Игра в Шекспира

Пьесы

Павел Сурков

© Павел Сурков, 2015

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Что случилось у бассейна

Фантазия в 1 действии

Dramatis personae

Владимир

Джон

Молодой человек

Действие происходит в Нью-Йорке в июле 1976 года.

Предуведомление для господ актеров

В пьесе участвуют два персонажа, говорящие на разных языках. Для удобства представления и понимания пьесы, реплики персонажей произносятся на русском языке, при этом следует принять во внимание, что Джон говорит исключительно по-английски, а Владимир говорит по-русски, лишь изредка обогащая свою речь некоторыми простыми английскими словами. В этих случаях английский текст транскрибируется по-русски — Владимир, в целом, не знает английского.

Владимир и Джон никогда не встречались ранее и вряд ли встретятся еще раз.

Предуведомление для господ читателей

Идея этой пьесы мне была фактически подарена одним моим знакомым — который как-то за бутылкой горячительного напитка вспомнил о возможности встречи Владимира Высоцкого и Джона Леннона в Нью-Йорке 70-х. Такая встреча действительно была возможна, но была ли она осуществлена — кто знает? Мой знакомый сам хотел написать пьесу на эту тему, но его захватили куда более важные и денежные проекты, а я — с его милостивого разрешения, конечно же — решил идею подобной пьесы воплотить в жизнь. Самым простым способом коммуникации героев могли бы стать их песни — Владимир и Джон наверняка смогли бы поговорить на языке музыки, но подобный исход казался мне чрезвычайно простым, а то, что просто — поневоле пошло. А уж нашим героям пошлость была чужда всю их недолгую жизнь.

Что касается названия — оно, конечно же, отсылает нас к давней пьесе Эдварда Олби, и я могу предположить, что скамейка в Центральном парке, на которой встретились Владимир и Джон — это та же самая скамейка, на которой когда-то сидели Питер и Джерри. Во всяком случае, мне бы хотелось, чтобы это было именно так.

Предуведомление для господ режиссеров

При постановке данной пьесы просьба руководствоваться одним-единственным указанием: в ней не должна звучать музыка. Вообще. Допустимы шумы: пение птиц, звуки проезжающих машин и т. п. Но с музыкальной точки зрения — данная пьеса абсолютно беззвучна. Музыке в ней не место.

Поздний вечер в Центральном парке Нью-Йорка. Джон сидит на скамейке, на нем — джинсы, футболка и легкий пиджак. Появляется Владимир, он тоже в джинсах, рубашка расстегнута, он явно немного выпил, но не пьян.

Владимир. Простите… Ч-черт, как же это… Экскьюз ми, сэр, мистер… Как же… Сит даун? Можно? Сит даун, я, здесь, хиа, можно?

Джон. Сесть? Вы хотите сесть?

Владимир. Ну да! Сит даун. Здесь, ага.

Джон (пожимает плечами). Садитесь, пожалуйста.

Владимир (садится). Вот спасибо. Сенк ю. Вы меня извините. То есть экскьюз ми. Экскьюз ми, что я к вам пристаю, мистер. Вы, вероятно, хотели отдохнуть. А тут я. Экскьюз ми.

Джон. Ничего. Не стоит беспокоиться.

Владимир. Ага, ну, нормально так нормально. А вот у меня, мистер, все не нормально. Все далеко не нормально, как бы я из кожи вон не лез. Вы сами из Нью-Йорка? Ю, как же это… Ю лив хиа?

Джон. Да, здесь, недалеко. Вон в том доме.

Владимир. О, солидно. Рядом. Хороший дом. Гуд. Вери гуд.

Джон (с улыбкой). Спасибо, нам тоже нравится.

Владимир. Ну, еще бы. Рядом парк, есть где гулять. А мне, мистер, ваш Нью-Йорк как-то не очень нравится, честно. Ну, то есть он хороший, как вы говорите — окей, но вот, знаете, чего-то определенно не хватает. Я все пытался понять, чего же. И я понял. Я сегодня понял. Хотите, расскажу?

Джон. Мистер, я не понимаю, что вы говорите, но мне кажется, вы хотите что-то рассказать, да?

Владимир. Йес? Ну, раз йес, тогда расскажу, конечно. Спасибо. Сенк ю. В общем, вот, что я понял. Ваш Нью-Йорк — отличный город. Замечательный просто. Небоскребы, Центральный парк, все это безмерно красиво, все это здорово. Машины ваши, метро — я спустился, посмотрел. В магазинах все есть, вообще все. Телевизоры, магнитофоны, видеомагнитофоны… Можно с ума сойти. Но нет главного. Главного нет. Знаете, чего?

Джон. Я вас не понимаю.

Владимир. Донт андестенд… Сейчас, сейчас, уже почти, чуть-чуть… Понимаете, я ходил по улицам, меня встречали друзья — мои друзья, друзья моей жены, известные люди, прекрасные люди. Но кроме них — я не видел людей. Пипл. Понимаете? Пипл!

Джон. Люди?

Владимир. Да! Пипл! Люди! Нет людей! Есть — толпа. Есть масса. Вот нас учат, что именно воля масс управляет государством. То есть именно масса диктует всем и вся, как быть и что делать. Понимаете? А тут — масса в действии. Вот она такая — ходит по улицам, смотрит на витрины магазинов, что-то покупает, магнитофоны эти, одежду, джинсы… И им нет дела до тебя. Вообще нет никакого дела. Им и до соседа нет никакого дела. Я на пятой авеню увидел негра — бездомного, старого, он привалился к стене и даже, кажется, уже не дышал. А люди ходили мимо. Просто — мимо.

Джон. Я не понимаю ни слова, но вижу, как вы взволнованы, сэр. Хотел бы я знать, что с вами случилось… К сожалению, не понимаю… Вы откуда?

Владимир. Кам фром? Фром? СССР. Советский Союз, понимаешь? Юэсэсар, Россия! Раша!

Джон. О, Россия! Русский?

Владимир. Русский.

Джон. А вы кто? Чем занимаетесь?

Владимир. Дуинг? Что я дуинг? Хороший вопрос, хотел бы я сам знать на него ответ… Я так скажу: я актер. Хотя… Я не совсем актер…

Джон. О, актер?

Владимир. Ну да, актер, актор… Но вообще-то я еще и поэт. Понимаете?

Джон. Поэт?

Владимир. Хотелось бы… Вы, наверное, этого не поймете, да и я не знаю, как объяснить… Очень хочется, чтобы тебя считали поэтом. Очень хочется быть этим самым поэтом — но есть такая штука, как правила, определенные правила… Рулз.

Джон. Правила? О, да, правила. Правила — это то, что губит общество, но одновременно — это то, что дает обществу жить. Вам тоже не нравятся правила? Мне лично они совершенно не нравились. Но потом, знаете, как-то смиряешься. Как-то начинаешь играть по правилам…

Владимир. Это — смотря какие правила. У нас знаете, какие правила? У нас ого-го какие правила, такие правила, что и объяснить невозможно, зачем эти правила придуманы, куда они и к чему. Вот можете ли вы себе представить, чтобы считаться поэтом — нужно, чтобы тебя официально признали таковым. Официальный поэт. Офишиал поэт, андестенд?

Джон. Не понимаю. Как это — официальный поэт?

Владимир. Не понимаете? Вот и я не понимаю. И никто не понимает. Но если там (показывает наверх) утвердят, что ты поэт, то ты и будешь считаться поэтом.

Джон. Там? Наверху? Где Бог?

Владимир. Год? Бог? Да какой Бог, мистер! В нашей стране Бога нет, но у нас есть правила. Будешь играть по правилам — станешь выше любого Бога. В перспективе, конечно, а так — довольно просто быть выше Бога, которого нет. А вот вы верите в Бога?

Джон. Вы видели доллар?

Владимир. Доллар?

Джон. Ну да, доллар. Там на обратной стороне написано — «В Бога мы веруем», то есть на Бога уповаем, и он дал нам богатство, дал нам этот самый доллар. Когда про Бога пишут на долларах — сложно верить в такого Бога. Куда проще верить в этот самый доллар, раз он все равно Богом даден.

Владимир. А у нас нет Бога на деньгах. У нас на деньгах Ленин. Хотя, выходит, в нашем-то обществе именно Ленин и заменил Бога.

Джон. Ленин? О, я знаю. Мавзолей! Красная площадь!

Владимир. Да-да, ред сквэа. Она, Красная площадь. Кстати, красиво, тут ничего не скажешь. Вообще — Москва удивительно красивый город, он совсем не похож на Нью-Йорк ваш, да и вообще ни на один другой город не похож. Впрочем, каждый человек любит свой родной город, от этого никуда не денешься, вообще, что уж поделать. Но я — про поэзию. И про Бога, да. Потому что если мы говорим, что поэзия от Бога, то… Я сегодня говорил об этом у бассейна. Именно об этом — еще о многом другом, но и об этом тоже. Ходите я расскажу вам, что случилось сегодня у бассейна?

Джон. Вы хотите мне что-то рассказать?… Хм, знаете, несколько лет назад я бы уже двадцать минут назад ушел, и даже, наверное, с вами бы не заговорил. А сейчас — я знаю, что вы не понимаете ни слова из того, что я говорю, а я не понимаю вас. Но я вижу, я чувствую — вам надо выговориться. Так что — говорите, я слушаю. Пожалуйста.

Владимир. Плиз… Спасибо, мистер. Я недолго. Итак, что случилось у бассейна. Да, я сперва расскажу, что это бы за бассейн. Так получилось — здесь у меня много друзей, очень много. Кому-то нравится, что я делаю в театре, кому-то нравятся мои стихи, нравится, как я пою… Я, получается, еще и певец… Сингер….

Джон. Певец? Ого…

Владимир. Да, да, певец… Пою, но я пою как актер, понимаете, я проживаю каждую свою песню… Каждую. Именно поэтому, если я пишу песни, то пишу их как монологи, от первого лица. И если я говорю — «я», а песня, например, поется от лица самолета, эрплейн, понимаете, андестенд? — то я становлюсь этим самым самолетом.

Джон. Песня? О самолете? Актер? Боже, это какой-то невероятный человек, просто невероятный.

Владимир. Я вам спою потом, если захотите… И вот там, у бассейна, это был бассейн Миши Барышникова, большой такой, прямо на крыше устроен, прямо наверху, на крыше небоскреба, представляете? — мы там все веселились, ну и выпивали, конечно. И они спросили меня тогда — не хочу ли я остаться. Понимаете, не хочу ли я остаться здесь, в Америке. Навсегда. Стей. Хиа. Ин Америка. Фореве.

Джон. О, мне это знакомо. Я и сам когда-то здесь остался навсегда. Просто взял, решил — и остался. И, знаете, нет ни малейшего сожаления. Иногда так просто — взять и все поменять. Женщину. Дом. Город. Страну. Поменять и все. Потому что там, где тебе хорошо — там твой дом.

Владимир. Хоум… Дом… Да, там где гуд, там где хорошо… А вот что делать, если тебе — не хорошо? Если тебе не гуд?

Джон. Не хорошо?… Знаете, я сейчас скажу то, что, наверное, не говорил никому и никогда. Иногда я начинаю чувствовать, что внутри меня живет… кто-то другой. В нем нет ни следа от того Джона, который был лет десять назад. Тогда, конечно, было совсем другое время, и я был — мальчишка, ничего не понимал, ничего не знал. Но все было просто, понятно — весело и по-доброму. А потом… А потом ты меняешься. Ты начинаешь играть роль. Хочется казаться хорошим. Всем. Для всех. И ты начинаешь прикидываться. Притворяться. Имитировать. Врать. Постоянно врать. Дома ты один, с друзьями — другой, с коллегами — третий. А где ты — настоящий? Где тот мальчик, что радовался рассвету и смеялся, когда ночью муха ползет по плечу и щекочет лапками? Неужели он навсегда исчез? Но нет ведь, вот он, по-прежнему жив, внутри меня, он здесь, никуда не делся? Но кому нужен этот мальчишка? Да никому. Попросту — никому…

Владимир. Ноуан. Никто… Да, никто. И никто не понял меня там, у бассейна — я же говорил, что должен рассказать вам о том, что случилось у бассейна? Там же тоже — никого не было, никого, кто бы понял меня, кто бы почувствовал, кто бы вообще мог представить, что со мной происходит. Они мне все, в один голос: «Спой, спой, Володя!». И я пою, а они — плачут. Они все — плачут. Там был Николсон. Там был Битти. Там все — плачут, понимают, все понимают, даже не понимая ни слова, ни звука, ни единой фразы… Они не понимают значения слов, но понимают при этом, о чем я пою. Фантастика! Опьяняет! Нечеловечески, похлеще водки…

Джон. Водка?

Владимир. При чем тут водка? Вот, стереотип, раз русский — так водка… Мы все оказываемся пленниками стереотипов, неуловимых, странных, невероятных стереотипов. И никуда от этих стереотипов не денешься — будь уверен в них, живи с этими стереотипами, не вырваться из них, не пролезть сквозь них, не изменить их. Раз Володя — так непременно с гитарой. Я же говорил, что я актер? Знаете, сколько людей меня поджидает у служебного входа театра? Десятки! Передают кассеты, стихи, тащат выпить — обязательно будет какой-то ханыга со стаканом. И, с одной стороны, я не должен их обижать — в конце концов, они — от чистого сердца, они не со зла. И подписываешь фотографии, пластинки, просто бумажки какие-то, и отвечаешь, если спрашивают… Но нет-нет да и рявкнешь на кого-то особо назойливого — куда ж без этого, иначе не получается… А потом садишься в машину, едешь домой и коришь самого себя за это. Так вот, давайте я все-таки дорасскажу, что было сегодня у бассейна…

Джон. Говорите, говорите, пожалуйста. Я вижу, вам важно.

Владимир. Импотант… Да, вери импотант. Вери мач импотант, я бы так сказал. Так вот — я пел им сегодня, там, у бассейна, и они сказали мне столько хороших, теплых слов, столько важных слов, столько невероятно искренних слов… Я думаю, они именно что были искренними — были, а не казались. И я улыбался в ответ, и мне было приятно. Еще бы не приятно, когда тебя слушает сам Джек Николсон, великий Джек Николсон! И я допел, и захотел просто чуть-чуть передохнуть, пройтись — а они меня не отпускали. Вообще. Совсем. «Еще, еще!» — кричали они. Но я все-таки вышел, спустился вниз, на лифте, долго спускался, это же небоскреб — и очутился на парковке. Там я закурил и стал думать о том, что со мной только что произошло.

Джон. Не понимаю ни слова, но говорите, говорите, мне нравится, как вы говорите…

Владимир. Вот и они так же, кивали, улыбались и говорили, «лайк, лайк, джениус»… А я стоял на парковке, курил и думал — может, бросить все к чертовой матери, остаться здесь, буду играть в Голливуде, авось, пристроят, буду что-то делать, язык выучу худо-бедно, я вот уже по-французски говорю немного, не последняя я бездарность все-таки. И вдруг — я вижу как к соседней машине идет… он.

Джон. Что?

Владимир. Чарльз Бронсон. Знаете его?

Джон. О, Бронсон! Ковбой!

Владимир. Да-да, ковбой! Сколько я фильмов с ним смотрел! Как мне нравились эти фильмы! Честно, нравились. Нет-нет, не подумайте, я не сентиментальный человек, но редко, когда увидишь на экране настоящего мужчину — сильного, смелого, красивого. И я сделал шаг к Бронсону, я просто хотел пожать ему руку, сказать ему это «спасибо», это «сенк ю», может, тоже сказать, что я актер…

Джон. Что же случилось, хотел бы я знать…

Владимир. А он посмотрел на меня и говорит: «Гет аут». Отвали то есть. Понимаете, он принял меня за одного из назойливых поклонников, он думал, что мне нужен был автограф или что-то такое. Он меня попросту отшил, понимаете? Как я бы, например, отшил ханыгу со стаканом. Но я-то не ханыга! И я тут понял — я для него — как тот негр на пятой авеню, которого я видел, все проходят мимо, и никому не важно, что с ним происходит, жив он или умер. Все — даже Чарльз Бронсон — пройдут мимо меня, потому что никому нет дела, ни до меня, ни до кого-то еще. Всем есть дело только для себя.

Джон. Он вам нагрубил…

Владимир. Для всех существуют только они сами — природный, а, может, приобретенный эгоизм, я не знаю, да и, признаться, разбираться не хочу. Я понял тогда лишь одно — играть по этим правилам я не буду никогда. Мне все-таки нужна человечность, а не этот «гет аут». Мне нужно понимать, что все не просто так. Что я нужен этим людям, и что они любят не образ на сцене, а немножко любят и меня, за то, что я — человек. Не самый плохой человек, как мне кажется. А здесь — это невозможно. Это может быть только там, дома. И никаких других вариантов. К сожалению. Хотя — почему, к сожалению? Если мне нельзя быть здесь, то кто сказал, что мне будет плохо — там?

Джон. Не знаю, о чем вы говорите, мистер, но ваши эмоции… О, я их понимаю. Я понимаю. Нью-Йорк завораживает, Нью-Йорк захватывает. Знаете, я родился в Англии, жил в Ливерпуле, потом в Лондоне, но нигде я не чувствовал себя в безопасности. Нигде, никогда. Это ужасно… Я когда-то играл в группе, не знаю, слышали ли о нас в России, но думаю, что слышали — во всяком случае, ваше правительство нас на гастроли к вам не пустило, — и мы были настолько популярны, что не могли и ярда по улице пройти.

Владимир. Популярны? Попьюла? О, мистер, кажется, мне все понятно… А я-то думал, что показалось, что просто… Что просто — похож… Получается, это — вы и есть. Не сказал бы, что знаю ваше творчество, но знаю, конечно, хотя не понимаю в этом ни черта… Просто — ни черта. Но вы — уже звезда, вы же не Бронсон, вы говорите со мной и не отшатываетесь. Значит это — двойной знак, двойное понимание. Еся — Бродский, знаете? Не понимаете? — Еся сказал мне, что вскоре и меня будут знать повсеместно, что мировая слава вот-вот — и придет. Но и тогда — вот знак мне, вот модель — быть как вы, мистер, но не как Бронсон… И ведь верно говорят, что если Бог хочет что-то нам сказать — то он общается с нами на языке случайностей. А когда случайность так… Популярна? Попьюла?

Джон. Популярны? Да не то слово! Я же говорю — нельзя было шагу шагнуть! Начиналось форменное безумие: дети, женщины, мужчины — на нас форменным образом набрасывались, разрывали на части. Вы давали автограф одному, а в это время от вашего костюма пытались отодрать пуговицу на память еще с десяток фанатов. Приходилось нанимать охрану, но и она не справлялась. Не справлялась, хоть ты тресни. И я решил уехать. Навсегда. Все рушилось — рушился мой мир, рушилось то, во что я верил, на что надеялся. Прошлое не сулило будущего, настоящее отвергало прошлое. И была только любовь — больше не было ничего…

Владимир. Любовь… И вы тоже — цеплялись за любовь? Лав?

Джон. Любовь, любовь… Она же тоже меняется, как и мы, мы растем — и любовь растет вместе с нами. Я почти не видел свою мать — но знал, что она есть. Она приходила, да, обнимала меня большими руками — у нее почему-то были большие кисти рук — и смеялась, громко смеялась. И пела мне песни. И у меня была к ней любовь. А потом была другая любовь — к друзьям. К первой жене. К первому сыну. А потом… Потом я встретил женщину, которую полюбил больше, чем самого себя. А теперь нас трое (показывает на пальцах) Я, она и сын. Наш сын. Наш Шон.

Владимир. Шон? Сан? Сын? О, у меня тоже сыновья. Двое. В Москве сейчас. Хорошие ребята, растут. Старший все больше болеет, младший все больше шалит. Хорошие ребята — я вот зашел в магазин, джинсы им купил, игрушки… Я плохой отец, наверное, редко их вижу — реже, чем надо…

Джон. А мой сын — что еще мне надо, кроме него? Знаете, мы с вами сейчас разговариваем именно благодаря ему. Он изменил меня, совсем, наизнанку вывернул. Другим человеком сделал. Совсем другим. Раньше — я говорил! — я бы прогнал вас, обругал, поднял бы воротник и исчез. А сейчас — говорю с вами, несмотря на то, что не понимаю ничего. И вы меня не понимаете… Но мы же как-то говорим… Говорим ведь, да?

Владимир. Йес… Йес… И ведь я понимаю, с кем я говорю. Вот только жаль, что вы не понимаете, с кем вы говорите… Хотя, кто знает, может, и поймете… Когда-нибудь… Сейчас я попробую сказать… Мистер… Сам дей… Ю вилл ремембер энд андестенд виз хум ю токд. Вот… Как-то так…

Джон. Что? Я пойму? Да, наверное… Может, там, у вас в России меня не знают, а вас знают… Но… Но я даже не знаю, что еще сказать… (протягивает Владимиру руку, тот ее пожимает)

Владимир. Спасибо, что выслушали.

Джон. Спасибо, что выслушали.

Владимир. Идемте? Выйдем вместе? Как-то символично будет — порознь пришли, но вместе пойдем. Ну, или я пораньше, а вы попозже. Может, хотите еще посидеть?

Джон. Идите вперед. А я за вами.

Владимир медленно уходит, Джон, чуть помедлив, идет за ним.

В это время к скамейке подходит молодой человек, садится, достает книгу, раскрывает, читает вслух.

Молодой человек. «Если вам на самом деле хочется услышать эту историю, вы, наверно, прежде всего захотите узнать, где я родился, как провел свое дурацкое детство, что делали мои родители до моего рождения, — словом, всю эту давид-копперфилдовскую муть. Но, по правде говоря, мне неохота в этом копаться. Во-первых, скучно, а во-вторых, у моих предков, наверно, случилось бы по два инфаркта на брата, если б я стал болтать про их личные дела. Они этого терпеть не могут, особенно отец. Вообще-то они люди славные, я ничего не говорю, но обидчивые до чертиков. Да я и не собираюсь рассказывать свою автобиографию и всякую такую чушь, просто расскажу ту сумасшедшую историю, которая случилась прошлым рождеством. А потом я чуть не отдал концы, и меня отправили сюда отдыхать и лечиться…»

Затемнение.

Виктория

Спиритическая комедия

Действующие лица

Джеки Каллен, молодой человек лет 30, практикующий спиритист (а вернее — аферист)

Фрэнк Питерс, его компаньон и приятель, около 30 лет

Мисс Симпсон, старая дева, около 80 лет

Грегори Вуловиц, брокер, вдовец, около 50 лет

Саманта Коллинз, манекенщица, 18 лет

Юрий Осинский, русский олигарх в международном розыске, а проще говоря — бандит, точный возраст неизвестен, на вид — от 40 до 60 лет

Виктория, призрак, 115 лет, выглядит как девушка лет 25.

Майкл, ангел, может выглядеть ровно так, как и любые другие ангелы — то есть как угодно

Действие происходит в Лондоне в наши дни.

Картина первая

Пустая гостиная в викторианском английском доме — собственно, здесь и пройдет действие всей нашей истории. Мебель затянута белыми чехлами — все довольно запущенно. Между мебелью ходит Виктория — она одета во все белое, похоронный венчик в волосах, что и неудивительно — она призрак.

Виктория ошарашенно смотрит по сторонам.

Виктория. Как странно… Мне казалось, что все кончено — только что я задыхалась, кашляла, грудь сдавливало. И доктор Гордон — да, да — я слышала его слова: «Крепитесь, это агония, последние минуты». Я умирала, это несомненно, я умирала — и, как мне казалось, я умерла. Умерла ведь?

Голос. Совершенно верно, умерла.

Виктория (озираясь). Кто это?

Голос. Я.

Один из затянутых чехлами предметов мебели начинает шевелиться — оказывается, что это человек, прятавшийся под чехлом. Это — Майкл.

Майкл. Это я. Привет, Виктория.

Виктория. Откуда вы знаете, как меня зовут?

Майкл. Это несложно. Я знаю все про всех — соответственно, и про тебя тоже. Видишь ли, Виктория, я — ангел.

Виктория. Ангел?

Майкл. Ну да, ангел. Если быть точнее — архангел. Старший ангел. Меня зовут Михаил. Но ты можешь называть меня Майкл, так проще.

Виктория. Майкл?

Майкл. Ну да, Майкл. (закатив глаза) Господи, всегда одно и то же — являешься им, объясняешь, что и как, а они не верят. Ни живые не верят, ни мертвые…

Виктория. Мертвые?

Майкл. Ну да, мертвые, мертвые. Вот как ты. Такое редко бывает. Но иногда все-таки случается. Вас забирают, но не пристраивают до поры до времени. Ждут.

Виктория. Ждут?

Майкл. Да что вы все время переспрашиваете? Ну да, ждут.

Виктория. Чего ждут?

Майкл. Чего ждут? Ну что вы, как маленькая, ей-Богу. Ждут суда. Решения. Вас же помирает каждый день сотни тысяч, со всеми разом не разберешься, время не резиновое. Он (показывает пальцем вверх) вложил в сутки всего двадцать четыре часа и, поверьте, у него, там, наверху, время течет примерно так же, как и здесь. Чуть-чуть подольше даже. На семь секунд — ровно настолько, чтобы успеть оценить плод трудов своих и сказать: «И это хорошо!»

Виктория. Вы шутите?

Майкл. Не больше вашего. Ну, разве что самую малость. Впрочем, речь не об этом. Давайте серьезно — я был обязан сопроводить вас, и я эту миссию выполнил.

Виктория. Сопроводить? Куда?

Майкл. Как — куда? На землю, естественно. Вас было решено вернуть. Поверьте, такая честь выпадает далеко не всякому. Тем более — женщине. Мы выбираем для возвращения исключительно чистые, непорочные души, ведь перед вами ставится сложная задача, выполнить которую, будучи раздираемой грехом, далеко не всем по силам.

Виктория. Какую задачу? Я, кажется, совсем запуталась…

Майкл. Ничего страшного. Все сперва путаются, но потом дело идет как по маслу. Все не так уж и сложно. Видите ли, у нас сложилась проблема — нас перестали уважать.

Виктория. Кого это — вас?

Майкл. Нас — это нас, Виктория. Нас. Тех, кто превыше этого мира. Над нами смеются, сочиняют анекдоты, снимают кино.

Виктория. Кино? Что такое — кино?

Майкл. Ох… Я совсем забыл… Скажите, вы ничего не слышали о братьях Люмьер?

Виктория. А! Синема! Конечно! Папа водил меня в синематограф на «Политого поливальщика»… Но ведь это всего лишь наивная французская забава, самодвижущиеся картинки…

Майкл. Картинки… Знали бы вы, Виктория, каких масштабов достигли эти самодвижущиеся картинки в наше время… Вас вернули в 2012 год.

Виктория. В какой?

Майкл. В 2012. Ровно через сто пятнадцать лет после вашей кончины. Но не волнуйтесь, вас вернули обратно в Англию. В ваш родной Лондон. Практически в ваш дом — тот самый, где вы умерли сто с лишним лет назад. Дом немного перестроили, но, впрочем, вы быстро освоитесь. Вам ведь теперь предстоит стать его призраком.

Виктория. Кем-кем?! Призраком?

Майкл. Совершенно верно. Призраком этого места. Будете обитать здесь, приглядывать за домом.

Виктория. Но зачем?

Майкл. Затем, что сегодня в этот дом въезжают двое сомнительных молодых людей. Видите ли, они планируют открыть здесь спиритический салон.

Виктория. Спиритический? Для общения с духами умерших? Со… со мной?…

Майкл. Этого они меньше всего ожидают. Они, надо сказать, вообще не верят ни в каких духов, а планируют пудрить мозги наивным людям, жаждущим беседы с покойными родственниками.

Виктория. Как именно?

Майкл. Откуда я знаю? Вот сами и посмотрите. У вас много времени, поверьте.

Виктория. И что я должна с ними делать? Пугать их? Выскакивать из-за угла? Проходить сквозь стены? Кстати, я могу проходить сквозь стены?

Майкл (кивает). Можете. Этой способностью мы награждаем всех призраков совершенно бесплатно.

Виктория. А другие люди будут меня видеть?

Майкл. Вы что, Шекспира не читали, что ли?! Призраки видны только тому, кому они являются. И говорят — исключительно с ними. Вы уполномочены являться одному из новых владельцев этого дома. Вот и являйтесь. А самое главное — присмотрите за ними. Не дайте им зайти слишком далеко — насмешки насмешками, но палку не стоит перегибать, ей-Богу. Нельзя же быть настолько наглыми — «спиритический салон», подумать только! Одним словом — приглядывайте. А я, по мере сил, буду приглядывать за вами. Не скучайте, осваивайтесь!

С этими словами Майкл ласково похлопывает Викторию по плечу и исчезает.

Виктория. Легко сказать — не скучайте… И как он, интересно, себе это представляет? Подумать только — сто пятнадцать лет… Это же… Это же — все… мертвы?… Мама? Папа? Тетушка Мэгги? Дядя Альберт?… (всхлипывает)

Раздаются шаги и голоса.

Картина вторая

Входят Джеки Каллен и Фрэнк Питерс. В руках у Джекки — большая коробка с различной техникой, у Фрэнка — ноутбук. Они не видят Викторию, а активно обсуждают только что купленную квартиру.

Джеки. Это потрясающе, Фрэнк, просто потрясающе! Это сделка века — нам фантастически повезло, представляешь? За копейки, сущие копейки! Кому расскажешь — не поверят!

Фрэнк. Отличное начало, Джек, просто великолепное! Лучше и не придумаешь! Знаешь, сколько мы получили писем? Уже двенадцать! Двенадцать клиентов — и пятерым я назначил первые прием на сегодня!

Джеки. А ты не поторопился?

Фрэнк. Ни в коем случае. Чем раньше мы начнем, тем быстрее о нас пойдет слава. Вернее, не о нас, а о тебе. Ты же Джек Каллен, магистр спиритизма, владеющий тайной связей с вечными духами, тонким миром и тенями предков…

Виктория. Какая глупость!

Джек. Кто это сказал?

Фрэнк. Ты что, Джек? Что значит — «сказал»? Ты же сам придумал этот план…

Джек. Нет, Фрэнк, я не об этом. Кто-то сказал «Какая глупость!». Женский голос. Довольно милый.

Фрэнк (ухмыляясь). Ну, это ты у нас специалист по потусторонним голосам. Я-то ничего не слышал. Впрочем, давай-ка продолжим. Итак, через полчаса сюда явится миссис Симпсон. Старушка, немного трехнутая.

Джеки. Кто у нее умер?

Фрэнк. Понятия не имею. Наверняка муж — такой же старый болван. Прожили вместе пятьдесят лет, а потом он подавился арахисовым маслом… Ну, или умер от разрыва сердца, когда сел смотреть порнуху. Мало ли способов отправиться в могилу — тем более у восьмидесятилетнего старикана?

Джеки. И что мы с ней будем делать?

Фрэнк. Никаких технических ухищрений. Подумай, поговори, закати глаза — так, как ты умеешь. Как обычно.

Джеки. Да-да, общие слова, никакой конкретики.

Фрэнк. Совершенно верно, старина, никакой конкретики. (звонит телефон) Алло? Да, мисс Симпсон, конечно! Я встречу вас, безусловно. (вешает трубку) Готовься, она уже здесь! Побольше таинственности! (уходит)

Виктория. Какая гадость!

Джеки. Кто здесь? Снова этот голос…

Виктория. Это… это призрак этого дома. Да, это призрак. Слышите меня?

Джеки. П-призрак?

Виктория. Ну да. Призрак. Меня зовут Виктория, и я умерла сто с лишним лет назад.

Джеки. Умерли? Почему?

Виктория. Заболела. Заболела чахоткой — ее тогда не умели лечить. А, кстати, сейчас умеют?

Джеки. Чахотка — это что?

Виктория. Кровавый кашель. Очень больно.

Джеки. А, туберкулез! Лечат, да, лечат.

Виктория. Жаль. Впрочем, меня это вряд ли может спасти… А вы, получается, жулик и шарлатан?

Джеки. Ну, отчего же? Скажем так — я помогаю исполняться самым смелым мечтам. Я — в какой-то мере волшебник, и пусть и не очень умею колдовать. И палочки, как у Гарри Поттера у меня нет.

Виктория. Палочки? У мистера Поттера? А откуда вы знаете, что мистер Поттер ходил с палочкой? Его ударила лошадь тридцать лет назад — и он охромел. Пришлось ходить с костылем. Он жил в доме напротив. Очень милый и добрый человек — но я не думала, что имя переживет мистера Поттера настолько…

Джеки. Нет-нет, ваш мистер Поттер тут совершенно ни при чем. Гарри Поттер — это волшебник, герой сказки. Нашей, современной. Он ходит с палочкой, но только с волшебной. Вам принести книжку? Вы умеете читать?

Виктория (с досадой). Как вам не стыдно! Я — образованная девушка и, конечно же, я умею читать!

Джеки. Прошу прощения, ни капли не хотел вас обидеть!

Виктория. Я практически не обиделась.

Джеки. Скажите, а вы можете мне… показаться? Я бы хотел на вас взглянуть.

Виктория. Думаю, это возможно. Но, похоже, еще не пришло время. Я слышу шаги — одни молодые, другие старческие. Похоже, ваш друг возвращается с клиенткой!

Картина третья

Входят Фрэнк и мисс Симпсон.

Фрэнк. Мистер Каллен, это мисс Симпсон. Та самая, чей приход вы предвидели во сне… в четверг?

Джеки. В среду, Фрэнк. В среду — как раз закончился футбольный матч.

Фрэнк. Прошу прощения. Что ж, я оставлю вас. Но, мисс Симпсон, позволите ли гонорар?

Мисс Симпсон. Да, пожалуйста (раскрывает сумочку, достает деньги и передает их Фрэнку).

Фрэнк. Благодарю вас, мисс Симпсон. Мистер Каллен, я вас оставляю — и не забудьте, через полчаса у нас следующий клиент (уходит).

Долгая молчаливая пауза. Джеки и мисс Симпсон оглядывают друг друга. Виктория безучастно взирает на происходящее.

Мисс Симпсон. Простите, молодой человек, я правильно понимаю, что вы можете связаться с любой умершей душой?

Джеки. Конечно. Это моя работа. Но я бы на вашем месте, мисс Симпсон, не употреблял выражение «умершая душа». Если бы души могли умирать — моя работа была бы бессмысленна, я был бы полным шарлатаном.

Виктория громко фыркает

Джеки. Да-да, полным шарлатаном! Душа не может умереть, мисс Симпсон. Душа вечно жива и всегда с радостью поговорит с оставшимися здесь, на этой бренной земле, родными…

Мисс Симпсон. Всегда…

Джеки. Конечно. Вот и сейчас… Вот прямо сейчас… (закатывает глаза) О-о-о-о, я это чувствую, он уже здесь, он зовет вас… Да, сейчас он назовет имя…. Я чувствую приближение… Это… это…

Мисс Симпсон (восторженно). Это Гомер!

Джеки. Да, это Гомер! Он здесь, мисс Симпсон, он здесь! Спрашивайте его, мисс Симпсон! Спрашивайте!

Мисс Симпсон (дрожащим голосом, взволнованно). Гомер, это ты?

Джеки (важным голосом). Да, дорогая, это я.

Мисс Симпсон (еще более взволнованно). Гомер, дорогой, где ты?

Джеки (важным голосом). На небесах, моя дорогая. Я на небесах. Не печалься, милая, я вижу твою тоску, я чувствую твою грусть… Здесь хорошо, здесь очень хорошо.

Мисс Симпсон. Правда?

Джеки (важным голосом). Конечно. Я никогда тебя не обманывал.

Мисс Симпсон. У тебя ничего не болит? Как твоя спинка?

Джеки (важным голосом). Очень хорошо, дорогая. Я чувствую себя просто прекрасно, так, как и в двадцать лет, помнишь?…

Мисс Симпсон (ошарашенно). Что?! В двадцать лет?!

Виктория (с насмешкой). Могли бы хоть выяснить подробности…

Джеки (мотает головой). Какие-то помехи, мисс Симпсон! (хватается за виски, лихорадочно их трет) Кто-то вмешивается в наш разговор! Гомер! Гомер, не уходите!

Мисс Симпсон. Мистер Каллен, это невозможно! Мой Гомер умер, когда ему было уже восемнадцать! Он не дожил до двадцати, кошки так долго не живут!

Джеки (удивленно). Кошки? (спохватывается) Ах да, конечно! Понимаете, мисс Симпсон — связь с домашними животными — вещь еще более тонкая, их слова частенько искажаются… Вы ведь не поняли бы меня, если бы я мяукал, как Гомер?

Мисс Симпсон (ворчливо). Отчего же! Я всегда его прекрасно понимала. Если Гомер говорил «мяу-мяу» — это означало, что все хорошо. А вот так — «мииииииау» — он говорил, когда хотел кушать. А если говорил «мня-мня» — значит, хотел играть.

Джеки. Мисс Симпсон, не сомневаюсь, что вы легко находили общий язык с вашим котиком, когда он был жив. Но теперь, после смерти, общаясь с вами через меня, Гомер вынужден общаться по-английски, а не по-кошачьи. Он путается в числительных. Конечно, он хотел сказать — «в два года», а не «в двадцать лет». Не сердитесь на котика.

Мисс Симпсон. Да как я могу сердиться на своего обожаемого Гомерчика! Гомер, мама любит тебя и очень скучает… (заинтересованно) Скажите, а я могу его погладить?

Джеки. Тактильный контакт — очень сложная вещь. Он будет стоить мне уймы сил…

Мисс Симпсон. Я заплачу! Столько, сколько вы скажете.

Джеки. Пятьдесят. Наличными. Согласны?

Мисс Симпсон. Конечно!

Джеки. Отлично! Я успею, успею — пока Гомер не ушел. Я еще могу удержать его на несколько минут, но рекомендую поторопиться… (делает страдальческую гримасу) Закройте глаза, мисс Симпсон! Немедленно закройте глаза!

Мисс Симпсон (удивленно). Почему?

Джеки. Вы же просите о тактильном контакте, а не о визуальном! Будет вспышка, мы все ослепнем! Закройте глаза, мисс Симпсон, ради всего святого, закройте глаза!

(Мисс Симпсон закрывает глаза, на ее лице — выражение недоумения и страха одновременно)

Джеки. Сейчас, сейчас, сейчас, Гомер, я тебя вытащу… Вот-вот, хороший котик… (озирается по сторонам, осторожно подходит к накрытому чехлом креслу, роется под ним)

Мисс Симпсон. Что вы там делаете?

Джеки. Ничего особенного, мисс Симпсон, всего лишь открываю портал… Ни в коем случае не открывайте глаза — это сияние иного мира, оно может ослепить вас…

Мисс Симпсон. А Гомер?… Вы его видите? Чувствуете?

Джеки. Я пытаюсь! (шарит под чехлом) Да! Чувствую! Нашел! Я тяну его сюда, мисс Симпсон, буквально несколько секунд! (вытаскивает из-под чехла затасканную и проеденную молью старую горжетку) Уже почти!

Виктория (удивленно). Боже мой! Горжетка тетушки Мэгги! Неужели она сохранилась!

Джеки. Вот он! (сжимая в руке горжетку, подходит к мисс Симпсон) Мисс Симпсон, не открывая глаз, осторожно протяните правую руку. Вот так… Чувствуете? (подсовывает ей горжетку).

Мисс Симпсон (гладит горжетку). О да! Это он! Это Гомер! Я узнаю его нежную шерстку! Мой дорогой мальчик! Гомер!

Джеки. Не открывайте глаза, мисс Симпсон! Сияние нарастает — я не могу больше держать Гомера в нашем мире. Отпускайте вашего котика, отпускайте!

Мисс Симпсон. О, Гомер! (отпускает горжетку)

Джеки. Да!!! (выбрасывает горжетку за мебель) Все! (садится на пол, взъерошивает волосы) Можете открывать глаза, портал закрылся.

Мисс Симпсон. О, это чудо, мистер Каллен! Мой мальчик, вы настоящий маг! Нет, вы святой, вы настоящий святой! Как вы это делаете?

Джеки (пожимает плечами). Не знаю. У меня этот дар с детства, мисс Симпсон. Понимаете, я их просто слышу.

Мисс Симпсон. Всех? Вы слышите всех мертвых?

Джеки. Ну, практически. Всех, кто поблизости. Вот, в прошлый уик-энд пошел в Вестминстерское аббатство, просто, прогуляться — так пришлось оттуда сбежать. В уголке поэтов Китс и Элиот подняли такой гвалт, что диву даешься. А потом пришел Ларри…

Мисс Симпсон. Ларри?

Джеки. Ну да, Ларри. Сэр Лоуренс Оливье. Знаете, как только там, на небесах, он примет чуть больше амброзии, чем нужно — сразу начинает страшно ругаться, как сапожник, и петь непристойные песни. Китсу это ужасно не нравится. А Шелли — там еще был и Шелли! — все время рассказывает дурацкие анекдоты про Шекспира и Джона Донна. Такой шум стоит, никуда от них не спрячешься…

Мисс Симпсон. Уму непостижимо.

Джеки (кивает). Вот-вот. Порой мне самому кажется, что я сошел с ума. Но, впрочем, мы разговорились. Не сочтите меня невежливым, мисс Симпсон, но мне необходимо отдохнуть.

Мисс Симпсон. Конечно-конечно, я все понимаю! Простите, мистер Каллен. А когда я могу…

Джеки. Снова увидеться с Гомером?

Мисс Симпсон. Да!

Джеки. Не раньше, чем через неделю. Слишком часто открывать портал не рекомендуется — через него в наш мир могут прорваться не только души, страждущие свиданий с родными, но и темные сущности, адские сущности.

Мисс Симпсон. Какой ужас! Вы — отважный юноша, мистер Каллен.

Джеки. Не без того, мисс Симпсон. Приходится быть отважным, когда каждый день балансируешь между небесами и преисподней… Что касается оплаты и внесения аванса за следующий сеанс — передайте деньги моему помощнику мистеру Питерсу. Я не имею права даже к ним прикасаться — дар пропадет.

Мисс Симпсон. Конечно, я понимаю… Спасибо, мистер Каллен, огромное спасибо… (уходит)

Виктория. Каков мерзавец! Взял горжетку тети Мэгги и выдал ее за несчастного мертвого котика!

Джеки. Отчего же — выдал? Она свято уверена в том, что гладила своего обожаемого Гомера. Никто не доказал обратного.

Виктория. Но я же видела…

Джеки. Но она-то — нет! Она ничего не видела, но свято уверена в том, что чувствовала! Виктория, дорогая, смотрите — сам факт вашего существования говорит о том, что призраки существуют, так? Значит, вы сняли у меня с души довольно увесистый камень — хоть в чем-то я своих клиентов не обманываю.

Виктория. В чем же это?

Джеки. В том, что контакты с призраками возможны. Еще час назад я был в этом совершенно не уверен. А теперь понимаю — возможно и это. Так что не такой я уж и лжец. А что касается несчастной мисс Симпсон — она так хотела еще раз погладить своего обожаемого Гомера, что я предоставил ей эту возможность. Да она на Библии поклянется, что снова перебирала шерстку своего безвременно почившего кота! И ложь, Виктория, бывает святой, как правда! Вот, скажите, разве во время вашей болезни, как ее — чахотки? — приходившие к вам врачи говорили, что вы умрете?

Виктория (растерянно). Нет, напротив, доктор Гордон уверял, что все будет хорошо, и к маю я обязательно поправлюсь.

Джеки. Вот видите! Ваш доктор врал вам, врал, как сивый мерин, прекрасно понимая, что шансов на выздоровление у вас не было. И еще, наверное, даже плату за лечение брал. Ну, брал ведь?

Виктория (грустно). Брал. Соверен за визит.

Джеки. И чем ваш доктор Гордон лучше меня? Да ничем! И расценки, надо сказать, у меня пониже!

(входит Фрэнк)

Фрэнк. Джек, ты гений! Развел старуху на полтораста фунтов — и она дала еще стольник сверху за будущий визит! Наваром — четверть куска, Джеки! Это феноменально!

Джеки. Ничего феноменального, Фрэнк. Это только начало. Кто там дальше?

Фрэнк. Его зовут Грегори Вуловиц, и у него умерла жена. Вчера. Ему нужно о чем-то с ней поговорить.

Джеки. Свежий вдовец? Очень интересно, Фрэнки. Это тебе не полоумная старушка со сдохшим котом… Зови его сюда.

Фрэнк. О'кей, Джеки! (выходит в коридор, зовет) Мистер Вуловиц? Магистр Каллен готов вас принять!

Картина четвертая

Входит мистер Вуловиц, это грузный мужчина в дорогом костюме с галстуком. Видно, что он давно и продуктивно горюет — красное лицо, заплаканные глаза.

Джеки. Восемнадцатилетний «Джеймисон»?

Вуловиц (удивленно, тихо). Что вы говорите?

Джеки. Восемнадцатилетний «Джеймисон». Вы уже не первый день пьете восемнадцатилетний «Джеймисон». Поверьте, этот запах я узнаю из тысячи. Почему не скотч? С чего это вы решили, что ирландский виски вас утешит?

Вуловиц (грустно). От меня пахнет, да?

Джеки. Не просто пахнет, друг мой. От вас разит как от винной лавки.

Вуловиц. Я пью третий день, мистер Каллен. Позавчера стало ясно, что надежды нет. А вчера Мэри ушла навсегда. Ее… наш агент обо всем позаботится, есть шанс похоронить ее даже на Хайгейте, я выкупил там участок земли…

Джеки. Хайгейт? Прекрасно, прекрасно, отличное кладбище. Но, наверное, дорого вам это удовольствие обошлось?

Вуловиц. Влетело в копеечку… (встрепенувшись) Позвольте, вы сказали «удовольствие»?

Джеки. Ну да, удовольствие. Удовольствие для Мэри.

Вуловиц. То есть?

Джеки. Я разве не говорил вам? Мэри здесь, она никуда не ушла.

Вуловиц. Как это?

Джеки. Очень просто. Ее душа тут, с нами, как и тысячи, сотни тысяч других душ. И сейчас она очень недовольна.

Вуловиц. Чем же?

Джеки. Вашим пьянством, мистер Вуловиц, вашим пьянством. Сколько сделок вы завалили за сегодняшний день?

Вуловиц. Я сегодня вообще не вышел на работу.

Джеки. Естественно. И сразу же прилипли к бутылке с пойлом. Разве Мэри никогда не говорила вам о том, как ее раздражает ваше пьянство?

Вуловиц. Говорила…

Джеки. А вы никак не отреагировали. Даже сейчас.

Вуловиц (с опаской). Она нас слышит?

Джеки. Конечно.

Вуловиц. Прямо сейчас?

Джеки. Естественно.

Вуловиц. И что она говорит?

Джеки. Она недовольна.

Вуловиц. Чем?

Джеки. Тем, что вы взяли ту самую бутылку. Да-да, она так и говорит — «ту самую». Понятия не имею, что это значит. Вы понимаете, о чем речь?

Вуловиц (печально). Да… К сожалению, да… Это коньяк. «Отар», я привез его из Парижа ровно перед тем, как решил бросить пить. Я поставил эту бутылку в шкаф у нас в гостиной и сказал Мэри, что выпью ее через двадцать лет. День в день. И не притронусь к спиртному.

Джеки. Вы нарушили слово…

Вуловиц. О да. Нарушил. Взял и нарушил. Сегодня ночью. Виски был потом, а до этого я выпил коньяк. Весь. Сразу как приехал из больницы. Я сидел в гостиной, пересматривал наши видео — все-все, и из России в 2005-м, и из Японии в 2007-м… Она там такая… такая…

Джеки. Счастливая?

Вуловиц. Да. Счастливая. Как ребенок. Я почти никогда не видел ее такой счастливой, разве что во время нашего медового месяца. «Ты бросил пить, Грегори, теперь дела пойдут на лад,» — твердила она мне. И была права — я снова начал зарабатывать, я вернулся к аналитике. «Грегори Вуловиц, предсказатель курса» — это я сыграл на понижение в 2008 и спас наш чертов рынок недвижимости. А в 2010-м я сбросил все из этих чертовых заокеанских залоговых домов… Меня ценят, мистер Каллен, вернее, меня ценили… Но теперь старый пьянчуга вернулся.

Джеки. Нет. Это исключено.

Вуловиц. Да ну? Я выйду от вас мистер Каллен, загляну в соседний паб и нажрусь там, как свинья. Кто сможет мне помешать?

Джеки. Мэри.

Вуловиц. Мистер Каллен, скажите — вы что, это серьезно?

Джеки. Абсолютно серьезно. Мэри никуда не ушла. Она вас видит. И она чертовски недовольна. Она недовольна даже не тем, что вы собираетесь снова спиться. Она недовольна тем, что вы нарушили слово.

Вуловиц. Как вы это поняли?

Джеки. Я ее слышу, мистер Вуловиц.

Вуловиц. И что она говорит?

Джеки. Простите, мистер Вуловиц, но в основном — «сукин сын».

Вуловиц. Прямо так и говорит?

Джеки (кивает). Именно так. Еще пару раз сказала «предатель».

Вуловиц. Вы меня обманываете!

Джеки (пожимает плечами). А зачем? Мне-то какой резон. Это же ваша жена злится. И злится на вас. А мне от этого, уж извините, ни холодно ни жарко — я всего лишь рассказываю вам, чем она недовольна.

Вуловиц. И что мне делать?

Джеки. Это ваше дело. Можете бросить пить, например. Мэри это только обрадует. Можете ничего не делать и спиться в конце концов. Только, боюсь, что тогда, в посмертии, вам не видать встречи с Мэри.

Вуловиц. С чего бы это?

Джеки. Она — чистая душа, место в раю ей обеспечено.

Вуловиц. А алкоголик-муж, значит, отправится прямиком в ад?

Джеки (спокойно, даже равнодушно). Да нет, не в ад. В Лимб.

Вуловиц. Куда?!

Джеки. В Лимб. Туда, куда отправляются все наркоманы, пьянчуги и прочие кретины, сгубившие себя чем попало. В место забвения. Практически в абсолютную пустоту. Вы станете ничем, мистер Вуловиц, потому что отказываетесь ценить собственную жизнь. Вы ее обесцените — и хлоп! — получите бесплатный билет до Лимба.

Вуловиц. И… как я могу это изменить?

Джеки. Я же сказал: решать вам. Я бы для начала завязал с алкоголем, озаботился бы поминальной службой по Мэри, вернулся в офис, а недели через две снова пришел ко мне. Тогда бы мы снова поговорили с Мэри — думаю, она к этому времени как раз отойдет и перестанет на вас дуться. Тогда и подумаем, что можно сделать дальше. Ну, или Мэри подскажет.

Вуловиц. Вы уверены?

Джеки. Более, чем. Идите, мистер Вуловиц, займитесь делом. И запишитесь на следующий сеанс у моего помощника (распахивает дверь, пораженный Вуловиц медленно уходит, даже не попрощавшись — он абсолютно шокирован).

Виктория. Какая мерзость! Как вы можете вот так нагло и цинично врать!

Джеки. Врать?! Да я ему жизнь спас! Вы что, не видите? Не понимаете? Еще пара дней такого запоя — и его бы хватил удар, а там — больница, кома, смерть. И Лимб.

Виктория. Какой еще Лимб? Даже я ничего не знаю ни про какой Лимб!

Джеки. Вычитал в какой-то книжке по скандинавской мифологии. Мне понравилась метафора — место, где нет ничего. Как видите, иногда срабатывает очень убедительно.

Виктория. Вы мерзкий лжец!

Джеки. Я врач. Я врачую души и делаю это похлеще иных психиатров, я же вам говорю. Я делаю людей счастливыми. Мистер Вуловиц, только что потерявший свою благоверную, сейчас счастлив, как никогда. Я подарил ему надежду. Ну а он за эту надежду мне заплатил. Все по-честному.

Виктория. Да вы знать не знаете, что такое честь. Мой отец рассказывал мне про сэра Адера, который застрелился из-за карточного долга! Вот это был человек чести!

Джеки. И сколько лет было вашему сэру Адеру, когда он пустил себе пулю в лоб?

Виктория. Около сорока.

Джеки. А дети у него были?

Виктория. Двое — Лиззи и Никки.

Джеки. А много ли он проиграл?

Виктория. Что-то около ста фунтов. Но это неважно — у него не было с собой денег, а полковник Моран, которому сэр Адер проиграл, вечером уезжал на континент. Долг было не отдать. Сэр Адер был человек чести и предпочел застрелиться.

Джеки. Не отдав долг и осиротив двух малышей! Какая прелестная, а, главное, поучительная история о благородном джентльмене! И это вы называете примером человека чести! Ну-ну.

Виктория (обиженно фыркает). Кто бы рассуждал о чести, мерзкий прохиндей!

Джеки. Прохиндей? Ничего себе, штучки! Да вы сами меня обманываете — обещали показаться уже полчаса назад!

Виктория. Да-да… Сейчас…

Неожиданно в комнату входит Фрэнк.

Фрэнк. Джеки, там Саманта Коллинз!

Джеки. Кто?

Фрэнк. Саманта Коллинз! Девушка месяца! Ну, на «Плейбое», та самая американская модель! Любовница русского гангстера!

Джеки. Осинского?

Фрэнк. Конечно! Она здесь, Джек!

Джеки. Так что ты стоишь, запускай, запускай!

Фрэнк распахивает дверь.

Фрэнк. Мисс Коллинз, прошу вас!

Картина пятая

Фрэнк выходит, входит Саманта Коллинз — типичная манекенщица неопределенного возраста, хотя ей, конечно, восемнадцать. Однако на лице у нее застыла маска презрения взрослой 30-летней женщины.

Саманта. Как-то у вас тут грязновато…

Джеки. Мы только переехали, мисс Коллинз, еще даже не успели прибраться толком. Знаете ли, очень много посетителей, я не могу им отказать.

Саманта. И всем нужно посоветоваться с духами?

Джеки. Всем нужно посоветоваться со мной. А дальше я уже выбираю, с кем мне советоваться.

Саманта. И с чьим духом вы советуетесь? Наполеона?

Джеки. Наполеон говорит по-французски. Я — нет.

Саманта. О как! А кого вы еще можете вызвать?

Джеки. Вызвать? То есть? Вы хотите пообщаться с кем-то конкретным?

Саманта. Ну, например с Джанни Версаче.

Джеки. Зачем?

Саманта. Хочу понять, будут ли по осени носить бирюзовое. Юрий подарил мне бирюзовый кабриолет, «Лотус», знаете? Но я сомневаюсь в цвете.

Джеки. Вы уверены, что для этой цели вам нужен именно Версаче?

Саманта. Ну а кто же? Лагерфельд же жив, я участвую в его показе!

Джеки. За модными прогнозами ко мне редко обращаются, не буду скрывать…

Саманта. Да я вовсе не за модой пришла, это я так, для поддержания разговора.

Джеки. Зачем же я вам понадобился?

Саманта. Не мне. Юрию.

Джеки. Юрию? Мои услуги нужны мистеру Осинскому?

Саманта. Ну да, ему. Это по поводу бизнеса. Еще в России, что-то в 90-е. Он потерял крупную сумму денег, но подробностей я не знаю.

Джеки. Почему же он сам ко мне не пришел?

Саманта. А он придет! Чуть попозже. Это я ранняя пташка, решила посмотреть на живого экстрасенса. Нет, мистер Каллен, мне чертовски любопытно, как вы все это делаете? Как вы общаетесь с этими мертвецами?

Джеки. Довольно просто. И я бы не сказал, что это я с ними общаюсь. Это они со мною общаются.

Саманта. Как это?

Джеки. Находят. Стучатся. В прямом смысле стучатся.

Саманта. Это как в фейсбуке, что ли? Там в чате тоже стучишься — и тук-тук! — звук такой, как в дверь стучат — тук-тук-тук! Очень забавно! И здесь, что, так же?

Джеки. Ну, почти. Порой бывает назойливей. Они еще и кричат.

Саманта. Как кричат?

Джеки. Очень громко и визгливо. Особенно Анна-Николь Смит — вот так орала: а-а-а-а-а-а-а-а-а! (истошно возжит)

Саманта. Какая мерзость!

Джеки. А что вы хотите, безвременная смерть!

Саманта. Ой, я придумала, я знаю, с кем хочу поговорить! Позовите мне Хита Леджера!

Джеки (ошарашенно). Зачем?

Саманта. Он лапочка!… Был…

Джеки. Духов нельзя беспокоить просто так, мисс Коллинз! Вы даже не представляете, что могут сделать духи, если они разозлятся! А они разозлятся, особенно Леджер! Он и при жизни-то был не самый спокойный человек, а в посмертии так вообще стал несносен. Представьте, что он может со злости устроить!

Саманта (испуганно). А что?

Джеки. Сломает вам ваш «Лотус» в самый ответственный момент — и вы на скорости — бдыыыыщ! В отбойник. Или с моста. Духи и не такое могут устроить!

Саманта. Но только не Хит Леджер! Он такой лааааааапочка!

Джеки. Эта лапочка сыграла Джокера — самого мерзкого злодея в истории кино.

Виктория. Ах, кино! Эти картинки, движущиеся картинки!

Джеки. Вот, кстати, прямо сейчас дух Леджера очень сердится и просит, чтобы вы не беспокоили его напрасно.

Саманта. А он может мне хотя бы… присниться? Ну вот как, знаете, чтобы ночью, и…

Джеки. Ничего не могу гарантировать. Посмотрите на ночь какое-нибудь кино с ним — может, и приснится.

Саманта. Правда?

Джеки. За сны я не могу отвечать, я спиритист, а не гипнолог.

Распахивается дверь и вбегает запыхавшийся Фрэнк.

Фрэнк. Джек!!! Джек!!!! Там Осинский!!!! Сам!!!! Идет сюда!!!!!

Сам Осинский!!!!

Саманта. О, Юрий подоспел, то-то он удивится!

Входит Юрий Осинский — он невысокого роста, лысоват, но держится уверенно, как все очень богатые люди.

Осинский. Кто тут Джек Каллен?

Джеки. Это я, мистер Осинский.

Осинский. Откуда ты меня знаешь?

Джеки. Я читаю «Сан». И «Форбс».

Осинский. Для «Форбса» я уже второй год персона нон-грата. Итак, ты Каллен. Хорошо. Ты-то мне и нужен. Остальные — пусть идут вон.

Саманта. Но Юрий…

Осинский. Ты — первым делом пошла вон. Мельтешишь все время, шляешься, незнамо где. Вон!

Саманта и Фрэнк быстро выскакивают за дверь.

Осинский. Из дома — вон! Кому сказал!

Слышен топот убегающих ног.

Осинский. Отлично. Мы, судя по всему, одни. Есть два моих охранника, но они внизу. Мистер Каллен, я деловой человек — и мне нужна информация, за которую я уже щедро заплатил. Внизу, у портье, оставлен кейс на ваше имя, в нем — сорок тысяч фунтов. Они — ваши, вне зависимости от исхода нашего разговора.

Джеки. Это солидные деньги, мистер Осинский…

Осинский. Вы можете получить больше, если дадите мне верную информацию.

Джеки. О чем?

Осинский. О том, что известно лишь одному человеку. Было известно. Это Саша Иваненко. Мой партнер и бывший подчиненный. Я замочил его в девяносто шестом.

Джеки. Замочили?

Осинский. Ликвидировал. Нет, что вы, конечно не сам! Всего лишь проблема с тормозхной системой, на скорости — бдыыыыщ! — в отбойник. Сразу насмерть. Хоронили в закрытом гробу, набрали пепла и костей на три лопаты всего.

Джеки. Какой ужас!

Осинский. Ужас в том, что он так и не сказал мне, куда дел то бабло…

Джеки. Что дел?

Осинский. Бабло. Башли. Тугрики. Ч-черт, как это будет по-английски… Короче, деньги. Много денег.

Джеки. Он был должен вам денег?

Осинский. Не должен. Он был смотрящим — человеком, ответственным за наши общие деньги. Он их хранил, сторожил.

Джеки. А почему было просто не положить деньги в банк?

Осинский. Мистер Каллен, вы не жили в России в девяностые годы. Банки там держали такие же бандиты. Отдать им деньги — означало больше никогда их не увидеть.

Джеки. То есть? Это же воровство! Бандитизм!

Осинский. Русский бизнес тогда в основном состоял из воровства и бандитизма. Цивилизованные методы ведения дел у нас появились позже. Да и то, сами понимаете, «Интерпол» активно интересуется моей скромной персоной и по сей день… Но, короче, дело вот в чем. Мне нужен Иваненко. Здесь и сейчас. Он не мог не скрысить деньги, он их куда-то запрятал. Двадцать шесть миллионов. Наличными.

Виктория. Бог мой, какие деньги! Джек, вы балансируете на краю!

Джеки. Простите, мистер Осинский, я могу попросить вас об одном одолжении?

Осинский. В чем дело?

Джеки. Ваше дело, я понимаю, — это бизнес чрезвычайной важности. И дабы вас не подвести, я должен посоветоваться с моим Хранителем.

Осинский. С кем?

Джеки. С ангелом-хранителем, моим советником. Две минуты, мистер Осинский.

(отходит в сторону, шепотом) Виктория, вы здесь?

Виктория. Да, я здесь.

Джеки. Мне нужна ваша помощь. Скажите, вы можете вытащить дух этого Иваненко и спросить у него, где он спрятал деньги?

Виктория. Конечно же, нет!

Джеки. Как? Разве вы не призрак?

Виктория. Конечно, призрак! Но я тут одна. Никакого Иваненко тут нет и не было!

Джеки. И что же мне делать?

Виктория. Соврите. У вас это замечательно получалось. До этого.

Джеки. Вы что, не понимаете? Он же меня убьет, если ложь вскроется!

Виктория. Она вскроется не сразу! Ему же надо будет проверить… А за это время вы успеете…

Джеки. Что успею?

Виктория. Ну, не знаю. Что-то придумать!

Джеки. Эх… Ладно, как у вас с географией? Помните какие-то российские города?

Виктория. Москва, Петербург…

Джеки. Еще! Это слишком просто!

Виктория. Ир… Кажется — Иркутск!

Джеки. Где это?

Виктория. По-моему, далеко. Сибирь — или еще дальше.

Джеки. Сибирь — это мне подходит! (поворачивается к Осинскому) Я готов, мистер Осинский. Я слышу вашего друга!

Осинский. Какой он мне друг! Он крыса… Предатель… Ну, пусть чешет языком, куда деньги девал…

Джеки. Он говорит про какой-то сейф… Болото…

Осинский. Точно! В тачке! У него был в тачке сейф! Сзади, в багажнике, под запаской! В болото сбросил! Куда?!

Джеки. Подождите, он называет город… Мир… Мирку… А, нет! Иркутск!

Осинский. Да, точно! Он летал в Иркутск, на Байкале омуля порыбачить и нерпу пострелять! Ну, и где там?

Джеки. Он говорит… Болото… Северо-запад… Пятнадцать километров на северо запад от границы города… Все. Не слышу. Простите, мистер Осинский, он ушел.

Осинский. Отлично. Все болота осушу, не проблема. Спасибо вам, мистер Каллен.

Джеки. Не стоит благодарности, что вы!

Осинский. Да нет уж… Погодите. Осталась одна формальность. Вы же понимаете, что о месте, где спрятаны деньги должен знать только я?

Джеки. Я буду нем, как могила!

Осинский. Удивительно точно сказано. Спасибо, мистер Каллен. (резким движением достает из-за пазухи пистолет — выстрел, вспышка, затемнение)

Голос Виктории. О нет!

Картина шестая

На пустой сцене стоят Джеки, Майкл и Виктория. Туман.

Майкл. Ну, вот и все. Справедливость восторжествовала, порок наказан, денег он не найдет, конечно, но и Божьим промыслом никто спекулировать не станет. Спасибо, Джек, ты отлично поработал.

Джеки. Кто вы?

Майкл. Ангел. Вернее, архангел, старший ангел. Михаил, но ты можешь звать меня Майкл, бла-бла-бла, поздравляю тебя, ты умер.

Джеки. Умер?

Майкл. Умер, умер. Поздравляю с прибытием в жизнь вечную. Ну а чего ты хотел? Такие люди живых свидетелей не оставляют! Приятелю твоему еще повезло — успел вовремя смыться. А ты, надо сказать, был с самого начала обречен.

Джеки. И вот как же теперь?…

Майкл. Вот так. Вечно. Ты же заигрывал с вечностью, дружок? Теперь вечность взяла тебя на работу. Поздравляю, старина, ты принят.

Джеки. Но я не хочу! Я не просил!

Майкл. Никто никогда не просит о смерти. Смерть — это обязанность, это данность, это неизменность. Но тебе дали нечто большее, чем просто смерть. Я поздравляю тебя, Джек, ты получил посмертие.

Джеки. Посмертие?

Майкл. Посмертие — и посмертную миссию. Не каждому так везет. Некоторым сразу достается вечный покой — и никакой движухи. В самом деле, ты только подумай, ну что может быть хуже — вечный покой!

Джеки. Но я… Но мне…

Майкл. Ты получаешь миссию и становишься еще одним духом этого дома. Будешь его охранять, приглядывать за помещением… Совершенно не понимаю, почему такая большая концентрация наших в Лондоне…

Джеки. Это какой-то бред… У меня, наверное, шок. Я в больнице, в коме…

Майкл. О нет, это не кома, уверяю тебя! Тебе не о чем волноваться, дружище. У тебя будет дело и будет компания. Не самая плохая, замечу. Многие просят Его (многозначительно показывает пальцем вверх) о вечной любви…

Джеки. Но я никогда ни о чем таком не просил!

Майкл. Совершенно верно, не просил. А он тебя услышал. Все, заболтался я с вами. Давайте, общайтесь, смотрите друг на друга. И помните, теперь у вас впереди — вечность! (исчезает)

Здесь может заиграть тихая музыка, потому что Джеки и Виктория наконец-то смогли увидеть друг друга.

Джеки. В-виктория?… Это вы?

Виктория. Да.

Джеки. Я именно так вас себе и представлял… Вы очень красивая, Виктория…

Виктория. Спасибо. Я знаю. А вы — все такой же самовлюбленный, мерзкий и самоуверенный тип.

Джеки. Да куда уж самоуверенней! Я, Виктория, сейчас в таком положении, что ни о какой самоуверенности и речи быть не может. Я даже не очень хорошо понимаю свое теперешнее положение.

Виктория. Оно очень простое. Вы призрак, как и я. И нам теперь суждено вдвоем охранять этот дом. Беречь его. Приглядывать за ним.

Джеки. И долго?

Виктория. Вам же сказали — вечность. Неплохой срок, чтобы притерпеться друг другу, правда?

Джеки. Правда… И что мы будем делать?

Виктория. Для начала — все-таки расскажите мне о своем времени. А потом я расскажу вам о своем. Мы успеем наговориться вдоволь.

Джеки. Вы уверены? Знаете, я тот еще болтун!

Виктория. А я умею молчать и слушать.

Джеки. Мне это чертовски нравится. И про что же вам рассказать?

Виктория. Давайте для начала про самодвижущиеся картинки!

Джеки. Про кино? Охотно! Итак, кино покорило всех в двадцатом веке…

Медленно уходят вглубь сцены, взявшись за руки, играет музыка, Джеки продолжает что-то рассказывать Виктории, но окончания рассказа мы не слышим. Зато можем быть уверены, что этот разговор не закончится никогда — у наших героев впереди вечность.

Атон доволен

Театральная фантазия

Действующие лица

Тийа, вдовствующая царица, супруга покойного фараона Аменхотепа III

Эйе, ее брат, главный жрец Атона

Аменхотеп IV (Эхнатон), царствующий фараон

Нефертити, его жена

Меритатон

Макетатон/их дочери

Анхесенпаатон

Хоремхеб, военачальник

Мерира, верховный жрец

Хатиаи, архитектор

Тутмосе, скульптор

Маи, хранитель царской печати

Туту, хранитель сокровищницы

Сменхкара, соправитель Эхнатона

Слуги, дубильщики, солдаты

Картина первая

Маленький, скорчившийся человечек сидит на авансцене. Он заплакан, замучен, несчастен — это Маи, хранитель королевской печати.

Маи. Мучительно. Страшно… Тиран… Тиран, мерзавец, самодур… Этот ужасный человек, что внешним видом своим подобен жертвенному барану — жирный, кошмарный, уродливый… влас-те-лин… властелин… повелитель…

(Пока он произносит всю эту тираду, входит Туту и слушает его речь)

Туту. О ком это ты говоришь, хранитель королевской печати? Уж не о государе ли ты ведешь речь?

Маи. Тихо! Молчи, Туту!

Туту. Я-то молчу. Это ты говоришь. Да еще такие слова, что страшно становится. Да, не зря, не зря усомнился государь в твоей надежности… Не зря весь Ахетатон шумит о предательстве хранителя царской печати…

Маи. О чем? О предательстве?

Туту. Конечно, о предательстве! Имя Маи будет стерто из памяти людей, камни гробницы его будут обтесаны, так, чтобы на картуше потомки не сумели прочесть знаков, свидетельствующих о том, что здесь лежит тело Маи. Да и тело его не дойдет до потомков, ибо не умастят труп его дубильщики, и предстанет он на суд богов нагим и беззащитным… Он, Маи, усомнившийся во славе великого Атона, бога из богов — разве достоин он жизни вечной?

Маи. Что ты говоришь, Туту? Я всего лишь сказал государю, что стоит пожертвовать немного золота на украшение старых храмов, что были возведены еще предками нашего фараона…

Туту. Как можно отвлекать великого Эхнатона от дел небесных, от общения с самим богом, с самим Атоном, заставлять размениваться его на мелочи, на заботы о богах, которых, может, и нет вовсе!

Маи. Как это — нет вовсе? О чем ты говоришь, Туту?

Туту. Глупец! Мы учили наизусть строки из древних свитков — о суде Осириса, о битве Гора и Сета, но скажи — видел ли ты своими глазами, как вершат подземный суд Осирис и Изида? Ты встречал этих древних богов — Анубиса, Себека, Бастет? Или эти чудища с головами зверей — всего лишь сказки для неразумных младенцев, которые страшатся воя шакала в глухую ночь? А свет Атона — вот он, истинный! Все его видят, все ощущают — подними глаза к небу — и увидишь лик Атона и сотни рук его, что лучами согревают каждого…

Маи. Да, я вижу это. Но при чем здесь фараон?

Туту. О неразумный! Неужели ты не понимаешь, что это он, великий Эхнатон, открыл нам глаза на свет Атона… И блеск золота нашей казны — это отблески богатства и тепла, что дарует нам единый Атон…

Маи. О блеске золота ты хорошо осведомлен. Говорят, царская казна существенно уменьшилась с тех пор, как ты стал ее хранителем…

Туту. Негоже человеку, чьего имени я не знаю, укорять хранителя государственной казны…

Маи. Как ты смеешь! Это же я, Маи! Хранитель королевской печати! Я Маи! Я Маи! Я Маи!!!

Туту (пожимает плечами). Не ведаю такого…

(гремят трубы — входит Эхнатон, вслед за ним, на небольшом отдалении — Эйе и Хоремхеб)

Туту. Припадаю к стопам солнцеликого государя… (падает ниц, целует сандалии фараона)

Эхнатон. Встань, друг Туту. Ты верно служишь Атону изо дня в день, преумножая и сберегая казну… Вот, возьми на память (снимает с себя браслет, протягивает его Туту — тот жадно хватает подарок). Пусть блеск этого злата, как вечный свет самого Атона, освещает твой путь, верный наш друг и хранитель казны…

Туту. Благодарю фараона… Да продлятся его дни…

Хоремхеб (тихо, Эйе). Это уже четвертый подарок за сегодняшнее утро. А солнце еще даже не взошло. Что-то будет к закату…

Эйе (тихо, Хоремхебу). По подарку от государя получили мы с тобой, грех жаловаться. А еще один он даровал дочери… От казны не убудет, Хоремхеб. Казна преумножается, растет…

Хоремхеб (тихо, Эйе). Преумножается, конечно… Ты же знаешь, как наш казначей любит запускать руку в государственную казну… Вестимо, не убудет…

Эхнатон (указывая на Маи). Кто этот человек?

Маи. Государь, неужели ты не узнаешь меня? Это же я, Маи, хранитель твоей печати. Твоего царственного картуша, во славу имени Атона… Это я стоял одесную тебя, с опахалом…

Эхнатон. Мое опахало в руках другого человека, ты, верно, ошибся. Вот Эйе, жрец Атона, он держит мое опахало. Эйе, поди сюда, покажись человеку, пусть увидит.

(Эйе выходит вперед)

Маи. Неужели ты не узнаешь меня, Эйе? Это же я, Маи! Сколько раз ты был в моем доме, преломлял со мной хлеб, играл с моим сыном! Я называл тебя братом, Эйе!

Эйе. Ты, верно, принял меня за другого человека, неразумный. Мало ли людей, которых зовут Эйе… Я не знаю тебя.

Эхнатон. Полагаю, этот человек помешался. Хоремхеб, окажите ему посильную помощь…

Хоремхеб (с поклоном). Как прикажете, государь. (подходит к Маи, берет его за плечи) Иди, иди… Не мозоль глаза…

Маи (уводимый Хоремхебом). Будь проклят ты, Эхнатон! Будь проклят, ожиревший мерзавец! Вернется старое время, восстанет старое царство — и забудут тебя, и рассыплешься сам ты в прах! Будь ты проклят, Эхнатон!

Эхнатон. Я же говорил тебе, Маи… Против Атона не стоит идти. И вот — ты исчезаешь, несмотря на все твои брехливые речи, а я… Я остаюсь.

(Хоремхеб уводит кричащего Маи)

Эхнатон. Скоро рассвет… Готова ли моя колесница?

Эйе (с поклоном). Да, государь.

Эхнатон. А колесница царицы?

Эйе (с поклоном). Да, государь.

Эхнатон. Близится рассвет… Он ждет нас, великий Атон ждет нас… правильно ли я поступил с этим безумцем, с этим предателем Маи, повелев стереть имя его с вечных камней? Что думаете, друзья мои?

Туту (с поклоном). Деяния государя не можно подвергать сомнению.

Эйе (с поклоном). Деяния государя угодны Атону.

Эхнатон. И что с того?

Эйе (громко, четко). Атон доволен, государь. Атон доволен.

Картина вторая

Покои престарелой царицы Тийи. Тийа сидит в кресле, дремлет, на полу играют ее внучки — Меритатон, Макетатон и Анхесенпаатон.

Макетатон. А когда я вырасту — у меня будут четыре золотых колесницы. С серебряными подлокотниками.

Меритатон. Где ты видела такие колесницы, сестра?

Макетатон. А колесницы наших родителей?

Меритатон. Они сделаны из чистого золота, сестра. Так угодно Атону. Серебряный свет — свет Луны, свет ночи. Зачем Атону колесница цвета ночного света?

Анхесенпаатон. А я хочу выйти замуж.

Меритатон. Мы все хотим выйти замуж.

Макетатон. И мы все выйдем замуж.

Меритатон. Все-все-все! И поскорей.

Тийа просыпается.

Тийа. Девочки, уймитесь. Не шумите.

Меритатон. Прости, бабушка Тийа. Мы заигрались.

Тийа. Заигрались… В мои годы мы тоже, бывало, заигрывались… Заигрывались, да разыгрывались… Разыгрывались да заигрывались…

Меритатон. А во что вы играли, бабушка Тийа?

Тийа. Да в то же, во что и вы… Олененка, помню, привели ко мне. Маленького такого, беззащитного… И глазки у него такие были — большие-большие, черные, бездонные. Ножки тоненькие, крохотные. Маленький детеныш… Я его молоком поила, тряпочку вымочу в молоке — и к губам прикладывала, а он хватал ее и сосал. Губы влажные у него были, а когда молоко пил, так глазки закрывал… Нравилось ему, олененку. Нра-а-вилось…

Меритатон. И что с ним стало потом?

Тийа. Он умер.

Меритатон. Как — умер?

Анхесенпаатон. Совсем умер?

Тийа. Умереть не совсем нельзя. Совсем, внучки, совсем.

Макетатон. Почему?

Тийа. Его принесли в жертву Себеку. На следующее утро.

Анхесенпаатон. А кто такой этот Себек? Бог? Как Атон?

Тийа. Да, Себек был тоже богом. Но не таким, как Атон. Атона все видели — ведь каждое утро ваш отец и ваша мать совершают ему подношение — и в небе загорается первый луч, первая рука Атона простирается над горизонтом… А Себека не видел никто… Олененка привязали около водоема — шестнадцать жрецов, наголо обритых, в черных одеяниях. Они трубили в трубы, низкий рев плыл над прудом — и Себек ответил им….

Анхесенпаатон. Как же он ответил?

Тийа. Ревом. Тягучим глубоким ревом. Ты слышала, как ревет корова, которую ведут на заклание? Вот и этот рев был почти таким же. Но в реве обреченной коровы есть неизбежность смерти, через которую корова должна пройти — а здесь этот рев и был сама смерть.

Макетатон. А потом? Что потом?

Тийа. Потом… по поверхности пруда побежала рябь — и чудовище поднялось на поверхность…

Анхесенпаатон. Чудовище?

Тийа. Огромный крокодил, слуга Себека, он рванулся к олененку, и страшные челюсти заключили его в смертельные объятия.

Макетатон. Он… утащил его… Съел?

Тийа. Да. Утащил.

Меритатон. Почему?

Тийа. Что — почему?

Меритатон. Почему было так несправедливо?

Тийа. Что именно, внучка?

Меритатон. Почему они решили принести в жертву какому-то Себеку этого несчастного олененка?

Тийа. Потому что боги сильнее нас. И их жрецы — сильнее нас.

Меритатон. А Себек — сильнее Атона?

Тийа. Нет.

Меритатон. А почему?

Тийа. Потому что Атона восхлавляет твой отец. Потому что все храмы в нашем городе посвящены Атону. А теперь скажи, маленькая Меритатон, видела ли ты в Ахетатоне хоть один храм Себека?

Меритатон. Нет, бабушка.

Тийа. И после этого ты еще будешь спрашивать, кто сильнее — Себек или Атон?

Меритатон. Но ведь храмы строят люди. Они могут ошибаться?

Тийа. А разве может ошибаться фараон?

Меритатон. Но ведь фараон — такой же человек, как и все!

Тийа. Да? А ты уверена, маленькая Меритатон, что твой отец, фараон Эхнатон, вообще — человек?

(повисает молчание. В тишине слышатся приближающиеся шаги. Входит Эйе)

Эйе. Желаю здравствовать, о вдовствующая царица.

Тийа. И тебе здравия и долгих лет, брат мой.

Эйе. Что творится в мире, подвластном Атону?

Тийа. Все, как и прежде (внучкам). Ступайте играть в свои покои. Нам надо посовещаться.

(Внучки, кланяясь, уходят)

Тийа. Что ты хотел мне сообщить? Или ты пришел полюбопытствовать, как я управляю внешнеполитическими делами государства?

Эйе. В то время, как великий Эхнатон строит город, посвященный Атону, не следует забывать о том, что творится за его пределами.

Тийа. Мне много лет, братец.

Эйе. И что с того?

Тийа. Я стара. Не настолько, чтобы умереть прямо завтра с утра, но настолько, чтобы устать заниматься теми делами, которыми должен заниматься двор моего сына.

Эйе. Ты намекаешь на то, что внешняя политика царства Атона не интересует никого из придворных?

Тийа. Отчего же? Я, например, заинтересована в этом. И, полагаю, молодая Нефертити тоже.

Эйе. Царица заинтересована во всем, что касается ее мужа и ее государства.

Тийа. Это похвально.

Эйе. Это долг царицы.

Тийа. Идет война, вы все что, этого не понимаете? Приближается.

Эйе. Городу Атона ничто не грозит.

Тийа. Но грозит — целостности страны. Это гораздо страшнее.

Эйе. Атон убережет нас.

Тийа. Не стоит слишком уповать на Атона.

Эйе. Но он вразумит тебя.

Тийа. Только если меня… Ведь никто другой не озаботится внешними делами государства…

Эйе. Поверь, тебя в этом деле — вполне достаточно. Ты все делаешь так, как угодно Атону. Атон доволен.

Картина третья

На сцене — одинокий Эхнатон, смотрящий в зал. Нефертити выходит из-за кулис, встает за его спиной.

Нефертити. Здесь ли муж мой, Эхнатон?

Эхнатон. Здесь, о царица.

Нефертити. Здесь ли повелитель земель по обе стороны Нила, гроза врагов и сын самого Атона?

Эхнатон. Он слышит тебя, о прекраснейшая.

Нефертити. Здесь ли тот, с кем делю я ложе, отец моих дочерей, свет жизни моей, половина моего сердца, вместилище моего ка?

Эхнатон. Он здесь, любовь моя, он слышит тебя (обнимает ее).

Нефертити. Мне страшно, Эхнатон.

Эхнатон. Почему, Нефертити?

Нефертити. Мы все делаем не так… Этот город… За его стенами идет война, а мы открыли наши храмы, сбросив крыши, и смотрим лишь вверх, не глядя по сторонам. Верно ли это, муж мой?

Эхнатон. Куда же еще мы должны смотреть, как не на лик единого божества?:

Нефертити. Оглянись, муж мой, мудрый Эхнатон! Ты сумел объединить всех под властью Атона, но не рано ли ты решил, что все в государстве твоем суть мир и покой?

Эхнатон. Ты сомневаешься, о прекраснейшая из женщин?

Нефертити. Я люблю тебя, Эхнатон, и я хочу, чтобы и прочие любили тебя, чтобы подданные не шушукались по углам, называя тебя «тенью Атона»…

Эхнатон. Разве это дурно — быть тенью единого бога?

Нефертити. О твоем отце говорили, что он и есть бог…

Эхнатон. Мой истинный отец — Атон. Но и жене моей возводят храмы и поклоняются как живой богине… Не радует ли это твое сердце?

Нефертити. А что должно меня радовать? Изобилие павших ниц или те гимны, что поют на улицах, едва завидев мою колесницу?

Эхнатон. Они любят тебя. Лишь ты одна достойна любви на этой земле. Ты как Атон в небесах — даруешь свет всем нам, оставшимся на земле.

Нефертити. Ты говоришь столь красиво, что у меня нет сил тебе возражать…

Эхнатон. И не стоит. Прислушайся к своим мыслям, и ты поймешь, что я прав.

Нефертити. Ты не можешь быть не прав, муж мой… Но…

Эхнатон. Никаких «но»…

Нефертити. Но не кажется ли тебе, что свет, исходящий от Атона, свет, который ты видишь каждый день, застит тебе глаза — и порой ты не замечаешь очень простых, но важных вещей?

Эхнатон. Послушай, Нефертити, что я скажу тебе. Я родился увечным ребенком — и понимал это уже с детских лет. Я некрасив. Я толст, у меня больная голова и я кричу по ночам. Но став фараоном, я заставил их… их всех… всех… любить меня. Ме-ня…

Нефертити. Но затем? Или тебе не хватает моей любви?

Эхнатон. А ты — ты полюбила меня за то, что я фараон? Или ты полюбила… человека?

Нефертити. Я полюбила тебя. И я люблю тебя.

Эхнатон. И тебе не противно все это?

Нефертити. Что — это?

Эхнатон. Мое брюхо, одышка… Я храплю, ты заметила?

Нефертити. Я знаю это вот уже много лет. И я по-прежнему делю с тобой ложе.

Эхнатон. Шестерых дочерей подарила мне ты.

Нефертити. Это ты дал мне шесть источников радости, муж мой.

Эхнатон. И ни одного наследника…

Нефертити. Это не страшно, муж мой: Всякий знает, что ты волен выбрать в мужья нашим дочерям любого из тех, к кому ты благоволишь.

Эхнатон. Любого из тех, кому благоволит Атон.

Нефертити. Пусть так. И я верю, что Атон поможет нам сделать правильный выбор… Но потом — мы еще так молоды. У нас впереди долгая жизнь…

Эхнатон. Во славу Атона.

Нефертити. Во славу… Во славу Атона… Повелитель мой, любовь моя…

Эхнатон. Что, свет мой?

Нефертити. Не уходи от меня… Не отдаляйся. Даже — ради Атона.

Эхнатон. Я не понимаю тебя.

Нефертити. Неужели? Неужели я должна делить свое ложе с человеком, чьи мысли завоевали даже не дела государства, а дела… бога? Неба?

Эхнатон. Атона.

Нефертити. О… прости, муж мой, но…

Эхнатон (перебивает). Не говори ничего. Не надо.

(Входит Эйе)

Эйе. Дурные вести, государь.

Эхнатон. Что там?

Эйе. Великий Атон призвал к себе солнцеликую Тийю, вашу мать… Она ушла быстро и без мучений.

Эхнатон. Что?… Как?…

Эйе. Да, государь.

Эхнатон. Но…

Эйе. Если вас беспокоят вопросы внешних сношений Ахетатона — не беспокойтесь, я и Хоремхеб не оставим град Атона в беде. Мы сможем продолжить дело царицы Тийи.

Нефертити. О, муж мой…

Эхнатон. Нет, Нефертити, нет… Я понял все… Так угодно Атону… Эйе, назначайте церемонию похорон, пусть дубильщики готовят тело… А я… Эйе, моя мать сейчас… там? (показывает вверх)

Эйе. Да, государь. Одесную Атона.

Эхнатон. И… что?

Эйе. Так надо. Так было надо. Атон доволен.

(Затемнение. Крик Эхнатона и плач Нефертити)

Картина четвертая

Большой совет сановников. В углу, словно каменное изваяние сидит молчаливый Эйе, на других креслах, по периметру сцены — Хоремхеб, Туту, Хатиаи, Тутмосе и Мерира.

Мерира. Мы разбиты. Наши войны пали во славу Атона, но враги удовлетворились этой малой кровью — и пески поглотили вражеское войско. Они ушли к югу.

Хоремхеб. Ужасные вести.

Туту. Почему мы начали обсуждение столь важных вопросов без государя? Или вы думаете, что поворачивать войска может любой из нас?

Хоремхеб. Поворачивать войска — не большая наука. Вот заставить остановиться вражеское войско…

Туту. Ты не ответил, Хоремхеб! Где государь? Почему Эхнатон не пришел на совет?

Эйе (тихо). Его дочь, Макетатон… Ей стало хуже в полночь. Странная болезнь овладела дочерью нашего фараона. Эхнатон не придет на совет, он служит Атону…

Мерира. Слава Атону!

Тутмосе. Слава Атону! Не выразить его красоты в изваяниях, и каждый образ Атона наполняет своим духом и силой великий Эхнатон!

Мерира. Слава Эхнатону!

Тутмосе. Открывший ворота четырем ветрам, богоравный земной сын Атона — да ниспошлет Атон свою милость тебе и дочери твоей, Макетатон, а равно и всем нам!

Мерира. Слава Атону!

Хоремхеб. Слава Атону!

Эйе. Слава… Атону…

Хоремхеб. Посему — продолжаем без фараона… И просим тебя, Туту, держать ответ: дошло до нас, что ты имел переписку с некоторыми кочевыми торговцами…

Туту. И что с того?

Хоремхеб. И дошло до нас, что в этой переписке ты спрашивал о движении войск кочевников…

Туту. И что с того?!

Хоремхеб. И ты утаил это не только от совета… Но и от самого фараона!

Туту. Да, утаил… Мне ли беспокоить великого государя? У фараона свои заботы, что ж я буду тревожить его почем зря?

Хоремхеб. Да ты… Ты мерзавец… Тебя прикончить мало…

Туту. Мало! Да, мало меня прикончить. Ага, прикончите меня, да. А кто за казной-то станет следить? Кто? Ты, Хоремхеб? Эйе? Скажете, проворовался Туту? Якшается с предателями да мерзавцами — ан нет!

Хоремхеб. Что — нет? Не нет, а да. Да, якшается с предателями. И эти кочевники, что завоевали старый город — кто открыл им подъездные пути и слабости нашей обороны? Не ты ли переписывался с тамошними менялами?

Туту. Ты еще и перехватывал мою переписку?

Хоремхеб. Расплавленное золото, которое, во славу Атона, грозятся вылить в глотку, развяжет язык любому гонцу…

Туту. Что же ты хочешь? Обвинить меня? В чем? В том, что у меня есть друзья в других городах? Но ведь град Атона устоял, во славу великого светила! Что нам до других городов, когда главная наша цель спасена! Государь здоров, слава Атону! Город цел, мы живы! О чем печалиться, Хоремхеб? А то, что я выстроил себе дом шикарней, чем твой — извини, о вкусах не спорят…

Хоремхеб. Ловко выпутываешься ты, как водный змей…

Туту. И не смотри на мой дом. Вон, усадьба Хатиаи выглядит еще более величественно, не сказать больше. Ты же не обвиняешь нашего архитектора в предательстве, Хоремхеб?

Хатиаи. Чем я-то виноват перед Атоном?

Хоремхеб. Ты — ничем, успокойся, Хатиаи. А вот к Туту у меня еще остались вопросы…

Туту. Задавай их, Хоремхеб! Я не боюсь твоих вопросов, ибо то, что делал я — делалось на благо Атона! Спрашивай, Хоремхеб!

Хоремхеб. Не стану.

Туту. Отчего же?

Хоремхеб. Ты ответишь на все вопросы потом. Может быть, спустя годы. А, может, сама вечность, сам Атон подскажет мне истину — и надобность спрашивать тебя о чем-либо отпадет сама… И в знак нашего примирения… Хатиаи, передай мне вон тот кувшин. (берет кувшин) Выпей вина, Туту, как символ мира меж нами…

Туту. Благодарю тебя, славный Хоремхеб. Так бы и раньше. И зачем было устраивать эту площадную забаву? Решили бы все мирно, спокойно, как положено между друзьями… В казне золота хватит всем… Да и останется детям тоже… (пьет вино) Во славу Атона!

Хоремхеб. Во славу Атона.

(Туту роняет кувшин, хрипит)

Хоремхеб. Предатель не должен жить долго, Туту. Но — твое имя мы не покроем позором, нет. Ты будешь похоронен со всеми положенными почестями, как повелел наш государь и повелитель.

Туту (хрипит) Это… он…. приказал?…

Хоремхеб. Все, что делается — угодно Атону. Атон доволен, скажи, жрец?

(Туту падает)

Эйе. Да, Хоремхеб. Атон доволен.

Картина пятая

Покои Макетатон. За занавеской стоят Эхнатон и Нефертити.

Нефертити. И что — там?

Эхнатон. Там Мерира. Он вылечит Макетатон, свет мой, он сможет. Он творит чудеса.

Нефертити. Я не верю в чудеса… Мы потеряли юг страны в войне. Твоя мать ушла в иной мир… И теперь — эта болезнь Макетатон…

Голос Макетатон. Мама… Воды…

Нефертити. Я должна идти к ней! Пусти меня!

Эхнатон. Слишком много потерь на нас в эти годы… Царица Тийа, а теперь Атон отнимает у меня и дочь…

Голос Макетатон. Отец… Мама… Воды…

Нефертити. Она умирает!

Эйе. Во славу Атона. Если Атон возжелает — он спасет ее.

Эхнатон. Я должен принести жертву! Еще одну! Нет! Сотни, тысячи жертв! Я спалю этот город под лучами светила — во славу Атона и во имя спасения Макетатон!

Нефертити. Безумцы… Вы оба безумцы… Эйе, ты всегда был нам другом, пусти меня к дочери, дай побыть рядом с ней в этот последний час…

(Эйе отрицательно качает головой. Из покоев царевны выходит Мерира)

Эхнатон. Мерира! Мы должны срочно идти в большой храм! До рассвета остаются считанные часы, мы должны принести жертву Атону — и он спасет мою дочь…

Мерира (качая головой). Государь, мы не успеем принести жертву.

Нефертити. Что ты говоришь…

Мерира. Это болезнь, которая приходит из пустыни. Губы и язык чернеют, дыхание становится жарким, как летний ветер, и сухим, как полуденный песок. От этой хвори нет спасения. Ваша дочь не доживет до рассвета, государь.

Эхнатон. Тогда пусть рассвет будет сейчас.

Мерира. Государь, о чем вы…

Эхнатон. Я всю жизнь служил Атону. Я построил для него этот великий город. Каждое утро я один в большом храме встречал рассвет и ловил первый луч Атонова ока. Пусть же сегодня Атон услышит меня — и явится нам на несколько часов раньше! Что ему стоит! Ради меня, своего сына, своего слуги! Пусть появится раньше и услышит мою мольбу, пусть спасет Макетатон!

Мерира. Государь, излечить человека от этой болезни не в силах даже Атон…

Эхнатон. Тогда пустите нас к ней! Мы возьмем ее за руку и будем держать. Просто держать, пока она не испустит дух.

Нефертити. Не-ет… (рыдает, обнимает Эхнатона).

Мерира. Государь, эта болезнь чрезвычайно заразна. Я-то стар, мне-то ничего, но вы с царицей… Я не могу пустить вас к ней.

Нефертити. Ты сможешь нас удержать?

Мерира. Прошу вас, о всеславная царица…

Нефертити. Ты сможешь удержать мать, которая хочет быть со своим ребенком в последнюю его минуту? Уйди с дороги, старик, или я прикажу бросить тебя на съедение львам.

Мерира. Повинуюсь… (отходит в сторону, Нефертити быстрой походкой проходит мимо него в покои Макетатон, Эхнатон пытается идти за ней, но Эйе его останавливает)

Эйе. Государь, не стоит торопиться. Я думаю, стоит поверить Мерира. Девочка не доживет до рассвета.

Эхнатон. Тем паче я должен быть рядом с ней и Нефертити!

Эйе. Нет, государь. А если эта болезнь подкосит и вас? Что тогда мы будем делать?

(из покоев Макетатон раздается дикий, нечеловеческий крик Нефертити)

Эйе. Вот и все, государь. Идемте. О них позаботятся.

Эхнатон. О ком — о них?

Эйе. О теле вашей дочери и о душе вашей супруги. Спасут обеих, по мере сил.

Эхнатон. А что же делать… мне?

Эйе. Что и всегда. Явить себя народу. И — служить во славу Атона.

Эхнатон. Да… Именно так я и сделаю! В большой храм, Эйе, в большой храм, Мерира! (резко убегает, Эйе выходит за ним)

Мерира. Странно и страшно… И неужели всем этим Атон… доволен?…

Картина шестая

Покои Нефертити. Царица, болея, лежит на ложе, Эхнатон мечется по сцене.

Эхнатон. Не уходи!!! Не уходи!!! Я умоляю, нет, я приказываю тебе!!! Не смей уходить!!! Не смей!!!

Нефертити. Есть вещи, что не в моих силах… Я хотела жить, но… не могу? Да, не могу…

Эхнатон. Ты, о всесильная царица, ты можешь все! Я буду молить Атона, чтобы он дал тебе силы!!!

Нефертити. Не во власти Атона это. И трон, наш трон… Пусть юный Тутанхатон, что сватался к Анхесенпаатон, станет твоим наследником…

Эхнатон. И слышать не желаю! О каких наследниках может идти речь!

Нефертити. Мне трудно дышать… Так же, наверное, уходила Макетатон, это от нее я заразилась этим недугом…

Эхнатон. Нет!!! Нет!!! Это только лишь простуда, легкая простуда — и ты поправишься, во славу Атона… И мы… Уедем?! Хочешь, уедем. Да-да! Прочь, уедем прочь, навсегда, навеки! Все бросим — и вернемся в старый дворец, забудем все и станем тихо жить до склона дней… Хочешь?! Только — живи!!!

Нефертити. Если бы ты мог предложить это раньше… А теперь… Все поздно… было тяжело. А теперь вдруг сразу стало легко… Легко и тихо…

Эхнатон. Не надо! Не оставляй меня…

Нефертити. Легко и тихо, как будто я маленькая девочка, и босиком бегу к реке, и ветер качает тростник, и ты, молодой и сильный, ты поднимаешь меня на руки…

Эхнатон. Любовь моя…

Нефертити. И теперь — уходит все…

Эхнатон. Не смей так говорить, любовь моя, не смей…

Нефертити. О, мой государь… Муж мой, единственный, любимый муж мой.. Дочь наша, Макетатон, ждет меня… И мы подождем тебя… Вместе… Вместе… Вовеки…

Эхнатон. Не уходи, о Нефер-неферу-атон, возлюбленная супруга моя! Не уходи! Слышишь?! Не покидай меня! Не оставляй меня!!! Не оставляй!!!

(Затемнение. Луч света выхватывает лежащего неподвижно на сцене Эхнатона. Рядом с ним стоит Эйе)

Эхнатон. Сперва — дочь… Теперь — ты… О Нефер-неферу-атон! О возлюбленная жена моя! О великий Атон! Чем прогневал я тебя?

Эйе. Государь, сейчас не время горевать… Я осмелился вызвать лучших дубильщиков, они знают, что делать.

Эхнатон. Они обернут тебя бинтами, о свет очей моих! Скроют тебя от меня, от дочерей, от прочих людей, но главное — от меня… И с кем поговорю я перед сном, кто разбудит меня поутру, кто подскажет, что делать, когда трудности жизни заслонят мой путь?

Эйе. Есть такой человек, государь.

Эхнатон. Кто он, Эйе?

Эйе. Это брат твой, Сменхкара. Назначь его соправителем, государь. В отсутствии царицы тебе придется тяжело… Но велик Атон, и не допустит он ошибок.

Эхнатон. Велик Атон. Велик Атон… Но почему же тогда, о мудрый Эйе, великий Атон лишил меня главного счастья жизни моей, отнял ее у меня…

Эйе. Негоже государю так убиваться из-за смерти одной женщины.

Эхнатон. Одной женщины?! И ты смеешь мне это говорить! Одной женщины!!! Единственной женщины, единственной!!!

Эйе. Да, государь. Но негоже государю…

Эхнатон. И ты смеешь указывать мне, что я должен делать?! Ты?! Мне?!

Эйе. Простите, государь. Но все-таки я бы на вашем месте позаботился бы о сохранности тела царицы и должной организации похорон. Гробница еще не готова, посему…

Эхнатон. Что?! Чего ты хочешь от меня, проклятый жрец, советчик… Чего ты хочешь еще?! Что еще тебе надо, светило?! О Атон, что еще тебе нужно от меня, бедного Эхнатона, ничтожного сына твоего!… Что еще тебе надо… (падает и лежит неподвижно)

(входят дубильщики)

Эйе. Тело царицы — там (указывает на вход в покои). Приготовьте его. Гробница пока не готова, но старая усыпальница деда Аменхотепа… В ней мы установим саркофаг. (Эхнатону) Государь, время править… Вставайте. Атон ждет вас.

Эхнатон. Атон… Ждет… Меня?…

Эйе. Да. Он ждет.

Эхнатон. Меня?

Эйе. Вас, государь. И Сменхкару. Вы должны представить народу нового соправителя…

Эхнатон. И что Атон?

Эйе. Как всегда, государь. Утро. Атон идет. Атон доволен.

Картина седьмая

Хоремхеб и Эйе стоят около покоев Эхнатона.

Эйе. Он угасает. Без царицы он ничто — и нам надо позаботиться о главном. О престолонаследии.

Хоремхеб. И так все ясно. Сменхкара рядом с ним — ему и будет передана власть.

Эйе. Сменхкара слаб, Хоремхеб. И мы должны быть готовы. Готовы ко всему.

Хоремхеб. Я всегда ко всему готов.

(Затемнение. Освещаются покои Эхнатона — умирающий фараон лежит на ложе, рядом на коленях стоит Сменхкара)

Эхнатон. Сменхкара… Я ничего не вижу, Сменхкара… Брат мой… Ты был верен мне… Мне и Атону… ТЫ подхватил мой скипетр, что я был готов выронить, после того, как моя жена ушла туда, откуда нет возврата… Благодарю тебя, о брат мой…

Сменхкара. Повелитель, не благодарите меня… Я всего лишь верный слуга Атона…

Эхнатон. Здесь так холодно… Так холодно и темно. Для того ли я сеял семена Атонова света, чтобы уходить в темноте и безволии? Для того ли я строил храмы без крыши, чтобы умереть под царским балдахином? Где свет, что дарует нам Атон? Где моя дарохранительница? Где мой скипетр? И — позовите Нефертити, пусть она умастит мое тело благовониями, нам нужно принести утреннюю жертву Атону…

Эйе. Государь, уже скоро ты сам скажешь эти слова своей божественной супруге.

Эхнатон. Что? Ты отказываешься позвать к фараону его жену? Его царицу?

Эйе. Государь, отец мой. Я люблю вас всей душой, но есть вещи, которые даже я не в силах выполнить для вас.

Эхнатон. Даже ты, Эйе… (кашляет) Сменхкара, ты еще здесь?

Сменхкара. Да, повелитель.

Эхнатон. Повелитель… Как смешно это звучит — «повелитель»… С четырех сторон огородил я Ахетатон, город во славу единого бога… И вот — я ухожу, а город остается. Будешь ли ты беречь этот город, Сменхкара?

Сменхкара. Буду, повелитель.

Эхнатон. Не допустишь ли ты его забвения и упадка?

Сменхкара. Не допущу, повелитель.

Эхнатон. А имя? Что станет с моим именем? Его… не забудут?

Сменхкара. Я этого не позволю… Повелитель…

Эйе. Твой облик и много лет спустя будет волновать твоих потомков, фараон (делает шаг вперед). Они будут долго гадать, почему ты был изображен столь странно — без признаков пола, и будут считать, что ты решил объединить со своим образом культ Атона. Они назовут эти статуи «антропоморфными колоссами» и выставят их на всеобщее обозрение… Но и это еще не все, слышишь, фараон! Им будет невдомек, что ты был всего лишь несчастным толстым человеком, который безумно, безумно любил свою жену…

Эхнатон. Но ведь я и был таким… Несчастный толстяк, который любил свою царицу… Всего лишь — любил… Всем сердцем, столь сильно, как только способен любить человек… Я построил для нее город, я ввел ее в ее собственное святилище — и что теперь? Ответь мне, Эйе, скажи мне, Сменхкара, что теперь?

Эйе. Теперь, государь, тебе предстоит очень долгий путь. Приготовься, путешествие будет опасным, но в конце ты получишь достойную награду.

Эхнатон. Куда? Куда же я отправляюсь?

Эйе. В вечность, Эхнатон. В вечность, Аменхотеп. Оттуда не возвращаются, но и попасть туда удается не каждому. Ступай же, фараон Эхнатон. Она ждет тебя.

Эхнатон. Кто — она? Вечность?

Эйе. Нет. Любовь.

Эйе отходит с авансцены. Эхнатон силится подняться на подушках, обессилено падает, Сменкхара бросается к нему, тормошит безжизненное тело Эхнатона, в немом крике падает фараону на грудь, рыдает.

Из кулис выходит Нефертити, подходит к Эхнатону, нагибается над ним и целует его. Руки Эхнатона поднимаются, он обнимает царицу, отвечая поцелуем на ее поцелуй. Эйе довольно улыбается, кивает согласно каким-то своим мыслям.

Эйе. Так окончил свои дни славный фараон Эхнатон. Сменхкара вскоре последовал за ним, а на троне, как и хотела Нефертити, воцарился юный Тутанхамон, муж малышки Анхесенпаатон. Но (осклабившись) фараон был юн, а я — еще не стар… Молодой Тутанхамон неожиданно…. (пауза) Очень неожиданно умер, а трон перешел ко мне, к главному жрецу Атона и потомку царственной фамилии… Ко мне… К жрецу Атона.

(Из другой кулисы выходит Хоремхеб)

Хоремхеб. Но и ты ушел к предкам, Эйе, и трон занял я… некому было служить Атону, никто больше не отправлял новый культ, придуманный великим царем… Мы вернулись к старым богам, мы разрушили храмы Ахетатона, мы вернулись к тому, с чего начал Эхнатон… Мы предали его забвению… мы стерли его имя, как когда-то он поступил с именем Маи… Но — время оказалось сильнее нас. И кто помнит тебя, Эйе, и меня, Хоремхеба? А странные статуи Эхнатона — они живут… Живут… Живут… Почему? Неужели так повелел Атон? Неужели?…

Голос Эхнатона. Так повелел Атон.

Голос Нефертити. Так повелел Атон. Атон доволен.

Голос Эхнатона. Атон доволен.

Затемнение.

Игра в Шекспира

Театральная фантазия по мотивам жизни и смерти Роджера Мэннерса и Елизаветы Сидни в трех актах

Перечень персоналий, принявших, согласно воле Истории, участие в Игре

Ее Величество королева Елизавета I

Его Величество король Иаков I, ее преемник

Роберт Девере, второй граф Эссекс

Генри Ризли, граф Саутгемптон

Роджер Мэннерс, пятый граф Рэтленд

Елизавета Сидни, его супруга, графиня Рэтленд

Фрэнсис Мэннерс, его брат, шестой граф Рэтленд

Роберт Честер, поэт и издатель

Бен Джонсон, поэт

Джон Донн, поэт

Уильям Шакспер, торговец и актер, совладелец театра «Глобус»

Ричард Бербедж, актер театра «Глобус», трагик

Уильям Кемп, комический актер

Мэри Сидни, графиня Пембрук, тетка Елизаветы

Уильям Пембрук, ее муж

Роберт Сесил

Фрэнсис Бэкон

Иниго Джонс, художник

Тюремщик

Дворецкий в доме Рэтлендов

Хор

Актеры, музыканты, горожане, зрители, солдаты — то, что обычно называют «народ»

Пролог

Хор

Через минуту мы начнем Игру

В прославленного мистера Шекспира!

Актера, драматурга и поэта.

Чьи строки не одно уже столетье

Волнуют наши черствые сердца.

Играть в Шекспира — высшая задача

Для тех, кто здесь собрался. Ну а сам

Великий бард отсутствует на сцене,

Поскольку, как сказал — не помню, кто —

Весь мир — театр, а люди в нем актеры.

(делает шаг вперед)

Итак, билеты проданы, а зал

В смущеньи ожидает представленья.

Прошу любить и жаловать, друзья,

Всех игроков, играющих в Шекспира!

Что ж, господа, на сцену, пробил час!

Здесь место есть для каждого из вас…

(хлопает в ладоши, стоящие за его спиной фигуры актеров приходят в движение, слышится шум, представление началось…)

Акт первый

Картина первая

Лондонская улица, по которой нервно ходит взад-вперед крупный человек с простым, но чем-то озабоченным лицом. Это — знаменитый поэт Бен Джонсон. Он кого-то ждет. Неожиданно появляется женщина в черном плаще с закрытым лицом, подходит к Джонсону.

Женщина. Свершилось. Они идут ко дворцу. Эссекс, Саутгемптон и наш Роджер — в первых рядах. Шпаги наголо. Требуют смещения Сесила.

Джонсон. Ужасно, графиня. Вы — худшая из вестниц. Проклятый горбун не простит им. Никогда. Это же — бунт… Форменным образом — бунт. И что скажут остальные, когда узнают, что Бен Джонсон и Мэри Сидни, графиня Пембрук были в курсе всего и не предупредили ни ее величество, ни самого Сесила?… Мы рискуем отправиться на эшафот вместе с бунтовщиками!

Мэри. Вы трусите, Джонсон?

Джонсон. Графиня, ни в коем случае. Просто — мне дорога моя голова. Она, как вы можете видеть, у меня одна.

Мэри. Не паясничайте, Джонсон. Сесил в курсе истории о Шекспире. Он не даст Мэннерсу погибнуть.

Джонсон. Может, вы и меня посвятите, полностью и до конца, что это за история с Шекспиром. Все говорят о Шекспире! Все! Его пьесы обожает сама королева! Но кто видел Шекспира? Шакспера — жирного актера, что появляется на сцене в маленьких ролях, все видели. Неужели этот человек и есть тот медоточивый Шекспир?

Мэри. Тише, Джонсон, тише. Не кричите! (отводит его в сторону) Видите, вы сами обо всем догадались, все поняли… На самом-то деле никакого Шекспира нет.

Джонсон. Как — нет? Кто же тогда…

Мэри. Тише, Джонсон, тише… Подумайте, проанализируйте, взвесьте… Он очень болен, Джонсон, он с трудом ходит, эта страшная болезнь, от которой отнимаются ноги и кровь, кажется, останавливается в жилах… По сути дела, он угасает, несмотря на то, что он молод.

Джонсон. Неужели… Шекспир!…

Мэри. Тише, Джонсон, тише. Вы все понимаете, мой друг, все понимаете… Все знаете.

Джонсон. Графиня, я в недоумении. Вы ошеломили меня, вы меня попросту убиваете таким известием. Что же делать теперь?

Мэри. Нам остается лишь одно — ждать. Всех бунтовщиков схватят, их участь предопределена. Эссекса возведут на плаху, равно как и Саутгемптона… А Рэтленд… Что ж, остается надеяться на мудрость Сесила и величие королевы…

Джонсон. Но неужели вам. графиня, не надоели порядки этого горбуна!

Мэри. Тише, Джонсон, тише… Это — власть, а где власть, там и интрига, как нитка следует за иголкой, так и интрига — неотъемлемая спутница власти…

Джонсон. Именно поэтому они все это и затеяли! Это ужасно, графиня, это ужасно… вы были в Тауэре? Я тоже не был, но многие были… Графиня, очень многие. Не все выходили, не все возвращались. Мало кто возвращался. Можно сказать, никто не возвращался. А тот, кто возвращался, страшные вещи рассказывал! Ужасные вещи!

Мэри. Тише, Джонсон, тише…

Картина вторая

Подземелья Тауэра. Две соседние камеры. У дверей стоят тюремщики. В одной из камер лежит избитый и окровавленный человек, когда-то бывший любимцем народа — Роберт Девере, граф Эссекс. В другой камере, на лавке из грубо сколоченных досок сидит Генри Ризли, граф Саутгемптон. Слышатся шаги, в подземелье спускается горбатый, жуткого вида человек. Это Роберт Сесил, правая рука Ее Величества.

Сесил (ехидно). Так-так, попался голубок в силок. Избиты, окровавлены и прокляты, народ забудет бывшего героя, восславит королеву и ее министров… И меня, конечно, тоже. За мудрость, благородство и отвагу, проявленную в яростной борьбе с врагом Ее Величества… (кивает тюремщику, тот открывает дверь, Сесил заходит в первую камеру) Граф Эссекс! Как вам спалось, что снилось? Как здоровье?

Эссекс (слабо, но с достоинством). Благодарю. Вполне, вполне. Вполне.

Сесил. Приятно видеть в добром здравьи графа. Готовы вы со мной поговорить?

Эссекс. Я с подлецами не веду беседу.

Сесил. Как это мило! Как благоразумно! Наш благородный граф — и жуткий Сесил. Горбун, урод, почти что Люцифер… Так что ли? (кричит) Нет, не так! Я хром, горбат, но в голове моей, как осы в тесноте дупла лесного, роятся удивительные мысли… О процветаньи Англии! Да-да! Я о стране не меньше вас забочусь, любезный Эссекс! Если я у власти, поверьте, вам меня свергать не стоит. Есть армия, есть суд… Есть, наконец, Ее Величество! И уши у нее открыты для МОИХ советов, Эссекс, но не для ВАШИХ!…

Эссекс. Это и прискорбно. Нас слишком мало, и наш голос слаб…

Сесил. Я рад, что это стало вам понятно. До королевы докричаться вам — увы, мой друг! — пока что не удастся. Хотя шанс есть… Когда на эшафот пойдете, о желании последнем вас будет спрашивать палач. И, может быть, вы сможете сказать то, что хотите… (задумчиво) Если только сил вам хватит, чтоб заставить ваш язык зашевелиться…

Эссекс. Поверьте, сил достаточно!

Сесил. Мой друг, все это временно — и силы, и здоровье… (выходит из камеры, тюремщику — кивает на Эссекса) Еще десятка два плетей ему. Он не желает говорить о главном, не хочет признаваться, бунтовщик! Как уж на раскаленных камнях пляшет — так он юлит перед моим допросом…

Тюремщик. Быть может, раскаленным прутом попробовать? Многим помогало. Петь начинали, что хромой Джек после кружки пива…

Сесил. Идея хороша, но торопиться не стоит. Обойдемся поркой. А потом — посмотрим, может, и иные пытки благоразумно будет применить… (подходит к камере Саутгемптона) Что ж, поглядим на узника другого… (тюремщику) Откройте дверь! (входит в камеру, Саутгемптон поднимает голову, пристально смотрит на Сесила) Граф Саутгемптон! Рад видеть вас!

Саутгемптон (сухо). Взаимности не ждите.

Сесил. Что за грубость! (прохаживается по камере) У вас уютно. Что там из окна вы видите? (пытается подпрыгнуть, не допрыгивает) Вот, дьявол, высоко! Не дотянусь… Но воздух, свежий воздух — и щебет птиц, луна, морской прибой… Соскучились по этим милым звукам?

Саутгемптон. Не ваше дело.

Сесил. Грубо, грубо… Жаль, мой милый граф, что вы не на свободе. Я взял бы вас на конную прогулку. Я — неплохой наездник, доложу вам, хотя слегка мешает это (показывает на горб) и вот это (показывает на ногу). Мне сделали специальное седло, и в нем могу я запросто держаться, не хуже вас. Теперь представьте — вечер, темный лес, луна… Возможно, парочка ночных воров, но вы своим мечом отгоните их, правда, граф? Мы скачем, скачем, скачем — куда глядят глаза, и только ветер свистит в ушах, и звезды в небесах нам освещают путь… куда мы едем? Ответьте, граф, куда я вас веду? Не знаете! Я вам отвечу: прочь из Лондона, из Англии, из жизни. Вы сами выбрали дорогу, по которой вам до конца скакать. Но — в одиночку…

Саутгемптон. Убийца…

Сесил (делано удивленно). Я? Нет!

Саутгемптон. Убийца из убийц… И я не отрекусь от этих слов! Вам, Сесил, вам, не мне, не Эссексу, а вам, вам было суждено томиться здесь, в Тауэре, среди этих стен, средь крыс и вшей, среди убийц, воров!…

Сесил (разводит с улыбкой руками). Помилуйте, мой друг, какие воры? Здесь лишь одни бунтовщики сидят… Как кормят, кстати, вас?

Саутгемптон. Не ваше дело!

Сесил. Опять «Не ваше дело»! Ну дела! А мой отец любил вас, Саутгемптон! Довольно часто в замке у него вы веселились… Я же это помню — вы, Эссекс, Рэтленд… Кто еще там был? Скажите, Саутгемптон, кто еще был вхож в ваш круг? Кто был бунтовщиком? Кому пора помочь залезть на плаху? Чью голову вы можете сейчас вместо своей подсунуть под топор? Вы можете — лишь имя назовите, я вас помилую, даю вам слово чести!

Саутгемптон. Нас было двое. Рэтленд — ни при чем.

Сесил. Не верю. Саутгемптон, я не верю!

Саутгемптон. Он — ни при чем. Нас было двое — я и Эссекс. Рэтленд долго был в Европе…

Сесил. … И нахватался вольнодумства там!

Саутгемптон. Нет, он учился… он писал стихи. Спросите сами — у графини Пембрук, у Джонсона, у Донна — подтвердят: он не политик, он поэт, мыслитель, но он не бунтовщик!

Сесил. Не вам решать, кто бунтовщик, кто нет!… Я доложу об этом королеве, как скажет — так и будет. (Выходит из камеры, тюремщик захлопывает за ним дверь) Вот и все! Ну, что ж, пожалуй, Эссекса — на плаху, а Саутгемптон пусть пока живет… На каторге. А Рэтленд? Что же Рэтленд? Я обещал — решает королева… (смеется, поднимаясь вверх по лестнице из темницы)

Интермедия

Перед занавесом взад-вперед прогуливается Хор, он в задумчивости. Слева от него — небольшой гримировочный столик, на котором горит лампа. Из другой кулисы, совершенно неожиданно, выходит актер, играющий Сесила, подходит к столику, садится, начинает поправлять грим.

Хор. Быстро-быстро-быстро! Ты всегда опаздываешь, пока они меняют декорации.

Актер. Я знаю, знаю, отстань. Сцена была сложная, всегда дается с трудом. Еще с первых репетиций. Как представлю себе — тюрьма, пыточная… Бррр! Они же и взаправду там сидели, мучились. Вернее, их мучили… Не для слабонервных, однако.

Хор. Понимаю. Но ты учти, у тебя еще две сцены впереди.

Актер. Помню-помню, все помню, все успею (морщится, глядя в зеркало) Посмотри, нормально?

Хор (присматриваясь). Да вроде как нормально. Красавец, ничего не скажешь.

Актер. Да, да, само собой… Слушай, я же читал про этого Сесила — это же с него Ричард III был срисован, представляешь? То-то и оно! Мне порой кажется, что Сесил этот из своего прошлого прямиком до меня дотягивается — берет и хватает за шкирку, запихивает в костюм и мерзеньким голосом шепчет на ухо, что да и как я должен делать… И в тот момент, когда я — Сесил, я-настоящий временно умирает. Ну, или спит. Но очень крепким сном. Практически летаргическим.

Хор. Убиваешь сам себя на время, преображаясь в Сесила?

Актер. Да это даже не важно — Сесил я, или кто другой… Сегодня Сесил, завтра — Отелло, а послезавтра вообще — Медведь какой-нибудь. На утреннем спектакле для детей.

Хор. Понимаю. Кому ты рассказываешь! Ты — Медведь, я — Зайчик. Ну, или Гриб. (смотрит на часы). Вообще-то, уже пора.

Актер. Нет еще. У меня есть время на одну сигарету. Проверено. (достает пачку, закуривает, протягивает Хору) Угощайся!

Хор. Спасибо! (берет сигарету, закуривает)

Актер. И вообще, горб мой несколько подыстрепался. Надо новый у бутафоров заказать.

Хор. И из чего они его делают?

Актер. Из поролона.

(Затемнение)

Картина третья

Покои Ее Величества королевы Елизаветы I. Королева восседает в массивном кресле, перед ней на низенькой скамеечке пристроился Роберт Сесил. Он рассказывает королеве о только что подавленном мятеже. В углу стоит Фрэнсис Бэкон — ему предстоит самая тяжелая миссия, он должен стать королевским обвинителем…

Сесил. Ваше величество, они шли прямо к воротам дворца, обнажив шпаги — толпа людей, а во главе Эссекс, Саутгемптон и Рэтленд. С обнаженными шпагами, ваше величество!

Бэкон (задумчиво). Печальное зрелище!…

Сесил. Что вы имеете в виду?

Бэкон. Печально, когда благородные господа обращают свои шпаги против монарха! Тем более — такие люди, как граф Эссекс.

Королева. Не забывайте, дорогой Фрэнсис, что именно вам, а не нашему любезному Роберту Сесилу придется выступать обвинителем на процессе.

Бэкон. Я помню, ваше величество, я помню. И от этого мне еще горче и больней — приговаривать к смерти человека. который был когда-то мне симпатичен…

Королева. Не одному вам, мой дорогой Фрэнсис.

Сесил. Можете, конечно, и не приговаривать Эссекса к смерти. Пожалейте. Только — кто тогда пожалеет вас, мой друг?

Бэкон. А что делать с остальными?

Сесил. Ваше величество, как вы отнесетесь к тому, что Саутгемптона следует отправить на каторгу?

Королева. Весьма мудрое решение.

Сесил. Пожизненную. Соразмерно преступлению…

Королева. Смягчить не удастся, понимаю. Вы правы, Сесил.

Бэкон. А Рэтленд? С ним что делать?

Королева. Его стишки веселят нас… Он же, если мне не изменяет память, покровительствует искусствам и этому лондонскому театру, где играет Уильям Кемп?

Сесил. Именно так. Рэтленд молод, ваше величество. Горяч, предан Саутгемптону, преклоняется перед Эссексом — да, все это так…

Бэкон. Но можем ли мы лишать Англию таланта?

Сесил. Как решит ваше величество…

Королева. Стихи Рэтленда мне симпатичны. Хотя… Пьесы, которые ставит театр порой опасны, чего стоит эта странная история о Ричарде Втором… Я смотрела ее, трижды… Зрелище любопытное, но… Это правда, что бунтовщики настояли на ее постановке?

Сесил. Правда, ваше величество. Но актеры сопротивлялись. Протестовали.

Королева. Естественно, протестовали!

Бэкон. Актеры, ваше величество, не при чем. Мы, конечно, можем их наказать…

Королева. Не надо их наказывать. И Рэтленда — тоже не надо. Ну, сошлите его куда-нибудь… Пусть пишет себе. Нас это потешает.

Сесил (склонился в поклоне). Да будет так, ваше величество.

Бэкон (склонился в поклоне). Мудрость ваша не знает границ.

Королева (машет рукой). Увольте меня от этой вашей придворной лжи! Сесил, вам все понятно?

Сесил. Все, ваше величество.

Королева. Надеюсь, что новую пьесу мистера Шекспира мы вскорости увидим.

Сесил. Я сделаю все возможное для этого.

Королева. Извольте постараться. Прощайте, господа, я несколько утомлена. Надеюсь, что вы все достойно сыграете свои роли — на благо Англии и двора. Прощайте, господа (удаляется).

Сесил (вздохнул). Слава Богу, завершено и решено!

Бэкон (печально). Боюсь, мой друг, что новую пьесу Шекспира мы увидим не скоро…

Сесил. Я так не думаю, любезный Фрэнсис! Заточение, уединение, отдаление от красавицы жены — все это стимулирует работу мысли и желания выразить себя в стихах или прозе. Спросите у любого поэта.

Бэкон. Опыт — вот основа всего. Творчества в том числе. Только поэт пропускает опыт через себя, словно губка впитывает жизнь, как иссохшаяся почва влагу, так и поэт втягивает в себя впечатления… И наш Шекспир — тому не исключенье.

Сесил. И если он пройдет через страданья, то это только ему на пользу. Наше дело — страданья облегчить, что мы и сделаем, с благословения ее величества. И, знаете, дорогой Фрэнсис, я недооценивал ее величество… Я слепо полагал, ничтожный глупец, что она и не догадывается о том, каким образом появляются на свет пьесы мистера Шекспира…

Бэкон. Народ считает, что пьесы пишет владелец театра — этот толстый забавный человечек…

Сесил. Да, да… Но ведь любая тайна становится явью… Рано или поздно. А когда монарх в курсе — то и подданные тоже скоро станут осведомлены… Что ж, возможно, ссылка — лучший выход для Рэтленда…

Бэкон. В таком случае — думаю, что следующая пьеса мистера Шекспира нас удивит…

Сесил. Чем же?

Бэкон. Боюсь, это будет — трагедия…

Картина четвертая

Мы снова в Тауэре. На лавке сидит Рэтленд. Перед ним — миска с похлебкой, он что-то выцарапывает ложкой на стене. Тюремщик открывает дверь — и впускает Роберта Сесила. Рэтленд вскакивает, прячет ложку.

Сесил. Не надо паники, я вижу все… Что там вы накорябали на стенке? (смотрит) Итальянский… Не разбираю. Ну да черт с ним! Я надеюсь про королеву, про ее министров ничего крамольного?

Рэтленд. Ни слова. Просто выклик несчастного, что заперт в подземелье — при этом ни за что…

Сесил. Я верю, верю… Жалуйтесь последующим жителям тюрьмы на вашу участь, Рэтленд. Пусть они о вас поплачут, если разберут (улыбается) написанную вами тарабарщину.

Рэтленд. Я им иные опусы оставлю…

Сесил. Оставите, кто ж спорит! (вздыхает, садится рядом с Рэтлендом) Завтра суд. И участь заговорщиков бесспорна. Граф Эссекс попадет на эшафот, на каторгу отправят Саутгемптона… Жаль, очень жаль — палач вторые сутки не вылезает, гад, из кабака. (задумчиво смотрит в сторону) Вот раньше — были казни!… Сталь отточена как бритва, ррраз! — и нету головы… А ныне! Да и сила палачей уж не в пример тем давним временам. Вот вспомним нашу дорогую Анну, дочь Томаса Болейна, королеву. Одним ударом голову снесли — как выдох просвистел топор… И смерть мгновенна, и народу радость, потеха, будет что поведать детям: «Когда ты будешь плохо кушать кашу, придет палач и голову отрубит… Ууууу!…» (картинно взмахивает руками. как будто пугает) А теперь за дело, Рэтленд. Нас потешают ваши пьесы. Нас! Заметьте, Рэтленд, НАС! Вам все понятно?

Рэтленд. Понятней не бывает.

Сесил. Значит, так. Похлебки вашей сумрачный рецепт я оглашаю: Тауэра каплю, потом глоток свободы, но — глоток! Потом — немного ссылки…

Рэтленд. В Бельвуаре?

Сесил. Нет, Рэтленд, выберите что-то поскромней… Потом решим, куда отправить вас. И главное — писать не прекращайте! Ни на секунду! Ни на полсекунды… А там, глядишь, и будет результат — свобода, долгожданная свобода… Ее величество сердиться не мастак, простит, помилует — и сразу в Бельвуар, в объятия супруги. Кстати, Рэтленд, как хороша Елизавета ваша! И, говорят, талант ее отца, поэта Сидни, к ней перекочевал. Жонглирует словами, строит рифмы не хуже вас, мой друг…

Рэтленд (возмущенно). Вы другом называете меня? Вы, заключивший в Тауэр всех тех, кого любил я и душой, и сердцем, всех тех, кто был мне дорог?

Сесил (улыбаясь). Почему же так сразу — «всех»? К примеру, Мэри Пембрук, Бен Джонсон, ваши глупые актеры, супруга ваша — нынче на свободе. Они не совершили ничего такого, за что их можно засадить в тюрьму. А те, кто был вам дорог, как вы сами изволили заметить — бунтари. Подумать только — с обнаженной шпагой на королевский выступить дворец! Уму непостижимо! Вот за это граф Эссекс будет головы лишен, вы сосланы, на каторгу отправлен граф Саутгемптон… Это по закону, по справедливости. Иль вы другого мненья?

Рэтленд. Есть справедливость разная. У вас — своя, у нас — другая. Нам не по пути…

Сесил. Не мне учить вас, Рэтленд, что путей на свете много. Вам надо только выбрать — и тогда…

Рэтленд. А что — тогда? Как странно это слышать: «тогда, тогда»… Уж лучше — «никогда», по крайней мере, есть определенность! Когда-нибудь тогда… Слова какие! В них нет ни смысла, ни надежды…

Сесил. Но зато есть некое неведомое… Во что вы, кстати, верите, мой друг? В судьбу, в удачу?

Рэтленд. Только — в человека. И в силу его духа, Сесил. Дух — вот в чем основа жизненного цикла!… Хотя, что вам до радостей души…

Сесил. Мне не чужды высокие порывы. Хожу в театр и читаю книги… вот, давеча прочел один роман (устраивается поудобнее, начинает рассказывать) — представьте, Рэтленд, дело было в Дании. Там королева мужа умертвила, брат короля взошел тогда на трон, взял королеву в жены… А наследник сошел с ума — и заколол в горячке и мать, и дядю… Горы трупов, Рэтленд! Кровавая история, мой друг…

Рэтленд (заинтересованно). Как называлась книга?

Сесил. Я не помню… Про принца что-то… Датского… А, точно! «Правдивая история об Амлете, наследном принце датского престола». Занятнейшая вещь! Хотите, Рэтленд, я принесу вам эту книгу? К примеру, завтра утром? Я уверен, вы будете захвачены повествованьем.

Рэтленд. Я полагаю, да… (встрепенувшись) Но в то же время — принять дары из длани палача…

Сесил (отмахнувшись). Пустое, Рэтленд! Скажете, ей-Богу, такого наплетете, что вовек не разобрать… Палач, палач… Мучитель и безбожник, что только и глядит, как бы кого-нибудь повесить, попытать, помучить… Бросьте такие речи, Рэтленд! Все едино: что вы, что я. Мы с вами англичане, в конце концов, живем единым духом — и наша с вами королева, Рэтленд, нас равно любит, ратуя за нас, за наше счастье… Ну а особливо — за верных слуг, за тех, кто слух ее медоточивой речью услаждает.

Рэтленд. Я вас не понимаю!

Сесил (хитро). В самом деле? Что ж, объясню, раз смысл слов моих для вас туманен. Дело в том, мой друг, что пьесы сочинителя Шекспира в народе популярны чрезвычайно. И, кстати, королева, милый Рэтленд, хотела бы немного подновить репертуар.

Рэтленд. Каким, простите, образом?

Сесил. Всего лишь — новой пьесой. Новой пьесой. Не более. И — на любой сюжет. Про что хотите — лишь бы от Шекспира, из-под его пера. И — поскорей!

Интермедия

На сцене появляются актеры и Эссекс с Саутгемптоном. Под веселую музыку актер Уильям Кемп, одетый палачом, накидывает на шею Эссекса веревку и достает огромный бутафорский меч.

Кемп. Господа! Почтеннейшая публика! Актеры труппы «Глобус» всемилостивейшего нашего господина и владельца Уильяма Шакспера, эсквайра, имеют честь представить вам эту небольшую комическую интермедию, посвященную восстанию против государыни нашей, ее величества Елизаветы, королевы английской. (показывает на Эссекса и Саутгемптона) Эти, понимаете ли, сукины дети, имели наглость обнажить шпаги и отправиться ко двору ее величества, дабы свергнуть и предать позору, а то и смерти первого министра ее двора Роберта Сесила. А ну-ка, Том, покажи нам первого министра ее королевского величества!

На авансцену выходит актер с портретом Сесила.

Кемп. Фу-у-у… Нет, так не годится! Где перевоплощение? Где актерское мастерство? И этому человеку, господа, в нашем театре дано играть роли королевских особ! Том, ты меня глубоко разочаровал! Пошел вон! (пинает актера ногой, тот падает и скатывается в темноту кулис) А ну-ка, теперь ты, Джим, покажи нам Роберта Сесила, будь любезен!

На авансцену выходит актер, исполняющий роль Сесила, корчит страшную рожу.

Кемп. Вот, уже лучше! Итак, против этого горбуна и пошли наши герои, но — королевская гвардия сильней и бодрей!

Выходят трое актеров в комических масках, одетых солдатами, хватают Эссекса и Саутгемптона.

Кемп. Наших героев посадили в тюрьму — а королева вынесла приговор. Ваше величие, огласите, просим вас, народ жаждет!

Луч света выхватывает стоящую на возвышении королеву. Музыка резко обрывается.

Королева. Я, властью данной мне Богом и по престолонаследию, Елизавета, королева английская, повелеваю: Роджера Девере, графа Эссекса, приговорить к смертной казни.

Кемп. Будет исполнено, ваше величие. (Эссексу) Ну, граф, пожалуйте! (бьет его по шее бутафорским мечом. Эссекс кланяется публике и уходит за кулисы с веревкой на шее)

Королева. Генри Ризли, графа Саутгемптона, приговорить к пожизненной каторге и ссылке!

Кемп. Спешу отметить, почтеннейшая публика, что господин Шекспир, чьи сочинения мы имеем честь представлять вам, именно этому мерзавцу и посвятил свое первое сочинение! Ошибся, ошибся, наш пиит. Эй ты, ссыльный, иди сюда! Будем тебя ссылать. (Саутгемптон подходит к Кемпу, тот пинает его ногой, Саутгемптон кланяется публике и уходит в кулису, противоположную той, куда ушел Эссекс) Чего еще прикажете, вашество? Мы все к вашим услугам!

Королева. Роджера Мэннерса, пятого графа Рэтленда, приговорить к ссылке и отлучению от семьи на срок, коий будет определен… определен… определен…

Луч света выхватывает скорчившегося на полу Рэтленда.

Рэтленд. Не томите, ваше величество… Узнать свою участь лучше быстро… Так спокойней. Нет ничего хуже, чем ждать и догонять.

Королева. В ссылку его!!! (гаснет свет, Королева исчезает в темноте. Играет тихая музыка. Кемп подходит к Рэтленду)

Кемп. Вот, значит, как вышло. Значит, в ссылку. Так гонцы снуют туда-сюда. Вы, ваша милость, уж нас не забывайте… Пишите нам, как водится… Вы же будете, правда ведь, будете нам… писать?

Рэтленд. Буду, Уильям, буду…

Кемп (вскакивает). Ну, тогда… Веселье! Комедия! Радуемся! Радуемся! Продолжаем пьесу! Продолжаем!

Звучит веселая музыка, комический хоровод увлекает Рэтленда прочь со сцены…

Картина пятая

Вечер в доме Пембруков. У камина сидит Уильям Пембрук, Мэри Сидни разливает вино, в кресле устроился Бен Джонсон, на маленькой скамеечке, очень скромно, играя с домашней собачкой, сидит Елизавета Сидни, графиня Рэтленд.

Мэри. Все обошлось… Я по-другому и сказать-то не могу, но — обошлось: спасен, спасен! И Роджер, и Генри… Конечно, каторга — не самая легкая вещь, но это все-таки не казнь…

Джонсон. По сравнению с иной каторгой и казнь покажется райской милостью. Но ведь каковы наглецы, а, в самом деле! Заявиться в театр и заказать пьесу! Да какую пьесу! «Ричарда II»! Этот наглец Эссекс совсем выжил из ума…

Мэри. Тише, Джонсон, тише! О покойниках — или хорошо, или ничего, в самом деле. И здесь же Елизавета, Джонсон! Хоть постыдитесь клеветать на того, кого она называла отцом!

Джонсон. Когда покойник совершает непостижимую глупость — я, что, должен молчать? Это безумие — заказать столь провокационную, столь антимонархическую пьесу!

Пембрук. Ну, отчего же, любезный Джонсон, антимонархическую? Король Генрих у автора выведен…

Джонсон (перебивает). Чуть ли не интриганом! Узурпатором! Проклятый Болингброк, взбунтовался против монарха, а затем перетащил к себе на сторону всех господ — и вот-те нате: король уже под стражей, и собственный вассал закалывает его кинжалом в спину! Каково, а?!

Пембрук. Я вам напомню, кстати, кто именно закалывает короля… Не помните? Граф Рэтленд!

Джонсон. Тем паче — наш Роджер подписал себе смертный приговор, и только благодаря мудрости и милости ее величества, ну и еще, может, советам нашего дражайшего Фрэнсиса жизнь Роджера спасена…

Елизавета (тихо). Не только.

Джонсон (удивленно). Что — не только? Что — не только? Что же, милая, вам еще понадобилось? Уж не желаете ли вы отстегнуть господину Сесилу пару-тройку лиг от ваших земель?

Елизавета. Мы обойдемся без мздоимства, дорогой Джонсон. Но мнится мне, что королева прекрасно помнила текст пьесы — и во многом именно это спасло Роджера от казни…

Джонсон. Что же там такого, в этом тексте?

Елизавета. Вы же сами сказали — Рэтленд. Рэтленд, убийца короля, выведенный среди персонажей другим Рэтлендом… Может ли быть большее покаяние в еще не совершенном заговоре? Рассказать о готовящемся мятеже за пять лет до его свершения? Пять лет пьеса о короле Ричарде шла на подмостках, королева трижды смотрела ее… О, вероломного Рэтленда она хорошо запомнила, а Сесил, будьте покойны, постарался снаушничать, что именно граф Рэтленд автор сего текста. Самопожертвование ее величество оценила. Мне думается, так…

Пембрук. Что происходит в монаршей голове — об этом даже Сесил нам не скажет…

Мэри. Но если наша малышка Елизавета права — то это было невероятно умно: вывести собственного предка в числе главных злодеев пьесы!

Елизавета. Не злодеев. Исторических персонажей, все в соответствии с историей, все по правде.

Джонсон. Надо сказать, что стихи у Роджера вышли отменные… Просто на удивление. Большой стихотворный текст, вообще без прозы… Неудивительно, что пьеса была так популярна у публики.

Елизавета. У Роджера никогда не получались большие стихотворные тексты, скажу я вам… Я была чуть больше… усидчива.

Мэри. Милочка — так это — вы?… Это была ваша идея — выставить Рэтленда в черном цвете, чтобы спасти мужа от только-только начавшего зарождаться мятежа?

Елизавета (тихо). Роджер не посвящал меня в тонкости бесед с Эссексом и Саутгемптоном, но кое-что я слышала… И понимала… И я вписала в суфлерский текст строчки…

Пембрук. «Друг Ричарда, он герцогства лишен, и только графом Рэтлендом зовется»… Какая блестящая идея!

Мэри. Невероятная, просто невероятная! Понять, что зреет заговор — и так защитить супруга…

Елизавета. А как еще должна поступать жена? Только защищать своего мужа — и никак иначе… Если я не смогла защитить отца, то… (плачет)

Джонсон. Он сам того желал, двух мнений быть не может…

Мэри (утешая Елизавету, злобно Джонсону). Бездушное вы чудовище, Джонсон! Просто бездушное! Ну как такое вообще можно произносить?

Джонсон. Можно, можно… Можно и не такое произносить. Было бы ради чего… Была бы цель, а остальное додумается и доделается. Другими и за нас. Эй, Пембрук, может, еще вина?

Пембрук. И за что вы предлагаете выпить?

Джонсон. Ну, как же? За Шекспира!

Пембрук (поднимает бокал). За Шекспира!

Мэри. Неймется вам…

Елизавета (утирает слезы). Новая пьеса Шекспира почти готова.

Джонсон. Трагедия?

Елизавета. О да…

Картина шестая

(Двор дома Фрэнсиса Бэкона. По двору прогуливаются Бэкон и Рэтленд)

Бэкон. Любезный Роджер, вы понимаете, чего мне стоило уговорить нашего дражайшего друга Роберта Сесила предоставить нам с вами возможность этого свидания. Я думаю, вы понимаете, зачем я пригласил вас сюда?

Рэтленд. Если честно, не очень понимаю — и буду благодарен объяснениям.

Бэкон. Все просто. Я не могу позволить себе остаться один на один с нераскрытой тайной. Знаете, не что так сильно не мучает, как тайна, от разгадки которой остановился в одном-единственном шаге. Согласитесь, ужасающее мучение!

Рэтленд. И что же это за тайна, которую вы так хотите раскрыть?

Бэкон. Очень простая тайна. Невероятно простая. Я думаю, вы знаете, Рэтленд, что все вокруг — и при дворе в том числе — знают о том, кто пишет под именем Шекспира. При этом есть одна вещь, есть один-единственный вопрос, который, признаюсь, не дает мне покоя. Совершенно не дает покоя.

Рэтленд. Да не томите же, спрашивайте!

Бэкон. Понимаете, Рэтленд, вот ведь, в чем штука… В наше время, когда театр уже почти перестал быть одни-единственным развлечением, когда люди ходит поглазеть на подмостки не только для того, чтобы позабавиться очередной сценкой из давних дней — в наше время, когда театр становится чем-то… Чем-то большим, чем был раньше… И уже не зазорно, решительно не зазорно сочинять для театра и подписывать сочинения своим именем. Вон, Бен Джонсон этого не чурается. А вы…

Рэтленд. А что я?

Бэкон. А вы продолжили ту давнюю игру, в которую мы с вами начали играть еще в детстве. Но я-то считал это забавой одинокого ребенка, а вы сделали ее не столько забавой, сколько целью жизни… Вот я и хочу вас спросить, мой дорого Рэтленд, мой маленький Роджер — зачем? Почему?

Рэтленд. Почему?… Вам действительно не понятно?

Бэкон. Нет. Совершенно не понятно. Я все еще вижу маленького мальчика, друга моего старого друга Джона, человека великих достоинств, невероятной храбрости и безукоризненной чести. Я вижу несчастного мальчика, который остался совсем один, мальчика, потерявшего отца, потерявшего надежду… Мальчика, которого я приютил в своем доме, с которым мы допоздна засиживались в библиотеке, мальчика, который с детского возраста проявил недюжинный поэтический талант. Мальчика, который принес мне написанную им пьесу — и это… Это был шедевр. Это поражало — как столь юный, неопытный ум мог породить такое совершенство…

Рэтленд. Я опущу слова о совершенстве, дорогой Фрэнсис, но вот то, что ум мальчика взял и породил новую пьесу — в этом нет ничего удивительного. Слишком многие впечатления навалились на меня, словно снежный ком… Воспоминания и фантазии овладели мной — и вот тут-то все и началось. Эти пьесы — они не рождаются откуда-то, они возникают сами по себе, словно кто-то нашептывает их мне на ухо…

Бэкон. Я помню. Я помню — и именно тогда я впервые сказал мальчику, что он — счастливейший из смертных, ведь ему суждено слышать голос Бога…

Рэтленд. Назовем это так.

Бэкон. Я был поражен. И именно тогда я предложил маленькому мальчику сыграть в удивительную, невероятную игру. Никто бы не поверил в то, что юноша из благородного семейства, еще и потерявший отца, вдруг открыл в себе невероятный поэтический дар. И я предложил ему забаву — невероятную, но очень простую. Поиграть в простолюдина, поиграть в нового автора — возникшего из ниоткуда, и который затем возьмет да и уйдет в никуда. И мальчик — понял… Мальчик согласился.

Рэтленд. Мальчик согласился. Мальчику понравилась эта игра — и так же пришелся ко двору глуповатый скряга Шакспер, с которым многие стали соотносить нового автора. И мальчик, и его воспитатель придумали новому автору звучное имя — Шекспир, «потрясающий копьем».

Бэкон. И вот тут и возникает вопрос, на который я не могу найти ответ… Сегодня, когда тот мальчик, которого я знал, вырос — почему ему не выйти из тени? Почему Шекспир продолжает жить? Почему не явить миру свое истинное лицо, не сбросить маску, которая только и норовит прирасти к собственной коже?

Рэтленд. Я отвечу вам, учитель. Отвечу вам от лица сегодняшнего Рэтленда — и от лица того мальчика, которым Рэтленд был когда-то… На то есть две причины. Первая — Шекспир связывает мальчика с его детством. Навсегда. Навеки. Пока жив Шекспир — живы воспоминания. Страшные воспоминания, которые мальчик отдал Шекспиру, чтобы не мучиться от ночных кошмаров, но которыми этот мальчик очень дорожит… Однажды — я помню этот вечер, как сегодня, и Шекспир его помнит тоже — отец пришел ко мне и рассказал, как Ее величество передала ему горестную роль плакальщика на похоронах шотландской королевы Марии… О, как он рассказывал об этом! Королева взошла на эшафот и благословила палача… Рука его не дрогнула — он сделал свое дело одним верным ударом, милостиво лишив королеву жизни за мгновение. И вот — палач поднимает за волосы отрубленную голову: и толпа кричит в изумлении: в этой голове, в этом лице нет ничего общего с красавицей Марией — палач поднимает за абсолютно седые волосы голову старухи… Жизнь ушла из нее вместе с молодостью, явив всем истинное лицо смерти…

Бэкон (задумчиво). Вот откуда эти смерти, эти казни в пьесах Шекспира… А какова же вторая причина? Вы говорили, что этих причин — две…

Рэтленд. Есть и вторая. Куда более важная. Воспоминания… Что они, собственно, такое? Призрак прошлого, не более… Есть куда более важная причина. Как когда-то Шекспира вызвали к жизни мальчик вместе с его учителем, союз двух равных умов, но разных возрастов, так Шекспир продолжился в куда более тесном союзе… Роджер, Шекспира нет без Елизаветы. Шекспира нет без моей жены. Она — мой светлый гений, моя покровительница, и ей мы должны быть благодарны за отточенность стиля Шекспира. Она переписывает пьесы, она проходится по ним своей рукой, совершенствуя строки до ангельского благозвучия. Она все понимает и чувствует куда лучше меня. Она — куда больше Шекспир, чем я. Я — всего лишь сочинитель. А она — гений.

Бэкон. Непостижимо…

Рэтленд (пожимает плечами). Отнюдь. Все очень просто, дорогой Роджер, мой старый любезный друг, мой учитель… Ну, скажите, как теперь Шекспир может покинуть мою жену, когда граф Эссекс, человек, заменивший ей отца, казнен? Никак не может… Никак…

Бэкон. Истинно… Никак…

(Затемнение)

Картина седьмая

Хор

Один уйдет, другим дорогу кажет,

Нам свойственно забыть беду, но время

Отсчитывает такт предельно ровно:

Секунды прибавляются к минутам,

Минуты прибавляются к часам,

И, складываясь в дни, недели, годы,

Составят жизнь: и вашу, и мою.

Один ушел, другие остаются,

Актер разгримирован, персонаж

Попал в страну пустых воспоминаний —

Храните его там, как древний клад,

Порой ночною доставайте тайно,

Перебирая строки монологов

Вы воскресите мертвого героя,

И он восстанет — пусть еще на миг,

В мечтаньях ваших, ну а мы, согласно

Всем театральным правилам, должны

Провозгласить антракт.

Прошу вас тотчас покинуть зал.

До встречи. Акт второй

Вас будет поджидать чрез четверть часа…

(про себя)

Как много «ч»… Я это запишу…

Занавес

Акт второй

Картина первая

По лондонской улице в задумчивости прогуливается Шакспер. Он кого-то ждет и явно чем-то озабочен. Бормочет под нос.

Шакспер. Два да три — пять. Минус четыре… Опять в убытках, опять в долги залезать… Минус четыре… Сколько ж там осталось? Было семь, две за лошадь, одну за квартиру — вот они, четыре, но без них же!… Господи, за что ты меня караешь? И этот спектакль, этот спектакль… Ползать под сценой, а там пыльно и крысы. Много крыс… (встает в картинную позу, замогильным голосом завыл) «Я дух родного твоего отца, на некий срок скитаться осужденный…» или вот еще: «Кто волей слаб, страдает больше всех… Скажиииии ей что-нибуууудь…»

(На последних словах шаксперовской тирады входит Бербедж, Шакспер его не видит)

Бербедж. Что с вами, леди?

Шакспер (вздрогнул, схватился за сердце). Господи, Ричард! Ты меня напугал! Как ты меня напугал! Пожалей, у меня слабое здоровье…

Бербедж. Я тоже не силен телом, Уилл. Тебя не было на утренней репетиции.

Шакспер (вызывающе). Да, не было. Хочешь знать, почему? (порылся за пазухой, достал охапку бумаг) Вот поэтому! Знаешь, что это? Новая пьеса! Но-ва-я!

Бербедж. Твоя?

Шакспер. Мистера Уилла Шекспира, сочинителя множества увлекательных комедий, трагедий и драм, любимца двора… Все как обычно. кстати, здесь есть для тебя увлекательная роль… ну и для меня пара сцен припасена, небольших, конечно, непродолжительных. Ты же знаешь, у меня плохая память на тексты, тем более — стихотворные. А господское ухо это услаждает, услаждает…

Бербедж. Уилл, ты мне скажи по-нормальному, по-человечески: кто автор пьесы? Ты?

Шакспер. Какой я? Я ж тебе говорю: мистер Шекспир! Прославленный драматург, поэт, любимец…

Бербедж (перебивает, нетерпеливо). Да кто он такой, этот Шекспир?! Все ж тебя считают за автора, пальцами показывают, вон, мол, идет тот самый, который…

Шакспер. Да ты что! Смеешься! Да откуда мне пьесы сочинять, я и пишу-то с трудом! Нет, мистер Шекспир — он другой. Благородный человек, нам не чета. Вхож в дома, такие, что нам и не снились. Языками владеет, путешествовал много… (роется в бумагах, достает новую пачку) Вот, смотри, видишь, здесь действие происходит — в Венеции (показывает на рукопись, Бербедж читает, кивает). Я, по-твоему, был в Венеции? Думаешь, знаю, какие у них нравы там? Не был я — ни в Венеции, ни во Флоренции. Я вообще нигде дальше Лондона не был. А мистер Шекспир — был и написал. Ты был в Италии? Не был! И я не был! А мистер Шекспир…

Бербедж (снова перебивает). Надоел уже! Заладил, как муха: Шекспир-Шекспир… А ты сам-то видел этого твоего Шекспира?

Шакспер (смеется). Ты рехнулся, что ли! Его никто не видел! Его же нет!

Бербедж. Кого нет?

Шакспер. Шекспира.

Бербедж (удивленно). Как нет? Помер что ли?

Шакспер. Почему помер? Не помер. Его вообще нет.

Бербедж. Это как?

Шакспер. Ну, так. Нет.

Бербедж. А кто же тогда все эти пьесы пишет?

Шакспер. Ну как кто? Шекспир!

Бербедж столбенеет в удивлении. Из-за угла показывается Дворецкий, жестами подзывает Шакспера. Бербедж, ошеломленный, уходит.

Дворецкий. Господин Шакспер, я вас повсюду ищу! Где вас только черти носят! Я с ног сбился, молодая леди только и говорит, что о новой пьесе! (лезет в карман за кошельком, отдает Шаксперу) Вот ваш гонорар. Вы подписали?

Шакспер. Не извольте беспокоиться (роется в бумагах, находит нужный лист), все сделано, как вы велели. Вот туточки и подписал.

Дворецкий. Криво как-то… (хмурится) И клякса… Ладно уж, давайте сюда. Я все это дело переписчикам отдам, они до утра справятся, пьесу получите завтра. И немедленно, немедленно приступайте к постановке! (забирает у Шакспера бумаги и уходит, что-то ворча под нос)

Шакспер. Подумаешь, клякса ему не понравилась! Я читаю-то резво, а вот в письме не поднаторел. Что ж мне теперь, из-за кляксы страдать? (достает кошелек, начинает пересчитывать деньги) Два да три — пять… Минус четыре… А вот тут и прибавочка… (уходит в угол сцены, присаживается на парапет, продолжая считать деньги)

Из-за кулис появляется Кемп, подходит к Бербеджу. Кемп выглядит совсем не так, как в первом акте, он постарел, осунулся, очень устал, от вечной усмешки и горящих глаз не осталось и следа.

Кемп. Привет, Ричард.

Бербедж (заметив Кемпа, радостно). Уильям! Билл! Какая встреча! Здравствуй, старый друг! (обнимает Кемпа)

Кемп. И я так рад тебя видеть, старина. Ну, как ты сам? Как театр?

Бербедж. Все хорошо, Билл. Все хорошо. Вот, ставим новую пьесу…

Кемп. Трагедию, поди? От мистера Шекспира, видать?

Бербедж. Да… (пожимает плечами) История и вправду трагическая — о принце, который мстит убийцам своего отца. Дело происходит в Дании, никаких параллелей с нашей державой нет и в помине… Успех, я думаю, обеспечен. Тут и драки, и любовь, и даже призрак.

Кемп. Ого! Призрак? Это что-то новенькое!

Бербедж. Ну да, призрак. Представляешь, к принцу является дух его убитого отца — и рассказывает всю правду. Ну и принц начинает мстить.

Кемп. Ты, поди, призрака и играешь?

Беребедж. Бери выше! Я играю принца. Гамлета.

Кемп. Ты? Старый толстый Дик — и вдруг принц?

Бербедж. Ну да. Мистер Шекспир пошел мне на уступку, он именно меня видел в этой роли. И даже написал такой текст, что мой принц тучен и одышлив. Так что никаких сомнений — принц может быть и таким.

Кемп. Куда катится этот мир! В преисподнюю, Дик, ко всем чертям! Боже, Дик, что ты несешь! Ты же помнишь еще старый театр, где мы ставили настоящие пьесы, а не вот… вот это…

Бербедж. Ну, зачем же ты сразу так набрасываешься на пьесы мистера Шекспира…

Кемп. Я не набрасываюсь, старина. Я сожалею.

Бербедж. О чем, Билл?

Кемп. О былых временах. Когда я оставил «Глобус»? Год назад? Полтора? И что получилось? Где теперь веселый смех на представлениях? Где комические фарсы? Где клоунада? Где маски? Где радость, в конце концов? В театр люди шли как на праздник, посмеяться, похохотать, чтобы животы трещали — морали и проповедей нам хватает в церкви. А театр был создан для веселья. Для отдыха, Дикки! Помнишь, как заливались зрители, стоило мне только выйти на сцену и скорчить рожу? Да и ты был весьма хорош в роли этого… как его? Петруччо! Точно, Петруччо! И ведь эту пьеску тоже написал мистер Шекспир. А что теперь? Убийства? Кровь? Призраки? Даже детей на представление не затащишь, какое уж тут развлечение…

Бербедж. Но просто идет время… Театр меняется…

Кемп. Меняется?! Он не менялся сотни лет, с античных времен, когда древний грек напяливал на себя деревянную маску и говорил, что он — Агамемнон! Все было так же, трагедии чередовались с комедиями, но если это была комедия, то такая, что слезы из глаз. Ха-ха-ха, Геркулес в птичьих перьях! Вот, что любит народ, а не ваших принцев с призраками и убийствами.

Бербедж. Ну так и играй комедию..

Кемп. Я и играю. Слыхал про девятидневное чудо Кемпа?

Бербедж. Нет.

Кемп. О, скоро о нем узнает весь мир, клянусь Богом! Знаешь, что я сделал? Я утром вышел из Лондона на тракт, что ведет в Норидж, и пустился в пляс. На мне был мой лучший костюм, ты помнишь его — ленты, бубенчики, колпак — я пел, я играл на флейте и лютне, я танцевал, и я шел вперед, с танцами и песнями. Люди выглядывали из окон, детишки выбегали на улицу и пускались в пляс вслед за мной… А я шел по дороге, не останавливаясь ни на минуту, я пел и плясал, я рассказывал анекдоты и даже позволил себе продекламировать тот самый скабрезный стишок про нашего дражайшего Роберта Сесила. И ни один стражник, ни один солдат не остановили меня, напротив — они подносили мне вино и хлеб. Я был счастлив, Дикки, и я ввалился в Норидж с гудящими пятками и в разбитых башмаках, и рухнул плашмя на первом же постоялом дворе. Но я показал им, что такое комедия и что такое театр…

Бербедж. Кому — им?

Кемп. Им. Всем. Людям.

Бербедж. Прости меня, Билл, но, по-моему, они просто видели шута, который пел и плясал на дороге. Кто обидит дурачка? Вот тебя и не трогали…

Кемп (сощурившись, резко, злобно). Запомни, Дикки! Придет время, когда люди наконец-то поймут, что смех и развлечение — главное в искусстве. Мы — шуты, мы отвлекаем публику от грустных мыслей, мы не даем ей заскучать. И помяни мое слово, пройдет совсем немного времени, когда публика кинет дерьмом в ваши трагические пьесы, в ваших призраков и мстительных принцев, и вот тогда на сцену вернемся мы. Клоуны, шуты — мы воцаримся на ней, чтобы уже никогда не сойти с подмостков! Мы будем показывать вам голый зад и высовывать язык по любому поводу, мы будем травить самые сальные и скверные анекдоты, мы будем сквернословить по любому поводу и без повода, а публика будет хохотать! Публика будет ржать! Публика будет развлекаться! Долой театр, Дик, прощай, высокое искусство, да здравствует грубый шут и пошлая шутка! Да здравствует веселье без единой пользы и цели! Да здравствует смех ради смеха!

Бербедж. Какие ужасные вещи ты говоришь, Билл… Просто кошмарные…

Кемп. Зато — правдивые. Ты сам увидишь. Дай только срок, совсем немного времени, совсем чуть-чуть. Вот увидишь, что я окажусь прав, что комики победят трагиков, распутники — моралистов, а удовольствие — печаль. Вот увидишь, Дикки!

Бербедж. Не на моем веку…

Кемп. Все может быть. Все. Все.

Интермедия

Выходит Хор, подходит к сидящему сбоку сцены Шаксперу.

Хор. Ну, каково?

Шакспер. Что каково?

Хор. Каково, спрашиваю, то, что тут только что творилось?

Шакспер. А что тут творилось? Ну, подумаешь, заспорили двое. Этому так, другому сяк… Милое дело. У нас давеча в кабаке один тоже пришел, не буду, говорит, эль ваш пить, он кислый. Не нравится — не пей, а чего привередничать-то? Кислый эль тебе, ишь ты поди! Кто ж спорит-то! Ну, кислый эль, и кислый, чего переживать-то? И не такое пивали!

Хор. Но кислый эль — это как-то…

Шакспер. Невкусно, конечно. Не так хорош, как свеженький. Но ты эль зачем пьешь — жажду утолить али напиться? Если жажду утолить — то, вон, молока можно попить или воды. А эль пьют ради чего? Ради хмеля! Ради веселья! Вот и театр-то — кому-то в нем надо, может, историй красивых про принцев да призраков, кому-то страстей венецианских подавай, а кому — и посмеяться от души. Каждому свое, понимаешь? Вот этого они понять не могут.

Хор. И что?

Шакспер. Да, собственно говоря, все! Все как есть — вот он спектакль, комедия тут или трагедия, то или иное — по сердцу. На свой вкус — от воды до эля. Пусть и скисшего. Чего ругаться-то?

Хор. Время такое. Неспокойное.

Шакспер. Время — да. Волнительное время. Вот, гляди, я в этой пьесе играю призрака. Духа, значит, папаши главного героя. Он королем был, а у него был брат. И брат этот убийство задумал, но тайное, хитрое, такое, чтобы не подкопаться, чтобы выглядело как несчастный случай. И что удумал, стервец: пока король, значит, спал в саду — подкрался и влил в ухо яд.

Хор. В ухо?

Шакспер. В ухо, в ухо. Чтобы без следа, значит. Лег спать и помер, может, змейка какая проползала или там другая гадина кусила короля — и помер король. А братец вместо него на трон сел, вдовицу взял в жены и стал царствовать. В это время принц возвращается — а папаши нету, в могиле папаша. Только не упокоился он, и в призрака превратился. И вот я этого призрака изображаю: я прихожу к принцу и все ему рассказываю. Рассказываю и прошу отомстить. Ну, принц и мстит. Причем кроваво мстит, режет всех без зазрения совести.

Хор. И воцаряется в итоге?

Шакспер. Да нет, тоже помирает… Но ведь что главное? (гордо) А главное то, что всю эту бучу затеял я! Призрак короля то есть!

Хор. Есть, чем гордиться!

Шакспер. Еще бы! Мистер Шекспир специально под меня эту роль писал, знал, что никто так, как я — не сыграет!

Хор. Ценит тебя Шекспир, значит?

Шакспер. Еще как!

Картина вторая

Хор

Как водится, в истории любой,

От радости до грусти — только шаг.

Здесь весельчак соседствует злодею,

А смерть дает начало новой жизни.

И вот у нас на острове — беда.

Лишились королевы наши земли:

Наследником назначен Яков первый,

Король шотландский.

Что за времена!

Тюдоров нет — открыт Стюартам путь.

Бескровно, бесконфликтно, безответно —

Находит новый двор свой новый дом.

И крутятся истории колеса,

И дальше продолжается спектакль…

Картина третья

Королевские покои — зеркала завешены черным, в кресле, нахмурившись, сидит король Иаков I, перед ним мерно прохаживается Роберт Сесил.

Сесил. Я сдержал слово, Ваше величество, все, как мы и оговаривали в переписке. Никаких восстаний, никаких волнений. Королева умерла — да здравствует король! Народ славословит нового монарха, а вам, Ваше величество, ничего не остается, как лишь покорнейшей принять народную любовь и преданность ващих слуг…

Король. О, Сесил, вы воистину мудрейший и прозорливейший из всех моих подданных… Когда вы написали мне то, самое первое, письмо, я не мог и помыслить, что ваши прогнозы окажутся столь своевременными и столь точными…

Сесил. О каких-то вещах мне больно даже думать, Ваше величество. Конечно, что-то можно предвидеть. Даже к самым печальным, трагическим событиям можно подготовиться, Ваше величество, но вот когда они настают — нужно поистине королевское самообладание, чтобы сохранить в такой момент присутствие духа. Вы же понимаете, о чем я.

Король. Конечно, любезный друг. Многое предсказуемо в этом мире. И ко многим вещам, руководствуясь невероятной мудростью приближенных, монарх может быть готов. Но вы, Сесил, вы превзошли самых прозорливых мудрецов…

Сесил. Я ничего особенного не сделал, Ваше величество. Я лишь изложил свои соображения…

Король. Конечно, Сесил, конечно. Ее величество была бездетна — Господь один ведает, почему, Его промысел нам не ведом, но подсказать мне линию поведения — в этом, Сесил, целиком и полностью ваша заслуга. И не надо возражать, не надо, Сесил! Это все вы и только вы. Скажите прямо, чего вы желаете? Я исполню любую вашу просьбу! Что вы хотите? Титул? Я дам вам титул!

Сесил. Но, Ваше величество…

Король. Никаких «но»! Баронский титул, Сесил, вы этого достойны, не меньше! Отныне и впредь — указ уже готов, Сесил, мне осталось лишь поставить подпись! Вы именуетесь «Роберт Сесил, барон Эссинден»!

Сесил. Ваше величество, я не знаю, как вас и благодарить… Я не смею…

Король. Смеете, Сесил, смеете! Что там еще? Вы говорили, у вас есть какие-то соображения по поводу внешней политики.

Сесил. О да, Ваше величество. Самая малость, лишь несколько мыслей, которые, конечно же, приходили Вашему величеству в голову куда раньше, чем мне… Я говорю о войне.

Король. О войне?

Сесил. Да, Ваше величество. Война истерзала казну. Нет ничего более затратного для государства, нежели война. Деньги сгорают на полях сражений. Огромные деньги.

Король. И что же вы предлагаете, Сесил?

Сесил. То же, что предложили бы и вы, на моем месте. (разводит руками) Мир.

Король. Мир?

Сесил. Да, Ваше величество, мир с Испанией. Мир, который нас спасет, а вас — восславит. Король, сумевший остановить войну, спасший жизни своих подданных. Что может быть лучше?

Король. Мне нравится такая мысль, Сесил, и, конечно же, нечто подобное приходило и мне в голову… Но вот только один вопрос — а Испания согласится на мир?

Сесил. Это всего лишь вопрос переговоров, Ваше величество. Я уверен, вы проведете их со свойственными вам благоразумием и мудростью. Вы — великий человек, Ваше величество.

Король. Вы — великий льстец, Сесил (хлопает его по плечу), но мне именно это в вас и нравится! Кстати, давайте-как отвлечемся от политики. А скажите-ка мне, что мистер Шекспир… Его пьесы нас потешают. Готовит ли он еще что-нибудь для услаждения нашего взора?

Сесил. О, насколько мне известно, Ваше величество, да. Удивительнейшая трагедия, прекраснейшая и ужасающая одновременно. Проникновенная история о принце, который мстит за убийство своего отца.

Король. Драма?

Сесил. Куда интересней, Ваше величество! Трагедия!

Король. Трагедия? Ну, это совсем странно… Мне безмерно нравились исторические хроники мистера Шекспира, этот Джон Фальстаф так забавлял нас… Кстати, говорят, покойная королева тоже была от них в восторге.

Сесил. Совершенно верно, Ваше величество. Ей очень нравились пьесы о Фальстафе. Более того, мистер Шекспир именно по ее просьбе написал еще одну пьесу, о виндзорских насмешницах и женитьбе сэра Джона. Не видали?

Король. Слышал, но увидеть не довелось.

Сесил. Приказать придворным актерам, чтобы поставили ее для вас?

Король. Не утомляйтесь так, Сесил, у вас и так достаточно забот! Я думаю, мы дождемся очередного показа, и самолично явимся в театр.

Сесил. Но Ваше величество!…

Король. А что в этом дурного? Король вполне может оказаться близко к своему народу. Это сделает честь — и им, и театру.

Сесил. Боюсь, Ваше величество, они станут смотреть не на сцену, а на короля… Как бы сие не повредило спектаклю…

Король. Как же это может повредить спектаклю?

Сесил. Понимаете, Выше величество… Я, конечно, могу ошибаться, это лишь слухи, они не подтверждены. Но дело в том, что главный злодей новой пьесы господина Шекспира — как раз король…

Король. Король? Возможно ли такое?

Сесил. О да, Ваше величество. Именно король. Узурпатор, обманом занявший трон.

Король. Английский монарх?

Сесил. Ни в коем случае. Датский.

Король. Ах, датский!… Ну, это не страшно.

Сесил. С какой стороны посмотреть, Ваше величество… Монета, знаете, при игре в орлянку не всегда поворачивается нужной стороной.

Король. А можно ли ознакомиться с сюжетом? Или, скажем, просмотреть рукопись?

Сесил. Почту за честь, Ваше величество, оказать вам такую услугу. Уже завтра господин Шекспир и его новая пьеса будут доставлены во дворец (кланяется Королю).

Картина четвертая

(Гостиная в доме Рэтлендов. Елизавета стоит у окна, вбегает Джон Донн)

Донн. Сударыня…

Елизавета. Вы запыхались, Джон. Что случилось?

Донн. Решимость. Всему виной решимость. И трусость.

Елизавета. О чем вы? Какая решимость? Какая трусость?

Донн. О, Елизавета! В этот безумный час, когда старый мир стремительно рушится, а новый еще не успевает родиться из хаоса — именно сейчас я должен сказать вам то, что давно намеревался… И лишь трусость моя была тому порукой, что я не смог, не выдержал, не сумел…

Елизавета. Что вы не сумели? Джон, о чем вы? Я не понимаю ни единого слова. Сядьте, успокойтесь и расскажите все без волнений и спешки… Что случилось?

Донн. Я не могу не волноваться, Елизавета, потому как должен сказать самые важные слова из всех, что говорил когда-либо… Елизавета, я вас люблю!

Елизавета. Что?

Донн. Люблю! Люблю все сердцем! Понимаю, вы связаны узами брака, но — я же знаю, весь свет только и говорит о том, что ваш брак с Роджером — платонический, в нем нет плотского союза… Елизавета, я пришел к вам с единственной целью — рассказать о своей любви, чтобы вы меня услышали и — решились…

Елизавета. Решилась на что?

Донн. Оставьте мужа, Елизавета!

Елизавета. Оставить Роджера?

Донн. Да, да! Елизавета, взгляните, ну, взгляните же (подводит ее к зеркалу) — вот два лица, его и мое… Нет, я не могу говорить о том, что я привлекательнее графа, отнюдь, я просто хочу, чтобы вы увидели… Елизавета, вы — сама жизнь! Ваш румянец, ваши горящие глаза… А граф… Он — призрак, он — тень человека… Эта бледность, этот тихий голос, эти судороги… Он высасывает из вас жизнь, он питается вами, как бесплодная пустыня впитывает капли долгожданного дождя…

Елизавета (гневно). Бесплодная? Джон, вы отдаете себе отчет в словах? Да как вы смеете! Вы… Вы — слепец! Джон, вы слепец, вы не видите того, что произрастает прямо у вас под носом! Вы не замечаете этот невероятный, этот прекрасный цветок, который являют собой пьесы Роджера!…

Донн. Пьесы… Пьесы! Да ни одна из этих пьес, любовь моя, не стоит и вашего мизинца! Поймите, я говорю не о пьесах! Я говорю о чувствах! О том, ради чего стоит жить! О том, за что должен бороться, чем должен дышать каждый человек! Поймите же!

Елизавета. Не хочу, друг мой. Не хочу и не буду понимать. Я люблю Роджера. Я люблю его одного. И не вам судить о том, насколько такая любовь возможна, правомерна или праведна. Эта любовь — есть. И не надо больше никаких слов. Понимаете?

Донн. Но… Но… Вы… Я…

Елизавета. Вы и я, мой дорогой Джон, по-прежнему — вы и я. Я слушала, что вы сказали мне, но и вы, будьте любезны, услышьте мои слова. Услышьте, поймите, запомните. И все будет по-прежнему. В нашем доме мы будем принимать нашего дорогого друга Джона Донна, сидеть у камина и слушать его замечательные стихи. Ну же? Вы согласны?

Донн. Увы. Увы мне. Как матрос, оставшийся один на палубе во время ужасного шторма, покоряется стихии, поднимает голову и говорит: «В руки Твои, Господь, отдаю жизнб свою» — и смиряется с участью, какой бы она ни была, так и я — смиряюсь, покоряюсь, принимаю.

Елизавета (берет его за руку). Не драматизируйте, милый друг. Все образуется, вот увидите. О, слышите шаги? Это же Роджер! Милый! Супруг мой! Смотрите, кто к нам зашел!

(уходит, уводя за собой покорного Донна)

Интермедия

Входят Хор, Фрэнсис Мэннерс и Рэтленд.

Хор. Итак, король желает ознакомиться с текстом «Гамлета». Как мы все понимаем, Его величеству этот текст вполне может не понравиться.

Фрэнсис. Отчего же? Я не вижу в нем ничего крамольного?

Хор. О, мой друг, вы не знаете королей! Хотите, я расскажу вам парочку особо занимательных историй, когда голова с плеч незадачливого автора слетала и из-за менее провокационных произведений?

Фрэнсис. Но, помилуйте, что же такого провокационного в «Гамлете»?

Хор. Сюжет, любезный друг, именно сюжет. Главный злодей — король, которого законный наследник еще и убивает в конце. Ох, и сомнительный сюжетец!

Фрэнсис (озадаченно). И как же быть?

Рэтленд. Как быть? Выход ровно один — раз государь зовет ко двору, то отказываться не пристало.

Хор. Золотые слова!

Рэтленд. Идти, и надеяться на разум короля. Ну, или его советников.

Фрэнсис. Роджер, ты, кажется, забыл. У короля все тот же советник, что был и у покойной королевы. Это Сесил.

Рэтленд. Да, тот самый Сесил, который мог бы с легкостью отправить меня на эшафот, но не сделал этого.

Фрэнсис. Убивать Шекспира? Зачем?

Рэтленд. Действительно, зачем? И зачем запрещать к постановке новую пьесу? Если король так же слушает своих советников, как это делала покойная Елизавета, думаю, что за судьбу Шекспира нам всем не стоит беспокоиться. А вот вопрос, который меня действительно волнует — что одеть на прием? Какие ваши мнения?

Хор. Что-нибудь не слишком вызывающее, но и не нарочито скромное. Без вычурностей, но и не регулярное платье.

Рэтленд. Камзол с серебряными пуговицами подойдет?

Хор. Думаю, более чем. Золото — привилегия королей, а их верный слуга вполне может довольствоваться серебром.

Картина пятая

Королевские покои. Король в ожидании Рэтленда нетерпеливо прохаживается взад вперед. Распахиваются двери — и входит Рэтленд в сопровождении Сесила.

Король. А, вот и Рэтленд! Милый друг, прошу! Мы вас заждались. Знаете, как странно — еще тому назад недели три не помышляли мы об измененьях, которые вот-вот произойдут. А надо же! Уже и трон, и власть — обременил Господь нас самолично.

Рэтленд. Бог жалует наградами достойных.

Король. Блестяще сказано! Как вы проникли в суть! О, вижу, вижу — Рэтленд много знает и понимает все не с полуслова, а с полувздоха… Страшно сожалею я о потерях ваших. Наш советник (указывает на Сесила) держал нас в курсе. Заговор, увы, не самый лучший способ повлиять на волеизъявления монарха. Я думаю, покойный Девере все это понимал, но — заигрался… Увы, игра была не по зубам… Я слышал, Рэтленд, что вы взяли в жены Елизавету, падчерицу Эссекса?

Рэтленд. Почел за честь.

Король. Любовь, любовь, любовь… О, даже короли подвластны ей! Страстей так много в нашем бурном мире, так много, что и всех не сосчитать! Коварный искуситель, хитрый бес, проникнет и в покои короля — и раззадорит мелкие страстишки. Вот, например, шекспировы творенья… Мы ценим их. И я скажу вам больше — мы почитаем их за гениальность. Да-да, за гениальность, и не спорьте! Все обратится в прах, но эти строки — признания Ромео или, скажем, забавные присловия Фальстафа, они переживут нас с вами, Рэтленд. Шекспир, мой друг, нас всех переживет.

Сесил. О, как вы правы, сир!

Король. Но хватит, хватит! Я что-то заболтался. Вероятно, от чувств, переполняющих меня. Ну, что же, Рэтленд, где же эта пьеса, которую так жаждут все узреть? Где новое творение Шекспира?

Рэтленд (протягивает королю пакет). Вот здесь.

Король. Что это?

Рэтленд. Первый экземпляр. Моей супругой лично переписан. Их два беловика — один у нас, его с актерами используем в работе, ну а второй я вам преподношу.

Король. Невиданная честь! Сейчас же к изученью приступлю. О, расскажите, что же там у вас? Взаправду — кровожадные истории? Король-убийца, жуткий отравитель, зловещий призрак…

Рэтленд. Что-то в этом роде. Прочтите, сир, я искренне надеюсь, вы будете довольны.

Король. Безусловно! Благодарю вас, Рэтленд! (Сесилу) Милый друг! Введите графа в курс по нашим датским делам.

Сесил. Как вы прикажете. (делает приглашающий жест) Прошу.

(выходят вместе с Рэтлендом из покоев Короля)

Сесил. Рэтленд, воистину, вы — счастливчик! И предположить не мог, что человеку может так везти.

Рэтленд. О чем вы, Сесил?

Сесил. О, граф, а вы не догадались? Его величество сегодня в превосходном настроении. Был бы в дурном — никто не ведает, как дело бы обернулось. Неровен час, король горяч на расправу.

Рэтленд. Да что вы! Вот кто был горяч на расправу — так это усопшая королева…

Сесил. Ее покойное величество я предпочитаю не обсуждать, во всяком случае, с вами, Рэтленд. Я уполномочен ввести вас в курс куда более важных дел, которые к сплетням не имеют ни малейшего отношения.

Рэтленд. Что же это такое? Его величество решил сделать «Глобус» придворным театром.

Сесил, Берите выше, граф. Он решил сделать вас послом.

Рэтленд. Что? Кем?

Сесил. Не удивляйтесь, Рэтленд — именно что послом. Послом в Данию.

Рэтленд. В Данию?

Сесил. А что в этом странного? Его величество, как мне кажется, весьма мудро рассудил. Раз Рэтленд столь хорошо разбирается в перипетиях датского престолонаследия, что даже соизволил об этом написать пьесу, то разобраться в нашей политической ситуации по отношению к Дании ему — раз плюнуть.

Рэтленд. Скажите, что это шутка…

Сесил. Отнюдь, мой друг, отнюдь. Это не шутка, а именно что самая настоящая явь. Реальность. Вы едете в Данию. Безотлагательно.

Рэтленд. Это выглядит как ссылка…

Сесил. Окститесь, Рэтленд! Если бы его величество хотел отправить вас в ссылку, он забросил бы вас в столь милую ему сердцу Шотландию. А он отправляет вас на континент. На лучшем судне, между прочим, не на какой-нибудь латаной-перелатаной лодчишке!… (настороженно) Кстати, кого это вы привели с собой? Он дожидается в приемной и за все это время, как мне нашептали, не проронил ни слова.

Рэтленд. Его зовут Иниго Джонс. Он художник, и я хотел представить его двору.

Сесил. Художник? Но его величеству не нужны художники, нам хватает придворных живописцев.

Рэтленд. О, нет, Иниго — не простой художник. Он — архитектор с невероятным чувством пространства. Вот, извольте убедиться сами (выглядывает в приемную). Иниго, друг мой, прошу вас!

(входит Иниго Джонс)

Рэтленд. Позвольте представить — Иниго Джонс, архитектор и живописец.

Джонс (мрачно). Потолок.

Рэтленд. Что — потолок?

Джонс. Нарушен.

Рэтленд. В каком смысле — нарушен?

Сесил. Это форменная глупость и наглость! Этот потолок делали лучшие мастера! Как он может быть нарушен!

Джонс. А я говорю — нарушен. Перспектива не та. Пропорции не те. Нет, не обвалится, конечно же, с чего ему обваливаться-то — сколочено на совесть. А вот красоты никакой. Польза одна. А польза без красоты — как хлеб без вина: питательно, но удовольствия никакого.

Сесил. Что он несет, Рэтленд?

Рэтленд. О, поверьте, дражайший Роберт — если этот человек что-то говорит, то он знает цену своему слову.

Джонс. Именно так. Знает и понимает. Итак, что будем перестраивать?

Сесил. Перестраивать?

Джонс. Ну да. Помещение нуждается в глобальной переделке и перепланировке. В нем невозможно находиться. Собственно, все королевские беды именно от этого — глаз должен отдыхать на поверхности, интерьер не должен отвлекать, интерьер должен помогать размышлению, сосредоточению, развлечению, в конце концов…

Рэтленд. Поверьте мне, Сесил, за плечами у нашего друга Джонса — обучение у лучших итальянских мастеров…

Сесил. Рэтленд, это уже слишком. Забирайте вашего Джонса с собой. Хотите приблизить его к королевскому двору — на здоровье! Вы будете представлены датской монаршей семье, вот пусть ваш Джонс и перестраивает датские замки! А с нас — довольно! Довольно, Рэтленд! Сведения о вашем отъезде вам будут переданы сегодня же вечером! Честь имею! (резко разворачивается и уходит)

Рэтленд (кланяясь). Повинуюсь, ваша милость! (весело, Джонсу) Вот, Иниго, я же говорил — быть тебе придворным архитектором! Они еще позавидуют датскому двору, который заполучил великого мастера! Вот увидишь, они пригласят тебя вернуться — да на таких условиях, что не снились ни одному архитектору во всей Англии!

Джонс (мрачно). А до этого времени будут хиреть и чахнуть здесь, в окружении острых углов и косых линий. Ну-ну.

Рэтленд. Мы все окружены углами и косыми линиями, иногда они даже складываются в решетки. Но — нас ждет море, паруса и зеленые холмы Дании. Не вешай нос, друг Иниго! У нас все впереди!

Картина шестая

(гостиная в доме Рэтлендов. Рэтленд и Елизавета стоят напротив друг друга, весь диалог сперва происходит без малейших движений)

Рэтленд, Меня шлют в Данию. Слыхали?

Елизавета. Я и забыла… Это решено?

Рэтленд. Скрепили грамоты… Ч-ч-черт побери, это какая-то дурная шутка, зеркальное отражение моей же пьесы… Нашей пьесы.

Елизавета. Нет-нет, дорогой, пьесы Шекспира — это твои пьесы, ничьи больше, он стал твоим творением — великий поэт, с легкостью сочиняющий и трагедию, и комедию, и драму из древних времен…

Рэтленд. Кем бы я был без тебя? Мой советчик, мой ближайший друг… Моя маленькая молчунья — ты можешь несколько дней не говорить ни слова, а потом вдруг сказать несколько фраз, который враз перевернут все мои мысли и заставят их течь в новом направлении. В правильном направлении. Так река возвращается после разлива в уготованное ей Богом русло. Так после лихорадки больной успокаивается и засыпает — вот, что ты делаешь со мной… Ты лечишь меня, ты — мой врач, ты — мое спасение, ты — мой ангел-хранитель…

Елизавета (подходит, гладит Рэтленда по голове). Исступленье, бред… Ты переволновался — в самом деле, пьеса далась тебе с таким титаническим трудом…. Этот призрак, как он похож на отца…

Рэтленд. О да. Я скажу Шаксперу — когда будут ставить пьесу, пусть обрядят его в медную кирасу, такую же, как была у Роберта, когда тот пошел на дворец. Народ еще не забыл своих героев — и я сумею воскресить друга. Пусть так, пусть на секунду, но призрак восстанет и призовет к мести…

Елизавета. Но кому ты хочешь мстить? Королевы уже нет, но и та была чрезвычайно милостива к тебе, мой друг. Собака не кусает руку, которая ее гладит и кормит, понимаешь? Нельзя мстить той, кто была милостив к тебе, а уж мстить мертвецам — занятие в принципе беспочвенное и неблагодарное. Успокойся, дорогой. Тебе нужны силы — до Дании неблизкий путь. Соберись с мыслями, наведи порядок в бумагах…

Рэтленд. А ты?

Елизавета. А я стану тебя ждать. Так повелось испокон веков. Сперва мужчины уходили на охоту. Потом — на войну. Теперь их шлют посланцами в другую страну, чтобы не допустить войны. А женщина ждала дома. Поддерживала огонь в печи. И зажигала свечу на окне, чтобы муж знал, что его ждут. И на темной дороге он мог увидеть огонек в родном окне — там не спят, там его ждут. Всегда. Пока горит этот огонек — он нужен. Я дождусь тебя, муж мой. Свеча всегда будет гореть в моем окне, чтобы в любую тьму ты сумел найти дорогу домой. Помни об этом. Думай о свече в моем окне, в нашем окне — и ты всегда найдешь дорогу домой.

Рэтленд. Свеча в окне…

Елизавета. Не погаснет, пока ты не вернешься домой. Я обещаю (обнимает его, затемнение).

Занавес

Акт третий

Картина первая

(Дом Роберта Честера. Сам хозяин нервно ходит по комнате, на это смятение с удивлением взирают Джон Донн и Бен Джонсон)

Честер. Уму непостижимо! Просто уму непостижимо! Кто? Как? Зачем? Собрание трудов Шекспира? Кому, кому это выгодно?

Джонсон. Всем. Всем без исключения, Роберт. Всем и в первую очередь — нам с тобой. Все, что мы можем сейчас — это просто смотреть на происходящее…

Донн. Не каждый поэт может похвастаться таким вниманием к собственной персоне, Богом клянусь!

Джонсон. И Шекспир — станет нашим знаменем, нашим лидером, если угодно. Первым среди равных, главным поэтом, главным автором нашего времени. Скажут — «вспомни достославные времена Елизаветы» или «вспомни короля Иакова» — и немедленно вспомнят Шекспира.

Донн. Не вас? Не меня? А — Шекспира? Того, кого и нет?

Джонсон. Потому и вспомнят. Он совершенней нас. Нет, конечно, кто-то будет помнить три-четыре строчки из наших с вами, любезный Джон, стихотворений, но не более того. Лишь три-четыре строчки и все.

Честер. И все… И все… Интересно, Джонсон, почему вы, прекрасный поэт, так низко себя размениваете? Казалось бы — успех, талант, такое умение жонглировать словами и рифмами, какое не снилось ни одному из нас… И тут — вы сами признаетесь в собственной беспомощности и отдаете все… Кому? Вы понимаете, кому?

Джонсон. Когда он был в беде — вы одним из первых протянули ему руку помощи.

Честер. Рэтленду! Рэтленду, но не Шекспиру!

Джонсон. Вы не думали, кто перед вами. Вы боялись за Рэтленда, но восхищались Шекспиром.

Честер. Я восхищаюсь им и по сей день, но…

Донн. Ах, дорогой Честер, неужели вы не видите, что наш любезный Джонсон уже совершил свой главный подвиг самопожерствования! Он открестился от собственной вящей славы, он отдал ее Шекспиру, он фактически обвинил нас всех в ничтожестве, и отрекся от короны, которая была его по праву, в пользу совсем другого человека.

Честер. Которого, в общем, и нет! Господа, я согласен — мы затеяли великолепную игру, и эта игра — игра в Шекспира! — была проведена просто блестяще. Но, позвольте, надо же знать меру! Надо же, в конце концов, прекратить эту безумную игру, пусть и эффектную, но, господа, каждая игра должна рано или поздно закончиться! Сейчас — самое время прекратить игру, и просто жить дальше.

Джонсон. И что же, в этом случае, дражайший Честер, будет с Шекспиром?

Честер. Ничего. Уйдет в историю. Прекратить сочинять. Многие поэты бросали сочинительство и уезжали из шумных городов куда-нибудь в провинцию, к родственникам. Некоторые обзаводились семьями. Некоторые начинали торговать. Некоторые — замечу! — даже начинал успешно торговать, куда успешнее, чем писали стихи.

Джонсон. И вы всерьез желаете Шекспиру именно такой судьбы?

Честер. Она, по крайней мере, не вызовет подозрений. Зато игра завершится так, как и должна.

Донн. Мне кажется, Честер, что мы так невесть до чего договоримся. Первоначальная идея мне кажется куда более осуществимой.

Честер. Да-да, давайте вернемся к первоначальной идее! Собрание трудов Шекспира? Под одной обложкой? In folio?

Джонсон. Именно так, мой друг. Именно in folio. Финальный труд, подведение итогов.

Донн. Но для чего же думать об этом собрании прямо сейчас, когда… когда наш Шекспир еще бодр и здоров, когда и мыслей нет о каком-то подведении итогов? В конце концов, Шекспир молод и вполне может сочинить еще не один десяток весьма и весьма достойных пьес.

Джонсон. Увы, увы… Все не так уж и хорошо, как вам может показаться, старина… Все куда печальней.

Донн. Неужели?…

Честер. Но как же…

(Джонсон молча кивает. Затемнение)

Интермедия

(входят Хор и Дворецкий)

Хор. В те годы, в те далекие годы, врачи были чем-то средним между профессиональными шарлатанами — и, о да, — профессиональными актерами. Нет, они, конечно, кое-что могли. Например, приложить пиявку. В конце концов, пустить кровь. Некоторые знали целебную силу трав — но таких, в большинстве случаев, считали колдунами.

Дворецкий. Да-да, хозяин настолько плох, что уже впору обращаться к колдунам. Эта поездка в Данию совсем его доконала… Перемена климата, этот долгий путь на корабле… Мой хозяин уже не мальчик, при этом его разум все так же светел, но вот тело… Тело его измождено и практически уничтожено.

Хор. И врачи ничего не в состоянии сделать. Об этом я и говорю.

Дворецкий. Вся надежда только на нее одну. На госпожу. Она ходит за хозяином, как тень, отзывается на каждый зов, сидит у постели, не смыкая глаз. Я вижу, как он ей благодарен, но…

Хор. Но врачи ничего не в состоянии сделать. Да. Да, я понимаю.

Дворецкий. Эх, приятель, ежели бы вы понимали! Хозяин — он же ничего дурного и в жизни никому не сделал! Мухи не обидел! Конечно, горяч бывал, но и отходчив сразу же. Ничего плохого не могу сказать о хозяине — так за что же его-то так?

Хор (пожимая плечами). Судьба?

Дворецкий. Плохая это штука, судьба ваша! Всякую мерзость, вона, держит о двух ногах, даже простуда их, мерзавцев, не берет, а хозяина недуг косит и того гляди в могилу утащит. Я уж и священника хотел, а он все ни в какую. Думает, оклемается.

Хор. Может, и вправду все наладится? Человеческое тело — занятная штука: кажется, хрупкая, с одной стороны, а с другой — не так уж просто и разрушить.

Дворецкий. Вот он и разрушает, и оно изрядно разрушается, доложу я вам. Это ужасная болезнь, просто кошмарная. Но — он держится. Изо всех сил держится. Он прекрасно понимает, что останется после него.

Хор. После него? Останется?

Дворецкий. Ну конечно! Останутся пьесы Шекспира!

Хор. Мой дорогой наивный друг. Дело в том, что пьесы Шекспира, конечно, останутся, но, увы, к графу Рэтленду они не будут иметь уже ни малейшего отношения.

Дворецкий. Да что вы такое говорите!

Хор. Игра слишком затянулась. Затянулась настолько, что закончить ее нет уже никакой возможности. Все верят в Шекспира и нереальный Шекспир стал настолько реальным, что оттенил реального Рэтленда. Вот в чем штука, друг мой. Вот, в чем вся соль — и вся беда этой прекрасной, опасной и донельзя азартной игры. Игры, в которую оказались вовлечены не только ее создатели, но и все зрители, а там и — кто знает? — и весь мир. Все, все без исключения поверили в Шекспира! Вот он, невероятный, ни с чем не соразмерный итог игры!

Дворецкий. Господи ты Боже мой! Зачем же вообще надо было затевать эту чертову игру? Зачем, скажите на милость?

Хор. О, мой милый! Какой своевременный вопрос. Посмотрите-ка на вот этих (показывает в зал). Они второй час задаются тем же самым вопросом. Затевать игру нужно было ради одной-единственной цели — удовольствия.

Дворецкий. Удовольствия? Чьего удовольствия?

Хор. Нашего с вами. Ну и — своего собственного. Ну и, конечно же, их (показывает в зал).

Дворецкий (фыркает). Пф-ф-ф-ф…

Хор. Не фыркайте, друг мой, не стоит! В самом деле, в жизни нет ничего прекрасней великолепной, тщательно спланированной и продуманной игры, которая нас всех переживет. А когда в эту игру играют еще и лучшие люди своего времени… О-о-о…

Дворецкий. Нет, нет, даже думать об этом не желаю! Ну, в самом деле, кто поверит, что полуграмотный болван, торгаш, еле-еле умеющий подпись поставить на бумажке, смог сочинить такие великолепные пьесы! Кто поверит в такую глупость?

Хор. Кто поверит? Да все. Все поверят. Я вам больше скажу — все в это уже верят.

Картина вторая

(Гостиная в доме Рэтлендов. Мэри Сидни утешает Елизавету)

Мэри. Крепитесь, дитя мое. Крепитесь. В этом наш, женский крест. Мы переживаем своих супругов и до конца дней несем в сердцах к ним любовь. Ну а уж что касается вашего мужа… Милая моя, он был самым счастливым человеком на земле…

Елизавета. Был? Почему — был? Не говорите о нем так, умоляю вас! Он есть, он жив, он дышит!

Мэри. Простите… Простите меня великодушно. Конечно же, Роджер жив, и я искренне надеюсь, что Господь будет милостив к нему… И к нам всем…

Елизавета. Он поправится, вот увидите! Ему обязательно станет легче! Он, конечно, все драматизирует, он всегда склонен все драматизировать и взирать на жизнь сквозь закопченные стекла! Но это пройдет! Это, конечно же, пройдет, тетушка, будьте уверены — пройдет!

Мэри. Дитя мое, будьте покойны — конечно же, пройдет. Господь не оставит вас. Роджер, конечно же, поправится, но в любом случае — пока что вам надлежит быть сильной. Держитесь, дитя мое. И ради него, и ради себя, и ради всех нас.

Елизавета. Я всегда была сильной. Я всегда старалась соответствовать ему — а более сильного человека я в своей жизни не встречала никогда.

Мэри. Признаюсь честно — и я тоже. Дух Роджера все так же силен, несмотря на болезнь — и я уверена, он не сдастся.

(входит Фрэнсис)

Фрэнсис. Что мой брат? Любезная сестра, как он?

Елизавета. Без изменений, Фрэнсис, без изменений. Утром стало немного легче, но сейчас он снова в забытьи. Периодически повторяет какие-то монологи Шекспира — словно герои всех пьес собрались у постели и на множество голосов общаются с ним. А он — отвечает, отвечает собственными словами…

Фрэнсис. Удивительно…

Мэри. Ничего удивительно, Мэннерс, ничего удивительного. Этот блестящий ум продолжает совершенствовать собственные сочинения, даже несмотря на то, что они закончены… И, кстати, это может еще послужить ему хорошую службу. Вы знаете, что затеяли Донн, Джонсон и Честер?

Фрэнсис. Вы об издании? Да, я слышал.

Мэри. Все пьесы Шекспира, одним томом — in folio. Вся наша мудрость под одной обложкой. Великолепный памятник. Памятник, которому нет цены. Он, словно феникс из пепла, возродит дух Роджера… Правда…

Фрэнсис. Правда, никто не будет знать, что речь идет именно о Роджере. Но — что поделаешь, иногда можно пойти и на такие жертвы. Чего не сделаешь ради вечности. Теперь осталось совершить тот самый, последний шаг в вечность. Самый-самый последний…

Елизавета. Какой же? Нет, только не говорите, что…

Фрэнсис. Да, милая моя. Он должен умереть.

Интермедия

(Звучит громкая, очень громкая музыка, во время которой идет резкая пантомима — мы видим всех персонажей, выстроившихся в круг, в центре которого — Рэтленд. Он мечется, рвется то к Елизавете, то к Фрэнсису, то к Бербеджу, то к Королю, то к Сесилу, но его все время отбрасывает в центр круга. Яркая вспышка, после которой — абсолютная темнота, мы слышим только шумное дыхание Рэтленда и звук, похожий на биение сердца. Постепенно это биение замедляется, пока не прекращается вовсе)

Картина третья

(Темное пространство сцены, сзади медленно движутся фигуры одетые в одинаковые серые балахоны. На переднем плане — Рэтленд, одетый точно в такой же балахон)

Рэтленд. И что, вот это — все? Вот так все заканчивается? Вот так, просто — бац! — и все прекратилось?

Хор (отделившись от фигур в сером). Именно так.

Рэтленд. Где я? Что это за место?

Хор. А какая, собственно, разница?

Рэтленд. Что значит — «какая разница»? Между прочим, разница есть, и еще какая! Я хочу, в конце концов, знать, где нахожусь и зачем я здесь.

Хор. Ну, положим, в театре.

Рэтленд. В театре? В каком театре? Это какая-то бессмыслица! И что же за спектакль, позвольте поинтересоваться, дают сегодня в этом вашем театре?

Хор. «Игру в Шекспира». Слышали, может быть? Очень модная пьеса. Новая. Совершенно новая. Но уже — невероятно популярная. Отбою нет от желающих посмотреть. Билеты проданы на два месяца вперед.

Рэтленд. И о чем пьеса?

Хор. О, вы даже не поверите! (достает программку, читает) «Театральная фантазия по мотивам жизни и смерти Роджера Мэннерса и Елизаветы Сидни в трех актах».

Рэтленд. Что за нелепица! Это же я! Роджер Мэннерс, пятый граф Рэтленд, это я! Что вы такое несете? Что вы себе позволяете, в конце концов?

Хор. Да ничего такого я себе не позволяю. Просто рассказываю вам о том, что это за пьеса. Надо сказать, чрезвычайно интересная.

Рэтленд. Интересная?

Хор. Я же говорю — чрезвычайно! Чрезвычайно!

Рэтленд. Это какой-то нелепый розыгрыш!

Хор. Да какой розыгрыш? Никто вас не разыгрывает. Пьеса. Драматическая. Частично даже — в стихах. Все, как любил покойный.

Рэтленд. Кто покойный?

Хор. Да кто там только не покойный! Все там уже покойные. Время знаете, сколько прошло…

Рэтленд. Сколько?

Хор. Достаточно. Достаточно времени прошло.

Рэтленд. Год? Десять лет? Сто?

Хор. Вам же сказано — достаточно.

Рэтленд. Для чего достаточно?

Хор. Для того, чтобы написать и поставить пьесу, как минимум. И все равно — его, времени, постоянно не хватает. Вот и теперь — ужасно жаль, что вы припозднились.

Рэтленд. Припозднился? Я — припозднился? Любезный мой, я вообще не собирался умирать! Что вы такое несете? Где я? Кто все эти люди?

Хор. О, милый друг, присмотритесь, присмотритесь — может быть, узнаете кого-то из тех, кто окружает вас на этой последней встрече…

(из потока движущихся фигур отделяется одна, откидывает капюшон, это — Елизавета)

Елизавета. Любимый…

Рэтленд. Жена моя…

Елизавета. Стой, стой… Как Улисс, спустившись в царство Аида, не смог обнять тень своей матери, так и ты сейчас не волен ощутить моего тепла… Тут нет прикосновений, тут нет осязания, тут другие чувства и другое время… Любимый, мне было так одиноко…

Рэтленд. Одиноко?

Елизавета. О да, одиноко… Очень одиноко, невероятно одиноко… Тебя похоронили в Церкви Пресвятой Девы Марии — и мы выполнили втою главную волю…

Рэтленд. Какую волю?

Елизавета. Как — какую? Никто не должен был увидеть лица Шекспира. Игра завершилась, но маски не сброшены, маски прирастают к телам и входят в историю. Лица сменяются личинами. Время сменяется историей. Любовь сменяется легендой. Но я не могла жить с легендой. Я не могла быть легендой. Твое лицо закрыли — никто не видел тебя мертвым, даже я… О, это был прекрасный выход Шекспира, последний выход — прямиком в вечность. Величие, величие… Я не снесла его….

Рэтленд. Что?

Елизавета. Я ушла вслед за тобой, мой любимый. Прошла пара недель — и я ушла сюда, в этот круговорот времени, в этот танец духов, в этот неведомый пляс… Нет, нас не положили рядом, меня упокоили рядом с отцом. Н надгробие над твоей могилой… Там мы лежим вместе… Рядом… Хотя бы так… Хотя бы… Так… (отходит, сливается с общим движением)

Рэтленд (кричит) Елизавета!!!!

(Фигуры ускоренно движутся, периодически кто-то из них откидывает капюшон — мы видим лица Эссекса, Саутгемптона, Сесила, Кемпа, Бербеджа… Рэтленд мечется между ними — как вдруг гремит гром, и все фигуры растворяются в темноте. На сцене — лишь обессиленный Рэтленд и Хор)

Рэтленд. Что это? Где я? Как? Кто? В чем дело?

Хор. В чем дело? Милый мой Рэтленд, дорогой мой друг, дело в том, что спектакль уже заканчивается. Но если у вас есть время — я могу рассказать, о чем пьеса. И, кстати, у меня есть контрамарочка на следующий спектакль (достает контрамарку). Неплохие места, четвертый ряд, режиссерские.

Рэтленд. Какие?

Хор. Режиссерские. Режиссер оттуда обычно смотрит спектакль. Очень хорошие места, не всегда даже бывают в продаже. Вы только не опаздывайте. Итак, сейчас я вам расскажу, на что надо обратить внимание. Вот, там прямо в первом акте… (берет Рэтленда под локоть и уводит его в глубину сцены)

(Затемнение)

Конец

Content

Игра в Шекспира
Пьесы
Павел Сурков

Что случилось у бассейна Фантазия в 1 действии

Виктория Спиритическая комедия

Картина первая

Картина вторая

Картина третья

Картина четвертая

Картина пятая

Картина шестая

Атон доволен Театральная фантазия

Картина первая

Картина вторая

Картина третья

Картина четвертая

Картина пятая

Картина шестая

Картина седьмая

Игра в Шекспира Театральная фантазия по мотивам жизни и смерти Роджера Мэннерса и Елизаветы Сидни в трех актах

Пролог

Акт первый

Картина первая

Картина вторая

Интермедия

Картина третья

Картина четвертая

Интермедия

Картина пятая

Картина шестая

Картина седьмая

Акт второй

Картина первая

Интермедия

Картина вторая

Картина третья

Картина четвертая

Интермедия

Картина пятая

Картина шестая

Акт третий

Картина первая

Интермедия

Картина вторая

Интермедия

Картина третья