-язычников, преследовавших Христианскую Церковь в ущерб — по мысли Данте — самой империи. Здесь, в аллегорической форме описана борьба церквей — борьба Римской Церкви с блудницей — Авиньонской. Это было время, когда Романовы, как адепты Римской Церкви, крестом и пушками искореняли Старую Веру в Московии, вслед за ней, во всей Тартарии. В яркой форме описывается война с Пугачёвым — истинным обладателем герба в виде Двуглавого Орла. Именно он расшатывал Московскую Тартарию, нападая на неё вдоль ствола древа — реки Волги. Когти созвездия Орёл находятся на Млечном Пути. Созвездие Орёл заходит, и Млечный Путь в ущербе.

Poscia vidi avventarsi ne la cuna

del trïunfal veiculo una volpe

che d’ogne pasto buon parea digiuna; [120]

ma, riprendendo lei di laide colpe,

la donna mia la volse in tanta futa

quanto sofferser l’ossa sanza polpe. [123]

Потом я видел, как, вскочить ища,

Кралась лиса к повозке величавой,

Без доброй снеди до костей тоща. [120]

Но, услыхав, какой постыдной славой

Ее моя корила госпожа,

Она умчала остов худощавый. [123]

Рядом с созвездием Орёл расположено малозаметное созвездие Лисичка. В это смутное время, на Российскую империю стала посягать Барская Конфедерация — Польша, изображенная в виде лисицы, во главе с Владиславом Понятовским, которого так и называли — лисом. Российская империя легко справилась с Польшей, добившись её раздела, даже захватила Краков в 1768 году.

Poscia per indi ond» era pria venuta,

l’aguglia vidi scender giù ne l’arca

del carro e lasciar lei di sé pennuta; [126]

e qual esce di cuor che si rammarca,

tal voce uscì del cielo e cotal disse:

«O navicella mia, com» mal se» carca!». [129]

Потом, я видел, прежний путь держа,

Орел спустился к колеснице снова

И оперил ее, над ней кружа. [126]

Как бы из сердца, горестью больного,

С небес нисшедший голос произнес:

«О челн мой, полный бремени дурного!» [129]

Снова к колеснице спускается Орел — созвездие Двуглавый Орёл, осыпая ее своими перьями. После победы в войне с Пугачёвым, Романовым досталось большая часть оперения Двуглавого Орла, как и сам Орёл — военный трофей Российской империи. Каждое перо изображает губернию, присоединённую к ней. Данте, сочувственно относится к погибшей Великой Тартарии. «Чёлн мой, полный племени дурного» — последний вздох Пугачёва по своей великой родине, завоёванной Священной Римской империей германской нации в период передела мира.

Poi parve a me che la terra s’aprisse

tr’ambo le ruote, e vidi uscirne un drago

che per lo carro sù la coda fisse; [132]

e come vespa che ritragge l’ago,

a sé traendo la coda maligna,

trasse del fondo, e gissen vago vago. [135]

Потом земля разверзлась меж колес,

И видел я, как вышел из провала

Дракон, хвостом пронзая снизу воз; [132]

Он, как оса, вбирающая жало,

Согнул зловредный хвост и за собой

Увлек часть днища, утоленный мало. [135]

Созвездие Дракон (дьявол) занимает часть созвездия Малая Медведица — Колесница, как бы отрывая у Колесницы часть ее днища. Дракон — Османская империя, успевшая в это время отхватить часть днища Колесницы — Балканы и побережье Чёрного моря с полуостровом Крым. Во времена Данте Балканы и Крым были под властью Османской империи.

Quel che rimase, come da gramigna

vivace terra, da la piuma, offerta

forse con intenzion sana e benigna, [138]

si ricoperse, e funne ricoperta

e l’una e l’altra rota e «l temo, in tanto

che più tiene un sospir la bocca aperta. [141]

Остаток, словно тучный луг — травой,

Оделся перьями, во имя цели,

Быть может, даже здравой и благой, [138]

Подаренными, и они одели

И дышло, и колеса по бокам,

Так, что уста вздохнуть бы не успели. [141]

Остаток — огромная территория Евразии — Московской Тартарии, досталась Российской (Римской империи).

Проведу границу раздела мира между Османской империей и Российской. Эта граница в своё время разделила мир на две половины — мусульманскую и христианскую. Путеводной звездой в этом разделении мне послужит сегодняшняя религиозная ориентация современных нам государств.

Начиная с сегодняшней Москвы, как с приграничного города, провожу границу от реки Волга, в основном мусульманской и сегодня, обходя бассейн реки Дон, входящей в мусульманскую Тартарию Перекопскую, до Днепра — христианской реки. Далее по водоразделу морей — Азовского, Чёрного, Мраморного, Средиземноморского до Гибралтара, с одной стороны располагаются преимущественно христианские страны, с другой стороны преимущественно мусульманские. Многовековые приграничные войны внесли свои коррективы в это распределение. Османская империя, после взятия Константинополя, подчинила своему влиянию все южные берега Европы, о чём пишет Данте, говоря, что Дракон увлёк часть днища колесницы, переориентировав ряд стран к мусульманству, что сохраняется ещё и в наше время.

Остаток мира оперился перьями Двуглавого Орла — символа Римской империи во имя цели, быть может, даже здравой и благой, как скептически говорит поэт о роли христианской религии, вернее, о роли религии вообще в истории человечества.

Trasformato così «l dificio santo

mise fuor teste per le parti sue,

tre sovra «l temo e una in ciascun canto. [144]

Le prime eran cornute come bue,

ma le quattro un sol corno avean per fronte:

simile mostro visto ancor non fue. [147]

Преображенный так, священный храм

Явил семь глав над опереньем птичьим:

Вдоль дышла — три, четыре — по углам. [144]

Три первые уподоблялись бычьим,

У прочих был единый рог в челе;

В мир не являлся зверь, странней обличьем. [147]

Данте описывает строение Священного храма следующим образом: по центральной оси здания располагаются три головы — купола, увенчанные крестами. Четыре других головы — купола, также увенчанные крестами, располагаются по углам здания. Смысл этого построения вполне прозрачен: три купола по оси знаменуют Святую Троицу, четыре купола по углам — четырёх Евангелистов. Три первых купола больше по размерам и увенчаны крестами, в основании которых находится полумесяц рогами вверх, так, что эти купола выглядят, как бычьи — с рогами. У четырёх малых куполов полумесяца в основании креста нет, поэтому они имеют один рог [Рис. Ч. XXIX.1].

Подавляющее большинство современных Православных храмов имеют шесть куполов, поэтому поэт удивляется странному виду семиглавого храма. Птичье оперение на храме — кровля из осинового лемеха, которым зачастую и сегодня покрываются крыши и купола храмов, выглядящая точно, как птичье оперение.

Sicura, quasi rocca in alto monte,

seder sovresso una puttana sciolta

m’apparve con le ciglia intorno pronte; [150]

e come perché non li fosse tolta,

vidi di costa a lei dritto un gigante;

e basciavansi insieme alcuna volta. [153]

Ma perché l’occhio cupido e vagante

a me rivolse, quel feroce drudo

la flagellò dal capo infin le piante; [156]

poi, di sospetto pieno e d’ira crudo,

disciolse il mostro, e trassel per la selva,

tanto che sol di lei mi fece scudo

a la puttana e a la nova belva. [160]

Уверенно, как башня на скале,

На нем блудница наглая сидела,

Кругом глазами рыща по земле; [150]

С ней рядом стал гигант, чтобы не смела

Ничья рука похитить этот клад;

И оба целовались то и дело. [153]

Едва она живой и жадный взгляд

Ко мне метнула, друг ее сердитый

Ее стегнул от головы до пят. [156]

Потом, исполнен злобы ядовитой,

Он отвязал чудовище и в лес

Его повлек, где, как щитом укрытый,

С блудницей зверь невиданный исчез. [160]

Наглая блудница — Реформаторская Церковь, сидя уверенно на Священном храме папской Католической Церкви, рыща глазами, выискивает себе женихов, ведь папа назывался «женихом церкви». Рядом с ней стоит ревнивый гигант — Франция. Данте здесь снова возвращается к перенесению папского престола из Рима в Авиньон. Церковь, находящаяся в Авиньоне, постоянно заигрывает с французским королём (целуется то и дело). Увидев поэта, Церковь метнула к нему живой и жадный взгляд, признав в нём будущего жениха. Но гигант — Франция, не желая видеть его на папском троне, стегнул Церковь от головы до пят — перенёс её в Авиньон, где Священный храм скрывается в лесу и исчезает, как щитом укрытый, вместе с блудницей.

Авиньонское пленение пап — 70-летний период с 1309 по 1378, когда резиденция глав католической церкви находилась не в Риме, а в Авиньоне. Авиньонский период в истории папства мало напоминал реальный плен, скорее это было сотрудничество пап с сильными французскими королями. Немало кардиналов служило ранее при королевском дворе. Папы выполняли важные дипломатические миссии в пользу французского короля, были исполнителями его воли.

Итальянский гуманист Петрарка, побывавший в Авиньоне и резко осуждавший невиданную роскошь папского двора, охарактеризовал пребывание пап в этом городе как «вавилонский» плен.

Какое отношение папская церковь в Авиньоне имеет к Данте? Самое прямое: именно при его жизни (1265 -1321 годы), Святой престол был перенесён (в 1305 году), в город Авиньон, расположенный в нижнем течении реки Рона. Данте — папа Пий VI сидел на Великом престоле с 1775 года по 1799 год, когда про Авиньонское пленение пап якобы давно и прочно забыли. Парадокс как раз в том и состоит: определив истинное время жизни Данте (и Петрарки, разумеется), я вынужден перенести в это время и Авиньонское пленение пап. Чтобы определиться с истинным временем Авиньонского пленения пап, переношусь вслед за поэтом в XVIII век, где и следует искать период пребывания пап в Авиньоне.

Сразу обращаю внимание на две даты: 1730 год, когда молодого императора Петра II срочно срывают с трона, отлучают от Любимой, отправляют в далёкую Италию на учёбу, предназначая его кардинальскому и папскому служению, как кандидата, имеющего неоспоримые наследственные права на Великий престол, и 1799 год, когда генерал Наполеон сместил папу Пия VI с Великого престола и отправил его в соседний с Авиньоном город Валанс, из которого 84-летний поэт совершает своё второе бегство в Санкт-Петербург. Период между этими датами в точности составляет 69 лет, ровно столько, сколько и длилось Авиньонское пленение пап. В этот период папский трон находился в Авиньоне, именно поэтому Данте пишет о живом и жадном взгляде, брошенном на него блудницей — папской Церковью, находящейся в нём. С 1800 года папский трон переносится обратно в Рим.

Если причины переноса Великого престола в 1800 году в Рим ясны: Наполеон, как воинствующий атеист, объявил Католической папской Церкви и религии вообще беспощадную войну, то причины переноса его в Авиньон в 1730 году неясны. Встаёт вопрос: — «По какой причине резиденция пап в 1730 году была срочно перенесена в Авиньон?»

В 1730 году умер папа Бенедикт XIII (герцог Пьетро Франческо Орсини 1724—1730 годы), по моей реконструкции, бывший Российский император Пётр I Великий. Следующий папа Климент XII (Лоренцо Корсини 1730—1740 годы) перенёс резиденцию в Авиньон, воспользовавшись приглашением герцога Орлеанского Луи Филиппа (1725—1785 годы), поддержанного королём Франции Людовиком XV (1715—1774 годы) и королём, только что отделившейся от Франции, Испании — Филиппом V (1700—1746 годы). Франция была кровно заинтересована в том, чтобы приблизить к себе Великий престол. А в самой Италии случилось некое катастрофическое событие, делающее невозможным пребывание там папского трона.

Для императора Петра II Алексеевича Романова, наследника своего деда, императора Петра I Алексеевича Романова Великого, оно стало судьбоносным. Малолетний претендент на Великий престол должен был получить образование, пройти ступени карьерной церковной лестницы и подняться на самую вершину власти. «Папский посох ныне правит светом» — слова самого Данте. Возможность править всем миром следует признать куда более блестящей, чем сидеть императором в далёкой, окруженной болотами Москве, владеющей относительно небольшой территорией Московского княжества между реками Волга и Ока и только-только прорубившей окно в Европу — строящийся в болотах Санкт-Петербург.

Как это было:

Мавра Егоровна Шепелева необычно торопливым шагом, с испуганным лицом, вошла в покои новоявленной Российской императрицы Елизаветы Петровны Романовой.

«Что с тобой, Мательда?» — ласково спросила её Елизавета.

«Человечек приходил ко мне от графа Миниха, Беатриче» — неуверенно произнесла та: — «Он передал: граф желает сообщить тебе о чём-то очень важном. Сказал: — „Слово Государево и дело“ — и предупредил, что граф ни с кем, кроме тебя, говорить не будет».

«Он же бунтовщик, заговорщик, мне присягать отказался» — сказала Елизавета: — «Его нынче ночью князь Шаховской в Сибирь отправлять будет. О чём мне с ним говорить?»

«В том и дело, что нынче» — взволнованно сказала Мавра: — «Человечек так и сказал: завтра поздно будет, граф ждёт тебя сегодня».

«Как же я пойду, Мательда?» — растерялась Елизавета: — «Не могу так, все узнают, куда пошла».

«Есть у меня капитан один» — сказала Мавра: — «С потайного хода стоит, ничего не скажет, хоть режь. Ему можно довериться, Беатриче».

Спустя полчаса от тайной дверцы отъехала коляска в сопровождении нескольких гвардейцев верхами. Ночными переулками коляска подкатила к боковому входу дворца генерал-фельдмаршала, где её ожидал неприметный человек, с лицом, скрытым капюшоном плаща. Две фигуры в плащах с капюшонами, скрывающими лица, в сопровождении четырёх гвардейцев скользнули вслед за ним в калитку. Оставшиеся гвардейцы, спешившись, расстановились кругом, охраняя вход.

В небольшой комнате их ожидал сам генерал-фельдмаршал, стоя навытяжку, со свежим, чисто выбритым, несмотря на ночное время, лицом, облаченный в парадный мундир. Он оглядел пришедших.

«Сударыня» — обратился он к Елизавете: — «Говорить буду только наедине. Гарантирую безопасность, как человек чести. Позвольте распорядиться».

Елизавета чуть кивнула головой.

«Вы двое» — приказал генерал-фельдмаршал гвардейцам: — «За эту дверь, вы двое — за ту. Больше дверей здесь нет. Отвечаете головой, если кто подойдёт. Ты, голубушка» — он обратился к Мавре: — «Пожди за дверью».

Мавра растерянно обернулась к Елизавете, та сделала ей знак рукой.

«Сударыня» — обратился Миних к ней своим скрипучим голосом, когда двери закрылись: — «За безопасность Вашу отвечаю я, извольте не беспокоиться. Не скрою, был против Вашего восшествия на престол, но я солдат, а не заговорщик и чист перед Богом».

«Что ты хотел сказать?» — неуверенно спросила она.

«Сударыня, я мог бы называть Вас сестрой» — равномерным скрипучим голосом проговорил он: — «Да будет Вам известно, что дед мой был младшим сыном императора Священной Римской империи германской нации Рудольфа, и я мог бы носить императорскую корону. Но он был бастардом, как и Вы, поэтому я Миних, а не Габсбург».

«Как ты смеешь…» — она задохнулась от гнева.

«Сударыня» — так же размеренно проскрипел он: — «Не обижайтесь на солдата. Я всего добился сам и мне всё равно кем быть — генералиссимусом или простым солдатом. Вы сохранили мне голову, и я подумал: — „Для чего Вам моя голова?“ Полагаю, что могу теперь, в знак благодарности, открыть Вам одну тайну, в противном случае мне придётся унести её в могилу, а она меня очень тяготит. Я дал клятву хранить её до гроба, как генерал, но теперь я простой солдат и считаю возможным для себя говорить».

«Тайну?» — она округлила глаза: — «Что за тайну?»

«Сударыня» — продолжил он: — «Вы помните императора Петра II Алексеевича, своего племянника?»

«Петра?» — на глаза Елизаветы навернулись слёзы: — «Как жаль, он так рано умер…».

«Он не умер, сударыня» — не меняя тона, проговорил граф: — «По требованию отца, он был отправлен в нему, в Италию. Я сам отдавал приказ об его отправке».

«Как отправлен, в какую Италию, к какому отцу?» — растерянно и недоуменно забормотала она, дрожа всем телом.

«Вашему отцу, сударыня» — продолжил он: — «Да будет Вам известно, что Батюшка Ваш, император Пётр I Алексеевич не умер тогда, а отправился в Италию, оставив на престоле местоблюстительницей супругу свою. Он занял Великий престол, как папа Бенедикт, правда, ненадолго, но в 1730 году, когда я отправлял молодого императора к нему, он был ещё жив.

В голове Елизаветы всё смешалось. Не дыша, она во все глаза смотрела на генерал-фельдмаршала, боясь пропустить хоть слово.

«От него пришёл указ: отправить к нему для высшей участи, молодого императора» — так же равномерно скрипел граф: — «А мы здесь должны были показать, что он умер и похоронен. Все дали клятву исполнить это и молчать до гроба. В 1724 году сам Александр Данилович Меньшиков организовывал так же „смерть“ и „похороны“ самого императора Петра I».

«А где он сейчас?» — торопливо спросила она: — «Где сейчас Петя?»

«Не могу знать, сударыня» — проскрипел он: — «Вы можете спросить об этом Генерального обозного Войска Запорожского, Лизогуба Якова Ефимовича. Он тогда лично сопровождал молодого императора в Италию, и, насколько мне известно, исполнил приказ. Правда, Батюшку вашего он уже не застал, помешал Везувий, а молодой император остался в Европе учиться в университете, по докладу Лизогуба. Дальше я за ним не следил, сохраняя тайну. Теперь, сударыня, позвольте мне откланяться, дорога дальняя, нужно всё предусмотреть…».

«Что я могу сделать для тебя?» — заволновалась она.

«Ничего, сударыня» — так же спокойно проскрипел он: — «Послушайте старого солдата: никогда не показывайте своей слабости. Раз приказ оглашён, он должен быть беспрекословно исполнен от первой до последней буквы, иначе войско ваше потерпит горькое поражение. Позвольте мне самому позаботиться о себе, большего не прошу, грехов на мне много, но теперь один грех я искупил. Прощайте, сударыня, с Богом» — он подошёл к двери и открыл её. В комнату вбежала Мавра с гвардейцами. Граф отдал императрице честь и прямой походкой удалился во внутренние покои.

«На тебе лица нет, Беатриче» — затормошила Елизавету Мавра: — «Что он тебе сделал, что сказал?»

«Ничего, Мательда» — с отсутствующим взглядом, ответила она: — «Пойдём домой, графу некогда, его ждёт дальняя дорога».

Ч. XXXII.1. Распятие. Новгородская школа.

Иисус распят на кресте четырьмя гвоздями. Из раны в правом подреберье брызжет кровь. Крест вверху Т—образный, нижняя перекладина прямая. Под крестом изображен череп, по преданию, принадлежащий первочеловеку — Адаму, сотворенному Создателем. Слева две женщины: Богородица с нимбом и сестра её, именем Мария, без нимба. Справа — ученик Христа, Иоанн, ставший Апостолом Иоанном и сотник Лонгин, нанесший рану Христу копьём, со щитом в руке. Распятие изображено на фоне большого здания.

Purgatorio — Canto XXXIII. Чистилище — Песня XXXIII

Земной Рай — Эвноя

«Deus, venerunt gentes», alternando

or tre or quattro dolce salmodia,

le donne incominciaro, e lagrimando; [3]

e Bëatrice, sospirosa e pia,

quelle ascoltava sì fatta, che poco

più a la croce si cambiò Maria. [6]

Ma poi che l’altre vergini dier loco

a lei di dir, levata dritta in pè,

rispuose, colorata come foco: [9]

`Modicum, et non videbitis me;

et iterum, sorelle mie dilette,

modicum, et vos videbitis me». [12]

«Deus, venerunt gentes», — то четыре,

То три жены, та череда и та,

Сквозь слезы стали петь стихи Псалтири. [3]

И Беатриче, скорбью повита,

Внимала им, подобная в печали,

Быть может, лишь Марии у креста. [6]

Когда же те простор для речи дали,

Сказала, вспыхнув, как огонь во тьме,

И встав, и так слова ее звучали: [9]

«Modicum, et non videbitis me;

Et iterum, любимые сестрицы,

Modicum, et vos videbitis me». [12]

Данте слушает женское пение на клиросе в церкви.

Псалтирь — основная Богослужебная книга для распевания в церкви. Женщины, олицетворяющие планеты, разделившись на два ангельских хора, начинают петь 78 Псалом Давида: — «Deus, venerunt gentes» (лат.) — «Боже, пришли язычники» — Псалом для обращения иноверцев в свою веру. Беатриче со скорбью слушает пение. Воспоминания о первой Любви переполняют её душу. Данте сравнивает её с Марией у креста, которой Иисус сказал: — «Modicum, et non videbitis me; et iterum modicum, et vos videbitis me» (лат.) — «Вскоре вы не увидите меня, и опять вскоре увидите меня» (Иоанн 16.16).

Этими словами она подчёркивает, что видит возвратившегося Любимого после долгой разлуки и пророчит следующее расставание с ним.

Poi le si mise innanzi tutte e sette,

e dopo sé, solo accennando, mosse

me e la donna e «l savio che ristette. [15]

Così sen giva; e non credo che fosse

lo decimo suo passo in terra posto,

quando con li occhi li occhi mi percosse; [18]

e con tranquillo aspetto «Vien più tosto»,

mi disse, «tanto che, s’io parlo teco,

ad ascoltarmi tu sie ben disposto». [21]

Sì com» io fui, com» io dovëa, seco,

dissemi: «Frate, perché non t’attenti

a domandarmi omai venendo meco?». [24]

И, двинувшись в предшествии седмицы,

Мне, женщине и мудрецу — за ней

Идти велела манием десницы. [15]

И ранее, чем на стезе своей

Она десятый шаг свой опустила,

Мне хлынул в очи свет ее очей. [18]

«Иди быстрей, — она проговорила,

Спокойное обличие храня, —

Чтобы тебе удобней слушать было». [21]

Я подошел, по ней мой шаг равня;

Она сказала: «Брат мой, почему бы

Тебе сейчас не расспросить меня?» [24]

В предшествии седмицы женщин — семи планет, олицетворяющих семь добродетелей, несущих светильники, Беатриче двинулась к выходу из церкви, приказав Данте, Мательде и Стацию следовать за ней. В Церкви она слушает церковное пение, как и положено женщине, с покрытой головой. Когда закончилось богослужение, она, отойдя от церкви на десять шагов, сняла с головы платок (вспыхнув, как огонь во тьме), обратилась к поэту, приглашая его подойти ближе. Он послушно приблизился и пошёл рядом с ней.

Брат мой — из формулы: — «Король, брат мой». Так она подчёркивает своё с ним равенство в положении. «Почему бы теперь не расспросить меня?» — она хочет ещё много рассказать и ещё больше — услышать.

Come a color che troppo reverenti

dinanzi a suo maggior parlando sono,

che non traggon la voce viva ai denti, [27]

avvenne a me, che sanza intero suono

incominciai: «Madonna, mia bisogna

voi conoscete, e ciò ch’ad essa è buono». [30]

Ed ella a me: «Da tema e da vergogna

voglio che tu omai ti disviluppe,

sì che non parli più com» om che sogna. [33]

Как те, кому мешает страх сугубый

Со старшими свободно речь вести,

И голос их едва идет сквозь зубы, [27]

Так, полный звук не в силах обрести:

«О госпожа, — ответил я, смущённый, —

То, что мне нужно, легче вам найти». [30]

Она на это: «Пусть твой дух стеснённый

Боязнь и стыд освободят от пут,

Так, чтобы ты не говорил, как сонный. [33]

Она старше на шесть лет по возрасту и, как императрица, по рангу старше только производимого в епископы поэта. Он еле лепечет, согласный выслушать всё, что будет говорить она, изъявляя покорность императорской воле. Она приказывает впредь не говорить себе под нос, как сонному, а ясно и внятно выражать свои мысли; требует громкого и чистосердечного признания полной покорности.

Sappi che «l vaso che «l serpente ruppe,

fu e non è; ma chi n’ha colpa, creda

che vendetta di Dio non teme suppe. [36]

Non sarà tutto tempo sanza reda

l’aguglia che lasciò le penne al carro,

per che divenne mostro e poscia preda; [39]

ch’io veggio certamente, e però il narro,

a darne tempo già stelle propinque,

secure d’ogn» intoppo e d’ogne sbarro, [42]

nel quale un cinquecento diece e cinque,

messo di Dio, anciderà la fuia

con quel gigante che con lei delinque. [45]

Знай, что порушенный змеёй сосуд

Был и не стал; но от судьи вселенной

Вино и хлеб злодея не спасут. [36]

Еще придет преемник предреченный

Орла, чьи перья, в колесницу пав,

Ее уродом сделали и пленной. [39]

Я говорю, провúденьем познав,

Что вот уже и звезды у порога,

Не знающие никаких застав, [42]

Когда Пятьсот Пятнадцать, вестник бога,

Воровку и гиганта истребит

За то, что оба согрешали много. [45]

Порушенный змеей сосуд: Римская (Ромейская) империя, павшая со взятием Константинополя османами в 1453 году, до 1743 года не восстановленная. Не восстановлено на 1743 год (да и до сих пор) единство Церкви. Вино и хлеб злодея не спасут — когда настанет Страшный Суд, и Грозный Судия будет судить род человеческий, повинных в этом падении злодеев не спасёт и причастие (воцерковление). Беатриче говорит: — «Ничто не оградит злодея от Божьего суда».

Далее начинается пророчество (предвидение) Беатриче:

Она говорит: ещё придёт предреченный преемник Ромейской империи (Двуглавого Орла — символа Ромеи), чьи перья, пав в колесницу воровки и гиганта, сделали её уродом и пленной.

Предсказываемые ею события ещё не свершились в 1743 году; сама она не доживёт до предсказываемых событий, но это не имеет значения. Она ссылается на провидение и звёзды, не знающие никаких застав — на точный «хронометр вселенной». Так и в «Энеиде» отец Энея — Анхиз предсказывает далёкое будущее (страшно подумать, на 1300 лет вперёд), хотя сам уже умер. Вергилий, ведущий Энея тропами Ада на свидание с отцом, жил в эпоху Августа, пророчеством о котором заканчивается пророческая речь Анхиза. Данте увидит исполнение этого пророчества при жизни и отразит в Комедии многократно. О чём пророчит Беатриче?

Она употребляет число Пятьсот Пятнадцать. Первое, что приходит на ум — количество лет от некоего исходного пункта отсчёта. Я знаю этот пункт отсчёта, указанный Данте одним из бесов Ада: — «Двенадцать сот и шестьдесят шесть лет» прошло с того времени, когда Иисус Христос между Распятием на Кресте и Воскресением из Мертвых спускался в Ад, чтобы вывести оттуда праведников, грехи которых он искупил.

Сложив 33 года земной жизни Христа, 1266 лет, минувшие после его схождения в Ад и 515 лет в пророчестве Беатриче, получаю 1814 год от Рождества Христова по современному летоисчислению.

Именно в 1814 году войска Российской империи и западных союзников вступили в Париж. Вот и появляется «преемник предреченный» — победитель «воровки» — реформаторской Церкви и «гиганта» — Французской империи и Наполеона I Бонапарта, объединитель западной раздробленной Церкви — император Российской империи (предреченный преемник орла) Александр I Павлович Благословенный, создатель «Священного союза».

Он же стал предводителем триумвирата, судившего Наполеона I Бонапарта в составе: — Император Российской империи — Александр I, император Австрийской Империи — Франц V (бывший последний император Священной Римской империи германской нации — Франц II, изгнанный с престола в 1806 году Наполеоном), император Пруссии — Фридрих Вильгельм III.

На Венском конгрессе 1814—1815 года были установлены границы новой Европы и декларировано право наций на самоопределение. С этого момента начинается процесс формирования политической карты Европы в её нынешнем виде. В 1871 году объединилась Германия, в 1870 году — Италия. Франция получила окончательные границы, перестав быть грозой для государств Европы. Австрия вернула довоенные владения. Польша в очередной раз была разделена между странами-победительницами. Параллельно шёл процесс признания разными конфессиями Европейской Западной Церкви верховенства (пусть даже формального) Римского папы.

Однако, «дракон» — Османская империя ещё не побежден и даже не потревожен. Лишь в начале XX века из-под власти Турции были освобождены Балканские государства. Первая мировая война, начатая Российской империей на Балканах, с целью избавления их от Турецкой зависимости, не смогла добиться здесь результата, прерванная Октябрьской Революцией и Гражданской войной в России. Поэтому Данте ничего и не сообщает о судьбе «дракона», ограничиваясь только победой над «воровкой» и «гигантом» в 1814 году.

E forse che la mia narrazion buia,

qual Temi e Sfinge, men ti persuade,

perch“ a lor modo lo „ntelletto attuia; [48]

ma tosto fier li fatti le Naiade,

che solveranno questo enigma forte

sanza danno di pecore o di biade. [51]

Tu nota; e sì come da me son porte,

così queste parole segna a» vivi

del viver ch»è un correre a la morte. [54]

И если эта речь моя гласит,

Как Сфинга и Фемида, темным складом,

И смысл ее от разума сокрыт, — [48]

Событья уподобятся Наядам

И трудную загадку разрешат,

Но будет мир над нивой и над стадом. [51]

Следи; и точно, как они звучат,

Мои слова запомни для наказа

Живым, чья жизнь — лишь путь до смертных врат [54]

Сфинга (Сфинкс) — в античном мифе — крылатое чудовище с женским лицом, обитавшее возле Фив и убивавшее всех, кто не мог разгадать его загадку: — «Кто утром на четырёх ногах, днём на двух, вечером на трёх». Когда Эдип (Лаяд) ее разгадал, Сфинга бросилась со скалы и разбилась насмерть. Отмщая за ее гибель, прорицательница Фемида наслала на фивян хищного зверя, который губил нивы и стада (Метам., VII, 759—765). В старинных списках «Метаморфоз» вместо Laiades читалось Naiades; разрешение загадки Данте приписывал Наядам, а не Эдипу. «События разрешат эту трудную загадку, что приведет не к бедствиям, а к миру». Разрешение этой загадки может принести мир во всём мире, при условии, что мир согласится с решением этой загадки.

Беатриче настаивает, чтобы Данте точно записал, как звучит это пророчество. Поэт записал эту цифру в Комедии не с её слов (она не дожила до исполнения пророчества), а сам, в конце своей жизни.

E aggi a mente, quando tu le scrivi,

di non celar qual hai vista la pianta

ch»è or due volte dirubata quivi. [57]

Qualunque ruba quella o quella schianta,

con bestemmia di fatto offende a Dio,

che solo a l’uso suo la creò santa. [60]

Per morder quella, in pena e in disio

cinquemilia anni e più l’anima prima

bramò colui che «l morso in sé punio. [63]

И при писанье своего рассказа

Не скрой, каким растенье ты нашел,

Ограбленное здесь уже два раза. [57]

Кто грабит ветви иль терзает ствол,

Повинен в богохульственной крамоле:

Бог для себя святыню их возвел. [60]

Грызнув его, пять тысяч лет и доле

Ждала в мученьях первая душа,

Чтоб грех избыл другой, по доброй воле. [63]

Беатриче строго наказывает Данте, чтобы он описал в Комедии истинное положение дел, не забыв расставить соответствующие оценки «дракону», «воровке» и «гиганту».

Древо познания Добра и Зла — оно же Древо распятия Иисуса Христа, ограблено в истории уже два раза, и оба раза дерзнувшие осквернить Святыню, которую Бог создал для себя, повинны в богохульственной крамоле.

Первый раз — Адамом, вкусившим от его плодов (ограбившим ветви), второй раз — когда из него изготовили крест для распятия Христа (растерзали ствол). Адам, вкусивший плод, более 4302 лет томился в Лимбе, пока туда не пришёл Спаситель, по доброй воле Своей искупивший распятием на кресте грех Адама, равно, как и первородный грех всех людей. Христос вывел Адама и Еву, и всех ветхозаветных праведников из подземелья Лимба, поселив их на небесах, в Райских кущах. От Сотворения мира или от Адама до Рождества Христова, Православная Церковь насчитывает 5508 лет, другие Церкви и Конфессии пользуются другим количеством, разброс составляет от 3483 до 6984 (3500 лет!). Это объяснимо, учитывая неисторичность такого события, как Сотворение Мира и утерю знания об истинном времени Пришествия Иисуса Христа.

На вопрос: было ли Сотворение Мира Создателем, сегодняшний Человек твёрдо ответит: нет; на вопрос: жил ли на Земле Человек, ставший прообразом Спасителя, мнения разделяются. Моя точка зрения: безусловно, был, более того, письменность сохранила такой огромный пласт сведений о нём, что задача идентификации его разрешима, но это тема другой книги. Главное — встать в нужное время в нужном месте.

Dorme lo «ngegno tuo, se non estima

per singular cagione esser eccelsa

lei tanto e sì travolta ne la cima. [66]

E se stati non fossero acqua d’Elsa

li pensier vani intorno a la tua mente,

e «l piacer loro un Piramo a la gelsa, [69]

per tante circostanze solamente

la giustizia di Dio, ne l’interdetto,

conosceresti a l’arbor moralmente. [72]

Ma perch“ io veggio te ne lo „ntelletto

fatto di pietra e, impetrato, tinto,

sì che t’abbaglia il lume del mio detto, [75]

voglio anco, e se non scritto, almen dipinto,

che «l te ne porti dentro a te per quello

che si reca il bordon di palma cinto». [78]

Спит разум твой, размыслить не спеша,

Что неспроста оно взнеслось так круто,

Таким наметом стебель заверша. [66]

Не будь твое сознание замкнуто,

Как в струи Эльсы, в помыслы сует,

Не будь их прелесть — как Пирам для тута, [69]

Ты, по наличью этих лишь примет,

Постиг бы нравственно, сколь правосудно

Господь на древо наложил запрет. [72]

Но так как ты, — мне угадать нетрудно, —

Окаменел и потускнел умом

И свет моих речей приемлешь скудно, [75]

Хочу, чтоб ты в себе их нес потом,

Подобно хоть не книге, а картине,

Как жезл приносят с пальмовым листом». [78]

Беатриче указывает Данте, что его разум спит и не спешит понять, что Древо неспроста так круто вознеслось, заверша свой стебель Распятием.

Предметы, опущенные в известковую воду Эльсы (приток Арно), покрываются твердой оболочкой. Сознание заковано в суетные помыслы, прелесть которых омрачает его, подобно тому как Пирам своею кровью окрасил белые ягоды тутового дерева в темный цвет (Метам., IV, 55—166).

Если бы сознание поэта разомкнулось, он бы постиг, почему Господь наложил запрет на плоды Древа познания Добра и Зла. Она хочет, чтобы он, вернувшись к людям, передал ее слова, даже не вникая в их смысл, просто сохранив их в памяти; так паломник возвращается из Палестины с пальмовой ветвью, привязанной к посоху.

Здесь он ясно указывает её желание: сохранить картины в книге — завещание, гениально им исполненное.

E io: «Sì come cera da suggello,

che la figura impressa non trasmuta,

segnato è or da voi lo mio cervello. [81]

Ma perché tanto sovra mia veduta

vostra parola disïata vola,

che più la perde quanto più s’aiuta?». [84]

И я: «Как оттиск в воске или глине,

Который принял неизменный вид,

Мой разум вашу речь хранит отныне. [81]

Но для чего в такой дали парит

Ваш долгожданный голос, и чем боле

К нему я рвусь, тем дальше он звучит?» [84]

Поэт говорит, что впитывая разумом каждое её слово, сохранит их неизменный вид, как оттиск в воске (указывая на податливость исходного материала) или глине (указывая на твёрдость глины после обжига, отпечаток при этом сохраняется веками); Речь запечатлевается в его разуме легко и навсегда. Но, задаёт он вопрос: почему её голос кажется доносящимся из дальней дали и, чем больше он рвётся приблизиться к нему, тем дальше он звучит.

«Perché conoschi», disse, «quella scuola

c’hai seguitata, e veggi sua dottrina

come può seguitar la mia parola; [87]

e veggi vostra via da la divina

distar cotanto, quanto si discorda

da terra il ciel che più alto festina». [90]

«Чтоб ты постиг, — сказала, — что за школе

Ты следовал, и видел, можно ль ей

Познать сокрытое в моем глаголе; [87]

И видел, что до божеских путей

Вам так далёко, как земному краю

До неба, мчащегося всех быстрей». [90]

Беатриче говорит, что голос доносится до его слуха из дальней дали, чтобы он постиг дистанцию между своим положением на Земле и её положением на Небесах и понял, что ему так же далеко до неё, как от Земли до сферы Перводвигателя, расположенной дальше Сферы Звёзд и мчащейся всех быстрее.

Два Любящих сердца ясно и однозначно сознают: даже малая тень правды опасна для каждого из них. Единственная линия поведения, возможная в этом состоянии — полная отдалённость.

Ond“ io rispuosi lei: „Non mi ricorda

ch’i» stranïasse me già mai da voi,

né honne coscïenza che rimorda». [93]

На что я молвил: «Я не вспоминаю,

Чтоб я когда-либо чуждался вас,

И в этом я себя не упрекаю». [93]

Поэт пытается оправдаться, говоря, что ему не в чем себя упрекнуть, он не может вспомнить, чтобы когда-либо чуждался её.

«E se tu ricordar non te ne puoi»,

sorridendo rispuose, «or ti rammenta

come bevesti di Letè ancoi; [96]

e se dal fummo foco s’argomenta,

cotesta oblivïon chiaro conchiude

colpa ne la tua voglia altrove attenta. [99]

Veramente oramai saranno nude

le mie parole, quanto converrassi

quelle scovrire a la tua vista rude». [102]

Она же: «Если ты на этот раз

Забыл, — и улыбнулась еле зримо, —

То вспомни, как ты Лету пил сейчас; [96]

Как судят об огне по клубам дыма,

Само твое забвенье — приговор

Виновной воле, устремленной мимо. [99]

Но говорить с тобою с этих пор

Я буду обнаженными словами,

Чтобы их видеть мог твой грубый взор» [102]

То, что ты об этом забыл — безжалостно отвечает Данте Беатриче — свидетельствует, что ты вынес нашей Любви приговор. Об этом можно судить, как по клубам дыма можно судить об огне. Твоя виновная воля, устремленная мимо, выдаёт тебя с головой. С этих пор я буду говорить с тобой обнаженными словами, как вынутыми из ножен мечами, чтобы ты видел, как грубо они режут мою душу. «Само твое забвенье доказывает, что ты был виновен, когда следовал ложной школе и свою волю устремлял не ко мне, а мимо. Если бы это был не грех, Лета не смыла бы этого воспоминания».

Здесь стоит вспомнить многочисленные примеры, рассыпанные в Комедии, как царствующие особы расправляются со своими соперниками в борьбе за трон. Это поможет понять: Данте смог выжить только благодаря тому, что он накрепко «забыл» о правах на трон Российской империи, спрятал глубоко в сердце Любовь к Беатриче, превратившись из императора Петра II в поэта Данте Алигьери. Забвение его столь глубоко, что и ты, его отдалённый потомок, ничего об этом не знаешь. Но именно это «забвение» позволило хитроумному Данте избежать скорой смерти, дойти до самых вершин церковной иерархии и, главное, оставить в веках зашифрованное послание о времени и о себе.

E più corusco e con più lenti passi

teneva il sole il cerchio di merigge,

che qua e là, come li aspetti, fassi, [105]

quando s’affisser, sì come s’affigge

chi va dinanzi a gente per iscorta

se trova novitate o sue vestigge, [108]

le sette donne al fin d’un’ombra smorta,

qual sotto foglie verdi e rami nigri

sovra suoi freddi rivi l’alpe porta. [111]

Все ярче, замедлёнными шагами,

Вступало солнце в полудённый круг,

Который создан нашими глазами, [105]

Когда в пути остановились вдруг, —

Как проводник, который полн сомнений,

Увидев незнакомое вокруг, — [108]

Семь жен у выхода из бледной тени,

Какую в Альпах стелет вдоль ручья

Вязь черных веток и зеленой сени. [111]

На небе загорается заря, постепенно становясь ярче. Солнце готовится пересечь воображаемую линию горизонта (созданную нашими глазами), за ним парадом выстроились остальные планеты.

Начиная с 24 мая 1743 года [Рис. Ч. XXXIII.1], Меркурий и Венера восходят сразу за Солнцем и Луной, через несколько часов за ними, в созвездии Льва, в тесном соединении засверкают Юпитер, Сатурн, Марс. Но кроме Солнца, остальных планет на утреннем небе не видно до его захода. Можно было бы днём увидеть Луну, но она ещё в новолунии. Поэтому Данте говорит: семь планет — семь жен, как бы в сомнении остановились у выхода из бледной тени, наблюдая, как в Альпах, вязь чёрных веток, одетых молодой зеленью, на фоне воды ручья, проглядывающего из полумрака раннего утра. Он показывает себя на берегу острова Рябиновый, на котором находится Иверский Святоозерский Богородичный монастырь; этот остров делит озеро Валдай на два плёса, соединенные протокой.

Dinanzi ad esse Ëufratès e Tigri

veder mi parve uscir d’una fontana,

e, quasi amici, dipartirsi pigri. [114]

«O luce, o gloria de la gente umana,

che acqua è questa che qui si dispiega

da un principio e sé da sé lontana?». [117]

Per cotal priego detto mi fu: «Priega

Matelda che «l ti dica». E qui rispuose,

come fa chi da colpa si dislega, [120]

la bella donna: «Questo e altre cose

dette li son per me; e son sicura

che l’acqua di Letè non gliel nascose». [123]

Там растекались, — мог бы думать я, —

Тигр и Евфрат из одного истока,

Лениво разлучаясь, как друзья. [114]

«О светоч смертных, блещущий высоко,

Что это за раздвоенный поток,

Сам от себя стремящийся далеко?» [117]

На что сказали так: «Тебе урок

Подаст Мательда». И, путем ответа

Как бы желая отвести упрек, [120]

Прекрасная сказала: «И про это,

И про иное с ним я речь вела,

И не могла ее похитить Лета». [123]

Создаётся впечатление, что протока течёт в обе стороны — к одному и другому плёсу. Такой эффект ты можешь наблюдать, встав на берегу водоёма с наветренной стороны. Набегающие волны, вследствие перспективы, будут казаться разбегающимися в разные стороны. Особенно чётко это видно при отсутствии течения воды; в озере Валдай течения нет. Поэт сравнивает это с истоком рек Тигр и Евфрат, которые, как считалось, растекались из одного источника и спрашивает у Беатриче: как называется этот раздвоенный поток, на что она рекомендует спросить об этом у Мательды — здесь впервые названа по имени прекрасная женщина, встретившая его в Земном Раю.

Мательда отвечает, что уже рассказывала про это место и, несмотря на то, что поэт искупался в Лете — реке забвения, забыть об этом он не должен.

Кого из ближайшего окружения Елизавета Петровна называет Мательдой?

Из академической статьи:

Графиня Мавра Егоровна Шувалова (урождённая Шепелева) (23 апреля 1708 года—9 июня 1759 года) — статс-дама, одна из наиболее колоритных и влиятельных персон, принадлежавших к так называемой шуваловской партии времён правления Елизаветы Петровны. Жена Петра Ивановича Шувалова.

В особенности большая дружба завязывается у неё с цесаревной Елизаветой Петровной. С воцарением Елизаветы сразу делается влиятельной персоной, от которой зависят назначения, милости. Елизавета, хотя между ними были временами и охлаждения, сохранила привязанность к подруге своей молодости на всю жизнь. В особенности, она любила и ценила её за ясный и насмешливый ум, весёлый характер, за то, что та всегда имела в запасе забавную шутку.

Обладала проницательным умом, прекрасным знанием людей, в особенности, человеческих слабостей. Имела сатирический талант, по рассказам современников, могла любого человека представить в таком карикатурном виде, что он надолго делался посмешищем всего двора. Обладала и литературным даром — ей приписывается комедия, написанная на украинском языке и повествующая о злоключениях принцессы Лавры.

Мавра Егоровна скончалась 9 июня 1759 года и похоронена в Николаевском Малицком монастыре, близ Твери, где заболев во время беременности старшим сыном Николаем, получила исцеление от иконы Святого Николая Чудотворца в 1742 году.

Елизавета Петровна не называла свою наперсницу — юнгферу Маврой, считая это слишком вульгарным, а, по правилам политеса, звала Мательдой.

E Bëatrice: «Forse maggior cura,

che spesse volte la memoria priva,

fatt» ha la mente sua ne li occhi oscura. [126]

Ma vedi Eünoè che là diriva:

menalo ad esso, e come tu se» usa,

la tramortita sua virtù ravviva». [129]

Come anima gentil, che non fa scusa,

ma fa sua voglia de la voglia altrui

tosto che è per segno fuor dischiusa; [132]

così, poi che da essa preso fui,

la bella donna mossesi, e a Stazio

donnescamente disse: «Vien con lui». [135]

И Беатриче: «Больших мыслей мгла,

Ложащихся на память пеленою,

Ему, быть может, ум заволокла. [126]

Но видишь льющуюся там Эвною:

Сведи его и сделай, как всегда,

Угаснувшую силу вновь живою». [129]

Как избранные души без труда

Желанное другим желают сами,

Лишь только есть малейшая нужда, [132]

Так, до меня дотронувшись перстами,

Она пошла и на учтивый лад

Сказала Стацию: «Ты следуй с нами». [135]

Беатриче, понимая, какое огромное количество мыслей и чувств сейчас бушует в сердце Данте, оправдывает его молчание и предлагает Мательде свести его к реке Эвное, чтобы воскресить угаснувшие силы. Коснувшись пальцами онемевшего и обессилившего поэта, она учтиво приглашает его спутника — поэта Стация, следовать за ней.

Она дотронулась до него, это показывает, что Беатриче и Данте на этот момент живы, и Стаций (Стазио — Пьетро Метастазио) в 1743 году также жив; он единственный из сопровождающих поэтов учтиво допущен Беатриче — императрицей Елизаветой Петровной Романовой в её окружение.

Среди современников, окружавших Данте образца 1300 года, этот великий поэт отразился, как Франческо Петрарка (Пьетро), воспевший Лауру.

12 апреля 1782 года великий поэт XVIII века Пьетро Метастазио скончался в Вене. Когда об этом доложили папе Пию VI, стареющий понтифик прослезился.

«Да, теперь уже никто так хорошо не напишет» — произнёс он и со скорбью удалился в свои покои.

S’io avessi, lettor, più lungo spazio

da scrivere, i» pur cantere» in parte

lo dolce ber che mai non m’avria sazio; [138]

ma perché piene son tutte le carte

ordite a questa cantica seconda,

non mi lascia più ir lo fren de l’arte. [141]

Io ritornai da la santissima onda

rifatto sì come piante novelle

rinovellate di novella fronda,

puro e disposto a salire a le stelle. [145]

Не будь, читатель, у меня преград

Писать еще, я бы воспел хоть мало

Питье, чью сладость вечно пить бы рад; [138]

Но так как счет положен изначала

Страницам этой кáнтики второй,

Узда искусства здесь меня сдержала. [141]

Я шел назад, священною волной

Воссоздан так, как жизненная сила

Живит растенья зеленью живой,

Чист и достоин посетить светила. [145]

Поэт извиняется перед читателем, что рамки его и так большого произведения слишком малы, чтобы в нём можно было воспеть всё. Да и время человеческой жизни ограничено, даже учитывая, что он прожил более 100 лет, постоянно работая. В построении Комедии он соблюдает строгую симметрию, положив изначала счёт кантикам и строкам. В каждой из трех ее частей (кантик) -33 песни; «Ад» содержит, кроме того, еще одну песнь, служащую вступлением ко всей поэме. Объем каждой из ста песен приблизительно одинаков. Пройдя Ад и Чистилище, обновленный, Данте возвращается к земной жизни. Искупавшись в Эвное — реке обновления, он считает себя чистым и достойным посетить светила.

А вокруг бушует весна, конец мая 1743 года, своей священной волной покрывая свежими молодыми листьями деревья, выгоняя зеленую траву на лугах, покрывая их пёстрым ковром ранних весенних цветов. Грязь ранней весны начисто смывается этой священной волной, очищая и возрождая природу к новому цветению.

Как это было:

Отойдя от всех, императрица села особо, на скамье. Мавра шепнула Петру подойти к ней. Он медленно подошёл, еле двигая непослушными ногами. Сердце билось со страшной силой; его бросало и в жар, и в холод. Подойдя, он еле-еле заставил себя поднять глаза и взглянуть на Елизавету.

«Ну, здравствуй, брат» — каким-то чужим голосом приветствовала она: — «С чем пожаловал?»

«Здравствуй, сестра» — чуть слышно произнёс он: — «Благодарю, что позвала. В долгу я у тебя теперь».

«Какие долги, брат?» — удивлённо сказала она: — «Трон свой обратно требовать не будешь?»

«Клянусь, сестра!» — убежденно заговорил он: — «Трон твой и только твой. В одну реку дважды не войдёшь».

«Бороду отпустил…» — сказала она: — «Да ты, брат, держи выше бороду-то, чай не виновен предо мной. Рядом садись. Чем займёшься, брат?»

«Эх, Лиза» — горько заговорил он, опускаясь на скамью: — «Разлучили с тобой нас, а ведь как хорошо было, как в Раю. Вот бы то время вернуть. Сама-то как? Жених есть? Замуж не собралась? Наследников заводить будешь?»

«Христу обещалась» — отрешенно проговорила она: — «Как Лизавета Аглицская. Как ты отошёл, так и обещалась. И второй раз обет Христу дала, как за тобой послала, ежели спасёшься. Вот ты спасся, и я теперь спасусь с Христом, обет святой не нарушу. Сам-то как? Я невесту твою, Катерину, вызволила; сохранила она ведь себя, теперь фрейлина у меня. Иван не дождался вот, жалко. Сам-то женишься?»

«Ты с Христом, и я с Христом» — спокойно сказал он: — «Одна невеста у меня теперь — Церковь. Одно в жизни теперь — Богу служить. Так с тобой вместе и будем на земле и небесах. Думаю престол предков в Рим вернуть; в Авиньоне теперь Содом и Гоморра. Нельзя пока туда мне, ну, подожду, у тебя послужу, ежели епархию какую дашь, сестра».

«Пишешь что?» — спросила она: — «Следила за тобой, хорошо пишешь, продолжай. Напиши всё, как было, ничего не скрывай. Сможешь?»

«Смогу» — твёрдо сказал он: — «Напишу, и векам сохраню, способ знаю. Клянусь писать только правду и никакую неправду, жизнь положу».

«Имя какое принял теперь, брат?» — спросила она.

«Гавриил теперь буду» — ответил он: — «Как архангел. Гавриил Романов Державин писаться буду. Благую весть людям нести. Вот как сегодня заново родился, так заново и начну. Прости меня за всё и благослови, Матушка» — он опустился перед ней на колени.

«Бог простит, брат» — встав со скамьи, печально проговорила она, перекрестилась трижды сама и трижды перекрестила его, потом поцеловала в лоб: — «И ты тоже прости меня за всё и благослови».

Она опустилась на колени, он, поднявшись на ноги, истово трижды перекрестился.

«Бог простит, сестра, во имя Отца, и Сына, и Святого Духа» — возвышенно произнёс он, сложив руки и протянув их к небесам. Затем трижды перекрестил её.

Она взяла его руку и поцеловала.

Ч. XXXIII.1. Звёздное Небо 24 мая 1743 года.

Все планеты выстроились вслед Солнцу — Луна, Меркурий, Венера, Сатурн, Марс, Юпитер. Перед восходом Солнца ни одна из планет не видна, днём не видна и Луна в новолунии (остановились у выхода из бледной тени). Марс ещё не перешёл Юпитер.

О книге

Строчка за строчкой, слово за словом в Божественной Комедии раскрывается мир XVIII — начала XIX века, описанный Данте с потрясающей полнотой. Удивительное открытие: Данте живёт не в XIII — XIV веках. Поэт оставляет в Комедии огромное количество указаний на время и обстоятельства своей жизни, которые поддаются расшифровке по ходу повествования, так же как наказ и сокровенное страстное желание самого Данте — желание, чтобы Комедия была прочитана и расшифрована как код и тайнопись. Ведь в ней — связка ключей к подлинной, реальной истории его времени!

Рождённый в 1715 году, поэт доживает до 1816 года, уйдя от нас на 101-м году жизни. Начав писать Комедию в 1743 году, он издаёт первую её редакцию в 1757 году, посвящая своей живой Возлюбленной — Беатриче, затем редактирует и дополняет Комедию после её смерти в 1761 году, вплоть до своей кончины в 1816 году.

Война за Австрийское наследство, Великая Французская революция, Наполеоновские войны, поход Наполеона в Россию, разгром Наполеона, борьба Христианского мира с Османской империей и многое другое — всё это находит отражение на страницах Комедии.

Чехарда на тронах Европейских держав и борьба за троны: Англии, Франции, Германии, Австрии, России, и многие другие, вымирание династий Габсбургов, Стюартов, Бурбонов, Рюриковичей, Романовых, и многих других, описана очевидцем, находящимся в самом центре событий.

Смена понтификов на папском Великом престоле, борьба вероучений, ересей, церковные расколы показаны поэтом с невероятной яркостью. Краткие, нелицеприятные характеристики современников наполняют Комедию живым содержанием.

Достижения науки, техники, философской мысли, глубокое проникновение в религию полностью раскрывают высокую философию поэта.

Формально — в Комедии описано высоким слогом путешествие Данте в сопровождении Вергилия по кругам Ада, Чистилища и Рая. Однако в тексте присутствуют точные указания о соответствующем реальном путешествии автора Комедии по Земле, морям и рекам!

Что это было за путешествие, и как возможно восстановить его маршрут?

Во-первых, ювелирно точные астрономические указания, разбросанные в тексте, позволяют проследить — что именно было видно на Звёздном Небе во время путешествия. А это — возможность установить конкретные даты и общее направление путешествия. Умозрительное путешествие по Звёздному Небу XVIII века с обходом всех его созвездий, вплоть до созвездия Южный Крест представлено поэтом при описании Ада. Все созвездия Звёздного Неба без исключения, представлены в виде персонажей «потустороннего» мира Ада.

Во-вторых, оригинальные зашифрованные географические «привязки к местности» — дают возможность восстановить точный маршрут реального многомесячного путешествия по Земле, морям и рекам в 1743 году, представленного поэтом при описании Ада и Чистилища. В Аду поэт проделывает длинный путь из Италии в Константинополь, далее, Черным морем до Днепровского лимана, вдоль Днепра до Запорожья, оттуда, переправившись через Днепр, на Тулу с посещением Тульского Оружейного Завода, далее на Москву, затем по Вышневолоцкой водной системе до Вышнего Волочка, где его застаёт весенняя распутица. В Чистилище, дождавшись навигации, поэт отправляется из Вышнего Волочка по Вышневолоцкой водной системе в сторону Санкт-Петербурга, но сворачивает с неё, поднимаясь против течения реки Березайки до озера Пирос, далее вдоль реки Валдайки до Валдайского Святоозерского монастыря, где он встречается с Беатриче. Путь Данте удаётся восстановить с потрясающей точностью, ведь поэт недвусмысленно указывает на начальный и конечный пункт каждого участка пути.

В-третьих, расшифровка личности Данте и его Возлюбленной Беатриче, а также Вергилия — проводника и советника — окончательно позволяет сделать вывод о том, что умозрительное «вознесение» сквозь Небесные Сферы вместе с Любимой (в Раю) происходит в Санкт-Петербурге — столице Российской империи того времени.

Личности трёх главных героев, действующих в Комедии, устанавливаются в ходе исследования достоверно:

Данте — исчезнувший из Российской истории 14-летний император — Пётр II Алексеевич Романов. Родившийся в 1715 году, «похороненный» в 1730 году, он возникает в Комедии в 1743 году, окончив учёбу в ведущих университетах Европы. Война за Австрийское наследство застаёт его в Италии, где ему грозит сожжение на костре. Опытный проводник спасает его из огня войны, проводя кружным путём через Османскую империю, Константинополь, Войско Запорожское, Тулу, Москву, Вышний Волочок, Валдай в Санкт-Петербург.

Беатриче — Российская императрица Елизавета Петровна Романова, спасающая своего Возлюбленного племянника.

Вергилий — Генеральный обозный Войска Запорожского Яков Ефимович Лизогуб, по приказу Елизаветы Петровны спасающий бывшего императора, попавшего в смертельно опасный переплёт войны.

Кроме того, удаётся установить личности практически всех действующих в Комедии лиц, окружающих поэта в реальном мире.

Комедия не ограничивается описанием путешествия Данте в 1743 году. Педантично пополняя текст Комедии всю свою долгую жизнь, поэт «пророчески» даёт историческую перспективу мира на 70 с лишним лет вперёд, доведя её действие вплоть до разгрома Наполеоновской империи в 1814 году.

Долгий, непростой и потрясающе интересный жизненный путь поэта, «похороненного» 7 раз, также удаётся восстановить по тексту Комедии.

Данное исследование великого труда Данте устроено как многослойный «пирог», или, точнее, динамическая голограмма, позволяющая восстановить весь исторический, культурный, социальный, и даже технологический контекст Комедии:

• Неотъемлемым вложением вставлен двуязычный текст Комедии;

• Каждой из 100 песен Комедии посвящена отдельная глава от 6 до 65 страниц с приложением иллюстраций, упомянутых в тексте;

• Каждый образ и персонаж Комедии пояснен литературными комментариями;

• Приведены необходимые исторические справки о местах, ситуациях и персонажах, участвующих в Комедии;

• Приложены с соответствующими разъяснениями уникальные иллюстрации;

• Подробно и увлекательно объяснены все астрономические обстоятельства путешествия поэта, даны прекрасные описания созвездий, планет и звёзд;

• Расшифрован «слой» литературного путешествия поэта по мифологическим ландшафтам Ада, Чистилища и Рая;

• Раскрыт «слой» умозрительного путешествия поэта по Звёздному Небу;

• Установлен и описан маршрут реального путешествия поэта по Земле, морям и рекам;

• Расшифрованы все «пророчества» поэта на перспективу;

• Сделаны увлекательные литературные вставки: читатель может «попробовать на вкус» то, как может выглядеть путешествие поэта в реальных условиях.

Фабула остаётся неизменной: «Божественная Комедия» — Роман о Великой Любви.

Content

Данте. Демистификация. Долгая дорога домой. Том IV
«Божественная комедия». Чистилище. Часть 2
Аркадий Казанский

Введение

Purgatorio — Canto XVIII. Чистилище — Песня XVIII Круг четвертый (продолжение)

Purgatorio — Canto XIX. Чистилище — Песня XIX Круг четвертый (окончание) — Круг пятый — Скупцы и расточители

Purgatorio — Canto XX. Чистилище — Песня XX Круг пятый (продолжение)

Purgatorio — Canto XXI. Чистилище — Песня XXI Круг пятый (окончание)

Purgatorio — Canto XXII. Чистилище — Песня XXII Восхождение в круг шестой — Круг шестой — Чревоугодники

Purgatorio — Canto XXIII. Чистилище — Песня XXIII Круг шестой (продолжение)

Purgatorio — Canto XXIV. Чистилище — Песня XXIV Круг шестой (окончание)

Purgatorio — Canto XXV. Чистилище — Песня XXV Восхождение в круг седьмой — Круг седьмой — Сладострастники

Purgatorio — Canto XXVI. Чистилище — Песня XXVI Круг седьмой (продолжение)

Purgatorio — Canto XXVII. Чистилище — Песня XXVII Круг седьмой (окончание) — Восхождение к Земному Раю

Purgatorio — Canto XXVIII. Чистилище — Песня XXVIII Земной Рай — Мательда

Purgatorio — Canto XXIX. Чистилище — Песня XXIX Земной Рай — Мистическая процессия

Purgatorio — Canto XXX. Чистилище — Песня XXX Земной Рай — Появление Беатриче

Purgatorio — Canto XXXI. Чистилище — Песня XXXI Земной Рай — Лета

Purgatorio — Canto XXXII. Чистилище — Песня XXXII Земной Рай — Древо познания

Purgatorio — Canto XXXIII. Чистилище — Песня XXXIII Земной Рай — Эвноя

О книге